«Жан Рэй — воплощение Эдгара По, приспособленного к нашей эпохе» — сказал об авторе этой книги величайший из фантастов, писавших на французском языке после Жюля Верна, Морис Ренар, чем дал самое точное из всех возможных определений творчества Жана Мари Раймона де Кремера (1887–1964), писавшего под множеством псевдонимов, из которых наиболее знамениты Жан Рэй, Гарри Диксон и Джон Фландерс. Граница, разделявшая творчество этих «личностей», почти незрима; случалось, что произведение Фландерса переиздавалось под именем Рэя, бывало и наоборот; в силу этого становится возможным соединять некоторые повести и рассказы под одной обложкой, особо не задумываясь о том, кто же перед нами — Рэй или Фландерс.
Начиная уже второй десяток томов собрания сочинений «бельгийского Эдгара По», издательство отдельно благодарит хранителей его архива и лично господина Андре Вербрюггена, предоставившего для перевода тексты, практически неизвестные на родине писателя.
v. 1.0 — a53 — для maxima-library.org
Юбер Лампо в октябре 1964 года написал в «Nieuw Vlaams Nijdschrift» следующие строки:
И 50 лет после опубликования этой статьи слова «гений» и «неизвестный» полностью сохраняют свою актуальность. Укрывшись в своем логове, Жан Рэй/Джон Фландерс ждет истинного признания на родине, когда за пределами лингвистических границ и за границей он признан мастером фантастики наравне с По и Лавкрафтом.
Нынешняя Бельгия заполучила своего Эдгара По, быть может, слившегося с ироничным юмористом, который развлекается тем, что ужасает, как акробат, сохраняющий равновесие на тонкой веревочке между двумя черными и бездонными пропастями.
Несколько цифр показывают это: если посмотреть на общие цифры изданий, переизданий и тиражей, в том числе и антологий. Творчество Рэймонда де Кремера насчитывает 152 тома на голландском языке. А на французском языке оно заключено в 599 томах (кроме того, 19 двуязычных томов). Параллельно: 172 издания на испанском, 37 — на португальском, 27 — на немецком, 21 — на англосаксонском, 16 — на японском, 15 — на русском, 14 — на итальянском, 4 — на польском, 2 — на турецком, 2 — на датском, 2 — на вьетнамском, 2 — на аргентинском, 1 — на румынском, 1 — на чешском и 1 — на мексиканском. Добавим к этому списку 17 книг с предисловием нашего автора!
У какого фламандского писателя есть такой почетный список из более 1100 томов, 15 % которых изданы в родном регионе? Диспропорция велика, зная, что две трети произведений первоначально написаны на голландском языке. В связи с этим совершенно неважно, что тексты подписаны Жаном Рэем или Джоном Фландерсом. Кстати, множество его произведений появилось анонимно или под многочисленными псевдонимами. Автор с легкостью утверждал, что он никогда не проводил границы между Жаном Рэем и Джоном Фландерсом, а также между текстами, написанными на французском или фламандском языке.
Нас с Жаном Рэем связала довольно поздняя дружба, странная и крепкая. И между нами было полное сообщничество, когда мы были лицом к лицу, шли рука об руку, глядели друг другу в глаза, обмениваясь словами и фразами, принадлежащими только нам.
В Жане Рэе есть тепло, мощный романтизм и раздражительная сила. «Город Великого Страха» — странный роман, который невозможно классифицировать, как и самого Жана Рея. Он соткан из странных рассказов и мрачных намеков с целой галереей живописных персонажей а-ля Диккенс. Книга беспокойная, удивительно живая и оживленная, смесь веселого юмора и сверхъестественной поэзии с привкусом полицейского романа и кокетливым финалом. Необычное волнение, бурлеск под сурдинку, поэзия страха. Все это составляет суть романа.
Самый удивительный рассказчик нашей эпохи, самый могучий рассказчик нашей литературы на французском языке. Я с истинной покорностью приветствую гения в его произведениях.
Сейчас мы знаем, что выбор имени и языка часто был вызван обстоятельствами, возможностями издания, определялся даже случаем или ошибкой. Но главное знать, что автор ставил главной целью желание попасть в парижские литературные круги, что в те времена было знаком признания любого автора.
К настоящему дню насчитывается более 13 000 публикаций романов и рассказов, относящихся к 1500 различным текстам. Действительно, некоторые вещи неоднократно появлялись в различных публикациях, зачастую переделанные, под другими названиями, переведенные им самим или другими. Этот список постоянно обновляется при просмотре бесчисленных журналов и периодических изданий. Это требует упорной работы литературного археолога, чтобы собрать фрагменты творчества. И все это за период 60 лет!
Невероятное распыление этого творчества, нередко анонимного, объясняет недостаток признания: неизвестное или недоказанное авторство не может претендовать на принадлежность именно его перу. Это относится к «Гарри Диксону», который издавался без подписи, и ко многим рассказам, разбросанным по десяткам журналов и периодических изданий, ныне вырванных из забытья.
Смутные годы с 1926 по 1929 вычеркнуты из жизни писателя. Бросившись в авантюрные приключения, он ходит на борту легендарного «Фулмара». С талантом неутомимого рассказчика он постоянно пленяет своих друзей: битвы со львами, одному ему доступные магазинчики, призраки и чудовища. Будучи репортером, он раскрашивает факты в фантастические цвета, создавая образы, увиденные в кривом зеркале. По этой причине и сегодня его тексты ценятся, как удивительная выдумка. Достаточно упомянуть о репортажах, посвященных громкой краже одной из панелей «Мистического Агнца».
Жан-Мари де Кремер родился в Генте на улице Хэм 8 июля 1887 года. Его отец Эдмонд был служащим морского вокзала. Мать, Мари-Тереза Анселе, учительница, преподавала в коммунальной школы. Она была сестрой Эдуарда Анселе, крупного социалистического лидера, жившего на той же улице, что и Фриц Ван Дер Берге, знаменитый художник Школы Латема. За два года до Жана-Мари в семье родилась девочка Эльвира Нанси.
Много позже Жан Рэй описал место своего рождения с большой литературной свободой.
Позже он добавил:
Жан Рэй — воплощение Эдгара По, приспособленного к нашей эпохе.
В июле 1895 года семья переезжает на Синт-Яансудрит. Служанка Элоди, работающая в семье уже два года, переезжает вместе со всеми. Де Кремеру восемь лет, но обстоятельства жизни уже оставили глубокий след в его душе. До конца жизни он черпает вдохновение в улице Хэм, зоне доков и народного квартала Синт-Якобс, в столетних домах и узких улочках, в маленьких мостах и рушащихся складах. Он часто упоминает в своих хрониках для «Де Даг» и «Хет Волк» о проделках своих друзей, «банды Синт-Якобс».
Служанка Элоди также отметила его душу. Он говорит, что часто получал заслуженные затрещины, но больше вспоминает о вечерах, проведенных вместе с ней в подвальной кухне рядом с печью Лувен. Элоди, как и некоторые типичные женщины квартала, его частые собеседницы. Среди них выделяется рассказчица Вантье Димез. Она будит в нем воображение историями про призраков, водяных духах и страшными рассказами. В 40-е годы он даст Элоди почетное место в романе «Мальпертюи».
В октябре 1901 года юный парень отослан во франкоговорящий интернат Пека. Он сохранит великолепные воспоминания о пребывании в интернате, которые вдохновят его на написание сочных рассказов «Сказки Турне». В 1903 году он получает отличные отметки в Гентском Роуайль Атене и сдает вступительные экзамены в Нормальную Королевскую школу, но желание родителей видеть его в преподавательской деятельности не исполнено, поскольку он прослушал только курс гуманитарных наук.
В последний год учебы в студенческом журнале «Ден Годеринг» появляются его первые тексты. Это поэмы и короткие прозаические отрывки. Он также публикует поэмы и новеллу «Пансион Муффл-Влу» в «Генттше Студентенальманак» (1907–1980) клуба «Твал Вел Ган».
Тогда случился эпизод, который, несомненно, говорит о выдумке, ибо никаких весомых следов этого не найдено. Де Кремер вместе в Полем Кенисом приезжает в Париж, чтобы зарабатывать на хлеб, сочиняя для театра. В том числе для «Гранд Гиньоль». Успех заставил себя ждать, и он в разочаровании возвращается в город Артевельде. Беззаботные годы закончились.
Жан Рэй часто приезжал к нам в Париж <…> У нас он., несомненно, встречался с Колетт, поскольку помню, что они флиртовали <…> Своеобразная натура. И я сожалею, сентиментально говоря, что больше нет в литературном или артистическом мире людей такого калибра.
Успех приходит с Ниной Балта, и в 1919 году Жан Рэй окончательно покидает администрацию и подхватывает эстафету Жана-Мари де Кремера, чтобы работать на нужды семьи.
Послевоенные годы дают многообещающий толчок в связи с развитием кинематографа. 20 апреля 1919 года выходит первый номер двуязычного еженедельника «Синэ». Статьи не подписаны, но сходны со статьями в «Гентской газете», где Жан Рэй указан в качестве главного редактора. «Синэ» исчезает после выхода 25-го номера, но его значение сохранилось из-за двух значительных текстов «Месть» и «Сторож кладбища» (1-я часть), которые будут в повторены в «Сказках, навеянных виски», первом авторском сборнике.
С 1 июня он сотрудничает с ежедневником «Гентская Газета — Фландрское эхо», где печатает театральную критику и «Фантазийную хронику». Через год он добавляет литературную критику. 15 июня 1923 года ежедневник исчезает, но Жан Рэй напечатал в нем 130 статей и десяток новелл.
С 1 мая 1923 года появляется «Ами дю Ливр» («Друг книги»), периодическое издание, посвященное литературе и искусству, которое обращается к франкоговорящей публике. Его адрес совпадает с парижским адресом. Жан Рэй обеспечивает большинство публикаций, особенно в области литературной критики, что позволяет ему выбрать любимых авторов, среди которых Морис Ренар, чтобы продвигать себя на парижской сцене. Журнал умрет в августе 1925 года. Жан Рэй опубликовал в нем около 300 текстов.
«Сказки, навеянные виски», первый сборник, выходит в 1925 году и получает хвалебную критику. Морис приветствует в его лице бельгийского Эдгара По. Парижские культурные круги и мир студенчества приняли книгу очень тепло. Книга в последующем будет переиздаваться 13 раз, став культовой книгой молодых интеллектуалов, хотя широкая публика не оценила ее и она даже не попала в католические библиотеки.
Литературная карьера, казалось, развивается успешно для автора 38 лет. Надо сказать, неожиданный успех ударил в голову, и фотографии той эпохи свидетельствуют об этом — чуть фанфарон в арендованном «астро-даймлере» с шофером и в шикарных салонах Палас-отеля в Зеебрюгге.
Книга состоит из 27 рассказов, большей частью уже опубликованных в «Синэ», «Гентской газете» и «Ами дю Ливр». Источники вдохновения ясны, но если Диккенс, Ходгсон и Конан Дойл создают атмосферу рассказов, то стиль персональный, характерный для фламандской души. Затронутые темы будут развиты в последующем творчестве: гибридные существа, морские чудовища, живые мертвецы, подземные создания. Он черпает вдохновение в море, портах и портовых кабаре, в тумане и старых кварталах, формирующих параллельный мир древнего Гента вокруг Сент-Якова.
«Сказки, навеянные виски» резкой и не вульгарной нотой эксплуатируют скрытый лиризм дна, где царят нищета, алкоголь и преступление. Господин Жан Рэй создал эллиптический язык, резкий и выразительно экспрессивный. Он заставляет вас дрожать лучше других в мире при превосходной литературной корректности. С нужной дозировкой юмора и иронии, довольно неведомого во французском языке.
В марте 1926 года его мир разлетелся в клочья. Гентцы потрясены делом «Ван ден Борген — де Кремер», где речь идет о хищении денежных средств для финансирования незаконной поставки спиртного в жаждущую выпивки Америку через пресловутый «Ромовый путь». Ходят экстравагантные слухи о торговле оружием с Марокко, о покупке самолетов, о сказочных выплатах сотрудникам «Ами дю Ливр» и т. д. Исчезновение «Гентской газеты» и «Ами дю Ливр», в которых де Кремер был главным источником средств, неизбежно затрагивает его. Пресса и публика никогда не узнают подоплеки дела. Но правосудие жестоко. 20 января 1927 года де Кремер осужден на шесть с половиной лет тюрьмы. Карьера Жана Рэя внезапно обрывается. В свете той информации, которой мы располагаем сейчас, суть дела состояла в ненадлежащей строгости финансовой поддержки «Ами дю Ливр», вызвавшее неосторожное управление, долги ради поддержания на плаву судна превратились в бездонную дыру. «Ромовый путь», проспект торговцев спиртным в течение действия сухого закона, надолго будет связан с Жаном Рэем, который будет холить чудесный миф в своем творчестве. В «Последних кентерберийских рассказах» он напишет:
Заключение в тюрьму имело тяжелые последствия для семьи: близким пришлось переехать во временное послевоенное жилье, а знаменитая Нина Балта занялась шитьем и починкой одежды, чтобы обеспечить пропитание. Лулу пришлось уйти из школы. Крайнее оскорбление: Понселе отвернулись от осужденного. Занавес упал за спиной Рэймонда де Кремера и Жана Рэя, жертвы печальной участи.
Он уже жил в XVII веке.
В мире есть лишь один человек, который, несомненно, знает Жана Рэя. Это Мишель де Хельдероде. Можно лишь вообразить удовольствие от встречи этих двух существу захваченных загадками жизни и иного мира, где встречаются их призраки и где они обмениваются своими секретами.
Среди редких людей, оставшихся верными ему, находится Пьер Гоемар, главный редактор «Ревю Бельж». Считая, что псевдоним Жана Рэя сгорел, Гоемар предложил выбрать новый. Остановились на Джоне Фландерсе, а не на Жане М. Гломе. Благодаря поддерживающей его переписке писатель выходит из глубокой депрессии и вновь берется за перо. И в стенах зловещей тюрьмы рождаются лучшие рассказы «Сумрачный переулок» и «Майнцский Псалтирь».
Что составляет силу внушения рассказов Жана Рэя? Он не ищет и не дает никаких рациональных или псевдонаучных объяснений о своих повествованиях о Неведомом.
Воодушевленный писатель предлагает свои тексты различным периодическим изданиям. Первым из них «Онс Ланд» открывает ему свои колонки. Так впервые 23 июня 1928 года появляется имя Джона Фландерса в короткой радиопередаче «Филмпье». Примерно такие же тексты следуют один за другим. Вдохновленная редакция требует новых рассказов, в рубрике читателей просят указать адрес таинственного корреспондента, но он пока не отвечает.
Освобожденный досрочно 1 февраля 1929 года он тут же является в «Онс Ланд», находит возможность оправдать свое молчание, и ему предлагают сотрудничество. Чтобы заработать, Джон Фландерс увеличивает написание рассказов и репортажей, которые без колебаний подписывает разными именами. Вскоре Джон Фландерс и его «негры» ловят попутный ветер: его фотография регулярно появляется перед его текстами, а его репортажи становятся звучными.
Между тем, верный своим обещаниям, Гоемар публикует в своем журнале два десятка рассказов, неизданных или взятых из «Сказок, навеянных виски». Веря в продолжение успеха, де Кремер решает дать новый шанс Жану Рэю и публикует «Круиз теней», сборник первоклассных рассказов. Но эта литературная вершина остается незамеченной критикой и публикой. Разочарованный Жан Рэй отдает первенство Джону Фландерсу, чтобы завоевать читателей, франкоговорящих и голландских, но для этого ему надо расширить горизонты, слишком узкие в «Онс Ланд» и «Ревю Бельж».
(Сказки, навеянные виски)
Это — литература жгучая, как содержимое шотландских бутылок.
На мой взгляд, он вложил все свои соки в «Сказки, навеянные виски». В свое время они были в моде у студенческой молодежи.
С этого момента становится трудным и увлекательным следовать за автором, ибо количество периодических изданий, печатающих его фантастику и прочие тексты, беспрерывно растет. Благодаря своему таланту работать в разных направлениях он удовлетворяет самых разнообразных читателей в каком-то адском ритме, и качество не страдает от количества. Частичный обзор показывает это. Будучи в немилости, его неподписанные тексты появляются с 1931 года, но один еженедельник первым публикует в 1936 и 1937 годах единственных Гарри Диксонов на голландском языке («Таинственный опоздавший», где он сводит счеты со своим тюремным прошлым, «Заколдованная гильотина», где рамками является графский замок).
«Ле Бьен Пюлик» («Общественное благо»), гентский католический ежедневник, печатает Джона Фландерса с 1930 по 1940 год. Это будет масса примерно в 1000 текстов, в основном в рубриках «Утренний билет» и «Репортажи с площади», а также новые неизданные рассказы.
В 1932 году он встречает Жерара Берто, он же Томас Овен, который публикует его рассказ «Сколопендра» в студенческом журнале «Ла Пароль Уинверситер» («Университетское слово»).
В «Деба» Жан Рэй публикует разные неизданные рассказы, литературную критику и довольно резкую судебную хронику. В издательство «Патрия» от него поступают фантастические рассказы, юмористическая хроника. Есть также репортажи в «Мон Копен» («Мой друг»), «Магазин Бельж» («Бельгийский журнал») и в двусмысленном «Прене муа» («Возьмите меня»).
В 1934 году он оседает в газете «Де Даг», где останется до 1943 года, подписывая многочисленные репортажи, будет обсуждать гентскую жизнь и вести почти ежедневную рубрику «Ват Дулле Гриет вертельт» с рассказами о народной жизни, гентском фольклоре, включив в них множество анекдотов и воспоминаний.
«Ла Фландр Либераль» («Либеральная Фландрия») предлагает неизданные рассказы и перевод воспоминаний о войне его друга Густава Вигуре, несправедливо забытого фольклориста.
Джон Фландерс удостоился чести четырежды фигурировать, как единственный европеец, в престижном американском журнале «Вейрд Тейлс». Два рассказа в «Террор Тейлс» и один рассказ в «Дайм Мистери» подтверждают его исключительное присутствие по ту сторону Атлантики.
Дик Богард дал согласие на съемки в роли Диксона. Ванессе Редгрейв предложили играть Рхейну, а автор будет голосом за экраном. Когда я его встретил, Жан Рэй оказался очень гостеприимным и любезным. Андре Бретон очень любил Гарри Диксона! Они были на одной волне.
Мастерство прорывается в «Сумрачном переулке» и «Майнцском Псалтире», двух шедеврах, ставших классикой. Это — многомерные симфонии.
В стороне от всего прочего, но имеющее первостатейное значение для франкоговорящей публики, появление Гарри Диксона. С 1927 года гентец Хип Янссене публиковал голландскую версию апокрифических приключений Шерлока Холмса, написанных на немецком языке. Владельцы прав Конан Дойла воспротивились использованию героя с Бейкер-стрит, и его имя было изменено на Гарри Таксона, а потом на Гарри Диксона, американского Шерлока Холмса в голландской версии.
В 1929 году Янссене запустил французскую версию, доверив перевод неизвестным ремесленникам, а потом предложил де Кремеру продолжить эту работу. Видя посредственное качество оригиналов, но оценив героя, Рэй предложил создать новые приключения с сохранением живописных обложек. Жан Рэй создал 106 из 108 приключений, опубликованных для великой радости читателей, которые отметили резкое улучшение основы и формы. И в наши дни «рэевский» Гарри Диксон регулярно переиздается и переводится на разные языки. В 1960 году известный режиссер Ален Ренэ начал подготовку к съемке фильма об американском Шерлоке Холмсе.
Он болел этим проектом 10 лет и работал над ним несколько лет, но слишком мелочные продюсеры и крохотный бюджет разочаровали Ренэ, хотя сценарий (Фредерик де Товарникки) был готов.
Часто утверждалось, что жанр фантастики подходит только для рассказа, но «Мальпертюи» опроверг эту истину. Этот роман — одна из удивительных удач. По стилю можно только удивляться ресурсам внушения. Струящийся язык сверкает, разбрасывая искры. На небе фантастики он блистает, как метеор.
Во фламандском иллюстрированном журнале «Браво» и в «Фламше Филмкенс», издававшемся аббатством Авербоде, Джон Фландерс начинает издавать множество новых текстов для молодежи.
С мая 1936 года по май 1940 года он опубликовал в «Браво» почти все свои тексты. То есть по 1–2 сказкам в неделю, 20 приключений с продолжением Эдмонда Белла, многочисленные короткие репортажи, курьезности и сценарии комиксов для своего друга детства Фрица ван ден Берге. Он остался непризнанным, но сыграл важную роль в бельгийских комиксах. Можно только сожалеть, что ни один издатель не хочет переиздавать эти творения, родившиеся от двух талантов: большого художника-экспрессиониста и великого писателя.
250 рассказов, появившихся в «Браво», являются сокровищем, источником адаптаций и переводов, подпитывая и дополняя оригинальные рассказы и присутствие автора в многочисленных молодежных еженедельниках. Разнообразие тем может сравняться с количеством использованных псевдонимов. Ударные иллюстрации Джозефа де Свертса обогащали этот исключительный ансамбль. Для поклонников Джона Фландерса «Браво» настоящая находка, хотя журналы невозможно сейчас отыскать и трудно оплатить.
Вы большой художник, господин Жан Рэй, а потому подобны отцу Тоше из «Писем с моей мельницы», вынужденному пить и «жертвовать своей душой ради сообщества», чтобы улучшить напиток, сокровище монастыря. Иногда вы дегустируете «знатный виски», золотистый, как кожа влюбленной девушки с Островов, острый, как перец, и одновременно мягкий, как темный бархат.
С 1931 года устанавливается контакт с духовным орденом премонтрантов Авербоде и начинается крепкая дружба с отцом де Ризелем, которая не прервется до смерти писателя.
Итог довоенного творчества подведен «Фламше-филм» и номером 41 «Престо-филм», переведенных на французский язык. Автор предпочитает писать новые приключения, а не переводить существующие тексты. Оба журнала появляются почти одновременно, но в них только несколько общих названий, а переводы сделаны третьими лицами.
Жан Рэй был истинной природной силой. В нем не устанешь восхищаться вечной яростью, природной силой, перед которой можно было только склоняться. Когда он не работал, он был веселым шутником, проказником, а главное — неутомимым охотником за юбками <…>. Как его дочь и зять, я рыдал на его могиле, удрученный утерей этого незаменимого существа.
Наравне с известными еженедельниками «Зоннеланд» и «Пти Бельж» Авербоде запускает в 1937 году эфемерный «Онс Киндерланд», где Джон Фландерс печатает роман с продолжением «Бегство в Бедфорд». В 1935 году Авербоде печатает первый роман для молодежи «Spoken op de ruwe heide», неоднократно переиздававшийся и считавшийся в ту эпоху самым популярным романом для молодежи.
Плодотворный контакт между католическими отцами и автором «Сказок, навеянных виски» остается загадкой, зная, что церковные власти считали этот сборник опасным и не советовали читать, а его остальные книги получили оценку «требуют более или менее серьезной сдержанности». Имя Жана Рэя не пахло святостью в католической среде, и можно только представить, что альтер эго Джона Фландерса стало известно в аббатстве многие годы спустя. Но эти тексты перекликаются с историйками для самых юных читателей. Под предлогом защиты истинной религии от протестантов, преследования и плохого обращения с детьми он пользовался большей свободой, чем его коллеги. Его брошюры во многом способствовали тому, чтобы ослабить патерналистские тиски и добропорядочность мысли, которые давили на прежнюю детскую литературу. Между тем последующие издания этих рассказов, растянутые на 65 лет, доказывают, что они захватывают и сегодняшних юных читателей.
Литературная среда должна ежедневно говорить об этом «проклятом».
В мае 1940 года приливная волна Джона Фландерса остановлена немецким вторжением. Большинство публикаций запрещено или временно приостановлено. Активен только «Де Даг», Джон Фландерс уходит в невольный отпуск, но у Жана Рэя плодотворный период. Брюссельский издатель «Ассоциация авторов» имеет шанс обладать запасом бумаги, и Жан Рэй может напечатать свои главные вещи: «Ночной Властитель», «Круги ужаса», «Город Великого Страха», «Последние Кентерберийские рассказы» и невероятный «Мальпертюи».
Феномен Жана Рэя, вероятно, уникален в современной литературе, а автор «Мальпертюи», безошибочно, единственный писатель, которому удалось с колдовским могуществом рассказать о мире, который не имеет ничего общего с миром нашим.
Но в плане распространения книг оккупация была губительной, а экспорт во Францию практически не существовал. В послевоенной эйфории эти книги будут распроданы по низким ценам, иногда даже по весу, а из США пошел поток новых жанров: полицейские романы и научная фантастика.
На следующий день после Освобождения появляются самые разные периодические издания, а рынок завоевывает карманная книга. Для авторов и издателей наступает новая золотая эра, которая продлится три или четыре десятилетия.
«Сумрачный переулок» и «Майнцский Псалтирь» — новые варвары, неограненные алмазы, излучающие мрачный огонь.
В возрасте 60 лет наш отважный гентец без устали работает, чтобы завоевать новых читателей. Его рассказы и репортажи печатаются в десятках периодических изданий, семейных и детских. Он черпает в огромном довоенном запасе и дополняет их новыми оригинальными вещами.
Авербоде вновь запускает «Фламсе Филмпьес», и Джон Фландерс издает в нем 240 рассказов, в том числе и переизданий. Для «Зоннеланд» и «Пти бельж» он на 20 лет останется любимым автором сказок, романов с продолжением и сценариев комиксов. В семейном еженедельнике «Авербодес Векблад» и «Семен Авербоде» он публикуется регулярно. Это короткие новые сказки, репортажи, романы с продолжением:
Кроме
«Альтиора» предложит издать сказки в «Керст-Пас-и-Вакантиебоекен» после смерти автора. Надо отметить, что пришлось ждать смерти автора, чтобы найти другие сказки на голландском языке.
В пятидесятые годы «Ундервуд» не остается без работы, и невозможно представить полный список произведений. Ограничимся только главными периодическими изданиями.
Печатали Жан Рэя и многие еженедельники для молодежи и газеты.
Особое место занимают «Тетради Билоке» Это журнал медицинского гуманизма, издаваемого Урбеном Тири, лечащего врача и друга Жана Рэя, предложившего приятелю превосходные авторские сказки. Благодаря Урбену Тири Жан Рэй познакомился с Мишелем ден Хельдероде.
«Мистер Магазин» и «Фиксьон» вновь открыли Жана Рэя Франции, что заставило издательство «Марабу» выпустить «25 лучших черных и фантастических историй». Успех сборника был таков, что «Марабу» взялось за издание других сборников Мастера, изданных и неизданных, а также лучшее из Гарри Диксона. Во Франции признание подтвердилось присуждением «Премии букинистов», которая очень ценится в литературном мире, а потом и издательство «Лаффон» опубликовало четыре толстых тома.
Последние четыре года свой жизни Жан Рэй наконец добился признания, которого ждал с 1926 года. Теперь он дает интервью радио и телевидению, подписывает книги на распродажах. Ему воздают должные почести. В основном со стороны франкоговорящих. На севере страны он по-прежнему малоизвестен, кроме узкого круга почитателей и коллекционеров. Напрасно искать его имя в справочных трудах, а фламандский литературный мир говорит о нем вскользь, как и вообще о фантастической литературе.
Здесь весьма значителен рассказ «Золотые зубы». Перевод, опубликованный в журнале «Одас», получил «Приз читателей», оригинальная версия, опубликованная в «Онс Зондагсблад», настолько шокировала дирекцию, что Джон Фландерс не смог больше подписывать тексты этим именем! Сходная история с рассказом «Друммер Хингер», впервые опубликованном в «Онс Ланд». С тех пор во Фландрии ни разу не публиковалась история поезда смерти.
Рэймон де Кремер скончался 17 сентября 1964 года в доме дочери, у которой жил последние 10 лет. Его похоронили рядом с его женой Виржини Бал, которая умерла в 1955 году. Его последний роман «Святой Иуда ночи», заключительное произведение, крайне герметичное, так и не было завершено. Будем считать это вызовом тем, кто его так и не признал.
С тех пор интерес к творчеству Жана Рэя не ослабевает в среде франкоговорящей и иностранной публики. Наравне с классическими текстами появляется множество оригиналов на фламандском, которые надо перевести. Во Фландрии его творчество забыто, несмотря на несколько вышедших после 1964 года сборников. Большая часть его гигантского литературного наследия пока погребена в пожелтевших журналах и газетах, ставших зачастую жертвами сборщиков утильсырья.
В 1970 году Юбер Лампо перевел «Мальпертюи», а Гарри Кюмель поставил фильм с Орсоном Уэллсом, Сьюзен Хэпшир и Мишелем Букэ, который Бельгия представила на Каннском фестивале. Жан-Пьер Мокк к тому времени уже снял «Город Великого Страха» с Бурвилем. Телевидение тоже предприняло несколько робких попыток адаптации его текстов.
Признание Жана Рэя произошло главным образом в среде коллекционеров и исследовательских групп, которые пытаются разгадать гигантский литературный пазл, оставленный гентским мастером. Постепенно широкая публика присоединяется к дрожи «рэевских» читателей. Выставки в Королевской библиотеке (1981) и в Музее Вандерхаеген (1990) способствуют его реабилитации.
Очень важные справочные труды, такие, как «Фантастический архангел Жан Рэй», появившийся в Тетрадях Эрна, журнале «Двойное целое», и «Алхимия тайны» Арно Юхтье, подчеркивают скрытое равнодушие литературного мира. Во Фландрии основополагающих работ нет, препятствия еще не устранены.
Содружество Жан Рэй, объединяющее почитателей и коллекционеров, любительскими средствами энергично помогает нахождению малоизвестных или забытых текстов благодаря систематическому просмотру газет и периодических изданий начала прошлого века. Находки сводятся в монументальную библиографию. Содружество передает своим членам сборники редких и неизданных текстов с целью — мы надеемся на это — официальных изданий для более широкого распространения.
В марте 1998 года Содружество организовало «Коллоквиум Жан Рэй», собравший в Генте почитателей вокруг лекторов, приехавших из разных стран. Вслед за этим Манто, направляемый Содружеством, издал сборник текстов на голландском языке, первый с 1993 года. Будет ли новый успех у Джона Фландерса?
Через 50 лет после кончины Рэймона де Кремера только часть его удивительного наследия представлена широкой публике. А это наследие состоит из 1500 романов и рассказов, а также из 3000 других текстов. Неутомимый поиск, где наградой будет отыскание сокровищ, остается для почитателей мастера самым большим приключением, которое он завещал нам, хотя и не записал это лично.
Перезвон железа и бронзы смешался с гулким шумом ливня, который с зари безжалостно лупил по городу и его пригородам.
Господин Теодюль Нотте мог следить из глубины туманной улицы по зажигающимся одна за другой звездочкам невидимый путь фонарщика. Он поднял двойной фитиль лампы «Карсель», стоявшей на углу прилавка, заваленного штуками тусклых тканей и бледного коленкора. Пламя осветило древнюю лавочку с этажерками из темного дерева, заполненными серыми тканями.
Для торговца галантерейными товарами этот час первых вечерних огней был часом традиционного отдыха. Он осторожно приоткрыл дверь, чтобы не загремел колокольчик, и, остановившись на пороге, с удовольствием втянул влажный воздух улицы.
Вывеска, огромная катушка из крашеного железа, защищала его от воды, льющейся через дырявую водосточную трубу.
Он раскурил трубку из красной глины — из осторожности он никогда не курил в магазинчике — и, оставив за спиной ежедневный труд, принялся наблюдать за прохожими, которые возвращались домой.
— Вот господин Десмет вышел из-за угла улицы Канала, — пробормотал он. — Хранитель башни может сверять по нему городские куранты, господин Десмет очень респектабельный человек. Мадемуазель Буллус запаздывает. Обычно они пересекаются у кафе Трубы, куда господин Десмет заглядывает лишь по воскресеньям после одиннадцатичасовой мессы. А вот и она!.. Они поздороваются только перед домом профессора Дельтомба. Если бы не шел дождь, они бы на минуту остановились, чтобы поговорить о погоде и здоровье. А собака профессора принялась бы лаять…
Лавочник вздохнул. Такое нарушение нормы его раздражало. Октябрьский вечер тяжелым грузом ложился на крыши Хэма. Потрескивающий огонек трубки бросал розовый отсвет на подбородок господина Нотте.
Из-за угла моста выехал фиакр с желтыми колесами.
— Едет господин Пинкерс… Трубка скоро погаснет.
Он курил трубку с миниатюрной головкой, куда влезало всего две щепотки крупно резаного табака Фландрии. Колечко дыма, крутясь, поднялось вверх и рассеялось в вечернем воздухе.
— Как удалось колечко! — восхитился курильщик. — И оно удалось без всяких усилий с моей стороны. Обязательно поделюсь этим с господином Ипполитом.
Так закончился рабочий день Теодюля Нотте, и начались часы отдыха, которые он посвящал дружбе и удовольствиям.
Ток, ток, ток.
Трость с железным наконечником простучала по мостовой в далеком сумраке улицы, и появился господин Ипполит Баэс.
Тщедушный, коротконогий человек, одетый в удобный редингот «веронезе» и увенчанный высокой безупречной шапкой. Вот уже тридцать лет он приходил вечером сыграть партию в шашки в «Железную катушку». Его точность всегда приводила Теодюля в восторг. Они на пороге обменялись пожеланиями здравствовать, мгновение полюбовались бегом облаков, несущихся с запада, обсудили прогноз погоды и вошли в дом.
— Я закрою ставни…
— Кто бы ни постучал, нам все равно! — возвестил господин Баэс.
— И возьму лампу.
— Светильник, — произнес господин Ипполит.
— Сегодня вторник, мы вместе отужинаем, а потом я побью вас в шашки, — жеманно протянул Теодюль.
— Ну уж нет, мой друг, надеюсь, сегодня одержу победу…
Эти извечные реплики, которыми они обменивались столько лет, произносились одним и тем же тоном, сопровождались одними и теми же жестами, пробуждали в них одну и ту же радость с оттенком хитрецы, наделяя стариков умиротворяющим ощущением неизменности времени.
Те, кто обслуживает время, не позволяя вчерашним дням отличаться от дней завтрашних, сильнее смерти. Ни Теодюль Нотте, ни Ипполит Баэс этого не произносили, но воспринимали это, как глубокую истину, важнее которой ничего нет.
Столовая, которую теперь освещала лампа «Карсель», была маленькой, но очень высокой. Однажды господин Нотте сравнил ее с трубой и сам испугался точности определения. Но именно такой с ее таинственностью и высоким потолком, тонувшим во мраке, который едва рассеивал свет лампы, комната очень нравилась двум друзьям.
— Ровно девяносто девять лет назад в этой комнате родилась моя мать, — говаривал Теодюль. — Ибо в то время верхний этаж частично сдавался капитану Судану. Да, сто лет без одного года. Мне сейчас пятьдесят девять. Моя мать вышла замуж довольно поздно, а Бог послал ей сына в сорок лет.
Господин Ипполит провел свои подсчеты, использовав толстые пальцы.
— Мне шестьдесят два года. Я знал вашу мать, святая женщина, и вашего отца, который поставил вывеску «Железной катушки». У него была роскошная борода, и он любил хорошее вино. Я знал сестер Беер, Марию и Софию, которые посещали ваш дом.
— Мари была моей крестной матерью… Как я ее любил! — вздохнул Теодюль.
— …и, — продолжил господин Ипполит Баэс, — я знал капитана Судана, ужасного человека!
Теодюль Нотте вздохнул еще глубже.
— Верно, ужасный человек! Когда он умер, то оставил свою мебель моим родителям, а они ничего не поменяли в тех комнатах, где он обитал.
— Как не изменили и вы…
— О, нет, я… вы прекрасно знаете, я бы никогда не осмелился.
— Вы поступили мудро, друг мой, — серьезно ответил тщедушный старик, снимая крышку с блюда. — Хе, хе! Холодная телятина в собственном соку. И готов поспорить, этот куриный паштет куплен у Серно.
Баэс непременно выиграл бы это пари, ибо порядок вечернего меню вторника менялось крайне редко.
Они ели медленно, тщательно пережевывая тоненькие тартинки с маслом, которые господин Ипполит потихоньку макал в сок.
— Вы прекрасный кухарь, Теодюль!
Конечно, и этот комплимент никогда не менялся.
Теодюль Нотте жил один. Будучи гурманом, он проводил долгие часы безделья, которые ему оставляла мало посещаемая лавочка, для приготовления разных яств.
Работы по уборке дома были доверены одной глухой старухе, которая ежедневно возилась в доме пару часов, приходила, двигалась и исчезала, словно тень.
— За трубки, бокалы и за дам! — провозгласил Ипполит, когда они отведали на десерт по большому куску айвового торта.
Черные и оранжевые шашки начали свое движение по шахматной доске.
Так происходило каждый вечер, кроме среды и пятницы, когда господин Ипполит Баэс не ужинал вместе с другом, а также в воскресенье, когда он не приходил вовсе. Когда гипсовые часики прозвенели десять раз, они расставались, и Нотте провожал друга до двери, высоко подняв древний ночник из синего стекла. Затем он забирался в постель в спальне третьего этажа, которая некогда принадлежала его родителям. Он быстро проходил площадку второго этажа, поспешно минуя запертые комнаты капитана Судана. В них вели узкие и высокие двери, столь черные, что выделялись даже на стенах, потемневших от грязи и ночного мрака. Он никогда не рассматривал их, и никогда ему в голову не приходила мысль открыть их и пропустить свет синего ночника в комнаты, охраняемые этими дверьми.
Он входил в комнаты только по воскресеньям.
Однако в апартаментах капитана Судана не было ничего таинственного.
Безликая спальня с кроватью под балдахином, цилиндрический ночной столик, два шкафа из орехового дерева и круглый стол, лак которого был прожжен трубкой и сигарами. На нем также остались круглые пятна от стаканов и бутылок. Но капитан, похоже, восполнял недостаток обыденности спальни, уютом и убранством гостиной.
Огромный роскошный буфет закрывал одну стену. Обстановку дополняли два вольтеровских кресла, обитые утрехтским бархатом, массивные стулья с мягкими сиденьями из кордовской кожи, окаймленные медными позолоченными шляпками гвоздей, камин с тяжелым таганом, резной стол, две тумбочки, высокое, чуть позеленевшее зеркало над камином, а также библиотечные полки, забитые книгами до самого потолка. Гостиная была так заставлена, что передвигаться здесь было затруднительно.
Для господина Теодюля Нотте, который покидал дом только ради коротких визитов к поставщикам, гостиная капитана Судана была местом молчаливых, незабываемых воскресных праздников.
Он заканчивал обедать, когда часы отбивали два удара, наряжался в прекрасный китель со стоячим воротничком, влезал в расшитые домашние тапочки, возлагал на лысеющую голову черную шелковую шапочку и открывал дверь гостиной. Застоявшийся воздух был насыщен запахом кожи и пыли, но Теодюль Нотте ощущал в нем далекие, таинственные и чудесные ароматы.
О капитане Судане он смутно вспоминал, как об огромном старике в красноватой хламиде, который курил тонкие черные сигары. А вот лица отца с роскошной черной бородой, худой и молчаливой матери и красивых и белолицых сестер Беер казались ему исчезнувшими лишь накануне. Смерть быстро унесла их одних за другими тридцать лет назад. Он помнил, что за какие-то пять лет угасли эти четыре человека, которые так плотно заселяли его жизнь.
Все собирались на трапезу в маленькой столовой на первом этаже и наслаждались едой. Но по воскресеньям, когда старухи Хэма, с головами, покрытыми большими капюшонами из черного шелка, тянулись на вечерню в церковь Сен-Жак, стол накрывался в гостиной второго этажа.
Господин Теодюль Нотте вспоминал…
Дрожащей рукой папа Нотте извлекал с полок одну или две книги, несмотря на чуть осуждающий взгляд супруги.
— Послушай, Жан-Батист… из книг ничего хорошего не почерпнешь!
Бородач неуверенно протестовал:
— Стефани, я не думаю, что причиняю зло…
— Причиняешь… Для чтения хватает книги молитв и часослова. Кроме того, ты показываешь дурной пример ребенку…
Жан-Батист с несчастным видом покорялся:
— Мадемуазель Софи нам что-нибудь споет.
Софи Беер откладывала в сторону цветное шитье, которое носила в громадной сумке из гранатового плюша, и подходила к буфету. Этот жест был предметом постоянного восхищения юного Теодюля. В нижней части буфета скрывался короткий и низкий клавесин, который выдвигался в комнату с помощью бокового рычага. Им же музыкальный инструмент вновь убирали в громадный шкаф. Клавиши инструмента желтые, как тыква на срезе, издавали при прикосновении высокие дребезжащие звуки.
Мадемуазель Софи пела приятным и чуть блеющим голоском:
Или исполняла песню о высокой башне, ласточке и потоках слез.
Эти музыкальные слезы вызывали настоящие слезы у мамы Нотте и дрожь пальцев папы Нотте, вцепившихся в черную бороду.
Только мадемуазель Мари, похоже, не испытывала волнения. Она сажала Теодюля на колени и прижимала к груди, обтянутой синим сюром.
— Мы отправимся в сад с тремя тысячами цветов… цветов… цветов… — тихо напевала она.
— А где этот сад? — так же тихо спрашивал Теодюль.
— Никогда тебе не скажу. Его надо найти.
— Мадемуазель Мари, — шептал малыш, — когда я вырасту, то стану твоим мужем, и мы отправимся в сад вместе…
— Тс, тс, — смеялась она и целовала его в губы.
Тонкий аромат цветов и фруктов от синего корсажа пьянил, и Теодюль говорил себе, что нет никого прекраснее и нежнее в мире, чем эта розовощекая дама с кукольными глазками в платье из шуршащего шелка.
Когда в один жаркий июльский день он бросил горсть песка на ее гроб, Теодюль Нотте ощутил, как сильно он любил эту женщину, которая была старше его на сорок лет, ведь мадемуазель Мари была подругой детства его матери. Они почти не отличались по возрасту.
Однажды, через много лет после ее смерти, в навсегда проклятое им воскресенье он обнаружил в ящике стола капитана письма, которые доказывали, что старый капитан Судан и мадемуазель Мари…
Господин Теодюль Нотте не смог перевести в слова ужасающий образ, убивший единственную влюбленность в его жизни. Он глубоко страдал всем существом и терзал свою память. Целую неделю он проигрывал в шашки к величайшему удивлению господина Ипполита Баэса. Ему не удалось филе с ореховым пюре, удивительный рецепт которого ему передала мать.
Кстати, это было единственным событием, которое омрачало его дни с того дня, как он в полном одиночестве стал жить в вековом доме в Хэме, до мартовского воскресенья, черного от дождя, ветра и града, когда, по неизвестно какому тайному катаклизму, с верхней полки упала книга из библиотеки капитана Судана.
Было бы неверным сказать, что господин Теодюль никогда не видел эту книгу, но это случилось столь давно, что многие, но не он, давно забыли бы об этом.
Итак, тот вечер 8 октября, погребенный во времени полвека назад, остался удивительно живым в его памяти.
Кстати, разве его истинная роль в жизни не казалась постоянным воспоминанием?
Неправдоподобно, странно, но все, что вызывает у вас приступы тоскливой тошноты, бросалось ему в лицо, как разъяренная кошка, когда в тот день в четыре часа пополудни он вернулся из школы.
Четыре часа — спокойный час. Он вкусно пахнет свежим кофе и горячим хлебом, никому не причиняя зла.
Мокрые тротуары блестели, отражая солнце. Старухи, исчерпав запасы колкостей, покинули свои наблюдательные посты, затянутые тюлем, и удалились в задние помещения с кухнями, где плавал дымок от готовящегося обеда.
Теодюль шел прочь от школы с усталостью юного лентяя и невежды. Трудная арифметическая задачка терзала его мозг.
— Ну чему послужит эта ужасная задачка с людьми, которые никогда не догонят друг друга? Папа и мама зарабатывают достаточно денег, оставят мне в наследство лавочку, и я буду зарабатывать в свою очередь…
— Голуби шорника бродят по маленькой площади, я буду бросать в них камни, потому что хочу убить сизаря, — кто-то ответил ему.
Теодюль не ждал ответа, поскольку говорил сам с собой. И только сейчас обратил внимание, что шел вместе с парнишкой на толстых кривых ногах, который сидел на задней парте.
— Смотри-ка, я не знал, что ты рядом… Мне казалось, что я иду из школы с Жеромом Мейером, а оказалось с тобой, Ипполит Баэс.
— Разве ты не заметил, что Мейер спрятался в сточной канаве? — спросил юный Ипполит.
Теодюль криво усмехнулся, чтобы понравиться собеседнику. Он едва его знал, поскольку Ипполит считался плохим учеником, которого не любили школьные учителя, и дружить с ним считалось неприличным. Однако в этот день Теодюля влекло к нему.
Улицы опустели, но были наполнены желтым солнечным светом и жарой конца сезона; голуби разлетелись и с деловитым видом уселись на дальний конек. Ипполит выбросил камни, собранные для бросания в голубей. Мальчишки поравнялись с печальной и мрачной булочной.
— Смотри, Баэс, — оживился Теодюль, — на прилавке всего одна буханка хлеба…
Действительно, в плетеных корзинах лежали лишь унылые сухари. Единственная буханка серовато-глинистого хлеба лежала на мраморном прилавке, словно островок в безбрежье океана.
— Ипполит, — сказал малыш Нотте, — что-то во всем этом мне не нравится.
— Тебе никогда не решить задачку с курьерами, — ответил спутник.
Теодюль опустил голову. Ему казалось, что худшим несчастьем для него будет невозможность найти решение.
— Если разломать эту буханку, — продолжил Баэс, — мы увидим, что она полна живых существ. Булочник и его семья боятся их. Поэтому они спрятались в печи, вооружившись ножами.
— Сестры Беер отнесли им булочки с сосисками для поджаривания. Это очень вкусно, Ипполит. Если бы я мог спереть одну из них, я бы принес ее тебе…
— Не стоит трудов, булочная сгорит сегодня ночью, и все внутри изжарятся вместе с существами внутри буханки.
Теодюль не нашел возражений, хотя пожалел, что булочки с сосисками так и не будут поджарены.
— Ты все равно бы их не поел, — заметил Баэс.
И опять юный Нотте не нашел, что возразить.
Он не мог выразить, насколько в этот момент любая деталь, любой кусочек мысли, любая увиденная вещь были ему неприятны.
— Ипполит, — сказал он, — мои глаза плохо видят, ты говоришь так, словно терзаешь меня железной расческой. Было бы прекрасно, чтобы ветер не донес до меня запаха конюшен, иначе я стану вопить, а если мне на голову сядет муха, то ее шесть стальных лапок пронзят мне череп.
Ответ походил на непонятный гул.
— Ты сменил измерение, и твои чувства бунтуют.
— Ипполит, — взмолился он, — как происходит то, что я вижу старика Судана рядом с библиотечными полками, и он сражается с книгой!
— Отлично, отлично, — последовал ответ Баэса, — все это правда. Но между тем, чтобы просто видеть и видеть во времени, чем ты занят сейчас…
Теодюль ничего не понимал из его слов. Сильнейшая головная боль терзала череп. Присутствие спутника было ему отвратительно, хотя одновременно безлюдная улица наполняла его ужасом.
— Мы, наверное, уже давно ушли из школы, — сказал он.
Ипполит отрицательно покачал головой.
— Нет. Разве тени сместились?
И действительно, на маленькой площади тени ни от высокой и смешной пожарной вышки, ни от тележки булочника, обращавшей к небу молитвенно вскинутые оглобли, не изменились.
— А! Наконец кто-то! — воскликнул Теодюль.
Площадь, которую они неторопливо пересекали, называлась Большой Песчаной. Она была треугольной, и каждый угол был началом длинной и унылой улицы, похожей на водосточную трубу.
В глубине улицы Кедра двигался человеческая фигура.
Теодюль не узнал ее. Это была дама с длинным тусклым лицом и невыразительным взглядом. На ней было темное платье с мишурой, а серые волосы прикрывал тюлевый капот.
— Я ее не узнаю, — пробормотал он, — но она напоминает мне малышку Паулину Буллус, которая живет рядом с нами на улице Кораблей. Она очень тихая и ни с кем не играет.
Вдруг он глухо вскрикнул и вцепился в руку Баэса.
— Смотри… смотри! На ней уже не черное платье, а халат с цветами. И… она кричит! Я ее не слышу, но она кричит. Она падает… вокруг нее сплошная краснота.
— Ничего нет, — сказал Баэс.
Теодюль вздохнул.
— Действительно, ничего нет. Больше ничего нет.
— Все это находится где-то во времени, — сообщил Баэс, беззаботно махнув рукой. — Пошли, угощу тебя розовым лимонадом.
Теперь тени на площади сдвинулись; солнечные лучи высветили фасады. Оба школьника пробежали часть улицы Кедра.
— Выпьем ситро, — сказал Баэс. — Хотя оно розовое, но это ситро. Пошли.
Теодюль увидел странный маленький новенький домик с множеством кривоватых окон, словно увенчанный фитилем, беленький и, похоже, отделанный радужными изразцами.
— Красиво, — сказал он. — Я ни разу не видел его! Особняк барона Писакера вплотную прилегает к дому господина Минюса, а теперь между ними это милое здание. Эге!.. Мне кажется, дом барона короче на несколько окон.
Баэс пожал плечами и толкнул дверь, сверкающую, как огромный драгоценный камень, на которой светлыми буквами на серебристом фоне читалось: Таверна Альфа.
Они вошли в уголок металлического и странно освещенного рая, словно попав внутрь редкого кристалла.
Стены были сплошными витражами без четких рисунков, но за витражами плясали живые огоньки. Пол был застелен темными коврами, а вдоль стен тянулись диваны, накрытые ярко расцвеченными тканями.
Маленький идол с удивительно кривым взглядом отражался в помутневшем зеркале. Его чудовищный пупок в виде курильницы благовоний был вырезан из змейчатого камня. В курильнице еще краснел ароматный пепел.
Никто не появился.
Через матовые стекла можно было видеть, как наступает вечер. Зодиакальный свет за настенными витражами, словно от испуга, резко бросался в разные стороны, как насекомое, которое пытаются поймать. С верхних этажей доносился плеск текущей воды.
Внезапно из ниоткуда возникла женщина и замерла на фоне застывшего света витражей.
— Ее зовут Ромеона, — сказал Баэс.
И вдруг Теодюль не увидел ее. Сердце закололо. Что-то закрутилось перед его глазами, и он испытал настоящее недомогание.
— Мы вышли, — шепнул Баэс.
— Слава богу, — воскликнул Теодюль, — наконец кто-то, кого я знаю. Это — Жером Мейер!
Жером сидел на самой верхней ступеньке дома зерноторговца Грипеерда.
— Глупец, — прошипел Баэс, когда малыш Нотте хотел подойти к нему. — Тебя укусят. Не можешь отличить человека от обычной крысы?
Теодюль с невыразимой болью увидел, что принятое им за Жерома существо комически пожирало горсти круглых зерен, и с ужасом ощутил, как розоватая и жирная плеть хлещет по его ногам.
— Я же тебе говорил, что он спрятался в сточной канаве!
Наконец появился Хэм, как спасительная гавань. Сестры Беер ждали на пороге отцовской лавочки, а растрепанная голова капитана Судана свешивалась из окна второго этажа. Его рука, выступавшая за подоконник из синего камня, держала книгу грязно-красного цвета.
— Боже! — воскликнула мадемуазель Мари. — Малыш горит от лихорадки.
— Он болен, — подтвердил Ипполит Баэс. — Я с трудом довел его. Всю дорогу он бредил.
— Я ничего не понял в этой задачке, — простонал Теодюль.
— Противная школа, — огорчилась мадемуазель Софи.
— Тихо, тихо! — перебила их мадам Нотте. — Надо немедленно уложить его в постель.
Его уложили в спальне родителей — она показалась ему странной и качающейся.
— Мадемуазель Мари, — вздохнул Теодюль, — вы видите картину передо мной?
— Да, мой мальчик, это — святая Пульхерия, достойная избранница Господа… Она защитит тебя и вылечит.
— Нет, — простонал он, — ее зовут Буллус… Она называется Ромеона… Ее называют Жером Мейер, и он крыса из сточной канавы.
— Ужас! — заплакала мама Нотте. — Он бредит! Надо звать доктора.
Его на мгновение, всего на мгновение оставили одного.
Вдруг он услышал негромкие стуки от ударов в стену. Юный больной увидел, как полотно картины запузырилось под быстрыми щелчками.
Он хотел закричать, но ему было трудно обрести голос. Ему казалось, что его голос звучит вне спальни.
Затем по дому разлился серебряный звон. Град камней ударил по фасаду, разбивая окна, камни запрыгали по спальне. Шторы на окне раздулись. Пламя пожирало их с яростным ревом.
Так началась долгая болезнь Теодуля Нотте, собравшая у его постели лучших врачей города, но по выздоровлении ему уже не пришлось возвращаться в школу.
С этого дня началась его большая дружба с Ипполитом Баэсом, который отнес к бреду все несвязные воспоминания дня 8 октября.
— Ромеона…
— А картина со святой Пульхерией, каменный дождь и горящие шторы?
Мадемуазель Мари взяла ответственность на себя: она зажгла спиртовку, чтобы подогреть чай. А камнепад вызван был тем, что часть высокого фронтона фасада обрушилась из-за скрытой работы осенних дождей.
Все было жутким совпадением.
Все было забыто. Только Теодуль помнил все, но следует допустить, что это и было его ролью в жизни.
Итак, книга упала на паркет гостиной, хотя ничто не могло объяснить ее падения. Правда, в последние дни тяжелые грузовики с товарами из порта шли через Хэм, и все дома дрожали до самого основания, словно от грозных толчков землетрясения.
Господин Теодюль тут же узнал книгу по ее красному переплету, потускневшему от пыли и грязи. Он долго созерцал ее — пятно на голубом шерстяном ковре, — потом с колебанием поднял книгу.
Вначале его непонимание было полным. Он не знал, что подобные труды существуют. Это был тривиальный трактат
Господин Нотте пролистал ее без особого интереса и положил бы на место, не привлеки его внимания вставные рукописные листочки.
Драгоценная бумага была тонкой выделки, а строки с миниатюрными буквами, выписанные красными чернилами, явно выдавали руку отличного каллиграфа.
После окончания чтения господин Теодюль почти не ощутил, что стал более ученым. Даже перечитав эти страницы, он почти не проявил интереса. В них упоминалось о темных, так называемых адских силах и выгоде, которую люди могли получить от этих опасных существ. В действительности это была критика древних методов, описанных в книге, которые следовало отбросить за неэффективность и даже смехотворность.
Приписка была сделана в конце страницы, и господин Теодюль, перевернув страницу, заметил, что продолжение, которое должно было занимать несколько страниц, отсутствовало.
Следующие страницы возвращались к предыдущей критике, а господин Нотте, которого поразило имя
Господин Теодюль нарисовал себе понравившийся ему довольно простой образ: существо, если это было существо, являлось чем-то вроде прислужника Великих Сил Мрака, которого ради темных и преступных деяний отправили в мир людей. Не испытав особых потрясений, он вернул книгу на место. Его смутило лишь воспоминание о мимолетном видении красной книги среди беспорядочных снов, преследовавших его во время болезни. Он выждал некоторое время, а потом рассказал все Ипполиту Баэсу. Тот, в свою очередь, пролистал том и вернул его, заметив, что за шесть су он найдет множество таких же букинистических редкостей. А манускрипт едва просмотрел.
— Все это пустая трата времени, отнятая от игры в шашки, — заключил он.
В тот вечер они отведали по большому куску жареной индейки, и господин Теодюль отнес на счет несварения желудка последовавший ночной кошмар.
По правде сказать, кошмар начался не со сновидения, а с реального происшествия.
Господин Теодюль проводил друга и с синим ночником в руке стал подниматься наверх, чтобы лечь спать. Но когда он достиг площадки второго этажа, дверь гостиной капитана Судана открылась и Нотте ощутил резкий запах сигары. Немного ужаснувшись, он остановился. В любой другой вечер он сбежал бы вниз, прыгая через четыре ступени, и даже очутился бы на улице.
Но он выпил три порции отличного виски, купленного в порту у какого-то моряка.
Волшебный напиток зарядил необычной храбростью его трусоватую душу, и он смело вошел в темную комнату. Все вещи стояли на своих местах, и он снова втянул запах сигары. Ему показалось даже, что он ощущает еще один аромат, более нежный и стойкий, аромат цветов и фруктов.
Он покинул жилище капитана, проверив обе комнаты, и тщательно запер дверь, а потом поднялся в свою спальню.
Когда он улегся, его охватило легкое головокружение, но он превозмог недомогание и заснул.
Он проснулся и уселся в кровати, во рту ощущался вкус виски, горький и липкий, но мозг был светлым и незатуманенным.
Клавесин звучал очень тихо и четко в ночной тиши.
— Мадемуазель Софи, — сказал он сам себе.
И его сердце радостно забилось. Он ничуть не испугался. Он услышал, как хлопнула дверь, потом шаги, поднимающиеся по лестнице. Это был тяжелый и медленный шаг бесконечно усталого человека.
— Мадемуазель Мари! Да, да, я чувствую, что это она. Но как она устала, неся на себе все эти годы груз песка, засыпавшего ее. Этот песок с шуршанием падал на ее гроб.
Ночник едва светил, но освещал дверь, и господин Теодюль увидел, как она медленно распахнулась. В просвете появилась тень. Тонкий лунный луч светил через высокое окно заднего фасада. Кто-то шел по комнате, но Теодюль никого не видел, хотя было достаточно светло.
Вторая половина кровати скрипнула — кто-то тяжелый уселся на нее.
— Мадемуазель Мари, — повторил он сам себе. — Это не может быть никто другой.
Что-то тяжелое двигалось, и Теодюль протянул руку к месту, где прогибалось красное шелковое одеяло.
И вдруг все его существо замерло от ужаса.
Его руку схватили когти, и Теодюля потянуло к себе нечто отвратительное. На него набросились с невероятной яростью.
— Мадемуазель Мари, — взмолился он.
Нечто отступило на край кровати, где в одеяле и подушках образовался невероятный колодец. Теодюль ясно различил две громадных руки, упирающихся в невероятное ложащееся тело. Он ничего не услышал, но ощутил чудовищное дыхание рядом с собой.
Внизу вновь заиграл клавесин, песня возобновилась чередой чудовищно пронзительных звуков, потом внезапно затихла.
— Мадемуазель Мари… — начал он.
Он не смог продолжить, нечто бросилось на него и вжало в подушки. Он вступил в борьбу с неведомой сущностью, напавшей на него, и, собрав последние силы, вытолкнул ее из кровати. Он не услышал никакого удара, но возникло ощущение, что сумрачный враг потерпел поражение. Сущность была бесформенной и совершенно черной, но он прекрасно знал, что в этом сумрачном вихре находилась мадемуазель Мари, испытывавшая невероятные страдания. Сущность, однако, собралась с силами, и это он тоже почувствовал. Он знал также, что на этот раз он будет позорно повержен в борьбе, завершение которой станет для него хуже смерти. Внезапно он услышал странный звук, прекрасный и чудовищный одновременно, в комнате возникла новая сущность, невероятно страшная.
Клавесин издал стонущие, нежные звуки, потом черная масса растаяла, всплыла дымком по лунному лучу и исчезла. Удивительная нежность затопила сердце Теодюля. Сон немедленно свалил его, подхватив спасительной волной. Но перед тем, как забыться в блаженстве забвения, он увидел громадную тень, заслонившую свет ночника. И разглядел громадное лицо, обращенное к нему, такое огромное, что оно подняло потолок. Лоб окружал нимб из звезд. Лицо было темнее ночи и излучало такую великую и безмерную печаль, что все существо Нотте содрогнулось от боли.
И он понял каким-то таинственным чутьем, возникшем в самой глубине его души, что он только что встретился лицом к лицу с Ночным Властителем.
Господин Нотте ничего не скрыл от друга Ипполита и пересказал ему все в мельчайших деталях.
— Дурной сон, не так ли? Крайне странный сон, — сказал Теодюль.
Господин Баэс промолчал.
Впервые в жизни господин Нотте увидел, что его старый приятель отступил от повседневных норм поведения. Худосочный старик поднялся на второй этаж, запер дверь гостиной капитана Судана и спрятал ключ себе в карман.
— Я тебе запрещаю отныне входить туда! — сказал он.
Господину Теодюлю потребовалось три недели, чтобы изготовить новый ключ и открыть запретную дверь.
Мадемуазель Буллус прошлась желтой шагреневой кожей по мрамору камина, спинкам стульев и безделушкам из бисквита и фальшивого севрского фарфора, хотя их не покрывала ни одна пылинка. На мгновение она задумалась, не стоит ли заменить засохший лунник однолетний несколькими хризантемами, но при мысли, что надо наполнять водой высокие и тонкие вазы из белого порфира, стоявшие по краям камина, она вздрогнула.
Зеркало отражало в мягком свете люстры образ, который был ей привычен.
Она взбила свои тонкие волосы и наложила чуть-чуть пудры на щеки. Обычно она носила длинное домашнее платье из толстого коричневого драпа, похожее на монашескую сутану, но сегодня вечером Буллус заменила его тонким шелковым пеньюаром с пурпурными цветами. Блюдо из китайского лака царило в центре стола, накрытого вышитой цветами скатертью.
— Кюммель… анисовка… абрикотин, — вполголоса пробормотала она, разглядывая на свет грани трех пузатых графинчиков.
Немного поколебавшись, она достала из буфета жестяную коробку, из которой пахло ванилью.
— Вафли… соломка… леденцы… — перечислила она с видом кошки-лакомки. — Сегодня не очень холодно. Кстати, большая бежевая лампа в люстре привносит тепло.
В тиши улицы послышались шаги. Мадемуазель Буллус осторожно приподняла край золотистой шторы.
— Это не он… Интересно…
Поскольку она жила одиноко в маленьком доме на улице Прачек, она привыкла разговаривать сама с собой или обращаться к привычным вещам своей обстановки.
— Станет ли это великим изменением в моем существовании?
Она повернулась к керамике, которая бледно-желтым цветом выделялась на фоне кирпичной стены. Это было простоватое и улыбающееся лицо, которое художник назвал «Элали». Вопрос не затуманил безмятежности маски из темного кирпича.
— Не знаю, у кого спросить совета? — Она наклонилась к шторам, но услышала лишь ветер, который нес из порта первые сухие листья осени вдоль тротуара. — Час еще не пришел…
Паулине показалось, что по тяжелому лицу Элали пронеслась тень иронии.
— Он может прийти только поздно ночью! Поймите, моя дорогая, как быть с соседями? Одним махом разрушится моя репутация! — Проведя дрожащей рукой по худой груди, она прошептала: — Я впервые позволяю мужчине нанести мне визит. И тем более поздним вечером! Когда большинство людей уже спит! Господи, неужели я дурная женщина?.. Не впаду ли я в самый ненавистный грех? — Ее взгляд застыл на круглом пламени лампы. — Это — секрет… Я не убереглась, только бы не проболтаться об этом. Ах! — Она не расслышала шума шагов, но крышка почтового ящика легонько стукнула. Она открыла дверь гостиной, чтобы осветить темный вестибюль. — Это вы… — прошептала она, вздохнула и приотворила дверь. — Входите! — Тонкая дрожащая рука указала на кресло, графинчики и печенья. — Кюммель, анисовка, абрикотин, вафли, соломка, леденцы…
Послышался один мощный глухой удар.
Твердая рука поставила на место напитки и жестянку с печеньями, потом гость опустил лампу и, дыхнув на пламя, загасил ее. На темной улице поднялся ветер и теперь с яростью терзал плохо прилаженные ставни старых домов.
— Хе, хе! Ни криков, ни красных пятен на пеньюаре с цветами… хе, хе… вспоминаю, однако… но это была неправда, архинеправда… ни криков, ни красных пятен… Хе, хе!
Ветер унес к близкой реке эти визгливые слова.
Это было в среду вечером, когда господин Теодюль Нотте, не принимал в гости Ипполита Баэса. Он сидел, сжавшись в кресле, в гостиной капитана Судана рядом с буфетом с клавесином и медленно переворачивал страницы красной книги.
— Ну и ладно, — пробормотал он, — ну и ладно… — он словно ждал чего-то, но ничего не произошло. — Стоило ли это трудов? — произнес он.
Его губы горько скривились. Он вернулся в столовую, чтобы выкурить трубку и почитать при свете лампы одну из своих любимых книг
— Два преступления за две недели, — простонал комиссар полиции Сандерс, нервно расхаживая по своему кабинету на улице Урсулинок.
Его секретарь, толстяк Портхалс, подписал длинный рапорт.
— Уборщица мадемуазель Буллус утверждает, что из дома ничего не пропало, даже подушечки для иголок. Она поддерживала отношения только с соседями и никого у себя не принимала. Кстати, никаких следов взлома нет… и других тоже. Задаюсь вопросом, а было ли преступление!
Комиссар окинул секретаря яростным взглядом.
— Ну не сама же она пробила себе голову! Может, щелчком пальца?
Портхалс пожал толстыми, округлыми плечами и продолжил:
— Что касается бедняги Мейера, то вообще непонятно, что и подумать. Его труп извлекли из сточной канавы Мельницы в Фулоне. Крысы основательно попортили его физиономию.
— Вы можете употреблять более подходящие выражения, — поправил его комиссар. — Бедный Жером, у него были только друзья! Перерезано горло. Мерзавец, который сделал это, не церемонился! Фу!
— Кого-нибудь арестуем? — осведомился секретарь.
— Кого именно? — рявкнул комиссар. — Проверьте журнал записей гражданского состояния и выберите кандидата среди новорожденных!
Он прижал побагровевшее лицо к оконному стеклу и коротким кивком головы поздоровался с господином Нотте, который шел мимо.
— Впрочем, наденьте наручники на этого славного Теодуля! — воскликнул он.
Портхалс расхохотался.
Господин Нотте пересек Песчаную площадь, дружески посмотрел на высокую пожарную вышку и свернул на улицу Королька. Его сердце екнуло перед особняком Минюса.
На мгновение мелькнула красномедная дверь и горящие буквы «Таверна Альфа». Но подойдя ближе, он увидел лишь обычные безликие фасады. Когда он пересекал древнюю улицу Прядильщиков, то через открытую дверь заметил в жалком садике высокую худую женщину, которая кормила кур. Он на секунду задержался, чтобы посмотреть на нее, а когда она подняла глаза, он поздоровался с ней. Она, похоже, его не узнала и не поздоровалась в ответ.
Следуя вдоль каменного парапета моста Кислого Молока, он хлопнул себя по лбу.
— Святая Пульхерия! — воскликнул он. — Как она похожа на святую с картины! — Сегодня он рано закрыл лавочку и решил пройтись по привычному Хэму. — Вечером отведаем петуха в вине, — пробурчал он себе под нос, — и господин Ипполит возьмет с собой один или два хлебца с сосисками, которые мне поджарит булочник Ламбрехт.
Пульхерия Мейре с отвращением оттолкнула тарелку, на которой остывала малоаппетитная луковая кашица.
— Одиннадцать часов! — проворчала она. — Посмотрим, может, еще грошик удастся заработать.
С одиннадцати утра до часу пополудни она обходила ночные кафе, предлагая запоздавшим любителям выпить жалкий набор крекеров, крутых яиц и вареных бобов.
Некогда она была красивой девушкой, за которой приударяли мужчины, но эти счастливые годы остались далеко позади. Ее крайне удивило, что на выходе из улицы Булавок за ней увязалась какая-то тень.
— Могу ли я вам предложить… — донесся из тени дрожащий голосок.
Пульхерия остановилась и указала на розовые окна соседнего кабачка.
— Нет, нет, — запротестовал мужчина, — у вас дома, если пожелаете.
Пульхерия рассмеялась, вспомнив пословицу, что ночью все кошки серы.
— Если я не упущу вечернюю выгоду, — сказала она. — Иногда я зарабатываю до сотни су.
Вместо ответа мужчина позвенел серебряными монетами в кармане.
— Хорошо, — согласилась Пульхерия, — откажусь от работы на один вечер… У меня дома есть пиво и можжевеловка. — Они прошли вместе по совершенно пустой Рыночной площади. Разговор поддерживала только Пульхерия. — У одинокой женщины тяжкая жизнь, мой муж бросил меня ради грязной сучки, которая торгует на провинциальных ярмарках. У меня есть право принимать гостей у себя дома, не так ли?
— Ваша правда! — кивнул мужчина.
— Но я не смогу оставить вас на ночь… из-за злобных соседей.
— Договорились!
Она открыла калитку крохотного садика и взяла спутника за руку.
— Позвольте провести вас. Осторожно, здесь две ступеньки…
Кухня, куда она провела ночного гостя, была бедной, но чистой. Красная плитка сверкала, а в алькове притягательно белела постель.
— Ведь чисто? — с гордостью заметила она. Потом повернулась к гостю и ворчливо продолжила: — Значит, пристаешь к женщинам на улице, маленький злюка?
Мужчина что-то промычал, не отводя взгляда от двери.
— Пива или можжевеловки?
— Пива!
— Хорошо! И я выпью капельку!
Она направилась к игрушечному шкафчику и достала две кружки из синей керамики. В углу, накрытый мокрой тряпкой, стоял бочонок и ронял капли пива в большой фаянсовый сосуд.
— Пиво от Дьюкреса, — объявила она. — Вам должно понравиться!
— Хорошо, — проворчал он. — Иногда я его пью.
Они стукнулись кружками.
Женщина зажгла лампу с плоским фитилем, которая едва освещала стол с кружками.
— Вы хорошо устроились, — вежливо сообщил мужчина.
Пульхерия Мейре любила внимательное отношение к себе, которого давно лишилась.
— Мой дом хотя и маленький, но это — хозяйский дом. Старик Минюс отделил его от собственного владения неизвестно зачем и сдал в аренду.
— Минюс… — повторил полночный гость.
— Да, старый барон с улицы Королька. Если проделать дыру в этой стене, можно сразу попасть к нему на кухни.
Она весело рассмеялась:
— Готова побиться об заклад, что там найдется побольше выпить и поесть. Еще пива? Я бы приняла еще капельку.
Она вернулась к бочонку и принялась наливать пиво, низко опустив кружку, чтобы было побольше пены. Когда она наклонилась, ее длинный синий шарф развязался.
Внезапно удавка стала давить, давить…
Пульхерия Мейре попыталась вздохнуть. Она не была очень сильной и почти без сопротивления опустилась на пол. Лампа опрокинулась, и зеленое пламя побежало вдоль промасленного асбестового фитиля. Петли пронзительно взвизгнули, когда дверь закрылась. Потревоженная во сне курица встряхнулась и едва слышно закудахтала. Во тьме сцепились два кота, издавая воинственные вопли. Куранты на Башне отсчитали двенадцать ударов в момент, когда сторож Дьерик с помощью рожка поднял тревогу, увидев, как высокое пламя поднялось над крышей старого дома.
— Пришла беда — открывай ворота, беды творятся прямо по соседству, — хныкал комиссар Сандерс. — Пожар и труп! Я вопрошаю себя…
— Не совершилось ли двойное преступление, — закончил Портхалс. — Возможно. Все случилось в три этапа, если верить моралистам, но останков Пульхерии Мейре недостаточно, чтобы доказать это. Не стоит вешать на шею еще одно преступление.
— Это я и хотел сказать, — кивнул комиссар Сандерс. В его голосе слышались слезливые нотки. — Но повторяю вам, Портхалс, в воздухе пахнет чем-то дурным, как во времена эпидемий.
Сторож Дьерик, стоявший на часах, просунул свою овечью голову в приоткрытую дверь.
— Доктор Сантерикс желает вас видеть!
Сандерс вздохнул:
— Если и есть что-то подозрительное в деле Пульхерии Мейре, этот проклятый Сантерикс обязательно отыщет это.
И действительно, доктор отыскал.
— Передал мой отчет королевскому прокурору, — сообщил он, — женщина Пульхерия Мейре была задушена.
— Ба! — возмущенно воскликнул Портхалс. — От нее осталось всего несколько горстей пепла.
— Шейные позвонки сломаны, — возразил доктор. — Петля виселицы лучше бы не сработала!
— Третье! — вздохнул Сандерс. — Почему до отставки еще далеко!
Тонким и сжатым почерком он принялся заполнять листки бумаги в клеточку, которые по мере заполнения передавал помощнику. Один из полицейских принес лампу. Двое полицейских продолжали заполнять страницы, когда уже зажглись окна кафе «Зеркало».
— Прощай, счастливая жизнь! — проворчал Сандерс, потирая сведенные судорогой руки.
— Попади мне в руки этот сучий сын, который устроил нам все это, — прошипел Портхалс, — я бы перехватил работу у палача!
Господин Теодюль некоторое время прислушивался к шумам, доносившимся с улицы. Шаги господина Баэса быстро стихали, и только царапанье его трости по бордюрному камню тротуара слышалось еще несколько секунд.
Теодюль зажег в гостиной капитана Судана все свечи, стоявшие в канделябрах, и уселся в кресло.
Красная книга лежала на столе на расстоянии протянутой руки, и Нотте торжественно возложил на нее ладонь.
— Или я плохо усвоил вашу науку, или я выполнил все ваши условия, и вы мне должны то, что должны! — с несвойственным ему пафосом произнес он. Обвел комнату взглядом, ожидая чего-то. Но дверь не отворилась, а пламя свечей не шелохнулось, воздух был неподвижен — никакого сквозняка. Теодюль убрал ладонь и поднес ее ко лбу. — Для человека, который еще в школе ничего не понял в задачке о курьерах, мне понадобилось приложить немало усилий, чтобы сообразить, что вы можете сделать для меня, о странная книга, а еще больше усилий понадобилось, чтобы… поступить по вашей жуткой воле! — На его висках выступили капли пота. — Повиноваться судьбе… все в этом, как сказал бы Ипполит. Но мне это ничего не объясняет. И мне кажется, что моя судьба является частью того дня 8 октября. Тогда моя жизнь как бы остановилась, она была заблокирована как бы тормозом, останавливающим телегу. Кто может отжать тормоз? — Глядя с упреком на красную книгу, он жалобно продолжил: — Неужели вы мне солгали, о мудрая книга? — Он вздрогнул. Ничего не случилось, ничего не шелохнулось в комнате, но он уже стоял на ногах и поспешно шел к двери под воздействием какой-то силы, овладевшей им. — Я ничего не просил, — разглагольствовал он, спускаясь по лестнице, — но кто-то знает, чего я желаю, и это — единственная цель моей жизни! Неужели я узнаю это сегодня? — Хэм был безлюден. Теодюль направлялся к верхней части города. Мост Кислого Молока гулко прозвучал под его ногами, а когда он пересекал эспланаду Сен-Жак, он не увидел ни одного огонька в многочисленных кафе. — Должно быть, очень поздно, — сказал он себе. Он не испытал ни малейшего удивления, увидев обширное облако света, разгонявшее тьму улицы Королька. Он глубоко вздохнул и внезапно проникся лихорадочным ожиданием. — Наконец… Она там…
Она устремила на него пронзительный взгляд, потом тихо выговорила:
— Ах, как хорошо мне станет жить теперь!
— Жить?
Она прижалась к нему, и он ощутил жуткий холод, пронзивший все его существо.
— Я мертва уже много лет, мой малыш!
Теодюль вскрикнул от ужаса, но одновременно его охватила безумная радость.
— Ромеона… я вас узнаю, но я чувствую, что внутри вас сидит кто-то другой.
Гибкая и крепкая рука обняла его и притянула к плотному, но холодному телу.
— Мадемуазель Мари!
— Если хотите, — сказала она. — Однажды вы, может быть, заметите, что, будучи странной и ужасной, истина проста:
Свет позади витражей вдруг словно сошел с ума. Теодюль показал на витражи пальцем, но Ромеона быстро отвела его руку.
— Нет, нет, поступайте так, словно его нет!
— А что позади? — спросил он.
Женщина с ужасом вздрогнула.
— Придет время узнать это, малыш, когда мне придется вернуться туда и вам тоже… — Она коснулась губами его губ, избегая нового вопроса. — Прошло столько лет с того момента, когда я вас так поцеловала, — лихорадочно выговорила она. — Вы ощущаете, кто я теперь?
— Да! Ромеона… нет, мадемуазель Мари, я вас так любил! Теперь я знаю свою судьбу: любить вас! Ради вас я подчинился книге, призвал на помощь…
Женщина издала ужасающий вопль:
— И ради этого вы вырвали меня из могилы!
Теодюль попытался отодвинуться от нее.
— Прошлое… я — человек, который жил только ради того прошлого… который потратил все свое время на воспоминания. Я понял: меня возвращают прошлому!
Три дня спустя комиссар Сандерс приступил к написанию нового рапорта, который его помощник перечитал, исправил и переписал в трех экземплярах. К нему был приложен апостиль с надписью в виде круга:
Бедняга Сандерс был готов впасть в самое черное сумасшествие, если бы мог видеть в эту минуту, что некий Теодюль Нотте безмятежно курил трубку перед высокой пожарной вышкой на площади в тридцати шагах от полицейского участка. Двумя часами позже он столкнулся с ним перед светлыми окнами кафе «Зеркало», а к полуночи одновременно свернул вместе с ним на улицу Королька, чтобы войти в
Но эта таверна не существовала ни для Сандерса, ни для кого другого, поскольку располагалась вне времени комиссара и его сограждан, как, впрочем, и жизнь самого господина Нотте.
Но ни Сандерс, ни остальные не были причастны к тайнам старой красной книги, и
Эта жизнь Теодюля Нотте ничем не напоминала сновидение. Прекрасного декора таверны и горячей любви Ромеоны, или мадемуазель Мари, хватало, чтобы сделать ее радостной и беззаботной.
— Хотите вновь увидеть «других»? — спросила однажды любимая женщина.
Теодюлю потребовалось некоторое время, чтобы понять ее слова.
Это произошло в один прекрасный полдень, прохладный, но светлый и приятный.
Они покинули таверну и спустились по улице Королька. Площадь Сен-Жак была заполнена народом, поскольку была сооружена эстрада, и деревенский оркестр играл во всю мощь медных инструментов и больших барабанов.
Они невидимками прошли сквозь веселящуюся толпу, ибо жили вне времени толпы.
Когда они пересекали мост и увидели, как залитые солнцем глубины Хэма открылись перед ними, господин Нотте вздрогнул.
— Мы идем… ко мне? — спросил он.
— Никаких сомнений, — ответила мадемуазель Мари, нежно сжимая ему руку.
— А?.. — начал он с некоторым страхом.
Она пожала плечами и увлекла его за собой.
Когда он толкнул дверь лавочки, то услышал, что с этажа доносится нежная песня.
Он вовсе не удивился, когда увидел в гостиной капитана Судана, мадемуазель Софи перед клавесином и свою мать, вышивающую ужасные желтые комнатные тапочки. Его не удивило, что он уселся рядом с отцом, который курил длинную голландскую трубку. Ничто в этом воскресном собрании не позволяло думать, что эти существа были отделены от него тридцатью годами загробной жизни. Никто его не приветствовал добрым словом, и никто не удивился, что пятидесятилетний Теодюль сидит рядом с мадемуазель Мари. Теодюль обратил внимание, что на его подруге толстое шерстяное платье, расшитое бисером, а не легкий шелковый туалет с серебряными нитями, в котором красовалась Ромеона, когда они покидали
Они с аппетитом отужинали, и Теодюль вспомнил вкус винного соуса к луку шалот. Секрет этого блюда мать тщательно оберегала от других.
— Послушай, Жан-Батист… из книг ничего хорошего не почерпнешь!
Так мама Нотте нежно журила мужа, который жадным взглядом окидывал библиотеку.
Они расстались с наступлением ночи. Теодюль и мадемуазель Мари вернулись в
— Однако, — вдруг сказал он, — мы не увидели капитана Судана.
Его спутница вздрогнула.
— Не говорите о нем, — умоляюще произнесла она, — ради нашей любви, никогда не упоминайте о нем!
Теодюль с любопытством глянул на нее.
— Хе-хе! Да будет так… хорошо. — Потом его мысли пошли по другому пути. — Мне кажется, — обронил он, — что все сказанное мамой и папой уже говорилось. Я уже слышал концерт на площади Сен-Жак и даже вспоминаю, что съел…
Спутница нетерпеливо прервала его:
— Конечно… Это всего-навсего образы прошлого, среди которых ты бродишь.
— Значит, папа и мама Нотте, а также мадемуазель Софи так и остались… мертвыми?
— Именно так или почти так.
— А ты?
— Я?
Она выкрикнула вопрос, дрожа от ужаса:
— Я? Ты меня вырвал из лап смерти, чтобы я стала твоей…
И в этот момент ему показалось, как в ней что-то изменилось: мелькнуло что-то черное, чудовищное и невероятно враждебное, но это исчезло так быстро, что он подумал об игре теней, ибо одновременно тонкое пламя свечей забилось от вечернего ветра, ворвавшегося в приоткрытое окно.
— Я всегда желал только этого, — сказал он с неожиданной простотой, — но никогда не мог ни ясно сформулировать свое желание, ни выразить его словами.
Они больше никогда не заговаривали об этой странной и болезненной перепалке. Они жили спокойной жизнью и больше не покидали одинокую таверну, а господин Теодюль больше не хотел возвращаться в Хэм, чтобы бродить там среди образов прошлого.
Однажды ночью он проснулся и протянул руку к подушке, где должна была лежать голова его подруги.
Она была пустой и ледяной.
Он позвал и, не слыша ответа, вышел из спальни.
Дом показался ему совершенно незнакомым, он словно погружался в мир сновидения, нереальный и расплывчатый. Теодюль взошел по одним лестницам, спустился по другим, пересек комнаты, залитые тусклым и зловещим светом. Вернулся в спальню и нашел постель пустой. Его сердце сжалось, новое и щемящее чувство родилось в самой глубине его существа.
Он бросился на улицу, как пловец в море, и быстрыми шагами пронесся по площади Сен-Жак, по двум мостам и нырнул в густой мрак Хэма.
Лунный луч цеплялся за железную катушку галантерейной лавочки. Теодюль некоторое время разглядывал фасад. Лунный свет перекрывал неяркий свет, который, как ему казалось, проглядывал изнутри через разрывы в шторах.
— А! — вдруг зарычал он. —
Он открыл ключом дверь магазинчика, засовы не были опущены. Когда он добежал до первых ступеней лестницы, то ощутил запах сигары. Он без труда перемещался в темноте. Ему немного помогала луна, чей свет просачивался через круглое окошко на верхнем этаже. На втором этаже он заметил полоску света, тянущуюся из-под двери. Теодюль ворвался в гостиную. В высоких медных канделябрах горело шесть свечей, а в очаге краснели еще не остывшие угли.
— А! — хрипло воскликнул он. — Вы все же здесь!
Старый капитан Судан, сидевший в вольтеровском кресле, поднял тяжелую голову и отложил книгу.
— Где она? — выкрикнул Теодюль.
Старик уставился на него, но ничего не ответил.
— Вы скажете мне… Вы не отнимете ее у меня… Я сделал все, что ваша отвратительная книга посоветовала мне сделать. Я ее хочу, вам понятно?
Остекленевшие глаза капитана на мгновение загорелись.
— Ушла? — спросил он противным скрипучим голосом. — Да… Да… Для бегства нужен лишь лунный луч. Значит, она ушла…
Он вновь взял красную книгу.
— Бросьте эту поганую книгу и отвечайте мне! — закричал Теодюль. — Я хочу знать, где она.
— Где она? Правда? Хороший вопрос: где она?
На противоположной стене затрепетала большая тень, и Нотте увидел, что три свечи одного из канделябров разом погасли. Через отверстие между шторами просочился живой лунный свет и направился к креслу капитана.
Теодюль ринулся к нему, сжимая кулаки.
— Ненавижу вас, — прохрипел он. — Вы забрали ее у меня в юности и опять собираетесь украсть. — Его руки почти лежали на плечах старца, а тот оставался неподвижным, зарывшись в подушки кресла. Погасло пламя и трех последних свечей, словно их разом задули, но лучи луны четко обрисовывали на экране из мрака сжавшуюся фигуру капитана. — Я вас убью, Судан! — выкрикнул Теодюль. Он коснулся чего-то холодного и вязкого, услышал хрип и смех — его пальцы сжали пустоту. — Мертвец! — закричал он. — Больше ты ее у меня не заберешь!
Вдруг хлопнули и широко открылись ставни, и море лунного света затопило гостиную.
Теодюль завопил от ужаса: туманная форма билась в комнате и катила к нему с невиданной яростью. Он скорее догадывался об этом, чем видел. В лунном свете показались гигантские призрачные руки, над ними все четче вырисовывалось ужасающее лицо.
— Мадемуазель Мари! — всхлипнул он, вспомнив кошмар далекой ночи.
Невообразимая сущность ринулась на него, душа, раздавливая и обдавая отвратительной могильной вонью.
И кошмар продолжился так же, как и той ночью: чудовищный туман отступил и дымчатыми струями унесся по лунным лучам.
На какую-то секунду Теодюль мельком увидел необозримое и серьезное лицо, висящее в небе среди звезд, потом оно уменьшилось и с невероятной скоростью приблизилось к окну. Свечи зажглись, ставни хлопнули, закрываясь. Теодюль находился в гостиной, уставившись на пустое кресло.
Но перед догорающими углями очага стоял господин Ипполит Баэс и смотрел на него с печальной улыбкой.
— Ипполит! — воскликнул Теодюль.
Он не видел своего старого друга с тех пор, как последовал судьбе, предписанной красной книгой.
Господин Баэс был в своем привычном костюме «веронезе», а подбитая железом трость висела у него на руке. Он вдруг поднял ее и указал на кресло.
— Ты его больше не видишь?
— Кого? Капитана Судана?
Ипполит Баэс коротко хихикнул.
— Проклятый мелкий демон… Там его зовут Теграт. Он считал себя демоном книг. Он единственный оставался на земле.
— Демон… демон… — пробормотал Теодюль, ничего не понимая.
Баэс нежным взглядом окинул его.
— Мой бедный малыш, время подгоняет, и я больше ничего не смогу сделать для тебя. Ты буквально уничтожил то немногое, что оставалось в нем от человечьей жизни, когда сжал шею это мелкой пакости, которую ад сохранил на земле. Но, сделав это, ты вернулся в другое измерение времени, которое уже не сможет тебя принять.
Теодюль ладонями сжал виски.
— Что со мной случилось? Что я сделал?
Ипполит положил ладони на плечи друга.
— Я сообщу тебе нечто, что крайне огорчит тебя, мой бедный малыш. Капитан Судан… нет, Теграт был… твоим отцом… И ты…
Теодюль закричал от ужаса и отчаяния.
— Мама… Значит, я… сын де…
Ипполит Баэс закрыл ему рот.
— Пошли, — сказал он, — пришло время…
Теодюль вновь увидел Хэм, два моста, площадь Сен-Жак, но пространство теперь не было столь безлюдным, как ему показалось. Он повсюду видел тени и слышал неясный говор.
— Осторожно! Сегодня она существует для всех… — шепнул он.
— Один человек родился от Бога. Он стал Искупителем людей, — пробормотал он. — А… когда ночной дух по-обезьяньи покусился на любовь и свет, то родился человек…
Он глянул на Теодюля с ласковым презрением.
— Он создал самого печального и самого жалкого из людей.
— Я, — сказал Теодюль, — печальный и жалкий, да!
Он оглядел теплый и привычный декор одинокой таверны.
— Меня предали все, — вздохнул он, — и… вовсе не любили меня.
— Любили!
Глухой крик разорвал воздух.
— Ромеона… Мадемуазель Мари! — воскликнул Теодюль, и его глаза радостно засветились.
Но Ипполит Баэс отрицательно покачал головой.
— Кто-то сжалился над твоим огромным несчастьем, мой бедный друг. Он не мог перечить судьбе, предназначенной тебе. Но он шел рядом с тобой, он защищал тебя от ужасных сущностей кошмара. Он попытался остановить время и быть с тобой в прошлом, потому что будущее грозило тебе самыми чудовищными ужасами…
— Ипполит! — вскричал Нотте. — Как в тот день, когда я заболел. Но я ничего не понимаю во всем этом… и в вас тоже.
Баэс внезапно повернулся к двери.
— Люди идут по улице, — пробормотал он. Потом возобновил свое повествование: — Он последует за тобой туда, куда назначено отправиться тебе, хотя, быть может, он предал самого себя…
Теодюль понял, что его друг говорит для себя, не адресуясь к нему.
И вдруг его разум открылся.
— Ночной Властитель! — воскликнул он. Баэс улыбнулся и взял его за руку.
— Хе, хе! — хмыкнул голос за его спиной.
Ипполит повернулся к маленькому будде.
— Молчи, истукан! — приказал он.
— Молчу, — ответил голос.
Улица наполнилась смутным шумом.
Теодюль не спускал глаз с настенных витражей, за которыми взлетели сполохи пламени.
Он поднес руку к сердцу.
— Ипполит, я вижу… Паулина Буллус лежит на боку с пробитой головой… Крысы из сточной канавы обгрызли лицо несчастного Жерома Мейера, женщина Мейре горит в охваченном пламенем доме. Да, мне пришлось убить три раза по закону красной книги.
Вдруг окна и стеклянное панно двери разлетелись в осколки, и внутрь таверны полетел град камней.
— Каменный дождь! — вскричал Теодюль. — Судьба свершилась. Выходит, этот ужасный день 8 октября
Орущая толпа уже заполнила черную улицу. Кучерские фонари и факелы освещали искаженные ненавистью лица.
— Смерть убийце!
Позади разбитого окна показалось бледное лицо комиссара Сандерса:
— Теодюль Нотте, сдавайтесь!
Ипполит Баэс протянул руку, и воцарилась внезапная тишина. Теодюль поражено смотрел на него.
Старец схватил каменного будду, словно сделанного из неподвижного тумана. От него в какую-то неописуемую красноватую даль тянулась дорожка.
— Нам туда, — тихо сказал Ипполит Баэс.
— Да… кто вы? — прошептал Теодюль.
С яростным ревом толпа ворвалась в
— Кто вы? — переспросил он.
Ипполита Баэса уже не было рядом, а высилась громадная тень, чью голову окутывал облачный нимб.
— Ночной Властитель! — вздохнул Теодюль.
— Идем, — голос, казалось, долетал из неизмеримых высот, но Теодюль Нотте узнал сущность, поднимавшуюся рядом с ним, то был его друг по скромным пирам и партиям в шашки.
— Идем… Даже
В сердце Теодюля Нотте воцарился мир, а шумы мира, который он покидал навсегда, доходили до него последним шорохом ветра в высоких тополях, охраняющих счастливый мир прекрасного вечера.
Умирающие люди обычно не думают о том, что произносят в последние мгновения жизни. Они спешат подвести итог, и все их речи коротки и поспешны.
Баллистер умирал в каюте траулера Курс на Север из Гримсби. Мы тщетно пытались перекрыть красные ручьи, по которым жизнь утекала из его тела. У него не было лихорадки, его речь была ровной и быстрой. Казалось, он не замечает ни пропитанного кровью белья, ни тазика, наполненного кровью: его взгляд был устремлен на далекие и опасные образы. Рейнс, марконист, записывал его слова.
Радист Рейнс отдает все свободные минуты сочинению сказок и эссе для эфемерных литературных журналов. Как только один из этих журнальчиков рождается на Патерностерроу, будьте уверены, что среди его сотрудников найдете имя Арчибальда Рейнса. Поэтому не удивляйтесь специфическому изложению последнего монолога смертельно раненного моряка. Вина в этом лежит на Рейнсе, бесславном литераторе, который записывал этот монолог. Но могу вас заверить, что факты именно таковы, как их изложил Баллистер перед четырьмя членами экипажа
Вот о чем говорил Баллистер.
Однажды в таверне «Веселое сердце» я встретил школьного учителя, где обсудил с ним наше предприятие и получил от него указания. «Веселое сердце», скорее, постоялый двор для матросов баржи, а не для настоящих моряков. Его жалкий фасад отражается на задах ливерпульского дока, где стоят баржи, занимающиеся внутренними перевозками.
Я внимательно рассматривал чертежи небольшой шхуны.
— Больше похоже на яхту, — сказал я, — и в бурную погоду она должна неплохо двигаться. А эта довольно широкая корма позволяет совершать маневры при встречном ветре.
— Есть еще вспомогательный двигатель, — добавил он.
Я скривился, поскольку любил ходить под парусами из спортивного интереса и огромной любви к морю.
— Верфи «Халетт энд Халетт», — продолжил я. — Год строительства 1909. Превосходный такелаж! Имея шесть человек на борту, это суденышко с водоизмещением шестьдесят тонн будет держаться на воде лучше, чем океанский лайнер.
Он удовлетворенно усмехнулся и заказал выбранные мною напитки.
— Зачем вы убрали его название Рыжий попугай? Очень милое название. Попугай, птица, которая всегда мне нравилась.
— Это, — произнес он после недолгого колебания, — дело… сердечное, дело благодарности, если хотите.
— Значит, судно будет называться
Спиртное немного развязало ему язык.
— Дело не в этом, — сказал он. — Примерно год назад умер мой двоюродный дед, оставив мне в наследство огромный чемодан, набитый старыми книгами.
— Фу!
— Подождите! Я без особой радости перебирал их, когда мое внимание привлекла одна книга. Это была инкунабула…
— Как вы сказали?
— Так называют, — сообщил он с некоторым высокомерием, — книги, изданные в первые годы книгопечатания. И каково же было мое потрясение, когда я узнал почти геральдическую печать Фуста и Шеффера! Несомненно, эти имена вам ничего не говорят. Это были собратья Гуттенберга, изобретателя книгопечатания. Книга, которая попала мне в руки, была редчайшим и великолепным экземпляром знаменитого «Майнцского Псалтиря», напечатанного в конце XV века.
Я вежливо изобразил, что весь внимание, и как бы понимающе кивнул.
— Чтобы произвести на вас большее впечатление, Баллистер, — продолжил он, — скажу, что подобная книга стоит целое состояние.
— Вот как! — я внезапно заинтересовался.
— Да, да, целую кучу фунтов стерлингов, достаточную, чтобы приобрести старенького
Мне это было понятно, и я поздравил его за величие души.
— Однако, — заметил я, — было бы более логично назвать его именем дядюшки, который оставил вам такое наследство.
Он неприязненно рассмеялся, и я замолчал, недоумевая, откуда у столь образованного человека такое пренебрежение к своему благодетелю.
— Вы выйдете из Глазго, — сказал он, — и поведете судно через Северный Минч к мысу Врас.
— Поганые места, — заметил я.
— Именно потому, что вы их хорошо знаете, Баллистер, я вас и выбрал.
Сказать моряку, что он знает этот ужасный водный коридор, каким является пролив Минч, значит, высказать ему невероятную хвалу. Сердце мое забилось от радостной гордыни.
— Да, — кивнул я, — это правда. Я даже едва не расстался со своей шкурой между Цыпленком и Лохматой Головой.
— К югу от Враса, — продолжил он, — есть маленькая закрытая бухточка, о которой известно только нескольким смелым путешественникам. Ее название Большое Копыто не фигурирует на морских картах.
Я бросил на него восхищенный и удивленный взгляд.
— Вам она известна? — произнес я. — Дьявол… Это знание может стоить вам почитания сотрудников таможни и, вероятно, нескольких ножевых ударов, нанесенных некоторыми местными парнями.
Он беспечно махнул рукой.
— Я взойду на борт в Большом Копыте.
— А оттуда?
Он указал точно на запад.
— Хм, — промычал я и добавил: — Жуткое место, настоящая водная пустыня, усеянная острыми подводными скалами. Там на горизонте почти не увидишь дымов.
— Именно так, — подтвердил он.
Я подмигнул, считая, что понял его.
— Мне незачем лезть в ваши дела, если вы заплатите так, как пообещали.
— Думаю, Баллистер, вы ошибаетесь по поводу моих дел. Они имеют характер… э-э-э!.. скорее научный. Но таким образом я стараюсь избежать, чтобы у меня не украл открытие какой-нибудь завистник. Впрочем, это не важно, я плачу так, как обещал.
Несколько минут мы молча выпивали. Я чувствовал себя немного уязвленным в гордости морского волка из-за того, что в каком-то поганом баре для пресноводных купальщиков, каким была таверна «Веселое сердце», подают очень приличные напитки, а потом, когда мы затронули вопрос экипажа, наша беседа потекла очень странно.
— Я не моряк, — вдруг заявил он. — Поэтому на меня рассчитывать не стоит для выполнения маневров. Но я обязан поставить точку: я — школьный учитель.
— Я весьма уважительно к вам отношусь, и меня это никак не трогает. Школьный учитель? Превосходно, превосходно!
— Да, в Йоркшире.
Я добродушно усмехнулся.
— Это мне напоминает Сквирса, — сказал я, — школьного учителя из Грета-Бридж в Йоркшире из «Николаса Никкльби». У вас нет ничего от этого паршивого человека. Скорее… минуточку, позвольте мне подумать… — Я внимательно оглядел его маленькую голову с костистым и упрямым лицом, его обезьяньи глазки, скользнул взглядом по чистой и весьма скромной одежде. — Сообразил! — воскликнул я. — Хидстоун в «Общем друге».
— К дьяволу! — недовольно прервал он меня. — Я здесь не для того, чтобы выслушивать разные неприятные вещи о моей персоне. Оставьте себе свои литературные воспоминания, мистер Баллистер, мне нужен моряк, а не любитель романов. Что касается книг, то моего присутствия, думаю, достаточно.
— Простите, — обиженно возразил я, — обычно то, что я прочитал, погружает меня в среду, в которой живу. Я не грубый человек, а вы не единственный, кто имеет образование. Кроме того, у меня патент капитана каботажного плавания.
— Превосходно, — сказал он с едва заметной издевкой.
— Не будь этой паршивой истории с кражей кабелей и машинного масла, к которой практически не имел отношения, сидел бы я здесь, обсуждая оплату с хозяином жалкого корыта водоизмещением шестьдесят тонн?
Он смягчился.
— Я не хотел вас обидеть, — любезно сказал он, — капитан каботажного плавания, это что-то.
— Действительно. Математика, география, гидрография побережья, элементы небесной механики. Не могу удержаться, чтобы не произнести еще одну фразу из Диккенса: все в… Баллистере!
На этот раз он весело рассмеялся.
— Я не оценил вас по-настоящему, Баллистер. Еще виски?
Виски — мое слабое место. Я тоже улыбнулся. На столе появилась новая бутылка, и разногласия рассеялись, как дым от трубки.
— Вернемся, — сказал я, — к экипажу. Посмотрим: Тьюрнип. Странное имя, но его носит весьма достойный человек и хороший моряк. Правда, хм, в его недалеком прошлом есть контрабанда, но, надеюсь, это не препятствие?
— Ни в коей мере.
— Отлично. За разумную цену, особенно если возьмем на борт побольше рома, Да, рома. Качество его не волнует, была бы хорошей мера. Есть также фламандец Стевенс. Он никогда не разговаривает, но для него столь же легко порвать якорную цепь, как для вас откусить кусочек голландской трубки.
— Тоже смешная история контрабанды, полагаю?
— В его краях такого не существует, но сравнение не выглядит невероятно.
— Сойдет… Как его?
— Стевенс.
— Стевенс… Дорого?
— Вовсе нет. Он отыграется на соленом сале и галетах. И на брусничном джеме, если возьмете на борт достаточный запас.
— Если хотите, куплю полтонны.
— Он будет вашим рабом. Еще могу предложить вам Уолкера. Но он очень уродлив.
— Вы настоящий юморист, Баллистер.
— Дело в том, что на его лице нет половины носа, части подбородка и оторвано ухо. Не очень приятно на него смотреть, если вы не любитель музея ужасов мадам Тюссо. К тому же эта операция была проведена из рук вон плохо итальянцами, которые куда-то спешили.
— А кроме этого, дорогой друг?
— Еще два превосходных парня: Джеллевин и Фрайар Такк.
— Вальтер Скотт после Диккенса.
— Не хотел об этом говорить, но поскольку вы заметили… Итак, Фрайар Такк. Я знаю его только по имени. Он немного кок и мастер на все руки в морском деле.
— Очаровательно, — сказал он. — Мистер Баллистер, не устаю себя поздравлять с тем, что встретил вас. Вы человек умный и образованный.
— Джеллевин и Такк никогда не расстаются. Одного без другого не увидишь. Кто нанимает одного, обязательно берет его компаньона. Эти два существа дополняют друг друга.
Я наклонился к нему, словно собираясь поделиться конфиденциальной информацией.
— Люди немного таинственные. Говорят, что у Джеллевина в жилах течет королевская кровь, а Фрайар Такк его преданный слуга, не расставшийся с ним в несчастье.
— И цена заложена в этой тайне, не так ли?
— Совершенно верно. Много шансов за то, что падший принц водил некогда свой автомобиль, а потому может заняться вашим вспомогательным двигателем.
Именно в этот момент случилось нежданное происшествие, вмешавшееся в течение этого рассказа, но о котором я вспоминаю с некой неприязнью. Какой-то бродяга ворвался в бар, словно его пихнул в спину порыв ночного ветра. Тощий клоун, мокрый, словно вымокший под дождем пес, настоящий поблекший хулиган, отмытый всеми бедами моря и портов. Он потребовал стакан джина и с наслаждением поднес его к губам. Вдруг я услышал звон разбитого стекла и увидел, что бродяга, воздев руки к потолку, уставился на моего собеседника с несказанным ужасом, потом одним прыжком выскочил из бара в ненастье, даже не взяв сдачу с полкроны, которую бросил на стойку. Не думаю, что школьный учитель заметил, что произошло. Во всяком случае, он и виду не показал, но я до сих пор спрашиваю себя, какая ужасная причина заставила этого бедняка из бедняков забыть о своих деньгах, залить пол невыпитым джином и удрать на ледяную улицу, хотя бар был наполнен приятным теплом.
В первые дни очень мягкой весны Северный Минч открылся перед нами, как для дружественного рукопожатия. Еще оставалось несколько скрытых предательских течений, но их можно было узнать по зеленым спинам, которые извивались, как части искалеченных рептилий. Один из необычных юго-восточных бризов, которые дуют только в этих местах, донес до нас ароматы первых цветов и ранней ирландской сирени, хотя до них было около двухсот миль, и помог вспомогательному двигателю погнать нас к Большому Копыту. А там все резко изменилось. В воду с ревом паровых сирен ввинчивались вихри. Мы с трудом обходили их. Плотный шар водорослей, зеленый, как пузырь пены, поднявшийся со дна Атлантики под подводную часть бушприта, понесся к ближайшей скале и взорвался, ударившись о нее и разлетевшись вонючими клочьями. Раз двадцать мы рисковали тем, что
— Не очень гостеприимные воды, — сказал я своим людям. — Если здесь находятся парни с побережья, нам придется давать объяснения. Пока они не вникнут в ситуацию, они будут стараться выгнать нас прочь. В таком случае, помощь нашего оружия не будет лишней.
Действительно, парни с побережья появились, но на свою беду, хотя беда эта смутила нас и осталась непонятной для всех членов экипажа.
Целую неделю мы стояли на якоре в этой крохотной бухточке, столь же спокойной, как утиное болото. Мы вели приятную жизнь. Запасы пищи и напитков были достойны любой знаменитой яхты. Двенадцать брассов плавания или семь ударов весел йолы доставляли к крохотному пляжу красного песка, по которому бежал ручеек пресной воды, ледяной, как истинный «швепс».
Тьюрнип ловил на удочку маленьких палтусов. Стевенс уходил в горы, где бродил по диким пустошам. Иногда, когда дул подходящий ветер, до нас доносились выстрелы, похожие на щелканье кнута. Он приносил перепелок, лесных куриц, иногда зайца с мощными лапами и всегда кроликов с нежным и ароматным мясом.
Школьный учитель не появлялся. Нас это не заботило. Мы получили аванс — шестинедельную зарплату в прекрасных банкнотах по фунту и по десять шиллингов. Тьюрнип уверял всех, что не покинет борт, пока на судне есть хоть одна капля рома.
Но однажды утром все пошло наперекосяк.
Стевенс только-только наполнил бочонок свежей водой, как над его головой раздался пронзительный свист и в футе от его лица в пыль разлетелась часть скалы. Он был человеком флегматичным. Без особой спешки вошел в воду, заметил голубой дымок, поднимавшийся из расщелины скалы, и, не обращая внимания на фонтанчики брызг вокруг, доплыл до судна. Вошел в кубрик, где просыпался экипаж, и сказал:
— В нас стреляли.
Его слова подчеркнули два или три удара пуль в борт судна. Я взял с подставки мушкет и вышел на палубу. Инстинктивно наклонился, и пуля просвистела надо мной, как стрела из лука. Еще через секунду в воздух взлетела туча деревянных щепок, а бронзовый диск гика зазвенел, когда в него попала свинцовая пуля. Я поднял ружье в направлении расщелины, на которую указал Стевенс и откуда поднимался дым от доброго черного пороха, как вдруг стрельба разом прекратилась. Послышались вопли ужаса и призывы о помощи. Над коричневым пляжем пронесся зловещий звук удара. Я пошатнулся от ужаса: на песок рухнул мужчина. Он упал с высоты трехсот футов отвесной скалы. Его изломанное тело почти полностью погрузилось в песок. По грубому кожаному костюму я узнал одного из парней Враса, промышляющих грабежом терпящих бедствие судов. Едва отвел глаза от неподвижного тела, как Стевенс тронул меня за плечо.
— А вот и второй, — сказал он.
Изломанная масса летела из синевы неба к земле. Это походило на беспорядочное падение громадных морских птиц, буревестников, которых на большой высоте настиг смертельный залп свинца, и они, потеряв опору воздуха и увлекаемые своим весом, неслись вниз. И опять песок вздрогнул от глухого удара. На этот раз человек несколько раз вздрогнул и поднял к солнцу окровавленное лицо. Стевенс медленно поднял руку к вершине гор.
— Еще один, — голос его слегка изменился.
С высоты скал донесся дикий вопль. Мы увидели мужчину, торчавшего по пояс над скалой, который отбивался от кого-то невидимого, отчаянно размахивая руками, потом он взлетел в воздух, словно выброшенный катапультой. Его тело разбилось рядом с двумя другими, хотя его крик еще реял над скалами, медленно спускаясь к нам, словно затихающий вихрь отчаяния.
Мы застыли.
— Все равно, — сказал Джеллевин, — они хотели наших шкур, но я бы хотел отомстить за этих бедных подонков. Дайте мне ваш мушкет, господин Баллистер. Фрайар Такк, пошли!
Бритая голова Такка выглянула из глубин судна.
— Фрайар Такк стоит хорошего охотничьего пса, — разъяснил Джеллевин с непонятной снисходительностью. — Вернее, стоит целых десяти псов. Он чует добычу издалека. Настоящий феномен.
— Что думаешь об этой дичи, старина?
Фрайар Такк извлек из люка свое округлое массивное тело и словно покатился к лееру. Его острый взгляд остановился на расплющенных трупах, лицо выразило острое удивление, потом посерело от ужаса.
— Фрайар, — с нервным смешком сказал Джеллевин, — ты видал и не такое, а побледнел, как юная субретка.
— Э! Нет, — глухим голосом ответил матрос, — дело не в этом… Там что-то зловещее. Там… Стреляйте по бреши, монсеньор, — вдруг закричал он. — Быстрее!
Джеллевин в гневе обернулся.
— Такк, ты опять обратился ко мне, назвав этот проклятый титул!
Обруганный матрос не ответил. Он тряхнул головой.
— Слишком поздно. Прошло, — пробормотал он.
— Что? — спросил я.
— Ну, штука, которая выглядывала из бреши, — тихо ответил он.
— Что это было?
Фрайар Такк бросил на меня укоряющий взгляд.
— Не знаю. Потом это прошло.
Я не стал настаивать на дальнейших расспросах. Послышались два пронзительных свистка. Звук доносился с вершины скал. Потом на фоне неба возникла тень. Джеллевин вскинул ружье. Я остановил его.
— Будьте поосторожнее!
Из бреши по тропинке, которую мы раньше не заметили, на пляж спускался школьный учитель.
Школьному учителю оставили лучшую каюту на корме, а для меня переделали соседнюю каюту. Таким образом, получилась сдвоенная каюта с двумя койками. Сразу после появления на борту школьный учитель удалился к себе и проводил все время, копаясь в книгах. Один раз или два раза на дню он выходил на палубу, просил принести секстант и проводил тщательные наблюдения.
Мы шли на северо-запад.
— Курс на Исландию, — как-то сказал я Джеллевину.
Он внимательно посмотрел на морскую карту и нацарапал на ней несколько слов и цифр.
— Не совсем. Скорее мы идем к Гренландии.
— Ба! — ответил я. — Одно стоит другого…
Он согласился с тем же равнодушием.
Мы ушли из Большого Копыта в хорошую погоду, оставив позади себя горы Росса, которые грели свои горбы под восходящим солнцем. В тот день мы встретили одно гебридское судно с плосколицыми (надо заметить, что такие лица характерны для жителей Гебридских островов) и от души обругали их. Вечером на горизонте появился небольшой двухмачтовик. Утром следующего дня море стало неспокойным. Слева по борту с подветренной стороны мы заметили датский пароход, который боролся с волнами. Он был окружен таким густым облаком дыма, что мы не смогли рассмотреть его названия. Это был последний пароход, который мы видели в этом плавании. Хотя на заре третьего дня далеко на юге появились два дымка. Уолкер сказал, что это были британские посыльные суда. В тот же день мы заметили вдали фонтан, выпущенный косаткой. До нас донесся низкий рев. Это было последнее проявление жизни вокруг нашего судна.
Школьный учитель по вечерам приглашал меня к себе выпить стаканчик спиртного. Сам он не пил. Он уже не был тем словоохотливым собеседником с постоялого двора «Веселое сердце», но остался приятным и хорошо воспитанным человеком, поскольку никогда не оставлял мой стакан пустым, а пока я пил, он листал свои книги. Должен признать, что не сохранил особых воспоминаний об этих днях. Жизнь на борту была монотонной. Однако экипаж казался мне озабоченным, особенно из-за небольшого и довольно неожиданного происшествия, случившегося однажды. Мы все одновременно почувствовали сильнейшую тошноту. Тьюрнип начал кричать, что нас отравили. Я строго приказал ему заткнуться. Надо отметить, что это недомогание быстро прошло. Резкий порыв ветра вынудил нас совершить внезапный маневр, и мы все забыли.
Занялась заря восьмого дня плавания.
Я увидел озабоченные и замкнутые лица. Мне знакомы такие лица. На море они не обещают ничего хорошего. Они выражают беспокойство, стадное и враждебное. Оно сплачивает людей, накрепко соединяет их в единую массу страха или ненависти. Вокруг них образуется атмосфера зловредной силы, отравляя все вокруг. Слово взял Джеллевин.
— Мистер Баллистер, — начал он, — мы хотим поговорить с вами и поговорить откровенно, как друзья со старшим товарищем по совместным гулянкам, а не как с капитаном.
— Прекрасная преамбула, — усмехнулся я.
— Именно потому, что вы друг, мы облекаем все в вежливую форму, — прорычал Уолкер, и его уродливое лицо скривилось.
— Говорите, — коротко сказал я.
— Так вот! — продолжил Джеллевин. — Вокруг нас творится что-то не то, а самое худшее состоит в том, что никто из нас ничего не может объяснить.
Я мрачно оглядел их всех и внезапно протянул ему руку.
— Ты прав, Джеллевин, я чувствую это, как и вы.
Лица разгладились. Люди нашли в капитане союзника.
— Поглядите на море, мистер Баллистер.
— Я его вижу, как и вы, — ответил я, опустив голову.
Да, я видел это уже два дня. Море выглядело очень необычно, и я не помнил, что видел такие воды на какой-либо широте, хотя скитался по морям без малого двадцать лет. Его пересекали странного вида цветные полосы, внезапно возникали громкие вскипающие пузыри. Неведомые шумы, похожие на смех, вдруг доносились из набегающей волны. Люди с ужасом оборачивались на этот нечеловеческий смех.
— За нами больше не следует ни одна птица, — пробормотал Фрайар Такк.
Это было правдой.
— Вчера вечером, — сказал он низким голосом, растягивая слова, — маленькая стайка крыс, которая пряталась в трюме со съестными припасами, выбежала на палубу, а потом все крысы разом сиганули в воду. Я никогда не видел ничего подобного.
— Никогда! — мрачным хором подтвердили остальные моряки.
— Я много раз ходил в этих местах, — сказал Уолкер, — и примерно в это же время. Море должно было быть черным от макрелей, а за нами должна была с утра до вечера следовать стая дельфинов. Вы их видите?
— Вы вчера вечером глядели на небо, мистер Баллистер? — тихим голосом спросил меня Джеллевин.
— Нет, — признался я и слегка покраснел.
Вчера я очень прилично выпил в молчаливой компании школьного учителя, а потому не выходил на палубу, буквально сраженный сильнейшим опьянением, из-за которого у меня до сих пор ломило виски, а голова разрывалась от мигрени.
— Куда нас ведет этот дьявольский тип? — спросил Тьюрнип.
— Да, истинный дьявол, — подтвердил вечно безмолвствующий Стевенс.
Я принял внезапное решение.
— Джеллевин, — сказал я, — послушайте меня. Я — хозяин на борту, это правда, но мне совсем не стыдно признаться перед всеми, что вы самый умный на борту и, кроме всего прочего, являетесь превосходным моряком.
Он печально улыбнулся.
— Допустим, — сказал он.
— Я думаю, вы знаете больше нас.
— Нет, — откровенно ответил он. — Но Фрайар Такк воистину феномен довольно… любопытный. Как я уже вам говорил, он чует некоторые вещи, но не в силах их объяснить. И, как говорят у нас, у него на одно чувство больше. И это чувство опасности. Говори, Фрайар Такк.
— Я мало знаю, — заговорил он озабоченным голосом, — почти ничего, кроме того, что что-то сгущается вокруг нас и это что-то страшнее смерти!
Мы с ужасом уставились на него.
— Школьный учитель, — продолжил Фрайар Такк, с трудом подбирая слова, — причастен к этому.
— Джеллевин, — вскричал я, — у меня не хватает храбрости, скажите ему это!
— Хорошо, — ответил он.
Он спустился в каюту. Мы слышали, как он стучится в дверь, стучит и стучит, потом открывает дверь.
Потянулись минуты молчания.
Джеллевин поднялся на палубу. Он был бледен.
— Его там нет, — сообщил он, — ищите по всему судну. Здесь нет ни одного укрытия, где мог бы долго прятаться человек.
Мы бросились искать, потом все вместе собрались на палубе и со страхом переглянулись. Школьный учитель исчез.
Ночь уже вступала в свои права, когда Джеллевин подал мне знак выйти на палубу и указал на флагшток грот-мачты. Думаю, я рухнул на колени. Над рокочущим морем висел странный небосвод. Знакомых созвездий на нем не было. Неведомые звезды, новые геометрические фигуры слабо поблескивали в невероятно черной пустыне пространства.
— Боже Иисусе! — прошептал я. — Боже! Где мы?
На небо наползли тяжелые тучи.
— Так лучше, — спокойно сказал Джеллевин, — люди могут увидеть это и сойти с ума. Где мы? Откуда мне знать? Мистер Баллистер, повернем назад, хотя, по моему мнению, это будет напрасно…
Я схватился руками за голову.
— Вот уже два дня, как компас бездействует, — прошептал я.
— Я знал это, — ответил Джеллевин.
— Но где мы? Где мы?
— Успокойтесь, мистер Баллистер, — с ноткой иронии сказал он, — вы капитан, не забывайте об этом. Я не знаю, куда мы попали. Я могу выдвинуть одну гипотезу. Это — слово из обихода ученых, но оно иногда помогает в самых смелых предположениях.
— Все равно, — ответил я, — предпочитаю слышать магические и дьявольские истории, а не «Я не знаю», что лишает морального духа.
— Мы, быть может, в иной плоскости существования. У вас есть познания в математике. Они помогут вам понять. Наш трехмерный мир, вероятно, потерян для нас, я попробую определить этот мир, как мир энного измерения, хотя это весьма смутное определение. Действительно, если бы под воздействием немыслимой магии или чудовищной науки нас перенесло или на Марс, или на Юпитер, или даже на Альдебаран, это не помешало бы нам увидеть в том или ином уголке неба созвездия, которые мы видим с Земли.
— А солнце? — неуверенно спросил я.
— Сходство, совпадение в бесконечности, нечто вроде эквивалентного светила, быть может, — ответил он. — Кстати, это всего лишь предположение, слова, пустые мысли, а поскольку, я думаю, нам суждено умереть в этом странном мире или в мире нашем, надо сохранять спокойствие.
— Умереть, умереть, — сказал я. — Я буду сражаться за свою шкуру!
— С кем? — с усмешкой спросил Джеллевин. И добавил: — Фрайар Такк, правда, говорил о чем-то страшнее смерти. Если и есть мнения или пожелания, которые нельзя отбрасывать, так это его слова.
Я вернулся к тому, что он называл своей теорией.
— Энное измерение?
— Бога ради, — нервно сказал он, — не придавайте моим словам такой важности. Ничто не доказывает, что творение возможно вне нашего вульгарного трехмерного мира. Так же как мы не обнаружим идеально плоских существ из двухмерного мира или линейных существ из мира одномерного, так и нас не отличить от целостностей, если они есть, которые обладали бы чем-то большим, чем мы. У меня в данный момент, мистер Баллистер, ни сердце, ни душа не лежат для чтения вам курса по гипергеометрии, но для меня очевидно, что некое пространство, отличное от нашего, существует. К примеру, пространство наших снов, которое позволяет нам увидеть в одной плоскости прошлое, настоящее и, быть может, будущее. Мир атомов и электронов, звездные вихри, относительные и невероятно большие пространства с головокружительной и таинственной жизнью.
Он устало махнул рукой.
— Какова была цель этого загадочного школьного учителя, когда он привел нас в эти дьявольские края? Как, а главное, почему он исчез?
Я вдруг хлопнул себя по лбу. Я вдруг вспомнил одновременно ужас Фрайара Такка и несчастного бродягу в баре «Веселое сердце».
Я поведал эту историю Джеллевину. Он медленно покачал головой:
— Не стоит преувеличивать это более или менее предсказательное ощущение нашего друга. В первый же день, когда Фрайар Такк увидел нашего пассажира, он сказал мне: «Этот человек представляется мне в виде непреодолимой стены, позади которой происходит что-то громадное и ужасное». Я не задал ему дополнительных вопросов. Это было бесполезно. Он больше ничего не знал. Его оккультное ощущение сводится к образу, который, скорее всего, конкретизируется в его мозгу, но он не в силах провести его анализ. Этот страх Фрайара Такка возник издавна. Он, похоже, стал волноваться, когда узнал название нашей шхуны. И говорил, что в этом кроется какая-то хитрость. Когда я теперь размышляю над этим, мшу вам напомнить, что в астрологии имена людей и названия вещей играют первостепенную роль. Астрология — наука четвертого измерения, а такие ученые, как Нордманн и Льюис, начали с ужасом подмечать, что тайны этой тысячелетней мудрости и тайны современной науки о радиоактивности, а также тайны совершенно новой науки о гиперпространстве являются троюродными сестрами.
Я чувствовал, что Джеллевин так рассуждал, пытаясь успокоить самого себя, словно хотел объяснить миру, который нас окружал, свой умственный подход, свою природную суть, веря, что таким образом сможет победить некий ужас, надвигающийся на нас из черной дали горизонта.
— Как будем действовать? — спросил я, почти отказываясь от своей власти.
— Развернемся левым бортом, — сказал он. — Ветер, похоже, мне кажется ровным.
— А каким курсом?
— Не важно. Просто пойдем по прямой. Возьмем несколько парусов на риф, если налетит ветер, который пока не предвидится.
— Для начала Уолкер встанет к рулю, — сказал я. — Ему только и останется смотреть, не появится ли белая пена у рифов. Если мы наткнемся на низко сидящую в воде скалу, мы быстро пойдем ко дну.
— Ба! — махнул рукой Джеллевин. — Быть может, это будет лучший выход для нас.
Он не мог выразиться лучше. Если замеченная опасность укрепляет власть капитана, то неизвестность сближает его с экипажем. В этот вечер рубка была пуста. Все собрались в моей каюте. Джеллевин подарил нам из своих собственных запасов два бочонка превосходного рома, из которого изготовили сказочный пунш. Тьюрнип, будучи в чудесном настроении, начал бесконечную историю о двух кошках, одной юной даме и о вилле в Ипсвиче, и в этой истории Тьюрнип играл главную роль. Стевенс изготовил фантастические сэндвичи из галет и говяжьей тушенки. Тяжелый табачный дым окружил туманным облаком керосиновую лампу, подвешенную к потолку. Атмосфера была приятной и привычной. Пунш разогрел всех, и я вскоре стал улыбаться, вспоминая сказочки, поведанные мне Джеллевином.
Уолкер унес полагающуюся ему порцию пунша в термосе, захватил с собой фонарь, пожелал всем доброй ночи и отправился на вахту. Настенные часы долго отбивали девять часов. Усилившееся покачивание судна свидетельствовало, что море разыгралось.
— У нас стоит мало парусов, — сказал Джеллевин.
Я молча кивнул.
Голос Тьюрнипа звучал монотонно. Он обращался к Стевенсу, который дробил галеты своими мощными челюстями. Я осушил свой стакан и подставил его Фрайару Такку, чтобы вновь наполнить его, как вдруг увидел замешательство на его лице. Его рука сжала руку Джеллевина. Оба они, казалось, прислушиваются к чему-то.
— Что такое… — начал я.
И в то же мгновение над нашими головами прозвучало громогласное проклятие, затем топот бегущих босых ног в сторону рубки, потом леденящий душу крик. Мы в ужасе переглянулись. Пронзительный призыв, что-то вроде тирольской песни послышалось далеко в море. Мы в едином порыве бросились на палубу, толкая друг друга в полной темноте. На палубе было все спокойно, паруса ровно гудели. Рядом с рулем ярко горел фонарь, освещая приземистую форму забытого термоса. Но у руля больше никого не было.
— Уолкер! Уолкер! Уолкер! — в испуге закричали мы.
Издали, с затянутого ватным ночным туманом моря, опять донеслась тирольская песня.
Великая безмолвная ночь поглотила беднягу Уолкера.
Зловещая заря, фиолетовая, как быстрый вечер тропических саванн, сменила смертоносную ночь. Люди, отупевшие от тоскливой бессонницы, разглядывали бурые волны. Форштевень рассекал пенистые барашки. В квадратном парусном вооружении образовалась большая дыра. Стевенс полез в парусный трюм, чтобы найти запасной парус. Фрайар Такк достал перчатку и собирался чинить ее. Все наши поступки были инстинктивными, механическими и лишними. Я время от времени поворачивал штурвал и приговаривал.
— Зачем… зачем?
Тьюрнип без всякого приказа залез на грот-мачту. Я машинально следил за ним, пока он не залез на верхний рей, потом паруса скрыли его от меня. Вдруг мы услышали его дикий крик:
— Скорее! Лезьте, на мачте кто-то есть!
Послышался шум отчаянной борьбы на высоте, вопль агонизирующего человека, и в то же мгновение, как и тогда, когда мы видели падение пиратов Враса со скалы, тело быстро закувыркалось в воздухе и упало далеко в море.
— Проклятие! — взревел Джеллевин и полез на мачту. За ним бросился Фрайар Такк.
Мы со Стевенсом бросились к единственной йоле. Мощные руки фламандца быстро спустили ее на воду, но мы застыли от удивления и ужаса. Что-то серое, блестящее и непонятное, вроде червя, обняло йолу, порвало цепи. Неведомая сила накренила шхуну на правый борт, пенистая волна обрушилась на палубу и ринулась в открытый люк парусного трюма. Маленькое спасательное средство поглотила бездна. С мачты спустились Джеллевин и Фрайар Такк. Они никого не видели. Джеллевин схватил тряпку и лихорадочно вытер руки. Паруса и такелаж были вымазаны свежей кровью. Надломленным голосом я прочитал несколько поминальных молитв, мешая святые слова с проклятиями в адрес океана и его тайны.
Мы вышли на палубу в очень поздний час. Мы с Джеллевином решили провести вместе всю ночь у руля. Думаю, что в какой-то момент я расплакался, а мой компаньон дружески похлопал меня по плечу. Постепенно я успокоился и закурил трубку. Говорить нам было не о чем. Джеллевин, похоже, задремал, стоя у руля. А я стоял, устремив взгляд в темноту. И вдруг застыл, потрясенный невероятной сценой. Я наклонился над леером правого борта и резко выпрямился, приглушенно вскрикнув.
— Джеллевин, вы видели или у меня видения?
— Нет, сэр, — ответил он, — вы действительно видели, но ради Иисуса Христа ничего не говорите другим. Их головы и так на грани сумасшествия.
Мне пришлось пересилить себя, чтобы вновь подойти к борту. Джеллевин встал рядом. Глубины моря буквально пылали: загорелось обширное кровавое пятно, сместившееся под шхуну. Свет скользил под килем и подсвечивал снизу паруса и такелаж. Нам казалось, что мы плывем на корабле из спектакля какого-то театра на Друри-Лейн, невидимая рампа которого состояла из бегущих бенгальских огней.
— Фосфоресценция? — неуверенно произнес я.
— Лучше смотрите, — выдохнул Джеллевин.
Вода стала прозрачной, как стеклянный шар. Мы увидели в бездне моря массивные формы невероятных размеров: замки с гигантскими башнями, чудовищные купола, прямые улицы с поражающими разум зданиями. Нам казалось, что мы пролетаем на фантастической высоте над городом с кипучей жизнью.
— Там что-то движется, — тоскливо прошептал я.
— Да, — прошелестел ответ моего компаньона.
Внизу шевелилась аморфная толпа, существа неопределенной формы, занятые непонятной работой, лихорадочной и адской.
— Назад! — внезапно завопил Джеллевин и отдернул меня от леера, схватив за пояс.
Из бездны с невероятной скоростью поднялось одно из этих существ и за какую-то секунду спрятало подводный город своей гигантской тенью. Нас внезапно словно погрузили в чернильное облако. Киль с силой ударился обо что-то. В багровом свете мы увидели три длиннющих щупальца, каждое высотой в три мачты. Они яростно бились в воздухе, а невероятное лицо с горящими янтарным огнем глазами поднялось над правым бортом и смерило нас ужасающим взглядом. Все это длилось не более пары секунд. Внезапная волна ударила нас в борт.
— Руль влево! — закричал Джеллевин.
Мы едва успели: топенанты разлетелись в куски, гик просвистел в воздухе, словно острый топор, грот-мачта затрещала и едва не сложилась пополам. Шкоты лопнули, зазвенев, как струны арфы. Ужасающее видение заколебалось. Вспененная вода вокруг нас ревела. По левому борту с подветренной стороны несся свет, похожий на горящее кружево на верхушках разъяренных волн, потом свечение исчезло.
— Бедный Уолкер, бедный Тьюрнип, — всхлипнув, прошептал Джеллевин.
В каюте прозвучал звонок. Начиналась полуночная вахта.
Утро прошло без происшествий. Небо было закрыто тяжелым, неподвижным охряным грязным облаком. Было довольно холодно.
Ближе к полудню мне показалось, что я вижу из-за стены тумана светлое пятно, которое можно было принять за солнце. Я решил провести замер местонахождения судна, хотя, по мнению Джеллевина, это было бесполезным занятием. На море было сильное волнение. Я пытался удержать горизонт, но каждый раз в поле моего зрения попадали высокие волны, а горизонт подпрыгивал к небу. Однако мне удалось завершить операцию. Я искал в зеркале секстанта отражение светлого пятна, когда увидел впереди колыхание на большой высоте какой-то бандерильи молочного оттенка. Из перламутровой глубины льда ко мне рванулось нечто неопределенное. Секстант вылетел у меня из рук, я получил сильнейший удар по голове, потом услышал крик и шум борьбы, новые крики…
Я не могу сказать, что потерял сознание. Я лежал рядом с рубкой. В моих ушах звенели бесконечные колокола. Мне даже показалось, что я слышу низкий бас Биг-Бена, несущейся над Темзой. К этому приятному звону примешивались далекие раздражающие шумы. Я приложил немало усилий, чтобы встать, когда почувствовал, как меня схватили и подняли. Я завопил и принялся отбиваться изо всех сил.
— Слава богу! — воскликнул Джеллевин. — Он не умер.
Я попытался приподнять одно веко, которое весило, словно свинцовая пластина. Показалось желтое небо, испещренное косыми линиями. Потом я увидел Джеллевина, который шатался, как будто выпил сверх меры.
— Господи помилуй, что с нами происходит? — плаксивым голосом спросил я, поскольку по лицу моряка ручьем текли слезы.
Он без слов потащил меня в каюту. На одной из коек лежала неподвижная масса. Все воспоминания разом вернулись. Я схватился рукой за сердце. Я узнал внезапно распухшую голову Стевенса. Джеллевин напоил меня.
— Это конец! — расслышал я его слова.
— Конец, конец, — я, как глупый попугай, повторял его слова, пытаясь осмыслить происходящее.
Он наложил холодный компресс на лицо матроса.
— А где Фрайар Такк? — спросил я.
Джеллевин разрыдался:
— Как… остальные… мы его не увидим… больше никогда.
И со слезами изложил то немногое, чему был свидетелем.
Все произошло с невероятной быстротой, как все последовательные драмы нашего нынешнего существования. Он был занят в трюме смазкой двигателя, когда услышал отчаянные призывы с палубы.
Выбежав наверх, он увидел Стевенса, яростно сражавшегося с окружавшим его подобием серебряного шара, потом моряк упал и застыл в неподвижности. Рукавицы и парусные иглы Фрайара Такка были разбросаны вокруг грот-мачты. Его самого нигде не было. Шкот правого борта сочился свежей кровью. Я без сознания лежал у рубки. Ничего больше он не знал.
— Когда Стевенс придет в себя, он, быть может, расскажет больше, — с трудом выговорил я.
— Придет в себя! — с горечью ответил Джеллевин. — Его тело превратилось в мешок с костями, смесь переломанных костей и разорванных в клочья органов. Этого гиганта, который пока еще дышит, можно считать мертвым, мертвым, как и остальных.
Мы позволили
— Похоже, все доказывает, что основная опасность поджидает на палубе, — как бы про себя сказал Джеллевин.
Мы сидели, запершись, в моей каюте. Стевенс хрипло дышал, нам было тяжело его слышать. И надо было то и дело вытирать с его губ кровавую пену, вытекавшую изо рта.
— Я не засну, — сказал я.
— Я тоже, — ответил Джеллевин.
Мы закрыли и закрепили винтами крышки иллюминаторов, хотя задыхались от духоты. Судно слегка покачивало. Внезапно, около двух часов ночи, неожиданное отупение смешало все мои мысли. Мною овладела полудрема, насыщенная кошмарами. Я рывком проснулся.
Джеллевин бодрствовал. Его глаза с ужасом смотрели в сверкающее дерево потолка.
— По палубе ходят, — тихим голосом произнес он.
Я схватил мушкет.
— К чему? Сохраним спокойствие. Ого! Они не смущаются.
Палуба гремела от быстрых шагов. Словно там бегала целая толпа занятых людей.
— Я в этом не сомневался, — добавил Джеллевин. И скривился в улыбке. — Мы превратились в рантье. За нас кто-то работает.
Шумы стали внятнее. Скрипел руль. Кто-то производил маневр, ставя судно под ветер.
— Поднимают паруса!
— Дьявол!
Псалтирь с силой покачнулся, потом накренился на левый борт.
— Пошли левым галсом под этим ветром, — одобрительно сказал Джеллевин. — Эти чудовища и кровожадные гады превосходные моряки. Лучший яхтсмен Англии на прошлогодней регате не осмелился бы таким образом стать под ветер, — и добавил: — И что все это доказывает?
Я бессильно махнул рукой. Я уже ничего не понимал.
— Нас везут к определенному месту. Они желают, чтобы мы куда-то прибыли.
Я задумался и сказал:
— А если это не демоны, не призраки, а такие же люди, как мы.
— Ого! Слишком сильно сказано…
— Я плохо выразился, материальные существа, располагающие сверхъестественными силами.
— В этом, — ответил Джеллевин, — я никогда не сомневался.
В пять часов утра был совершен новый маневр, и шхуна начала сильно раскачиваться. Джеллевин освободил один иллюминатор. Сквозь плотные облака просачивался грязный свет. Мы решились осторожно выйти на палубу. Она была чистой и пустой. Судно шло строго по курсу.
Прошло два спокойных дня. Ночные маневры не возобновлялись, но Джеллевин сказал, что нас несет очень быстрое течение куда-то на северо-запад.
Стевенс еще дышал, но дыхание его становилось все слабее. Джеллевин, порывшись в багаже, извлек походную аптечку и время от времени делал уколы умирающему моряку. Мы почти не разговаривали. Полагаю, что мы даже не думали. Я глушил себя спиртным, выпивая виски целыми пинтами. Однажды, в пьяном бреду, когда обещал разнести морду школьного учителя на мелкие куски, я заговорил о книгах, которые тот взял на борт.
Джеллевин вскочил и стал трясти меня.
— Э! Поосторожнее, я ведь капитан!
— К дьяволу капитанов такого толка! — выругался он. — Что вы сказали?.. Книги?..
— Да. В его каюте. Целый чемодан. Я их видел, они все на латыни. А я жаргона аптекарей не знаю.
— Зато я знаю. Почему никогда об этом не говорил?
— Эка важность? — спросил я заплетающимся языком. — А потом я капитан. Вы должны меня… уважать!
— Паршивый пьянчуга! — гневно рявкнул он, отправляясь в каюту школьного учителя.
Я услышал, как он заперся в ней. Неподвижный и жалкий Стевенс, еще более молчаливый, чем всегда, был моим безмолвным собеседником долгие часы, пока я продолжал напиваться.
— Я… капитан… — икал я, — я пожалуюсь… морским властям… Он… обозвал меня… паршивым пьянчугой… Я хозяин после Бога на борту… Не так ли, Стевенс? Ты — свидетель… Он оскорбил меня. Я посажу его в кандалы…
Потом я заснул.
Когда Джеллевин пришел перекусить галетами и консервами, его щеки горели, а глаза сверкали.
— Мистер Баллистер, — спросил он, — школьный учитель никогда не говорил вам о хрустальном предмете или шкатулке?
— Я не был поверенным его тайн, — проворчал я, припоминая его непочтительность.
— Эх! — прорычал он. — Если бы я знал об этих книгах до всех этих историй!
— Вы что-нибудь нашли? — спросил я.
— Свет… Я ищу, след открывается. Вероятно, это бессмысленно, но, во всяком случае, невероятно. Вам ясно — невероятно!
Он был до предела возбужден. Больше ничего я из него не вытянул. Он снова закрылся в каюте школьного учителя, и я оставил его в покое. Я вновь увидел его только к вечеру и всего на несколько минут. Он прибежал за керосиновой лампой и исчез, не сказав ни слова.
Я проспал до утра и проснулся очень поздно. Встав, я сразу направился в каюту школьного учителя. Джеллевина там не было. Меня охватило болезненное беспокойство. Я позвал его. И не получил ответа. Я обошел все судно, забыв об осторожности, выбежал на палубу, выкрикивая его имя. И тогда я бросился на пол своей каюты, плача и обращаясь к Небесам. Я был один на борту проклятой шхуны, один вместе с умирающим Стевенсом.
Один, до ужаса один.
Только в полдень я забрался в каюту школьного учителя. И тут же мои глаза упали на листок бумаги, пришпиленный к перегородке. Это была записка, написанная рукой Джеллевина.
Так кончалась записка Джеллевина. Дальше следовало имя, которое мы здесь не откроем, чтобы не погружать в печаль большую и благородную царствующую семью. Джеллевин нес на себе груз тяжких грехов. Но он искупил их все своей смертью.
Вернувшись в свою каюту и потрясенный прощальной запиской, я проклинал свое опьянение, которое, вероятно, помешало моему мужественному другу разбудить меня. Я вдруг понял, что не слышу дыхания Стевенса. Я склонился над его перекошенным лицом. Ушел и он.
Я взял в маленьком машинном отделении два бидона бензина, потом, движимый неведомо каким чувством предвосхищения, завел двигатель и вывел его на полную мощность. На палубе, рядом с рулем, я сложил все книги и облил их бензином. Вспыхнуло высокое бледное пламя. И в то же мгновение с моря донесся крик. Я услышал, как меня звали по имени. Я, в свою очередь, закричал от удивления и ужаса. За судном, в двадцати брассах от кормы, плыл школьный учитель.
Пламя трещало, книги быстро превращались в пепел. Адский пловец слал проклятия и мольбы:
— Баллистер! Я сделаю тебя богачом, ты будешь богаче всех людей вместе на земле. Я тебя изничтожу, глупец, предам самым изощренным пыткам, которых никто не знает на этой проклятой планете. Я сделаю тебя королем, Баллистер, подарю тебе удивительное королевство! Падаль, ад покажется тебе раем по сравнению с тем, что я устрою тебе!
Он отчаянно рвался вперед и постепенно нагонял судно, которое шло на всех парах. Внезапно шхуна содрогнулась от мощных ударов, послышался глухой шум. Я видел, как волны несутся ко мне. Они тянули судно на дно.
— Баллистер! Послушай! — кричал школьный учитель.
Он быстро приближался. Его лицо было до ужаса невозмутимым, но глаза горели невыносимым огнем.
Внезапно посреди раскаленного пепла я увидел пергамент, который скукоживался, как кожа, из-под которой блеснул какой-то предмет. Я вспомнил слова Джеллевина. Книга с тайником скрывала пресловутую хрустальную шкатулку, о которой он говорил.
— Хрустальная шкатулка! — вскричал я.
Школьный учитель расслышал мои слова. Он издал бешеный вопль. Я увидел невероятное зрелище: он встал на гребень волны и вытянул вперед руки, похожие на огромные хищные когти.
— Это наука! Величайшая наука, которую ты уничтожаешь, проклятый! — завопил он.
Со всех сторон горизонта ко мне неслись тирольские песни. Первые волны обрушились на палубу. Я прыгнул в центр пламени и ударом пятки раздавил хрустальную шкатулку. И ощутил какое-то ужасное падение, к горлу подступила неудержимая тошнота. Вода, небеса завертелись в невероятно хаотической карусели, воздух взорвал жуткий вопль. Я падал в какую-то бездонную тьму…
И вот я здесь. Я все сказал. Я проснулся среди вас и умираю. Был ли это сон? Хотелось бы в это верить. Но я умираю среди людей, на своей земле. Боже, как я счастлив!
Моряка, потерпевшего кораблекрушение, нашел юнга Курса на Север Бриггс. Мальчишка украл яблоко на камбузе и, спрятавшись в куче кабельных бухт, готовился насладиться плодами своего проступка, когда увидел Баллистера, который с трудом плыл в нескольких ярдах от судна. Бриггс начал вопить изо всех сил, поскольку видел, что пловца вот-вот затянет под винт траулера. Человека подняли на борт. Он был без сознания и, похоже, спал. По-видимому, он плыл совершенно автоматически, как иногда бывает с опытными морскими пловцами.
Вокруг не было ни одного судна, ни каких-либо обломков. Но юнга сказал, что ему показалось, как какое-то почти прозрачное судно, словно сделанное из стекла — таковы его собственные слова, — вдруг встало поперек по правому борту, а потом ушло на дно. Чтобы отучить его рассказывать неправдоподобные вещи, капитан Кормон влепил ему пару увесистых оплеух.
В глотку выловленного человека удалось влить несколько глотков виски. Механик Роуз уступил ему свою койку. Его уложили и накрыли теплым одеялом. Его бессознательное состояние быстро перешло в глубокий, но неспокойный сон. Все с любопытством ждали его пробуждения, когда произошло совершенно ужасное происшествие. Это рассказано вашим покорным слугой Джоном Копеландом, помощником капитана на
В момент происшествия с плывущим матросом мы замерили последнюю точку местонахождения траулера: 20° западной долготы и 60° северной широты. Я стоял на руле и собирался провести всю ночь на палубе, потому что накануне в свете луны мы видели на горизонте к северо-западу сверкание льдов. Матрос Джолкс развесил ходовые огни и устроился рядом со мной, куря трубку, поскольку страдал сильнейшей зубной болью, обострившейся в теплой каюте. Я был доволен, потому что в одиночку стоять на вахте долгую ночь очень скучно.
Чтобы рассказанное мною было яснее, замечу, что
Луны не было, небо сплошь затягивали плотные тучи, но неяркий свет от фосфоресцирующих гребней волн, похожих на пену у рифов, позволял что-то видеть. Было около десяти часов. Первый тяжелый сон сморил людей. Джолкс, у которого зубная боль не стихала, стонал и глухо ругался. Свет от лампы вырывал из окружающей тьмы его перекошенное лицо. Внезапно его искаженное лицо изменилось. На нем появилось выражение невероятного удивления, тут же сменившееся ужасом. Он разинул рот, и трубка выпала из его зубов. Мне показалось это смешным, и я отпустил шуточку. Вместо ответа он указал дрожащим пальцем на фонарь левого борта. Моя трубка упала на палубу рядом с трубкой Джолкса из-за того, что увидел я. Несколькими дюймами ниже низко повешенного фонаря из темной воды выступали две скрюченных руки. Внезапно руки отцепились от борта, и на палубу выпрыгнула темная и мокрая фигура. Джолкс отскочил в сторону, и свет осветил лицо существа. Мы с невероятным удивлением увидели какого-то священнослужителя в черном сюртуке, с которого стекала морская вода. На маленькой головке горели уставившиеся на нас глаза. Джолкс попытался выхватить рыбацкий нож, но не успел. Существо бросилось на нею и сбило с ног сильнейшим ударом. И в то же мгновение лампа рубки разлетелась в мелкие куски. Чуть позже из каюты донеслись пронзительные крики юнги, который присматривал за больным.
— Его убивают! Его убивают! На помощь!
С тех пор, как мне пришлось усмирять дерущихся членов экипажа, я всегда брал с собой на ночную вахту револьвер. Это было оружие большого калибра, стрелявшее пулями со стальной оболочкой. Я умело пользовался им. Судно дрожало от неясного шума. Через несколько мгновений после этой серии происшествий порыв ветра ударил по траулеру и разогнал тучи. Лунный луч, словно прожектор, приклеился к Курсу на Север. Я слышал крики Бриггса, проклятия капитана, когда послышались мягкие прыжки, словно рядом пробежала кошка. Священнослужитель перескочил через ограждение и нырнул в воду. Я заметил его крохотную головку на гребне волны, прицелился и выстрелил. Человек как-то странно заверещал. Волна прибила его к борту. Джолкс поднялся на ноги еще в каком-то отупении, но уже схватил крюк. Тело плыло рядом с судном, то и дело ударяясь о борт. Крюк зацепил одежду, и матрос с невероятной легкостью поднял на палубу то, что подцепил крюк. Джолкс шевельнул мокрую кучу ногой — она ничего не весила.
Бен Кормон вышел из каюты с зажженным фонарем.
— Нашего спасенного пытались убить! — крикнул он.
— Мы схватили бандита, — сообщил я. — Он выбрался из моря.
— Ты сошел с ума, Копеланд?
— Смотрите, патрон. Я извлек его…
Мы наклонились над жалкими останками и тут же выпрямились, крича, как сумасшедшие. Перед нами лежал пустой костюм. К нему были прикреплены восковые голова и руки. Моя пуля пробила парик и раздробила нос.
Вы знаете, что приключилось с Баллистером. Он нам рассказал все до самого конца этой адской истории. О своем пробуждении. И рассказал просто, словно испытывая счастье. Мы тщательно лечили его. Его левое плечо было пронзено двумя сильными ударами стилета. Но мы сумели остановить кровотечение и спасли бы его, поскольку ни один жизненный орган не был затронут. После своего рассказа он впал в тяжелый сон, а когда очнулся, спросил, откуда эти раны. Бриггс в это время был наедине с раненым и, чтобы показать себя в выигрышном виде, сказал, что среди ночи какая-то темная фигура запрыгнула на палубу из моря и нанесла несколько ударов ножом ему, выловленному из моря человеку. Потом сообщил о выстрелах и показал шутовской наряд паяца. При виде куклы раненый ужасно завопил:
— Школьный учитель! Школьный учитель!
У него началась сильнейшая лихорадка, от которой он очнулся только через неделю в морском госпитале Галвея, поцеловал образ Христа и умер.
Ужасающий манекен был передан пастору Лемансу, достойному священнослужителю, который объездил весь мир и знает тайны моря и диких земель. Он долго рассматривал лохмотья.
— Что могло бы быть внутри? — спросил Арчи Рейнс. — Ведь что-то внутри было. И это было живое.
— Точно, и какое живое, — подтвердил Джолкс, потирая красную распухшую шею.
Пастор Леманс понюхал тряпки, словно собака, потом с отвращением отбросил их.
— Так я и думал, — сказал он.
Мы тоже обнюхали тряпки.
— Пахнет муравьиной кислотой, — сказал я.
— Фосфор, — добавил Рейнс.
Кормон раздумывал целую минуту, потом его губы задрожали.
— Пахнет осьминогом, — твердо заметил он.
Леманс в упор глянул на него.
— В последний день творения, — произнес он. — Бог вывел из моря Ужасного Зверя. Не будем опережать Судьбу в поисках нечестивого.
— Но… — начал Рейнс.
—
Услышав святые слова, мы опустили головы и отказались искать смысл.
Однажды вечером, когда на горизонте полыхала электрическая феерия Манхэттена, я впервые услышал эти слова:
— А потом мне останется только Жарвис и другой конец улицы.
— Другой конец улицы! — с болезненным стоном подхватил второй голос.
Этим двум беднягам запретили спускаться на берег.
Они с невыразимой печалью смотрели на землю обетованную, где не суждено было сбыться их последним надеждам.
Я шел вдоль мостика и вновь услышал таинственные слова: их произнесли собеседники, вышедшие из густой тени межпалубного пространства.
— Жарвис, другой конец улицы… надо.
Мы удалялись от одного из портов Индийского океана, где моряки оставляют свои фунты стерлингов в питейных заведениях и опиумных курильнях.
В Марселе на улицах, расцвеченных именами женщин и садов, когда девчонки в коротких юбчонках берут последний банковский билет, эти слова вырвались из ночи с каким-то неведомым отчаянием.
Один раз я задал вопрос, на который мне ответили обезумевшим взглядом. Больше я этого вопроса не задавал.
Эти слова летают над морями, как птицы, несущие мрачную весть. Они слышны во всех портах и доносятся с каждого юта. Они должны быть ужасными, ибо их произносят боязливым шепотом и с омраченным страхом взглядом. Услышав их, братья по несчастью наглухо закрывают свои сердца, словно иллюминаторы при сильном волнении.
Отплыв из Парамарибо, после долгих дней унылого и отвратительного каботажа вдоль выжженных берегов, отвратительных, как плоть после пыток, мы вошли в маслянистое устье одной из бразильских рек, которые широко раскрывают свои пасти в суше, словно хотят заглотать все море.
Мы ждали, вглядываясь в сушу на горизонте, похожую на черную слоновую кость на фоне обманчиво янтарного неба.
Это было на борту
Вы помните об
На пути клиперов немецкие перевозчики нитратов играючи обходили его. Он радовал вооруженные биноклями глаза пассажиров огромных лайнеров. Зачастую разъяренная Атлантика ломала, словно спички, быстрые суда водоизмещением в 40 000 тонн. Часто случалось, что страховые агенты Ллойда повсюду осведомлялись о судьбе гамбургских клиперов, но
Во время этого рейса в экипаже состояли три беглых каторжника из Французской Гвианы, гниющих от малярии и носящих с некой подозрительностью тяжелые пояса из самородного золота Марони. В котельной орудовали два лесных человека, два туземца с оловянными глазами, которые кормили топку кардиффским углем, пытаясь создать тягу.
Капитан Холтена курил прекрасный голландский табак, попыхивая баварской трубкой, украшенной миниатюрами из сельской жизни.
Мы бродили по палубе, глядя на гнилые воды, которые несла эта жуткая река, и ждали тех, кто должен был прибыть.
Наконец, после долгих дней ожидания — сколько их было? В этой треклятой пустыне медных вод время не измерить — маленький катер с бензиновым мотором появился в какой-то подвижной точке горизонта и направился к нам.
На борту его было всего два грязных индейца, которые передали нам несколько мокрых ананасов. Никто не поднялся на борт
Любопытство? Чего ради, боже мой? Пустая, как мой карман, каюта, зловонная, как клоповое гнездо? Когда идешь из Суринама, любопытства не бывает. Не бывает его и на борту
Лесные люди продолжали обслуживать машину, бывшие каторжники не доверяли остальным, матросы выполняли только необходимую для маневра работу с усталостью умирающих людей, капитан курил. Оставался я, случайный моряк, бродяга среди бродяг, который проявлял некий интерес к запертой каюте.
Вода в ведре была заражена серым планктоном Саргасс. Я выплеснул ее в коридор, стенки которого вспучились от жары. По двери каюты расползлась плесень. Я с силой стал оттирать ее.
Холтена остановился рядом и процедил, глянув на меня:
— Убирайся!
Я искоса глянул на него.
— Что плохого я делаю? — возразил я. — Там никого нет.
Капитан-француз обложил бы меня ругательствами. Англичанин поставил бы синяки под глазами. Немец заковал бы меня в железо, что, в общем, было бы справедливо. Холтена медленно извлек изо рта трубку и поднес раскаленный фарфор к моим губам.
Я завопил. Обожженные губы повисли бахромой.
— Будешь молчать, — посоветовал он, сделав новую затяжку.
Каторжники беседовали. Они говорили тихо и подозрительно оглядывались. Саргассы удалялись, поблескивая в свете луны какими-то изумрудными всполохами среди шкур мертвых животных.
Моряки, которые делятся удивительными секретами, опускают подбородок на грудь, где шерсть тельняшек и борода заглушают звучные слоги. Каторжники не были моряками и просто тихо говорили. Но вдоль шпигата их слова скользили ко мне, как гадюки.
— На борт никто не поднимался, — говорили они. — Значит, дикари передали ему золото и камни… Он их спрятал в каюте.
— …Она пустая…
Машина загрохотала, а один из кочегаров застонал.
— Завтра, — донеслось до меня. — Азоры…
Если вы однажды угостите меня стаканом любимого виски, я расскажу вам, как устроен
Благодаря глупой конструкции, которая больше напоминала старый еврейский дом, а не судно, достойное ходить по морю, мне удалось не спускать глаз с двери каюты, когда наступила светлая лунная ночь.
Я где-то уже говорил, что луна, которая на суше заставляет вас мечтать, обнимая прелестную блондинку и шепча ей милые рифмованные слова, оборачивается в море своим самим жестоким ликом и плодит кошмары.
Если глядеть из тени воздушного рукава, она выглядит огромной дырой. Она выгоняет тысячи призраков утопленников на пенную вершину волны. По ее лучам карабкаются мокрые белые черви.
На суше призраки вызывают лишь стоны или глупые вопли в полночь. А на море призраки карабкаются по бортам и без единого крика режут вам горло или крадут последний разум из вашей черепушки.
Сколько историй я мог бы рассказать вам на эту тему! В тот вечер она освещала в глубине коридора панель из синей стали, неподвижную, как глаз осьминога. Я прятался в нише, которая позволяла мне видеть все, что происходило в коридоре, а потом проскользнуть к своей койке или на камбуз, чтобы украсть виски.
В коридоре послышались шаги, потом на синей стальной двери возникла тень одного из каторжников. Он не колебался перед дверью каюты. Его умелые пальцы ощупали замок, и дверь приоткрылась.
Человек глубоко вздохнул и вошел.
Одну или две секунды висела могильная тишина, потом вор вышел.
Серебристый лунный свет озарил его лицо.
Я еще никогда не видел столь искаженного ужасом лица. Глаза вылезли из орбит, из расщелины рта рвался хрип безумца.
Он бросился на палубу, где рухнул на настил, смешно дернулся, как полишинель, и затих.
Единственный шум, который донесся до меня сквозь медленную песнь волн, было какое-то чавканье, удивительно отвратительное и похожее на разжевывание какой-то дичи.
Что-то воздушное, как след вспорхнувшей орифламмы, пронеслось по коридору. Потом дверь захлопнулась сама собой, хотя я никого не заметил.
«Почему каторжник лежит в такой гротескной позе? — спросил я себя. — Еще немного, и он вызовет смех».
Я медленно приблизился к лежащему человеку.
Странное зрелище: я видел его спину, его голые пятки и одновременно лицо. Его пустые глаза уставились прямо в небо.
…Ему свернули шею!
Я вспомнил о неприятном хрусте и вони клоаки. Меня чуть не вырвало от отвращения.
На палубе появились три тени: Холтена и два туземца.
Похоже, они ничему не удивились и выбросили труп в море, как капустную кочерыжку.
Других каторжников я больше не увидел, и, похоже, никто не волновался по их поводу.
Каюта оставалась закрытой, а коридор пуст. Из узкого помещения камбуза, куда я проскользнул вечером, были видны только тени.
Утром закончилась моя ночная вахта, и я заснул, закутавшись в мокрые простыни, когда заскрипели тали — на воду спустили шлюпку.
Я выглянул в иллюминатор.
На горизонте в тумане виднелись Азоры. Шлюпка направлялась к суше, увозя двух каторжников, две мрачные статуи, изваянные адской рукой. Остальное путешествие прошло без них. Один голландский порт принял
«Вечный Возвращенец» закрепил причальные тросы на поросшем лишайником кнехте.
Мраморная кирха в Копенгагене — храм призраков.
Ветер Зунда за час напоет вам тысячу глупостей, а самые скромные тени используют против вас все свои хитрости.
И любой взгляд встретит там другой взгляд, горящий желтым огнем и внезапно вспыхнувший в непроглядном мраке.
В этой церкви всегда ощущаешь себя одиноким, однако она кажется вам перенаселенной несчетным количеством нечеловеческих жизней. Посмотрите на низкие кресла, потом на мгновение отведите взгляд. Когда вы вновь посмотрите на них, увидите, что они уже не стоят на прежнем месте! Они играют между собой в молчаливые прятки, смещаясь вдоль теней к звучной апсиде, где в срамных позах застыли певчие хора. На паперти этого безбожного дома я столкнулся с двумя каторжниками с
— Привет! — воскликнул я. — Старые друзья…
У них были головы, словно покрытые белой пеной, а отвратительные морды были цвета чистого мела, но я повторил:
— Старые друзья!
Они узнали меня. Не знаю почему, но мне показалось, что я читаю в их взглядах странный вопрос.
— Хочу зайти туда, здесь хорошо и богато, пошли со мной.
— О! — вякнул один из них. — Мы не…
Но его приятель хлопнул его по затылку и выкрикнул:
— Мы… да, я пойду! Кто меня удержит? Это не грязный…
Проклятый ветер Зунда. Он ревел с такой силой, что конец фразы унесся вдаль, как испуганная ворона.
Мы вошли.
Но не сделали даже десяти шагов. Нет, пяти, четырех!
— Ты видишь его, ты видишь его? — простонал тот, который колебался.
Они громко вскрикнули и выбежали на улицу. Я побежал следом за ними. Я не знал, по какой причине, но у меня возникла смутная мысль, что я увидел нечто ужасное, которое двигалось прямо к нам из глубины церкви.
Я пытался их догнать и выяснить, чем могло быть «это».
Вокруг Мраморной кирхи полно переулков, в которых каждое оконное стекло выглядит горящим зеленым светом донышком бутылки и царит зверская тишина, как после жуткой попойки, когда уже не слышно ни песен, ни слов.
Я не нашел беглецов. Только ветер Зунда издевательски смеялся мне в спину.
В тяжелых сумерках я следил за опечаленной тенью.
Нас разделял противный северный дождь.
Тень вела меня по еврейским улочкам мимо бесчисленных сараев, воняющих крысами. Она увлекала меня в предместье города.
Это существо, по спине которого колотил дождь, тащит, казалось, на плечах неимоверный груз печали.
— Боже, как он печален! Боже, как он печален! — повторял я.
Он тащил меня, как ребенок тащит на черной невидимой веревочке мышь, сделанную из лохмотьев и пакли.
Вдоль дороги тянулись развалины: два недогоревших в пожаре дома, тонувшие в грязи лачуги из пропитанного битумом картона, сорняки, выбирающиеся на дорогу. Тень толкнула дверь, дверь, на которой было написано имя.
Имя, которое долгие годы сеяло панику в моей душе!
Я с ужасом понял, что существо, шедшее передо мной под дождем, было Судьбой.
Моей бродячей Судьбой, которая замерла перед этим именем, как отчаявшиеся люди на мгновение замирают перед бездной, окном на верхнем этаже или парапетом ночной реки.
Я тоже толкнул дверь.
Теперь я знаю, думаю, что знаю.
Когда мы устаем от ругани барменов, которым уже не в силах заплатить, а дождь слишком холоден и полицейские сволочи бродят вокруг ночных прибежищ, нас принимает Жарвис.
Это — таверна без вывески.
Опасайтесь подобных мест. Здесь собираются ужасные незнакомцы с лицами, в глазах которых поселилось небытие и на которых легко прочесть преступные умыслы.
В глубине находится высокая стойка из черного дерева, позади которой слышен странный ропот, но никому не ведомо, что это. А раз так, то зачем беспокоиться? Войдя внутрь, чувствуешь собственное неизмеримое отчаяние. Оно так велико, что все окружающее тебя съеживается, как мороженое яблоко.
Изредка из-за стойки выглядывают Жарвис и Фу-Ман, официант-китаец, и рассматривают нас, как два бродяги высматривают поверх стены, чем поживиться в саду рантье.
— Господа моряки выпьют виски или чудесные напитки, привезенные издалека? — спрашивает Жарвис.
Мне показалось, что я вижу знакомое лицо и чувствую запах превосходного голландского табака.
Холтена!
А потом?
Мы пили и пили. Разве с нас спрашивали деньги? Нет!
Как же мы платим? Ха-ха! Нас ждет ловушка.
Стоит ли смеяться, быть может, однажды мы расплатимся, кто знает?
В голове теснятся зловещие мысли.
Люди пьют и пьют, но никто не пьянеет, хотя в виски Жарвиса растворен жидкий огонь.
Опьянение остается за дверью, на тротуаре, как несчастная женщина, ожидающая отца своих детей и оплакивающая нас.
Люди, которые пьют у Жарвиса!
Я их всех знаю, от безденежного матроса до клерка арматора, кассу которого собирается проверить хозяин.
Они пьют! Они пьют! Фу-Ман наполняет стаканы. За стойкой хихикают тонкие голоса.
Появляются новые люди, и каждый колоритнее другого. Каждый думает о великом отчаянии соседа, ибо каждый шел под дождем следом за согбенным призраком, за своей собственной Судьбой.
Никто не произносит ни слова. Когда попадаешь к Жарвису, остаются только Жарвис, Фу-Ман, виски и твоя обездоленность. Готов повторять это всем и каждому.
Так в каком-то затаенном ожидании бегут дни, недели, быть может, месяцы.
Ожидании чего? Кто знает?
Иногда кто-то встает: все взгляды обращены на него, все сердца сжимаются. Быть может, есть руки, которые хотят его удержать… Бедолага подходит к стойке, и тут же возникает Жарвис. Он выглядит мягким, счастливым, как нотариус.
Человек произносит несколько слов.
Жарвис кивает и указывает направление, а оно всегда одно и то же: тяжелая несгибаемая рука, стрелка ужасающего компаса, вечно указывающая на чудовищный полюс.
Невероятно побледневший человек садится, и Фу-Ман наливает ему выпивку, много выпивки.
И словно из глотки всех посетителей рвется всеобщий крик боли и возмущения, ибо все они объединены отчаянием. Но китаец наливает виски, и все с замиранием души думают, когда же наступит их час увидеть руку Жарвиса, указующую на Неизвестность.
Однажды взревела сирена близкого корабля.
Послышались тоскливые хрипы, в сжавшихся руках лопнули стаканы.
Стояла ночь, мы вышли безмолвной группой и стали жадно всматриваться в конец улицы. Вода едва светилась в лучах луны. Мне показалось, что я узнаю безрадостный пейзаж.
В другие дни ожидание столь тягуче, что сгибаются плечи, глухо трещат кости, словно атмосферу наполняют свинцом.
Однажды вечером Жарвис внезапно поднялся среди пьющих посетителей.
Фу-Ман исчез — больше никто не прикоснулся к стаканам.
В ночи разносился вой, все вышли из таверны и глядели туда, куда указывала рука Жарвиса.
В конце лежащей в руинах улицы над низкой водой светились огни судна.
Красный и зеленый по бортам, желтый на мачте, словно он еще шел в открытом море. И еще был фиолетовый огонь — фантазия капитана.
Вокруг меня царила полная тишина. Люди дрожали и словно лишились сознания. А я с ужасом и удивлением воскликнул:
— Но это же огни
Я повернулся и убежал, несмотря на ужасающее противодействие, удерживающее меня на месте.
Я слышал шаги компаньонов, которые спешили в конец улицы. В моих глазах внезапно они превратились в покорное стадо, топчущееся у ворот бойни.
«Я знаю, — сказал я себе, потом с осторожностью поправил себя: — Думаю, знаю». Я ничего не знаю.
Мое воображение ловит неведомые формы в бездне кошмара.
Кровопийцы, земные спруты, немыслимые вампиры, таинственные чудовища, которые могут жить в джунглях Гвианы и бразильского Сертао?
«Что за невидимая вещь занимала пустую каюту
Кровопийцы, земные спруты, вампиры… нет, не это. Хватает девственного леса и саванны, чтобы наполнить кровью их бездонные кубки.
Нет, это не то, поскольку вы, как и я, встретивший в Копенгагене двух беглых французов, встретите прочих мрачных клиентов Жарвиса в любом порту с запретными радостями.
Они будут отплясывать для вас садистский чарльстон в домах с цветами в Марселе или будут играть с вами в разорительный покер в Барселоне. И на их изжелта-бледных лицах будет написано нечто безбрежно отвратительное.
Забывают ли они когда-либо, что из-за закрытых ставен проклятой таверны доносятся болезненные шумы? Они похожи на биение огромных раненых крыл, насыщающих воздух сверхъестественным отчаянием.
Не являлись ли им в некоторые вечера лунные существа, которые, стоя на коленях, безостановочно молились звездам?
А быть может, это был туман, скользивший вдоль бара Жарвиса, туман, который, казалось, дрожит от нечеловеческой печали.
Но я вспоминаю, что мой бедный разум задает вечный и ошеломляющий вопрос:
— Кто был невидимым пассажиром
Кто сворачивал шею своим жертвам?
…Кошмар, на мгновение смутное чудовище становится четким. Но во мне обитает ужас, и мой разум удерживает дымный образ молящегося тумана и зловещую и мрачную процессию существ, увлекаемых в кровавые ангары.
Я воображаю, что мои проклятые сотоварищи шли на куда более ужасающую бойню, на бойню душ!
— Ибо я их снова увидел…
Да, я вас увидел, мои друзья-бродяги, мои собутыльники по виски, мои товарищи по морским скитаниям, которым известна улица отчаяния.
В ваших глазах живет один и тот же страх. Вы стали жадными до годов, дней и секунд, которые неумолимо уходят.
Туннель разъяренного тайфуна; цейлонский камень, под которым прячется янтарный скорпион или коралловая змея; отвратительный Катило, паук-ткач Австралии; адский прибой на азорских берегах — все, что некогда вызывало у вас безудержный смех, теперь терзает ваше существо невыносимым ужасом, ибо вы имеете дело со Смертью. В смерть не погружаются, как в тихий и спокойный сон.
Дорога туда тянется вдаль.
Вы идете на другой конец улицы.
Прислушайтесь. Позади жалкого стеклянного барьера, отделяющего нас от мрака, плотного, как сгусток крови, зло ревет буря, усиливая свой триумфальный вой.
Она прилетела издалека, из глубин ненавидящих морей. Она принесла с проклятых берегов, где гниют пораженные паршой мертвые моржи, запахи черной болезни и смерти.
Она воет, предвещая тысячи агоний и осаждая наше жалкое кабаре, где подают дешевый виски и тягучий ром.
Она похожа на ребенка-хулигана, который разоряет парк с розами, преследуя божью коровку. Она набрасывается на нашу лачугу, молотя по ней плавниками гигантского ската.
— Почему, — спрашивает Холдер, — надо помещать каждую страшную историю во тьму ночи и разгар ужасной грозы? Художественный прием.
— Нет, — ответил Арне Бир, — такова реальность, так хочет природа. Вы путаете понятия «вокруг» и «окрестный», как говорил профессор французской словесности из Осло, но он никогда не путал виски со стаканом, он был ловкой обезьяной.
Утверждаю, что зачастую буря и темная ночь приводят к опасным событиям.
Арне Бир то ли норвежец, то ли лапландец, но он ученый человек. В долгие ночи в своей северной деревне он много читает и спорит с пастором-учителем, который получает книги с дарственными посвящениями от Сельмы Лагерлеф. — Я, — роняет Пиффшнур, — я говорю…
И Пиффшнур не говорит… больше ничего.
Боже! Я редко видел столь глупое существо, как этот моряк с Эльбы, который вот уже несколько месяцев страдает от морской болезни на Балтике.
Буря взвыла у самой двери, как смертельно раненное животное. Мы выпили и вновь наполнили стаканы чудесным напитком.
— Да, — продолжил Арне Бир, — эти разбушевавшиеся ночи создают прекрасные условия для призраков, для зарождения криминальных мыслей и существ из проклятых миров.
Скажу даже, что они формируют проводящую среду для злобных сил, и только Богу ведомо, не рождают ли они их на адской кухне хаоса и рева.
— Это похоже на проповедь, — проворчал Холмер, — я мало что понимаю, но не хочу, чтобы мне читали мораль.
— Конечно нет, — вмешался глупец Пиффшнур, — мы в этом ничего не понимаем, и эти слова произнесены, чтобы нас оскорбить.
Дверь хлопнула, как звонкая пощечина, и внутрь вошел незнакомец в сопровождении вихря дождя, ветра и ледышек.
— А! — произнес он. — Здесь есть люди. Слава богу!
Ему дали стакан с ромом, но, к нашему возмущению, он даже не пригубил его.
— Не стоит разгуливать по улице, — наставительно сказал Холмер, словно излагая вечные истины.
— Я убегал, — сообщил незнакомец.
Он бросил намокшую шапку в угол, обнажив зловещую лысую голову, похожую на обкатанный горным потоком булыжник. Тут же на ней отразились розовые всполохи лампы.
— Я убегал, — повторил он.
В северных притонах люди ведут себя сдержанно и опасливо, поскольку их окружают болота, соседствующие с морем.
Мы согласно кивнули и подняли безмолвный тост в его честь. В жизни часто случается, что людей преследуют, как зверей, а потому каждый беглец суть брат.
— Я убегал от бури, — продолжал лысый человек.
Глаза Арне Бира вспыхнули веселым огоньком. Холмер разочарованно проворчал, а Пиффшнур выглядел более тупым, чем обычно.
— Но она неслась быстрее меня, и я попал в самый центр ее. Быть может, это не осмелится последовать за мной сюда. Ваша компания защитит меня.
— Это? — спросил Пиффшнур.
Арне Бир недовольно глянул на него. Вопросы беглецу не задают.
— Она! — вскричал человек. — Ужасная вещь, которая несется в центре бури, которая стучится в мою дверь, заставляя убегать от воющего ужаса ночи.
И добавил, немного успокоившись:
— Она не схватила меня.
Арне Бир протянул ему стакан с виски.
— Выпейте это, — посоветовал он. — От рома слюна становится тягучей.
Незнакомец с минуту прислушивался к буре снаружи. Он явно успокаивался.
— Это бьют крылья летающих вещей, — сказал он. — Они злятся, но не упрямствуют. Они вас не ищут. Если вы не попадаетесь им на пути, они вас не замечают.
А вещи, которые ступают по земле… Ох и ох! Нет, я не слышу ничьих шагов. Она, должно быть, увязла в болоте. Ха, ха! Хотелось бы посмеяться. Она завязла в болоте. Я выпью виски.
— Я живу рядом с большим торфяником на западе. Это Норвегия или Германия? Там никто не бывает. Все обходят стороной и опасаются оказаться на этих нескольких тысячах квадратных миль, где земля сотрясается, как гниющее желе дохлой медузы.
— Большой торфяник, — удивился Арне Бир. — Что вы там делаете?
Незнакомец таинственно улыбнулся.
— Я ищу золото, — ответил он.
— Ха, ха! — вступил в разговор Пиффшнур. — Позвольте посмеяться. Золото на торфянике!
Холмер треснул его кулаком по голове. Пиффшнур покорно замолчал.
— На торфянике, — продолжал человек, — конечно… Бог не всегда доверяет сокровища земли твердым породам. Далеко не так! Он прячет их и в грязи, и в морской гнили, и в мертвых отложениях. Вы никогда не видели желтых блесток в комках влажного торфа?
— Да, — задумчиво произнес Арне Бир, — в синей глине Кимберли спят алмазы. В иле Ориноко, пронизанном корнями мангровых деревьев, иногда находят самородное серебро.
— Вонючая грязь Гвианы оберегает самородки и золотой песок, — с энтузиазмом подхватил незнакомец, — а живой клей цейлонских устриц ревниво обволакивает тончайшие жемчужины.
— И это приносит доход? Золото приносит доход? — спросил Холмер.
Вся наша сдержанность испарилась при этом магическом слове. Всех охватила лихорадка. Человек пожал плечами и не дал прямого ответа.
— Я туда не вернусь, потому что явилась она.
— Она? — на этот раз вопрос прозвучал сразу от всех троих.
В этот момент буря словно затихла вокруг лачуги-кабаре. Капли дождя и растаявших ледышек отсчитывали секунды.
Незнакомец прислушался. Он вслушивался в тишину.
Издали донесся долгий вопль сумеречного козодоя.
— Рядом с торфяником, — заговорил он, — я соорудил хижину из толстых балок, крепкий и тяжелый блокгауз. Я опасался людей.
Что за глупость! Кто, кроме меня, ищет сокровище в грязи? Какой человек проявит столько безумства, чтобы рискнуть среди болот, топей и сыпучих песков и напасть на мою лачугу?
Но однажды вечером, когда на море падал последний лучи солнца, я услышал шаги.
Шаги на той земле слышны отчетливо. Они похожи на маленькие шлепки по воде.
Если бы до меня добирался человек, а я разместился на обширной безлюдной пустоши, я бы несколько часов видел его силуэт на горизонте.
Я никого не видел, а шаги раздавались поблизости.
— Невозможно, — сказал я сам себе. — Шаги звучат только в моей обезумевшей голове.
Шаги стихли, и ночь прошла спокойно.
Утром я не обнаружил ни малейшего следа и целую минуту высмеивал сам себя.
Через несколько дней шаги раздались снова. Кто-то шел по влажной и мягкой земле.
— Вы не существуете, — сказал я, — вас нет совсем. Бесполезно возвращаться. Вы не существуете!
Но ночью я оставил фонарь зажженным, и тени держали зловещий совет в углах моего жилища.
На следующий день шаги замерли перед дверью.
— Ночью, — сказал я сам себе, — вещь, которая бродит снаружи, постучится в дверь, а в следующую ночь войдет. О боже!
Так и случилось. Вечером она постучала. Один, два, три, пять робких стуков; я решил, что она стучит поочередно каждым пальцем руки.
Рука за дверью! Рука, которая возвращалась каждую ночь и стучала все громче. Удары вскоре стали ужасающими, и в воздухе комнаты их эхо звенело до самого утра.
И вот вчера…
Незнакомец ущипнул Арне Бира за руку. На его черепе цвета слоновой кости бились синие вены.
— И вот вчера, после пяти ударов моя хижина подпрыгнула пять раз, словно животное под ударами, а ведь хижина сложена из тяжелых балок, забитых глубоко в землю.
Я глянул на дверь… Эту дверь не пробьет даже пуля. Так вот, друзья мои, братья мои, защитники мои, этой ночью у дубовой двери, а это неживая вещь, словно появилось лицо. Эта мертвая вещь, дубовая дверь, которая даже не вздрагивает ни от укуса пилы, ни от удара топора или молотка, страдала.
Мне невозможно передать вам адское видение неживых вещей, которые страдают от боли. Предположите ужасное пробуждение трупа от неведомых пыток.
Что за коготь из бездн ада мучает таинственную душу предметов, которые мы считаем лишенными жизни?
На искаженных щеках балок появилось пять круглых отверстий, из которых текла тягучая черная жидкость. Пять кровоточащих ран!
Вокруг меня все предметы сошли с ума, обезумели. Это было невозможно видеть. Вы думаете, что мы все слышим? Что наше ухо ощущает каждую звуковую волну, рождающуюся вблизи?
— Утверждают, что нет, — сказал Арне Бир, пытаясь сбить накал нарастающего ужаса. — Таинственный сигнал скворцов…
— Нет! — вскричал незнакомец, которому не нравилось простое объяснение. — Нет, поскольку все предметы вокруг меня вопили от жуткого ужаса и их крики сгущали тишину. Только мой мозг воспринимал их как квинтэссенцию невероятного ужаса.
Рассказчик глотнул спиртного, чтобы передохнуть.
— Как хорошо и полезно выпить, — пробормотал он, — какой чудесный собрат, этот виски. Вечером, когда я услышал далекий и глухой шаг северной бури, я понял, что вещь, которая станет в тысячи раз сильнее от союзников бури, не остановится перед дверью. А войдет, ибо она — творение ночи.
— Такую историю не стоит рассказывать, — вмешался недовольный Пиффшнур. — Никакого удовольствия слушать ее. Вы не можете рассказать что-нибудь более занимательное?
Незнакомец не ответил. Его мысли бродили далеко в окружающем безмолвии.
— А я знаю кое-что веселенькое, — не унимался Пиффшнур, — представьте себе, что фрау Хольц, хозяйка таверны У веселого голландца в Альтоне владела белым попугаем, который не умел говорить.
Тогда я и пара славных рейнских парней сказали, что попугая надо покрасить в зеленый цвет, потому что все белые попугаи немы от рождения, и она дала нам за совет бутылку отличного шнапса. Ха, ха!
— Вы считаете, — спросил незнакомец, — что буря закончилась?
— Думаю, да, — сказал Холмер.
— Правда?
Он глубоко вздохнул, и его измученное лицо как-то подобрело.
— Неужели вы сказали правду! Так будет лучше.
— Еще немного виски.
— Спасибо. Да, я выпью еще. Адская погода, которая превращает меня в несчастное существо, гонимое демонами.
Он успокоился и улыбался. Казалось, он извиняется за свой страх.
— Вещь, — сказал он. — Что это? Эта вещь существует? Думаю, да, но спрашиваю себя, чем она может быть? Несомненно, безумие, страх перед великим одиночеством, который толкается в вашу голову и пытается туда проникнуть.
— Почти символ или поэма, — улыбнулся Арне.
— Да, вы просто потрясли нас, — пробормотал Холмер. — Страх в этих краях убивает. Стирает кости в порошок.
— Женщина сунула попугая в зеленую краску, — Пиффшнур продолжал свою забавную историю, — а когда птица вылезла из нее, она принялась выкрикивать жуткие вещи: «Ах, ты свинья, чертова баба!» На следующий день она сдохла, потому что краситель был плохого качества. Фрау Хольц сказала, что такой исход ей нравится больше, чем обладание плохо воспитанным попугаем.
— Эй! Что это? Что это? — вдруг спросил, задыхаясь, незнакомец, от ужаса вскочивший на ноги.
Вдали раздался вой ярости и угроз.
— Буря совершила круг и возвращается, — беззаботно сказал Пиффшнур, довольный тем, что рассказал свою глупую историю.
— Она возвращается, — закричал незнакомец. — Я пропал!
Крыша мрачно заскрипела под порывом ветра.
— Вы слышите ее шаги? — застонал несчастный.
— Да, я слышу, — тихим голосом ответил Холмер.
Внезапно наши нервы напряглись.
Сухо щелкнули один, два, пять ударов.
Пять ударов еще звучали вокруг нас, среди нас. Завопили ли мы от ужаса? Даст ли нам бесконечное утешение небо, чтобы мы позже могли думать о замешательстве наших чувств? Пять ударов были нанесены… по черепу человека! И череп отвратительно звенел под ударами невидимого мучителя. Потом на наших испуганных глазах на лысой голове открылось пять шрамов, пять отверстий, из которых полилась черная кровь.
— Мы прокляты, — простонал Холмер.
Незнакомец хрипел.
— Обождите, обождите, — лихорадочно заговорил Арне Бир, сжимая виски кулаками. — Не пугайтесь! Думаю, все объяснимо. Не смейтесь, Пиффшнур. Клянусь, что это может быть природным явлением… ясновидцы… появление небесных стигматов на теле… и прочие вещи. Откуда мне знать?
Но Пиффшнур орал во всю глотку. Его широко открытые глаза видели страшные вещи.
Послышались один, два, пять ударов, и мы увидели, как на голове нашего компаньона открылись ужасные раны.
Тогда мы, как преследуемые звери, ринулись во тьму, где царили дождь и ветер, убегая от вещи, которая хотела поймать и нас, а потом нанести по нашим горячим от лихорадки головам смертельные удары.
Вы будете поражены до глубины души и скажете, что я оскорбляю Париж, Вену и даже Лондон, услышав, что я люблю Берлин.
Когда поезд целых полдня возил меня по городу от казарм-вокзалов до вокзалов-казарм и высадил в Анхальтер-Банхоф, сердце мое наполнилось радостью, ощутив душу этого безумного города.
Ибо веселье Берлина скрыто в великом шуме, который в стенах города тревожит и наполняет воздух до самых туч. Вы слышите все его разнообразие, дисгармоничное и красочное, но не видите источника.
Мне все равно, говорю я вам: не видя горящих углей, разве я не могу получать удовольствие от пламени?
Шумное пламя Берлина, пляшущее на невидимых поленьях, приятно моему сердцу.
А еще… там есть Хеллен Кранерт.
Хеллен Кранерт!
Она похожа на мадемуазель Спинелли, как сестра-близняшка, — любое зеркало лопнет от ярости, будучи не в силах различить их.
Ее поступки головокружительны: очеловечьте, идеализируйте кнут, плеть, лиану джунглей, и в вашей голове отобразится образ Спиннели. Но она — артистка, которая врывается в вашу память, заставляя забыть о любой другой женщине на сцене, которую вы видели перед этим. Хеллен Кранерт, которая носит имя и фрау Бор, гениально управляет семейной жизнью моего друга Генриха Бора и сдает мне комнату в их чудесной квартире на Мендельсонштрассе.
Я знаю, что мой друг Генрих предпочитает фрау подполковника Франсен и фрау советника юстиции Вилц, которые отличаются большой неряшливостью. Не в силах возбудить тайные фибры их розовых масс плоти, он заставляет их стонать на кроватях анонимных гостиниц, куда приводит этих женщин, безмятежно-согласных на такую любовь.
Однажды утром Хеллен принесла в мою комнату странный завтрак, который с непонятной страстью украсила селедочкой по-бисмаркски и соленым хреном. Я удержал ее за подол домашнего платья, отделанного болгарскими кружевами. Утопив свою прелестную головку в мягкой подушке, она словно говорила: «Но, да… почему бы и нет, в конце концов!..»
С тех пор мои пробуждения проходят под радостные фанфары, звучащие во всем моем теле. Восхищение окрыляет меня, как луч солнца, который высушивает забытую селедочку по-бисмаркски.
И в этот момент моя гордыня забывает о парижской двойнице…
Однако все это только вступление к этой отвратительной истории и своего рода мольба о прощении.
Разве тот, кто любит Берлин, не имеет права на прощение, особенно по вине извечной человеческой слабости перед лицом мира?
Вновь берусь за рассказ, испытывая некий стыд: Хеллен Кранерт стала для меня смыслом жизни.
Как она догадалась, изучив мои мысли, об образе сестры, который привел меня к ней?
А ведь она догадалась…
— А меня ли ты любишь? Ты любишь Берлин? Нет, ты любишь Париж!
Нет, я люблю ее: мелкие детали свидетельствуют об этом. На ее туалетном столике стоит высокий флакон с лебединой шеей: ее духи «Весенний аромат».
Когда в мое лицо веет этим ароматом от мимо идущей женщины или из распахнутой двери парфюмерного магазинчика, я тут же спешу на Мендельсонштрассе, чтобы окунуться в него, прижавшись к платью или телу любимой.
Когда немки желают быть красивыми, они превосходят всех женщин земли. Когда начинаешь их любить, это столь же ужасно, как любить уродливую женщину. Ваша любовь увлекает вас в непонятный мир, вы любите нечто, скрытое вуалью абсолюта, вокруг вас порхает безумие.
Красивая женщина — драгоценный цветок, случайно родившийся на лужайке жизни, но красивая немка мне всегда кажется случайным явлением из теплиц, существом, знающим и жестоким или выбравшимся из уголка, где царит плотная тьма и прорастает мандрагора…
Нет, я люблю Берлин, потому что Хеллен дышит его воздухом. Я люблю Германию через нее и ради нее. Я полюбил бы дьявола и дракона Фафнера, будь она его дочерью.
Послушайте, что за речи пьяного глупца?
Я просто-напросто бедный дьявол, тело и сердце которого терзает кокетка.
Однажды вечером из невидимого сада неслись ароматы жимолости и запоздалых лилий.
Я никак не решался поворотом выключателя изгнать приятный сумрак, царивший в комнате, когда послышался тихий стук. Он разнесся в воздухе и коснулся меня, словно ручонка ребенка.
Вошла Хеллен. Ее коротенькое платьице из крепдешина цвета шампанского светилось в лучах заходящего солнца.
— Дорогой, — произнесла она, — мой дорогой.
Аромат ее духов — мускус, желтые розы и мятые травы — опьянил меня.
— Я на всю ночь принадлежу тебе. Генрих уехал. Ты возьмешь меня.
— Возьму тебя, Хеллен?
— На вечернюю прогулку, сегодня на озере Мюгельзее отходит Пароход в лунном свете.
Я знал про эти странные ночные развлечения на воде, затрагивающие душу немцев.
Пароход, потушив все огни, скользит по темному озеру. Сквозь прибрежные заросли ив триста или четыреста пассажиров любуются восходящей луной.
Судно замедляет ход, машины перестают ворчать, слышно лишь жужжание шмелей.
Иногда тишину разрывает жалобный стон гавайской гитары. Он похож на звяканье кристаллов или старинную итальянскую баркаролу, родившуюся в зеленой ночи. Но обычно царит тишина, и слышны только вздохи. Мимо дрейфующего судна проплывают бледные кувшинки.
И только подойдя к Мюгельвердеру, крохотному плоскому островку, спящему посреди озера, видишь свет фарфоровых ландышей и китайских фонариков трактира, откуда доносится легкий барабанный шум. Модные американские песенки из дансингов, жалобные стоны гармоник и тихий шорох кустарника одновременно взрывает лунную ночь.
— Этим вечером мы с тобой вдвоем на озере, — шепчет Хеллен.
Я скорбно улыбаюсь, принося жертву меланхоличному божеству германцев.
В полночь такси привезло нас на пирс, где уже пыхтел широкий пароход, освещенный розовым лучом прожектора.
В котельной звякнул тихий звонок. И пирс вместе с бледным городом отступил от кормы.
Прожектор закружился, излучая желтый, зеленый, фиолетовый, кроваво-красный свет, и погас. Тучи накрывали берега с ивами. Луны не было.
Молчаливый кельнер с карманным электрическим фонариком, пришпиленным к его жилету, принес кружки с горячим грогом. Из машинного отделения донесся голос механика, который просвистел несколько тактов парижского модного танца. Рулевой проорал в мегафон несколько ругательств.
Человек замолчал, а из трубы вырвались красные искры.
Соседи зашуршали промасленной бумагой. Разнесся запах мясной гастрономии. Послышалось чавканье жующих челюстей. Луны не было. Вдали краснела хижина ресторана!
Рядом с Мюгельвердером уже дымил другой Пароход в лунном свете. Шум разнузданного праздника доносился до нас, его эхо раззадорило пассажиров.
Над неподвижной водой неслись разухабистые песни. Невидимая толпа суетилась среди розовых и зеленых фонариков, несколько римских свечей глухо ухнули в туманном воздухе.
— Добро пожаловать! Добро пожаловать! — доносилось из ярко освещенного трактира.
Мы заметили, что это была обычная компания людей в масках, которые приглашали нас. Все, забыв о романтическом часе, вопили, словно стая диких зверей, вырвавшихся на свободу.
Эта банда пьерро и мандаринов потащила нас к трактиру, где в бокалах пенилось слишком розовое шампанское.
Один ковбой обхватил Хеллен за талию и увлек ее в деревенский танец, сотрясавший доски пола. Какой-то персонаж, загримированный и наряженный в опереточного Мефистофеля, толкнулся своим бокалом о мой бокал.
— Прозит!
Здесь мне приходится сделать усилие и напрячь память, чтобы четко припомнить строгую последовательность часов этой ночи.
Прежде всего, Хеллен время от времени подбегала, чтобы осушить бокал шампанского, протягивала мне пальчики для поцелуя и снова уносилась танцевать.
После ковбоя был шотландец, корсиканский бандит и толстопузый Будда, которые подводили ее к нашему столику и уводили обратно.
Я вам говорил, что не танцую? Память о пуле. Затем хороводы стали беспорядочными, превратившись, в конце концов, в мелькание разноцветных одежд.
— Ускорим движение, — хохотнул какой-то студент за моей спиной, — и все превратится в белый диск, как в опыте Ньютона.
Потом было упрямое стремление Мефистофеля напоить меня, но все тосты его были безмолвными. Иногда он останавливал разносчика и хватал с подноса сигареты.
Хеллен не возвращалась.
Мне казалось, что уже очень поздно.
Вдруг я заметил, что танцы закончились, все сгрудились вокруг столиков. У гуляк были изможденные, бледные лица.
Один из пароходов взревел сиреной.
Хеллен не вернулась.
Толпа хлынула к открытым дверям. Сходни освещались ацетиленовыми лампами. Помнится, я звал Хеллен и видел хохочущих людей.
Мой сосед сказал мне:
— Она не вернется.
Я злобно глянул на него.
Вокруг столиков толпилось еще с полсотни пьяных, которые требовали шампанского и кричали, что у них еще куча времени.
Хеллен среди них не было.
У меня в горле образовался комок смутного беспокойства. Вдруг я увидел часы. Меня поразило, что они показывали утренний час.
— Она не вернется, — сообщил мне сосед в маске.
— Откуда вы знаете? — ответил я. — И во что вы вмешиваетесь?
Кажется, я сказал и выслушал несколько слов, но, в конце концов, прислушался к беглецу из Блокберга, который предложил мне отыскать ее с помощью «Магии, присущей ее персонажу».
Остатки разума позволили мне выговорить:
— Вы совершенно чокнулись!
Он стал вызывающе отвратительным и принялся громко призывать тех, кто еще замешкался вокруг столиков.
— Идите и посмотрите на господина, который потерял свою женщину! Идите, спектакль бесплатный!
«Я ударю его», — подумал я, но не ударил.
Несколько пьяниц и посетителей трактира подошли, жадные до последней капли ночных развлечений.
— Поскольку я дьявол, то верну ее вам в обмен на ее душу.
— Женщина за душу, не дороговато ли? — спросил кто-то.
— Хочешь мою благоверную за неопалимую купину? — икнув, произнес пьяный молодой человек.
— Старая шутка, — зевнул мужчина, задрапированный в красный плащ, — я пойду.
Пьяный молодой человек предложил обменять свою душу на стилограф или на ходики из галалита.
Мефистофель даже не глянул на него. Он потрясал настоящим пергаментом.
— Подпишите, — проорал он, демонстрируя все признаки полного опьянения. — Подпишите, и я ее вам верну.
— Подпишите, доставьте ему удовольствие, — сказала какая-то женщина. — Не раздражайте его.
Вокруг нас все веселились.
— Подпишет! Не подпишет! Подпишет…
Я попробовал рассмеяться, хотя находился в ужасном состоянии.
— Давайте, — сказал я, — посмотрим, что получится.
Пьяница протянул мне крохотную дамскую ручку так внезапно, что оцарапал мне руку.
Подпись получилась красной.
— Сделка заключена, — прокричал я.
В то же мгновение в глубине зала поднялся занавес. Из-за него вышел римский легионер, а за ним раскрасневшаяся Хеллен. Ее помятый наряд красноречиво свидетельствовал о причине ее отсутствия.
Люди разошлись, фыркая от смеха. Молодой человек громко выкрикнул, радуясь скандалу.
— Вот она, — осклабился мой дьявольский сосед.
— Начальник вокзала, он… ку-ку, — пропел на французском молодой пьяница.
Оба парохода подали последние сигналы. Падающие от усталости кельнеры гасили лампы.
Мы с Хеллен направились к пароходу, не подав друг другу руки.
В последний раз обернувшись на едва освещенный трактир, я поразился жуткому зрелищу: Мефистофель ударами стилографа выкалывал глаза молодому человеку.
— Отстаньте от меня, — сказала Хеллен, — вы пьяны.
Густой туман накрыл озеро. Несколько минут мы плыли, словно раздвигая пепел.
Пассажиры спустились в межпалубные салоны, где подавали горячие напитки. На ступеньках трапа храпели заснувшие пьяницы.
Мы остались на верхней палубе одни.
— Пьяны, — повторила Хеллен, — вы мне неприятны!
— Я вас видел, — пробормотал я. Мое сердце щемило от ревности.
Она разъярилась. Я не подозревал, что столь очаровательный ротик, как ее, может изрыгать такие жгучие ругательства.
Ее пальцы с ногтями, сверкающими подобно крохотным лезвиям, опасно тянулись к моему лицу.
В этот момент я сделал роковое движение.
Мы стояли рядом с выходом на наружный трап со свисавшей запорной цепочкой.
Она отступила. Ее глаза широко раскрылись, по-детски округлившись от страха. Словно прося прощения, ее рука рассекла пустоту.
Вода приняла ее без всплеска, без крика… Вода убегала вдаль, черный быстрый поток, похожий на смазанную ременную передачу.
— Женщина за бортом! — закричал я.
Рулевой машинально повернул штурвал и уронил голову на чашку, лопнувшую, как лампочка.
— Кто-то за бортом… за бортом…
В салоне люди спали в каких-то отвратительных позах.
Две женщины были полностью обнажены. В шевелюре одной из них догорала сигарета, распространяя резкий запах тлеющих волос.
— Кто-то за бортом… за бортом… машинное отделение.
На меня из-за решетки на мгновение глянуло лицо с покрасневшими глазами.
— …шел бы ты в задницу, — прохрипел голос, — пьяная тварь!
Я скатился вниз в салон.
— На помощь! Женщина!
Наконец ко мне подошел кельнер.
— Не кричите так, месье, вот ваше сухое шампанское.
И налил мне бокал кислого розового напитка.
— Нет, не кричите! Вам не хватает доверия?
Я увидел перед собой Мефистофеля.
— Вы больше никогда не сможете ее потерять, — повторил он. — Договор подписан.
Это была та же маска с Мюгельвердера, но она вдруг стала реальностью.
Все его существо излучало свирепую угрозу.
Мне внезапно показалось, что ранее человек загримировался и стал «уродливее», а теперь грим постепенно отслаивался.
Его рука стала когтистой, и лицо искажала не гримаса, а неведомые стигматы.
Он поднял на меня глаза, наполненные жидкой серой, опрокинул кресло на спящего человека и, пятясь, отступил к трапу.
— Все подписано, успокойтесь.
Бесформенная рука потрясла в воздухе пергаментом в знак прощания.
Над Мюгельзее занималась заря.
Хлынул ливень.
Мы подошли к скользкому причалу, официантка в зеленом непромокаемом плаще разносила на подносе стаканы со шнапсом.
На дальнем полигоне раздавались глухие залпы, приветствующие пробуждение города.
Я не вернулся на Мендельсонштрассе.
Я бродил по городу.
Трижды я разглядывал мертвецов через окна моргов.
Хеллен среди них не было. Мюгельзее ее не вернуло.
Трижды я оказывался перед вокзалом Анхальт, собираясь уехать, и каждый раз с тяжелым сердцем возвращался в центр Берлина.
Я обнаружил странные улочки, высокие здания, в окнах которых торчали бледные лица, словно ищущие взглядом что-то вдали.
Были и другие улицы, где в едкой тени тянулись бесчисленные пустые склады, в которых там и сям трудились одинокие силуэты.
Один раз я очутился внутри этих громадных ангаров, которые высокими сводами нависали над выложенным плиткой гектаром земли. Там царил сумрак, и там я заметил одинокого человека, склонившегося над одним единственным тюком. Я подошел ближе и увидел, что он мертв. Он был задушен. Из его рта торчал кляп из пакли, похожий на бесконечный поток оранжевого дыма.
Самоубийца или жертва убийства в центре этого окруженного стенами пространства — моя душа ощутила это, как квинтэссенцию ужаса, алгоритм мерзости.
Моя формулировка была глупой и бессмысленной, как и моя жизнь, — «Берлин суть смерть».
Эти слова отпечатались в моем мозгу — «Берлин суть смерть». Я едва не сказал их официантке, которой вечером заказал картофельный салат и ливерную колбасу.
Поесть я решил в забегаловке, притаившейся в невозможном месте, в нише стены в одном из тупиков. Туда можно было проникнуть только на ощупь, кирпичная чешуя оседала сразу на обоих плечах. Я познакомился с заведениями, где пахло горячим лаком от соседних гончарных заводов, кровью от близлежащих подпольных боен, где производят слишком розовые деликатесы и каменноугольную смолу для городских нужд.
Я ел берлинский гуляш, от которого несло соседним газгольдером.
С Балтики налетел ледяной воздух. Знакомы ли вам внезапные берлинские похолодания, которые обрушиваются на гигантский город, несмотря на изобилие солнца.
Это длится час, иногда два или три часа, редко целый день, короче говоря, все то время, которое требуется, чтобы заполнить три больницы людьми с внезапными приступами скоротечной чахотки. Очень странно думать, что несколько ледовых полей, дрейфующих из Ботнического залива и потопивших по пути пару суденышек в Аландском архипелаге, странным образом поражают смертельным кашлем лодочников Мюгельзее и превращают цветущих парней в призраки, которые выплевывают свои легкие.
В одном запыленном парке, на который сыпал мелкий дождь, смешанный с сажей из высоких заводских труб, я сидел на скамье с чугунными головами чудовищ вместе с одной польской студенткой.
Она листала тетрадь с эпюрами.
Холод был таким пронизывающим, что она корчилась, словно побитый зверек, под бежевым плащиком. Позади кустов загорелись пронзительные огни долины Циллерталь. Они походили на огни порта.
— Пошли, выпьем горячего кофе, — предложил я, и она покорно последовала за мной с видом признательной собачонки. В заведении поспешно набивали сухими поленьями и коксом две громадные печки со слюдяными глазками. Уже ворчало фиолетовое пламя, подкормленное керосином.
Появились другие люди, загнанные в помещение полярным дыханием улицы. Они шумно занимали места вокруг столиков поближе к источнику тепла.
Раздались звуки пианино. Музыка смешивалась с визгом потрепанных струн. Слышался резкий голос, певший какие-то вокализы в глубине украшенной материей крохотной сцены.
Обжигающий кофе, горячий пунш, желтые и розовые кусочки кремового пирожного закрыли мозаичные столешницы.
Моя спутница выпила дымящийся напиток, проглотила пару кусков пунцовой семги, бледные креветки, салаты, приправленные золотистым соусом, потом открыла свою тетрадь с эпюрами и алгебраическими значками.
Закончилась тирольская песня, началась кантилена: среди рыдающих жалоб скрипок я уловил слова: «Лунный свет на тихом озере, темные волны, качающие белую лодочку», которые болью отозвались в моем сердце.
Студентка не отрывала сияющих светлых глаз от последовательности интегралов. Она машинально взяла бутерброд с яйцом, откусывая большие куски — фантасмагория степеней захватила ее мысли.
— Лунный свет в холодной могиле, — рыдала певица.
Дверь распахнулась от притока новых клиентов, в заведение ворвался шум низвергающейся воды.
Холод перешел в сильнейший дождь.
Я увидел черную воду, испещренную огненными стрелками. «Лунный свет — могила», — певица повторила припев.
Водяной пар и дым от мокрой одежды клиентов поднимались выше нижней половины зала, как бы лежащей на подушке горячего воздуха. В дымке появились лица, головы торчали над туманом, словно вглядываясь вдаль.
Высокие дома улицы словно ждали чего-то неправдоподобного, но они не смотрели на угол тупика, а уставились на призрачный бушприт, указующий неведомое.
Вдруг мое плечо качнулось, на него легла тяжелая рука.
Рука была ухоженной, украшенной грубым перстнем, работой из арагонских траншей. Мой взгляд в отчаянии искал глаза спутницы. А она лихорадочно записывала мантиссы логарифмов на полях тетрадки с рисунками.
Это была рука Генриха Бора, мужа Хеллен.
— А! Шутник, — раздался его голос, — я так и знал, что замешана женщина. Вот уже шесть недель, как ты не появляешься у друзей! Шесть недель! Я уже подумал, что с тобой произошел несчастный случай, но Хеллен мне говорила…
— Хеллен, Хеллен! — воскликнул я.
— Да, Хеллен, моя жена, она не притворщица, хотя и немного сдержана. Она мне говорила, что в исчезновении мужчины всегда замешана женщина и что не стоит беспокоиться.
— А! Значит, Хеллен…
— Вы не злитесь на мою жену из-за этого? Это нормально. Итак, я…
Он уселся рядом со мной, веселый, счастливый, с любопытством разглядывая полячку, которая продолжала записывать ряды цифр, а поскольку, на его взгляд, кельнерша не торопилась, осушил мой стакан.
Это казалось мне безумием.
Генрих хотел отпраздновать возвращение блудного друга, заказал золотистое вино хохмайер, горячие сосиски и жаренного на вертеле гуся.
Почувствовав запах горячего мяса, студентка на несколько минут забыла о тетрадке.
Генрих намекнул о наших любовных приключениях, пошутил по поводу небольших грудок, торчащих под плащом полячки.
Она приняла оскорбительную похвалу с болезненной гримаской, которую Бор не увидел и которая в любых других обстоятельствах заставила бы меня вцепиться ему в глотку. Но я думал лишь об одной чудесной вещи: Хеллен жива, она выбралась из слишком черной воды Мюгельзее. Она ждала меня. Я снова воспользуюсь золотистыми пробуждениями на Мендельсонштрассе, фантазийными завтраками и изумительной гибкостью тела Хеллен.
— До скорого, не так ли? Я предупрежу Хеллен о вашем возвращении, — выкрикнул Генрих на прощанье, с силой колотя меня по плечу.
Стало жарко, невероятно жарко. Волна холода пришла и ушла к дальним виллам предгорья, превращаясь в легкий морской бриз.
Люди возвращались на улицу, где уже властвовали янтарные сумерки, а на террасах кафе разносили пенящееся пиво.
— Мадемуазель, — сказал я студентке, — прошу прощения за многое, случившееся этим вечером. Я — счастливый человек. Меня надо простить даже за это…
Я протянул ей банковский билет.
У нее опять болезненно скривился рот, но в глазах светилась нежность.
Она сунула купюру в свою драгоценную тетрадку, махнула мне на прощанье и исчезла в безлюдном парке, где в каждой капле дождя отражалось заходящее солнце и каждая капля казалась слезой какой-то гигантской и вкусной каплей светлого пива.
Я не услышал ее голоса и слов, которые произносят добрые старые люди и которыми полны добрые старые книги.
Когда служанка Фрида распахнула передо мной дверь столовой, первой, кого я увидел, была Хеллен: она с серьезным видом и обходительностью официантки наполняла тарелку Генриха дымящимися макаронами.
— Это он! Это он! Вернулся, призрак! — воскликнул Генрих.
Хеллен указала мне на место рядом с собой и наполнила мою тарелку золотистым бульоном.
Ничто не изменилось.
Мы не стали говорить о женщинах и увлечениях, а вспомнили об акциях Люфтганзы и прекрасной сделке с искусственной шерстью, которую патронировали англичане и в которой у Генриха были весомые интересы.
Перепелка в тесте, от души сдобренная паприкой, в сопровождении многочисленных бокалов «Купферберггольда», весьма приличного немецкого шампанского, достаточно разогрели мою кровь, чтобы пожелать себе короткой ночи и быстрого пробуждения с селедочкой по-бисмаркски, серебрящейся в лучах восходящего солнца, и с видом на халатик с болгарской вышивкой сквозь приоткрытую дверь.
Проснувшись в темноте, я прислушивался к шорохам пробуждения остальных.
Электрические лампы на улице погасли при первых серых проблесках зари на фасадах зданий. Фрида, громко зевая, возилась с посудой. Из кухни доносился аппетитный запах кофе. Широкая ладонь Генриха звучно шлепала по обнаженным рукам служанки. Потом постепенно воцарилась тишина, в которой я угадывал поспешные и привычные ласки, которые завершились уходом удовлетворенного мужчины.
Хеллен! Я ждал Хеллен…
Далекий плеск воды в ванной и неясный весенний аромат ее духов объявлял о скором появлении.
Я напевал американскую песенку, пропитанную ностальгией о саванне и о необозримых далях.
Хеллен! Дверь бесшумно отворилась, поднос опустился с легким звоном фарфоровых чашек.
— Хеллен, — прошептал я, — скажи мне, скажи, как ты? Поверишь, я перестал жить. Как ты смогла выбраться из черной воды?
Она смотрела в светлое окно. Я различал только ее силуэт на фоне яркого света.
— Небо… — начал я.
Ее плечи содрогнулись от молчаливого хохота.
— Ты смеешься, — сказал я недовольно, — а я умирал с каждой прожитой минутой.
Послышался странный смех. Непонятная боль кольнула сердце.
— Хеллен! — обеспокоенно и раздраженно воскликнул я.
Ее силуэт медленно покачнулся, словно она стояла на вращающемся диске, и тот начал ленивое и внушающее страх вращение, как некая тяжелая механическая машина. У меня немедленно возникло ощущение скорой и неминуемой катастрофы. Вспыхнуло одновременное желание убежать и узнать, какое бывает перед дверью, открытой в неведомую отвратительную тайну.
Все произошло внезапно.
Хеллен повернулась ко мне лицом с закрытыми глазами, скрывающими нечто непонятное, потом приблизилась, склонилась надо мной и открыла их.
Боже! Владыка всего сущего на земле! Куда делись серые глаза Хеллен? Ее веки открыли ужасающие зрачки ночи с фосфорными огоньками.
— Маска!.. Глаза мужчины в маске мрака…
Она, не поворачиваясь, отступила к двери — так шло безымянное существо в салоне судна. Ее взгляд проклятого существа обжигал мне лицо.
В прихожей, где царил полумрак, ее силуэт превратился в чудовище, чудовище проклятой ночи.
— Вы не можете больше потерять меня. Договор подписан!
Я услышал сухой треск мнущегося пергамента.
Я не уехал из Берлина.
Я занят смутными поисками чего-то, но не знаю, чего именно.
Несколько раз я возвращался на Мендельсонштрассе, пытаясь убедить себя, что то утреннее пробуждение было частью ночного кошмара.
И каждый раз перед тем, как покинуть тротуар напротив дома, я поднимал глаза на окна квартиры Хеллен, и тут же вверх взмывали двойные шторы и начинал мерцать двойной огонек ужасающего взгляда.
Однажды ночью на Фробельштрассе, нищенской улице, где собрались все беды мира, я шел вдоль длинной очереди бедняков, которые ждали ночного приюта в городских трущобах, и внезапно расхохотался.
— Значит, — громко произнес я, — Генрих Бор спит с… ха-ха-ха!
Боже, что это был за хохот.
Эти люди, ожидавшие, словно ночного праздника, нескольких часов пребывания в зловонной клоаке пристанища, эти люди, слышавшие вопль моих страданий, хрип ужасной агонии, безумный смех, все эти люди повернули в мою сторону ошарашенные взгляды. Мой хохот, наверное, был столь чудовищным, что женщины в истерике закричали, а один мужчина, выскочив из очереди, с силой ударил меня по лицу.
Я ищу.
Я вернулся в Париж.
Спинелли…
Хеллен…
Душа взломала сходство.
Вблизи Восточного вокзала мое такси, остановившееся перед «Эльдорадо» и кафе «Намюр», блокировала автомобильная пробка.
Я выскочил на тротуар. Я нашел другое такси, обойдя преграду гудящих машин.
Скорый Берлин-Варшава…
— Вы не забронировали место…
— Я буду стоять в коридоре или даже на тендере паровоза.
Самые тяжкие часы под дымом, который валит из трубы, тяжкие часы без жизни.
Наконец, я слышу немецкую речь…
Берлин.
— Ну и что?..
Я ищу, повторяю я себе.
На пустынной площади, где волна холода застигла меня в день несравненного счастья, я смотрю на высокие трубы, которые выплевывают в ночное небо клубы дыма, похожие на призрачных существ.
Мария Лавренская, ставшая моей спутницей жизни по цене одного часа тепла, утоленного голода и братского сострадания, говорит мне, что все это кошмар, и доказывает с помощью книг, что я жертва ужасных туманных видений, которые скоро пройдут.
Позволь мне найти отблески мудрости в твоих глазах, забросивших интегралы и уравнения. Пусть древние знания освежат меня и прогонят лихорадочные образы, которые подтачивают мою душу страхом.
Когда рядом Мария Лавренская перед своей тетрадью с эпюрами, призраки и демоны убегают прочь с большей скоростью, чем от заклинаний самых ярых из монахов и святых из отдаленных монастырей.
Дух мрака, говоришь ты…
Твой голос, который я не слышал в тот ледяной вечер, но который теперь звучит в моей жизни вечной музыкой.
— … Дух мрака и легенды проклятия, это не знание.
— Но, — возражаю я, — я видел глаза… взгляд Самой Великой Ночи Другого.
— Ты видел, — говорит Мария Лавренская, — звезды, неведомые миры в миллионах миль от той мрачной орбиты, где якобы видел их. Ты видел — достаточно человеческого разума и трактата по относительной математике, чтобы подорвать основу знания, полученного тридцатью веками эмпирических рассуждений, открытий и опытов и поколебать эвклидов гранит.
Я поднимаю глаза к небесам твоего взгляда, к единственным небесам, на которые мне остается уповать все те годы, что отделяют меня от бездны.
К дьяволу скромность! Гейнрих (Шлиман) и Говард (Картер), дорогие коллеги и друзья в колдовском и восхитительном мире открытий, Содружество Жана Рэя ощущает близость с вами и другими именитыми собратьями!
Вы копаете и просеиваете землю, перемещаете тонны песка, пробиваете скалы и осушаете болота. Мы обшариваем библиотеки и архивы, роемся на чердаках и в пыльных подвалах, ворошим массы бумаг, чтобы прочесть и исследовать содержимое, потом расшифровать, прочесть, скопировать, зарегистрировать, каталогизировать находки, прокомментировать их и издать.
Вы открываете античные сокровища и воссоздаете этапы и фазы прошлого. Мы вырываем из забвения и окончательной потери тексты и документы, чтобы понять генезис творчества Рэймонда де Кремера в надежде наткнуться на недостающее звено.
Археология и «литературная археология»: одна и та же битва, дьявол побери! Одна и та же бесконечная битва! И столь же увлекательная, ибо 45 лет назад Рэй покинул наш крохотный трехмерный мир, но «ОН» продолжает нас удивлять, когда мы публикуем забытые вещи, манускрипты и неизвестные перепечатки, открывающие нам глаза на анекдоты, связи, дружеские отношения и неведомые любови…
Спасибо, конечно, Гейнриху за поиски Трои, лишенной легендарного прошлого, спасибо и Говарду за обнаружение сказочной гробницы Тутанхамона. В археологии мы имеем дело с конкретными сокровищами, которые можно пощупать: камни, статуи, предметы искусства, драгоценности. А для нас найденные сокровища в виде новелл и романов, поэм, хроник, репортажей и прочих текстов позволяют переступить врата вымысла и нырнуть в коллективную память города и его обитателей, оценивая необычный стиль, который кое-кто считает несравненным.
«Человек за дверью» был найден в «Волшебном мире» (Wonderland), бесплатном вторничном приложении газеты «Де Даг». Он выходил в качестве романа с продолжением с 26 января по 27 апреля 1939 года. Он выводит на сцену юного лорда Минвуда, Питера Врена, который прожил здесь единственное приключение, хотя в последней фразе романа есть намек на продолжение.
Вопросник из пяти вопросов сыщикам-любителям был предложен читателям, которые могли получить одну из 50 премий, состоящих из книг для молодежи (надо указать дату окончания конкурса 23 апреля 1938 года, во время последней рассылки почты).
Невероятное и всегда возобновляемое удовольствие разделить радость от обретения наследия, которое тщательно и терпеливо разыскивается с помощью членов нашей ассоциации, благодаря их верности и энтузиазму.
К дьяволу скромность! Содружество Жана Рэя поздравляет читателей с последними находками, которые вы сейчас держите в руках. Пришел, увидел, победил! Проклятье! Должен вас предупредить: новые наслаждения литературной археологии еще впереди!
Скотленд-Ярд — могущественная полицейская организация в городе Лондоне. Ее штаб располагается в мрачном здании.
В день, когда начинается эта история, погода была дождливой и ветреной. Мощные ливни обрушивали потоки воды на почерневшие от сажи фасады старых зданий.
Инспектор полиции Джо Морисс молча сидел за столом и лениво листал лежащие перед ним объемистые досье. Рядом стоял столь же молчаливый полицейский в форме и ждал распоряжений. Иногда он чиркал спичкой и подносил ее к погасшей трубке начальника, поскольку Джо Морисс по привычке забывал попыхивать ею.
— Отвратительный день, — проворчал полицейский офицер, — поэтому и у трубки нет тяги. Впрочем, может быть, отсырел табак. Как вы думаете, сержант Уошер?
Сержант подтвердил, что виноват отсыревший табак и что его надо подсушить на полке печки, и погода, действительно, стояла по-настоящему осенняя.
— По правде сказать, это меня крайне мало волнует. Дождь, ветер, туман — пустяки по сравнению с сегодняшним заседанием суда по делам несовершеннолетних. Очень печально, что во второй половине дня зал суда заполнят юные нарушители, которых накажет судья, сэр Грехэм Уордл, накажет, как настоящих преступников.
— Совершенно верно, — кивнул полицейский, — ужасно видеть, что часть нашей молодежи столь сильно распущена и рискует заработать серьезные наказания. Любопытно, сколько схлопочет Рыжий Билл… Готов поставить фляжку лучшего виски против трубки с вашим сырым табаком, шеф, что его будут содержать и кормить за счет «Принцессы» целых пять лет.
— Ночной взлом и грабеж, — прошептал Морисс, — случай очень серьезный, а из этого паренька ничего не вытянешь.
— Туп, как его ноги! — безапелляционно заявил Уошер. — Никогда не видел такого юного хищника, который упорствует в своем молчании. Мольбы, угрозы. Ничего не вынудило его сдать своих сообщников.
Джо Морисс кивнул и помрачнел.
— Вот досье Рыжего Билла. Воспитание этого найденыша было доверено благотворительному заведению. Когда ему исполнилось десять, его отправили учеником к фабриканту веревок, и тот целый год был доволен им. И вдруг Билл все бросает и начинает скитаться по портовым кварталам, получая затрещины от судьбы… Он уже дважды представал перед судом для несовершеннолетних, когда его находили спящим под открытым небом в Гайд-парке. Его поместили в сиротский дом в Дальвиче, но ему удалось оттуда сбежать. Однако я никогда не слышал, чтобы он мародерствовал и даже нищенствовал. Выполнял мелкие работы и поручения, ловил устриц в Ширнессе, обеспечивая себе ежедневный кусок хлеба, но ни разу не украл и не просил милостыню… А сегодня предстает перед судом по обвинению в ночном взломе и грабеже. Я буквально потерял голову и повторяю одно и то же: надо отыскать сообщников бедолаги!
Трубка инспектора наконец разгорелась, и он стал выпускать колечки дыма, когда в дверь постучали.
— Лорд Минвуд просит встречи с инспектором, — объявил часовой.
Морисс и его подчиненный обменялись заговорщическими взглядами.
— Вообще лорд Минвуд пострадавший, ведь именно в его резиденции в Ковент-Гардене Рыжего Билла задержали в момент, когда он взламывал шкатулку с драгоценностями.
— Впустите лорда, — приказал Морисс.
Тот, кто ожидал величественного появления известного и изысканного представителя аристократии, очень бы удивился, ибо в кабинет вошел слегка прихрамывающий крупноголовый юноша. Он вежливо поздоровался с полицейскими.
Мистер Морисс почтительно ответил на приветствие.
— Поздравляю вас с обретением свободы, — произнес Морисс, — вам на прошлой неделе исполнилось шестнадцать лет, и король своим указом объявил вас совершеннолетним.
Молодой человек слегка поклонился.
— Я еще не чувствую себя взрослым, инспектор, — с улыбкой сказал он, — уверен, титул не заставит меня подрасти даже на один дюйм. Я доволен своим нынешним положением и по-прежнему прошу называть меня Питер Врен, как это нравится некоторым издевающимся людям.
Врен, крапивник, самая маленькая и очаровательная птичка, которую величают зимним королем. Морисс и Уошер тоже заулыбались, видя, что посетитель добродушен и не заносчив.
— Я должен сегодня отправляться в суд, чтобы свидетельствовать против некоего Билла Фридея, который месяц назад проник в мой дом, как взломщик, — сказал юный лорд, — но у меня нет ни малейшего желания это делать, инспектор. Хочу, чтобы меня освободили от этой неприятной обязанности.
Морисс нерешительно покачал головой.
— Боюсь, что это невозможно, милорд, — возразил он, — вы внесены в список свидетелей согласно закону и обязаны его соблюдать.
Лорд Минвуд вздохнул:
— Мне откровенно жаль этого паренька. Он не показался мне законченным негодяем. У него очаровательная рыжая шевелюра и глубокие синие глаза. Как вы считаете, поможет ли ему, если я замолвлю судье словечко в его пользу?
Морисс снова скептически покачал головой.
— Сэр Грехэм Уордл, судья честный, но исключительно суровый, — медленно ответил он. — Я думаю, он вынесет Биллу Фридею суровый приговор.
— Мой опекун подал на него жалобу, — объяснил Минвуд, — но когда неделю назад меня объявили совершеннолетним, я тут же отозвал жалобу, но мои адвокаты сказали, что это ничего не меняет.
— Боюсь, они правы, — кивнул Морисс.
— Эта история меня сильно расстраивает, — печально произнес Минвуд. — Я хочу что-нибудь сделать для этого мальчугана. Мне не хочется, чтобы за разбитое окно и несколько царапин на железной шкатулке юный паренек провел несколько лет в исправительном заведении.
— Постарайтесь разжалобить сэра Грехэма, — предложил невольно взволнованный Морисс, — но думаю, вам это не удастся. Вот копии судебных заседаний. Из них видно, что ваш дядя, сэр Бейзил Маггербрук, бывший опекун, тоже вызван в качестве свидетеля.
— Дело будет слушаться в три часа, не так ли, мистер Морисс? Могу ли я после завершения дебатов встретиться с вами?
— Я в вашем полном распоряжении, милорд, — с поклоном ответил полицейский.
Он с состраданием посмотрел вслед невысокому, хромающему юноше, который медленно развернулся и с глухим стуком закрыл за собой дверь.
— Некрасивый парень, но сердце у него золотое, — громко произнес он.
Сержант поддержал его.
— Похоже, он невероятно богат, сэр? — спросил он.
До трех часов пополудни было еще далеко, а зал, где председательствовал Грехэм Уордл, был переполнен. Было печально видеть, что публика проявляла нездоровый интерес к такого рода скандальным судебным делам и жаждала расправы с юными нарушителями закона.
Ровно в три часа появился сэр Грехэм Уордл. Высокий худой мужчина с застывшими чертами лица, словно вырезанными тесаком, которые под белым париком казались еще более каменными, чем на самом деле. Справа от него занял место секретарь суда, мистер Лоблинг, а слева уселся советник суда, почтенный Сэмюель Меллсоп, невысокий толстячок с гротескной лягушачьей головой, который занимал пост генерального инспектора исправительных заведений для молодежи.
— Дело Билла Фридея, — объявил секретарь.
В зале поднялся шум. Слушалось самое громкое дело: ночной взлом жилища, в котором пострадал богатейший лорд. Чиновник ввел обвиняемого.
Билл, высокий парнишка с золотисто-рыжей шевелюрой, горящей огнем в бледных лучах солнца, которые проникали в зал через высокие окна, был одет в просторную морскую блузу и короткие штаны из грубой синей ткани.
Секретарь Доблинг скрипучим голосом зачитал короткое обвинение и сказал, что обвиняемый признал все факты.
— Свидетель сэр Бейзил Маггербрук!
Изысканный, тщательно выбритый джентльмен, сверкая моноклем, ввинченным в глазницу левого глаза, с достоинством встал на свидетельское место и произнес положенную клятву.
— Примерно в час ночи я услышал шум на первом этаже. У меня плохой сон, ваша честь, и меня будит малейший шум. Я не хотел звать прислугу, ибо мог ошибиться, и лично отправился глянуть, что происходит. Я увидел слабый свет, просачивающийся из-под двери комнаты, где хранились очень ценные предметы. Я распахнул дверь и крикнул: «Руки вверх или я стреляю!» Обвиняемый, которого я узнаю на скамье подсудимых, проник в дом через разбитое окно и пытался взломать железную шкатулку… вернее, уже взломал.
— Что-нибудь исчезло?
Сэр Бейзил пожал плечами:
— В этом то и проблема, ваша честь! Данная шкатулка могла быть открыта только в день совершеннолетия моего любимого племянника, лорда Питера Минвуда, согласно завещательной воле моего скончавшегося шурина. Шкатулка была пуста, а когда я с помощью слуг, прибежавших на подмогу, обыскал парнишку, то ничего на нем не нашел, кроме инструментов взломщика.
— Фридей, шкатулка действительно была пуста? — спросил сэр Грехэм.
— Да, ваша честь, — глухо ответил Рыжий Билл.
— Почему вы проникли в дом лорда Минвуда?
— Мне были нужны деньги. — Билл опустил голову.
— Вы надеялись найти их в шкатулке?
— Да!
— Каким образом вы раздобыли инструмент взломщика?
— Я нашел его в сумке, брошенной в одной подворотне Уоппинга.
— Кто-нибудь вам помогал?
— Нет!
— Свидетель лорд Питер Минвуд! — вызвал секретарь.
— Вы можете сообщить что-нибудь особое, милорд? — вежливо спросил сэр Грехэм.
— Нет, ваша честь, поскольку я увидел этого несчастного парнишку, когда его уводили полицейские. Я не был обворован. Даже если бы такое случилось, я бы не стал подавать жалобу на Фридея. И настоятельно прошу освободить его. Будьте уверены, что он больше никогда не свернет с прямой дороги.
— Это может решить только суд, — сухо отрезал судья и повернулся к Сэмюелю Меллсопу. — Банальная попытка грабежа, отягощенная ночным взломом. Мы учтем мнение лорда Минвуда.
Джо Морисс не стал обвинять Рыжего Билла, как и намеревался.
— Ладно, — оборвал Меллсоп Морисса, — полного признания Билла Фридея достаточно, чтобы решить дело без всяких проволочек.
Сэр Грехэм согласился с ним, задумчиво кивнув головой.
— Семь лет в исправительном заведении!
Приговор был столь суровым, что Джо Морисс буквально подскочил на месте, но закон есть закон…
Рыжего Билла тут же увели, и молчаливая публика покинула зал.
Когда полицейский офицер покинул Олд-Бейли и собирался пересечь Людгейт-Хилл, его легонько дернули за рукав. Рядом стоял юный лорд Минвуд. Он был бледен, и его губы дрожали.
— Можно ли вернуться с вами в пустой зал суда? — спросил он.
Джо Морисс бросил на него вопросительный взгляд, но лорд был чрезвычайно серьезен. На его широком умном лице прорезались глубокие морщины. Он обосновал свою странную просьбу.
Минвуд направился прямо к позорной скамье, где недавно сидел Билл Фридей.
— Билл Фридей едва глядел на судью и членов суда, — прошептал лорд, — держался спокойно, словно покорился судьбе, но, когда отводил взгляд в сторону, его глаза были полны страха… невыразимого страха. Я хочу знать, в какое место смотрел он в эти моменты.
Морисс застыл, слыша странные слова лорда.
— Послушайте, — продолжил юный лорд. — Я следил за его глазами. Он смотрел налево, да… инспектор Морисс. Вы можете встать слева, да… слева от кресла сэра Грехэма.
— Это место мистера Меллсопа.
— Отступите еще, прошу вас.
— Я уперся в стену!
— Точно… еще шажок.
Джо Морисс повиновался и наткнулся на высокий дубовый шкаф.
— Вот! — вскричал Питер Минвуд. — Именно на этот шкаф с ужасом смотрел Билл Фридей.
Офицер полиции распахнул створки большого встроенного шкафа, где висели старые судейские мантии. Минвуд подбежал к Мориссу и стал лихорадочно рыться в шкафу.
— Вот… вот! — вскричал он, указывая на блестящее пятно на полу шкафа.
— Хм, — произнес Морисс, — это вода.
— На улице льет дождь, — продолжил Питер, — здесь стоял зонтик.
— Возможно… — согласился Джо Морисс.
— И его держали в руке… смотрите, на стенках остались мокрые пятна. В этом шкафу кто-то стоял! Но ему было слишком жарко. Доказательство — следы пота на внутренней стороне дверцы. Да, он иногда опирался на нее, чтобы видеть Билла Фридея через щель, приоткрывая дверцу. Юного преступника больше волновал этот человек, чем семь лет тюрьмы. Он боялся этого таинственного человека, прячущегося в шкафу.
Джо Морисс схватил лорда Минвуда за руку.
— Никому не говорите об этом, — шепнул он, — но нам надо отыскать этого человека!
Гостиная лорда Минвуда, он же Питер Врен, выглядела роскошно. Мебель красного дерева приглушенно сверкала в мягком свете люстр, свисающих с высокого потолка. Лучи света падали на дорогие картины и статуэтки, но не насыщали гостиную теплотой.
Питер позвонил в серебряный колокольчик. Тут же появился мажордом Ларкинс.
— Гости прибыли? — спросил молодой человек.
— Еще нет, милорд. Могу ли я заметить, сэр, что только-только пробило восемь, а гости ожидаются к половине девятого.
— Вы правы, Ларкинс, но я только что слышал требовательный звонок во входную дверь.
Ларкинс недовольно скривился.
— Уличные мальчишки, милорд, маленькие разбойники, которые не питают уважения ни к кому и ни к чему. Когда я открыл дверь, то увидел лишь пустую улицу и гонимый ветром дождь.
Врен улыбнулся.
— Ба, если это им нравится, почему бы и нет? — прошептал про себя одинокий юноша. — Хотелось бы стать таким же, чтобы носиться по улицам с кучей шалопаев, стучать в окна и дергать за звонки. — Потом громко и весело добавил: — Надеюсь, миссис Бодсон, наша виртуоз-кулинар, поддержит на высшем уровне престиж Минвуд-Хауза.
— Ваша доброта, милорд, можете на нее положиться, — бодро ответил слуга. — Никогда не видел ни более жирного каплуна, ни более толстой бараньей ноги, ни более сочной семги, как у нее. Кроме того, я лично занялся винами, поступающими от лучших и давних поставщиков. Что касается кремового торта, клянусь, он будет исключительным!
— А вот и гости, — сказал Питер, услышав звонок.
Через несколько мгновений его правоту подтвердили тяжелые шаги в вестибюле.
— Сэр Бейзил Маггербрук, — с поклоном объявил Ларкинс… — и почтеннейший Сэмюель Меллсоп и… и…
Слуга с недоумением уставился на третьего гостя, чьего имени не знал.
— Мистер Преттикот, — послышался тихий приятный голос.
Минвуд удивленно посмотрел на него, поскольку ждал в гости только двух человек, но его дядя, сэр Бейзил, поспешил развеять недоумение:
— Дорогой племянник, я взял на себя инициативу представить вам мистера Преттикота. К мистеру Сэмюелю Меллсопу неожиданно зашел друг. И мистер Меллсоп попал в затруднительное положение, поскольку не мог оставить его в одиночестве. Зная по опыту, какой вы противник протокола, я вспомнил пословицу «Друзья моих друзей мои друзья», а потому без всяких церемоний захватил мистера Преттикота с собой.
— Вы поступили правильно и мудро, дядюшка, — с улыбкой сказал Питер, пожимая руку новому гостю.
Крупный костистый мужчина, одетый корректно и строго: редингот с развевающимися полами, черный галстук и белая рубашка. Его маленькая лысая голова походила на биллиардный шар. На дружелюбном лице из-за очков лукаво светились синие глаза.
— Мой друг Преттикот эрудит, — добавил мистер Меллсоп. — Он опубликовал несколько книг и напишет новые, если Небеса сохранят ему жизнь.
— Очень надеюсь на это, — вежливо кивнул Минвуд.
— Милорд, ужин подан, — церемонно объявил Ларкинс.
Обеденный зал был рядом с гостиной. Когда слуга распахнул двери зала, оттуда хлынул яркий свет. Двойная люстра и четыре серебряных подсвечника с многочисленными восковыми свечами лили золотистый свет на богато сервированный стол, сверкавший серебром и драгоценным фарфором. Поскольку юный лорд не был сторонником церемониалов, он запросто пригласил гостей занять места за столом.
Ларкинс не преувеличивал. Ужин оказался превосходным: миссис Бадсон превзошла саму себя.
Мистер Меллсоп, снискавший славу тонкого ценителя кухни, без устали хвалил баранью ногу и жареного каплуна, куски которых лежали у него на тарелке, поскольку он уже торопливо съел семгу с раками. Когда компания получила по куску кремового торта и Ларкинс подал дорогие напитки, за столом на некоторое время повисла тишина. Минвуд легонько кашлянул. Он с нетерпением ждал завершения ужина.
— Джентльмены, — начал он, — я пригласил вас на ужин не только ради удовольствия вкусно поесть. Я попросил своего дядюшку пригласить мистера Меллсопа. Я хочу поговорить о некоторых вещах, которые дороги моему сердцу.
— Я… я боюсь оказаться лишним, — тихо вымолвил мистер Преттикот.
— Вовсе нет, дорогой сэр, — перебил его юный лорд, — образованный человек, к тому же писатель, относится к тем, чье мнение я с удовольствием выслушаю. Я очень нуждаюсь в подобном мнении, ибо оно может оказаться полезным мне.
Новый гость глубоко поклонился, явно обрадованный и польщенный таким оборотом дела.
— Мистер Меллсоп является главным надзирателем исправительных заведений, — продолжил Питер после секундного колебания, — он мне нужен именно в этом качестве.
— Большая честь, — кивнул толстяк с лягушачьей головкой.
— Мне хочется знать, что сталось с Биллом Фридеем…
Мистер Меллсоп звучно хлопнул себя по ляжке.
— Проклятый разбойник! — в ярости выкрикнул он. — Я сделал все возможное, чтобы он получил по заслугам. Я отправляю его в Бигмор. Это название вам что-нибудь говорит, милорд?
— Бигмор, — с ужасом воскликнул юный лорд, — отвратительная каторга в сердце смертельно опасных болот?
— Именно так, милорд! — обрадовался Сэмюель Меллсоп. — Но я сделал даже больше, поскольку государство ныне старается не ссылать юных правонарушителей в столь нездоровые места. Я использовал все прерогативы своей власти надзирателя исправительных заведений для несовершеннолетних и добился отправки Рыжего Билла в самое суровое заведение.
— И он там с…
— Нет, нет, так быстро дела не делаются, милорд. Я только подписал документы для его отправки туда. Его увезут сегодня вечером в тюремном вагоне, который цепляют к поезду на Бигмор. Он отходит с вокзала Паддингтон. Завтра утром его примут в Бигмуре с распростертыми объятиями и всеми положенными почестями.
Сэр Бейзил одобрительно проворчал и выпил бокал за здоровье мистера Меллсопа. Мистер Преттикот нервно заерзал на стуле.
— Простите, — пробормотал он, — прошу у всех вас прощения, у вас, милорд, и у всех присутствующих здесь, но можно мне сделать небольшое замечание?
— Конечно, мистер Преттикот, — сказал Питер, которому нравился нежный музыкальный голос старого джентльмена.
— Могу ли взять на себя смелость, — сказал тот внезапно твердым голосом и, чеканя слова, словно башенные часы, — смелость утверждать, что я против такого типа исправительных заведений.
Мистер Меллсоп недоуменно глянул на друга и тут же вступил в разговор:
— Милорд, не забывайте, что мистер Преттикот философ, мечтатель. К этому надо привыкнуть.
— Я против такого типа исправительных заведений, — продолжил мистер Преттикот, и его бледные щеки порозовели. — Я восстаю, когда юные индивиды, которые должны отвечать за легкое правонарушение, наказываются, как худшие враги общества, а ведь к ним надо относиться с состраданием и снисходительностью.
Лорд Минвуд не произнес ни слова, но одобрительно кивнул и ощутил симпатию к этому простому человеку с необычными взглядами. Мистер Меллсоп решил, что пора выступить в защиту своего друга.
— В судах есть обвинители и защитники, — разъяснил он, — и есть люди, которые возносят наказания до небес, а другие отрицают необходимость в излишней суровости. Мистер Преттикот является ярым защитником гуманизма, а я ярый защитник репрессий.
— Мистер Меллсоп, — сказал Питер, — я хотел вас спросить, нельзя ли добиться снисхождения в отношении Билла Фридея.
— Если я правильно понимаю, милорд, — фыркнул мистер Меллсоп, — жертва выступает в защиту грабителя? Это делает вам честь, и Бог учтет ваше пожелание, но общество должно защищать жертвы от их собственной слабости… Боюсь, милорд, что это невозможно. Рыжий Билл отбудет срок наказания, который был ему назначен по закону.
— Весьма печально, — хмуро сказал Питер, — но я первый склонюсь перед требованиями закона. Да будет так, мистер Меллсоп.
— Браво! — проквакала чуть опьяневшая лягушка. — Браво! Это я называю словами благородного человека.
Был ли это эффект отражения света подсвечников или люстры, но Питеру показалось, что он заметил странную вспышку в стеклах очков мистера Преттикота, а печальное лицо на секунду скривилось в недовольную гримасу.
«Хотелось бы поговорить с ним с глазу на глаз», — подумал Питер.
Сэр Бейзил и мистер Меллсоп словно услышали его пожелание. Первый предложил сыграть партию в бильярд, перед тем как попрощаться. Главный надзиратель исправительных заведений одобрил предложение, а мистер Преттикот признался, что испытывает отвращение ко всем играм.
— Ладно, — сказал лорд Минвуд, когда два джентльмена удалились в бильярдную, — мы посидим в библиотеке, сэр, идеальное место для философа и писателя, не так ли?
В читальном зале в камине пылало жаркое пламя.
Питер указал гостю на глубокое велюровое кресло рядом с камином. Из бильярдной доносились далекие удары шаров и жалобный голос Меллсопа, который играл плохо и проигрывал партию.
— Хотелось бы прочесть написанные вами книги, мистер Преттикот, — заговорил Минвуд после нескольких минут молчаливого созерцания огня.
Гость не ответил, но поднял очки на лоб. Питер буквально подпрыгнул. Бледное меланхоличное лицо нового знакомого кардинально изменилось. Синие мягкие глаза стали твердыми, как сталь, и холодно разглядывали его, глядя прямо ему в глаза. Уголки губ уже не опускались книзу в безрадостном выражении, а поднялись кверху, открыв крупные блестящие зубы, достойные волчьей челюсти.
— Я никогда не смог опубликовать ни строчки, — сказал он голосом, лишенным всякой музыкальности. В нем появилась необычная решительность. Питер немного испугался такому изменению личности и машинально протянул руку к звонку, но мистер Преттикот словно предвидел его реакцию, быстро наклонился вперед, и молодой человек ощутил, что его запястье схвачено железной хваткой.
— Я знаю все! — свистящим голосом сказал он.
— Что… что вы знаете? — пролепетал юный лорд.
— Прежде всего, я не мистер Преттикот. Есть такой бумагомарака и философствующий тип с тем же именем, который шлет нескончаемые письма Меллсопу и даже ссужает его деньгами. Они виделись всего несколько раз. Я немного похож на Преттикота, особенно если хочу этого. Меллсоп действительно скорчил огорченное лицо, когда я метеором ворвался к нему и сказал, что хотел бы оказаться за вашим столом. Можно ли отказать «другу», если ты должен ему тысячу фунтов?
— Кто вы? — с испугом спросил Питер.
— На данный момент это не имеет никакого отношения к нашему делу. Я знаю, что вы пригласили Меллсопа ради последней попытки спасти Билла Фридея. Попытка провалилась. Но за дверью обеденного зала прятался один из ваших слуг, который за полуоткрытой дверью, ждал подачи условленного знака.
Питер с дрожью смотрел на странного гостя.
— Этот знак имел точное значение, и я это тоже знаю, — проскрипел лжемистер Преттикот. — Вы хотели предупредить своих внешних друзей, что Билл Фридей этим вечером уедет в Бигмор в специальном тюремном вагоне с Паддингтонского вокзала.
Питер подавленно молчал.
— Кто вы? — снова спросил он.
— Напоминаю, что сейчас это не важно, — оборвал его человек. — Значит, вы хотите похитить Рыжего Билла?
— Да, да, — откровенно признался Питер, — именно это я хотел сделать! Я хочу спасти его от жуткого наказания и отослать за границу, где он сможет начать новую жизнь.
Человек усмехнулся:
— Вы лжете… Вы маленький скверный парнишка, невероятно хитрый для своего возраста, Минвуд или Врен, как вы хотите, чтобы вас называли. Но предупреждаю вас, перестаньте играть в опасные игры. Рыжий Билл принадлежит другим. Он не отправится в Бигмор. Я уже сделал все необходимое, и в ваши руки он не попадет.
— Так это вы послали Билла Фридея ко мне, чтобы ограбить? — в ярости прошипел Питер.
Невероятное удивление снова резко изменило выражение лица Преттикота.
— Кто… я? Вы сошли с ума? — прорычал он.
И вдруг удивление сменилось невыразимым страхом. Его стальные глаза раскрылись. В них появилось тоскливое выражение ужаса.
— Что происходит? — простонал юный лорд.
— Там… там… дверь, кто там за дверью?
Питер с испугом глянул назад.
Низкая угловая дверь, ведущая в служебный коридор и почти никогда не использовавшаяся, была приоткрыта. Коридор за ней был слабо освещен неярким бра. Питер видел лишь приоткрытую на фут дверь и какую-то бесформенную тень на сверкающем паркете.
Через несколько секунд дверь бесшумно закрылась.
— Лорд Минвуд… — пробормотал так называемый Преттикот, — мы оба пропали.
— Что вы хотите сказать?
— Тсс… Не так громко… вы не получите Рыжего Билла, как и я не получу его… разве вы не знаете, что ОН в вашем собственном доме?
— ОН… кто это?
— Тсс… его имя не произносят. Кроме того, я его не знаю лично. ОН — воплощение самого страха. ОН — смерть… Что будет с вами, не знаю, и мне все равно. Но я человек конченый!
Питер сложил руки в умоляющем жесте.
— Говорите… прошу вас. Что происходит вокруг Билла Фридея? Я хочу это знать и не больше. Клянусь вам… кто вы и что вы хотите… и кто бродит здесь в доме?
Преттикот уронил очки на глаза.
— Не хочу давать вам совет, но поскольку нет ничего невозможного в том, что я ошибся в ваших истинных намерениях, позвольте сказать следующее. Оставьте Билла в покое, сделайте вид, что за дверью никого не было, и… — Он заколебался, потом раздраженно пожал плечами. — Ничего больше сказать не могу. Время покажет, кто он такой.
Стальные глаза за очками блеснули, плечи мужчины поникли. Он снова заговорил нежным музыкальным голосом:
— Да, да, милорд, когда люди моего толка беседуют о книгах, их невозможно остановить.
В комнату вошли сэр Бейзил и Меллсоп, яростно споря по поводу каждого неудачного удара.
— Полночь! Час преступлений и призраков! — весело воскликнул Меллсоп, когда большие настенные часы пробили двенадцать ударов.
— А также час расставания, — кивнул Преттикот. — Какой очаровательный вечер, не могу сказать, как я вам признателен.
— Надеюсь, этот милый Преттикот не надоел вам своей книжной мудростью? — хихикнул главный надзиратель.
Питер с трудом выдавил улыбку, когда за гостями закрылась дверь. Тут же появился Ларкинс и с ужимками сказал, что милорда ждут уже десять минут. Вошел Джо Морисс. Инспектор выглядел мрачным и расстроенным.
— Полагаю, вам удалось освободить Рыжего Билла, — прошептал юный лорд.
— Вмешался дьявол, — проворчал полицейский офицер. — Все было разработано до малейших деталей, чтобы завести Билла в другой вагон на Паддингтонском вокзале. Только что, получив ваш сигнал, что ваше обращение к мистеру Меллсопу оказалось безрезультатным, все было готово к исполнению замысла и ничего не должно было нам помешать. Однако Билл Фридей даже не появился на вокзале. Тюремный автомобиль, который вез его из Пентонвилля, растаял, как дым!
— Я в этом не сомневался, — ответил Питер. — Выслушайте меня, инспектор…
Когда Минвуд закончил рассказ о беседе с таинственным Преттикотом, Джо Морисс некоторое время молча сидел на стуле.
— Нежный музыкальный голос, прекрасный артист, мгновенно меняющий облик… думаю, знаю, с кем вы имели дело. Крайне хитрая лиса…
— Вы знаете его и знаете, что он хочет?
— Готов поставить месячный оклад, что речь идет о Джерри Блекфуде. Его называют «черноногим», поскольку мать его была сиу и даже черноногой сиу.
— Кто такой Блекфуд?
— Его настоящее имя Смит, весьма банальное. Столь же банально то… что он учитель.
— Быть того не может!
— Однако это так. И один из лучших в Великобритании. Он только немного изменил учебную программу… и открыл школу для преступников!
— Быть того не может! — повторил Питер.
— Именно так, но добавлю, что его никогда не могли арестовать. Он не совершил ни одного преступления, никогда не был замешан в делах несовершеннолетних, даже в качестве сообщника. Его досье совершенно чистое, как ваше или мое. Его намерения остаются тайной. В его тайны даже невозможно сунуть нос.
— А ОН? — прошептал Питер.
— ОН… — проворчал Джо Морисс.
Они подошли к угловой двери.
— Я помню, что позвонили в дверь. Ларкинс открыл ее, никого не увидел и решил, что балуются уличные проказники.
— Хм, тип, который способен таким манером пробраться в дом, не только невидимка, но и чрезвычайно быстрый тип, — проворчал инспектор.
Коридор был пуст. По нему носились ледяные сквозняки. От них дрожали лампы, рисуя на стенах угрожающие тени.
— Вот, — сказал Питер, указывая на блестящее пятно на паркете.
— Вода… дождевая вода, — пробурчал Джо Морисс.
— Человек из шкафа в Олд-Бейли тоже был с зонтиком, — сказал Минвуд. — Один и тот же, — продолжил он, — смотрите… у него привычка прижимать голову к створкам двери. Он должен быть очень низеньким, ибо следы пота совсем низко от пола.
— Чтобы такой парень, как Билл Фридей, трепетал перед подобным существом, может быть, понятно, — сказал Джо Морисс, — но чтобы мерзавец типа Блекфуда, который не уступит места и дьяволам, вырвавшимся из ада, стонал от ужаса, это выше моего понимания.
Вдруг Питер наклонился и поднял с пола крохотный шарик. Это был шарик жвачки.
— Никто не пользуется этим в доме, — уточнил он, — а кроме персонала, никто не появляется в этом коридоре. Я сохраню его, быть может, он нас в чем-нибудь просветит.
В Лондоне много нищенских кварталов, но пальму первенства, несомненно, держит Хаундсдич, истинное царство нищеты и разрухи. В центре этого квартала расположен Собачий Остров, лабиринт грязных улочек и разваливающихся бараков, тупиков, пустырей, годных для застройки, которые из-за дождей, туманов и снега давно превратились в болота. Несколько лет назад один полусумасшедший предприниматель решил провести через лабиринт широкую улицу и застроить ее приличными домами. Предприниматель умер в Бедламе, главной психиатрической лечебнице для лондонских сумасшедших. Дома выставили на продажу за смешную цену, но покупателя не нашли. Долгие годы объявления о продаже висели на дверях этих домов до тех пор, как стало невозможным прочесть на них что-либо.
Однажды случилось чудо. Появился покупатель, который приобрел огромный дом из красного кирпича. Нотариус вручил документы о праве собственности некоему сиру Джерри Смиту, а когда покончил с формальностями, у него сложилось убеждение, что мистер Джерри Смит был столь же безумен, как несчастный предприниматель. Однако мистер Смит отремонтировал фасад, привел в порядок крышу, проверил водостоки и завез в дом хорошую дорогую мебель. Когда все работы завершились, рабочий прикрепил к двери медную табличку, извещавшую, что здесь обитает Джерри Смит, эсквайр.
Когда обитатели Собачьего Острова узнали, что в их квартале появился зажиточный буржуа, возникли горячие споры. Делегация из дюжины самых почтенных граждан, два или три раза имевших дело с полицией, явилась однажды к дверям дома. Они были уверены, что хозяин не откроет им дверь, и были готовы перелезть через ограду сада, чтобы проникнуть, несмотря ни на что, в дом. Но дверь перед ними распахнулась, и мистер Джерри Смит, эсквайр, с радушной улыбкой на устах пригласил их в дом. То, что говорилось во время этого дружественного визита соседей, навсегда останется тайной, но обитателям Собачьего Острова делегаты сообщили, что беседа была короткой, а шестеро из эмиссаров покинули дом рысью с выражением ужаса на лице, словно по их следу несся сам дьявол.
На следующий день после пиршества у лорда Минвуда, ранним утром, когда речные туманы еще не рассеялись, через Хандсдич проехал, разбрызгивая грязь по сточным канавам вдоль дороги, автомобиль и остановился перед дверью дома мистера Смита.
Ставни были закрыты, и Джо Морисс вылез из автомобиля, долго и тщетно стучал в дверь, которая так и не открылась.
— Я так и думал, — проворчал он, поворачиваясь к компаньону, который сидел в автомобиле.
— Почему из почтового ящика свисает веревка? — спросил пассажир.
— У вашей светлости отличное зрение, — с улыбкой сказал инспектор, дернул за веревочку и извлек ключ с прикрепленной к нему визитной карточкой. — Какой тип! — вздохнул он, передавая визитную карточку партнеру. — Он, как понятно, предусмотрел, что мы заявимся к нему.
Питер Врен прочел.
— Блекфуд бросился в бега! — сурово заявил Морисс. — Мы воспользуемся его приглашением.
Комнаты были обставлены со вкусом и поддерживались в отличном порядке. В очаге обеденного зала еще теплились угольки.
Питер Врен уселся в клубное кресло и рассеянно огляделся. Комната была приятной, на стене висела пара картин, на столе лежала открытая «Ярмарка тщеславия», шедевр Теккерея.
Морисс уселся на стул и тоскливо смотрел перед собой.
— Я спрашиваю себя, что мы здесь делаем, — наконец проворчал он. — Арестовать Смита? Бессмысленно, а его допрос представляется мне чистой фантазией. Хм… Тип не собирался оставаться здесь, мудро дожидаясь нас.
Он провел указательным пальцем по ковру у стола и долго изучал пятно жира, который расползся под его пальцем.
— Здесь лежал хорошо смазанный револьвер, — проворчал он, — однако Блекфуд, или Смит, никогда не отличался страстью к огнестрельному оружию. Повторяю, он реально испытывал ужас!
— Этот мистер Смит, судя по состоянию его жилища, кажется мне типом, любящим чистоту и поддерживающим ее, — сказал юный лорд. — Мне кажется, он не оставил бы пятно на полу.
— Извечный след воды! — прошипел офицер полиции, указывая пальцем на лужицу воды на полу.
— Таинственный человек побывал здесь до нас, — сказал Врен.
— Кто он и чего хочет? — вполголоса произнес Морисс. Вдруг раздалось негромкое жужжание. — Ого! — воскликнул инспектор. — Я не знал, что Джерри Смит подключил телефон. Похоже, тайная линия… от этого типа можно ожидать чего угодно.
Жужжание не прекращалось. После недолгих поисков Морисс обнаружил небольшой аппарат, умело спрятанный в китайской вазе.
— Алло! Кто у аппарата?
Ответил голос Блекфуда-Смита.
— Это вы, мистер Морисс?.. Я был уверен, что вы примете мое приглашение. Где я? Послушайте, это не совсем скромный вопрос, и это вам никак не поможет. Нет, не теряйте драгоценное время. И не ищите, куда ведут телефонные провода. Они тянутся вдоль водостоков и подключены к телефонам «Кок энд К0». Компания торгует древесиной, но торговцы ни о чем не подозревают. Скажите мне одну вещь… ОН уже побывал в доме?
— Откуда мне знать! — нервно воскликнул Морисс.
— Послушайте, инспектор, узнать это для вас то же, что детская игра.
— Да, — ответил офицер полиции, — тот, кого вы называете ОН, побывал здесь.
— Приятно знать это, но еще более приятно то, что я вовремя смылся. Видите ли, инспектор, я очень огорчен и был вынужден покинуть свое очаровательное гнездышко, быть может, навсегда, но лучше быть живым в лачуге, чем трупом в милом доме.
— Вы позвонили сюда, чтобы нести всякую чушь, — раздраженно заметил Морисс.
— Вовсе нет, инспектор, я только хотел знать, приходил ли ОН, чтобы убить меня.
— Что? — не сдержался инспектор. — Что вы плетете? Как я могу это знать?
— Я думаю, что вы обнаружили многое, — последовал резкий ответ, — понюхайте воздух вокруг себя и скажите, пахнет ли чем-нибудь необычным в гостиной.
— Да, я чувствую аромат хорошего… даже очень хорошего табака.
— Я никогда не курю у себя дома, запах пропитывает шторы… Значит, ОН действительно был.
Вдруг Врен выпрыгнул из кресла и выхватил акустический рожок из рук инспектора.
— Мой дорогой мистер Преттикот, я могу себе позволить величать вас этим смешным именем, если ОН собирался вас убить, почему не сделал этого вчера? Пока вы гостили у меня, у него были все возможности пустить вам пулю в череп.
На другом конце провода послышался смешок.
— По крайней мере, умный вопрос, милорд. Я отвечу так: когда вы найдете ответ на этот вопрос, большая часть тайны будет раскрыта. Но ваши дела к моим делам не относятся, милорд. Если я останусь в живых, то займусь своими делишками, а отнюдь не вашими… Вы не получили Рыжего Билла, не получил его и я… думаю, и ОН не заполучил его… Вот и все, прощайте!
В рожке послышался треск, потом стало тихо.
— Связь прервалась, — сказал Питер Врен.
— Дьявол этот Блекфуд, — проворчал инспектор.
— Что можно сделать, чтобы избавиться от запаха табака? — спросил юный лорд.
— Сжечь бумагу, — ответил Морисс, пожимая плечами.
Питер Врен кивнул, вытащил из портфеля газету и чиркнул спичкой. Пламя стало быстро пожирать газетные листы.
Морисс глядел на него инквизиторским, но одобрительным взглядом.
— Думаю, начинаю понимать, — улыбнулся он.
— Это слишком просто, — ответил юноша, словно извиняясь, — думаю, запах табака должен был прятать другой запах, не совсем подавляя его, а как бы перекрывая, если так можно выразиться? Тем более что здесь не курили табак.
— Прекрасно, верно подмечено, — подтвердил Морисс.
— Когда курят табак, запах мягкий и приятный, — продолжил Врен, — если его ЖГУТ, к примеру, на раскаленных углях, табак резко пахнет никотином. Курение трубки — вещь банальная, сжигание табака — вещь далеко не обычная. Этот кто-то пытался скрыть другой запах.
— Подождите! — воскликнул Морисс и с силой втянул воздух. — Сгоревшая бумага убрала основную часть запаха табака… А что это?..
— Пахнет очень хорошим мылом! — сказал юный лорд.
— Мускус! — бросил Морисс. — Но это не просвещает нас.
Питер кивнул.
— Да, не просвещает, — прошептал он, — жалко, что Джерри Смит не выразился яснее.
— Чтобы он высказался яснее, — заворчал инспектор, — равнозначно тому, чтобы с помощью циркуля чертить прямые линии. Послушайте, милорд, давайте тщательно прочешем жилище нашего невидимого хозяина и что-нибудь вытащим на свет божий.
Но Врен продолжал в задумчивости сидеть в кресле.
— Маленький человек, очень маленький человек, — шептал он, — с зонтиком. Он жует жвачку самого худшего качества…
— Что? — спросил инспектор. — Что вы бормочете?
— Да, я почти забыл это, мистер Морисс, но жвачка, которую я нашел в коридоре, была отвратительной. Если не ошибаюсь, ее называют «синей жвачкой».
— Другое название «грубой жвачки», в которую добавляют экстракты экзотических растений. Эту жвачку трудно найти в наших магазинах.
— Таков наш человек, — кивнул юный лорд.
Брр… брр… брр… Жужжание возобновилось.
— Проклятый телефон вновь звонит! — воскликнул Морисс. — Блекфуд забыл кое-что сказать.
Действительно, звонил таинственный мистер Смит, который хотел кое-что добавить.
— Я только что получил новости от одного из моих сотрудников, — начал он.
Морисс усмехнулся:
— Я их знаю, Блекфуд, все юные проходимцы и бродяги ваши помощники.
— Верно, инспектор, не поверите, насколько они испорчены. Сожалею, что не могу распространяться об их привычках. Я рискую жизнью, говоря по телефону. Один из молодых моих сотрудников сказал мне, что кто-то приходил ко мне до вас. Но я не приглашал никого, кроме вас. Поскольку этот кто-то так и не вышел из дома, вам следует приступить к поискам его трупа.
— Трупа?! — вскричал Морисс.
— Да, инспектор, иначе и быть не может! Боюсь, тип столкнулся с НИМ, что крайне опасно. Доставьте мне удовольствие похоронить труп… Я чуть-чуть суеверен, поймите меня, и мысль о трупе в моем жилище вызывает мурашки по всему телу.
— Ад и проклятие! — взревел Морисс, когда связь оборвалась.
Инспектор не был человеком, который за ненужностью отбрасывает слова мистера Смита. Через несколько минут они вдвоем обыскивали все комнаты дома. Но ничего не нашли и решили, что Смит ошибся, когда Врен схватил Морисса за руку.
— Маленький, очень маленький человек, похоже, имеет слабость прятаться за дверьми, — тихо произнес он. — Предположим, здесь кто-то был убит. Значит, искать надо какую-то дверь. — Они стояли в небольшом закутке с пустыми стенами, которая служила чуланом для хлама, но была чистой и ухоженной. — Я тщательно изучил все двери, — продолжил юный лорд, — но ни одна не позволяет выйти на след. Почему бы здесь не быть потайной двери, сейчас закрытой, а потому почти невидимой? Это может быть и стенной шкаф, — задумчиво продолжил он, — да, что-то в этом роде. Маленький человек прятался в шкафу, а потом совершил нападение.
Он с силой хлопнул себя по лбу. Морисс кивал с непонимающим видом.
— Я не совсем понимаю, куда вы клоните, милорд…
Питер не слушал его.
— Вы мне говорили о школе для юных преступников, но мы пока не нашли учебного класса.
— Он может располагаться в другом месте, — ответил Морисс, — мы даже не знаем, как была оборудована школа и напоминает ли она обычную школу.
— Конечно, напоминает, — упорствовал Питер, — потому что мистер Смит учитель. Это имеет значение. Школьный учитель, даже если он не конформист, не может обходиться без учеников и черной доски. Дом громадный. Я хотел бы пошарить на крыше.
— Почему бы и нет, — согласился Морисс.
— Я не думаю, что есть тайные подвалы, — продолжил Питер, — ибо мистер Смит большой любитель света и чистоты, но тайная дверь — это совсем другое…
Крыша была чередованием наклонных частей и плоских площадок. Шедший впереди Врен вдруг удовлетворенно вскрикнул.
— Нашли, — обрадовался он, указывая на большой четырехугольник, — окно, через которое свет попадает в класс, а вот и воздухозаборник. Думаю, дверь сюда ведет из только что покинутого чулана.
— Неужели, — с иронией усмехнулся Морисс, но последовал за своим компаньоном.
Они вернулись в чулан с пустыми стенами.
— Тайная дверь должна была быть приоткрытой, и человек прятался за ней. Его сильно потеющая голова должна была по привычке опираться на створку. Смотрите, инспектор!
Он указал на жирное пятно, едва различимое на раме, выкрашенной матовой, частично осыпавшейся краской. Морисс бросился вперед и всей массой тела надавил на раму. Послышался визг. Дверь открылась, повернувшись на невидимых петлях. Комнату залил неяркий свет. Сыщики вошли в небольшой чистый класс с полудюжиной маленьких скамей и эстрадой с пюпитром и черной доской. На них в упор смотрел кто-то навалившийся на пюпитр, словно давая урок незримым ученикам. Но глаза человека остекленели, а лицо искажала ужасающая гримаса страдания. Оба узнали мертвеца.
Это был сэр Бейзил Маггербрук.
Священник коротко и сумбурно произнес заупокойную молитву у входа в склеп Минвудов, поскольку по просьбе юного лорда гроб с телом покойного поместили в семейный мавзолей. Дождь налетал порывами. Несколько друзей покойного, сопровождавшие тело к месту последнего упокоения, дрожали от холода, крепко вцепившись в зонтики.
— Подсуден только Богу! — такой фразой пастор закончил молитву и отвесил неглубокий поклон. Затем направился к Питеру Врену и пожал ему руку.
— Я — доктор Перримангл, — сказал он, — и хочу быть рядом с вами в вашем горе, милорд, а потому сопровожу вас до дома. — Мужчина был высокий и тощий, как кузнечик, а лицо казалось выструганным из красного дерева. — Я хорошо знал вашего отца, лорда Стенли — заявил он, заняв место в автомобиле рядом с Питером. — Он объездил практически весь мир. Я с ним встречался несколько раз.
Молодой человек оглядел мужчину и восхищенно, и удивленно. Питер плохо помнил отца, которого потерял в раннем детстве, и слова священника пришлись ему по нраву.
Дождь с силой колотил по стеклам автомобиля.
— Покойный сэр Бейзил был вашим опекуном? — продолжил священник сухим, безликим голосом. — Подсуден только Богу!
— Он был моим дядей, и у меня никогда не было причин жаловаться на него, — ответил лорд Минвуд, слегка обиженный холодным тоном мистера Перримангла.
— Хорошо, — кивнул священник, — но проблема в другом. Я немного читаю газеты, и судебные дела мало меня интересуют, однако я узнал, что сэр Бейзил скончался странным образом.
— Разрыв коронарной артерии, — тут же сообщил Питер.
— Действительно? Хм, почему бы и нет… о, я сказал бы об остановке сердца или чего-то подобного, естественного… совершенно естественного.
— На что вы намекаете, пастор? — сухо спросил Питер.
— Мы пересекаем Холборн и скоро приедем к вам, милорд. Я провожу вас в дом, если вы не возражаете.
— Напротив, — откровенно ответил молодой человек.
В библиотеке пылал камин. Питер пригласил гостя в библиотеку. Подали чай, ибо пастор не употреблял спиртного. Он с удовольствием выпил две чашки, а затем продолжил свою речь.
— Молодой человек, — сказал он, — не обижайтесь, если, обращаясь к вам, не стану использовать дворянские титулы. Итак, молодой человек, меня не интересуют обыденные дела, но считаю своей обязанностью только предупредить своего близкого, если ему угрожает та или иная опасность.
Питер вытаращил глаза, услышав столь неожиданную преамбулу. Он не знал мистера Перримангла. Ему было только известно, что тот служил в крохотном вейслианском храме.
— Вы не заметили на кладбище ничего необычного? — спросил священник.
Питер покачал головой. Вторая половина дня была ужасной. Только несколько друзей, в том числе мистер Меллсоп, сопровождали катафалк до кладбища, среди могил которого бродили детективы Скотленд-Ярда.
— Ладно, — проворчал священник, — а я видел кое-что любопытное, но это не мои дела.
Питер бросил на него обеспокоенный и любопытный взгляд.
— Пастор, — умоляюще сказал он, — после ночного взлома, имевшего место в моем доме, я живу в состоянии постоянного волнения и неуверенности.
— Я кое-что знаю об этом, — кивнул мистер Перримангл.
— А я думал, вы не читаете газет, — заметил юный лорд.
— ЭТО я, однако, знаю, — резко возразил священник, сделав упор на первом слове. — Я познакомился с вашим отцом… не в Англии, а за границей, в Южной Америке. Человек он был мужественный, но слабак. — Он разом осушил чашку горячего чая и с удовлетворением потер руки. — Я внимательно следил за делом Билла Фридея, — вдруг сказал он, — ибо меня очень интересуют судьбы брошенных детей. Молодой человек, что украл мальчуган из вашей шкатулки?
Питер покачал головой:
— На мой взгляд, он ничего не украл, шкатулка была пуста.
— Абсурдно, молодой человек, ваш отец был не из тех людей, которые хранят в шкатулке ветер, тем более до вашего совершеннолетия.
— Ах, — опечалился юный лорд, — если бы я мог отыскать Билла Фридея!
Мистер Перримангл зевнул, словно и не слышал восклицания хозяина.
— Похороны — вещь не очень поучительная, — продолжил он, — особенно если присутствующие даже не шепчут молитву за упокой души умершего. Даже вы, молодой человек, позволили опустить гроб в могилу, даже не осенив себя крестом… нет, сейчас не время упрекать вас. Но неподалеку от вас стояла девочка, опиравшаяся на усеченную колонну, и этот ребенок страстно молился.
— Девочка? — удивился юный лорд.
— Бедный ребенок из народа в жалком пальтишке и трикотажной шапочке. Такое одеяние характерно для бедных кварталов Уоппинга или Хаундсдича…
Питер Врен внимательно слушал. Хаундсдич! Разве в глазах священника не вспыхнул огонек, когда он произносил название квартала?
В этот момент раздался громкий звонок в дверь. Питер слышал, как Уолкер, слуга, прошел по коридору, открыл и захлопнул ее с раздраженным восклицанием.
— Опять эти поганые уличные мальчишки, — сказал он другому слуге.
Питер нахмурился, его охватило странное чувство. В тот вечер, когда сэр Бейзил и мистер Меллсоп были у него в гостях, во входную дверь точно так же позвонили.
— Девочка, — продолжил мистер Перримангл, — крайне печально, молодой человек, что вы не посмотрели в ее сторону.
— Почему?
— Потому что, — усмехнулся священник, — любой опытный взгляд различил бы, что это не была девочка.
Питер вскочил, едва сдержав крик.
— Нет, ни слова больше, — взмолился он, — ни слова, вы слышите, пастор, там…
Он не закончил фразу и, к великому изумлению священника, стрелой рванулся в угол помещения, где рывком распахнул низенькую дверцу. Дальнейшее произошло молниеносно. Пронзительный вопль. Мимо юного лорда пронесся неясный предмет, вращавшийся быстрым волчком. Мистер Перримангл в ужасе закричал. Большая лампа под абажуром, освещавшая комнату, вдребезги разлетелась. Свет шел только от пламени в камине. Прошло несколько минут, пока Питер сумел подняться и зажечь другие лампы.
В зале не было никого постороннего. Мистер Перримангл стоял столбом, его загорелое лицо посерело.
— Что… что у вас происходит, милорд? — дрожащим голосом спросил он.
Ответом был отчаянный всхлип Питера.
— Откуда мне знать? Знай я, это бы положило конец тоске и беспорядку, которые стали моей повседневностью за последнее время.
Священник дрожал, как рогоз под ветром.
— Милорд… молодой человек. Это ужасающе. Уходите. Заклинаю вас, покиньте этот дом. Однако… — Он явно колебался и задумчиво оглядывался. — Я хочу попробовать одну вещь, — прошептал он, — быть может, заплачу за это своей жизнью, но почему бы и нет? Бог располагает…
— Что вы хотите попробовать, пастор? — пролепетал Питер.
— Тсс! Молчите… и не спрашивайте меня ни о чем!
Он осторожно подошел к большой двери и наполовину открыл ее. Коридор за дверью был едва освещен свечой в венецианском канделябре.
После короткого размышления пастор громким и певучим голосом принялся кого-то увещевать на иностранном языке, ни одного слова из которого Питер не понял. Юный лорд видел, как дрожат его губы, лицо еще более посерело. После последнего отчаянного и, похоже, бесполезного призыва, священник замолчал и прислушался.
Никакого ответа сразу не последовало, не раздалось никакого шума, потом послышался издевательский смешок, похожий на стон животного.
— Кто бродит в моем доме?! — с ужасом воскликнул юный лорд.
Мистер Перримангл закрыл дверь и почти в полном изнеможении рухнул в кресло.
— Как такое возможно, — простонал он, — здесь, в Лондоне… Да, одному Богу известно все!
Лорд Минвуд умоляюще протянул к нему руки, но священник отрицательно покачал головой:
— Нет, нет, я не хочу ничего знать об этом деле, милорд. Я сделал для вас все возможное, и это уже слишком. Вспомните о сердечном приступе сэра Маггербрука.
Питер, пытавшийся выглядеть мужественным и неуступчивым, был все же подростком. Он разразился нервными рыданиями. Священник с состраданием погладил своей костистой рукой светлые волосы молодого человека.
— Какое тяжкое испытание, — пробормотал он, — вы, такой молодой и неопытный, должны в одиночку противостоять самому ужасному исчадию, которое ад выплюнул на нашу землю… — Вдруг он вскочил, его глаза бешено вращались. — Вон отсюда… Уходите! — завопил он. — Вы ничего не ощущаете? Это смерть!
Да, Питер чувствовал этот запах: сладковатый аромат мускуса окутывал их, но было непонятно, откуда он взялся. Но мистер Перримангл уже схватил его за руку и увлек за собой к маленькой угловой двери. Он добрался до служебной лестницы, таща Питера за собой, прыгая через четыре ступеньки, взлетел на верхние этажи. Перед ними был узкий коридор, ведущий в комнаты, где ранее размещались слуги, а теперь стояли пустыми. Мистер Перримангл втолкнул Питера в одну из нежилых комнат и тщательно затворил дверь.
— Здесь мы на мгновение можем чувствовать себя в безопасности, — сказал он. — Нет, нет, ни о чем не расспрашивайте, — решительно продолжил он, — я слишком глубоко залез в это ужасающее дело.
Через крохотное окошечко сочился сумеречный свет. Питер едва различал в полумраке силуэт священника.
— Вам надо уходить, молодой человек, — прошептал пастор, — если не хотите получить на чело печать смерти. Я тоже должен исчезнуть… но я не совсем вас покину. Быть может, я кое-что еще смогу сделать для вас.
Он поднял створку окна.
— Куда вы отправитесь? — спросил Питер.
— Пока нам надо выбраться отсюда. Мы двинемся по водостокам до какой-нибудь пожарной лестницы, чтобы спуститься.
— Куда вы отправитесь? — вновь спросил Питер.
— Искать девочку, которая была на кладбище. Разве вы не поняли, о ком идет речь? Это был не кто иной, как Билл Фридей!
— Позвольте вас сопровождать, — умоляюще попросил Питер.
— Нет, молодой человек, наши пути здесь расходятся. Поймите, я тоже могу быть держателем секрета, который мне не принадлежит. Когда я переговорю с Биллом Фридеем, тогда, быть может, я смогу заговорить.
Он помог Питеру вылезти из окошка. В мокрых туманных сумерках они осторожно пробрались по крышам. Найдя пожарную лестницу, они живыми и невредимыми спустились на улицу.
— До свиданья, милорд… Да хранит вас Господь!
Питер Врен мгновение был в нерешительности, потом пересек улицу и обрадовался, увидев вынырнувшее из тумана такси. Через четверть часа он оказался в кабинете инспектора Морисса в Скотленд-Ярде.
— Позвоните Уолкеру и выясните, что происходит у вас в доме.
Ничего необычного не произошло, но приглушенный смех и крики так перепугали слуг, что они некоторое время не высовывали носа из своих комнат.
— Тем лучше, — проворчал Морисс, — по крайней мере, они избежали печальной участи. Скажите им, что ненадолго уезжаете в путешествие, чтобы они за вас не беспокоились.
— Вы серьезно?
Морисс извлек из шкафа толстый том и быстро принялся его листать.
— Вот, — сказал он. — Доктор Перримангл, бывший миссионер в Африке и Южной Америке, долгое время жил в Бразилии и Перу. Очень умен. Эрудит и часто вступал в конфликт с церковной иерархией из-за нарушения дисциплины и неповиновение. Он в основном занимается брошенными детьми и написал несколько книг на эту тему. Дьявол, это ведет к гигантским осложнениям. — Морисс смотрел на толстый том, откуда выудил сведения. — Знаете, что здесь написано, милорд? «Написал книги о воспитании детей под псевдонимом Преттикот»!
— Преттикот! — вскричал Питер. — Под этим вымышленным именем я познакомился с Джерри Смитом, или Блекфудом.
Морисс словно прирос к полу.
— Речь может идти о новой метаморфозе этого выдумщика Блекфуда? — спросил юный лорд.
— От этого типа можно ожидать любой выходки, — смиренно ответил он.
— Силуэт действительно напоминает Джерри Смита, — задумчиво протянул Питер, подняв глаза, — но он не такой сильный…
— Не ломайте голову по этому поводу, — сказал Морисс, — в любом случае, я уверен, что завтра мы найдем храм Перримангла закрытым. Но он дал нам хороший совет: нам надо, не теряя времени, найти Билла Фридея.
— Хаундсдич! — прошептал лорд Минвуд.
Морисс глянул на него и, похоже, заколебался.
— Вам хватит мужества рискнуть жизнью в этом нищенском квартале? — спросил он. — Уверен, что вы лучше разберетесь со всем без моего личного участия. Может, это слишком рискованно… но… подождите!
Он нажал кнопку звонка и вызвал сержанта Уошера.
Беседа продлилась несколько минут. После завершения разговора они пожали друг другу руки.
— Начинаем крупную игру, — с легким волнением заявил Морисс. — Удачи, милорд. Добавлю к словам мистера Перримангла: да хранит вас Господь! Теперь идите за Уошером в гардероб.
Гардероб Скотленд-Ярда вызвал бы зависть любого поставщика костюмов и париков в театры Друри-Лейн. Это была бесконечная анфилада залов, похожих на лавчонки старьевщиков, а также на дом моды изысканной одежды. Дежурный внимательно выслушал пожелания Уошера и дал знак следовать за ним.
Пока они рылись в кучах старого тряпья, их окликнул парень-парикмахер.
— Уоппинг, Уайтчапель? — спросил он.
— Нет, Хаундсдич, — ответил Уошер.
— Хм, торговец-разносчик вам не подойдет. В Хаундсдиче никто ничего никогда не покупает, — задумчиво протянул парикмахер. — Вы умеете петь, молодой человек? — обратился он к Питеру.
— Умею, и неплохо!
— Хорошо. Если будете петь песенки, сойдет. Уошер наделает много шума с аккордеоном или волынкой.
Через час закрытый автомобиль проехал по Прибрежному бульвару и двинулся вдоль реки до Хаундсдича. Остановился в безлюдном месте. Из него вылезли две отвратительные фигуры и исчезли в густом тумане.
— Понятно, не так ли? — прошептал Уошер, который тащил на плече грязную шарманку, а в руках лорда Минвуда был еще более замызганный аккордеон. — Я ваш «дадди», можете называть меня стариком и крыть, как попало, если я ударю вас. Вас зовут Питеркин. Вы мой единственный сын и бежали из исправительного дома Бигмор. Постарайтесь выражаться как можно вульгарнее, если вам придется говорить.
Грязная улица, где из таверн струился кроваво-красный свет, отражавшийся в лужах, вывела их в самое сердце Хаундсдича, квартала вечной преступности и бездонной нищеты в городе Лондоне.
За неделю Питер понемногу узнал все нравы и обычаи, а также делишки маленького местного уголовного мира, но в своем расследовании не продвинулся ни на шаг. Он тщетно искал Билла Фридея, Блекфуда или мистера Перримангла. Но встречал лишь угрюмые лица и изможденные тела. Каждый встреченный бродяга походил на предыдущего.
На одной из улочек, ведущей к отвратительной Ферри-род, два музыканта сняли у старьевщика преклонного возраста довольно приличную комнату. Старьевщик жил одиноко, но был общителен. Звали его Соломон Хивен. Он обрадовался новым жильцам, которые заплатили за две недели вперед.
Однажды утром Питер проснулся и увидел, что Уошер осторожно выглядывает на улицу, слегка раздвинув занавески.
— Что вас заинтересовало? — спросил он вполголоса.
— Тсс! — прошептал полицейский. — Думаю, за нами следят. Знаете небольшой пустой домик на той стороне улицы? Мне кажется, что там поселились люди: ЭТО совсем не удивительно. Удивительно то, что очень плотные шторы, закрывающие окно второго этажа, кто-то ловко проткнул, и через полученные отверстия за нами легко наблюдать. Готов поставить свою шарманку, что там затевается нечто, касающееся нас.
Они долго прятались за занавесками, разглядывая окно, но там ничто не двигалось.
— В первый раз я уйду один, — сказал Уошер, — а вы оставайтесь наблюдать. Проследите, увяжется ли за мной слежка после того, как я выйду из дома. Если это произойдет, громко сыграйте на аккордеоне «Бетти, Бетти, хоу», чтобы я услышал. Тогда я буду знать, прав ли я. Надеюсь вернуться к полудню. Если не появлюсь к этому часу, отправляйтесь вместе с аккордеоном в «Большую свинью» и ждите меня там.
Перспектива провести значительную часть дня, если не весь день, сидя в одиночестве в комнате, пропахшей застарелым запахом подгоревшего жира, не улыбалась юному лорду. Он спросил, нельзя ли встретиться раньше.
Уошер отрицательно покачал головой.
— Мне надо связаться со Скотленд-Ярдом, — сказал он, — а это дело непростое, поскольку Собачий Остров наделен острыми глазами и не знает жалости к шпионам. Побудьте с Солом Хивеном. Он неплохой тип.
Уошер взял шарманку, натянул шерстяную шапочку до самых глаз, неторопливо вышел из лавочки и размеренным шагом пошел по улице. Питер тут же принялся наблюдать за подозрительным окном. Уошер не спеша шел по грязному тротуару, вдоль серых фасадов домов и собирался свернуть за угол, когда тяжелые шторы слегка шевельнулись. Питер тут же схватил аккордеон и принялся громко играть «Бетти, Бетти, хоу». Уошер должен был услышать эту шумную мелодию, но он свернул за угол, как ни в чем не бывало. Штора медленно опустилась. Но Питер успел заметить руку, приподнимавшую штору. Рука была маленькой, белой и грязной. Но было видно, что она ухожена, что редко встречалось в Хаундсдиче.
Часы тянулись бесконечно. Больше никакого движения на противоположной стороне улицы не наблюдалось. Погода с утра была ясной, но к полудню набежали тучи, и вновь полил проливной дождь.
Уошер не вернулся. Питер слышал надтреснутые удары часов на первом этаже, в кухне Сола Хивена. Юный лорд стал раздумывать, не отправиться ли на разведку местности в одиночку и посмотреть, что творится в доме напротив. Он сбежал вниз по лестнице и увидел Сола Хивена, который в отличном настроении устроился перед печкой в кухне и жарил на огне большой кусок сыра.
— Я ощутил, — сказал Питер, — ужасно приятный запах вашего завтрака. Вы должны быть неплохим поваром, мистер Хивен.
Молодой человек, не подозревая, затронул слабую струну в душе старика. В молодости Хивен много плавал и был судовым коком.
— Могу вам это доказать, мой юный сэр, — весело сказал он, — да, да, старик Сол имеет лишь один грешок, если это можно назвать грехом. Он любит вкусно поесть.
Он достал из шкафа две надтреснутые тарелки и поровну разделил жареный сыр с Питером. Юный лорд признал, что еда весьма неплоха, а Сол сохранил умение готовить что-то стоящее.
— Как работа? — спросил старик. — Идет понемногу?
Питер кивнул.
— Мы с дадди не можем жаловаться, много люди не дают, но дают.
— Рад этому, — сказал Сол Хивен, — мне нравятся хорошие съемщики, а вы именно таковы.
— Дадди говорит, что он доволен иметь дело с истинным джентльменом, — заявил Питер Врен, ощущая благоприятную почву для разговора. — Когда мы искали жилье, мы заметили маленький домик напротив и постучали в него. Нам никто не открыл. А теперь там кто-то снял комнаты.
Сол положил в тарелку кусок сыра, который собирался поднести ко рту, и вопросительно глянул на Питера.
— Сняты комнаты… в развалюхе напротив. Почему вы так считаете, молодой человек? Простите, как ваше имя?
— Баттс. Питеркин Баттс.
— Вы ошибаетесь, юный Баттс, ибо это домик — пристанище крыс и слизняков, а хозяин дома где-то у дьявола. Думаю, он ни разу здесь не появился с момента осуждения Сэма Кракки. — Сол Хивен был человеком одиноким, но поболтать любил. Еще не услышав вопроса, он начал рассказывать историю своего бывшего соседа: — Несколько лет назад Сэм Кракки был веселым проходимцем, который мог достать множество вещей, что приносило ему немало денег. Его компаньоном был один дылда, который частенько проявлял злобу и ненависть, но на него никто не обижался. Дом отличался от других жилищ квартала, ибо за ним хорошо ухаживали. Иногда в него звонили прилично одетые люди. Я был горд, что рядом живет джентльмен.
Однажды я услышал пронзительный свист: улица кишела полицейскими.
— Похоже, они берут какого-то предводителя банды, — решил я.
Но был очень удивлен, что полицейские направились к дому Сэма Кракки. Они долго кричали, требуя открыть дверь во имя закона. Потом взломали ее. Но гнездышко было пустым. Птичка улетела. Позже я узнал, что он был главарем банды ловких грабителей, которого долго не могли поймать. Его заочно приговорил к двадцати годам каторжных работ.
— И он их, конечно, не отсидел, — предположил Питер.
— Нет. Говорят, он вместе со своими сообщниками отправился в Южную Америку. Но его так и не задержали. Домик оставался пустым и постепенно превращался в руины.
— Но на втором этаже на окно повесили шторы, — сказал Питер.
Сол Хивен бросился в лавочку. Питер расслышал, как он ворчит:
— Это что еще такое? Кто залез туда и повесил кусок ткани на окошко?
— Мне кажется, эта история взволновала вас, — сказал юный лорд, когда явно расстроенный старьевщик вернулся.
— Я получил от мистера прокурора де Грейса на хранение ключ от этого дома, но до сих пор за ним никто не приходил. Надо сходить посмотреть, что там творится. Не желаете сходить со мной, юный Баттс? Захватите трость. Вы невысоки, но выглядите крепким.
Проржавевшие петли двери пронзительно завизжали. Лестничная площадка заросла грязью, а ступеньки, ведущие на второй этаж, так прогнили, что Сол и Питер едва не провалились. Войдя в первую комнату, Сол выругался:
— Кто-то действительно приходил сюда. Смотрите, как отпечатались его следы на замызганном полу. И этот жуткий кусок ткани, который вы приняли за штору. Что все это означает… — Питер вдруг заметил, что Сол побледнел. — Призрак, — пробормотал он, — дух Сэма Кракки вернулся. Смотрите на пыль на стекле.
— Я ничего не вижу, кроме пыли…
— Круги на пыли стекла, вроде буквы S. Первая буква его имени… Сэм Кракки имел привычку рисовать в пыли эту букву.
Старик с ворчанием принялся рыскать по всему дому, который на самом деле превращался в настоящие руины.
— Он перелез через ограду сада, — сказал Питер, разглядывая невысокую разваливающуюся стенку, которая отделяла заброшенный сад от каменистой территории будущей застройки.
— Словно призраку надо перелезать через ограду и стены! — презрительно ответил старик. — Да, да, старик Сэм Кракки мертв, а теперь его душа не может обрести покоя.
Питер хотел возразить, что призраки не берут на себя труд вешать на окна шторы, чтобы подглядывать за соседями, но промолчал.
Они покинули сад, заросший сорняками и превратившийся в настоящие джунгли. И вошли в небольшую комнатку, которая некогда была уютной и приветливой, а теперь выглядела грязной и запущенной, как прочие комнаты дома.
— Что это? — вдруг пробормотал Питер.
— Очень удивляюсь, что дождь еще раньше не пробил крышу и потолки.
— С потолка не капает, а кроме того, это лужица, которую мог оставить… мокрый зонтик, — прошептал Питер и содрогнулся. — Пошли отсюда, — спокойно сказал он, пытаясь не выдать своего беспокойства, — больше ничего интересного здесь нет.
Сол не заметил его тоскливых глаз, когда его юный компаньон остановил взгляд на двери, на которой блестело небольшое пятно пота.
Не были ли таинственное существо и Сэм Кракки одним и тем же человеком? Нет, поскольку лужицы воды не было в комнате второго этажа, а таинственный посетитель не нарисовал S на пыли плитки.
Они вернулись в заднее помещение лавочки. Сыр остыл, и Сол поспешил положить новый кусок на гриль, продолжая рассуждать о духах и призраках. Он не был удивлен возвращению покойного соседа.
Каким одиноким ощутил себя Питер… Как хотелось, чтобы Уошер был рядом. Сумерки наступили очень рано. Поднялся густой низкий туман.
Сол Хивен бормотал про себя.
— Сэм никогда не имел ничего против меня, никогда не покушался на мою собственность, — невозмутимо рассуждал он, — почему я должен его ненавидеть? Потому что у него были дела с полицией? — Сол Хивен закончил, уверенный в самом себе. — Если Сэм Кракки мертв, что, скорее всего, правда, он должен теперь знать, что старик Сол Хивен не стукач! — Он наклонился к Питеру и прошептал ему на ухо: — Я, конечно, получил бы вознаграждение, расскажи полиции все, что я знал. Но я промолчал!
— Правда? — вежливо спросил Питер, хотя это его не интересовало.
— Уже год прошел, — продолжил старик, — в такой же вечер, как этот, я думал закрыть лавочку пораньше и из-за простуды пропустить стакан рома. В этот момент я увидел, как кто-то вышел из-за угла и принялся внимательно рассматривать дом Сэма. Я тут же узнал его, хотя он здорово постарел: это был важный джентльмен, который часто навещал Сэма Кракки. Он немного постоял, потом ушел, но через три минуты на улицу примчался другой тип. Он потерянно осматривался с недовольным видом. Я понял, что он следил за первым. Вы знаете, юный Баттс, кто это был? Ни в жизнь не догадаетесь… Это был дылда, прежний компаньон Сэма Кракки! Он долгое время крутился на улице, потом тоже ушел. Я закрыл магазин, выпил грог, часы показывали, что пора отправляться спать. И тут тихо постучали в мою дверь.
— Кто там? — крикнул я.
— Кто-то с хорошими намерениями, друг мой, отворите, пожалуйста, — послышался приглушенный голос.
— Все говорят это, а люди с хорошими намерениями не ходят по улицам этого квартала в такой час. Возвращайтесь завтра. До свидания!
— Нет, — умоляюще ответил он, — я хочу вас о кое-чем попросить.
— Можете сунуть записку в почтовый ящик, — предложил я.
Что-то упало в почтовый ящик. Это были три золотых соверена.
— Что вам угодно, сэр? — спросил я.
— Я очень долго гулял вдоль реки и не знаю, как потерял зонтик.
— Хм, — промычал я, но дверь не открыл.
— Это был подарок, и я очень им дорожу. Если завтра вы поищете его и найдете, спрячьте у себя. Я зайду за ним, и вы получите еще три фунта.
Я дал обещание. Мне казалось, что это был первый мужчина, появившийся на улице, поскольку он очень изысканно изъяснялся, но не уверен в этом.
— Вы нашли зонтик? — спросил Питер Врен.
— Джентльмен так и не вернулся за зонтиком, — уклончиво ответил Сол.
Новый кусок сыра был готов, и Хивен забыл о прошлом приключении, чтобы с аппетитом приступить к еде.
Питер Врен увидел, что стрелки бегут по потрепанному циферблату часов, и решил, что пора двигаться дальше. На самом деле он спешил встретиться с Уошером.
Таверна «Большая свинья», бывшая ферма на отшибе, была длинным низким строением. От улицы таверну отделял сад с двумя хилыми вязами.
Матросы, разносчики, а позже ночью вся зловещая фауна района собиралась в таверне, чтобы выпить, иногда поесть, поскольку здесь подавали ветчину, сыр и сосиски, не требуя большой платы.
Двух музыкантов здесь с самого начала хорошо приняли. Питер Врен толкнул дверь. Ему в лицо ударила волна теплого воздуха, наполненного запахами спирта и табака. Хозяин, тяжелый толстяк, узнал его и небрежно кивнул. Народ уже заполнил зал, но Уошера не было.
— «Бетти, Бетти хоу»… — заиграл Питер, и тут же большая часть присутствующих подхватила припев. Публике, похоже, нравилась его игра, поскольку хриплые голоса принялись распевать разные песенки.
— Побольше огня, Питеркин! — приказал хозяин, благожелательно глядя на Питера. — Дам тебе шиллинг, а есть можешь, сколько влезет.
Питер пил, ел и играл, но Уошер не появился. Зал вовсю шумел. Юный лорд заметил совсем молодого клиента, который спал в углу зала перед большим стаканом джина. Шум даже не разбудил его. Паренек был очень скромно одет: грубый пуловер и плоская каскетка. Он походил на молодого юнгу. Его руки лежали на столе, а лицо уткнулось в них, а потому Питер не мог разобрать черт. Но он быстро заметил, что парнишка не спал, а, напротив, внимательно следил за происходящим. Взгляд у него был хитрый и осторожный. Несколько раз Питер заметил, что он быстро из-под рук бросал взгляды на него.
Пьяная публика вскоре перестала орать песни и собралась вокруг стола в центре зала, где началась игра в кости на деньги.
Питер выбрал этот момент для отдыха. В этот момент спящий паренек поднял голову и глянул прямо в глаза юного лорда.
Это был Рыжий Билл.
Рыжий Билл начал зевать, нервно осматриваться, повернулся спиной к присутствующим, но успел переброситься заговорщическим взглядом с Питером. Через несколько минут юнга встал, бросил несколько монет на стойку и, посвистывая, покинул зал. Питер не сводил глаз с его сжатого левого кулака, ибо, когда Билл бросал монеты кабатчику, он ловко сунул скомканный шарик бумаги в руку Питеру.
Клиенты увлеклись игрой в кости и смотрели, как они катятся по столу. Питер воспользовался общим невниманием, чтобы стереть пятно ржавчины с аккордеона и одновременно расправить бумажный шарик. На нем карандашом было написано: «Одиннадцать часов. Дом Джерри Смита». В это мгновение настенные часы пробили десять ударов. Питер прикинул, что ему надо не менее тридцати минут, чтобы в темноте добраться до дома Джерри Смита.
Он просидел еще с полчаса в надежде увидеть Уошера, но полицейский так и не появился. В половине одиннадцатого он повесил свой музыкальный инструмент на плечо и покинул заведение в угрюмом настроении: «Здесь больше нечего делать».
Резкие дождевые струи хлестнули ему в лицо. Собачий Остров выглядел темным и безлюдным. Издали доносились наглые гудки ленивых товарных составов. Непроглядную тьму нарушал только свет редких фонарей. Аккордеон был настоящим пропуском в опасном районе, где находился юный лорд. Он без опаски заходил в самые подозрительные кабачки, бродил по улицам, которые были в ином случае ненадежными. Он несколько раз прошел мимо дома Блекфуда. Дом стоял тихий и заброшенный на еще более тихой и безлюдной улице. Ставни были опущены, а фасад уже стал принимать сероватую окраску соседних развалин.
Питер двинулся по гравийной тропке, которая змеилась среди сараев. Дорожка была скупо освещена дюжиной газовых фонарей.
Говорят, индеец может передвигаться по самому густому лесу, не заставив треснуть ни одну сухую веточку. У Питера на гравийной дорожке такого шанса не было. К тому же юный лорд и не старался производить шума меньше индейца. Гравий под его ногами скрипел. Хотя этот скрип не создавал эха, Питер через некоторое время услышал посторонний шум. В тени сараев кто-то с величайшими предосторожностями крался за ним. Он опасливо глянул назад, но в темноте даже не различил теней. Он ускорил шаг. То же сделал преследователь, но на этот раз он двигался быстрее Питера, решившего, что невидимый преследователь, если это действительно был преследователь, должен делать более короткие шаги. Он инстинктивно подумал о существе, которое пряталось за дверью и которое, несомненно, было невысоким. Стоило ли осторожничать и по возможности оставаться в тени сараев? Он миновал один из высоких и едва светивших фонарей. Следующий столб был далеким и бледным. Между двумя столбами царил непроглядный мрак. Шаги позади не отставали… Питер предчувствовал, что таинственный преследователь нападет на него именно в этой темной зоне. Он наклонился и подобрал тяжелую железяку, потом ускорил шаг, надеясь дойти до следующего фонаря. Там за поворотом тянулась улица, где высился дом Блекфуда, а там его ожидал Рыжий Билл. Одинокому молодому человеку дом казался единственной надежной гаванью. Но шаги позади ускорились, и Питер понял, что преследователь движется быстрее и вскоре настигнет его. Успеть добраться до освещенной зоны. Он рванулся вперед. Гравий из-под ног начал с резким шорохом разлетаться вокруг. Преследователь отбросил осторожность и скрытность. Слава богу, Питер приближался к освещенному месту… его лицо попало в круг желтоватого света. Он внезапно развернулся: над его головой что-то взметнулось. Это был зонтик! Руку, которая его держала, было не видно, но она готова была нанести удар. Из глотки Питера вырвался вопль ужаса, и он изо всех сил бросил железяку в сторону невидимого врага в момент, когда зонтик был готов опуститься на его голову. Послышался стон боли, потом звук падения на гравий. Но Питер успел вырвать зонтик и со всех ног удирал.
Но что происходило?
Вдруг темнота словно наполнилась жизнью. Мимо пронеслась тень, едва не задев его, и бросилась к месту, где Питер слышал шум падения.
— Тысяча дьяволов! — донеслось из темноты ругательство. — Где же он?
«Блекфуд, — мелькнула мысль, — это он…»
Питер добежал до следующего фонаря и в тот же момент в ужасе отпрыгнул назад. Он узнал силуэт и даже дьявольский голос Блекфуда, или Джерри Смита, но чуть в стороне от круга света стоял таинственный человек, вглядывавшийся в непроглядную тьму. Питер перестал что-либо понимать, мысли его окончательно спутались. Что творилось вокруг него? Питер с дрожью смотрел на это второе и непонятное появление Джерри Смита, а потом увидел, что силуэт вдруг растаял, как снег под солнцем. И больше никакого шума, никаких шагов по гравию. Воцарилась полная тишина. Как можно быстрее, насколько несли его ноги, Питер свернул за угол и перевел дыхание, оказавшись у двери пустого дома. Он собирался постучать, когда вспомнил о зонтике, которым завладел столь странным способом. Это был необычный предмет, хотя, несомненно, очень древний. На спицы была натянута плотная шелковая ткань, которая со временем приняла отвратительный зеленый цвет. Ручка была выточена из толстой кости в виде массивной собачьей головы. Питер с трудом мог объяснить чувство недоумения и подозрительности, которое охватило его при виде обычной ручки. Инстинктивно и без раздумий он понял, что этот предмет нельзя вносить в дом. Он внимательно огляделся. Неподалеку высилась груда мусора, которая могла послужить тайником для невольной добычи. Зонтик можно было легко достать в случае необходимости. Он тщательно спрятал «штуковину» в ямку, прикрыл ее куском черепицы и вернулся к дому. Он тихо постучал в дверь. Ждать не пришлось. Дверь осторожно открыли.
— Быстрее… — шепнул Рыжий Билл, — дайте мне руку. Здесь нет света.
Питер Врен ощутил, как его потянули за собой. Они миновали коридор, обеденный зал, где он уже был в компании с инспектором Мориссом.
— Позади вас стул, садитесь, — тихо сказал Билл. Дверь закрылась. — Теперь можно дать немного света, — приглушенно сообщил Рыжий Билл, — ставни плотно закрыты. Кроме того, на окнах шторы. Но постарайтесь говорить не громче меня.
Чиркнула спичка, крохотное желтое пламя… потом загорелась тонкая свеча, осветив лицо Билла Фридея.
— Вам видно? — спросил он.
— Да…
— Значит, мы можем поговорить. Давно пора этот сделать. Я хочу дать вам еще один шанс…
— Какой шанс? — удивленно прошептал Питер.
— Спасти свою жизнь, — серьезно ответил Билл, — вы ведете опасную игру. Вы хитрый тип! Сознаете ли вы это, лорд Минвуд?
У юного лорда перехватило дыхание. Он не ожидал подобных речей от Билла Фридея, хотя это была их первая встреча, о которой он так давно мечтал.
— Объяснитесь, — с трудом выговорил он.
— Это я и собираюсь сделать. Я не вор и никогда не собирался стать им. Вот так, лорд Минвуд. Когда я пробрался в ваш дом, то сделал это в законных целях. Я пришел за кое-чем, что принадлежит мне или, по крайней мере, кому-то, кто мне очень близок. Где бумага, которую вы вырвали из моих рук в момент, когда я открыл железную шкатулку?
Питер приглушенно вскрикнул:
— Билл, простите меня… Я делал все, чтобы вас освободить, я бы занялся вами… мог…
— Тихо, лорд Минвуд! Вы знали, что написано в этой бумаге, вы знали ее бесценную важность для вас! Вы очень умный юноша. Все эти годы, хотя вы были еще ребенком, ваш ум был постоянно направлен к одной цели.
— Билл, — прошептал юный лорд, — как вы можете говорить в таком тоне. Даже если предположить, что эта бумага имеет реальную ценность для меня, зачем мне надо было ждать дня совершеннолетия, чтобы открыть шкатулку и взять бумагу?
Легкая и горькая улыбка тронула сурово сжатые губы мальчугана.
— Почему? Перестаньте ломать комедию! Ведь шкатулка была пуста, лорд Минвуд… потому что вы знали, что данная бумага попадет к вам в день совершеннолетия! И вы с удивительной настойчивостью ждали человека, который вам ее принесет! Нет, лорд Минвуд, я не собирался ее красть. Я выполнял священную миссию! А вы позволили меня арестовать, как обычного вора! Нет, нет, не возражайте, каждое мгновение очень ценно…
— Напротив, позвольте мне сказать, Билл, — перебил его Питер спокойным тоном. — Действительно, за два года до попадания документа в шкатулку я смог узнать его содержимое, по крайней мере, в общих чертах. Я не только ждал, когда смогу забрать ужасную добычу. Ждал и мой дядя, сэр Бенжамен Маггербрук. Я проследил за ним в день взлома и вырвал документ из ваших рук в момент, когда он входил, чтобы освободить вас от него.
— Где он? — сурово спросил Билл.
Питер со стоном схватился за голову.
— О боже, Билл… как вам сказать, его у меня забрали!
— Несчастный! — завопил мальчуган. — Это равнозначно смерти для всех нас! Лорд Минвуд, вы сказали правду?
— Клянусь перед Богом! — порывисто воскликнул юный лорд.
Билл Фридей внезапно и удивительно преобразился.
— Он нам не поверит… нет, он нам больше не поверит… Он будет преследовать нас, его жуткие угрозы будут сыпаться на нас. Лорд Минвуд, этот документ надо найти!
Питер схватил руки Билла.
— О ком вы говорите? — пролепетал он.
— О ком другом, как не… — Билл огляделся, словно вдруг явился призрак, и почти неслышно прошептал: — О том, кто выжидает за дверью!
— Кто он?! — завопил Питер Врен.
Рыжий Билл собирался ответить, как вдруг застыл, вглядываясь в полумрак. Кто-то быстрым шагом пересекал сад. Через несколько секунд хлопнула задняя дверь дома.
— Кто-то собирается войти сюда, — с дрожью сказал юный лорд.
— Это его право, — мрачно пробормотал Билл.
Дверь распахнулась с пронзительным визгом, и почти тут же ее осторожно закрыли.
Питер услышал лязг засовов, в замочной скважине повернулся ключ. Поспешные шаги раздались в коридоре. Они задержали дыхание.
— Я знал, что вы вернетесь, и остался, — тихо и спокойно сказал Билл.
Питер глянул через плечо на таинственного посетителя. Это был Джерри Смит, он же Блекфуд. Он был бледен и выглядел убитым. Несмотря на холод, с его лба на щеки стекали крупные капли пота. Он едва глянул на лорда Минвуда, а свой взгляд вонзил в глаза Билла. На его усталом лице появилась слабая улыбка.
— Хорошо, Билл, — нежно сказал он, — счастлив тебя вновь увидеть, малыш.
— Как мы и договорились, — ответил Билл тоном, в котором Питер ощутил огромную печаль.
— Совершенно верно, — кивнул Джерри Смит, — но не будем обмениваться нежностями. Карты легли не в нашу пользу, Билли.
Билл указал на лорда Минвуда.
— Совсем не удивлен, встретив здесь его светлость? — чуть ядовито спросил он.
— Ничуть, — откровенно ответил Джерри Смит, — я думал, что рано или поздно ты схватишься с ним и не будешь ждать, что его друзья из Скотленд-Ярда будут катать его, как в детской колясочке.
Он улыбнулся:
— Почему вы так волнуетесь и по-прежнему остаетесь в этом доме?
— Потому что вокруг бродят злые люди, Билли, — ответил Джерри Смит, с трудом сдерживая дрожь.
Питер Врен решил заговорить:
— Я видел вас у фонаря на углу улицы, мистер Смит.
Джерри Смит удивленно глянул на него:
— Вполне возможно, милорд, но должен признаться, я на вас не смотрел.
— Это правда, — согласился юный лорд, — но я был крайне удивлен. Только подумайте, я думал, что вы полминуты назад пронеслись мимо меня.
Питер поразился воздействию своих слов. Блекфуд подпрыгнул и ударил себя боксерским кулаком по лбу.
— Силы ада, какой удар для меня! — взревел он.
— Тем лучше, — заявил Рыжий Билл, — повторяю, бросьте это дело.
— Ни за что, — прошипел Джерри Смит, — ни за что… Если не хочешь мне помочь, разберусь сам.
Билл бросил на него отчаянный взгляд.
— Смерть будет вашей участью, — простонал он, — и какая ужасная смерть! Вспомните о сэре Маггербруке, о том, в каком виде его нашли здесь, в этом учебном классе.
Лицо Блекфуда помрачнело, и он стал переводить взгляд с Билла на лорда Минвуда и обратно. В его хитрых глазах появилась неуверенность.
— Вот лорд Минвуд, — продолжил Билл, — я не должен его представлять, вы уже знакомы. Считаете ли вы его лгуном?
Джерри Смит отрицательно покачал головой.
— Нет, он точно не лгун, — твердо ответил он.
— У него больше нет документа.
Джерри Смит медленно кивнул.
— Весьма возможно. Его могли забрать из его рук.
— Но он не знает ВСЕГО, написанного в этой бумаге.
Смит машинально кивнул:
— Жаль, но это возможно. Первую часть текста он мог узнать сам благодаря своему исключительному уму. О второй части мог догадаться. Теперь нам лучше сотрудничать.
— Согласен, но не в том направлении, как ты желаешь, — тихо произнес Билл.
Джерри промолчал, глубоко погрузившись в свои мысли.
— Сделаю так, как ты хочешь, — спокойно сказал он.
Билл с радостным криком бросился на шею Джерри.
— О, отец… отец, — прорыдал он.
— Что?! — воскликнул Питер Врен.
Рыжий Билл улыбнулся сквозь слезы:
— Да, милорд, Джерри Смит мой отец!
— Милорд, — начал Джерри Смит, — вполне возможно, что это последняя ночь в нашей жизни. Ее можно провести, развлекаясь, и мне этого хочется, но я нахожусь в очень изысканной компании. Билл, зажги вторую свечу, набей мне трубку, и побеседуем. Если гроза минует нас, если, вернее, предположим, что мы увидим восход солнца, тогда мы сможем подробно разобраться в наших делах.
— Отец, — с осуждением сказал Билл.
— Ладно… согласен, оставим это, — проворчал Джерри. — Мой отец был англичанином, а мать из индейцев, но не из племени сиу, как утверждают, а из Южной Африки[1]. По закону или нет мой отец был изгнан[2] из Америки и вернулся в Англию. Он послал меня учиться в Итон и Кембридж. Дальнейший свой путь я выбрал сам.
Джо Морисс, наверное, рассказывал вам, что я открыл школу для юных правонарушителей. Это один из способов представлять происходящее. Я действительно был учителем, но понял, что могу научить молодежь очень малому из того, что могло принести им и мне большие барыши. Я изменил методику преподавания, которую назвал «методом немедленной выгоды». Это стало прибыльным делом. Молодые люди получали бесплатные уроки, но делили со мной свои будущие… доходы. Я разбил палатку в этом квартале, поскольку именно здесь я мог найти наиболее интересных школьников. И что случилось однажды? У меня появился конкурент. Ловкий юный хищник разместился по соседству и создал банду, которая то и дело вставала у меня на пути. Имя его Сэмюель Кракки…
— Сэм Кракки, — прошептал Питер.
— Не спешите. Это только начало. Я придумывал самые лучшие уловки, ведущие к немедленному успеху, и вот… Сэм накладывал на них руку. Однажды я заметил, что меня предал мой собственный брат, который работал на Сэма Кракки.
— А… — воскликнул Питер, — у вас есть брат!
— Да. Вы этого не знали? Однако он сыграл важную роль во всем, что произошло, милорд. Крайне изощренный тип, этот Майк, которым я восхищался и гордился, как братом, хотя с удовольствием свернул бы ему шею!
Как только он связался с Сэмом Кракки, их дела приобрели огромный размах, а мои угасали. Майк бросился на завоевание мира! Он грабил банки, замки, миллионеров, аристократию, богачей, землевладельцев.
И тут появился третий брат, который запутал все.
— Что?! — воскликнул Питер. — Третий?
— Да, нас было трое. Бедная моя голова, я бы с удовольствием изгнал бы его из своей памяти, — скривился Джерри Смит.
— Их было трое, — Питер не сводил глаз с рассказчика.
— Нужда излагать все письменно была у нас в крови, — продолжил, ничуть не смущаясь, Джерри, — и я написал недавно удивительную историю. Думаю, пришло время прочесть ее вам, лорд Минвуд.
Юный лорд машинально кивнул. Его лицо стало белее мрамора, а в глазах горел огонек безграничного нетерпения.
Указывать точную дату прибытия Хэмфри Смита в Каллао неудобно и излишне.
Говорят, на борту одного английского судна вспыхнул мятеж. Судну пришлось изменить курс и по многим обстоятельством зайти в перуанский порт.
У Хэмфри Смита было темное прошлое. Похоже, он был сыном почетных граждан с отличной репутацией, получил хорошее образование, но, к сожалению, покатился вниз. Его не волновали судовые товарищи, и он присоединился к каравану погонщиков мулов, который направлялся в горы. Капатас, предводитель-проводник каравана, был человеком суровым и грубым, но он не устоял перед эрудицией Хэмфри Смита. Как-то вечером у костра англичанин заговорил о древней перуанской цивилизации и их богатейших золотых шахтах, которые не смогли отыскать последующие поколения. Много времени не прошло, как золотая лихорадка заразила Капатаса и его людей. Было решено отправиться на поиски утерянного Эльдорадо.
Смит изменил дорогу каравана. Через несколько недель люди вышли к Палано, почти брошенному древнему городу, где жило не более сотни человек, обитавших практически в развалинах.
Караван несколько недель пробыл в городке. В один прекрасный день Смит подал сигнал к отправлению.
— Что вы обнаружили, Смит? — с интересом спросил Капатас, глядя на набитые мешки компаньона.
— Несколько овечьих шкур, — скривился Смит.
— И все!
— Нет, они выделаны!
— Идиотизм! — крикнул Капатас.
— Потише. На них нарисованы разные люди, а некоторые рисунки напоминают слова.
Капатас почесал затылок и снова ощутил превосходство эрудита Смита.
Он был прав: англичанин раздобыл очень важные вещи.
Вечером он уединился с предводителем в палатке из грубых шкур и при свете дымного факела принялся изучать древние поврежденные пергаменты, срисовал несколько чертежей и рискнул через некоторое время сказать, что они нашли нужный путь.
Куда вела дорога? К неизвестной крохотной долине, затерянной среди гор, поскольку она не сообщалась с внешним миром. Путешествие было долгим и изнуряющим, большая часть вьючных животных погибла. Люди страдали от голода и жажды, потом болезнь выкосила ряды путешественников. Караван таял, как снег под солнцем. Об этой экспедиции больше никто никогда ничего не слышал…
Однако однажды одинокий путешественник с двумя мулами спустился с горы. Это был Хэмфри Смит, последний член каравана с двумя выжившими животными. Пока у него были спутники, путь экспедиции был путаным, но как только он остался один, Смит без колебаний пересек горную цепь, словно прекрасно знал нужные тропы. Однажды вечером в лучах заходящего солнца он увидел вожделенную долину. Индейцы без волнения следили за его приближением, смотрели на него с откровенным любопытством и не понимали, как чужестранец смог добраться до них живым и здоровым, пройдя через леса и перебравшись через горы. Они встретили его довольно равнодушно, но были весьма гостеприимны в согласии со своими обычаями.
По долине текла небольшая речка, полная рыбы, животные паслись на пастбищах с жирной травой, было много дичи, а природа, скупая в горах, наделила долину плодородием. Хэмфри Смит подумал о потерянном рае и быстро свыкся со спокойной жизнью. Все мысли о богатстве отошли на задний план. Он немного разбирался в медицине и стал лечить обитателей долины. Не впервые случилось, что искатель сокровищ начинает жить в племени, находит там мир и безмятежность, что дороже всего золота мира. Так случилось и со Смитом. Индейцы безгранично доверяли ему, и он оказался достойным этого доверия. Было лишь одно исключение. Религия туземцев была весьма таинственной. Четыре раза в год они маленькими группами покидали долину и на несколько дней растворялись в горах.
Однажды Смит решил последовать за одной из групп, но ему твердо и вежливо велели вернуться назад. Больше попыток он не предпринимал. Но случай, а вернее, судьба была настороже. Однажды его призвал к себе вождь племени.
— Боги, должно быть, разгневались, — сказал он, — они решили лишить жизни Имху. Можете ли вы помочь с помощью ваших белых богов?
— Кто такая Имха? — спросил Хэмфри.
— Вас к ней отведут, — ответил вождь и позвал двенадцать воинов.
Трое суток они шли по мрачным и опасным тропам вдоль бездонных пропастей, через безводные каменные пустыни. Смиту давали немного времени на отдых. Вскоре англичанин узнал тайну племени.
В окружении высочайших угрожающих пиков стоял гигантский храм, окруженный мощной каменной оградой. Тяжеленные двери распахнулись перед ним, его провели по бесконечным коридорам, переводили по мостам над глубокими водами. Дорогу освещал неверный красный свет факелов. Они шли в полной тишине, поскольку гиды не произносили ни слова. Изредка из тьмы возникали гигантские статуи, и сердце Смита начинало бешено биться. Древние пергаменты не солгали: он попал в один из храмов, где хранилось легендарное золото инков. Открылась дверь, и свет многочисленных факелов и благовонных костров ослепил его. И тогда заговорил гид:
— Вот принцесса Имха…
Смит окаменел: на необъятном парадном ложе лежала женщина ослепительной красоты. Она горела в лихорадке и с трудом дышала.
Смит стряхнул с себя колдовское очарование и достал свой медицинский чемоданчик.
Сможет ли он помочь? Он не был врачом, но был человеком предприимчивым и волевым. Ему предстояло начать безжалостную борьбу со смертью. Целый месяц он не отходил от изголовья красавицы-пациентки, и настойчивость его была вознаграждена: опасность миновала, принцесса была спасена. Ему разрешили совершать с ней короткие прогулки в тайном саду храма. Смит быстро выучил несложный язык обитателей долины, а Имха знала несколько слов на испанском и португальском языках.
— Если мой брат Та-Хиак пожелает… — шептала она изредка.
— Кто такой Та-Хиак?
— Великий жрец, Великий Инка!
— Что он пожелает?
— Разрешить наш брак… — без запинки ответила она.
Смит ни разу не увидел Та-Хиака, но разрешение было дано. Это был счастливый брак, в котором родились три сына. Все это происходило в великолепных садах святилища.
Но Хэмфри Смит допустил непростительную ошибку: он воспитал сыновей, как истинных англичан, и, когда они стали подростками, он допустил вторую оплошность: а именно отправил их в Северную Америку, чтобы они получили образование.
Перед уходом они дали клятву никогда не разглашать тайну существования затерянной долины. В это время Имха уже спала вечным сном под шорохом листвы сада мертвых, и никто не протестовал против его желания, даже Та-Хиак, которого Смит даже ни разу не заметил.
Прошли годы, однажды три одиноких путешественника явились в долину, где их встретили, как принцев, каковыми они и были.
Хэмфри Смит уже спал вечным сном рядом со своей верной супругой, но Та-Хиак не оказал гостеприимства своим племянникам.
Они пробыли целый год в долине, потом их охватила ностальгия по цивилизованным странам. Но цивилизованные страны привили им вкус к золоту, что и стало катастрофой. Они во второй раз покинули долину, но вернулись быстрее, чем в первый раз. На этот раз они были не одни. Их сопровождала банда искателей сокровищ, которые разграбили храм. Но они забыли об охране. Тихие обитатели долины превратились в кровожадных тигров, изрубили на куски воров, а трех предателей пленили.
Та-Хиак не появился и перед ними, но их ознакомили с его решением: их оставят в живых, если они дадут клятву на могиле своих родителей, что покинут Америку и никогда не сообщат о существовании таинственной долины. Они дали клятву и были изгнаны.
Но старший из принцев был очень умен. В молодые годы, пока его братья увлекались игрой и распутничали, он предпринял несколько экскурсий в запретные части храма. Когда трое изгнанников добрались до города, граничащего с горами, он сообщил братьям, что расстается с ними и пойдет своим путем. Два брата, верные данной клятве, вскоре уехали из Америки и направились в Англию.
Джерри Смит выронил листки на стол.
— А в Англии оба стали ворами, — скривился он, — как вы уже это поняли, милорд! Один из них, ваш покорный слуга Джерри Смит, а второй, Майк Смит, снюхался с отъявленным проходимцем Сэмом Кракки.
— А третий… Что случилось с третьим? — едва выдохнул Питер.
Джерри поджал губы и сурово глянул на него:
— Ну, что ж, мы узнали, что с ним случилось. Он вернулся в долину и украл сокровище… он совершил невероятное святотатство, завладев «Горной… Луной»!
— «Горная Луна»?
— Изумруд в форме месяца, который имеет право носить только Та-Хиак! Он украл камень невероятной ценности! Затем, — яростным голосом продолжил Смит, — он вернулся в Англию. Он потребовал вернуть ему титул отца и добился этого. Он женился… стал видным человеком, но… Но в его крови спала болезнь. Если его братья воровали ради получения средств к существованию, он воровал ради удовольствия, если можно так выразиться, пока не попал в лапы Сэма Кракки. А у Сэмми Кракки были средства заставить его плясать под свою дудку. Сэму Кракки почти удалось вырвать Горную Луну из рук нашего брата, но тот свирепо охранял сокровище. Он только открыл ему место, где спрятана великолепная драгоценность, поставив условие, что поиск начнется только после его смерти.
И в этот момент произошла настоящая неожиданность. Правосудие не смогло наложить на Кракки карающую руку. Сэм внезапно исчез. Тогда трое братьев встретились. И троица превратилась в сообщников.
Майку надоела жизнь вне закона, я хотел продолжать свою жизнь, а третьего брата настолько потрясло, что секрет Сэма Кракки стал известен полиции, что у него началась серьезная сердечная болезнь. Дни его были сочтены. Он призвал Майка к смертному одру и доверил ему миссию. Перед тем, как отдать Богу душу, он узнал, что ловкий брат смог выкрасть его письменную исповедь из рук Сэма Кракки.
Питер встал.
— Я закончу ваш рассказ, Джерри Смит, — дрожащим голосом заявил он. — Майк получил приказ передать эту исповедь в руки единственного сына вашего умершего брата, но только в момент его совершеннолетия. Майк… ваш вылитый портрет, не так ли?
Джерри кивнул и сказал:
— Несомненно, теперь вы знаете все!
— Как и пастор Перримангл!
— Правильно, — сказал Джерри.
— А ваш скончавшийся брат… — Голос молодого человека надломился. — Отец… О, отец, мой отец… что я могу сделать, чтобы исправить ваши темные делишки? — всхлипнул он.
Билл обнял его.
— Брат, брат Питер, — шепнул он, — я вам помогу.
Джерри Смит пожал плечами:
— Молодые люди, прочь сентиментальность. Уверяю, что отсчет времени подходит к концу. Но при условии, что мы выберемся живыми и здоровыми, Минвуд, а это настоящее имя Хэмфри Смита. Вы должны проявить снисходительность к человеку, который вырвал отцовскую исповедь столь таинственным способом.
— Это мое дело, — сказал Питер, — все устроится, но скажите мне, Джерри Смит, что вы так упорно ищете, идя по тропе войны.
Джерри тихо присвистнул.
— Банальную вещицу, — суховато ответил он.
— Я заполучил одну. Это зонтик.
Джерри резко схватил его за руку.
— Я сказал, зонтик с ручкой в виде круглой собачьей головы и… — Смит завопил. — Господи… он больше не может причинить нам зла!
— Кто?! — воскликнул Питер.
— Кто? «Человек за дверью».
Он вдруг замолчал. Его глаза посуровели. Дверь приоткрылась.
— За дверью кто-то есть, — с ужасом прошептал Питер.
Дверь открылась.
В тусклом свете свечей появилась часть коридора, где гуляли подвижные тени. Потом Питер увидел что-то маленькое. Когда это вошло в круг света, он вместе с Биллом завопил от ужаса.
Невероятно бесформенная фигура с ужасающей тигриной головой и тоненькими конечностями рассматривала их взглядом, в котором читалась смерть.
— Я… — громовым голосом заявило существо.
Первый вопрос.
Второй вопрос.
Третий вопрос.
Четвертый вопрос.
Пятый вопрос.
— Я Та-Хиак, живой бог инков, — ужасающим голосом продолжило существо.
— Человек за дверью! — завопил Билл, закрывая глаза ладонями. — Да сжалится над нами Бог.
Джерри Смит заслонил двух юношей и без всякого смущения оглядел чудовище.
— Король Та-Хиак, вам прекрасно известно, что вы стоите перед практически безоружными людьми.
— Что вы хотите сказать, каналья? — прошипел Та-Хиак.
— Вы произнесли отвратительное слово, двоюродный дедушка, — скривился Джерри Смит, — но я не могу обижаться на это, хотя вы неделями наводили ужас на моего бедного Билли. Он был в состоянии паники.
В зеленых глазах великого горного жреца появилось странное выражение.
— Я тоже могу ошибаться, — сказал он почти нежным голосом. — Я следил за Биллом с момента, когда он оказался замешанным в деле ограбления. Я думал, что он сообщник воров, но это оказалось не так! Я думал, что он ловко припрятал завещание Минвуда и собирается извлечь из этого выгоду вместе со своим отцом-предателем, поскольку в завещании указан путь к «Горной Луне».
— Да, — выдохнул Билл, — куда бы я ни пошел, я слышал ужасающий голос и видел страшные глаза. Он был в шкафу, когда меня судили в Олд-Бейли.
Та-Хиак поднял руку, скрюченную в виде когтя:
— Все хотели вас освободить, мой мальчик: Минвуд, потому что его терзали угрызения совести, ваш отец, потому что он хотел использовать вас в своих воровских делах, даже я, потому что хотел следить за вашими делами и поступками, которые могли меня вывести на след Священного Камня. И это я помог вам избежать тюрьмы.
— Я знал это, — прошептал Билл, — но промолчал.
Та-Хиак кивнул, подтверждая слова Билла.
— Почему, — дрогнувшим голосом воскликнул Билл, — Та-Хиак не убил нас всех?
Инка долгое время молчал, уставившись на Билла, потом наставительным тоном сказал:
— Я не мог этого сделать. Не забывайте, что во всех вас течет моя кровь! Да, кровь древних инков течет в ваших жилах, и никто из нашего народа, даже я, не имеет права лишать вас жизни.
— Жалко Маггербрука, что в его жилах не было ни капельки вашей крови, — усмехнулся Джерри Смит, — но в данный момент, Та-Хиак, вы не можете убивать своим отвратительным и мрачным методом. Вы потеряли свою собачью голову!
Та-Хиак сохранил невозмутимость.
— Я не знаю, кем стою перед вами, убийцей или мстителем, — бросил он, — но по-прежнему занимаю положение сюзерена нашего народа. И как ни низко вы пали, я требую возврата «Горной Луны», драгоценного камня, который был похищен из храма одним из моих племянников.
Питер осторожно подошел к инке.
— Мой отец украл камень, Та-Хиак, — торжественно объявил он, — я его вам верну.
В страшных глазах вновь появилось выражение признательности. Он кивнул головой, принимая обещание Питера.
Питер говорил с самоуверенностью, но он увидел свет в этом деле. Он повернулся к Биллу и протянул ему обе руки:
— Теперь я знаю ваш секрет, Билл, знаю, почему вы не можете обрести мира и покоя: ВЫ ОТКАЗЫВАЕТЕСЬ СТАТЬ ВОРОМ, КАК…
— Ваш отец! Говорите же, — воскликнул Джерри Смит.
— Да, — прервал его Врен, — я тоже не хочу прослыть вором, а потому Та-Хиак получит свой Священный Камень!
— Идите! — сказал инка.
И Питер ушел. Куда? Мысли у него были еще смутными, но ум работал на полную мощь. Покинув дом, он наклонился над кучей камней, дрожащей рукой извлек зонтик, потом поспешил по гравийной тропе к портовому кварталу, где вскоре оказался. И почти тут же радостно вскрикнул, услышав вдали шарманку. Через несколько минут из таверны вышел Уошер. Питер буквально бросился ему на шею.
— Уошер, — поспешно сказал он, — нам надо поторопиться.
— Хм, хм, — кашлянул полицейский.
— Мы действуем каждый в своих интересах, — сказал Питер, — я вас не упрекаю. Вы можете мне помочь. Я знаю, кого или что вы ищете в этом квартале.
— Так скажите, — проворчал Уошер.
— Сэма Кракки!
Уошер был ошарашен.
— Вернемся домой, — предложил Питер.
Уошер немедленно согласился. Крохотный домик Сола Хивена был погружен в темноту. Уошер открыл дверь и внезапно застыл.
— Вы ничего не слышите, милорд? — прошептал он.
— Да, я слышу чьи-то жалобы.
— На помощь… грабят… убивают! — слышался приглушенный хриплый голос.
Они взлетели вверх по лестнице. Дверь спальни Сола Хивена была открыта. На камине горела небольшая свеча. Мебель была опрокинута. В слабом свете свечи они увидели темную лужу на паркете.
— Сол… Сол Хивен! — в ужасе закричал Питер.
— На помощь, — послышался слабый голос, — меня убили… он хотел меня ограбить…
Старьевщик агонизировал в углу комнаты. Уошер склонился над ним и недоуменно пробормотал:
— Удар ножом в сердце. Боюсь, бедняга долго не протянет! Что хотели у вас украсть, старина… конечно, ваши деньги!
Сол Хивен с трудом покачал головой:
— Денег у меня нет, но… но он его не нашел… хорошая шутка… теперь я могу умереть… я честный человек!
Его голова упала на грудь, и он перестал двигаться.
— Взял вечный отпуск, — пробурчал Уошер. — Кто мог совершить это преступление?
— Я, если это имеет какое-либо значение для вас, — раздался саркастический голос. — Оба руки вверх, или всажу вам в головы по пуле.
— Мистер Меллсоп! — вскричал Питер.
— Сэм Кракки! — взревел Уошер.
— Вы оба правы, — хихикнул карлик-толстяк, — я могу вас прикончить, но не люблю излишнего шума. Успокойтесь и тогда сохраните жизни. Вы в любом случае не сможете меня схватить.
Он быстро вынул револьвер из кармана Уошера, потом дико расхохотался:
— Силы ада… на дворе настоящий ливень, и лорд Минвуд принес зонтик. Лучше не придумать… Ничего другого я у вас не возьму, милорд!
Он вырвал странный предмет из рук юного лорда и исчез, словно был соткан из тумана и дыма.
— Ура! — вдруг закричал Питер.
— С ума сошли! — завопил Уошер.
— Нет… нет, вспомните, как был счастлив бедняга Сол Хивен, что Кракки, его убийца, НЕ НАШЕЛ! Потом возникает бандит и завладевает моим зонтиком. На охоту, Уошер!
— На охоту?
— За зонтиком, который Сол Хивен долгие годы хранил для таинственной персоны… Хивен был честным человеком! Здесь должен быть зонтик, похожий на тот, с которым я пришел.
— Ничего не понимаю, — пролепетал Уошер, — мне нужен Кракки.
— Им займется кто-то другой, — серьезным тоном сказал Питер, — но не будет мудрым в данный момент находиться рядом с этим убийцей. На охоту, как я сказал….
— Эй… — крикнул Уошер, — слава богу… Сол Хивен не умер, он шевелится!
Старик открыл глаза.
— В прихожей висит старый военный мундир… — прошептал он, — там вы его и найдете…
Он опять потерял сознание.
— Идите за зонтиком, милорд. Я займусь бедным стариком, быть может, его удастся спасти.
Питер бросился в прихожую и схватил чехол… по полу покатился длинный предмет. Это был зонтик. Точная копия зонтика, который Сэм Меллсоп вырвал из рук Питера. Молодой человек внимательно осмотрел предмет и понял, что бульдожья голова была на самом деле ужасной головой с искаженными чертами.
— Та-Хиак… Бог инков, — пробормотал он. Дрожащей рукой он открутил голову: из гнезда в ручке брызнул яркий зеленый свет. — «Горная Луна»! — всхлипнул Питер.
И в то же мгновение раздался нечеловеческий вопль.
— Он доносится из дома напротив! — крикнул Уошер. — Надо глянуть.
Питер удержал его:
— Не делайте этого… Сэм Кракки, или Меллсоп, не важно, какое у него имя, получил заслуженный подарок судьбы. Не знаю, каким способом, но в любом случае смерть его ужасна.
— Я войду первым, — приказал Та-Хиак, когда они подошли к домику. — Пусть никто не шевелит даже мизинцем, пока я не разрешу.
Он поднял свой коготь и начал наигрывать странную и непонятную мелодию.
Питер, Билл, Уошер и Джерри Смит стояли в вестибюле. Вдруг Смит вскричал:
— Он там.
— Кто он? — спросил Уошер.
— Запах… запах смерти!
Резкий и тошнотворный запах мускуса: Та-Хиак вдруг сделал шаг вперед и открыл ручку-голову на зонтике, где лежал изумруд.
— Осторожно! — приказал Джерри Смит, с ужасом глядя на лестничную площадку.
По ступенькам скатилась, корчась, крохотная бестия. Все вздрогнули от ужаса. Страшная зеленая сколопендра, чье отвратительное чешуйчатое тело было покрыто источающими яд шипами, приблизилась и мгновенно исчезла в гнезде зонтика.
— Теперь можете идти и полюбоваться на труп Меллсопа, — сказал Та-Хиак, — бестия смерти в зонтике, где охраняет Священный Камень. Ее убежище всегда рядом с изумрудом.
Та-Хиак исчез в тот же день с возвращенной Питером «Горной Луной». О нем больше никто никогда не слышал. Он вернулся в далекую долину инков.
Мистер Перримангл по-прежнему служит в вейслианском храме. Джерри Смит приходит туда исповедоваться в своих грехах. Он покинул дом в Собачьем Острове и живет на какую-то ренту. Никто не может сказать, что он продолжает свою криминальную жизнь.
Лорд Минвуд хотел заплатить долг своему двоюродному брату Биллу, но тот отказался. Он согласился только на оплату путешествия в Южную Америку.
Билл уехал, и о нем забыли. Питер иногда думает, что он обосновался в отдаленной долине, где получил право жить из-за родства с Та-Хиаком. Все возможно. Лорд Минвуд окончательно выбрал имя Питера Врена. Он счел, что преступления его отца требуют от него служения обществу. Он собирается оплатить долг борьбой с криминалом на службе правосудия.
Таково было начало карьеры молодого сыщика, которая сделала знаменитым его имя: Питер Врен.
Мы вскоре встретимся с ним.
Один из моих бывших учителей каждый год неизменно начинал свои уроки с подробного изложения, что наше существование суть суета сует. В конце его лекции ученики не смели шелохнуться и только переглядывались друг с другом.
— С самого верха горы, — говорил он, — срывается маленький камень, ударяется о другой камень, о третий. Через несколько часов ужасающая лавина накрывает долину, снося деревни, убивая людей и скот. Почему сорвался камень? Быть может, ласточка заметила на нем муху. Выбери муха другой камень для отдыха, не могло быть и речи о разрушительной лавине… Продолжим… Допустим, что ученик Хилдувард Сиппенс вспотел, спеша в школу. Простудившись, он начинает чихать в классе. Он чихает в шею своего друга Ливена Домса. Тот оборачивается и ударяет Хилдуварда, который отвечает крепким кулаком, попадает в чувствительную точку, и Ливен падает мертвым. Бедняга Хилдувард! Его отправляют в исправительное заведение, откуда он выходит озлобленным и становится закоренелым преступником, чья жизнь превращается в цепь преступлений и мерзостей. Почему Хилдувард так бежал в школу? Просто потому, что в витрине ближайшей кондитерской вывесили новый лубок, и он потерял много времени, рассматривая его. Пустяковая причина разрушения жизни — всего-навсего лубок.
Именно меня, Хилдуварда Сиппенса, он выбрал героем такой ужасной истории. Конечно, я не убил Ливена Домса, даже никогда не ударял его и не чихал ему в шею. Но страх перед ничтожными причинами, таинственными и угрожающими, впитался в меня, и я до сих пор считаю старого учителя, который давно спит под зеленым одеялом, как вестника-авгура злой судьбы. Не встреться на моем пути бездомный пес, я остался бы простым человеком, эдаким «тихим бонвиваном», скромным и безвестным, но счастливым, а не превратился в сыщика Варда Сиппенса, которому приписали разгадку одной из самых мрачных тайн, какие только можно вообразить, а потому я приобрел славу, удивляющую меня самого.
Но не будем опережать события. Редко в приключение сразу погружаются с головой, в нем тонут шаг за шагом. Поэтому должен посвятить несколько страниц гнетущих воспоминаний простым и повседневным фактам. Прошу читателя не пропускать их, ибо они имеют право на существование.
Мой отец, Питер Сиппенс, был гентцем, который в возрасте двадцати лет отправился в Париж, чтобы выучиться шитью одежды. В 1869 году он женился на юной француженке Мишлин Фроже, гладильщице, а через год в предместье Сент-Антуан увидел свет я.
Когда разразилась франко-германская война, мой отец присоединился к ополчению, а в день, когда пруссаки вошли в Париж, бежал вместе с женой и ребенком в Бельгию, где нанялся работником на одну ферму в Эстамбурге, маленькой валлонской деревушке в Турнэ. Она располагалась в нескольких лье от французской границы.
Мне исполнилось пять лет, когда отец вернулся в Гент, обосновался в Темпельгофе и стал портным, в чем ему помогала жена. Они родили еще двух детей, но я едва знал их, поскольку они умерли младенцами.
Отец не был лодырем, но работал очень медленно. Мать, болезненная и незаметная женщина, страдала необычной болезнью, которую люди того времени называли «ревматизмом в голове». Она умерла довольно молодой. Жизнь в нашем маленьком домике розовой назвать трудно.
Должен приостановить свой рассказ, чтобы описать наш домик. Некогда он был местом пребывания привратника огромного господского дома, ныне запущенного, когда-то принадлежавшего благородной семье Ромбусбье. Семья покинула дом очень много лет назад.
Бравый нотариус Брис, который обеспечивал его охрану, сдал нам в аренду эту пристройку буквально за корку хлеба, как говорит пословица. Он скорее сжалился над нашей бедностью, чем стремился получить кое-какой доход.
На нашем столе редко появлялся бы кусок мяса, не будь тетушки Аспазии, старшей сестры отца. Если я хорошо помню, она была на двадцать лет старше. Юной девушкой поступила в услужение некоего господина Стопса, закоренелого холостяка, который жил в огромном безобразном доме на Верхней улице. Она служила у него до его смерти и преданно ухаживала за ним, хотя жизнь, которую вела, не была отмечена ни медом, ни флердоранжем, ибо старик Стопс был скупцом-подагриком с бульдожьей головой, чьи вопли и богохульства разносились по всей улице, когда у него случался приступ. Награда ожидалась долго, но не обошла тетушку Аспазию. Она унаследовала безобразный дом на Верхней улице, полдюжины небольших ферм в Метьесланде и более чем солидный счет в банке. Я узнал точную цифру много позже. Мне тогда показалось, что меня ударили обухом по голове, ибо счет был просто огромен!
Тетушка Аспазия не изменила своего образа жизни. Поговаривали, что она унаследовала не просто состояние Стопса, но и его легендарную скупость. Она продолжала жить в том же доме и наняла служанкой девушку с одной из своих ферм.
Тетушка никогда не посещала нас, но раз в месяц в определенный день я имел право позвонить в ее дверь. Служанка принимала меня в коридоре. Я ждал на входном коврике, пока она ходила за синим конвертом, лежащем на десертном столике, и вручала его мне. Тетушка никогда не появлялась, и я не знал ее лично. По возвращении домой конверт поспешно вскрывался, и каждый раз я слышал вздохи матери.
— Я надеялась, что на этот раз будет пятидесятифранковая банкнота.
Но в конверте неизменно лежала бордовая купюра в двадцать франков.
— Это покрывает расходы на жилье, — со смирением отвечал отец, продолжая прошивать грубыми белыми нитками пиджаки и брюки.
В школе я был обычным учеником, хотя имел некое преимущество перед другими, ибо, благодаря заботам матери, свободно говорил и читал на французском языке.
Почти в то же время в Темпельгофе появился и обосновался новый человек. Он открыл напротив нас цирюльню. Его звали Франс Хаемерс, но вскоре его прозвали Патетье, тарталеткой, по простой и ясной причине. Каждое воскресенье он позволял себе роскошь закупать множество пирожных с кремом и конфитюр.
Невысокий добродушный мужчина, с длинным и тонким лицом, на котором поблескивали черные и озорные глазки вороны. Долгие годы он зарабатывал на жизнь в модном салоне в центре города, мечтая стать однажды хозяином своей жизни. Его жена, бывшая намного старше его, всегда противилась его намерениям. Только когда она присела в реверансе перед Богом, Патетье исполнил заветную мечту.
Ни один капитан дальнего плавания так не гордился мостиком судна, как Патетье своим заведением, когда в белоснежной блузе выходил на порог цирюльни между «стрижкой» и «брадобрейством». Детей у него не было, о чем он горько сожалел, но парикмахер быстро сдружился с ребятишками квартала, а я стал его любимчиком. Я мог свободно входить в его цирюльню и выходить оттуда, обнюхивать флаконы с духами и одеколоном и даже капать их содержимое на носовой платок. И наконец, наивысшая почесть, по воскресеньям я получал значительную часть его тарталеток. Поэтому никого не удивляло, когда я говорил, что принял твердое решение стать парикмахером, расхаживать в белой блузе по салону, пропитанному ароматами всех цветов мира. Патетье, похоже, был не против и несколько раз обговаривал с родителями планы моего будущего.
— Когда мальчик проведет достаточное количество лет в школе, то поступит ко мне в обучение, — обещал он.
Но моя привилегированная дружба с ним началась по сути с момента, когда один из клиентов забыл в цирюльне книгу и не вернулся за ней.
— Жаль, что она на французском языке, — пожаловался Патетье.
— Но ты говоришь по-французски и понимаешь его, — возразил я.
— Конечно, но читаю с трудом.
— Я могу тебе почитать, — любезно предложил я.
Мне было тогда двенадцать лет, и чтение было моим коньком: я был верным посетителем библиотек Давидаса и Виллемсфонда.
Я хорошо помню тот ноябрьский вечер, когда свирепствовала буря. Было темно, черные улицы блестели от дождя, а газовые фонари едва мерцали рыжеватым светом. Патетье не ждал клиентов, закрыл цирюльню и зажег керосиновую лампу с двойным плоским фитилем в маленькой уютной кухне. Печка, раскрасневшаяся от жара, тихо урчала. Патетье набил табаком длинную голландскую трубку.
— Давай! — сказал он, протянув мне книгу.
Это были похождения господина Лекока, сочинение Эмиля Габорио, один из первых полицейских романов, написанных им.
Пробило десять часов, когда за мной явилась мать. Мы с Патетье с сожалением расстались с увлекательной историей. В тот вечер я с трудом пережевывал бутерброд, а потом долго не мог заснуть, ворочаясь в постели и глядя на луну, которая выглядывала из-за крутой крыши заброшенного дома Ромбусбье.
— Господин Лекок… — шептал я, — какой человек… какой феникс…
Профессия парикмахера мгновенно опостылела мне, несмотря на белую блузу и флаконы с розовой водой.
Точно! Я стану сыщиком, каким был или должен быть господин Лекок, иными словами, мстителем, грудью встающим перед преступниками! Есть пожелания, которые можно выражать без особого риска, словно чуть сварливое высшее существо только и ждет, чтобы услышать и исполнить желания смелых людей!
Через два дня мы дочитали книгу, и Патетье полностью разделял мой бредовый энтузиазм: за несколько часов все герои Консьянса и Эннери были свергнуты с пьедестала.
В это время журналы обильно смаковали таинственную историю об убийстве в районе Брюгге. Майор в отставке и его жена были отравлены. Майор был сварливым человеком, а его жена — скупой матроной-язвой.
— Будь ты господином Лекоком, а не Бардом Сиппенсом, какую бы ты выдвинул гипотезу? — спросил Патетье.
Я внимательно следил за ходом дела по статьям в местной газете. Задумался и ответил не сразу.
— Кто же виновник? — настаивал мой друг.
— Служанка! — нагло заявил я.
— Почему, господин Лекок?
— Она не произнесла ни одного доброго слова в адрес своих хозяев. Майор постоянно ругал ее за то, что она не чистит его саблю до блеска, и даже без колебаний ударил ее. Жена упрямо отказывала ей в повышении оплаты и запретила пить пиво во время еды. Кроме того, в доме водилось много крыс.
— Эка важность? — удивился Патетье.
— У служанки были свои счеты с крысами, которые часто навещали кухню. Она раздобыла крысиный яд, чтобы истребить поганых паразитов. Заметив, насколько радикально действует средство, она впала в искушение использовать яд против других врагов, а именно хозяев.
Через неделю мы прочли, что все так и случилось. Патетье с тех пор не мог думать ни о чем ином.
— Вард, — сказал он, — тебе уготовано другое будущее, более прекрасное и славное, чем брить бороды и стричь волосы. Заканчивай школу и становись полицейским или жандармом. Я поговорю об этом с твоими родителями.
Мой отец не любил жандармов, которые причинили ему немало неприятностей при переходе границы, и не одобрил намеков соседа, а мать, как всегда, была согласна с мнением мужа.
Тогда Патетье стал покупать все произведения Габорио. Эти книги стали нашим часословом. Мы их читали и перечитывали, мы изучали их. Мы задавали Лекоку сочиненные нами проблемы.
В моей жизни произошел настоящий переворот по вине бездомной собаки.
Была вторая половина субботы. Я отправился отдать плащ одному из клиентов в Дабстрат и прогуливался над Аппельбругом, когда услышал истошно-жалобный собачий вой. На углу Хойарда стоял мальчишка-мясник, сжимая шею худого пса. Он тряс его и бил так сильно, что за него было стыдно.
— Я утоплю его! — голосил он. — Он украл кость!
Я уже тогда был другом животных, каковым и остался. Без раздумий я бросился на мучителя и попробовал вырвать пса из его рук. Несколько ударов сбили меня с ног. Но я вскочил и вцепился в обидчика. Он отбросил меня, как крысу, но до того, как упасть на тротуар, я успел сильно укусить его за предплечье.
— Бандит! — закричал он. — Я утоплю и тебя!
И в тот же миг пронзительно заверещал от боли. Я увидел острие зонтика перед его красной рожей.
— Мне выкололи глаз! — запричитал он.
— Отпусти собаку и мальчика! — раздался визгливый женский голос.
На крики прибежал полицейский, и состоялось короткое беспристрастное объяснение. Перед парнем-мясником возвышалась крупная костистая женщина в черном платье из сюра. У нее было злое и угрожающее лицо. Полицейский, похоже, хорошо знал ее, ибо почтительно поздоровался, приложив руку к шлему.
— Ха, ха! — сказал представитель закона. — Вот как предстает дело. Дурное обращение с животными и нанесение побоев и ран беззащитному ребенку. В отделение, дружок!
Он схватил парня за руку, но тот с силой оттолкнул его. Шлем полицейского покатился по земле.
— Сопротивление силам правопорядка! — рявкнул полицейский.
Моего врага тут же заковали в наручники, избили, а потом разъяренный полицейский поволок моего поникшего обидчика через овощной рынок.
— Малыш, ты совершил добрый поступок. Кто ты?
Импозантная женщина благодушно оглядела меня, улыбнулась и принялась промокать мой кровоточащий нос носовым платком.
— Очень хорошо защищать бедных невинных животных, — продолжила она. — Скажи, кто ты?
— Меня зовут Хилдувард Сиппенс… — пролепетал я.
— Что?.. Повтори-ка!
— Хилдувард Сиппенс, мадам.
— Сын портного из Темпельгофа?
— Да, мадам.
Она уставилась на меня живыми глазами и поджала тонкие губы.
— Боже Иисусе, — прошептала она, — хорошо, хорошо, так вот… — Она на мгновение задумалась, потом развернулась и оставила меня с кровоточащим носом и начинающей вспухать шишкой на лбу.
По возвращении домой отец собирался устроить мне памятную порку и уже тряс розгами за то, что я влезаю в дела, которые меня не касаются, когда дверь с треском распахнулась. На пороге возникла дама в черном с пронзительными глазами.
— Боже! — вскричал отец. — Аспазия!
Дама увидела поднятую розгу, и глаза ее вспыхнули яростным пламенем.
— Постарайся больше не трогать этого мальчика! — крикнула она.
Мой отец задрожал.
— У меня от него столько неприятностей… — залепетал он.
— Из него, по крайней мере, вырастет нечто более стоящее, чем из тебя, лодыря, — проворчала она. — Подай мне стул.
Отец, как всегда, завел жалобную волынку: мол, профессия не приносит денег, люди делят су пополам, жизнь дорожает и прочая, и прочая.
Его сестра некоторое время слушала, потом резко спросила:
— Сколько лет мальчугану?
— Почти тринадцать, — ответил отец.
— Каковы его успехи в школе?
— Учителя не жалуются. И у него красивый почерк.
— Что собираешься сделать из него?
— Если Бог поможет, будет парикмахером.
— Ба!.. — презрительно выговорила она. Схватила меня за плечо, покрутила, словно я был куклой, и проворчала: — В качестве сына портного он не очень презентабелен.
— Где же мне найти деньги, чтобы прилично одеть его?! — воскликнул отец.
— Здесь, — сказала она, доставая из кожаной сумки банковский билет.
— Сто франков, — прошептал отец, не веря глазам своим.
— Хватит! — приказала тетушка Аспазия. — Мальчуган мне нравится, он достоин лучшей участи, чем стать брадобреем. Я тебе сообщу о своем решении. — И сообщила о нем через неделю. — Хилдувард отправится работать в контору моего нотариуса, мэтра Бриса, — заявила она. — Его новая одежда готова?
Это заняло еще неделю, поскольку, как я уже говорил, отец мой работал медленно.
— Каждое воскресенье он будет приходить ко мне на кофе, — продолжила она, — я сказала «он», ибо ты и твоя жена можете оставаться дома.
Уверен, тетушка Аспазия симпатизировала мне, хотя никогда этого не показывала. Наши воскресные встречи не были особо увлекательными, но на столе всегда стояли лучшие кондитерские изделия. Тетушка не отличалась общительностью, а если говорила, то только о проделках своих кошек. Эти эгоистичные животные во многом улучшили ее отношение ко мне. Как только я появлялся в коридоре, три или четыре кошки выбегали мне навстречу, давая понять своими ласками, что они меня любят.
— Животные лучшие знатоки человеческих душ, — объявила тетушка Аспазия, — они отдают себе отчет, что ты неплохой парень.
Я явился к мэтру Брису. Тот попросил меня написать несколько строк, задал несколько вопросов о занятиях в школе и был очень доволен моим знанием французского языка.
После Пасхи я начал работать в конторе.
Первые недели я занимался только заточкой карандашей, очисткой и наполнением чернильниц, ходил с поручениями в почтовое отделение и регистрационную контору, а также открывал двери, когда отсутствовала служанка. Но вскоре мне выделили место у пюпитра и поручили переписку актов без ошибок и помарок. Господин Брис хвалил мои каллиграфические способности, отмечал отсутствие ошибок и сказал, что все у меня сложится хорошо, если я буду столь же прилежен.
Но работа меня не увлекала. Я часто принимался мечтать о белой блузе Патетье и его чистенькой цирюльне, но мой друг не желал слушать о старых химерах.
— Вообще, ты должен был поступить в полицию, — уверял он, — но неплохо стать и нотариальным клерком.
Однако господин Лекок забыт не был, и мы продолжали забавную игру, придумывая проблемы, хотя времени у меня стало значительно меньше.
Нотариус платил хорошо: я получал шестьдесят пять франков в месяц, что радовало родителей. Мои взаимоотношения с тетушкой Аспазией не изменились. Я являлся к назначенному часу на воскресный кофе, но если работа в конторе не позволяла этого, она, похоже, не замечала моего отсутствия. Ей только не нравилось, когда я упоминал о мадемуазель Валентине, единственной дочери нотариуса. Импозантная персона с острым носом и пронзительными глазами. Она занялась хозяйством после смерти матери и вела его крепкой рукой. Она была лет на десять старше меня, но была столь строга и грубовата, что я считал ее ровесницей тетушки. Принципом мадемуазель Валентины было вести войну со всеми клерками отца.
Старший клерк, господин Сидон Хаентьес, невысокий добродушный и пугливый мужчина, заслышав ее шаги, начинал дрожать, как осина, а когда она входила в контору, едва не терял рассудок, начинал заикаться, ронял перо и, опустив голову, терпеливо выслушивал упреки и замечания. Чаще всего речь шла о чихательном порошке, следы которого она находила на белом мраморе коридора, ибо господин Хаентьес не мог обходиться без регулярной понюшки.
Больше трудностей вызывал господин Ипполит Борнав. Старый холостяк, каких французы обычно именуют «молодящийся красавчик». Всегда был тщательно выбрит. Тонкую ниточку усов обильно смазывал венгерской помадой. Одевался по последней моде, а лакированные туфли сверкали, как зеркала. Его истинное положение в конторе было трудно определить. Он не был клерком и, хотя учился праву, не стремился в нотариусы. Полагаю, он был юридическим советником, поскольку господин Брис редко принимал решение без предварительной консультации с ним. Всегда был вежлив, но у меня сложилось ощущение, что по натуре он насмешник. Он жил в Гелдмунте в богато обставленной квартире и никого у себя не принимал. Мадемуазель Валентина могла десять раз на дню входить в контору, и он десять раз вставал со стула и грациозно приветствовал ее, хотя лицо едва скрывало насмешку, что заставляло мадемуазель Валентину кипеть от внутренней ярости. Она никогда с ним не здоровалась, а вздергивала острый нос и принюхивалась, словно собака перед миской с едой.
Самого старого из служащих она превратила в настоящего мученика. Речь идет о Батисте Тиютсшевере, которого хозяин называл «Тиест», а остальные величали «Тюит». Он сидел в закутке и с утра до вечера занимался написанием актов и пополнением досье. Мадемуазель Валентина обращалась с ним, как с рабом, заставляла мыть коридор и лестницу, рубить дрова, таскать из подвала уголь и выполнять другие работы, унизительные для клерка. Бедный тип получал мизерную оплату, и если нотариус не повышал ему зарплату, то только потому, что его дочь противилась этому. Позже я узнал, что Тюит отсидел небольшой срок за мелкую кражу почтовых марок в одной фирме, где был курьером, и до сих пор ощущал последствия старого правонарушения. Он был уверен, что из-за этого он не мог найти лучшей работы.
Первые недели после моего назначения младшим клерком строгая дочь хозяина совершенно игнорировала меня. Словно я для нее не существовал. Это продолжалось до того дня, когда мною буквально овладел дьявол.
Она вошла в контору, где я находился вместе с господином Хаентьесом, который стоял у окна и смотрел на улицу. Вдруг я заметил медную коробку с нюхательной смесью, принадлежащую старшему клерку.
— Вы позволите сделать одну понюшку? — громко спросил я.
— Послушайте… что я могу сказать, — начал заикаться бедняга, — конечно, Хилдувард, пользуйтесь.
Мадемуазель Валентина повернулась и уставилась на меня, выпучив глаза.
Я взял коробку и втянул носом коричневый порошок.
— Хорошо пахнет, — сказал я, протянул ей коробку и сказал по-французски: — К вашим услугам, мадемуазель.
Она от изумления раскрыла рот. Ей понадобилась несколько минут, чтобы обрести дар речи.
— Наглый тип! — вскричала она. — Я пожалуюсь папе!
Она захлопнула за собой дверь с такой силой, что бронзовая защелка соскочила с петли.
Господин Брис не сделал мне ни малейшего замечания, но несколько дней не решался глянуть мне в лицо. Когда я рассказал об инциденте тетушке Аспазии, то впервые услышал, как она смеется.
— Ты предложил понюшку Валентине Брис! — воскликнула она. — Мальчик мой, это правда? Ну-ка расскажи мне снова и с самого начала. Никогда не слышала ничего подобного.
С тех пор я стал полным ничтожеством в глазах мадемуазель Валентины. Она обвиняла меня в том, что я мокрой обувью пачкаю мрамор, запрещала мне выходить в сад, иногда исподтишка грозила кулаком. Я пересказывал все своей тетушке, которая слушала меня с чуть извращенным удовольствием. Однажды, когда молодая мегера крикнула мне с верха лестницы, что я приношу в дом моль, гнездящуюся в моем старом пальто, тетушка купила мне за невероятные деньги английский плащ, какие в те времена носила лишь золотая молодежь.
А когда несколько дней подряд уличные мальчишки дергали за звонок, мадемуазель Валентина уверяла всех, что автором этих проделок был я и никто другой.
— Послушай, Вард, признай, что это ты, — умоляла меня тетушка.
— Конечно, это я, — солгал я.
И тетушка подарила мне два франка, но посоветовала не продолжать эти игры или возобновить их позже.
Однако никто не бывал так разъярен, как моя тетушка, когда в дверь звонили и убегали…
Прошли годы. В девятнадцать лет надо было тянуть жребий по поводу военной службы. Тюит выбрал меня в исповедники и после обещания хранить вечное молчание сообщил мне, что мадемуазель Валентина Брис ежедневно ставила маленькую свечку и молилась, чтобы я вытянул злополучный жребий. Я вытянул из барабана счастливый номер, освобождавший от службы. Но печальные события вскоре бросили тень на этот судьбоносный день. Моя мать простудилась и умерла. Отец, обезумев от горя, погибал на глазах. И стал одной из первых жертв эпидемии гриппа, которая безжалостно прошлась по стране в 1889 году. Я впал в отчаяние. Без тетушки Аспазии я бы бежал из города, чтобы наняться матросом на любое морское судно. Она, как смогла, утешила меня, посоветовала мне покинуть старый запущенный дом и снять комнату у каких-нибудь славных людей. Но вмешался Патетье. За короткое время он освободил свою спальню, отдав ее мне, а сам переехал в крохотную мансарду над кухней. Он был хорошим поваром и всегда отказывался от служанки. Чуть не под «военным давлением» мне пришлось обосноваться в цирюльне. За мной ухаживали и опекали так хорошо, что у меня начались счастливые и беззаботные дни.
У нас были все книги Габорио. Мы сожалели, что «отец» господина Лекока умер в раннем возрасте. Но у него появилось множество последователей, и мы с удовольствием читали новые книги. Родился герой нового типа. Проницательного сыщика в духе господина Лекока сменил хитроумный и вовсе не антипатичный преступник. Патетье очень понравился этот персонаж, но мне он был не по душе, поскольку я считал, что негодяй всегда остается негодяем.
— На самом деле так лучше, — подвел он итог нашей дискуссии, — я не хочу, чтобы ты стал бандитом, даже если ты научишься мистифицировать полицию и правосудие. Мечтаю видеть тебя великим сыщиком вроде господина Лекока, поскольку, Вард, у тебя есть задатки, большие задатки!
Никаких причин для подобных похвал не было, но я принимал их за чистую и звонкую монету.
Теперь настало время поговорить о брошенном жилище Ромбусбье. Кое-кто называл этот дом «Замком Ромбусбье». Он действительно выглядел таковым, несмотря на унылый, запущенный вид. С улицы были видны лишь домик привратника, где я провел юные годы, глухая стена и большой портик. Когда он был открыт, открывался вид на заросший травой двор, зеленый ковер у подножия высокого строгого здания с зарешеченными окнами, перед которым несло стражу чудовище из черного камня — получеловек, полулев. Мне было разрешено играть во дворе, но я никогда этого не делал, ибо смертельно боялся отвратительно стража, носившего странное имя Бусебо. Это имя было высечено готическими буквами на огромном камне-пьедестале. Высокое серое крыльцо вело к дубовой двери, обшитой железом. На ней красовался герб Ромбусбье. Я ничего не смыслю в геральдике, но меня поражало, что это были небольшие каравеллы, окружавшие гримасничающее лицо, очень похожее на Бусебо.
В нашей кухне, рядом с бочонком соли, висел громадный железный ключ, весящий не менее фунта. Этим ключом можно было отпереть дубовую дверь, если вдруг заявится какой-нибудь посетитель. Но такой посетитель никогда не появился. Отец пару раз снимал ключ с гвоздя, чтобы показать мне древнее жилище. Но мне оно настолько не понравилось, что я больше не просил вновь посетить его, а мать была всегда против открытия этой двери и утверждала, что крысы и прочие гнусные твари из брошенного дома выберутся оттуда и завоюют наш домик. У меня осталось смутное воспоминание об этих посещениях: мрачные коридоры со зловещим эхом, пыльные гулкие залы, едва освещенные слабым светом, проникавшим через окна со стеклами цвета зеленого яблока, комнатушки без воздуха и света, лестницы, вечные лестницы, ведущие в другие залы, другие комнаты, другие ниши…
Жилище было выставлено на продажу много лет назад, о чем свидетельствовала небольшая табличка и пожелтевшая афиша, которую ежегодно на Сретенье менял Ипполит Борнав, ибо возможные покупатели должны были обращаться в контору мэтра Бриса.
Ничего не могу сказать о владельцах, но предполагаю, что речь шла о потомках Ромбусбье, а об этих потомках я не узнал ничего хорошего. В XVI веке многие благородные негодяи закончили жизнь на колесе или на виселице, а веком позже один Ромбусбье ходил в море помощником страшного гентского пирата Йохана де Местре, который наводил ужас на семи морях.
Благодаря Патетье я смог кое-что узнать об этом пирате. Нередко случалось, что мой бравый друг закрывал в субботу вечером свое заведение и отправлялся рыться в ящиках с книгами на блошиный рынок. Иногда он с триумфом возвращался, потрясая связкой мятых и грязных книжиц. Одна из них рассказывала о корсарах и пиратах прошлых веков. В ней можно было прочесть, что «Йохан де Местре, красивый, как Бог, и злобный, как дьявол, выбрал в помощники чудовище, больше похожее на дракона, а не на человека по имени Ромбусбье, которого прозвали Бусебо, что может быть искаженным именем Вельзевула». Ему приписывали множество гнусных дел. Однажды он устроил пир для экипажа, на котором потчевали жареным львом, поскольку ему нравилось необычное мясо: колбаса из акульего мяса, паштеты из змей и даже фрикадельки из человечины! Все эти преступления, в том числе и каннибализм, привели его на виселицу в Лондоне, но перед повешением его подвергли ужасающей пытке: лондонский палач по одному выдрал у него все зубы!
К счастью, когда я читал эти строки, я был уже жильцом у Патетье, иначе я бы не осмеливался выглядывать в окно кухни, из которого были видны зеленый двор и ужасный каменный Бусебо.
Однажды я решился заговорить о доме в бюро.
Это был летний удушливый поддень. Особых дел не было. Все устали и лениво глядели на мух, бившихся о стекла. Я хотел оживить атмосферу и пробудить интерес присутствующих и начал рассказывать ужасающую историю пирата Ромбусбье. Закончить мне не дали.
— Ради бога, прекрати свои бредни! — вдруг воскликнул господин Хаентьес.
— И слышать не желаю! — застонал Тюит, заткнув уши.
Господин Борнав промолчал, но длинная черная сигара, которую он курил, выпала у него изо рта. Он уставился на меня полными ужаса глазами.
— Никогда не говори об этом нотариусу, — посоветовал мне Хаентьес. — Он и слышать не хочет дурного о Ромбусбье, чьи интересы всегда защищал.
В архивах было досье Ромбусбье, которое вел старик Тюитсшевер. Оно было толстым: пачка документов в зеленой картонной папке, перевязанной веревкой. Мне никогда не приходила в голову мысль ознакомиться с ним. И даже не подвернулось оказии, ибо на следующий день после моего неудачного выступления зеленая папка исчезла из архива, чтобы, несомненно, перекочевать в сейф.
Конечно, я все рассказал Патетье.
— В каждом доме есть свой скелет, — заявил он, — я прочел это в чудесной книге Чарльза Диккенса. Это относится к семейным тайнам. Логово вроде этого, — он указал на стену напротив, — не может обходиться без нее, а может, она худшая из всех.
Прошли дни, недели превратились в месяцы, а месяцы в годы. Мой образ жизни не менялся. Я стал стройным молодым человеком. Время, похоже, не тронуло тетушку Аспазию и Патетье.
В конторе было все иначе. Физические и умственные силы мэтра Бриса слабели на глазах. Иногда ему отказывала память, и он часто прибегал к помощи господина Борнава, чтобы решить дела. Я считал мадемуазель Валентину пожилой женщиной: ее лицо стало выдубленным и желтым, она похудела, и кости ее буквально торчали наружу, волосы посерели, но это ничего не меняло. Она по-прежнему носила черные одежды в обтяжку без каких либо лент и пряжек. И характер ее не улучшился: голос стал более крикливым, глаза излучали еще больше злобы. Она каждые три месяца меняла служанок.
В тот год мне исполнилось двадцать четыре года.
Я сидел в личном кабинете Бриса напротив нотариуса и писал акт на французском языке. Хозяин очень изменился. Глаза погасли, бакенбарды стали цвета ослиной шерсти и не были тщательно ухожены, как в былые годы, кожа на дрожащих пальцах сморщилась. Он часто ронял каплю чернил рядом с подписью. Перестал обращать внимание на одежду, и она обтрепывалась день ото дня.
В дверь постучали, и Тюитсшевер объявил о посетителе.
— По поводу дома в Темпельгофе, господин нотариус, — пробормотал он.
— Э… что… что ты сказал? — пролепетал господин Брис.
— По поводу дома в Темпельгофе. Это… хм, господин, который говорит по-французски. Можно пригласить его?
Нотариус кивнул. У него был ошарашенный вид.
Посетителя впустили.
Я сразу понял, почему старый Тюит колебался, прежде чем назвать его «господин». Мужчина с тусклыми глазами, грубым багровым лицом. На нем был слишком просторный темно-серый костюм, словно купленный у старьевщика, он мял в громадных мозолистых руках дешевую жокейскую каскетку.
— Я пришел по поводу того дома, который продается, — сказал он по-французски.
Речь его была далеко не идеальной, что означало, тип был не французом, а валлонцем.
— Несомненно, желаете его осмотреть? — вежливо предложил господин Брис. — Я, естественно, не могу вам отказать.
— Конечно, схожу и рассмотрю поближе, — ответил мужчина, — ведь я пришел покупать его.
— Покупать?! — воскликнул нотариус.
— Он продается или нет?
— Конечно, конечно, — поспешно ответил мой хозяин.
— Сколько стоит этот барак?
Мэтр Брис подскочил. Он не привык так вести дела, но быстро спохватился.
— Могу ли я спросить, с кем имею честь? — спросил он.
— Фомм. Меня зовут Натан Фомм. Натан, но это не значит, что я еврей, хотя полагаю, вам все равно. Натан Фомм. Я приехал из Турнэ.
На стене кабинета висела географическая карта Бельгии. Посетитель подошел к ней.
— Если вы не знаете, где это находится, я вам покажу, — резко заявил он. — Вот, в деревне около Турнэ. Эстамбург, там я живу.
Я едва сдержал крик изумления. Эстамбург! Местечко, где я провел первые пять лет своей жизни, и хутор еще не покинул окончательно мою память.
— Теперь совсем простой вопрос. Сколько за этот дом?
Господин Брис откашлялся.
— Это господский дом, древний, но знаменитый, — начал он, — замок знатной семьи Ромбусбье и…
Натан Фомм бесцеремонно оборвал его.
— Мне плевать, я вас спрашиваю только стоимость! — нетерпеливо потребовал он.
Мой хозяин замолчал на несколько минут.
— Очень высокая цена, господин Фомм, — наконец сказал он, — семьдесят пять тысяч, это очень большая сумма…
Фомм пожал плечами:
— Значит, вы сказали семьдесят пять тысяч, вполне мне по средствам…
— Минуточку, господин Фомм, дело в том, что я уже предложил дом одному из моих клиентов. Мне надо дождаться его решения.
Эти слова, похоже, вызвали недовольство посетителя.
— Сколько времени вы дали вашему клиенту на ответ?
— Хмм… пятнадцать дней, — поколебавшись, ответил господин Брис.
— Значит, придется подождать, — пробурчал визитер, — но если сообщите мне новости раньше, это будет хорошо. Я снял номер в гостинице «Нант», где найдете меня в случае необходимости.
— Прекрасно, — кивнул нотариус, — я сообщу вам о доме через одного из моих служащих.
— Не стоит, — отказался Фомм, — у меня есть время. Не забудьте мой адрес. Привет!
Я проводил его до двери и в коридоре столкнулся с мадемуазель Валентиной. Несомненно, она подслушивала под дверью личного кабинета отца и выглядела встревоженной и нервной.
— Дом! Дом! — расслышал я ее причитания, когда она повернулась ко мне спиной.
Я вернулся в кабинет. Хозяин стоял за пюпитром, сжав голову руками.
— Уникальный шанс, не так ли? — сказал я.
Он поднял глаза, и я поразился, увидев его лицо, — он за несколько мгновений постарел на десять лет. Поскольку он не отвечал, я принялся рассказывать о своих ранних годах в Эстамбурге и Турнэ. Внезапно он насторожился.
— Дай мне на размышление час, Хилдувард, — попросил он. — Думаю, ты можешь оказать мне большую услугу. Попроси господина Борнава прийти ко мне.
Он вызвал меня через полчаса.
— Я хорошо подумал, — сказал он, — прежде чем совершить сделку по продаже, мне надо узнать больше об этом Натане Фомме. Ты был совсем маленьким, Хилдувард, когда покинул Эстамбург, но, несомненно, там остались люди, помнящие твоих родителей. Думаю, тебе не составит труда добыть точную информацию об этом человеке. Могу ли я доверить тебе эту миссию?
Мне только этого и надо было. Я с радостью принял его предложение.
— Можешь отправляться завтра, — сказал в заключение хозяин. — Господин Хаентьес даст тебе деньги на расходы. Трать, сколько сочтешь нужным.
Канун моего отъезда стал незабываемым вечером в компании с Патетье. Славный цирюльник был на седьмом небе от счастья и откупорил бутылку отличного вина.
— Я всегда говорил, — радовался он, — что в тебе спит сыщик!
— Но об этом нет речи, — удивленно протестовал я.
— Как не идет речи, бедный невежда? Внезапное появление покупателя на эти зловещие, никому не нужные руины, которые ветшают день ото дня вот уже полвека, и никого это не заботит, вещь сама по себе необычная, разве не так? Здесь пахнет тайной! Покупатель? И покупатель, которого ты так точно описал! Тайна, поверь мне! И тебя, Хилдуварда Сиппенса, отправляют, чтобы решить первую проблему. Собрать точную информацию о Натане Фомме! Напоминаю, это настоящая работа сыщика, или меня больше не зовут Патетье!
Я задумался. Мой друг был прав. В деле действительно присутствовала тайна. Продажа дома Ромбусбье была хорошей сделкой для нотариуса. Но, похоже, хозяин не очень радовался этой перспективе. Клиент, которому якобы сделано предложение о покупке дома, был лицом вымышленным, а ведь я никогда не ловил господина Бриса на лжи. И насколько странен этот Натан Фомм! И почему Валентина с такой тоской причитала «Дом, дом»? И почему служащие конторы среагировали на мое пустяковое сообщение так, словно явился рогатый и волосатый дьявол? Я рассказал о своих соображениях Патетье. Он потер руки и громогласно заявил, что во мне наконец проснулся сыщик и настанет день, когда я сравняюсь в славе с господином Лекоком.
Эстамбург — крохотный хутор, где всего-навсего двести домов, а женщины зарабатывают на хлеб плетением кружев. Мой отец всегда говорил, что люди там добрые и приветливые, а живут скромно, потому что им нечего тратить, но отличаются гостеприимством.
Я сошел с поезда в Нешине и пошел по дороге, которая вела после Эстамбурга к более крупной деревне Пекк. Стоял чудесный осенний день, фруктовые деревья отяжелели от плодов, а в ближайших лесах то и дело раздавались выстрелы охотников.
Я без труда узнал поворот на ферму Труффара, где некогда работал мой отец. Работник фермы чинил колесо телеги с бортами. Я спросил его, можно ли поговорить с фермером.
— Он сидит вон там… но говорите громче, он страдает тугоухостью.
Старик с изможденным лицом и белоснежными волосами смотрел на меня.
— Господин Труффар? — спросил я.
— К вашим услугам, молодой человек, — вежливо ответил он.
Я назвался. Меня тут же схватили за руку и поволокли в дом.
— Хилдувард? Боже… Додо… малыш Додо!
Я не успел произнести ни слова, как старуха с добродушным лицом уже целовала меня, предлагала пиво, тартинки и ломти ветчины. Целый час я ел и рассказывал, что со мной приключилось после отъезда из Эстамбурга. Я сообщил Труффару и его жене о цели моего визита.
Как только они услышали имя Фомм, их лица затвердели.
— Фомм, конечно, мы знаем этого типа, — пробормотал старик. — Он проживает здесь примерно десять лет, может, даже больше.
— Он не уроженец Эстамбурга?
— Уроженец?! — вскричал Труффар. — Боже, нет! Думаю, он фламандец, но, может быть, приехал и из другого уголка Фландрии.
— По говору он похож на валлонца из Турнэ, — сказал я.
В разговор вмешалась жена Труффара.
— Наверное, он быстро учится, — сказала она, — поскольку человек умный и образованный. По прибытии он говорил по-французски так, как говорят по ту сторону границы, но быстро перенял нашу манеру говорить.
Старик Труффар, который не понимал половины сказанного, проворчал в бороду:
— Он никому не причинил зла, честно платил за покупки, даже если они были незначительными. Он не любил деревню, и люди сторонились его.
— Потому что он колдун! — выкрикнула жена фермера.
Труффар пожал плечами:
— Время колдунов давно миновало, но если за ним сложилась такая репутация, то потому, что он жил в хижине, стоявшей между болотом Пекк и нашим лесом. Вы, несомненно, слышали об уголке колдуна?
— Вы правы, — кивнул я, — отец пугал меня этим уголком, когда я был несмышленышем. Там жил старик Бедакк.
— Бедакк умер, и владельцы земель Друйе сдали хижину в аренду Фомму.
— Из-за запущенности ее можно назвать хижиной, — вмешалась жена, — но это крепкое здание, из которого можно сделать приличный дом, если вложить в него кое-какие деньги.
— Похоже, господин Фомм питает слабость к древним запущенным жилищам, поскольку собирается купить такое же в Генте…
— Фомм покупает дом?! — воскликнул фермер, задумался, а потом продолжил: — Он странный тип, злобный и скупой, из тех, кто откладывает каждый грош. В любом случае, если он уедет отсюда, никто не станет жалеть.
Старые друзья отца больше ничего не могли сообщить о нашем клиенте. Я понял, что и в хуторе ничего не узнаю. Я вежливо отклонил предложение Руффара переночевать на ферме, сославшись на то, что хочу добраться до деревни Пекк, а потом до Турнэ. Конечно, это была ложь. Стоило мне услышать о хижине в уголке колдуна, как я решил, что мой друг Патетье, несомненно, одобрит мой поступок. Бодрым шагом я прошел по чудесной дороге, по обочинам которой росли высокие деревья, и через полчаса оказался в Пекке. Я купил на базаре небольшой фонарь и огарок свечи. Был конец торгового дня, и таверны были переполнены людьми. В ресторане «Корона», произнеся несколько приветливых слов, я получил место за табльдотом, уставленным разными яствами. Еда заняла у меня немало времени, ибо блюда следовали одно за другим. Затем я некоторое время бродил меж лошадей, телег и прилавков торговцев всякой мишурой. Как только тени стали удлиняться, я направился по большой дороге в Турнэ. Я не спешил, напротив, медлил и, когда пали сумерки, вступил на улицу деревни Раменьи-Шин.
Красное пламя заката на западе и веселое щебетание жаворонка объявляли о наступлении ночи. Я свернул вправо, прошел по заброшенной проселочной дороге и в бледных сумерках увидел тусклое сияние болота. Сделав довольно большой круг, я вернулся на территорию Эстамбурга.
Среди дикорастущих кустов и низеньких ив притаилось мрачное строение. Оно стояло далеко от прочих домов, что вызывало законный вопрос, какой мизантроп решился построить здание на этой зыбкой земле.
Мое сердце отчаянно билось в груди: я впервые в жизни приступал к работе сыщика, работе не совсем законной. Но господин Лекок никогда не отступал, и я мысленно призвал его на помощь, словно речь шла об ангеле-хранителе, а не о вымышленном персонаже. Меж кустов змеилась тропинка, которая упиралась в изгородь из колючей иглицы. В ней было множество дыр, и мне не пришлось карабкаться на нее. Я оказался в маленьком заброшенном огороде по соседству с фруктовым садом, где на хилых деревцах гнили фрукты. Передо мной возник дом, грязный и угрюмый, но защищенный крепкими деревянными ставнями и не менее крепкими дверьми.
Господин Лекок никогда не отправлялся на подобные экскурсии без набора отмычек, ключей и отверток, а мое снаряжение взломщика состояло лишь из жестяного фонаря и огарка свечи. Я безуспешно ковырялся в замке перочинным ножиком. Столь же тщетной оказалась моя попытка приподнять тяжелые ставни. Но новичку всегда выпадает удача. Я собирался бросить напрасный труд, в раздражении ударил ногой по задней двери и услышал, как внутри на пол упала защелка. Через секунду я тщательно притворил за собой дверь, стоя в узком коридоре, где сладковато пахло гнилью и плесенью. Я зажег фонарь. Свет упал на две приоткрытых двери первого этажа. Заглянул в обе: два совершенно пустых зала. В них властвовали пауки, пыль и паутина. Поднялся по лестнице, которая предательски трещала под моими ногами, а одна ступенька надломилась. На втором этаже было три просторных комнаты. Двери были открыты настежь, но, как и внизу, помещения были столь же пустыми и грязными.
Но моя деятельность взломщика не оказалась напрасной. Я сделал довольно любопытное наблюдение: на окнах висели красивые занавески и тяжелые шторы. Я сбежал вниз. В комнате в передней части дома была та же картина. Какое заключение сделал бы господин Лекок? Все просто: господин Фомм в доме не жил, но старался придать ему жилой вид. Поскольку я решил ничего не оставлять без внимания, то решил осмотреть чердак и подвал. Куча вонючего мусора и ничего больше.
Дорогой друг Патетье, ты не можешь знать, как я хотел, чтобы ты оказался рядом, ибо в мозгу вдруг возникли его слова.
«Здесь пахнет тайной!»
Между тем тьма окончательно сгустилась, поднялся осенний ветер. Он свистел в ветвях деревьев, объявлял о дожде, а припозднившийся кроншнеп прокричал вдали: «Хорлут! Хорлут!»
Днем я бы без труда нашел обратную дорогу, но ночью? Я в нерешительности смотрел на воду болота, над которым висел бледный свет. Что-то привлекло мое внимание: лодка, спрятанная в зарослях рогоза. Ветер сгибал его, и лодка временами становилась видна. Я осмотрел лодку, прикрепленную мощной цепью к столбику, она выглядела крепкой и остроносой. Лодка для быстрого передвижения по воде. Два коротких весла, обернутые промасленным толем, лежали на дне лодки. Лодка, по-видимому, принадлежала Фомму. Зачем она была нужна ему? Я поднял фонарь, внимательно осмотрел лодку. Ни чешуйки. Значит, рыбу он не ловил. Кстати, рыбаку было бы трудно передвигаться на лодке с глубокой осадкой, не приспособленной для плавания по болоту. Я осмотрел весла, короткие, ложкообразные. Их нельзя было опускать глубоко, но они обеспечивали неплохую скорость.
Значит, господин Фомм плавал по болоту с определенной целью. Он не был ни рыболовом, ни охотником. Я часто слышал от отца, что Друйе были хозяевами обширных болот и позволяли все, кроме нарушения законов об охоте. Они позволяли срубить столетний дуб, но запрещали стрелять даже в дрозда в своих охотничьих угодьях. Я снова вспомнил длинные истории отца, который часто рассказывал обо всем происшедшим с ним в Эстамбурге. Я знал, куда тянутся болота, неглубокие и заросшие мощным рогозом со стороны Эстамбурга, грязевые и травянистые рядом с Пекком и Раменьи-Шин, чистые и без растительности в Тамплнефе, куда вода поступала из рукава Эско. Тот, кто хотел плавать по болоту, должен был выбирать это направление, чтобы не заблудиться в зарослях рогоза и не застрять в водорослях и иле.
Господин Лекок не мог не рассуждать более здраво, с удовлетворением сказал я себе. Теперь, когда я зашел слишком далеко, то мог позволить себе небольшую прогулку, какую, не подвергая себя опасности, делал господин Фомм. Я снял цепь, вставил весла в уключины и вскричал, как в романе: «Aleas jacta est!» Но выкрикнул это не по-латыни, а на хорошем французском языке: «Кости брошены!» Я часто читал, что лошадь без всадника или кучера сама возвращается в стойло. Знаю также, что телега сама не вернется, но у меня были некоторые сомнения по поводу лодки. Мне казалось, что в лодке таится искра жизни и воли. Лодка двигалась как бы по моей воле, но, похоже, шла по наезженному пути. Когда позже я размышлял над этим, то пришел к убеждению, что виновато в этом небольшое течение, однако по-прежнему пытаюсь сохранить чисто фантастическую манеру мыслить. Я с силой греб на восток, занимаясь предположениями. Быть может, среди илистых вод есть маленький остров, где стоит настоящее жилье господина Фомма… или…
Сильный порыв ветра, за которым последовал сильнейший ливень, положил конец моим рассуждениям. Я в мгновение ока вымок до нитки, вода стала грязной, в лодку посыпались клочья пены. Куда делась пылкость, мне не хватало мужества заниматься дальнейшими поисками, ибо мне не раз рассказывали о смельчаках, которые заблудились в болотах и не сумели из них выбраться. Не знаю, к скольким святым я обращался этой ночью с молитвой, но среди них нашелся один, который не остался глух к моим мольбам и исполнил мое пожелание. Я бросил весла, отдавшись на волю вод. Ветер подталкивал лодку, и она бодро шла вперед. Пару раз я касался грязевой отмели, один раз ударился о сгнившее дерево, но, слава богу, лодка не перевернулась, оставив меня живым и здоровым.
Сказочный Мальчик-с-Пальчик, заблудившись в лесу, увидел спасительный огонек. А что увидел я? Обманчивый блуждающий болотный огонек? Я недоумевал и не сразу вспомнил, что блуждающие огни на болоте появляются только в спокойные ночи. Нет, это был не блуждающий огонек, а свет в окне. Но у воды не было никаких жилищ, или меня унесло довольно далеко… Однако…
Дождь кончился, ветер дул с прежней силой, что мне помогло, поскольку он разорвал гущу облаков и позволил луне глянуть на происходящее на земле. Это был жалкий месяц, но его света хватило, чтобы различить на некотором расстоянии угрюмые и враждебные контуры строения.
— Боже! — застонал я. — Замок Добри!
Мне хотелось очутиться в семи лье от него, ибо редко у какого древнего замка была такая чудовищная репутация. Ребенком, совершив ту или иную проказу, я слышал от отца или матери угрозу, заставлявшую меня, испуганного и подавленного, обещать, что больше не буду так делать.
— Отправлю тебя в замок Добри!
Это было мрачное место обитания призраков. То, что не делали духи и дьяволы, делали за них Добри, а дела их были чудовищными. Позже мать сказала мне, что все это была чушь и выдумка.
Добри, благородная семья, разорившаяся и погрязшая в долгах, как в шелках. Но Добри предпочитали жить в полной нищете, чем бросить родовое гнездо предков. Они прятались даже от света зари в замке-крепости с башнями, шпицами и бойницами, где свободно гулял ветер. Столб дыма над замком появлялся очень редко. Жизнь семьи состояла в непрестанной борьбе с кредиторами, судебными чиновниками и адвокатами, что не способствовало улучшению характера членов семейства. Мать говорила, что юридические власти в конце концов оставили их в покое, потому что некоторые члены семейства таинственно исчезли, не оставив никаких следов, или погибли, заблудившись на столетия в забытых помещениях замка с призраками. Но она сама в это не верила. Ветер и течение гнали меня в бурной ночи прямо к зловещему жилищу!
Лодка уткнулась в берег, и я поспешил выпрыгнуть на землю: какое сладкое ощущение стоять на твердой земле! Я пока не решался направиться к замку, высокий портик которого был освещен лунными лучами, когда увидел, как световая черта разорвала тьму.
— Это ты, Фомм? — крикнул по-французски голос.
— Э-э-э… я… — начал я.
— Подойди! — приказал повелительный голос. — Входи, дверь открыта.
Свет, лившийся из фонаря с линзами, почти совсем ослепил меня, мешая видеть, кто направлял его на меня. Я повиновался. Я устал, вымок, практически лишился воли. Дверь тяжело захлопнулась за мной.
— Вы не Фомм, хотя приплыли сюда на его лодке. Что это значит? — продолжил голос тем же повелительным тоном.
Я сделал несколько шагов по холлу, просторному, как церковный зал. Световой луч следовал за мной.
— На вас наведен пистолет. Стреляю при малейшем подозрительном движении.
Ах, господин Лекок, сколько раз такое случалось с вами, и каждый раз быстрый ум и смелость выручали вас в безвыходных ситуациях. Следовало признать, что у меня не было ни ума, ни храбрости великого французского сыщика…
— Я все вам скажу, но не причиняйте мне зла, у меня нет никаких недружелюбных намерений! — в отчаянии вскричал я.
— То, что вы сказали, заставил вас сказать добрый пистолет, — насмешливо прозвучал голос. — Пройдите в левую дверь и сядьте на стул, если найдете хоть один.
Я снова повиновался и вошел в маленькую комнату, освещенную тремя свечами. В небольшом очаге горел огонь.
— Сядьте в кресло рядом с очагом. Ваша одежда чуть просохнет, — насмешливо произнес голос, из которого исчезли враждебные нотки.
Фонарь погас, и я увидел высокую фигуру, закутанную в просторное черное пальто с капюшоном, высившуюся передо мной. Лицо было закрыто капюшоном. В складках пальто поблескивало дуло тяжелого пистолета Лефуше. Угроза не была пустой.
— Говорите, что вы здесь делаете?
— Меня зовут Хилдувард Сиппенс…
— Это имя мне ничего не говорит! Но имя хорошее для человека, умершего от пули в лоб.
Я приободрился, ибо голос звучал без прежней резкости, а слабо освещенная комната свечами и потрескивающим огнем в очаге представляла разительный контраст с покинутым мною мрачным болотом.
— У меня нет оружия, — сказал я, — только перочинный ножик, которым не зарезать и воробья.
— Продолжайте… говорите, парень!
Господин Лекок, несомненно, мгновенно сочинил бы подходящую историю, но я не был господином Лекоком, а воображение отказало. Я решил говорить только правду. Я говорил обо всем: о младенческих годах в Эстамбурге, о моем поступлении на работу к нотариусу Брису, о странном клиенте Фомме и о господском доме Ромбусбье.
Хозяин выслушал меня, не перебивая, а когда я закончил, он остался стоять, безмолвный и неподвижный, но я услышал глубокий вздох. Наконец статуя пришла в движение и рухнула в кресло, где надолго задумалась.
— Господин Сиппенс!
Тонкая белая ручка выскользнула из складок пальто и откинула капюшон. Я едва не закричал от удивления: я никогда не видел столь привлекательного женского лица.
— Господин Сиппенс, я вам верю.
— Спасибо, мадам, — пролепетал я.
— Я — мадемуазель Яна Добри, последний потомок несчастных и ненавистных Добри. Я живу здесь одна…
— Боже! Разве такое возможно? — удивился я.
— Знаете, за кого я приняла вас вначале? — Я покачал головой. — За сыщика, — медленно выговорила она, уставившись на меня прекрасными черными глазами, — за умного и опытного сыщика, способного отыскать дорогу из уголка колдунов через болота, несмотря на бурную ночь!
Кажется, в этот момент мое удовлетворение стало видимым, а в моих глазах загорелся огонек гордости.
Наверное, она заметила это, поскольку взгляд вновь стал суровым и угрожающим.
— Возможно, я не очень ошиблась…
Гордыня вызвала падение не только Сатаны, но и людей, обуянных ложной страстью к славе. Внезапно меня охватило желание выглядеть в глазах прекрасной незнакомки лучше, чем клерк нотариальной конторы.
Я кашлянул, словно был испуган.
— Ладно… На самом деле я нечто в этом роде… — нагло солгал я.
— Вы нечто в этом роде… — медленно повторила она.
Но я не заметил изменения в ее поведении и словах, мои глаза упали на книгу, лежавшую на полке очага. Я немедленно узнал ее: маленький томик, какие Патетье приносил с блошиного рынка. В ней говорилось о корсарах и пиратах прошлых веков.
— Вы прочли что-нибудь о Бусебо? — со смехом спросил я.
Раскат грома не вызвал бы такой реакции. Яна Добри подскочила, ее лицо побледнело, как постельное белье, глаза метали огонь и пламень. Пистолет вновь был направлен на меня.
— Грязный полицейский пес! — завопила она. — Будто я не раскусила вас! Вы, может быть, поимели Фомма, но меня вы не поимеете! И не извлечете никакой пользы из вашей ночной авантюры и ваших хитростей!
Иногда случается, что обычный трусоватый человек вдруг обретает спокойствие в момент опасности и проявляет храбрость. Я был спокоен и удивляюсь до сих пор, как оставался спокойным, заметив, что палец нажимает на спусковой крючок.
— Что вы собираетесь сделать? — спросил я.
— Прикончить вас, господин сыщик, не сомневайтесь ни мгновения. Единственный мой шанс, чтобы не потерять все, это прикончить вас. Вы слишком много знаете!
Дьявол! Я ничего не знал, но момент для дискуссии был неподходящий. Господин Лекок… На помощь!
Я сделал то, что сделал бы он на моем месте. Быстрым движением опрокинул подсвечник, стоявший на полке очага. Комната тут же погрузилась в темноту, я выпрыгнул из кресла, чтобы не оставаться в свете очага. Тьму рассекли две огненные стрелы, сопровождавшиеся невероятным грохотом, но я уже выбежал из комнаты, пересек холл и выскочил в ночь. Позади меня резко распахнулось окно. Я услышал выстрелы. Одна пуля просвистела у уха, вторая с матовым стуком ударилась под моими ногами.
Я несся, словно целая армия дьяволов гналась за мной по пятам. Вскоре я ощутил под ногами булыжник мостовой. Когда я прибежал в Темплнеф, часы на колокольне отбивали полночь. Но я продолжал идти вперед. Я не чувствовал усталости, пронзительный ночной ветер не мешал мне. Кажется, я даже напевал.
Хилдувард Сиппенс, скромный бумагомарака, оказался настоящим сыщиком, который бросил вызов и избежал смерти, слышал свист пуль у ушей. Ему предстоит раскрыть мрачную тайну. Я вошел на вокзал Турнэ, когда, громыхая и скрипя, туда въезжал первый поезд на Гент. В восемь часов утра я сидел напротив Патетье и пил кофе.
— А теперь, мой юный друг, начнем военный совет, — Патетье закрыл салон, чтобы нам не мешали клиенты, набил длинную голландскую трубку и налил по рюмке старой можжевеловки «Хоребек». — Так вот, мой мальчик, ты сделал добротную работу. Даже господин Лекок похвалил бы тебя. А теперь надо встряхнуться и не сидеть без дела. У господина Фомма есть свои тайны, у мадемуазель Яны Добри — свои. Есть тайны дома Ромбусбье, и даже нотариус Брис не обошелся без тайн.
— Что он скажет, когда я расскажу ему о своих приключениях? — сказал я.
— Не скажет ничего, потому что ты ему ничего не расскажешь, — сухо возразил он. Я с легким удивлением смотрел на него. — Во-первых, останешься дома и носа на улицу не высунешь. — Я было запротестовал, но он твердо оборвал меня. — Хочешь или не хочешь, чтобы я помог тебе? — спросил он.
— Конечно, Патетье, хочу, но…
— Никаких «но». Мне нужен целый день, чтобы выполнить то, что я должен сделать. Это в твоих интересах, мой мальчик, в твоих собственных интересах, поскольку ты в процессе становления хорошего сыщика. Преимущество, которое ты заработал, может быть легко растеряно.
Бравый цирюльник неоднократно демонстрировал свой здравый смысл. Следование его советам так часто шло мне на пользу, что я быстро сдался. Он глянул на настенные часы.
— Надо переодеться. Потом повешу на витрину объявление: «Закрыто». Сиди на кухне и никому не показывайся. Если кто-то придет, притворись мертвым. Если это будет разносчик телеграмм, пусть бросит послание в почтовый ящик. Еды и выпивки полно, а читать можешь в свое удовольствие. Вот маленькая книжица, которую ты проглотишь за один раз. Это подлинные похождения знаменитого английского преступника Фантома, которого безуспешно разыскивают долгие годы. Это захватит тебя, как захватило меня. Не заметишь, как пролетит время. Будет поздний вечер и даже ночь, когда я вернусь, но не беспокойся. Да скорого, господин Лекок!
День прошел приятно. Припасов у Патетье было достаточно, а в погребе хранилось множество бутылок с пивом. Похождения Фантома, что означает «призрак», увлекли меня. Я узнал, как этот гениальный правонарушитель в последний момент избежал в Англии виселицы, а во Франции — гильотины. Книга была недавней. Это были не истории, а полицейские рапорты и вырезки из газет. Автор, некий Кенмор, инспектор лондонской полиции, писал в коротком предисловии, что написал книгу не ради дешевой сенсации или хорошего куша, а с целью открыть мерзости Фантома и предостеречь общество от дьявольских предприятий преступника. Я, конечно, восхищался бандитом, но, в отличие от Патетье, не симпатизировал ему. Кенмор, похоже, был честным человеком, джентльменом. Он утверждал, что один из его французских собратьев, Токантен, доказал — преступник-призрак был маньяком-графоманом и готовил к печати брошюру для распространения в преступном мире под названием «Как стать преступником-призраком и им остаться». Если это случится, писал Кенмор, бандиты размаха Фантома станут плодиться, как сорняки, и вскоре сделают жизнь общества невозможной. Токантен раздобыл манускрипт, но он был написан на английском языке, а сыщик не знал язык настолько, чтобы все понять. Манускрипт был у него в руках всего несколько часов, поскольку Фантому удалось его выкрасть. Он оставил Токантена в доме, сочтя его мертвым.
Книга Кенмора крайне заинтересовала меня, и я потерял ощущение времени. Прочтя последнюю страницу и закрыв книгу, я запомнил имя Токантена. Оно запечатлелось в моем мозгу наравне с именем господина Лекока.
Ближе к вечеру в дверь постучали, но я не ответил. В почтовый ящик что-то упало: телеграмма.
Было около одиннадцати часов, когда Патетье вставил ключ в замочную скважину. Вид у него был крайне усталый.
— Где ты был? — спросил я.
— В Брюсселе, — сухо ответил он.
— Тебе телеграмма в почтовом ящике.
— Вскрой ее. Несомненно, содержимое заинтересует тебя.
Я подчинился, но, ознакомившись с содержанием депеши, буквально опешил. Я прочел.
По совету Патетье я выждал еще один день, пришел в контору и рассказал господину Брису то, что узнал от фермера Труффара. Ни больше, ни меньше. Господин Брис пропустил мимо ушей мою информацию, поскольку получил в свое распоряжение более важные сведения, которые сводили к нулю то, что сообщил я. На следующий день после моего отъезда он попытался связаться с господином Фоммом в гостинице «Нант». Ему сообщили, что в вечер его возвращения в гостиницу он вышел и больше не появлялся.
Прошло две недели, но странный покупатель так и не объявился. Настроение в конторе явно улучшилось. Даже мадемуазель Валентина стала не столь колючей, как обычно. Осмелюсь даже сказать, что однажды слышал, как она напевала на кухне.
Более важные события заставили меня забыть обо всем, в том числе о поездке в Эстамбург и ее неожиданных результатах.
Впервые я выслушал упреки от тетушки Аспазии, хотя был лишь частично виноват в случившемся. Воскресный день перевалил за полдень, и, по установившейся привычке, я явился к тетушке на кофе. Служанка открыла дверь. Я хотел войти, когда увидел господина Хаентьеса, разгуливающего по тротуару, и несколько мгновений поговорил с ним, стоя на пороге. Реффи, великолепный сиамский кот, воспользовался случаем и проскользнул меж моих ног. В этот самый момент по Верхней улице неслась «Виктория», запряженная двумя лошадьми. Кот бросился на дорогу, попытался вернуться и закончил жизнь под колесами. Бедняга Реффи, милое и очаровательное животное превратилось в бесформенную кучку окровавленных костей. Тетушка Аспазия едва не сошла с ума от горя. Узнав, что дверь была некоторое время открытой по моей вине, ее горе обернулось гневом, и она выгнала меня из дома, подобно Немезиде. Думаю, я был больше огорчен смертью Реффи, чем немилостью, и целый вечер говорил только об этом, хотя Патетье всеми силами пытался утешить меня.
— Жизнь Реффи не вернешь, — заявил он, — но я могу поговорить с тетушкой Аспазией и вернуть ее расположение.
Но мой славный друг не преуспел в своей попытке и вернулся домой расстроенным.
— Она заявила, что смерть Реффи будет ей стоить собственной жизни. А потом холодно выставила меня за дверь.
— Я попытаюсь смягчить ее в следующее воскресенье, — сказал я.
— Попытайся, — вздохнул Патетье, но я видел, что он не верил в примирение.
Увы, этот день не настал никогда, ибо Смерть, лишившая меня ее расположения, отобрала у меня и тетушку. Через три дня тетушку в ночной сорочке с проломленной головой нашли бездыханной внизу лестницы. Рядом с ней валялись подсвечник и потухшая свеча.
Комиссар полиции засвидетельствовал смерть и без труда восстановил происшедшее.
Тетушка Аспазия имела привычку отсылать служанку спать часа за два до того, как отправлялась в постель сама. Медная поперечина, которая удерживала ковер на лестнице, вылетела из гнезда на верхней ступеньке. Моя тетушка запуталась ногами в ковре, поскользнулась и скатилась на пол к подножию лестницы, пробив голову. Смерть была мгновенной. Служанка, здоровенная девица с фермы, ничего не слышала, заявив, что спала так глубоко, что даже артиллерийская канонада не смогла бы ее разбудить.
Нотариус Брис и я следовали за скромным катафалком до кладбища на выезде из Дагпорта. В момент расставания мой хозяин отвел меня в сторону.
— Хилдувард, — сказал он, — завтра в конторе я оглашу последнюю волю покойной мадемуазель Аспазии Сиппенс.
Честно говоря, я никогда не рассматривал возможности стать наследником тетушки и даже быть упомянутым в ее завещании.
На следующий день нотариус Брис дважды зачитал вслух завещание, пока я не уяснил его суть. Когда господа Хаентьес, Борнав и Тюит подошли пожать мне руку и поздравить, я смотрел в пустоту и не мог выговорить ни слова. Я унаследовал дом на Верхней улице, фермы в Метьесланде и все состояние тетушки, которое было столь велико, что я попросил господина Бриса проверить и удостовериться, что он не ошибся в цифрах.
— Покойный Стопс был миллионером, — улыбнулся нотариус, — а ваша тетушка жила скромно, даже более чем скромно. Она не потратила и четверти состояния.
Я в полном расстройстве чувств схватился за голову.
— Даже не знаю, что буду делать, — пролепетал я.
— Станете рантье, и вся недолга! — добродушно возразил господин Брис. — Конечно, нет никакого смысла оставлять вас в конторе.
Патетье задал мне тот же вопрос, а когда я заявил, что не собираюсь менять образ жизни и намереваюсь жить у него, он стал надо мной издеваться:
— Что за глупости, мой мальчик, теперь тебе надо поддерживать свой статус. Того требует общество. Я лишь один раз посетил дом на Верхней улице. Он мне показался прекрасным господским домом, и ты обязан жить в нем.
— В таком случае переедешь ко мне! — воскликнул я.
Он покачал головой:
— Я останусь в своей цирюльне. Думаю, не смогу жить в ином месте.
— А что скажешь о большом модном салоне в центре города? — предложил я.
— Чистое безумство. Я хорошо зарабатываю на жизнь, считаю себя зажиточным человеком. Я останусь твоим другом, но не хочу никаких подачек. Баста!
Я достаточно хорошо знал Патетье и знал, что бесполезно его убеждать, когда он твердо произнес: «Баста!» Я был недоволен, но склонился перед его волей. Он это заметил и, по своему обычаю, легонько постучал чубуком своей трубки по моей щеке.
— Однако я соглашусь принять от тебя один пустячок, — сказал он, — я закрою на некоторое время свой салон, чтобы побыть с тобой. Согласен?
Пришлось согласиться.
Через неделю я обосновался в доме покойной тетушки и взял на службу другую девушку, поскольку предыдущая служанка ни под каким предлогом не хотела оставаться, опасаясь, что призрак хозяйки, нашедшей столь жестокую смерть, будет приходить к ней по ночам. Я без всякого сожаления расстался с этой пугливой особой.
К богатству привыкаешь быстро.
Дом был прекрасный, шикарно обставлен, а потому я не стал ничего менять. Но преобразовал большую гостиную первого этажа в библиотеку, и несколько недель известные торговцы книгами Вуилстеке, Хосте и ван Гоетем заполняли пустые библиотечные полки. Не стоит уточнять, что при заказах я не забывал любимые полицейские романы и криминальные истории.
Патетье голосовал обеими руками.
— Читай и учись, мой мальчик, — посоветовал он, — не поддавайся искушению «дольче фарниенте», как говорится за границей. Я читал, что есть сыщики-любители, которые, не будучи профессионалами, становятся асами сыска. Почему бы тебе не стать таким же?
Я засмеялся, но не стал давать обещание, профессия сыщика меня не привлекала.
Мне повезло со служанкой, по крайней мере, в первые недели. Молодая красивая женщина, вдова таможенника, которая прежде работала у богатых промышленников. Она очень хорошо готовила, и Патетье, приходивший ко мне каждый второй день, не жалел похвал в ее адрес. Все шло хорошо, пока я не почувствовал какое-то охлаждение. Мои соседи, в большинстве своем чинные буржуа, вначале вежливые и предупредительные, вдруг стали чураться при встрече и перестали перебрасываться со мной парой слов на улице. Кое-кто даже открыто не замечал и избегал меня.
Я сказал об этом Патетье, а на следующий день меня навестил викарий церковного прихода. Молодой человек с открытым лицом, который немедленно приступил к делу:
— Господин Сиппенс, если вы намереваетесь взять в жены свою служанку, в этом нет ничего плохого. На вашем месте я постарался бы избежать скандала.
Я узнал, что взял на службу вдову, мечтающую о повторном браке. Она без обиняков сообщала всем и каждому, что вскоре станет мадам Сиппенс.
Я без колебаний расстался с ней, но предпочитаю не вспоминать о сцене расставания, поскольку еще никогда не слышал из женских уст такого потока непристойных ругательств.
Из конторы найма персонала мне прислали нечистоплотную служанку, и я через неделю уволил ее, потом появилась несравненная повариха, столь приверженная к крепким напиткам, что она чуть не спалила кухню. Наконец, контора прислала мне настоящую жемчужину.
Женщина в возрасте, чей облик не мог вызвать скандала. Худая, кривоплечая, прихрамывающая, с больными сонными глазами. На левой щеке у нее был шрам, выделявшийся на выдубленной коже лица. Серые приглаженные волосы придавали ей гротескный облик. Но она была истинной жемчужиной. Представила превосходные рекомендации, служила в Брюсселе в хороших семьях и говорила на голландском столь же изысканно, как и на французском. Переговорив с ней, я уверился, что передо мной простая и умная женщина.
Я взял Барбару Улленс на службу, хотя она потребовала довольно высокую зарплату. Но мне не пришлось жалеть.
Дом блистал чистотой, еда была отличной. Барбара не была болтливой, обреталась в основном на кухне, и никто, как она, не умел гнать с порога нищих, коммивояжеров и прочих попрошаек.
В первые дни неожиданного богатства я, по настоянию Патетье, предпринял несколько путешествий. Но после первых попыток понял, что был прирожденным домоседом. Я ни разу не уехал дальше Брюсселя, Намюра и Льежа и спешил вернуться в Гент. Многие сочли бы, что у меня монотонная жизнь, но я далеко не разделял такого мнения. Я стал верным посетителем и клиентом книжных магазинов, часами разгуливал по городу, редко посещал таверны, где откровенно скучал, а счастливым чувствовал себя дома с книгами, любимым креслом, трубкой, Патетье и Барбарой.
Случайно узнав, что служанка играет в шахматы, научившись у одной старой дамы-инвалида, которая держала ее у себя всю вторую половину дня, когда та заканчивала повседневную работу, я тут же приобрел шахматы. Барбара оказалась превосходным учителем, а я столь внимательным учеником, что благородная игра вскоре перестала быть тайной для меня.
Я бы показался не очень признательным, не расскажи об инциденте, когда Барбара оказала мне настоящую услугу.
В одном из известных чайных салонов я познакомился с приятным мужчиной, который представился как Альфонс Дюкруа, льежский деловой человек. Он умел говорить обо всем, но в основном о финансовых делах. Он предложил мне вложить немного денег в железнодорожные акции. Я последовал его совету. Дело увенчалось успехом. Через несколько дней он предложил новую сделку, куда более крупную, но на этот раз речь шла о землях под застройку в Валлонии. Вдохновленный первым успехом, я решил пойти рискнуть. Требовалась крупная сумма, но сделка обещала большую прибыль. Я пригласил Дюкруа на обед к себе домой. Он согласился. Барбара приготовила исключительно изысканный обед. Во время десерта я приготовился подписать чеки, когда в комнату без приглашения вошла Барбара и хлопнула гостя по плечу.
— Господин Шарасон, сказала она, — на вашем месте я бы отказалась от этой небольшой сделки.
Гость вскочил с места, словно его укусила пчела.
— Вы… вы ошибаетесь, — заикаясь, промямлил он, — меня зовут Дюкруа.
— Или Дюваль, Дюран и Дюпон, если надо, — заявила Барбара. — Если мой хозяин не читает парижских газет, я постоянно читаю их вот уже два или три года. Вам ясно?
Лицо Дюкруа скривилось гримасой.
— Я вас… — начал он, сунув руку в карман.
Но Барбара неуловимым движением схватила его за запястье и с неожиданной силой для персоны ее возраста подняла его со стула.
— Не трогайте револьвер. Я знаю, что он у вас всегда в кармане. Радуйтесь, если господин Сиппенс позволит вам свободно уйти, но не задерживайтесь в городе и даже в стране слишком долго, иначе он может передумать.
— Барбара! — воскликнул я, когда гость поспешно ретировался. — Что все это значит?
— Ничего, кроме сказанного мною, — спокойно ответила она. — У меня очень хорошая память. Несколько лет назад я видела его портрет в «Пти Паризьен». И довольно резкая статья о мошенничестве с размахом и даже о попытке убийства, за что типа объявили в розыск.
Я, потеряв дар речи, смотрел на нее. Наконец пробормотал:
— Вы отчаянно храбрая женщина.
— Да, но это не имеет никакого значения, — с улыбкой ответила она, что не добавило ей привлекательности, — но позволю себе дать вам совет, не говорите об этом никому, поскольку полиция упрекнет вас в том, что не сообщили о нем, и, кстати, будет права.
Я согласился и не рассказал об инциденте никому, даже Патетье.
Иногда я заходил в контору бывшего хозяина. Меня дружески принимали, хотя нотариус уже почти не говорил, а состояние его ухудшалось на глазах, зато господин Борнав с удовольствием беседовал со мной. Я никогда не подозревал, что «молодящийся красавчик» может быть таким интересным собеседником. У нас даже сложились вполне дружеские отношения. Но Валентина при мне не показывалась, и ее не было слышно. Похоже, она избегала меня.
До дня…
Какой ужасный день! Разве я могу его забыть? Однажды вечером я сидел в библиотеке и, вы не поверите, случайно держал в руках книгу Кенмора. В дверь позвонили, а через минуту Барбара сообщила о визите дамы.
Это была Валентина Брис. На ней было черное пальто, маленький бархатный беретик. Она еще ни разу не выглядела столь враждебной, хотя пыталась придать лицу доброжелательное выражение.
— Нам надо решить одно дельце, господин Сиппенс, — заявила она.
— Неужели? — удивился я.
— Конечно. Я могла бы прийти раньше, но посчитала нужным выждать несколько месяцев после смерти мадемуазель Аспазии Сиппенс.
— Какую роль играет моя тетушка в вашем посещении?! — воскликнул я.
— Самую непосредственную! Вы помните о раздавленном коте, господин Сиппенс?
— Конечно, только…
— Позвольте закончить. Постараюсь быть по возможности краткой, поскольку не люблю длинных речей. Через два дня после этого несчастного случая мадемуазель Сиппенс пришла в контору. Был поздний вечер, клерки разошлись, отец ушел. В доме была я одна. Похоже, ваша тетушка была этим недовольна. Она потребовала бумагу, перо и чернила, «чтобы кое-что написать», как сказала она. Я дала ей все. Когда она закончила писать, то потребовала конверт, вложила записку и заклеила конверт.
— Для нотариуса, — сказала она, — это очень важно.
И покинула контору. Мадемуазель Брис помолчала.
— Когда она ушла, — медленно продолжила она, уставившись на меня пронзительными черными глазами, — я вскрыла конверт.
— Ого!..
— Подождите возмущаться. У вас еще будет возможность. Запиской она полностью аннулировала прежнее завещание, лишала вас наследства, а все свое состояние передавала обществу защиты животных, особенно кошек.
Я промолчал и дал знак продолжать.
— Я не отдала письмо отцу, господин Сиппенс, а сохранила у себя. Ваша тетушка не вернулась, поскольку на следующий день умерла.
— Боже праведный! — вздрогнул я.
— Есть еще кое-что, господин Сиппенс. Похоже, вы любите иногда поигрывать в сыщика, но это умеют делать и другие. Если таковые появятся, быстро выяснится, что мадемуазель Аспазия Сиппенс была убита, а убийство оказалось ловкой мизансценой, как говорится по-французски, замаскировали под несчастный случай.
— Нет, не говорите этого! — воскликнул я, размахивая руками.
— И все же скажу! Более того, господин Сиппенс, вокруг дома прогуливалась некая персона… в вечер несчастного случая, и вы знаете, о ком я говорю!
Я вскинул руки и закрыл глаза.
— Да, это был я, допускаю это, — пролепетал я. — Я хотел позвонить, поговорить с тетушкой, ибо не хотел ждать следующего воскресенья. Но в дом так и не вошел.
— Это не важно, господин Сиппенс, я ничего никому не скажу, но при одном условии.
— Каком?
— Оно позволит вам сохранить состояние вашей тетушки, и вы останетесь вне подозрений.
— И что это за условие? — робко спросил я.
— Вы женитесь на мне и купите дом Ромбусбье, куда мы переедем после свадьбы.
Я был раздавлен, не мог собрать даже крохи мужества, чтобы дать отпор. Увидел себя бедняком, каким был прежде, и подумал о бесконечных и бесчеловечных допросах, каким подвергают людей в любимых мною романах, когда те становятся жертвами судебной ошибки…
— Можно подумать?
— Нет!
Я уставился на нее, из ее горящих глаз струилась настоящая магнетическая сила. Мелькнула мысль о змее, парализующей взглядом лягушку, чтобы проглотить ее. Я склонил голову и едва слышно прошептал:
— Да!
Злобное лицо подобрело впервые в жизни, и на губах появилось нечто вроде улыбки.
— Думаю, буду для тебя, Хилдувард, неплохой женой, — нежно сказала она. — Как только мы сыграем свадьбу, я уничтожу последнее завещание.
Свадьба состоялась через месяц, день в день. Церемония была простой. Нотариус лежал больной. Свидетелями были Патетье и Борнав.
Я снова промолчал об этой истории, не поделившись с верным другом о причинах столь поспешного союза. Признаюсь, он не удивился, когда я сообщил ему о решении взять в жены мадемуазель Брис, и не задал ни одного вопроса.
— Каждый имеет право поступать так, как ему нравится. Желаю вам счастья, мой мальчик.
Господин Борнав оказался столь же немногословным, прислав нам огромный букет роз.
После свадебной церемонии мы отправились в Швейцарию, пробыли неделю в Шамони в гостинице «Савой». Вспоминая сегодня о тех днях, должен признать, что Валентина оказалась неплохой супругой. Она даже избавилась от своего ореола злобы. Отказалась от черных одежд и выглядела почти очаровательной в новых розовых и сиреневых платьях.
В Дижоне, в древней гостинице «Колокол», в которой мы остановились на несколько дней, она сдержала слово и сожгла последние распоряжения тетушки Аспазии.
— Надеюсь, настанет день, когда ты меня полюбишь, — шепнула она.
Быть может, этот день настал бы, не распорядись судьба иначе…
В Шамони мы решили продлить медовый месяц, отправиться на поезде в Женеву, потом посетить Бернер-Оберланд, когда получили телеграмму от господина Борнава, что состояние мэтра Бриса резко ухудшилось. У меня не случилось оказии лучше узнать свою жену, но, на мой взгляд, она была менее злобной, чем старалась казаться, поскольку по получении дурной новости она разревелась, а я не нашел подходящих слов, чтобы утешить ее. Я считал, что она была равнодушна к отцу и всегда старалась усложнить ему жизнь.
Однажды вечером, когда мы любовались величественным Монбланом, купавшимся в серебристых лучах луны, она вдруг схватила меня за руку и прошептала:
— Вард, мы однажды заведем девочку, тогда…
— Тогда что? — спросил я.
Она покачала головой:
— Скажу позже.
Это позже никогда не представилось, и я не нашел удовлетворительного ответа на свой вопрос.
Мы поспешно сели в поезд, идущий в Гент, и нашли господина Бриса на смертном одре. Я не стал откладывать в долгий ящик обещания, данного супруге, и срочно оформил акт о продаже господского дома в Темпельгофе. Это была последняя подпись нотариуса Бриса. Думаю, он уже не соображал, что делает. Через два дня он угас.
Мы с супругой переехали в дом на Верхней улице. Барбара отсутствовала. Я предоставил ей отпуск на три недели. Нам помогала служанка нотариальной конторы.
Я расскажу в нескольких словах об ужасной драме, разыгравшейся на следующий день после похорон тестя, ибо воспоминание о ней столь тягостно, чтобы я не мог долгое время говорить о ней.
Мы с Валентиной сидели в гостиной первого этажа, окна которого выходят на улицу. Было десять часов вечера. На улице свирепствовала собачья погода. На пустой улице ревел ветер, а по закрытым ставням колотил дождь. Мы дрожали от холода. Валентина разожгла в очаге тамбурную печку. Мы молчали. Супруга была погружена в глубокие мысли. Она сидела у очага. Я видел, как она изредка подносила к глазам носовой платок.
Я устал, глаза мои смыкались, когда я услышал шум у окна. Я поднял голову. Нет, это не был грохот дождевых капель. Само событие казалось необычным: ставни уже не были накрепко закрыты, поскольку я видел свет фонарей через щель в них. Я хотел сказать об этом Валентине, когда раздался короткий хлопок и одно окно разбилось. Моя супруга вскрикнула и опрокинулась на спинку кресла.
— Что случилось?! — завопил я.
Она не отвечала. Я увидел, что из ее левого виска течет струйка крови. Пуля прошила голову и убила ее.
Полицейские быстро составили протокол. Вот его содержание.
Через два дня вернулась Барбара и вновь заняла свое место в доме.
Патетье не упомянул ни о господине Лекоке, ни об одном другом вымышленном сыщике, не вспомнил о живом Токантене, ни о будущем сыщике Хилдуварде Сиппенсе. Я был признателен ему. В следующие дни вновь зашла речь о наследстве. Моя супруга наследовала покойному отцу, а я — убитой супруге. У Бриса были долги. Я их оплатил из наследства тетушки Аспазии.
Попутно, к своему величайшему удивлению, узнал, что дом в Темпельгофе не принадлежал потомкам Ромбусбье или кому-то другому по праву, а был владением, ни больше ни меньше, моего тестя.
Господин Борнав не мог дать никакого объяснения, а я не настаивал. Я пытался отыскать в архиве досье Ромбусбье, но оно бесследно исчезло. У нотариальной конторы появился новый директор.
Я вернулся к прежней жизни, но что-то внутри меня надломилось, не знаю, сердце или нет. Думаю, со временем я мог бы по-настоящему полюбить Валентину.
— В тебе есть задатки сыщика!
Сколько раз я вспоминал слова Патетье, и каким саркастическим тоном он их произносил!
Расследование о драматической смерти моей супруги вел квартальный офицер полиции, младший комиссар Кершов, человек умный и симпатичный, который не жалел сил, был начеку днем и ночью, но в конце концов признал, что не мог сделать окончательного вывода. Он задавал мне ритуальные вопросы: у кого-нибудь был интерес устранить мою супругу? Были ли у нее враги?
Я отвечал, что никто не мог извлечь выгоды из ее смерти, ведь у нее не было состояния, а при отсутствии подруг не имела и врагов. Конечно, я не сказал о странном заключении нашего союза, но уверен, что господин Кершов что-то подозревал. Но ни разу об этом не обмолвился.
— Может, вспомните какие-либо детали, даже кажущиеся вам совершенно незначительными? Иногда самая мелкая деталь оказывается полезной.
Я качал головой и твердо отвечал: нет!
Я лгал и снова не осмелюсь утверждать, что Кершов поверил мне на слово. Ибо этих деталей или мелких фактов хватало.
Вот примеры.
Мы были в Дижоне в гостинице «Колокол». Последнее завещание тетушки Аспазии догорало в камине. Мы оба молчали, Валентина выглядела убитой, ее глаза старательно избегали моего взгляда. Вдруг она вздрогнула.
— Дверь… смотри, дверь, — шепнула она.
Я увидел, что ручка качнулась в одну сторону, потом в другую и застыла. Я бросился к двери и распахнул ее. Выглянул в длинный коридор… никого! Мы занимали угловой номер. Ближайшая дверь располагалась в шести метрах. Но я постучал в нее, не получил ответа и решил войти. Она была пуста. Кстати, никто не сумел бы добежать до этой двери за короткое время между качанием ручки и моим появлением в коридоре. Я осмотрел ручку. Она была очень длинной. Ее нижний конец частично перекрывал замочную скважину. Любопытный человек не хотел поворачивать ее полностью, он только переместил ее, чтобы заглянуть в наш номер через замочную скважину. Это то, что я буду позже называть «мелкими фактами». Второй факт был совсем иной природы. Мы гуляли по одной древней улице Дижона, направляясь в гостиницу. Было около полудня, и все должны были сидеть за столом, поскольку не видно было даже кошек. Вдруг рука моей супруги заметно вздрогнула.
— Что такое, Вал? — забеспокоился я.
Глаза ее уставились в одну точку. Она пыталась улыбнуться, но не сумела выдавить ее.
— Ничего, Вард, судорога, со мной это бывает.
Через минуту она достала пудреницу и неумело наложила слой пудры на щеки. Я сказал «неумело», потому что она никогда не пользовалась пудрой и прочими косметическими средствами. Рука ее была столь неуверенной, что часть пудры просыпалась на платье. Но я обратил внимание, что, похоже, она со страхом пыталась увидеть что-то позади в зеркальце пудреницы. Я уронил трость, наклонился, чтобы поднять, и глянул назад. Вдали высокий тип в сером твидовом костюме сворачивал за угол. Он был спиной к нам, и я не мог увидеть его лица.
Супругу мою вдруг охватила грусть, а настроение слегка улучшилось, когда мы сели за стол. Но в тот же день она настояла, чтобы мы покинули Дижон, несмотря на мое желание посетить археологический музей. Мы уехали в Шамбери.
Валентина предпочитала тихие, отдаленные уголки, и мне пришлось приложить немало усилий, убеждая ее уехать из скучного городка и отправиться в Шамони. Мы гуляли по пыльным улицам, рассматривая убогие витрины. Остановились перед разноцветной витриной книжного магазина. Взгляд супруги был устремлен на цветные картинки с видами Швейцарии. Они не представляли никакого интереса с туристической точки зрения, и я смотрел по сторонам. Мне было забавно наблюдать за играющими собаками, отражающимися в стекле. Вдруг собаки разбежались, а на их месте возник высокий худой мужчина в сером твидовом костюме, который, похоже, внимательно разглядывал нас. В этот раз я рассмотрел черты его лица. Это был пожилой мужчина, серьезный, грубоватый, даже жестокий. Я оглянулся, он «по-военному» развернулся «кругом» и быстро удалился. Валентина его не заметила, а я не стал ей говорить об этом.
Это был второй случай, но как говорит пословица: «Бог любит троицу».
Мы прожили двое суток в неуютной гостинице, где задыхались от жары и где понятие чистоты отсутствовало в словаре хозяев. Утром второго дня я проснулся довольно поздно. Засыпал я тяжело из-за комаров. Когда я открыл глаза, был уже день. Валентины в номере не было. Я увидел ночную рубашку в кресле и красные тапочки под десертным столиком. Значит, она оделась и ушла. Я вышел на балкон, чтобы подышать свежим воздухом, и увидел худого мужчину в сером, который вышел из-за ограды розового лавра и медленно пересек аллею сада. Он не смотрел в сторону гостиницы и шел с трудом. Я схватил бинокль, купленный в Дижоне, чтобы любоваться панорамой города, и направил его на незнакомца. Его левая рука была обмотана белым шарфом, который показался мне в пятнах крови. Лицо человека было белым как снег. Оно выдавало боль и озабоченность. Кусты помешали мне увидеть, что произошло дальше. Я увидел супругу только за первым завтраком. Она выглядела усталой, под глазами синели мешки.
— Я не смогла заснуть и не хотела тебя будить, — засмеялась она, — ты спал, как младенчик. И решила прогуляться в одиночку.
Ее мокрый плащ висел на вешалке.
— Утром шел дождь? — спросил я у ночного швейцара гостиницы.
— Утром? Нет, но припоминаю, что был короткий ливень на заре. Он вымочил все деревья и кусты.
В холле гостиницы я сверился с календарем эфемерид. Солнце всходило в четыре часа. Валентина была расположена немедленно отправиться в Шамони.
«В тебе есть задатки сыщика!» — послышался мне издевательский голос.
Да, я провел маленькое расследование. Можно понять, что я не поделился его результатами с господином Кершовом. Пока Валентина переодевалась и облачалась в дорожный костюм, я прошел в сад и направился в ту сторону, где видел мужчину в сером. Почти тут же я оказался перед современным домиком с медной табличкой на двери: «Доктор Претр». После короткого колебания я позвонил и спросил, могу ли я видеть доктора. Любезная служанка пригласила меня в приемную и усадила в кресло. Вскоре появился доктор. Невысокий улыбчивый толстячок с добродушным лицом. Мне не пришлось лгать — я показал ему воспаленные щеки и шею.
— Ого, комары, — фыркнул он, — поганые насекомые. Местность кишит ими из-за коммунальных прудов, которые очень редко чистят. Но у меня есть отличное средство.
Он протер зудящую кожу сильно пахнущей жидкостью. Зуд почти мгновенно прекратился. Потом он прописал мне мазь.
— Кроме комариных укусов, думаю, вам не часто приходится лечить всякие болячки, — с улыбкой сказал я, оплачивая визит. — Округа мне кажется весьма здоровой.
— Действительно, но это не причина пребывать врачам безработными. Несколько часов назад мне пришлось лечить рану от пули.
— От пули?! — вскричал я.
— Рана руки от револьверной пули. — Он пожал плечами. — Это была царапина в мягкой части предплечья, но очень болезненная.
— Наверное, преступление? — полюбопытствовал я.
Он снова пожал кругленькими плечами:
— По словам пациента, несчастный случай. Иногда случается, что люди приезжают сюда и сводят между собой счеты. Если особого шума не случается, мы предпочитаем хранить молчание. Ведь мы живем здесь только за счет туристов…
— Выстрел почти в упор может вызвать серьезные и сложные раны, — пробормотал я как бы про себя.
Словоохотливый доктор угодил в ловушку.
— Не тот случай. Хотя пациент промолчал, как его ранили, выстрел, похоже, был произведен издалека.
— Вы считаете, что в него выстрелили не случайно и стрелок хорошо знал жертву? — равнодушно продолжил я.
— Известный криминальный термин, но по-прежнему актуальный. В случае, как этот, была предумышленность. Забудем. Пациент предпочитает страдать и молчать. Ему повезло, поскольку свинцовая пуля Лефуше, попавшая ему в руку, может причинить больше вреда, чем стальные или медные пули, используемые револьверами «хаммерлесс».
Я расстался с болтливым врачом, который поделился со мной более любопытными сведениями, чем я надеялся, и вернулся в гостиницу, где меня ждала Валентина, готовая к отъезду в Шамони.
Стоит ли считать четвертым фактом слова: «Если у нас родится девочка…»? Сомневаюсь, хотя признаю, тон, каким это было сказано, выдавал и страх, и надежду.
В полицейских историях, которые я считаю неплохими учебниками для сыщиков, герои обычно группируют все свои заметки в виде вопросов, которые задают самим себе. Я этого не делал, поскольку чаще всего это бесполезно и только ведет к потере времени. Напротив, я верил в метод подборки фактов.
— Пуля Лефуше, — сообщил врач.
Мне известно это вышедшее из моды оружие, которое заменили «бульдоги», «кольты» и «смит-и-вессоны» с центральным бойком. Псевдо-Яна Добри пользовалась револьвером Лефуше, стреляя в меня. Пули пролетели мимо. Именно это оружие прострелило руку мужчины в сером. Прицелиться этим оружием может только очень опытный стрелок, поскольку курок требует определенного усилия, пока боек не ударит по «брошке», выступающей из гильзы. Время небольшое, но не способствует точности выстрела. Я вычитал все это из учебника по баллистике, который приобрел в магазине научной литературы.
Я сохранил эти сведения для себя и не мог никому сообщать их, тем более господину Кершову. Временами мне это было трудно делать. Я часами обдумывал эту проблему.
— Валентина сочла меня убийцей тетушки Аспазии? Тетушка не умерла естественной смертью? Было ли подлинным ее последнее завещание? Не угодил ли я, как дурак, в ловушку? И не вышла ли Валентина замуж за меня из-за денег? Стоп! Этого ты не можешь допустить!
Как только нас связали узы брака, Валентина Брис показала себя любящей супругой, почти нежной. Я хорошо чувствовал, что она старалась добиться моего прощения за прошлые грубости и насилие надо мной, когда вынудила меня на брак. Я был уверен, было что-то иное, кроме денег. И это что-то сыграло главную роль, но моя супруга унесла эту тайну в могилу. Сейчас я задаю себе вопрос: почему я не выложил все Патетье? Причина кажется пустяковой: мой друг никоим образом не высказался, когда я объявил ему о своем браке, и не удивился, давая мне понять, что я не должен давать ему никаких объяснений.
Сыщики из полицейских романов тщательно раскладывают по полочкам мысли, наблюдения и заключения, как флакончики на этажерках. Меня это привело в полное заблуждение, не позволяя ухватиться за конец нити Ариадны. Богу ведомо, как я старался.
Через несколько недель после похорон Валентины я поступил, как Кершов, и отказался от дальнейших расследований, хотя отказ полицейского офицера был на самом деле кажущимся. Я узнал, что он давно сдружился с господином Борнавом, а тот был редким человеком, которого принимали в уютно обставленных кабинетах Гелдмунта. Я вскоре стал таким же привилегированным посетителем. Бывший советник мэтра Бриса пригласил меня на чай, а господин Кершов появился как бы случайно. Я провел в их компании несколько весьма приятных часов, настолько Борнав и Кершов были любезны и способны обсуждать любые темы. Однако драма на Верхней улице затронута не была, за что я им благодарен. Я в свою очередь пригласил их к себе. Они с удовольствием откликнулись на мое предложение.
Барбара приготовила обед по высшему разряду: жареные бекасы, печенные на углях форели, фуа-гра в мускусном желе и кремовый торт от знаменитого кондитера Дашера, который оценили особо. Превосходное вино из подвалов Стопса. Господин Ипполит вознес хвалы винам «Шато Икем», «Шамбертен» и эксклюзивному шампанскому «Крюг 1874». Господин Кершов воспевал коньяк «Наполеон» и мой старый французский шартрез, хотя я заметил, что он остался трезвым.
Я радовался празднеству и немедленно сообщил об этом.
— Я становлюсь женоненавистником, отшельником, — заявил я, — вы должны помочь мне, чтобы я снова видел жизнь в розовом цвете. Давайте организуем клуб друзей!
Господин Борнав тут же согласился, но его друг оказался сдержанным. Он был простым чиновником с низкой зарплатой, жена его была слаба здоровьем, и все заботы по хозяйству падали на него. Он никогда не сможет достойно принять нас.
Но мы с Борнавом уговорили его, и, в конце концов, он согласился, что мое жилище станет юридическим адресом нашей ассоциации.
— Но не стоит каждый раз превращать наши встречи в королевские пиршества, — потребовал он, — вполне хватит кофе и сигар… жалко, что нас не четверо, а то можно было сыграть партию в вист.
— Вист, слабое место великого человека! — засмеялся Борнав.
Я предложил выход.
— Если желаете потерять свои гроши, могу предложить четвертого партнера, который знает все тайны игры, — предложил я.
Так Патетье был единогласно допущен четвертым в наш вист-клуб.
Несомненно, этот период был самым счастливым в моей жизни. Мы собирались трижды в неделю, и, несмотря на протесты гостей, Барбара оставалась глуха к требованиям подавать только кофе и сигары и готовила каждый раз маленький восхитительный обед, который мы уплетали за обе щеки. Патетье был избран президентом, поскольку оказался самым одаренным игроком и заменил простой вист на вист с особенной мастью, более сложный, но более увлекательный.
Об убийстве Валентины больше не говорили, как и на криминальные темы. Патетье словно никогда не читал про господина Лекока, Фантома, Кенмора и Токантена.
В душе моей воцарился мир. Увы, он длился недолго.
Контора моего бывшего тестя перешла в руки нотариуса со стороны по имени Шартинк, человека рассудительного, который оставил на службе Хаентьеса и Тюитшевера.
Однажды ко мне заявился старик Хаентьес.
— Прошлым воскресеньем я гулял по городу, — сказал он мне, — и проходил через Темпельгоф. Я остановился перед замком Ромбусбье и заметил, что портик приоткрыт. Не очень удивляйтесь, господин Сиппенс, поскольку, осматривая дверь, я заметил, что проржавевший замок отвалился. В этих руинах нечего красть, но лучше отремонтировать вход. Я бросил взгляд во двор: стены сильно обветшали. Советую вам самому удостовериться, нужен ли ремонт.
А ведь правда… Я — владелец этих кирпичей, но не обращал на них внимания. Я признал правоту Хаентьеса, поблагодарил, угостил хорошим вином и горстью сигар, пообещав осмотреть в ближайшие дни дом.
Я давно стал рабом привычек. После завтрака ровно в полдень немного отдыхал, а потом отправлялся в город, где заходил в книжные магазины или в университетскую библиотеку. Меня всегда принимали радушно, потом пил кофе с пирожными у Дашера, в кафе рядом с церковью Святого Николая. Вторую половину дня я проводил в гостеприимной таверне «Де Плюим», что на углу Хейлиге-Гестстег. В семь часов ровно я входил в свой дом. Жизнь, разлинованная, как нотная бумага, говорит поговорка.
В день, когда я решил последовать совету господина Хаентьеса, я покинул книжный магазин ван Гоэтама на Зерновом рынке в половину четвертого и быстрым шагом направился в Темпельгоф. Я собирался попросить Патетье пойти вместе со мной в господский дом, но к моему удивлению его цирюльня была закрыта. Это не было необычным, поскольку мой друг ни в чем не нуждался, а в свободное время позволял себе «прогулки портного», как в Генте называют фланирование по улицам без захода в то или иное кафе.
Замок действительно отвалился. Я толкнул дверь и пересек заросший травой двор, выглядевший небольшими рыжими джунглями, где от сорняков не было проходу. Я прихватил с собой тяжелый ключ, бросил беглый взгляд на каменного Бусебо, поднялся по крыльцу и отпер тяжелую входную дверь.
И здесь меня ждал сюрприз.
Я хорошо помнил, что замок буквально визжал, когда отец с большим трудом поворачивал ключ в замочной скважине. Требовались время и силы, чтобы справиться с замком. Я был удивлен, что замок открылся легко, а петли даже не скрипнули. Вначале я не придал этому особого значения, а это означает, Патетье слишком преувеличил мои способности, предрекая Хилдуварду Сиппенсу будущее великого сыщика.
День был угрюмый, и сумерки быстро сгущались. Войдя в коридор, я выждал несколько минут, чтобы глаза привыкли к скудному свету. Хаентьес не преувеличивал, указывая, что дом быстро ветшает, ибо еще во дворе я увидел у стен кучи кирпичей и известкового гравия.
Внутри разрушения были не столь явными. Стены, окна и двери выдержали атаку времени. У меня было ощущение, что здесь ничего не изменилось со времени моего детства, когда я сопровождал отца в древний замок Ромбусбье. Я прошел по комнатам и залам, ожидая увидеть обвалившиеся потолки или стены, и решил, что могу оставить замок в том же виде.
— Даже если он превратится в руины, мне все равно.
Легкая дрожь пробежала по спине, когда я вспомнил об условии покойной супруги.
— Ты купишь жилище в Темпельгофе, и мы переедем туда.
Нет, даже потратив половину состояния для приведения жилища в божеский вид, жизнь в нем будет зловещей.
— Почему Валентина так стремилась сюда? — спросил я себя, потом вспомнил, что она даже не упоминала о переезде после заключения брака и покупки здания.
Как часто бывает с подобными жилищами, построенными в прошлые века, в комнатах легко заблудиться: уголки, стены, ниши, узкие коридоры и лестницы кажутся бесконечными. Я спустился с верхних этажей и спускался по большой лестнице, ведущей на первый этаж, и внезапно замер на месте. Я услышал шум. Подождал, задержав дыхание. Шум повторился. Слух меня не обманул, кто-то осторожно закрыл дверь. Последовало долгое безмолвие. Я не двигался. Потом я услышал шаги. Размеренные и тихие, но прогнивший паркет под чьими-то ногами потрескивал. Я перегнулся через перила лестницы и увидел в конце коридора голубоватую вспышку. Кто-то чиркнул спичкой. Она вспыхнула и погасла. Первой мыслью было, что какой-то бездомный нашел себе здесь убежище. Но тут же отбросил это предположение, поскольку увидел бы следы постороннего пребывания. После вполне понятного колебания я направился к месту, где видел свет. Оружия при мне не было, тяжелый железный ключ мог послужить в случае нападения.
Через пару минут я стоял перед дверью с матовым стеклом. Зажав ключ в руке, я открыл дверь. Дверь издала тот же звук, который я только что слышал. Я вошел в маленький зал с низким дубовым потолком. Свет в зал проникал через три узких окна, выходивших во двор. Света хватало, чтобы убедиться: здесь никого нет. Пол был выполнен из широких, беспорядочно сочлененных досок и камней, где было невозможно заметить следов ног. Но я обратил внимание, что пол сильно потрескивал под ногами. Я был убежден, что не ошибся. Казалось даже, что в воздухе плавает легкий запах серы, как бывает у зажженной спички. Мрак сгущался, а я не собирался задерживаться в этом зловещем строении. Я прошел по широкому коридору и выскочил на крыльцо, с удовольствием вдыхая горьковатый запах влажных сорняков. Распахнул дверь портика, но не удержался и оглянулся на замок. Последние красноватые лучи с запада осветили три окна низкого зала. Я закричал и, выпучив глаза, уставился на них. Из одного окна на меня смотрели сверкающие и ненавидящие глаза, выделяющиеся на бледном лице. Через мгновение лицо исчезло, но я успел его узнать, это было мрачное и угрожающее лицо таинственной Яны Добри!
Слава богу! В цирюльне Патетье горел свет. Как сумасшедший я ворвался внутрь и увидел, что мой друг сидит у очага и курит свою любимую голландскую трубку.
— Я был в замке, — пролепетал я.
— Наконец послушался этого чудака Хаентьеса? — проворчал он. — Оставь замок в покое, пока он не развалится. И баста!
Я ему рассказал все: о шуме, о вспышке спички, о запахе серы и, наконец, о лице в окне.
Патетье стал серьезным.
— Пойдем и посмотрим, — решил он, — пора покончить с тайнами!
Он взял большой кучерский фонарь, проверил фитиль и наличие керосина, зажег его.
— Если нам придется иметь дело с дамой с револьвером, лучше вооружиться, — сказал он, — но у меня нет ни ружья, ни револьвера.
Он схватил кочергу, удовлетворенно прикинул на вес и заявил, что готов идти в поход. Первым делом он осмотрел замок входной двери и присвистнул.
— Замок и петли хорошо смазаны, — заявил он.
Мы осмотрели весь дом, но ничего не обнаружили. Мой друг внимательно осмотрел низкий зал и особенно тщательно среднее окно.
— Кто-то действительно прижимал лицо к стеклу. Остались следы дыхания.
Он принюхался и усмехнулся:
— Этот кто-то сосет ментоловые пастилки. Это маленькое удовольствие позволяют себе женщины, а не мужчины.
Это были единственные результаты нашей экспедиции. Я предложил вернуться, но Патетье отказался.
— Лужицы масла, — он указал на пол.
И стал обнюхивать все подряд, как собака-ищейка. Следы масла привели нас к одной из стен, где следы были виднее.
— Кто развлекается, смазывая стену? — проворчал Патетье и принялся простукивать стену кочергой.
— Дверь, замаскированная известкой! — радостно закричал он. — Теперь понимаешь, как незнакомка растворилась в воздухе, когда ты вошел сюда?
Действительно, он легко открыл потайную дверь.
— Осторожно! — предупредил Патетье, осветив узкую спиральную лестницу.
Мы спустились по ней. Я насчитал двадцать ступенек, пока мы не оказались в коридоре, потом перед дверью, верхняя часть которой была перекрещена мощными железными засовами.
— Очень напоминает темницу, — сказал мой компаньон. — Дверь закрыта отличным замком. — Он посветил сквозь решетку и отступил. — Там кто-то есть. Он сидит в кресле, — пролепетал он.
Я в свою очередь заглянул в довольно чистую камеру с узкой походной койкой и тяжелым деревянным креслом, в котором сидел человек, чья голова свесилась на грудь.
— Эй! — окликнул я.
Никакого ответа. Голова не шелохнулась. Патетье вдруг в ужасе вскрикнул:
— Там… на полу… кровь… — Рядом с креслом расползалась большая темная лужа.
— Он мертв! — закричал я.
Патетье быстро обрел хладнокровие.
— Это дело полиции, — заявил он. — Неподалеку, на табачной фабрике есть телефон. Мы вызовем господина Кершова. — Я бросился к лестнице, но он удержал меня: — Не говори ему о женщине, поскольку полиция сочтет подозрительным, что ты ни разу не упоминал о ней.
Я понял значение его совета и кивнул, зная, какой тяжелый груз ляжет на мою совесть из-за того, что надо скрыть правду.
Кершов в сопровождении бригадира и двух полицейских прибыл очень быстро. Дверь вышибли. Она была снабжена новым чрезвычайно надежным замком. Тело в кресле оказалось мужчиной низкого роста. Он сильно исхудал. Лицо почти полностью было скрыто серой всклоченной бородой. На нем был хорошего качества костюм из грубой ткани.
— Выстрел из револьвера в левый висок, — сообщил Кершов после первого осмотра. — Смерть не очень давняя, скорее всего, случилась не позже чем вчера.
— Как он сюда попал? — спросил я.
Полицейский ответил не сразу, потом заговорил медленно, взвешивая слова:
— Здесь случилась не только таинственная драма, но и ужасающая бесчеловечная игра. Человек находился в плену… не знаю, сколько времени. Человек был здоров, но посмотрите, как он истощал, а цвет кожи свидетельствует, что он долго находился в заключении. — Он указал на ящик под койкой. В ящике лежали куски хлеба. В углу стояли ведро с водой и параша. — Кресло заделано в пол. Здесь больше нечего смотреть.
Я заметил, что ножки и подлокотники были опоясаны широкими железными лентами.
— Его приковывали, но потом оковы сняли.
Инспектор осмотрел руки пленника и вздрогнул от ужаса.
— Следы ожогов. Боже, его подвергали пыткам!
Я вдруг пронзительно закричал.
— Патетье, принесите ножницы! — приказал я.
— Они всегда при мне, — ответил мой друг. — Что ты собираешься делать?
— Срезать бороду!
Господин Кершов бросил на меня удивленный взгляд, поколебался, но дал согласие.
— Поганая работа, — проворчал Патетье, но исполнил мою просьбу.
Постепенно черты лица стали различимы, и я вновь завопил:
— Я узнаю его. Этот человек хотел купить замок Ромбусбье. Это Натан Фомм из Эстамбурга!
Трагедии, обрушившиеся на меня, следовали одна за другой, как звенья злокозненной цепи, но все расследования заводили в тупик. Полицейские каждый раз оказывались перед глухой стеной. По поводу мертвого мужчины не удалось выяснить ничего нового, а то, что мы знали, было почти ничего. Впрочем, более тщательное обследование замка Ромбусбье выявило, что зловещий дом имеет обширную подземную часть, как часто бывало с древними полукрепостями. Городской архивариус, призванный на подмогу, заявил, что камеру, где был убит после долгого пленения мужчина, можно сравнить с тайной темницей. И добавил, что ее немного усовершенствовали, добавив простую, но эффективную систему подачи воздуха. Подвалы состояли, кроме нескольких темных ниш, из обширного низкого зала, с колодцем, выложенным из огромных камней весом до нескольких сотен килограммов каждый.
Архивариус прозондировал колодец и удивился его необычной глубине, превышавшей сто футов. Однако уточнил, что колодцы такого размера можно обнаружить и в других средневековых постройках. Но меня поразило при обследовании этого зала то, что стражем колодца была копия наземного Бусебо. Архивариус удивился меньше, объяснив, каменные монстры вроде Бусебо часто встречаются в странах Востока, где вода столь драгоценна, что ее часто охраняют символические стражи.
Господин Кершов не обратил на это внимания, едва скользнув взглядом по второму Бусебо, но я услышал, как он пробормотал:
— Интересно, почему Фомма убили после долгого содержания в тюремной камере?
На это я без раздумья ответил:
— Быть может, потому, что убийца и тюремщик одно и то же лицо?
Он бросил на меня задумчивый взгляд, потом улыбнулся:
— У вас есть полицейское чутье, господин Сиппенс. Ваше предположение логично, но в нашей профессии надо остерегаться предположений, особенно если они не покоятся на чем-то существенном.
Он не хотел завершать расследование, не посетив Эстамбург, впрочем, не ожидая узнать что-нибудь новое. Я принял предложение сопровождать его и убедился, что он угадал: славные деревенские жители оказались неспособными сказать о Фомме больше того, что уже сказал фермер Труффар.
Мы вместе изучили регистрационные книги и узнали, что убитый занесен в них под именем Натаниель Фом.
— Жители быстро изменили его имя на Фомма, — со смехом добавил коммунальный секретарь.
Список был составлен небрежно с многими пропусками. В нем указывалась только дата рождения покойника, что позволило узнать, что в момент смерти ему исполнилось сорок пять лет. Не было указано место рождения. Могло быть, что дату рождения назвал сам Фом. Господину Кершову не довелось посетить жилище таинственного мужчины. Вскоре после моего отъезда из Эстамбурга разразилась ужасная гроза, молния попала прямо в дом в уголке колдуна, и пожар до основания уничтожил его.
— Остались только пепел и каменные обломки, — уточнил коммунальный секретарь, — мы все вывезли.
Я облегченно вздохнул: жители Эстамбурга не подозревали о странном образе жизни Фомма, а Кершову не хватило чутья, чтобы обнаружить следы, ведущие к замку Добри. Комиссар отклонил мое предложение задержаться в Эстамбурге, а когда я сказал, что хочу отдохнуть в деревне, где провел детство, мы расстались и он вернулся в Гент. Труффар был очень доволен, когда я попросил его гостеприимства на несколько дней.
— Мне надо подышать чистым деревенским воздухом, — сказал я, — кроме того, хочу погулять по окрестностям.
Я собирался вернуться в замок Добри. На этот раз я был предусмотрительнее. Хотя в телеграмме Патетье утверждалось, что замок необитаем, я не хотел рисковать, отправляясь в опасное место без оружия. Я приобрел в Генте новый «смит-и-вессон», помпезно названный автоматическим револьвером, и немного потренировался в коммунальном тире, что позволяло мне пользоваться им без особой неловкости. В один чудесный весенний день я отправился в путь. Но не пошел по дороге к болоту, а выбрал обходной путь через Темплев затененными тропинками. Было уже далеко за полдень, поскольку Труффар пригласил нескольких друзей и завтрак затянулся. Я захватил с собой бинокль. Когда из-за деревьев появились разваливающиеся башни замка, поднес его к глазам.
Дороги были пусты, в далеких полях не было ни одного фермера. На повороте тропинки я заметил заросший холмик, показавшийся мне идеальным наблюдательным пунктом. В какой-то момент мне показалось, что я вижу металлический отблеск меж деревьев, словно это был велосипед. Я глянул в ту сторону и ничего не заметил. Я улегся на папоротники и принялся рассматривать замок сквозь заросли кустарника. Я видел задний фасад замка. Окна были закрыты тяжелыми ставнями. Никакого следа присутствия человека или животного. Рискну ли я на новое вторжение? У меня была отмычка, хотя я не очень представлял, как ею пользоваться. Я продолжал наблюдать, не в силах принять решение.
— Сыграю в орла или решку, — наконец решил я, достав из кармана монету, — если орел, пойду.
Выпал орел.
— Боги решили, — сказал я себе, признавшись, что предпочел бы решку.
Я снова оглядел окрестности. Не обнаружив ни малейшего признака жизни, я спустился с холма и по тропинке, затененной ивами, направился к замку. Тропинка вела не к заднему фасаду, и я невзначай оказался перед входной решеткой. Она не была закрыта. Впрочем, это было невозможно, поскольку одна из створок висела на разболтанных петлях. Фасад выглядел еще более запущенным. Многие ставни были сорваны или растрескались.
— Сейчас или никогда!
Я был готов воспользоваться отмычкой, поскольку стальная защелка едва входила в гнездо двери. Я чувствовал, что она легко поддается. Два или три поворота, и дверь с легким скрипом открылась. Я оказался в холле, о котором у меня сохранилось смутное воспоминание. Дневной свет лился через высокое круглое окно.
«Войди в левую дверь», — услужливо подсказала память.
Я тут же узнал комнату. Вспомнил об огне в очаге, рядом с которым сидел. Но не было ни стола, ни стульев, только очень старая скамья из необработанного дерева. Ее покрывал густой слой пыли. Я тщетно искал следы своего пребывания. Неужели мне все приснилось? Я начал отчаиваться, когда мой взгляд упал на мраморную полку камина и на несколько капель воска. След опрокинутого подсвечника! Щели и дырки в ставнях давали достаточно света, и я мог осмотреть все досконально. Ничего не обнаружив в комнате, кроме следов воска, я остановился перед одним окном и глянул в одну из щелей. Наполовину высохшее болото было на месте. Оно было покрыто желтыми кувшинками. Вдруг мне показалось, что рядом стоит Патетье! Я машинально коснулся стекла: оно было влажным и чуть пахло ментолом. Мысли у меня в голове смешались. Кто-то, несомненно женщина, недавно был здесь и смотрел в окошко.
Яна Добри. Женщина с пистолетом Лефуше!
Как и в замке Ромбусбье, она через окно следила за кем-то: за мной, когда я шел к решетчатым вратам. Неужели я, как крыса, угодил в западню? Я попытался достать револьвер.
— Не оборачивайтесь и не трогайте оружие! — послышался за моей спиной приглушенный голос. — Не двигайтесь и считайте до ста. Потом покиньте замок и бегите от него изо всех сил. Считайте! — Я повиновался. — Мне нужны не вы, господин Сиппенс, помните об этом, — добавил голос позади меня.
На цифре сто я обернулся. Дверь была распахнута. Я вовсе не собирался оставаться в замке. Голос звучал повелительно, но не угрожающе. Был ли это голос Яны Добри? Я добежал до холма, когда услышал два далеких выстрела.
Пока я бежал, я чуть не сгорал от стыда за свой страх. Но проявил снисходительность к самому себе и не назвал себя трусом. Услышав выстрелы, я забился в кустарник, пытаясь понять, откуда грозила опасность. Прошло пять минут, и раздался третий выстрел. Мишенью стрелка явно был не я. По тропинке между холмом и замком, нажимая на педали, несся велосипедист. Было ясно, он прилагает неимоверные усилия, чтобы удрать куда подальше. В момент, когда я мог его рассмотреть, послышался четвертый выстрел. В десяти шагах позади велосипеда взметнулось облачко пыли. Я вскочил и крикнул:
— Сюда!
Но велосипедист удирал и даже не повернул головы. Следующая пуля была точнее и ударила в землю рядом с велосипедом. Я принялся жестикулировать:
— Сюда! Сюда!
Он повернул в сторону холма. Еще несколько секунд, и он окажется вне досягаемости пуль. Он поднял лицо, и я увидел его. И тут же в ужасе отступил: лицо было закрыто белым капюшоном с двумя отверстиями для глаз. Раздалось два выстрела подряд. По характерному свисту пуль было ясно: стреляли из карабина.
— Быстрее! — крикнул я.
Велосипедист поднял руку, словно подавая знак. В руке появилось облачко. Я почувствовал удар дубинкой в грудь и резкую боль. Я рухнул на папоротники. В глазах потемнело.
Я услышал рыдание, потом подбодряющий голос:
— Не убивайтесь, он выкарабкается.
Долгое молчание, потом кто-то шумно высморкался.
— Везунчик, — сказал тот же голос, — пуля не затронула ни одного жизненно важного органа, прошла на волосок мимо… Я сделал ему еще один укол морфина, моя задача выполнена! Вернусь завтра. Вы увидите, что его состояние улучшится.
Дверь закрылась, Я с трудом разлепил глаза. Не видел ли я сон? Я лежал в собственной постели в слабо освещенной спальне. Я различил Патетье и Барбару. Служанка вытерла глаза и вышла из комнаты.
— Патетье!
Мой друг вскочил с кресла с легким радостным криком и подошел ближе.
— Мой дорогой мальчик!
— Что со мной случилось? Я уже не в Эстамбурге?
— Тсс. Не знаю, можно ли тебе говорить. Лучше лежать спокойно.
— Я неплохо себя чувствую, но только очень устал.
Он поднес к моим губам стакан. Я с наслаждением проглотил несколько капель лимонада.
— Хорошо, — прошептал я, — очень хорошо, что не пахнет ментолом.
— Ментолом? — удивленно нахмурился Патетье.
— Можно рассказать?
— Хм… пока нет. Потерпи. Тебе надо поспать.
Похоже, в лимонаде было снотворное. Стоило мне сделать глоток, как я тут же провалился в сон.
Проснувшись, я увидел у постели Патетье и господ Борнава и Кершова.
— А вот и я, — весело выдохнул я.
— Выслушай, а потом будешь говорить, — сказал Борнав, дружески кивнув. — Пять дней назад ночью в дверь настойчиво позвонили. Проснувшаяся Барбара услышала, как уносилась повозка. Она спустилась посмотреть. Вы лежали на пороге, завернутый в лошадиную попону. Вы очень плохо выглядели. Она сразу позвала доктора Маттиса, который живет напротив. Он сказал, что вы ранены пулей в грудь. Той же ночью извлек пулю из раны.
— Пуля Лефуше, — прошептал я.
— Почему Лефуше? — удивился Кершов.
— Сказал просто так… — с колебанием выдавил я.
— Это была пуля из «бульдога», — твердо сказал комиссар.
— И опять мы практически ничего не знаем, — проворчал Патетье.
Я задумался, потом притворился усталым. Я вновь был в царстве лжи, и это меня угнетало.
— Я гулял в полях между Эстамбургом и Темплевом, — сказал я, — когда раздались выстрелы.
Я не сказал ни слова о проникновении в замок Добри, ни о случившемся там, ограничившись упоминанием о преследуемом велосипедисте в белой маске, о моих попытках помочь ему и о странном способе отблагодарить меня.
— Вечером я был в Эстамбурге, — сказал господин Кершов, — ваш друг Труффар сходил с ума от беспокойства. Даже начали проверять болото. Жители деревни решили, что вы заблудились…
О замке Добри речь не зашла. Я испытал облегчение.
Борнав и Кершов ушли. Патетье с удобством разместился в кресле, решив стать сиделкой, хотя я сказал, что в этом нет смысла. Ночью кое-что произошло, но происшествие показалось мне лишенным интереса. Я думал, что заснул, но на самом деле был между сном и бодрствованием, когда вдруг услышал крик:
— Глаза… глаза Бусебо!
Я сел в постели. Мне показалось, что слова были произнесены рядом со мной. Пронзительный голос звучал у меня в ушах.
— Патетье! — позвал я.
Он разом проснулся.
— Кто-то был в комнате. Ты ничего не слышал? — спросил я.
— Нет, мой мальчик. Кто это был?
Я сказал, что услышал. Он неуверенно покачал головой:
— Приснилось. Ничего другого.
— Патетье, мне не приснилось!
— Возможно. Это все от порошков, которыми тебя напичкали.
Он закрыл глаза и заснул.
— Патетье, несомненно, прав, — сказал я, успокоившись, и спал, пока меня не разбудило утром чириканье воробья.
Словно неутомимая судьба не давала господину Кершову ни передышки, ни малейшего отдыха.
— Хочется вновь стать простым полицейским и выписывать штрафы пьяницам и ворам, — жаловался он.
Судьба опять устроила ему неприятности.
Я выздоравливал на глазах, и доктор Маттис нанес мне последний визит, уверяя, что вскоре я смогу выходить и возвращусь к нормальной жизни.
Я пригласил трех друзей на партию в вист, но Кершов ответил, что должен быть на службе. Контора моего бывшего тестя была под прицелом…
В субботу вечером, когда все кабинеты были заперты, только старик Тюит остался по привычке работать. Он классифицировал документы, скопившиеся за неделю. Вдруг ему по плечу постучали. Он в недоумении обернулся и оказался лицом к лицу с человеком в маске, приставившим к его голове револьвер. Маска с двумя отверстиями была сшита из белой материи.
— Лицом к стене, — приказал пронзительный голос, — и не двигайся, иначе получишь пулю.
Тюит, далеко не герой, с дрожью повиновался, едва не теряя сознание. Он слышал, как человек открывает шкафы и ящики, потом лихорадочно листает документы. Это продолжалось с четверть часа. Бедняга Тюит едва держался на ногах. Когда все стихло, Тюит оглянулся. Человек исчез, но маленький кабинет архивов был в невероятном беспорядке. Тюит выскочил из кабинета. Оказавшись на улице, он принялся звать на помощь. Вскоре прибыл Кершов, а мэтра Шартника вызвали из клуба.
— Ничего не взяли, сейф не тронули, как и ящик, где хранилась значительная сумма денег.
Господин Кершов не удовольствовался простым осмотром. Он попросил Тюитшевера проводить его в отделение полиции и подверг допросу с пристрастием.
Старый клерк не мог дать никаких дополнительных объяснений, когда Кершов задал следующий вопрос?
— Где находится досье Ромбусбье?
Тюит вздрогнул, конвульсивно сжав руки.
— Дьявольские документы, я всегда говорил, что они принесут несчастья и зло!
— Где находится досье?
— Оно исчезло, когда господин Хилдувард Сиппенс еще работал в конторе, — ответил старик, — спросите у него.
— Знаешь его содержимое? — спросил полицейский.
— Н…ет. Насколько помню, это были простые нотариальные акты, но я никогда не обращал на них внимания.
Полицейский отпустил старика домой. Через мгновение он решил отправить агента проследить за ним, а позже пожалел, что не прислушался к своему инстинкту.
Тюит жил в хилой развалюхе в Катсплейне и сам вел свое жалкое хозяйство.
Ночной сторож Ламменс, дежуривший в Мерхеме, около полуночи услышал шум, похожий на приглушенный выстрел, но не обратил на него внимания. Через полчаса он увидел на пороге большого дома мужчину, который вроде спал.
— Выпил лишний стаканчик, не так ли? — снисходительно спросил Ламменс, поскольку давно привык закрывать глаза на пьянчужек в субботний вечер.
Ответа он не получил, а когда увидел, что мужчина мертв, обнаружил на правом виске ранку.
— Тюитшевер убит тем же способом, что и ваша супруга Валентина. Убит из пневматического карабина.
Расследование, немедленно проведенное в доме в Мерхеме, пролило свет на неожиданные факты.
В доме жила женщина сомнительных нравов. Она сдавала комнаты парням, имевшим дела с полицией и правосудием. Женщина тут же заявила, что долгие годы сдавала самые лучшие комнаты Тюитшеверу, который щедро платил и часто проводил в одиночку целые вечера, наслаждаясь прелестями жизни. В комнатах нашли прекрасные вина, шампанское и отличные крепкие напитки, самые лучшие марки сигар. В одном из ящиков лежала крупная сумма денег в золотых монетах и банковских билетах.
Нотариус Шартинк немедленно проверил бухгалтерские книги и выявил многие неточности. Он не мог напрямую обвинить Тюитшевера, но и не имел права обвинить кого-либо другого.
Самой важной находкой в комнате убитого было письмо, написанное Тюитшевером и готовое к отправке. Оно было кратким и доказывало, что было продолжением предыдущего письма.
Никакого адреса на конверте.
Я получил разрешение проститься с Тюитшевером в морге, где его тело ждало прибытия судмедэкспертов.
Кто бы мог подумать, что бывший воришка почтовых марок станет отвратительным шантажистом? Я разглядывал хилый пиджачок, вышедшие из моды полосатые брюки и его лицо идиота. Смерть никак не изменила его черты, на которых сохранилось выражение постоянной униженности.
Я не часто общался с ним, поскольку он избегал всех и вся, но всегда считал его славным типом. Теперь, когда он лежал в морге с простреленной головой, убитый таинственной рукой, я, узнав все о нем, не изменил своего мнения о нем.
— Бедный Тюит, — пробормотал я, — если бедность и глупая злоба людей отправили вас на бесчестную дорожку, то теперь вы предстанете пред Судией, который предпочитает прощать, а не наказывать.
Я легонько потрепал его по плечу, как делал в свое время, когда он оказывал мне мелкие услуги или когда находил его более угрюмым, чем обычно. И почувствовал под грубой набивкой скомканный клочок бумаги. Я был в дальней стороне зала. Служащий стоял ко мне спиной, наблюдая за только что принесенным трупом.
Я тут же обыскал надорванную подкладку и извлек сложенный вдвое листок.
— Прощай, Тюит, — прошептал я в последний раз.
И тут же нахмурил брови и поспешил покинуть мрачное место. Нижние части брюк имели следы подгиба, остающиеся после велосипедных захватов, а в складках — застрявший сухой желтый лепесток. Я хорошо знаю цветы, лепестки которых выглядят маленькими копьями. Они растут только на болотах Эстамбурга, Пекка и Раменьи-Шин, где их ласково называют «маленькие жители болот». Труффар не раз с гордостью говорил о них.
— Нечто вроде кувшинок, которые есть только в наших болотах. Ботаники Турнэ и Брюсселя приезжают за ними для своих гербариев.
Я знал, с каким упорством эти цветы цепляются за одежду из-за крепкого клея, сочащегося из них.
Вернувшись домой, я ознакомился с запиской. Первое, что меня поразило, был грубо нарисованный неумелой рукой рисунок — нечто вроде американских очков с большими круглыми стеклами, соединенными кривой дужкой. Прочел также несколько элегантно начертанных имен, которые доказывали, что Тюитшевер увлекался невинной игрой в трансформацию имен путем перестановки букв. Он использовал в этом все свои знания.
Валентина, бывшая во главе списка, стала Вина Ланте. Борнав — Аве Борн. Хаентьес — Сьеан Хет. Хилдувард — Хард Луид, что на голландском языке означает «очень шумный». Это вызвало у меня улыбку. Не был забыт даже Бусебо, ставший Бо Беус. Скромный и робкий Тюитшевер находился внизу списка в качестве Шеве Рюи Тет.
Я уже хотел отложить записку в сторону, когда заметил надпись на обратной стороне. В глазах завертелись все цвета радуги, и у меня закружилась голова.
Кенмор — Ром Нек… Токантен — Кета Тонн… И трижды подчеркнутое: Нат Фом — Фантом.
Значит, Тюитшевер знал имена Токантена, Кенмора, а главное, Фантома! Тюитшевер, которого я никогда не видел на велосипеде, пользовался им, что доказывали складки и следы прищепок на его брюках! И в этих складках брюк Тюитшевера застрял лепесток цветка, который водится только в болотах Турнэ! Тюитшевер, который, занимаясь своими идиотскими играми, разгадал секрет неведомого Натана Фома: Фантом!
В моем мозгу словно загорелся свет, но он не осветил происходящее, а, как вспышка молнии, подверг меня пытке. И снова я ничего не сказал Кершову, хотя открытие было очень важным, но тогда пришлось бы исповедаться в прошлых лжи и умолчаниях. На откровенность у меня не хватало мужества.
Оставался Патетье.
Он стоял в дверях цирюльни, бросая крошки хлеба стайке драчливых воробьев. Я успокоился от одного его вида. Из его трубки вылетали густые облака дыма, свидетельствуя об интересе к моему удивительному открытию, но добродушное лицо оставалось бесстрастным.
— Я всегда говорил, — наконец сказал он, — что в тебе, Хилдувард, есть задатки сыщика. Весьма жаль, что ты превратился в зажиточного человека, а значит, потерян для чудесной профессии сыщика. Давай рассуждать спокойно и неспешно, но перед этим примем по стаканчику можжевеловки, чтобы лучше работали мозги.
Он наполнил рюмки превосходным выдержанным «шедамом».
— За твою победу, мой мальчик, и… — он задумался и пожал плечами. — Остальное может подождать. Подведем итог: старик Тюитшевер был типом, ведущим двойную жизнь, как зачастую случается с людьми, которых в юном возрасте отодвинули в сторону. Они вынуждены скрывать свою истинную личность и даже разрушать ее. Мелкий юный правонарушитель. Одиночество усугубило его самооценку. Это не мое мнение, а мнение одного знаменитого человека, чью книгу прочел, но имени не запомнил. Доказательств двойной жизни предостаточно: дом в Мерхеме и богато обставленная комната, письмо-шантаж, адресованное неизвестной персоне, и деньги в ящике стола.
Простенькая игра в трансформацию имен родилась не вчера. Мне кажется, я увлекался ею, когда был ребенком. Но следует допустить, что она дала удивительный результат. Она позволила ему если не открыть, то предположить, что Натан Фом, сокращенно Нат Фом, был в реальности «Фантом». Я не утверждаю, что это так, но далеко не невозможно, поскольку мертвец из замка Ромбусбье оказался таинственной персоной.
Следы велосипедных защипок и лепесток цветка открывают более устрашающие перспективы: надо закрыть их для Кершова, если не хочешь попасть под подозрение. Тюитшевер и человек в маске могут оказаться одним и тем же человеком. Это довольно легко доказать, по крайней мере, частично. Тюитшевер обнаружил секрет, позволяющий тянуть деньги из некой персоны? Вопрос в том, кто она, эта персона. Он, вероятно, действовал от имени человека, знающего секрет Ромбусбье и, может быть, связанного со странным преступником Фантомом, что почти верно, поскольку Тюитшевер знал имена Кенмора и Токантена, а эти имена очень редкие.
Патетье замолчал и уставился перед собой.
— И какое можно сделать заключение из всего этого? — спросил я.
Он, скривившись, погрозил мне пальцем:
— То, что ты угодил в настоящее осиное гнездо, мой мальчик.
Я недоуменно смотрел на него. Он снова глубоко затянулся трубкой.
— Никто не любит оставаться в осином гнезде, а пытается как можно скорее выбраться из него, что ты и сделаешь, — уверил он меня. Он глянул на часы. — Меньше чем через час я вернусь. А ты отдохни в моем кресле на кухне. Дождись меня. Не забывай: молчок обо всем, храни полное молчание. Таков приказ на сегодняшний день.
Он надел пиджак, накрыл голову широкополой шляпой и поспешно покинул цирюльню.
Я посмотрел на растрепанные книги на библиотечной полке, отыскал старого друга Лекока, но он показался мне устаревшим. Я понял, что он, как и его коллеги, не поможет мне, пока я буду ждать Патетье. Время, указанное им, удвоилось. Когда он вернулся, лицо его было очень серьезным.
— Первым делом скажу, что Тюитшевера не было на работе в день покушения на моего дорогого Хилдуварда Сиппенса. Он попросил и получил три дня отпуска. Мое предположение оказалось обоснованным. Я решил провести поиск на вокзале, чтобы узнать, какие пассажиры в этот день ехали с велосипедом в сторону Турнэ, но это оказалось ненужным. Мне даже не надо было расспрашивать господина Кершова. Домоправительница Мерхема сообщила ему, что Тюитшевер приобрел новый велосипед, на котором иногда совершал вечерние прогулки. Кершов, похоже, не обратил на это особого внимания.
— Значит, ты встретился с ним? — спросил я.
— А как же! Он посетил контору Шартинка и многое там выяснил.
— В конторе? — удивился я.
— Там все серьезно перетряхивают. Господин Борнав наконец узнал, как могли произойти многие нарушения, выявленные после смерти Тюитшевера. Шедевр фальсификации бухгалтерских книг, мой мальчик! Нотариус Шартинк потеряет на этом примерно пятнадцать тысяч франков, но это ничто по сравнению с потерями твоего бывшего тестя! Сейчас цифра равняется ста тысячам франков, но она не окончательная. Теперь стали понятными долги мэтра Бриса.
— Кто виноват? — спросил я. — Ведь речь не идет о Тюитшевере?
— Нет, старик Тюит и сантима не украл… эту сумму присвоил бравый молчун Хаентьес.
Я не верил своим ушам.
— Его арестовали?
— Нет, тип бесследно исчез.
Я хлопнул себя по лбу:
— Теперь, Патетье; все становится ясно! Увы, мы не можем ни слова сказать господину Кершову: имя, которое оставалось написать на конверте Тюитшевере, было именем Хаентьеса.
— Хм, объясни, — сказал Патетье.
— Тюитшевер выяснил, что Хаентьес украл огромные деньги, и хотел получить свою долю. Ясно, как вода источника!
— Однажды, — философским тоном заявил мой друг, — эта самая вода источника может оказаться опаснее самой грязной воды из сточной канавы. По этой причине я не согласен разделять твое мнение. Но это возможно и даже правдоподобно. Говорят, что истина не всегда правдоподобна, верным может оказаться и противоположное мнение.
Но я с упрямством защищал свою позицию.
— В этом случае, — неторопливо возразил Патетье, — надо предположить, что Хаентьес избавился от Тюитшевера с помощью пневматического карабина. Тем же оружием убили твою супругу, Хилдувард.
— Боже правый, — воскликнул я, — это не пришло мне в голову! Однако это предположение подтверждает мою точку зрения, — продолжил я после недолгого раздумья. — Возможно, Валентина Брис после смерти отца узнала о краже денег. Она приперла Хаентьеса к стенке, поставив свою жизнь под угрозу.
— Есть в тебе задатки, — одобрил Патетье.
— А если набраться храбрости и известить обо всем господина Кершова?
Патетье отрицательно покачал головой:
— Кершов твой друг, но еще больше истинный полицейский. А в рамках службы у него друзей нет. Хотя ты невиновен, ты можешь пережить ужасные времена.
— Значит, оставить безнаказанным убийство Валентины? — вздохнул я.
— Конечно нет! — последовал твердый ответ.
Я вопросительно и с надеждой глянул на него.
— Мы сами отправимся на поиски Хаентьеса! — решил он.
Более тщательное расследование показало, что мэтр Шартинк не понес никаких убытков. Его пятнадцать тысяч франков были ошибочно переведены на другой счет. Господин Шартинк отозвал свою жалобу. Я остался единственным преследователем хитроумного Хаентьеса, поскольку увод средств превысил сто тысяч франков. Но я отказался подавать жалобу. Мне надоели бесконечные склоки, а потеря денег меня не очень волновала. Эту причину я сообщил господину Кершову и не солгал, поскольку эта кража напрямую меня не касалась. Напротив, поиск и арест Хаентьеса могли меня крепко замарать.
— Кража наследства, — проворчал Патетье.
«Пятно на памяти Валентины», — сказал я про себя.
Ни Борнав, ни Кершов, похоже, не были раздражены и даже не удивились моему решению. Скорее, с их плеч был снят тяжелый груз.
— Ваше право, — кивнул господин Борнав.
— Конечно, — добавил Кершов, — Хаентьеса могут поймать и в других пенатах.
Я понадеялся, что наконец начинается эра спокойствия и я смогу вернуться к своим привычкам.
Но человек предполагает, а Бог располагает…
Я завтракал, наслаждаясь яйцами в мешочек с салом, и с удовольствием слушал глупую перебранку дроздов в саду.
Вошла Барбара. Она нервничала. У нее сильно дрожали руки.
— Хочу у вас попросить один день отпуска, но могу задержаться на два или три дня. Мне надо урегулировать кое-какие семейные дела в Брюсселе и закрыть их раз и навсегда.
Барбара никогда не упоминала о семье или о семейных делах, но я не считал себя вправе задавать ей нескромные вопросы и отказывать в отпуске.
— Я уеду завтра, — уточнила она. — Вы можете завтракать в соседней гостинице «Нант», где клиентов всегда хорошо обслуживают. Если господин Патетье не решит подсобить вам.
— Патетье будет рад, — засмеялся я, — он прирожденный кулинар!
В этот день я не ждал гостей. Вечером Барбара настояла на партии в шахматы. Она была прекрасным игроком. Когда мне удавалось поставить ей мат, у меня всегда складывалось впечатление, что она позволяла мне выиграть, намеренно совершая ошибку. На этот раз я за два часа трижды обыграл ее. Как она не заметила ловушки, какую обычно парировала с ироничной усмешкой? И как не погасила внезапную мою атаку ладьи и двух ходов подряд конем?
Было ясно: мысли ее далеко. В какой-то момент я услышал ее глубокий вздох.
— Я сяду в первый поезд. Вы можете спокойно спать. Завтрак будет готов, — сказала она, отправляясь к себе в комнату.
Она не спешила, словно хотела еще что-то сказать, потом внезапно повернулась и ушла, коротко бросив: «Доброй ночи!»
Когда я проснулся, дом был приведен в полный порядок, кофе грелся на спиртовой горелке, тартинки с сыром и ветчиной ждали на столе. Барбара уехала. Патетье с удовольствием надел передник повара и согласился прибираться в доме до возвращения Барбары. Я не стал ходить в гостиницу «Нант», встретив яростное сопротивление Борнава, пригласившего меня на завтрак в ресторан «Де Рос», где был клиентом долгие годы. У меня не было причин жаловаться. Я подозревал, что Борнав попросил разнообразить меню, поскольку мне еще не приходилось прежде лакомиться такими рыбными блюдами и пить лучшие рейнские вина, как в «Де Росе».
Вечером Патетье готовил легкий холостяцкий обед. Кершов протестовал против такого названия из-за своей жены. Обед состоял из изысканных блюд и вин, поскольку Патетье изучил мой винный погреб лучше любого сомелье. Прошли два дня, миновал третий, а Барбара не возвращалась. Я каждый день заглядывал в почтовый ящик: ни письма, ни открытки.
Прошли четвертый, пятый день, неделя. Барбара не приезжала.
— Что нам покажет ее комната? — предложил Патетье.
Барбара выбрала себе комнатенку, какую редко выбрала бы любая прислуга. Она располагалась в конце ряда комнат первого этажа. Чтобы добраться до нее, надо было идти боковым коридором. Окна комнаты выходили на небольшой дворик, который облюбовали себе бездомные кошки. Когда я спросил ее о причине столь странного выбора, она ответила, что ненавидит комнаты, выходящие на улицу.
Патетье вместе со мной отправился осмотреть ее. Дверь не была заперта на ключ. Комната была чистой и прибранной, как все, чем занималась Барбара. Патетье обошел ее и скривился.
— Итак, господин сыщик?
У Барбары было очень мало багажа, когда она поступила ко мне на службу: вышитый саквояж и белый деревянный сундучок.
— Пуст, — сказал Патетье, закрыв его крышку.
— Пуст, — эхом отозвался я, бросив взгляд в маленький платяной шкаф.
— Больше не вернется, — проворчал мой друг.
— Она не получила последней оплаты и даже не намекнула на нее.
— Умная женщина, — задумчиво сказал Патетье.
— Это мне известно, но почему ты столь категоричен? Он не ответил, но снова обшарил комнату.
— Мне это не нравится… — проворчал он.
Я вопросительно глянул на него.
— Все слишком чисто, слишком в порядке. Лучший сыщик не найдет ни ниточки, ни пылинки, чтобы подумать над ней. Но это ошибка! Даже предусмотрительность может оказаться излишней.
— Патетье, — гневно воскликнул я, — ты говоришь так, словно Барбара преступница!
— Не рискну столь жестко судить о твоей служанке, мой мальчик, но, когда с таким тщанием уничтожают все следы своего пребывания, это имеет точную причину. Человеку есть, что скрывать.
Я отказывался соглашаться с ним, и он это заметил.
— Ладно, — сказал он, чтобы минимизировать силу удара, — можешь хранить отличное воспоминание о своей жемчужине.
— По какой причине она уехала? — вопросительно прошептал я.
— Потому что она испугалась, — ответил Патетье.
— Испугалась? Чего? Ты можешь ответить?
Патетье поднял подушку на кровати и указал на маленькие темные пятна на полотне.
— Когда нет страха, не спят с револьвером под подушкой, — убежденно заявил он.
Барбара Улленс не вернулась. Я был очень огорчен, поскольку служанки такого качества похожи на белых ворон.
Патетье, как мог, помогал мне, но я не мог принимать его заботы бесконечно. Я предложил ему окончательно закрыть цирюльню и переехать ко мне, но он отклонил мое предложение.
— Будь я даже миллионером, Хилдувард, я не мог бы обойтись без бритья бород и стрижки волос, — с хитринкой сказал он.
Я ему поверил. Однако он с твердостью выгнал трех служанок, которых мне послало бюро по найму.
— Я соглашусь только тогда, когда ты отыщешь новую жемчужину в глубинах моря оплачиваемых слуг! — решил он.
Случай или удача помогли мне раздобыть вторую жемчужину. Надо обязательно рассказать, как я познакомился с Кобе Лампрелем, который сыграл важную роль в моей жизни. Эта встреча случилась из-за моей давней привязанности к животным. Было утро пятницы. Рынок был заполнен разного типа телегами и повозками. Я покинул Конингстрат и собирался пересечь Зандберг, когда стал свидетелем тошнотворной сцены. Пьяный возчик лупил кнутом бедную старую лошадь, запряженную в слишком тяжелую телегу.
Я не выдержал и вмешался.
— Занимайся своими делами, господин хороший. Мотай отсюда, если не хочешь отведать кнута!
Перейдя от слов к делу, он хотел ударить кнутом мне по лицу. Я схватил его за кисть, но парень оказался сильнее меня. Через несколько мгновений я лежал во весь рост на мостовой, чувствуя, как он бьет меня ногами по ляжкам. Я приготовился пережить несколько тяжких моментов, когда услышал глухой удар и крик боли. Я поднял голову и увидел, как возчик отчаянно извивается в железной руке крупного парня, который свободной рукой осыпал ударами подбородок и нос противника. Подоспела помощь из ближайшего отделения полиции на Урселиненстрат. Это были два полицейских и Кершов.
Он схватил возчика за глотку.
— Ну, Каппаерт, любитель подраться, не умеешь разговаривать и не трогать людей и животных? Ты переполнил чашу терпения! Для начала пойдешь в отделение. Я постараюсь отправить тебя за решетку на несколько месяцев! — усмехнулся он.
Я поднялся и поблагодарил его.
— Благодари Якоба Лампреля, а не меня, — засмеялся он, указывая на моего спасителя.
Тот собирался уходить, ткнув на прощание кулаком в нос возчику. Это был веселый крупный парень с открытым лицом, с серыми живыми глазами и белоснежной шевелюрой. На нем был кургузый полосатый пиджачок красноватого цвета, какие носят некоторые слуги. Он выловил в канаве смешной цилиндр, мятый и с зацепками.
— Тебя освободили, Кобе? — спросил Кершов, дружески кивнув головой.
Парень кивнул:
— Да, господин, наконец, свободен, как сказал бы лев, чью клетку не закрыл сторож.
Я не сдержал жест радостного удивления. Я прочел Пиквика, и мне был очень симпатичен за свои шутки и проделки Сэм Велер, верный слуга Пиквика. Теперь напротив меня стоял парень, словно сошедший со страниц книги Диккенса.
— Двойная пинта пива не помешает после такой свары, — усмехнулся Кершов, увлекая нас на ближайший постоялый двор.
Кобе Лампрель выпил стакан пива и отказался от второго.
— Нашел работу? — спросил инспектор.
Мой спаситель уныло покачал головой:
— Это случится не скоро, господин комиссар, если только не пойду в матросы. Будь я уверен, что есть местечки, где дикарям нужен король, я тут же выставил бы свою кандидатуру. Не могу пока рассчитывать на место слуги, а потому хочу стать королем или чем-нибудь в этом роде.
— Неисправимый шутник, — фыркнул господин Кершов, — но что касается места слуги, действительно, боюсь, это не в твоей власти. Господин Сербрюис не даст тебе хорошей рекомендации.
Кобе повернулся ко мне:
— Я вышел из государственного заведения, где меня любезно кормили и дали крышу над головой. Другими словами, я вышел из тюрьмы.
— Кобе не преступник, — уточнил господин Кершов, — я готов ему публично пожать руку, хотя рука тяжелая и крепкая. В общем, во всех его бедах виновата эта рука.
— Я не могу допустить, чтобы мне плевали в лицо, — серьезно заявил Кобе. — Разве лицо плевательница? Но сир Сербрюис, мой хозяин, сделал это, поскольку я убрал из его сада ловушки на воробьев. Он выжигал им глаза, считая, что потом они станут петь, как синицы. Я вытер платком щеку, а потом отлупил господина Сербрюиса…
— Того отправили на койку со сломанной челюстью, — добавил Кершов, пытаясь состроить суровое лицо.
— …это стоило мне бесплатного пребывания на государственных хлебах. Теперь я вышел…
— Лампрель, ты умеешь готовить? — внезапно спросил я.
— Думаю, да, — ответил он, — ни один торговец в городе не всучит мне курицу вместо кролика!
— А убираться в доме?
— Нет. Немного, но, в общем, могу.
— Хочешь поступить ко мне на службу?
Он задумчиво уставился на меня.
— То, что я увидел по поводу несчастной лошади и мерзавца возчика, позволяет думать, что господин не станет выжигать глаза воробьям, даже если любит пение синичек.
— Будь уверен, — смеясь, ответил я.
— В таком случае господину не стоит бояться моих рук, если только он не станет ругаться за разбитые тарелки и стекла.
— Тридцать пять франков в месяц, — по-королевски закончил я беседу, — отправляйтесь за новым костюмом.
Кобе Лампрель облегченно вздохнул.
— Видно, — воскликнул он, — Бог существует, как сказал один человек, выиграв копченый окорок в лотерее для слепых.
— Уверен, ты заполучил отличного слугу, — добавил Кершов, пожимая мне руку. — Это не означает, что он не найдет плевательниц в твоем доме.
Кобе Лампрель в тот же день явился ко мне. Он не стал покупать новый костюм, считая, что обновка обойдется слишком дорого. Он купил у старьевщика подходящую одежду слуги, не забыв про новый цилиндр.
— Превосходная шляпа, — гордо сообщил он, — старьевщик купил цилиндр у вдовы возчика, который спьяну погиб под колесами своего экипажа. Не стоит бояться заразной болезни, как говорил парень, которого вели в Лондоне на виселицу.
Через несколько дней я уже не переживал потерю Барбары, хотя мой новый слуга не умел играть в шахматы, но оказался отличным игроком в домино. Я быстро увлекся новой игрой.
В это время в Турнэ на сумрачной улочке рядом с собором жил один старый господин, которым гордился весь город. Господин Ансельм Сандр давал уроки истории в государственной средней школе Пекка, а в Турнэ обосновался после ухода на пенсию. Он никогда не был женат, ибо, как сам утверждал, его хобби требовало всего его времени. Это хобби привело его к вратам славы. Он написал множество трудов о древних жилищах, зданиях, замках и церквях. Его книга «Древние замки Бельгии» удостоилась премии Академии искусств и наук, а документированная история собора о Пяти Колоколах Турнэ имела громадный и заслуженный успех.
Господин Сандр целые дни проводил среди ящиков с книгами в архиве города и в полуразрушенных домах, а в его кабинете громоздились груды исписанных бумаг, дожидаясь часа отправления к печатнику или издателю. Однажды роясь в куче пожелтевших бумаг, обгрызенных мышами, он странно вскрикнул. Без головного убора и в шлепанцах он бросился в соседнее кафе, чтобы пролистать справочник железных дорог.
— Ради этого стоит рискнуть в поезде, — вздохнул он, поскольку ненавидел путешествия и особенно железные дороги.
На следующий день коммунальный архивариус Гента увидел в своем кабинете старика в древней зеленой пелерине и вышедшей из моды шляпе комом, который держал в руке громадный зонт. И удивился, узнав, что перед ним стоит сам знаменитый Ансельм Сандр.
— Вам известен в городе замок Ромбусбье? — осведомился бывший профессор.
Господин Пон, архивариус, выпучив глаза, уставился на него.
— Что за вопрос?! — воскликнул он. — Вы, быть может, не читаете газет, дорогой коллега?
Господин Сандр признался, что никогда не брал в руки газет.
Господин Пон, по натуре болтливый, счел визит господина Ансельма Сандра великой честью, точно и в подробностях описал все злоключения с таинственным древним замком в Темпльгофе.
Старик вежливо выслушал его, но, похоже, ужасная драма в замке его не заинтересовала.
— Я хотел бы его посетить, — заявил он.
— Нет ничего легче, — ответил архивариус, — господин Сиппенс, кому принадлежит это жилище, уже намекал, что собирается подарить его городу, и отдал нам ключ. Вот он. Для меня будет огромным удовольствием сопроводить вас туда.
В этот момент явился судебный пристав и сказал, что руководитель отдела изящных искусств требует его к себе.
— Как жаль! — воскликнул архивариус. — Боюсь, меня ждет продолжительная беседа. Я доверяю вам ключ.
Господин Сандр поблагодарил.
— Следует знать, дорогой коллега, — начал он, — что замок Ромбусбье и замок Добри в Турнэ…
Прозвонил звонок, и господин Пон вскочил с кресла.
— Господин директор не любит ждать, — извинился он, — вы мне расскажете об этом позже, дорогой господин Сандр.
Но господин Ансельм Сандр не появился ни в этот день, ни в следующий. Господин Пон заволновался и позвонил господину Кершову.
— Эти проклятые руины полны дьявольских штучек, — проворчал офицер полиции, — сейчас подъеду, и мы вместе отправимся в замок Ромбусбье. Одному Богу известно, что нас там ждет!
Дверь портика была открыта, как и дубовая входная дверь здания.
— Что заставляет думать, что господин Сандр не покинул жилища, — пробормотал Кершов. Лоб его покрылся холодным потом.
— Эй… господин Сандр!.. — вместе закричали Пон и Кершов.
— …андр… андр… — ответило эхо.
Они пробежали комнаты, залы, коридоры, отказавшись от дальнейших призывов. Издевательское эхо терзало нервы.
— Остаются только подземелья, — прошептал господин Пон, — вы знаете, комиссар, там мы…
— Если случилась новая драма, мы вскоре это узнаем, — вздохнул полицейский.
Они спустились по винтовой лестнице. Темница, где нашли таинственного Натана Фома, была пуста.
— Остается только низкий зал с колодцем, — тихо сказал архивариус.
Кершов открыл дверь, и господин Пон завопил.
Старик Ансельм Сандр лежал на полу.
— Мертв! — вскричал Пон.
— Похоже! — сурово ответил Кершов.
— Глаза! О боже! Я не могу это выдержать! — застонал архивариус.
Господин Кершов видел много ужасов за время своей полицейской карьеры, но и он пошатнулся и задрожал. У господина Сандра не было глаз! Были только два черных углубления, уставившиеся в потолок.
— Выколоты? — простонал господин Пон.
— Нет… ужас какой-то… выжжены!
Архивариус отвернулся, но через мгновение завопил пуще прежнего.
— Статуя… как ее называют… Бусебо! Посмотрите, господин Кершов, и скажите, не околдовали ли нас?
Лицо ужасной статуи было разбито молотком. Глаза ее отсутствовали!
— Патетье!
Мы долго обсуждали новые ужасы замка Ромбусбье. У меня и у моего друга настроение было не из веселых.
— Послушай, — сказал он, — лучше больше об этом не говорить, иначе мы можем лишиться разума, вернее, того, что от него осталось.
— Маленькая книжонка о делах пиратов, помнишь, — начал я.
— И что?
Я узнал, что Ромбусбье был компаньоном жуткого Иохана де Местре. Он выжигал глаза пленников.
— Чтобы они пели, как синички, не так ли? — презрительно сказал он и застыл с раскрытым ртом. — Все святые! — вскричал он.
— Что такое? — с тревогой спросил я.
— Я вспомнил о прежнем хозяине Кобе Лампреля, палаче Сербрюисе, который развлекался, выжигая глаза воробьев.
— Есть и другие мерзавцы, которые так поступают, особенно с синичками, — заявил я.
— Сербрюис — племянник мэтра Бриса, — сказал мой друг, — но не стоит ломать голову над этим. Это бессмысленно!
Бессмысленно!
Патетье сильно ошибался! На следующий день город стоял вверх тормашками. Уважаемый Сербрюис жил в солидном домик на Халстрате. Он вел образ жизни моли — любительницы шелка. Заменил слугу служанкой-идиоткой с фермы, которой платил только едой.
Он был сама пунктуальность. Служанка удивилась, что он не появился к завтраку ровно в семь часов. Она не рискнула разбудить его, поскольку хозяин был жестоким человеком и не отступал ни перед чем. Но когда часы пробили десять, она решила глянуть. Ее хозяин лежал на диване, мертвый, в окружении десятка замученных до смерти воробьев с выжженными глазами. Но таинственная рука вернула ему сдачу той же монетой. У него были выжжены глаза!
Глаза Бусебо!
Я выкарабкался из лихорадочного сновидения, наполненного ужасающими видениями, в которых глаза каменного чудища играли главную роль. А ведь прошло уже несколько недель со времени последнего кошмара, который заставил меня разбудить Патетье и рассказать ему о сновидении.
Почему изуродовали ужасную статую?
Полицейские романы, которые я пожирал долгие годы, часто упоминали о подобных глазах. Это были то сказочные рубины, светившиеся красным светом, то королевские изумруды, сверкавшие, как тигриные глаза, а то и алмазы, сиявшие, как яркие солнца, по сравнению с которыми знаменитый Кохинор был тусклой лампочкой. Но я быстро отбросил эти устаревшие и упрощенные соображения, ибо новые, более тяжелые мысли теснились у меня в голове. «Почему? Почему?» — нашептывали мне в ухо дьявольские голосишки, и я мысленно составил довольно длинный вопросник.
Почему устранили тетушку Аспазию, Валентину, Ната Фома, Тюитшевера, Ансельма Сандра и шевалье Сербрюиса? Чьи мрачные интересы вступили в игру?
Если Фом действительно был бандитом-призраком Фантомом, как он долгие недели мог оставаться в заключении, а количество преступлений продолжало расти после его пленения и даже смерти?
Почему? Почему?
Что бедняга Ансельм Сандр собирался доказать, сближая замки Ромбусбье и Добри? И что было с красавицей Яной Добри, чье появление я не мог забыть и которую никто не знал?
Мне было хорошо, когда я слышал свист Кобе Лампреля, готовившего кофе. Слуга, как обычно, встретил меня весело. Пока он подавал мне завтрак, я рассказал ему об ужасной смерти его бывшего хозяина.
— Рука Господней справедливости, — серьезно заявил он. — Можете не сомневаться. И меня не удивит, если возчика, избившего вас и лошадь, найдут мертвым рядом с его телегой.
— Юстицию не удовлетворят подобные объяснения, — возразил я.
— И она допустит такую же глупую ошибку, как мужчина, бросивший двадцатилетнюю жену, чтобы взять в жены ее бабушку. Сербрюис был очень богат. Любой вор мог открыть его сейф обычной заколкой. Его дом был набит серебром и дорогими вещами. Что-нибудь пропало? Нет. Нанесшая удар рука была рукой мстителя. Будь я сыщиком, я бы решил, что она принадлежит любителю животных. Типу вроде меня, но я здесь никак не сбоку припеку и почти сожалею об этом.
— Если бы полиция потребовала доказательств о непричастности к убийству, вам было бы трудно доказать свою невиновность, Кобе, — с улыбкой сказал я.
Он уставился на меня и хлопнул себя по лбу.
— Да превращусь я в табакерку, если вы не правы! — громко воскликнул он. — Я дрых в постели, но никто не может поклясться, что я не выскользнул ночью из дома, даже вы, господин Сиппенс.
— Это так, — кивнул я.
— И вот, — сказал он, — я попал в список подозреваемых. Самому лучшему адвокату не удастся обелить меня, как сказал один негр, видевший, как убивают короля.
Он, похоже, не сознавал ужасных последствий, которые могли его затронуть, поскольку уже через минуту распевал во весь голос так, что дрожал весь дом.
Сэр Роберт Пил, реформатор английской полиции, однажды сказал, что случай есть лучший сотрудник сыщика. Это столь же верно для авторов полицейских романов, и я бы ни мгновения не колебался, приди мне в голову мысль написать подобную историю, вместо того чтобы скучно и достоверно перечислять реальные события. Более того, авторы имеют право ссылаться на теории некоторых ученых, которые не приемлют простой случайности.
Немец Хекер цитирует в подтверждение своей точки зрения многочисленные примеры, из которых я выбрал следующий.
Однако мне не показалось, что я проснулся в то утро с непреодолимым желанием встретить именно эту персону.
На границе земель Остаккера и Гента есть принадлежащий мне кусочек земли. Местный фермер Густ Кромме несколько раз просил меня продать его.
— Моя дочь выходит замуж, и я хотел бы построить для нее небольшой домик, — объяснял он мне.
Я согласился. Густ Кромме был так доволен, что еженедельно присылал мне почтовую открытку, приглашая на кофе и молочную рисовую кашу. Я не мог слишком долго отказывать ему и однажды во второй половине дня, когда погода казалась благоприятной для загородной прогулки, отправился к нему.
Всезнайка Кобе возился в саду и сообщил:
— Дрозды обещают дождь. Будь я на вашем месте, то отложил бы увеселительную прогулку, как сказал один великий грешник дьяволу, который явился за его душой.
Но я уже принял решение о небольшой эскападе и не прислушался к мудрому совету Лампреля.
— Кобе, — засмеялся я, — ты сошел с ума.
— Если это правда, ни один доктор меня не излечит, — философски ответил он.
Я с удовольствием прогулялся вдоль зеленеющих лугов, сворачивал на очаровательные тропинки вдоль цветущих изгородей и довольно поздно добрался до Густа Кромме.
Тот приготовил настоящее деревенское пиршество: ветчину, угрей в зелени, молочную рисовую кашу и оладьи. Соттенгхемское пиво лилось рекой. За ним последовала отличная старая можжевеловка. Играла гармоника, были даже танцы. Я не заметил, как быстро пролетело время. Был уже поздний вечер, когда я расстался с гостеприимным хозяином.
Он предложил проводить меня до дороги, но я отклонил его предложение, видя, что тот сильно навеселе. Я посоветовал ему поскорее лечь спать.
— Я знаю дорогу как свои пять пальцев, — солгал я.
Его жена, не поверив мне на слово, дала несколько инструкций:
— Идите по этой проселочной дороге до перекрестка, где стоит первый фонарь. Там повернете налево и дойдете до антверпенского шоссе в месте, где располагается ямская станция «Де Соек». Там сдают в наем коляски, и есть два дежурных кучера. Не забудьте свернуть налево, иначе направитесь в полуквартал Клейн Докске!
Этот полуквартал нечто вроде хутора, где несколькими годами ранее один отчаянный предприниматель потерпел крах, построив несколько городских домов среди трех или четырех заброшенных заводов. В этих домах никто никогда не жил, поскольку их построили на сыпучей почве, и через год они все наклонились, как берет сильно подвыпившего солдата. Хотя на мне не было берета, я очень походил на этого солдата: крепкое пиво и можжевеловка ударили в голову, и я теперь путался в ногах и мыслях.
Жена Кромме глянула на беззвездное небо и сказала:
— Я бы на вашем месте поторопилась, поскольку попахивает грозой.
Конечно, я повернул направо, а не налево, но сообразил, что ошибся, увидев покосившиеся дома полуквартала.
— Невезуха, — проворчал я, поскольку мне на нос упала капля, а вдали засверкали молнии.
Я задумался, искать ли убежище из-за усиливающегося дождя или продолжать путь, когда увидел свет в окне одного из заброшенных домов. Лампа в полуподвальной кухне на уровне тротуара. Она была мощной и давала много света. В другой ситуации я бы не обратил внимания на нее, но, оглядевшись, понял, что с трудом найду дорогу в город. Редкие фонари стояли на большом расстоянии друг от друга, а высокие заводские стены преграждали мне путь.
— Можно постучать и спросить дорогу, — решил я, направляясь на огонек.
Вначале я увидел треснувшую красную плитку на полу кухни. Лампа стояла на столе далеко от окна. Я наклонился, чтобы рассмотреть внутренность помещения. Увидел большую керосиновую лампу на темном от грязи столе. Она была без абажура и нещадно чадила. У стола сидели двое мужчин. Один спиной ко мне, а второму лампа светила прямо в лицо.
Господи, как я сдержался и не подавился криком, который рвался из моей глотки? Это был господин Хаентьес собственной персоной! Он выглядел несчастным и опустившимся. Небритое, грязное лицо низко павшего человека. Что делать? Я не подал жалобу на него и по-прежнему считал ненужным это делать. Я даже не хотел говорить с ним. Но меня очень заинтересовал его собеседник, сидевший ко мне спиной. Он казался мне знакомым.
То, что произошло, длилось меньше, чем я описываю это. Я услышал за спиной легкие приближающиеся шаги, потом раздался тихий металлический лязг — сталь ударилась о сталь. Я обернулся и увидел ствол карабина, наведенного на окно. Я говорю карабин, а не что иное, поскольку стрелок был неясной скорчившейся тенью, молочным призраком. Дуло опустилось. Я забарабанил по стеклу и завопил:
— Берегись! Берегись!
Человек у стола повернулся, и почти тут же Хаентьес погасил лампу. Но я узнал человека. Это был Борнав. Не знаю, видел он меня или нет, но оружие он заметил и в ужасе откинулся назад. В момент, когда потух свет, резко хлопнул выстрел. Стекло разлетелось, а в подвальной кухне послышался крик боли. Я пришел в себя и заметил несусветную фигуру человека с карабином, который убегал в сторону заброшенных заводов. Ни секунды не раздумывая, я бросился вдогонку. Увы, пиво и можжевеловка были виноваты в этой браваде! Человек бежал быстро, но не настолько, чтобы я не мог его догнать. Он бежал по грязной дорожке, вилявшей меж двух глухих стен. Я потерял бы его след, не вспыхни молния. Человек, которого я преследовал, словно вышел из моих любимых криминальных историй: он был в обтягивающей черной одежде и с капюшоном на голове, как у пресловутых гостиничных крыс. Он держал ружье чуть в стороне от себя, как танцор на проволоке, пытающийся сохранить равновесие.
Вспышка молнии длится долю секунды, но я разглядел карабин и его особую форму. Он напоминал смешное объединение легкого карабина и большого велосипедного насоса.
— Пневматический карабин!
Сумерки сгустились вновь, но у меня словно выросли крылья, когда я вспомнил, что Валентину убили из такого же оружия. Тип не мог от меня скрыться из-за глухих стен. Я слышал, как он спотыкается и скользит в грязи и рытвинах. Мне не пришло в голову, что в любой момент может раздаться выстрел, прекратив мою отчаянную попытку. Я бежал… прыгал, как тигр… и утыкался в стены… По топоту ног я чувствовал, что приближаюсь к беглецу, но вдруг шум прекратился.
Клик! Клик!
Карабин взводили.
Пан!
Послышался резкий свист. Тут же позади меня послышался раздраженный крик. Я обернулся, и тут же кто-то врезался в меня. Я рухнул лицом в грязь.
— Удрал! — дико завопили надо мной. — Удрал!
Крепкая рука подняла меня. В небе загремел гром и вспыхнул яркий свет.
— Осел!
Рядом с моим лицом было лицо человека в сером. Его стальные глаза с убийственным гневом расстреливали меня.
— Осел!
Снова сомкнулась тьма. Я услышал, как человек убегает прочь.
Вся эта сцена длилась несколько минут, и только в эти минуты своей остальной жизни я чувствовал в груди сердце льва, как говорят. Вдруг вся моя храбрость сгорела, как пучок соломы. Сердце сжалось от невыразимого ужаса. Я изо всех сил бросился прочь, даже не глянув на покосившийся дом.
Сквозь туманную завесу проливного дождя я увидел огни Дампорта. Добравшись до них, я остановился и прижал ладонь к бившемуся виску.
— Проклятие… кровь… — машинально повторял я.
Человек в сером выкрикнул эти слова на английском языке!
Рано утром мы с Кершовом отправились на осмотр дома в полуквартале.
— Я не могу действовать официально, — предупредил он, — поскольку против Хаентьеса не подана жалоба.
Дом был пуст, необитаем и разваливался. Короткий осмотр показал, что Хаентьес прятался в нем. Мы нашли матрас, остатки пищи и принадлежащий ему пластрон.
— Может, отыщем пулю от карабина, — предложил я.
— Боюсь, некто унес ее в себе, — возразил он, указав на узкую темную полоску на полу.
Это была кровь.
— Ранили Борнава! — воскликнул я.
— Конечно, Борнава, — сказал он и замолчал.
В то же утро мы получили подтверждение. Домоправительница Борнава сообщила, что слышала, как вернулся жилец и почти сразу ушел. Его не было в квартире, а завтрак остался нетронутым.
Мы осмотрели комнаты. На туалетном столике лежало несколько окровавленных бинтов. По беспорядку, не свойственному Борнаву, было ясно, что он покинул квартиру с чрезвычайной поспешностью. Я спросил господина Кершова, догадывается ли он, почему Борнав так повел себя. Но комиссар выглядел озабоченным и не ответил. Борнав так и не вернулся.
Прошла неделя, пока снова не заговорили о карабине, вернее, заговорил сам карабин. День выдался удушающим, и вечер не обещал прохлады. Мы сначала расположились в саду, но не давали покоя комары, и мы перебрались в «зимний сад», как помпезно называл это место Патетье. Нечто вроде веранды на втором этаже с большими застекленными окнами, выходящими в сад. Я украсил помещение карликовыми пальмами, зелеными растениями и поставил плетеные кресла. Одна из стен с дверью соседствовала с маленькой галереей, ведущей к пристройке. Галерея выглядела неуютной и освещалась окнами с матовыми стеклами.
Кобе поставил на веранде игорный столик, и втроем с Патетье сражались в домино. Я принес бутылку рейнского вина, поставил ее в вазу со льдом. Вечер ожидался приятным. Стемнело. Зимний сад не имел газовых светильников, и я попросил Кобе принести канделябр с тремя свечами.
— Напомнит нам о старых временах, — сказал Патетье.
— Свет свечи — свет умный, — заявил Кобе. — Он притягивает комаров и тут же сжигает их.
— И выжигает глаза, — пошутил Патетье.
— И выжигает глаза, — очень серьезным тоном повторил слуга. — Я никогда не слышал, что у сгоревшего существа остаются целыми глаза. Если только глаза не могут жить автономной жизнью.
— Помолчи! — угрюмо сказал я. — А то я начинаю думать о Бусебо, что может испортить мне вечер.
На этот раз Кобе ошибся. Комары налетели, недолго кружили вокруг зажженных свечей, но на безопасном расстоянии, чтобы не сгореть. Потом обрушились на наши руки и щеки. Я задул свечи. Над крышами торчала луна, начищенная, как серебряное блюдо, поливая нас молочным светом.
— Комарам пора лететь на луну, — усмехнулся Кобе.
Мы закурили и молчали, попыхивая трубками. Иногда козодой издавал три звучные ноты, и ухала сова.
Вдруг Кобе приложил палец к губам.
— Тсс!
Он сидел лицом к галерее. Его глаза были прикованы к ней.
— Не двигайтесь! — шепнул он.
За матовыми стеклами двигалась тень, которую выдавал свет луны. Она была очень смутной и походила на ветки окружающих тополей. Кобе медленно встал со стула, схватил тяжелый серебряный подсвечник, собираясь использовать его в качестве оружия. Тень стала четче, приобрела человеческие очертания и с невероятной медлительностью приближалась к окнам.
— Под стол! — внезапно крикнул Кобе и изо всех сил метнул подсвечник в окно, разлетевшееся на мелкие осколки. Слишком поздно! Раздался хлопок, который я слишком хорошо знал.
— Свет! — завопил Кобе.
К счастью, спички были у меня под рукой, а одна свеча сорвалась с подсвечника.
— Кого-нибудь задело? — крикнул Кобе.
— Меня нет, — выдохнул я. — А… Патетье…
Послышался вздох.
— Ничего серьезного…
Я держал свечу на вытянутой руке.
Свет упал на моего старого друга. На его лбу краснела царапина.
— На волосок… — начал он.
Кобе уже выскочил из комнаты и несся по галерее.
— Идите сюда! — послышался его далекий голос.
Нам понадобилось несколько мгновений, чтобы найти его. Он был в бывшей спальне Барбары и глядел в окно.
— Влез сюда, — сказал он, — отсюда бежал. Дьявол, у парня кошачьи глаза и лапы, чтобы устроить такое.
— Карабин… — начал я.
Кобе глянул на меня:
— Вы сказали «карабин»? Вы уверены в этом?
— Я заметил его неделю назад и довольно близко.
— На этот раз стрелок оставил его младшего брата, — сказал Кобе, передавая мне блестящий предмет.
Это был не карабин, а пистолет. Я осмотрел его. Это не было то оружие, которое я видел в руках убегающего убийцы, а миниатюрная его копия.
— Я точно задел мерзавца подсвечником, — продолжил Кобе, — иначе он не выронил бы эту игрушку. Но он успел выстрелить.
— И промахнуться в меня, — скривился Патетье.
Я обнял друга и поцеловал его.
— Пуля была предназначена мне, никаких сомнений, — сказал я, — лучше бы она попала в меня, Патетье.
Он улыбнулся, был взволнован, но быстро собрался и с привычным юмором заявил, что не в силах понять, почему простой цирюльник из Темпельгофа имеет честь быть мишенью для таинственных бандитов, пользующихся таким необычным оружием.
— Это оружие, несомненно, заинтересует господина Кершова, когда вы завтра предъявите его ему, господин Сиппенс, — сказал в заключение Кобе.
Я унес оружие и спрятал его.
Но Кершову не довелось увидеть пневматический пистолет.
Несмотря на волнения вечера, я уснул глубоким сном. Вдруг меня разбудила рука, тряхнувшая меня за плечо. Я тут же проснулся. Ночник на полке камина горел, хотя я его погасил, ложась спать.
— Не шевелись!
Едва мерцавший свет ночника происходил от фитиля керосиновой лампы. Поэтому я видел направленный на меня револьвер и державшую его руку.
Красивая белая рука, белая, как мрамор… револьвер Фуше…
— Быстро… где пневматический пистолет?
Сильный, но мелодичный голос.
— Яна Добри! — воскликнул я.
— Теперь вы знаете, что находитесь перед человеком, который не колеблется стрелять… Быстро, пистолет!
Я указал на ящик, где он лежал.
Я едва разглядел силуэт… толстое пальто с черным капюшоном…
Пфф! — пыхнул фитиль. Я услышал, как закрылась дверь.
Я выждал несколько минут и бросился в комнату Кобе.
— Кобе, просыпайся!
Кобе едва шевелился, из его горла вырывался хрип. Я почуял легкий запах хлороформа. Славного парня усыпили, как пациента на операционном столе. Предпочитаю не повторять сочных ругательств, которые он проорал, проснувшись с сильнейшей головной болью. Я ему рассказал, что случилось.
— И этот негодяй накормил меня дрянью, чтобы я ничего не мог сделать! — проорал он, обнаружив на полу комнаты синий флакон. — Если только… нет, мне не нравится подобное свинство.
Он поднял небольшой рулон, завернутый в цветную бумагу.
— «Пепперминт Сильвер Мун», — прочел я на этикетке.
— Ментоловые пастилки, мне это нравится, — сказал Кобе. — Вы их не жуете, значит, их обронил негодяй. Это доказательство, так сказал канонир пушки, когда ядро оторвало ему обе ноги.
Я улыбнулся. Теперь ментоловые пастилки перестали быть тайной для меня, и я знал, от кого они попадают сюда.
— Какое доказательство? — спросил я.
— Что любитель духовых трубок, крушитель окон, аптекарь снотворного суть любитель конфеток. — Он пожал плечами. — Хорошо, что не все любители конфеток являются бродягами такого же толка, как Борнав.
— Почему Борнав? — удивился я.
— Потому что я как-то заметил, как он быстро сунул такую пастилку в рот, а потом от него несло ментолом.
Патетье настоял, чтобы мы не ставили Кершова в известность о покушении.
— Иначе мне придется закрыть цирюльню на несколько дней и посещать полицию для допросов и изложения фактов, о которых я ровным счетом ничего не знаю, а также показывать им пустяковую царапину.
Я уступил, согласившись, что он прав. Но у меня была своя причина для умолчания: Патетье слегка ревновал меня за взаимную дружбу с Кершовом, которая не доставляла ему особого удовольствия.
Быть может, жалкие результаты расследования ряда пережитых нами драм подточили его доверие к полиции и восхищение ею. Когда я сказал ему об открытии Кобе, что таинственный преступник был любителем сладостей, а это могло вывести на интересный след, он вдруг проявил необычную заинтересованность.
— Зачастую, — заявил он, — маленькие находки, как ниточка, пепел сигары, черный, светлый или рыжий волос, вели к аресту преступника. Да, в тебе есть задатки сыщика, мой мальчик. Тебе не стоит останавливаться на верном пути!
Особого желания следовать по этой дорожке у меня не было, и в последующие дни я занимался только составлением примерного плана кампании.
Ментоловые пастилки были любовью Яны Добри. Она, похоже, не могла обходиться без них даже в самых опасных ситуациях. Я тщательно изучил небольшой сверток и попросил Кобе купить такие же в разных магазинах, чтобы установить разницу между ними. Истинный труд бенедиктинца! А самым трудным оказалось пробудить мою память! Пастилки отличались друг от друга запахом: у одних он был сладковатым, у других — горьковатым, а в третьих ощущался аромат экзотических добавок. Что касается запаха на стеклах замка Ромбусбье и замка Добри, а также найденных таблеток, то он был идентичен. Яна Добри была верна особой марке, английской марке «Пепперминт Сильвер Мун». Эту «Серебряную луну» Кобе не мог отыскать ни в одном кондитерском магазине. Любители жвачки, как и любители табака, обычно покупают определенную марку. Я надеялся, «Серебряная луна» приведет меня к Яне Добри.
Кобе Лампрель оказался неутомимым ходоком и разработал систему поиска. Он составил список кондитерских и магазинов, где продавались пастилки. Это уводило его все дальше от центра города, и вскоре он уже обходил предместья.
— Может быть, парень покупает их даже в деревне, — сказал он, — или в Брюсселе, или в Антверпене, или, кто знает, в самом аду!
Кобе по-прежнему считал ночного посетителя мужчиной, а я в согласии с Патетье не разубеждал его. Однажды он вернулся с веселым выражением лица.
— Наконец-то я обнаружил склад этих пастилок, — радовался он. — Какой хаос в этой лавочке, будто нельзя найти место получше и поближе для продажи этих проклятых конфеток. Подумайте только — в Синт-Питерс-Бюитен! Невзрачная лавчонка на границе пустыря в двадцати полетах камня от ближайшего жилья. Магазинчик держит один старик с обезьяньей головой. Бывший цирковой клоун, который после падения с трапеции сломал левую ногу и не смог больше работать в профессии. Он продает немного конфет местным мальчишкам, приходящим играть на пустырь, а главное — лекарственные растения людям, которые не верят докторам. Когда нога у него особенно не болит, он запирает лавочку и отправляется по кварталам, продавая гарлемское масло, вытяжку для выделения желчи, альпийский укроп и чихательный порошок. Если хотите знать его имя, то зовут его Питсор, Норберт Питсор, вот так!
Я отправился на разведку в тот же день. Питсор, по-видимому, отправился торговать травами, поскольку дверь была заперта, и я только мог заглянуть в щель в ставнях. Я решил не терять магазинчик из виду, но как это сделать? В конце концов я нашел шагах в пятидесяти небольшой амбар, где мог надежно спрятаться с биноклем в руках. Несколько дней я провел в амбаре малоприятные часы, высматривая через щели в прогнившем дереве все, что попадало в поле зрения. В амбаре воняло грязью, отбросами, гниющим деревом. Изредка я слышал злобную грызню крыс. Но держался. Иногда Питсор выходил на порог подышать свежим воздухом. Он стоял и курил черную трубку. Или запирал входную дверь и, хромая, отправлялся в город с маленьким кожаным чемоданчиком.
Однажды после полудня, когда моросил осенний дождь, Питсор отправился в город, я решил покинуть наблюдательный пост, поскольку дождевая влага сочилась через крышу амбара. И вдруг увидел человека на лесной тропинке, где никогда не замечал ни одного прохожего. Листва и шипы мешали использовать бинокль, но я видел, что приближающийся человек старался двигаться скрытно. Мне не удалось заметить его лицо, когда кустарник слегка поредел. Если он направлялся к магазинчику, то подходил к задней двери. Я направил бинокль на конец тропинки и стал ждать. Появилось просторное черное пальто, потом того же цвета капюшон… Он был чуть сдвинут в сторону, и странный персонаж подозрительно осматривал окрестности.
Яна Добри!
Она исчезла за домом. Стало ясно, что она входит внутрь через другую дверь. Я бросился бежать и с такой силой заколотил в дверь, что она слетела с петель. Послышался испуганный крик.
— Стоять! У меня «смит-и-вессон», который стреляет не хуже «Лефуше»! — рявкнул я.
Яна Добри выпрямилась, лицо ее стало таким бледным, словно оно впитало лунный свет.
— Я… не вооружена, — пролепетала она. Но через мгновение успокоилась и с презрением глянула на меня. — Конечно, вы привели господина Кершова. Я сдаюсь.
Что произошло со мной? Эта женщина пыталась убить меня, она пробралась в мое жилище, ранила Патетье, усыпила хлороформом моего слугу и, вероятно, сыграла главную роль в зловещих событиях, которые нарушили мою жизнь и жизнь моих друзей…
Но я не чувствовал к ней неприязни. Я сунул револьвер в карман и сказал:
— Господин Кершов не со мной. Я даже не скажу ему, что нашел вас.
Она вытаращила глаза. Презрительная гримаса перестала искажать ее губы.
— Почему же? — почти беззвучно спросила она.
— Сам не знаю, — медленно ответил я, — быть может, потому, что мне трудно считать вас преступницей.
— Однако я преступница!
— Даже в этом случае я не сдам вас правосудию.
Она саркастично рассмеялась:
— Правда, господин Сиппенс, волки не едят друг друга!
Я нахмурил брови, не сразу поняв ее слова, но это длилось недолго.
— Вы ошибаетесь. Я не убивал свою тетушку. Это единственная причина, по которой я могу считаться волком.
Она не ответила и опустила глаза. Потом внезапно выхватила пистолет из кармана и положила на прилавок.
— Я все же вооружена, — пробормотала она, слегка покраснев.
— Узнаю пистолет, — с издевкой сказал я, — он не очень метко стреляет!
Она мрачно глянула на меня.
— Ошибаетесь, господин Сиппенс, он стреляет метко и никогда не промахивается, если не хочу я, понимаете?
— Это означает, что вы не собирались меня убивать?
— Не собиралась. Мне надо было вас напугать, чтобы вы не лезли в замок Добри.
— Почему бы просто не устранить меня?! — воскликнул я. — Это было бы лучшей гарантией моего вечного молчания.
Она покраснела сильнее.
— Не собираюсь отвечать на этот вопрос, — сухо бросила она.
— Как хотите. Я хотел бы обсудить с вами кое-какие вещи.
— И этого делать не собираюсь.
— Кем был Нат Фом? — спросил я, не обратив внимания на ее возражение.
Она не ответила.
— Тогда отвечу за вас, он был Фантомом!
Если я думал, что мои слова подействуют на нее оглушительным раскатом грома, то глубоко заблуждался.
— Действительно, он был им, — равнодушно ответила она.
— Он умер, — продолжил я, — однако преступления, которые записывают на его счет, продолжаются.
Она пошатнулась. Ее дрожащая рука пыталась опереться на прилавок.
— Верно… верно… — вздрогнула она.
— Фантом умер, однако он еще никогда не был столь живым, — продолжил я, не придавая особого значения своим словам, но увидел, что они повлияли на нее.
— Мертв, но никогда не был столь живым! Да., вы не могли произнести более ужасные слова. Боже, когда прекратится этот кошмар?
— Яна… — снова заговорил я, но не смог продолжить.
Ее лицо посерело от страха и ужаса. Я увидел тень перед собой и обернулся.
— Не смотрите! Бога ради, не смотрите! — завопила Яна Добри, закрыв ладонями глаза.
Слишком поздно… Я увидел! К стеклу, выделяясь в красноватом свете заходящего солнца, прижималось широкое черное лицо с жестокими неподвижными глазами. Яна схватила меня за руку с неслыханной силой и утащила в комнату, откуда можно было выбежать во двор.
— Надо бежать, — прошептала она, — нас ждет ужас из ужасов! Бегите изо всех сил, а главное, не оборачивайтесь.
Я понял, что она говорила правду. Она открыла маленькую дверцу, выходящую на пустырь.
— Бегите! — снова приказала она.
И понеслась, как резвая лань. Хотя я считаюсь неплохим бегуном, я едва поспевал за ней.
— К счастью, мы бежим быстрее, — задыхаясь, выдохнула она.
Мы продолжили бежать, скрывшись за колючей изгородью. Она на мгновение остановилась, бросила взгляд назад сквозь заросли.
— Он преследует нас, — выкрикнула она, — вперед!
— Кто? — едва дыша, спросил я.
Ответа не получил. Она с новой силой потянула меня. Я задыхался, но она схватила меня за плечо и буквально тащила за собой.
Где мы были? Я видел лишь поля и невысокий лесок, который тянулся, постепенно тая в надвигающихся сумерках. Яна отпустила меня и бежала чуть впереди, как вдруг споткнулась и буквально исчезла под землей. И приглушенно застонала. Я заглянул в канаву, куда она упала.
— Уходите… Бросьте меня… Боюсь, я сломала ногу, — тихо выдохнула она.
Я спрыгнул вниз и попытался поднять ее, но она оттолкнула меня.
— Бегите… вы еще можете избежать худшего, а я пропала.
— Остаюсь с вами, — твердо ответил я.
— Нет… бегите… прошу вас… уходите.
— Я остаюсь!
— Тогда мы оба пропали, — сдалась она.
— Умрем вместе, это очевидно… Но я не позволю никому прикончить нас, как крыс в ловушке. У меня в револьвере шесть пуль, а у нашего преследователя всего одна голова.
Я поднялся на каменный край канавы и оглядел окрестности сквозь заросли крапивы. Никого не увидел. Сказал Яне об этом.
— Это может быть правдой, — прошептала она и добавила: — Но надо ждать глубокой ночи, чтобы удостовериться в этом.
— Я дождусь, но берегись любой, кто приблизится к нам… И молю Бога, чтобы это не был невиновный человек, ибо я выстрелю в любом случае.
Мне показалось, что я слышу тихий плач. Думаю, Бог услышал меня, поскольку к канаве никто не приблизился до глубокой ночи.
— Мы постараемся сбежать, — сказал я, помогая ей выбраться из канавы.
Но едва она попыталась ступить на ногу, как со стоном рухнула на землю.
— Невозможно… я сломала ногу.
Я поднял ее. Она сопротивлялась, но вскоре сдалась.
— Хотите добраться до хижины Питсора? — спросил я.
— Только не к Питсору, — в отчаянии воскликнула она, — теперь ОН знает, что я навещала его! Невозможно!
— Куда вас доставить? — спросил я. В голосе моем сквозило почти такое же отчаяние.
— Куда… Не лучше ли бросить меня здесь на произвол судьбы?
— Я не хочу этого. Дайте подумать. Бог не позволил мне убить человека, но, может быть, подаст мне идею, как спастись.
И Бог внял моей мольбе. Мы направились в сторону Звиньярде. Перед прыжком в канаву мне казалось, что я узнаю окраину Эско. На отдаленном въезде в деревню жил мой знакомый, Виктор Ниссен, владелец тележки, в которую он запрягал шотландскую лошаденку, когда отправлялся в город. Виктор был славным парнем, которого друзья прозвали Бедолагой, поскольку у него никогда не было ни су. Немного денег и несколько ласковых слов, безусловно, обеспечат мне радушный прием.
Мы тронулись в тяжкий поход. Моя спутница иногда пыталась, хромая, идти сама, но вскоре прекратила бесполезные попытки и со слезами на глазах просила бросить ее. Но я взял ее на руки, как капризного ребенка, и понес дальше.
Я не чувствовал ни рук, ни ног, когда сквозь деревья увидел спасительный буй — свет в деревенском домике Ниссена.
— Ждите здесь, — сказал я, уложив ее у ограды, — не показывайтесь никому. Если мой друг проявит нескромность, накройтесь капюшоном.
— Спасибо, — шепнула она.
Виктор удивленно вскрикнул, когда я возник перед ним.
— Послушай, Вик, — обратился я к нему веселым тоном, — хочешь заработать немного денег, одолжив мне на ночь тележку и лошадку?
— Даже бесплатно. Что происходит?
— Чуть скрытности. Послушай, знаю, что могу положиться на тебя. Здесь замешана дама. Сам понимаешь, она не хочет, чтобы ты видел ее. Поэтому прошу тебя держать язык за зубами.
— Сделаю что угодно ради дамы и друга! — воскликнул Виктор, бросаясь к стойлу.
— Чуть-чуть за все труды, — поблагодарил я, сунув ему в руку две двухсотенные купюры.
— Маленькая удача, как каждую неделю, а сейчас как раз конец недели. Наконец меня перестанут звать Бедолагой!
Стояла глубокая ночь, когда мы добрались до фермы Густа Кромме в Остаккере. Славный фермер был готов на все ради меня, ибо был человеком признательным, но не отказался от приличной суммы денег, которую я предложил ему.
— Я тоже был молодым, — признался он, — а вы одинокий вдовец, что меня огорчает. Положитесь на меня и моих. Все будут молчать. И вы знаете, у нас способный деревенский врач.
Я расстался с Яной Добри, лежащей на белоснежных простынях на удобной постели в чистой комнатке. Она уткнулась носом в подушку и не ответила мне, но я видел, что она ревет горючими слезами.
Я навестил ее через три дня. Она уже не лежала, но выглядела усталой и угнетенной. Врач сообщил ей, что она всего-навсего вывихнула ногу, но долгий бег вызвал воспаление мышц. Он добавил, что через десять дней она полностью поправится.
Я сохранил ночную экскурсию в тайне ото всех и попросил Кобе никому не упоминать о магазинчике в Синт-Питерс-Бюитен.
— Буду нем, как пушка без ядра, — пообещал мне слуга.
Я постарался не навещать слишком часто Яну во время выздоровления, хотя желал видеть ее… Она была любезной, и мы беседовали обо всем, кроме тайны, которая объединяла нас. Мы беседовали на французском языке, но я быстро убедился, что она легко общалась с Кромме на фламандском.
Мне казалось, что ее выздоровление идет быстрыми шагами, но с каждым разом она становилась все молчаливее, мысли ее путались, а мое присутствие терпела лишь из вежливости. Доктор оказался слишком оптимистичным. После десяти обещанных дней пришлось добавить еще неделю до полного восстановления. На двенадцатый день после злосчастного приключения Густ Кромме стоял на пороге моего дома. Лицо его было расстроенным.
— Дама этой ночью ушла, никого не предупредив, — сказал он. — Мне кажется, что в последние дни между вами не ладилось. Не так ли?
Я не стал возражать и, щедро вознаградив его, позволил уйти в Остаккер. Оставшись один, ушел в свою комнату, запер дверь, рухнул на кровать и, как ребенок, разрыдался.
Некоторое время новый секрет терзал мое сердце. Он вдруг нашел неожиданное решение.
Я любил ее! Таинственную Яну Добри, которая даже не была Яной Добри. Я любил ее!
Мне казалось, что я вдруг остался в мире один.
Тетушка Аспазия, Валентина, господин Брис, Тюитшевер, Хаентьес, Борнав, Барбара, Яна Добри… Одни умерли, другие исчезли. Это мне напомнило историю одного гентца, чье имя я не помню. Его две недели подряд тревожило одно и то же сновидение, а потом он попал в психиатрическую лечебницу у Врат Брюгге. Бедняге снилось, что он едет в автобусе, полном народа, который медленно объезжал церковь Сент-Пьер, и при каждом проезде мимо входа из автобуса выпадал один пассажир. Куда он исчезал? Он так и не узнал, им овладело безумие. Господин Кершов был очень занят и еженедельно заходил на часок, чтобы побеседовать со мной. Патетье стал холодным после покушения, которое едва не стоило ему жизни, и я благодарил Бога, что у меня оставался Кобе Лампрель. Его неизменно хорошее настроение, шутки, светлое и радостное видение разных сторон жизни не позволили депрессии привести к худшим последствиям. После многодневных поисков Яны Добри я прекратил их. Я наделялся что-либо выведать у старика Питсора, но признал свое поражение. Лавочка закрылась, и никто не мог сказать, куда делся бывший клоун.
— Кто знает, — высказался Кобе в манере Сэма Велера, — не будет ли это концом наших несчастий, как говорил один утопленник, находясь под водой и чувствуя, что никогда не выплывет на поверхность.
Но он во всем ошибался, этот славный парень! Ибо окружавшие нас злобные силы просто дали нам передышку, и в середине октября несчастья вновь обрушились на нас.
Имя Хилдувард не числится в календаре, а потому у меня давно вошло в привычку праздновать свой день рождения в день Святого Эдуарда 13 октября. Мы решили организовать скромное торжество для узкого круга друзей, в который входили: Кершов, Патетье и я. Кобе должен был присоединиться к нам четвертым партнером в вист.
Кершов вручил мне великолепный букет поздних роз, Кобе положил рядом с моим завтраком пакет табака «Семуа», обвязанный розовой ленточкой, а во второй половине дня разносчик из кондитерской Дашера принес гигантский торт, на котором цветным кремом было выведено:
Я разделил букет на две части и отправился возложить половину на могилу Валентины. На могильной плите лежал увядший букет астр и далий. Кто-то его уложил сюда довольно давно. Я не мог понять, кто это сделал, поскольку никто, кроме меня, не приходил на могилу Валентины и не возлагал на нее цветы.
На кладбище царила мертвая тишина, только шуршали опадающие листья. Деревья быстро обнажались, лишь ели и ивы сопротивлялись осени, как и несколько упрямых невысоких ольховых деревьев, пытавшихся сохранить свою зелень и жизненные силы после Дня мертвых.
Увидев, как они под ветром кивают головами, я вспомнил мрачные стихи Гете: «Кто быстро несется под ветром в ночи…»
Я вздрогнул, представив себе призрачного короля эльфов, который подглядывает за мной, прячась за могильными плитами, чтобы увлечь меня сквозь туманный воздух в свое королевство призраков. Но в лучах заходящего солнца порхали чудесные запоздавшие бабочки, а вокруг меня царил такой мир, что мой страх превратился в спокойную покорность судьбе. В центре креста, стоящего над могилой моей покойной супруги, я закрепил ее портрет, выполненный на фарфоровой подложке. Он был изготовлен в Германии, поскольку ни одна бельгийская фирма не имела нужного оборудования для изготовления надгробных портретов. Из-за этого установка креста заняла некоторое время. Фотография была сделана в Шамони, когда мы любовались дальними альпийскими ледниками, стоя на террасе гостиницы «Ледники». Черты лица Валентины были спокойными, наверное, потому, что фотограф снимал не при ярком солнце, и образ моей покойной супруги смотрелся сквозь мглистую дымку. В момент, когда фотограф нажал на спуск, Валентина улыбнулась, и эта улыбка выделялась на надгробном портрете больше, чем на оригинальной фотографии. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, но, быть может, это было следствие лучей заходящего солнца, которые нежно высвечивали фарфор.
Глаза… это не были пронзительные глаза, которые злобно-презрительно смотрели на меня в конторе. И какие-то грустные складки вокруг рта… Где я видел такие же? Я отвел взгляд и ощутил, что совершаю кощунство! Почему я стал искать черты Яны Добри в лице покойной супруги?
Покинув некрополь, я обрадовался шумному шоссе Термонда, где с криками носились стайки ребятишек, бранились женщины, а первые разносчики рыбы во весь голос восхваляли свой копченый товар. Последние химеры испарились, стоило мне войти в дом и внюхаться в одуряюще вкусные запахи обеда, атаковавшие меня на пороге.
— Устрицы! Паштет из мозга! Форели! Перепела! — крикнул Кобе из кухни, заслышав мои шаги.
В обеденном зале на столе красовался копченый окорок с карточкой от Густа Кромме, который желал мне «многих годов». Рядом стояла небольшая коробка сигар от Виктора Ниссена.
По правде говоря, эти презенты не доставили мне особого удовольствия, ибо напомнили о Яне Добри, словно она намеревалась в этот день царить в моих мыслях. Несмотря ни на что, вечер выдался чудесный, а когда мы проделали основательные дыры в кремовом торте, появились любимые напитки господина Кершова, и все закурили сигары, а Кобе расстелил на столе зеленое игровое сукно. Часы пробили десять часов, Патетье звонким голосом объявил, что у него беспроигрышная масть, Кобе внезапно вскинул голову, а карты в его руках задрожали.
— Тсс! — прошипел он. — Кто-то идет по коридору.
— Несомненно, у соседей, — сказал Патетье.
— Вовсе нет…
Мы прислушались, но никакого шума не услышали.
— У тебя звенит в ушах, Кобе, — проворчал Патетье и повторил заказ игры.
Но новая невероятная драма разыгралась с невероятной скоростью. Дверь не открылась, а буквально была пробита. В дыру просунулась рука с револьвером. И голос рявкнул: «Фантом!»
Затем револьвер упал на пол и послышался вопль боли и отчаяния.
— Глаза!.. Бусебо!..
Что-то упало, в комнату кто-то рухнул и после нескольких конвульсий затих.
Кершов вскочил и схватил визитера.
— Господи Иисусе! — услышал я. — То же самое, что с Ансельмом Сандром… глаза!
Я узнал человека. Это был господин в сером. И несколько раз выкрикнул:
— Человек в сером! Человек в сером!
— Как он сумел войти? — яростно выкрикнул Кобе. — Не отпускайте его, господин Кершов?
Комиссар полиции тряхнул головой и медленно выпрямился.
— Он мертв, — прошептал он, — его глаза выжжены… Что за дьявольские силы окружают нас?
— Кто это? — закричал я. — Вы его знаете?
— Да, я его знаю… это… нет, Кобе, пусть лежит лицом вниз, слишком ужасный вид. Бедняга, мой бедный друг, — вдруг всхлипнул он.
— Как? Это ваш друг? — Я был поражен.
— И ваш также, Хилдувард… Это английский сыщик Кенмор!
Патетье первым задал четкий вопрос:
— Что он делал здесь? Искал Фантома?
Мы трое не могли дать ответа, но со стороны прилегающей библиотеки послышался пронзительный вопль. Кобе всех обогнал. Он пронесся через библиотеку к веранде и на мгновение застыл на месте, словно в него ударила молния.
— Опять! Вон за стеклами галереи!
Мы слышали, как он пробежал по коридору, потом выругался. Я хотел присоединиться к нему, но Кершов удержал меня.
— Кобе справится один, — сказал он и задумчиво добавил: — Почему были крики за стеклом? — Он оглядел галерею с матовыми стеклами. Патетье предложил немедленно отправиться за помощью, но комиссар счел это ненужным. — Уверен, наверху потребуют хранить молчание об этом какое-то время, поскольку Кенмор был прислан к нам с особой миссией и получил аккредитацию от юридических властей.
— Сейчас на Влесхизбруге дежурит полицейский, — сказал Патетье. — Хотите, я схожу за ним?
— Сходите, — согласился господин Кершов после недолгого раздумья, — попросите его прийти сюда, но ничего не говорите о случившемся здесь.
Начальник уже в холле дал полицейскому необходимые распоряжения. Через четверть часа труп Кенмора был убран. Никто на улице не подозревал о новой драме.
Вернулся расстроенный Кобе.
— Бандит обогнал меня, — проворчал он. — У него словно крылья за спиной.
— Ты его видел, Кобе?
— И да, и нет… черная молния.
— У вас вроде была лампа, — сказал Кершов.
— Была. Я схватил лампу с лестницы, что позволило мне чуть рассмотреть его поганую рожу.
— Лучше, чем ничего!
— Слишком мало! Я вряд ли смогу узнать его, если встречу.
— Очень жаль, — вздохнул Кершов.
— Но это был крепкий парень, — сказал Кобе, — бульдожья башка. Больше ничего сказать не могу.
Кершов сел за стол и принялся писать протокол. Мы с Патетье остались сидеть и молчали. В комнате стояла такая тишина и царило такое спокойствие, что трудно было поверить в драму, разыгравшуюся у нас на глазах.
— Хилдувард, — заговорил в конце концов бравый парикмахер, — ты в состоянии заниматься сыском. Заставь работать мозги, мой мальчик, а не сиди, как кукла на ниточках!
— Кенмор преследовал Фантома, а Фантом проник сюда, чтобы разделаться с тем или другим человеком, как обычно поступает…
Кершов перестал писать. Он не прислушался к моим словам. Встал и поспешно удалился.
— У меня куча работы, — вздохнул он, спускаясь по лестнице.
— Продолжай, Хилдувард, — настоятельно потребовал Патетье, когда мы остались одни. — Господин Кершов не верит в твои способности сыщика, а я верю.
— Фантом знает место за матовыми стеклами галереи и знает, что может легко и быстро уйти от преследования. Когда тебя легко ранили, попытка провалилась, но на этот раз ему бы удалось убить тебя, не вмешайся Кенмор.
— Вполне возможно, — кивнул Патетье, соглашаясь. — А… выжженные глаза?
— Тут я ничего не понимаю! — в отчаянии воскликнул я.
— В этом и состоит трудность, — угрюмо сказал он, — ты прочел тонны полицейских романов, изучил методы господина Лекока, был первым в Генте, который что-то узнал о Фантоме и его преследователях Кенморе и… как зовут второго сопляка?
— Токантен?
— Токантен или другой тип с таким же смешным именем! Опять ткнулись носом в пустоту, — впервые Патетье выглядел растерянным и сожалел о своей страсти к сыщикам и их расследованиям. — На самом деле лучше бы этот кровавый бедлам остался в книгах, — проворчал он, — жизнь прекрасна, проживать ее здорово! Знаешь, Хилдувард, у меня безумное желание закрыть цирюльню раз и навсегда и отправиться подальше отсюда — в Патагонию на вершину Везувия!
Патетье никогда не ладил с географией и был уверен, что Швейцария стоит на берегу Атлантического океана.
— Патагония очень далека от вершины Везувия, которая, кстати, необитаема, — улыбнулся я, — тебе лучше начинать с Арденн. Погода там хорошая и мягкая, чтобы провести несколько дней приятного отдыха.
— Подумаю, — сказал Патетье и ушел.
Когда я остался в библиотеке один, она показалась мне мрачной и зловещей. Я вспомнил последние слова моего друга. Патетье боялся! Патетье боялся! Этот энергичный человек, о чем свидетельствовали его хладнокровие и флегматичность весь этот год ужасов, думал о спасении своей шкуры.
Мог ли я осуждать его?
Я только пожалел, что он не предложил мне сопровождать его, и сильнее ощутил свое одиночество.
— Вы еще не легли? — вошел Кобе Лампрель. Его прирожденная веселость, казалось, оставила его. У него был мрачный взгляд. — Я солгал господину Кершову.
— Надеюсь, он не заметил. Кобе, я не сомневался в этом, — печально вымолвил я.
— Это не была собачья морда. Это даже не был мужчина.
Я молча кивнул.
— Это была женщина… я позволил ей уйти.
— Почему? — прошептал я. — Ведь она убийца, а Кенмор…
— Плевать мне на Кенмора. Если бы он проник к нам, как вор, я бы прикончил его, сыщик он или нет. Женщина его не убивала, а закричала потому, что единственная видела, что здесь происходит, даже через полуматовые стекла.
— Ты прав, Кобе, — вздохнул я. — Я знал это. Ты разглядел ее лицо?
— Нет. Я оставил капюшон у нее на голове, но ощутил запах ментоловой пастилки, которую она сосала!
— Бог хранит ее, кем бы она ни была! — воскликнул я.
— Да, Господь лучше видит, что происходит в сердце людей, чем Кершовы и Кенморы, вместе взятые, а полицию я оцениваю не столь высоко, чтобы обсуждать то, что предпочитаю хранить при себе.
Утром я обнаружил записку Патетье в почтовом ящике.
Я, не глядя, снял с полки приключения Робинзона Крузо. Как и он, я пребывал на острове, окруженный опасностями. Но Пятница присматривал за мной.
Я не представлял, что конец злоключений так близок.
Во второй половине дня в дверь позвонил полицейский и передал просьбу господина Кершова немедленно прийти в замок Ромбусбье. Я, забыв о моросящем осеннем дожде, помчался в старый квартал, где когда-то жил, и, пробегая по Темпельгофу, бросил меланхоличный взгляд на закрытые ставни цирюльни Патетье. Я переживал, что старый друг так внезапно покинул меня. Во дворе древнего жилища я увидел бригадира и пятерых полицейских в гражданском.
— Комиссар ждет вас в коридоре, господин Сиппенс, — сообщил бригадир, отдав военное приветствие.
Я взбежал по крыльцу, толкнул дверь и удивленно вскрикнул. Рядом с Кершовом стояла моя бывшая служанка Барбара в кургузом черном платьице, карнавальной шляпке на голове и с перекошенным плечом.
— Барбара! Как…
Кершов знаком велел мне замолчать.
— Будет время для объяснений, — твердо сказал он. Он выглядел взволнованным и даже возбужденным. — Следуйте за нами, — потребовал он.
Мы не обменялись ни словом, поднимаясь по лестнице, пока не пришли в низенький зал, откуда потайная дверь вела в подземелье. Кершов возглавлял шествие, Барбара, прихрамывая, шла за ним, я остался в арьергарде. Открыв дверь и готовясь спускаться по спиральной лестнице, Барбара вышла вперед. Кершов не помешал ей. После нескольких шагов внизу она остановилась.
— Тихо… Вы ничего не слышите? — спросила она.
Мы прислушались… слышен был странный шум.
— Словно… — начал Кершов.
Но Барбара прервала его:
— Дерутся! Боже, не дай нам опоздать!
Она пробежала мимо тюремной камеры и замерла рядом с маленьким низким залом с колодцем. Из-за закрытой двери доносился глухой шум: топот ног и прерывистое дыхание. Я увидел, что Кершов достал револьвер и крепко сжал его. Барбара повернулась к нему.
— Как только открою дверь, стреляйте! — требовательно прошептала она. — Никаких колебаний… стреляйте… и стреляйте, чтобы убить, иначе никто не выйдет отсюда!
— Знаю, — пробормотал господин Кершов, поднимая револьвер, — ломайте дверь.
Барбара изо всех бросилась на дверь. Та распахнулась. Признаюсь, все произошло со скоростью молнии. В бледном свете кучерского фонаря, стоявшего на бортике колодца, были видны двое борющихся мужчин. Вначале я не узнал их, поскольку они тесно сплелись. Господин Кершов с колебанием навел револьвер на дерущихся. Один из драчунов резким рывком попытался вырваться из объятий другого и попал в свет фонаря. Я узнал обоих: это были Борнав и Патетье, которые сражались не на жизнь, а на смерть.
— Он высвобождается! — крикнула Барбара. — Стреляйте! Грохнул выстрел. Сквозь полумрак пролетела огненная стрела.
— Попал! — крикнула Барбара, когда один из мужчин рухнул на пол с пронзительным воплем.
Я, как сумасшедший, заплакал. У моих ног… неподвижно… мертвый… лежал Патетье.
— Вы… убили… того, кого не надо было убивать! — завопил я, угрожая Кершову кулаком.
— Нет, — тихо сказала Барбара и указала на Борнава, который почти без сознания упал на руки офицера полиции. — Это… Токантен!
— А он? — выкрикнул я, указав на труп своего старого друга.
— Фантом!
Я был готов выплюнуть ей в лицо свое несогласие, гнев и возмущение, но Барбара оттолкнула меня и закричала:
— Вон отсюда! Забудьте обо мне…
Борнав и Кершов бросились к двери, не сказав ни слова, а я, застыв от удивления, уставился на Барбару. Она бросилась к колодцу, потом нагнулась и подобрала с плит нечто, напоминающее большие очки. Ого! Рисунок на клочке бумаги Тюитшевера.
— Боже, сжальтесь над нами, — пробормотала Барбара, — глаза Бусебо!
Она отвернулась и бросила очки в колодец.
Господи! Тряхнуло так, словно началось землетрясение. Зашатались пол и стены. Из колодца взметнулся столб серого пара и посыпались каменные обломки. Я ощутил сильный удар по голове и провалился в черную бездну.
Я пришел в себя в библиотеке в комфортабельном кресле в облаке сильного запаха винного уксуса и йода.
— Всего лишь царапины, — послышался голос Кобе, — а она пострадала куда сильнее.
На софе лежала женщина. Ее голова была замотана бинтами. Борнав и Кершов стояли, склонившись над ней.
Я узнал Барбару по ее жалким одежкам.
— Как вы считаете, Токантен, будет ли она в состоянии говорить? — осведомился Кершов.
— Конечно, смогу, если вы ослабите эти бинты, — услышал я слабый голос раненой женщины.
— И господин Сиппенс услышит, — сказал Кобе, — он приходит в себя.
Но прошло еще некоторое время, пока Барбара не заговорила, и мы услышали ее рассказ. Барбара неподвижно лежала на софе, а я безвольно и бессильно затих в кресле. Я видел, как в комнате суетился доктор Маттис, перешептывался с Кершовом и Борнавом — теперь его лучше называть Токантеном — и, наконец, кивнул.
— Хилдувард, мой пострадавший друг, ты готов слушать? — спросил Кершов, положив ладонь мне на руку. — К несчастью, я могу поведать вам только печальные вести.
Я попытался улыбнуться и улыбнулся, но саднящими губами. Щеки горели от боли.
— Готов вас выслушать, — простонал я. — Патетье, которого я знал еще ребенком, стал Фантомом, а Борнав, которого долгие годы знал клерком нотариуса, стал Токантеном, всемирно известным сыщиком. Сейчас вы мне скажете, что Барбара на самом деле заколдованная принцесса, как в сказке «Ослиная шкура». А кто вы на самом деле, Кершов? И кто я? Будет ли удивительным обнаружить рогатого дьявола в шкуре идиота Хилдуварда Сиппенса?
Кобе, который покидал комнату, вернулся и объявил, что архивариус Пон пришел.
— Господин Пон, — спросил я, — вы пришли узнать о выжженных глазах вашего друга Ансельма Сандра?..
— Напротив, господин Пон прольет свет на всю историю, ибо благодаря его знаниям мы нашли решение ужасающего секрета, — заявил господин Кершов.
— Я готов выслушать всех, — прошептал я, покорившись судьбе.
Установилась тишина. Все присутствующие полукругом сидели рядом со мной, а софа была вторым полукругом. Рядом со мной был господин Кершов, слева от него — господа Пон и Токантен. Кобе Лампрель устроился между мной и диваном, на котором неподвижно лежала Барбара.
— Если я могу сформулировать мольбу, — сказал я, — расскажите сначала о Патетье, поскольку я по-прежнему уверен, что речь идет о чудовищном недоразумении. Патетье — Фантом! Это невозможно! Если вы только не примете за реальность колдовство.
Кершов покачал головой и с нескрываемой печалью глянул на меня, потом медленно заговорил, тщательно подбирая слова:
— Я отвечу на второй вопрос, Хилдувард, хотя это немного нарушит порядок моего рассказа. Мне было бы удобнее сообщить все это иначе.
Вернусь к дню, когда таинственный Натан Фом явился в нотариальную контору Бриса. Тюитшевер, который вовсе не был незначительным и молчаливым клерком, каким его все считали, несомненно, подслушивал под дверью и отметил имя Натана Фома. С определенным прицелом: старик Тюитшевер, вы это знаете, Хилдувард, был маньяком игры в трансформацию имен.
Я покраснел, вспомнив об утаенном клочке бумаги.
— Значит, вы в курсе дела, — прошептал я.
— Мы оставили записку между подкладкой и тканью, — улыбнулся Кершов, — в надежде, что кто-то обнаружит записку. К несчастью, этим кто-то оказались вы, Хилдувард, и это стало помехой для ваших друзей-сыщиков. Тюитшевер, который был клиентом цирюльни в Темпельгофе, неоднократно пытался заинтересовать Патетье своей детской игрой, показывая ему забавные результаты перемещения букв. Как раз после визита Фома в нотариальную контору, когда он брился в цирюльне, он показал результат трансформации имени Натана Фомма, или Фатона Намме, поскольку он записал имя на слух, Фомме вместо Фом, а не в той правильной орфографии, как мы знаем сейчас. Этот результат не имел никакого значения. Он признался Патетье, что не удовлетворен им. После его ухода Патетье, чтобы быть приятным клиенту и оказать ему услугу, в свою очередь поменял местами буквы. Результат оказался ошеломительным. После нескольких перестановок он получил: «по имени Фантом». Позже и мы нашли истинную деформацию имени Ната Фома: Фантом.
Для Патетье это было знамение. Случай сыграл роковую роль. Патетье закончил чтение книги Кенмора о преступлениях призрачного бандита Фантома, которого не могли поймать долгие годы. Тот же случай послал в его руки книгу о похождениях гентского пирата Иохана де Местре и его экипаже убийц, членом которого был Ромбусбье! Патетье, человек удивительно умный, образования не получил, но немедленно установил связь между таинственным покупателем древнего жилища в Темпельгофе Фантомом и угаснувшей семьей Ромбусбье.
Вы, Хилдувард, были на пути в Эстамбург, а он уже начал поиски в университетской библиотеке и за несколько часов обнаружил то, что Кенмор и Токантен долго и безуспешно искали. Пону потребовалось несколько недель упорного труда.
Между прочим помощник пирата де Местре носил имя Натан-Поля Ромбусбье, в котором угадывается не только прозвище Бусебо, искажение имени Вельзевула, но и имя Нат Фом. Причина появления буквы Ф проста: шевелюра пирата была такой непокорной, что ее надо было постоянно смазывать помадой, но один шепелявый пират вместо «помада» говорил «фомада». Остальные сократили слово в «фом». Нат Фом: Фантом!
Попробую рассуждать, как это наверняка сделал Патетье: через несколько веков в Лондоне появляется мужчина, который по определенной причине интересуется семьей Ромбусбье. Это преступник, но также, как указал Кенмор, маньяк-графоман. Быть может, он тоже занимался детской игрой в перестановку букв и открыл сочетание Нат Фома и Фантома. Он счел это знаком свыше, поскольку фантом означает «призрак». Патетье осенило: Нат Фом и Фантом суть одно и то же лицо.
Он собирается приобрести древнее жилище и имеет причину для этого, каковую Патетье пытается узнать. Почему? Только для тебя, Хилдувард, чтобы оказать тебе услугу. Романтические книги сильно повлияли на него, и он ведет себя, как господин Лекок! Он завлекает Ната Фома в замок Ромбусбье и держит пленником. Что делают герои кровавых историй, чтобы выпытать тайну? Они пытают. Патетье заставляет пленника заговорить с помощью раскаленного железа. Мы видели ожоги на его теле. Нат Фом сдается и выкладывает секрет, а именно, что он искал в древнем жилище. Но к этому мы вернемся позже. Откровения пленника кажутся Патетье слишком смутными или неверными, поскольку он пытался вырвать у своей жертвы книгу, которую тот писал и которой Кенмор придавал особое значение. Но, теперь мы знаем это, Нат Фом уже не имел ее. Он только сумел сказать, как действовал, совершая ужасающие преступления.
То, что произошло далее, относится к области предположений, но думаю, я прав, выдвигая следующую гипотезу: Патетье, конечно, восхищался сыщиками, но и столь же сильно восхищался гениальными преступниками. Когда он узнал, что Кенмор и Токантен потерпели неудачу там, где он потратил всего пару часов на выяснение истины, его восхищение перед сыщиками исчезло. Он обратил его на бандитов-победителей. Теперь, когда он учился у неуловимого призрачного бандита, ускользнувшего от самых лучших сыщиков и попавшего в его руки, он возомнил себя… великим преступником! Глупец Нат Фом пленен простым брадобреем. И самым великим преступником мог стать Патетье!
Теперь мой рассказ ускоряется.
По вашей вине погибает Руффи, любимый кот тетушки Аспазии. Патетье отправляется защищать вас, но знает, что ваша непреклонная тетушка решила лишить вас наследства. Фом, или Фантом, научил его, как превращать убийство в несчастный случай и как изготовить поддельный ключ с помощью отпечатка на воске. Думаю, изготовил ключ Фом, за что Патетье угостил его виски, ибо ради выгоды он не смотрел на расходы. Он ловко подстроил несчастный случай и направил полицию по ложному пути. Ваше сказочное наследство для вас сохранил… Патетье. В этот момент на сцене появилась Валентина, шантажом заставила вас взять ее в жены. Действовала она из жадности…
Токантен внезапно перебил его:
— Нет… хотя она была старше Сиппиенса, но по-настоящему любила его. А он считал ее старой девой, у которой были свары со всеми служащими, и ее любовь выглядела ненавистью. Любовь и ненависть зачастую родные сестры.
Я опустил голову, признав его правоту.
— Патетье уже принял решение. Валентина Брис знала или подозревала истину и стояла у него на пути. Он не видел ее в качестве любящей жены Хилдуварда и опасался, что она сделает его жизнь невыносимой. Значит, она должна была умереть… Но он ждал, пока Фом закончит собирать пневматический пистолет, почти бесшумное оружие. С его помощью он совершил несколько преступлений.
— Пистолет? — удивился я.
— Немного терпения, Хилдувард! Это был тот пистолет, которым пользовался Фантом, но оружие требует от стрелка особой ловкости, а Патетье был далеко не умелый стрелок. С карабином все было по-иному, ибо он позволял тщательно прицелиться. Он делал теперь все так, как объяснял ему Фантом. Он купил в разных магазинах с виду безопасные детали, а Фантом собрал смертоносное оружие. Первой жертвой карабина стала Валентина.
— А второй — Тюитшевер! Но по какой причине?
— Скоро поймете простую причину этого убийства. Тюитшевер вел двойную жизнь. Он узнал, что Хаентьес ворует, и выудил у него деньги. Клерк-вор остался буквально без единого су, что заставило Тюитшевера искать новый источник для поддержания своего образа жизни. Его мания трансформации имен пришла ему на помощь. Он начал вновь переставлять буквы и получил тот же результат, что и Патетье: Фантом. Это ничем бы ему не помогло, но его врожденная бесчестность заставила его рыскать по ящикам столов своих коллег, чтобы найти что-нибудь полезное.
— Он нашел несколько записей в моем ящике, — вмешался Токантен. — Боже, каким неосторожным я оказался! И тогда он обыскал то место, чего ни Кенмор, ни я не осмелились сделать. Он обшарил дом Патетье! — саркастическим тоном признался Токантен. — Урок скромности. Я принимаю его, как искупление!
— Надо сказать, что он искал другое, скажем, деньги, в которых нуждался, когда источник ворованных денег иссяк.
— Значит, письмо шантажиста без адреса предназначалось Патетье? — пролепетал я.
— Верно, и реакция не заставила себя ждать. Тюитшевер получил пулю в голову!
— Но что он искал… — начал я и закусил губу.
— В замке Добри, не так ли? — усмехнулся господин Кершов. — Узнаете чуть позже.
— Ба, почему бы не сейчас, — перебил его Токантен, — тем более могу добавить еще одну причину убийства.
Тюитшевер нашел в найденных записях, что кое-что может принести гораздо больше, чем он собирался выманить у Патетье, который не был зажиточным человеком. Именно поэтому он отправился в замок Добри, где встретил… Хилдуварда Сиппенса и персону, которая обратила его в бегство.
— Персону!.. — воскликнул я.
— Которая сразу поняла, что Тюитшевер ни перед чем не остановится, даже перед убийством Хилдуварда Сиппенса, но у нее было плохое ружье.
Я хотел задать новый вопрос, но Токантен не позволил, продолжив рассказ:
— Когда Патетье узнал, что его юный друг встретился со смертью лицом к лицу, он взялся за поиски виновного… и нашел белую маску. Судьба Тюитшевера была решена. Думаю, он больше мстил за Хилдуварда и предупреждал новое покушение на него. Передаю вам слово, Кершов.
— У вас это получается лучше, — возразил комиссар полиции, — тем более это непосредственно касалось вас.
Токантен кивнул и продолжил:
— Согласен. Случай или дьявол сделал так, что господин Сиппенс оказался свидетелем этого происшествия. Я отыскал убежище Хаентьеса и хотел добиться от него признания. Но и Патетье шел по его следу, но по другой причине. Хаентьес обворовал своего бывшего хозяина, мэтра Бриса, и считал его виновным в хищении ста тысяч франков, нанеся урон Хилдуварду. Это требовало отмщения. Когда он увидел меня вместе с Хаентьесом, то решил, что я сообщник. Без случайного вмешательства господина Сиппенса в подвальной кухне было бы два трупа! Я отделался лишь небольшой царапиной…
— А Кенмор? Человек в сером? — спросил я.
— Он следовал за Патетье по пятам целый день, ибо в этот раз понял все быстрее меня. Он знал, кто такой Фантом! Но Фантом растворился в ночи!
Снова воцарилось молчание. Кершов нарушил его:
— Нам следует заключить, что все преступления он совершал… из любви к Хилдуварду Сиппенсу.
Я пронзительно закричал и забился в рыданиях.
— Увы, — пробормотал господин Кершов, — без вмешательства Ансельма Сандра, профессора из Турнэ… без…
— Глаза Бусебо, — тихо добавил Токантен.
У меня случился нервный припадок. Мои глаза остановились на Барбаре, которая до сих пор даже не шевельнулась. Ее рука пошарила в складках платья и кое-что вынула… Я увидел, что это была ментоловая пастилка, которую она сунула в рот, найдя щель в бинтах.
Я сумел скрыть свое замешательство и задал наудачу один вопрос, а ответ оказался важнее, чем я ожидал.
— Значит, Патетье пробрался в контору мэтра Шартинка, что ужаснуло Тюитшевера. Почему он не свел счеты с ним тогда?
— Патетье никогда не проникал в контору, — возразил Токантен. — Тюитшевер выдумал эту историю, чтобы направить полицию по ложному следу в поисках человека в белой маске. Он рыскал по бухгалтерским книгам, чтобы припереть в стенке Хаентьеса, которого ненавидел. Но его хитрость обернулась против него, поскольку это заставило Патетье действовать быстрее.
Я повернулся к Кершову.
— Откуда возникла мысль заподозрить Валентину в краже наследства? — спросил я.
— Кенмор подслушивал у двери номера в гостинице «Колокол» в Дижоне…
— В чем был его интерес?
— Никакого не было, он шел по следу кое-кого. Валентина Брис его не интересовала, но слежка за ней должна была, как он полагал, привести его к Фантому… прежнему Фантому… не новому… самому ужасному из них двоих!
Я закрыл глаза и вздрогнул: самым ужасным, действительно, оказался Патетье.
— А теперь передадим слово архивариусу Пону, — предложил Кершов.
— Если бы во время визита господина Ансельма Сандра начальник внезапно не потребовал моего присутствия, мы, конечно, избежали бы многих несчастий, поскольку Сандр обнаружил, что семьи Ромбусбье и Добри объединены родственными связями. Не буду углубляться в детали, чтобы не занимать много времени. Если господин Сиппенс захочет узнать подробности, я в его распоряжении.
Натан Фом на самом деле носил имя Джон Ромбусбье и был одним из последних представителей этой благородной семьи, которая эмигрировала в Англию несколько веков назад. Он унаследовал жестокую, преступную и двуличную натуру своего предка, пирата Ромбусбье, которым не просто восхищался, а поклонялся, как идолу. Случайно и имея немного информации, он узнал, что существует нечто, которое я бы назвал «секретом Ромбусбье». Он многие годы тщетно пытался разузнать больше, пока ему в руки не попала маленькая книжица: в ней рассказывалось об английских пиратах, а также о страшном Иохане де Местре и его подручных. Если тайна чуть рассеялась, одно оставалось совершенно непонятным: глаза Бусебо. Книжица попала ему в руки довольно поздно, поскольку он уже десять лет жил в Эстамбурге. В Англии и Франции земля горела у него под ногами, и многие решили, что он покончил с преступной жизнью. Но в Бельгии жили несколько потомков Ромбусбье, семьи, которая покинула страну лет десять назад и не подавала признаков жизни. Самой близкой к генеалогическому древу была семья Брис.
— Значит, Брис… были Ромбусбье?! — воскликнул я.
— Да, и мои поиски позволяют мне утверждать, что нотариус Брис был единственным, кто мог претендовать на владение замком Ромбусбье.
— Почему он не заявил о своих правах? — недоверчиво спросил я.
— Потомку что он знал грех, позоривший имя Ромбусбье…
— И потому что знал, последний потомок, носивший это имя, был отпетым мерзавцем, — добавил Токантен.
Кершов потребовал слова:
— Простите, господин Пон, если я вас прерву на несколько мгновений. Токантен знал это и если оставался в Генте долгие годы в конторе Бриса с терпением тигра, поджидающего добычу, то только потому, что чувствовал, в тот или иной день Ромбусбье или Фантом появится.
Токантен кивнул:
— Кенмор, похоже, тоже мог это узнать, но значительно позже. Именно по этой причине он прибыл сюда с большим опозданием, рискуя поставить под удар всю операцию.
— Не говорите этого, Кершов. Когда Кенмор написал, что ищет криминальные записи Фантома, он немного погрешил против истины. Он знал «тайну Ромбусбье», ту, что имеет отношение к глазам Бусебо, по крайней мере, ужас, который с ними связан. Он знал, что Фантом попытается завладеть ими, чтобы устроить на земле сущий ад. А сам стал одной из первых жертв.
Архивариуса попросили продолжить свой рассказ.
— Первой жертвой был Ансельм Сандр, — взволнованно сказал Пон, — ибо именно он сделал открытие. В конце XVI века через некоторое время после смерти Дрейка легкий английский фрегат «Индевор» был взят на абордаж и захвачен испанским корсаром. На борту английского судна находился ученый, который долгое время был в Египте и который завладел, преодолев множество опасностей и потратив немало трудов, несколькими древними статуями. Одна из них была каменным монстром-охранником, который лежал у ног жестокого бога Тота. Тот, как учит нас история, обладал способностью убивать с помощью трех чувств: слуха, обоняния и зрения. Частично это было правдой. Издавая пронзительные звуки, жрецы Тота могли порвать барабанную перепонку и вызвать мозговое кровотечение. Они использовали отравленные летучие духи, вызывавшие быструю смерть, и располагали таинственными камнями, излучавшими смертоносные лучи, сжигавшие глаза и вызывавшие внезапное и смертельное кровотечение в мозгу.
Это не легенда. Современным ученым удалось разгадать только тайну смертоносных духов, ибо речь идет о синильной кислоте.
Испанскому корсару не повезло, в свою очередь. Едва он поджег английский фрегат, как на горизонте показалось судно с черными парусами Иохана де Местре. Сражение было коротким. Корсаров истребили, а судно разграбили. При разделе добычи Ромбусбье досталась статуя охранника. Он, несомненно, выбросил бы статую за борт, считая, что она не имеет ценности, но черты каменного монстра показались ему схожими с его чертами, и он статую сохранил. Пират не был безграмотным. Наоборот, он правильно говорил и писал на нескольких языках, в том числе знал латинский, греческий и даже несколько диалектов восточных языков, ибо прежде чем взойти на борт пиратского судна, несколько лет успешно учился. Ему было известно имя Тота, а также его таинственные и смертоносные способности. Он открыл секрет камней, спрятанных в чреве каменного стража. Так глаза Тота стали глазами Бусебо. Действительно, с помощью глаз Бусебо можно было выжигать глаза людей.
В небольшом мемуаре, написанном и изданном Дефо, где говорилось о пиратах и корсарах, упоминалось, что один из негодяев той эпохи обзавелся черными очками. Именно это обнаружил Ансельм Сандр… среди многого другого. После позорной казни пирата на набережной казней в Лондоне каменный монстр перешел в руки его сына Теобальда Ромбусбье, который покинул Лондон и вернулся в Гент. Он до самой смерти жил в выстроенном им замке. Теобальд не имел криминальных наклонностей и, похоже, даже покаялся в преступлениях своего отца. Он спрятал статую и страшные очки в подземельях замка и велел изготовить копию, которую установил во дворе. Он скончался в преклонном возрасте. Ему было девяносто лет. Через полтора века Ромбусбье разрешили вернуться в Англию. Это случилось в 1846 году. Мне кажется, что с этого года дом в Темпельгофе оставался необитаемым. Узнав подоплеку ужасающего секрета, Ансельм Сандр тут же приехал в Гент, чтобы частично разрушить статую и завладеть смертоносными очками Тота, что оказалось роковым для него: ужасные лучи выжгли ему глаза, и он умер в страшных мучениях. Я попрошу одного из господ закончить рассказ.
— Патетье заметил, как Сандр входил в замок Ромбусбье, он проследил за ним и за его действиями, — подхватил Токантен. — Когда он увидел, как бедняга рухнул на пол, он с его живым умом сразу понял, в чем дело. Он оказался владельцем великого секрета, который тщетно пытался выяснить Фантом. Быть может, он некоторое время сомневался в могуществе глаз Бусебо и решил провести несколько опытов. От Кобе Лампреля он узнал о жестоких издевательствах шевалье Сербрюиса над невинными птичками. Патетье, бывший всегда верным другом животных, знал, что Сербрюис был дальним родственником знатной семьи Ромбусбье, и это укрепило его в мысли, что этот жестокий тип может обладать ужасающими способностями предка-пирата. Патетье действовал не только как экспериментатор, но и как мститель за замученных зверушек. Он стал безжалостным палачом, а Сербрюис послужил ему подопытной свинкой.
— А Кенмор… — заикнулся я.
— Он готовился арестовать Фантома… Патетье услышал его шаги, как и Кобе Лампрель. Полагаю, он ожидал прихода Кенмора после бегства от него в полуквартале. Он держал дьявольские очки под скатертью стола, готовый использовать их в любое мгновение.
— Ох, — вздохнул я, — теперь понимаю странные слова Патетье, которые он произнес однажды. Патетье знал, что глаза Бусебо являются ужасающим секретом. Только Богу известно, не разболтал ли Натан Фом этот секрет… ведь он мог проговориться во сне!
— Молчание не всегда золото, не так ли? — шепнул господин Кершов.
Я опустил голову.
— Но кроме Кенмора, в доме была еще одна персона. Она видела смерть Кенмора. Кобе Лампрель схватил ее.
— И отпустил ее, — согласился Кобе, — это мое дело…
— Подождите, — перебил его господин Кершов, — я хочу кое-что добавить к этим разным заявлениям. У Натана Фома, или Джона Ромбусбье, была юная сводная сестра, которая безуспешно пыталась заставить брата отказаться от преступной жизни. Она могла бы добиться успеха, если бы ей на глаза попался небольшой труд об английских пиратах. Эта сестра, несмотря ни на что, продолжала любить его и защищать… Ради этого она поселилась в древнем замке в Турнэ, поскольку он перешел ей от матери, одной из Добри.
— Яна Добри! — воскликнул я.
— Нет, Яна Ромбусбье, — улыбнулся Токантен.
Я увидел, как Барбара вцепилась в бинты и сорвала их. На софе лежала… Яна Добри, но ее прекрасное лицо было изуродовано многочисленными шрамами.
— Яна… Барбара… Яна! — пролепетал я.
Кершов и Токантен бросились к ней.
— Какая неосторожность… Кобе, зови быстрее доктора Маттиса… Боже, сможем ли мы остановить кровотечение.
Лицо девушки истекало кровью.
Она потеряла сознание.
Теперь я узнал все в малейших деталях… Она поступила ко мне на службу под именем Барбары Улленс в поисках убийцы своего брата. Начала подозревать Патетье. Почему она последовала за мной в Эстамбург, выгнала меня из замка Добри из страха перед Тюитшевером, которого пыталась убить, пока он не ранил меня. Как за время своего отсутствия следила за каждым моим шагом с помощью Питсура, ловкого мима, партнером которого была в английских спектаклях, когда зарабатывала себе на жизнь цирковой артисткой. Как Патетье, вооруженный смертоносными очками, преследовал нас в Син-Питерс-Бюитен, намереваясь ее убить. И почему она сдалась Кершову и помогла разоблачить Патетье. Я понял, что ненавидящий взгляд, который она бросила из окна замка Ромбусбье, предназначался не мне, а был направлен на скромную цирюльню брадобрея Патетье.
— У нее был пневматический пистолет брата, первого Фантома, — сказал Токантен, — который ему не вернула. Она воспользовалась им всего один раз… пытаясь убить Патетье, а не вас, Хилдувард Сиппенс.
— А почему она сбежала с фермы Густа Кромме?
Токантен странно улыбнулся.
— Несомненно, из-за страха перед Патетье, — сказал я, пытаясь ответить на свой вопрос.
— Нет. Патетье ни при чем… Она сбежала из-за тебя.
— Из-за меня? Смешно! По какой причине?
— Поскольку она влюбилась в вас, мой мальчик.
Я зажмурился, из моих глаз лились горячие слезы. Вдруг передо мной появился образ Валентины.
— Валентина… Яна… две кузины… обе Ромбусбье… Наконец была решена загадка сходства.
Я передал все состояние тетушки Аспазии фонду защиты животных. Замок Ромбусбье будет снесен, а на его месте построят приют для бездомных собак и кошек.
Я стал бы безденежным человеком без… Патетье. Патетье завещал мне цирюльню и неплохой капитал. Я обосновался в цирюльне, но не смог бы заполучить клиентуру без… Кобе Лампреля.
— Я когда-то учился этому ремеслу, — сказал он, — и я мастер на все руки. Оставите меня парикмахером? Хотите вы или нет, но я останусь при вас с зарплатой или без, как говорила блоха человеку, страдающему анемией.
Он остался. Он бреет и стрижет, а я держу кассу.
Дело Ромбусбье-Фантома получило огласку… Не очень широкую, но оно привлекло внимание некоторой публики к моей персоне.
В это едва можно поверить, но Кершов и Токантен отдали мне львиную долю заслуг в уничтожении Фантома. Некоторые газеты стали восхвалять сыщика-любителя Хилдуварда Сиппенса. От этого можно сойти с ума!
Следствием было то, что ко мне повалили всякого рода бедолаги, которые просили меня решить ту или иную проблему криминального характера.
И снова случай подшутил надо мной.
Чтобы избавиться от этих паразитов, я согласился рассмотреть кое-какие дела, пытаясь их разрешить. И преуспел! И теперь, как только надо пролить свет на какое-либо сомнительное дело, ко мне бегут со всех сторон.
Хилдувард Сиппенс, мастер-сыщик… Нет и нет. Хилдувард Сиппенс, брадобрей и продавец духов! И ничего больше. Настаиваю на этом!
Этим утром…
Тихо открылась дверь, и Кобе прокричал:
— Посетители! Бриться или стричься?
Ни то ни другое. В цирюльню вошла Яна.
— Они выпустили меня из клиники, утверждая, что я выздоровела, — жалобно произнесла она.
На ее щеках остались глубокие шрамы. Выглядела она бледной и слабой.
— Яна, — вскричал я, — знаете ли вы, что было записано, что вода погасит глаза Бусебо только после того, как они будут сеять смерть и разрушение? Знали ли вы об этом, бросая злосчастные очки в колодец, или господин Пон забыл вам сказать об этом?..
— Конечно, я знала, но видите, смерть не захотела меня взять.
— На коленях благодарю Бога, — страстно воскликнул я, — но Яна… Вы мне нужны… А нужен ли вам я?..
Она положила головку на мое плечо и несмотря на то, что голос ее был исключительно тихим, сумел расслышать сказочное «да».
Через несколько минут Кобе Лампрель вывесил на двери цирюльни небольшое объявление. В нем большими буквами было написано:
ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ ОБРУЧЕНИЯ.
Неизданный роман «Проклятие древних жилищ», рукопись которого, вероятно, датирована 1948 годом, был обнаружен «Сообществом Жан Рэй». Это произведение доказывает, как может ошибаться читатель, ожидая текста в стиле «Фламсе Филмстье» только из-за подписи Джон Фландерс. Наше замечание не имеет отрицательного оттенка, но следует допустить, что книги, написанные для молодежи, отвечают иным критериям, чем книги, предназначенные для взрослых. Если правда, что роман для молодежи «Зеленый туман» (во французском переводе) может быть помещен в ряд знаменательных произведений Рэймонда де Кремера, то надо допустить, что иногда автор забывает о своей молодой аудитории, когда пишет некое продолжение «Майнцского Псалтиря».
По этой причине не очень легко классифицировать эту важную находку в гигантском творческом наследии гентца. В лучшем случае можно провести параллель с похождениями Гарри Диксона, но без самого мастера-сыщика и его ученика. Поскольку герой этой истории, молодой, симпатичный, но не очень сведущий Хилдувард Сиппенс играет роль скорее пассивную, чем активную в фатальных событиях, загадочность которых для него постепенно растет, хотя его друг-патерналист Патетье, парикмахер и любитель сладостей, уверен, что в нем спят задатки великого сыщика. Читатель не видит этого. Хилдувард, молодой человек со странным именем, даже не имеющий святого покровителя, узнает все случайно и вовсе не претендует на знание психологии. Он не только заблуждается по поводу своего давнего друга Патетье, но и по поводу всех, кто его окружает. Он даже не способен понять собственные чувства, перипетии своей любовно-матримониальной жизни непонятны ему. Это его недостаток. Хилдувард, глуповатый молодой человек, во власти рока, бросающего его из стороны в сторону. Он похож на теннисный мячик в образе человека. Не окружай его многие ангелы-хранители мужеского и женского рода, большая часть его приключений осталась бы неизвестной читателю, ибо они не состоялись бы из-за преждевременного исчезновения героя. В этом он разительно отличается не только от Гарри Диксона, но и от множества ловких героев, умных и полных рвения, которых немало в «Фламсе Филмкенс» Он похож на Жан-Жака Грандсира, такой же игрушки добрых и злых могуществ.
Пытаясь классифицировать этот роман, мы избираем для сравнению иную модель, а именно «Мальпертюи». Действительно, не только пассивный герой Хилдувард, подобие Грандсира, но и Яна Добри, суть амальгама Бетси Эвриалы, неоспоримые жертвы фатальности. Они бьются в сетях, из которых не могут выпутаться. Но в этом романе нет речи о сумрачном мире «Мальпертюи». В мире Хилдуварда Сиппенса фатальное освобождение грядет, хотя и за счет многих смертей. Не злокозненные или мифологические силы умершего мира управляют жизнями героев, а прошлое, накрывающее их тенью. Проклятие не в древних жилищах, а в нагнетании событий, подминающих под себя молодых героев Хилдуварда и Яну. Мы сталкиваемся с двойным толкованием названия романа: не только древние жилища, замок Ромбусбье и замок Добри, стоящий на краю болота, впитавшие вековое проклятие, но и здания, чей угнетающий облик автор рисует несколькими характерными мазками, воздействуют угнетающе. Герой и жилища окружены силами Зла, и их присутствие описано де Кремером чуть-чуть по-иному, чем в «Мальпертюи». Но поскольку речь идет об истории, написанной Джоном Фландерсом, все заканчивается хеппи-эндом, впрочем, не очень убедительным.
Рэй считает произведение «романом о сыщике», но его герой не наделен способностями ищейки. Сыщиком скорее является его друг Кершов. В Яне Добри, действия которой двойственны, тоже есть что-то от сыщика. Но и они не в силах предотвратить многие убийства, которыми изобилует роман, ибо их глаза, как и глаза Хилдуварда, не видят реальности.
Выжженные, закрытые или мертвые глаза (шестая глава «Мертвые глаза») есть лейтмотив сложного действия. Не только жертвы, но и те, кого нам велено считать профессиональными сыщиками, и те, кто обязан играть роль сыщиков, не в состоянии видеть. Темные матовые стекла в доме Хилдуварда, которые несколько раз прячут преступника, кстати, используются Рэем символически и без двойного толкования.
Поскольку истина прячется за матовым стеклом, она станет явной только в конце романа. В этом контексте надо вспомнить о знаменитых строках из Первого Послания Павла коринфянам (1-е послание коринфянам, 13/12):
Таким образом вскрывается главная мысль действия, которая на первый взгляд (!) не казалась параболой непримиримой борьбы двух принципов, Добра и Зла, Бога и Дьявола… А это типичная тема многих произведений, напечатанных в «Фламсе Филмкенс».
Но этот роман Джон Фландерс пишет не для молодежной читающей публики, а потому прячет главную идею, свое истинное послание, словно за матовым стеклом, которое играет определяющую роль в истории. Разница в литературном стиле бросается в глаза, когда, например, проводится сравнение с рассказами о страстях, в которых действует Черная Тень…
К этому добавим, что в этом романе мы ходим не по улицам, которые трудно идентифицировать из-за туманов мифического Лондона, а по улицам города Гента, которые Рэй знает как свои пять пальцев. Это произведение сравнимо с его шедевром «Мальпертюи». Локальный аромат усилен использованием гентской речи, которая не ощущается излишней. Французский язык «Мальпертюи» требует от читателя усилий из-за смеси малоупотребляемых и даже устаревших слов, лирических отступлений, больше похожих на стихи в прозе (см. описание Мальпертюи во второй главе первой части: вот он со своими громадными лоджиями и балконами и т. д.) и разговорный язык, а потому в «Мальпертюи» Рэй не мог использовать гентский диалект, который использовал в «Проклятии древних жилищ», чтобы подчеркнуть аромат родного города.
Хотя место действия Гент и Эно, Рэй не может обойтись без своего любимого Чарльза Диккенса, сделав из слуги Хилдуварда Кобе Лампреля копию Сэма Веллера, хотя хозяин совсем не напоминает мистера Пиквика.
Становится яснее и яснее, что в «Проклятии древних жилищ» Рэй пытается осуществить синтез материала, использованного прежде, и представить в новом свете проверенную технику. В похождениях Гарри Диксона точкой старта полицейских историй с многочисленными фантастическими элементами являются существующие обложки, но все вроде сверхъестественные сюжеты обычно заканчиваются естественным объяснением. Обложка показывает эфемерную деталь действия, разработанного Жаном Рэем, но неизменно становятся конкретной частью истории. В «Проклятии древних жилищ» как бы спрессовываются ужасающие происшествия, удивительные или авантюрные, источником которых являются великолепные гравюры, воспевающие очарование прошлых времен: эти повторяющиеся репризы будоражат вдохновение Жана Рэя.
Поэтому некоторые сцены романа остаются в памяти читателя, как увиденная старинная гравюра. Это как бы отпечатки действия, застывшие во время его разворачивания. В этих рамках, к примеру, можно вспомнить короткую сцену, когда Барбара, Яна Добри, уничтожает глаза Бусебо. Драматическая сцена — есть и другие — обеспечивает воздействие из-за комбинации действия и застывания в неподвижности, создавая незабываемое ощущение, как и при виде обложек брошюр с приключениями Гарри Диксона.
Другой элемент, постоянно используемый Рэем в «Гарри Диксоне», «Мальпертюи» и «Фламсе Филмкенс», прием
Если важно сравнить «Проклятие древних жилищ» с «Мальпертюи», с романами для молодежи Джона Фландерса и похождениями Гарри Диксона, чтобы оценить особый характер этого недавно найденного романа, то важнее остановиться на его непривычной структуре. Конечно, она не столь сложная, как в «Мальпертюи», и в какой-то мере более современная, показывая Рэя как конструктора фантастики, сравнимого с Борхесом. Если «Мальпертюи» сталкивает нас со структурой, использованной в фантастических произведениях под термином «рассказ с ящиками», чтобы подчеркнуть аутентичность событий, мы, почти не замечая, соскальзываем через рассказ о других рассказах в самую суть произведения. Ибо пока Хилдувард и его друг Патетье продолжают восхищаться полицейскими романами, сыщиками и виртуозными преступниками, сведенными в таинственного Фантома. По причинам моральных расхождений героев приключения постепенно превращаются в преступления Фантома, поскольку Фантомом становится Патетье. Такой прием придает фантастический оттенок роману, похожему на русскую матрешку, где внутри одной куклы находится другая и так далее. В Голландии этот литературный эффект называют «дрост». В «Проклятии древних жилищ» мы превращаемся в свидетелей последнего приключения Фантома, а Хилдувард встречает во плоти героев и бандитов из своих детских чтений, тогда как Патетье, который всегда больше ценил преступников, а не их преследователей, оборачивается Фантомом, завладев секретами настоящего Фантома (Нат Фома) и убив его пытками.
Мы видим структурную фантастику Борхеса, поскольку не только ткань романа относится к области фантастики, но и его суть сформирована структурно определенным, но не очень вероятным переходом от вторичной реальности, созданной чтением различных книг главными персонажами, к реальности жизни этих персонажей, что тоже является вымыслом. Из-за этого скольжения по уровням реальности читатель сталкивается с неуверенностью, характерной для фантастического рассказа. На первый взгляд простая структура «Проклятия древних жилищ» содержит несколько двойных уровней. Рэй уже не использует, как в «Мальпертюи», смешивание различных уровней повествования, а заставляет признать рассказанную реальность, как часть сознательно вымышленного целого. Почва, на которой стоит рассказчик, Хилдувард, сыщик-любитель, а с ним вместе и читатель, является болотом, как окрестности замка Добри. Ничто не заканчивается, оставаясь кажущимся. Каждый носит маску, и мы можем в любой момент провалиться под землю…
Туман наползал с запада. Он поднимался с набегающего на берег моря в виде незримой армии призраков и преобразил жаркую ткань заката в анемичные лохмотья, но мистер Брискомб не заметил этого. Вернее сказать, не увидел вовремя, иначе мог выполнить стратегическое отступление перед надвигающимся дымком, выйти на дорогу к ближайшей деревне, выбравшись из болота. Но, сидя под прикрытием зарослей рогоза, он с ружьем наготове выжидал появления лысух, которые сварливо спорили в высоких водных травах. Это ожидание полностью поглотило его. Цепочка черных прудов, которая служила пунктом передышки дичи на опасной равнине, исчезла за завесой мороси. Длинная водная лужа, которая недавно горела в лучах уходящего солнца, погасла. Туман подкрадывался, как рептилия.
Мистер Брискомб услышал шорох рогоза и медленно поднял ружье, но ни одной птицы не появилось. Серебристая гагара на долю секунды высунула крохотную головку из-под воды, увидела мистера Брискомба и нырнула обратно. Охотник усмехнулся:
— Дьявольский пожиратель пороха!
Гагара не стоила и четверти заряда патрона и уходила из-под выстрела в девяти случаях из десяти. Это был водяной паяц, который рисковал на мгновение выглянуть из-за водяной кулисы, чтобы тут же исчезнуть. Мистер Брискомб презрительно отвернулся, птица полностью вынырнула вдали, вне досягаемости выстрела, нагло притворяясь чирком.
Над водой полз тягучий дымок. Пойнтер Тампест, лежавший у ног человека, внезапно жалобно тявкнул, вскочил и стрелой унесся на восток. Напрасно ему вдогонку неслись отчаянные свистки. Пес не ответил на призывы, но мистер Брискомб увидел туман. В плотной белой стене поблескивало одно-единственное отверстие. И сквозь него на горизонте виднелась темная масса леса. Вдруг она заколебалась, потеряла форму, призрачный мир за несколько минут окутал охотника. Потом исчезло все окружение, его окружила молочная тьма.
— Конец охоте, — произнес мистер Брискомб и добавил: — На сегодня.
Его взгляд пронзал туман шагов на шесть. На воде видимость была лучше из-за странного, но известного явления.
— Надо возвращаться, — сказал он вслух.
Но не сделал и шага. Он вспомнил о злокозненности болота. От подобия тропинки, ведущей к дороге, его отделяли две мили. Две мили вязкой почвы, глубоких топей и грязи.
— Я припозднился, — произнес он, — но нет, это туман, проклятый туман. Не будь его, я бы легко добрался до дороги до наступления ночи.
Он вспомнил, что в прошлом году топи поглотили двух охотников. Туман густел на глазах. Мистер Брискомб возобновил монолог:
— Никто не мог этого предвидеть. Ноябрьский день начинался как весеннее воскресенье. Голубое небо, апрельское тепло. Было искушение выйти на улицу в белом костюме, а теперь…
В пяти шагах туман клубился, словно фонтан, выброшенный китом.
— Рискну двинуться вперед.
Ему представилось, что он идет в хижине с подвижными стенами. Его нога утонула в ковре рогоза, скрывающего глубокую воду.
— Не знаю, где я, — тоскливо произнес он.
Оперся на ружье и задумался.
И тут появились лысухи.
Они цепочкой выплыли из зарослей рогоза, черные механические существа с белым, как слоновая кость, клювом, похожие на животных, вырезанных из жести. Птицы увидели человека и не обратили на него внимания. Они знали, что его не стоит бояться. Как голуби, обладающие врожденным чувством ориентации, водная дичь обладает чувством опасности и смерти. Мистер Брискомб проводил их взглядом, забыв о долгих часах ожидания в засаде. Туман превращался в густую тьму.
— Скоро наступит ночь, — прошептал он.
Ночь наступила. Он больше ничего не видел.
Он заговорил громким голосом:
— Прикинем шансы выбраться отсюда. Прежде всего, собака по привычке прибежит к егерю. В этом нет ничего подозрительного. Но я не вернусь и, может быть… Дьявол!., кому какое дело, если я не вернусь этим вечером?
У мистера Брискомба не было ни жены, ни детей. Сегодня он проживал в «Палас-отеле», завтра будет жить в «Мажестике», как жил вчера в «Континентале» или «Космополитене».
— И что случится, если я не вернусь вечером в «Палас»? — проворчал он. — Может, выстрелить несколько раз из ружья?
Но он знал, что звуки выстрелов не долетят до центра равнины. Однако выстрелил. Это были простые хлопки кнута, на которые ответили хриплые крики проснувшихся птиц.
— Надо обдумать, что делать дальше, — произнес мистер Брискомб. — В следующий раз предупрежу служащих отеля. И больше не пойду на охоту один. Ради пары ничего не стоящих лысух, которых могу подстрелить на болоте! Больше не буду охотиться. Мне холодно, — последние слова он произнес, ощутив внезапно ледяную судорогу, стеснившую затылок. Он закутался в свое короткое пальтишко. Он чувствовал, как туман исподволь просачивается сквозь влажную ткань. — Надо походить! — Сделал несколько шагов. Твердая земля ушла из-под ног. — Ладно. Подожду. Я человек терпеливый. Проведу плохую ночь. И все, — он натужно рассмеялся, — быть может, заработаю хорошую простуду и даже бронхит. Это излечимо. — Но чуть позже, несмотря на желание справиться с неудачей, он, как ребенок, плаксиво пожаловался самому себе: — Мне холодно…
— Паршиво, — проворчал он, — что я оказался здесь.
На небе проклюнулись звезды, потом гордо засияли созвездия, туман как-то прижался к земле, а потом вдруг земля проглотила его, будто голодный зверь. Воду взбаламутил недолгий дождь. Мистер Брискомб ощутил, как со звезд нисходит пронзительный холод.
— Туман мог и подождать, — выговорил он, — хоть какое-то одеяло. Теперь окончательно похолодает, а ночь темная хоть глаз выколи.
Он почувствовал, как морозные иглы принялись колоть ему щеки, потом стопы, потом пальцы, и вновь простонал:
— Мне холодно, — задумался и вспомнил об огне. — Может, развести костер.
Мистер Брискомб не курил, а потому не имел ни спичек, ни зажигалки. Он стал проклинать себя за отсутствие вредных привычек, которые казались ему пороком и губительной страстью. Ему претило выпивать и курить, но его стойкие убеждения лишили его спичек.
— Надо выстрелить в кучку рогоза, — решил он, — быть может, она вспыхнет.
Ему казалось, что он в молодости читал о таком способе добычи огня в каком-то приключенческом романе. Выстрел срезал куст рогоза. Он повторил выстрел и испытал какое-то волнение. Кусок горящего пыжа приклеился к траве. С бьющимся сердцем мистер Брискомб подошел ближе. Искра побежала по рогозу быстрой спиралью, нарисовав огненную букву S, и затухла. Ствол немного разогрелся. Мистер Брискомб прижался к нему пальцами, носом, ушами. Звезды сияли с таким блеском, что казались близкими. Камыши, прихваченные заморозком, затрещали, лопаясь.
— Эх! Эх! Огня бы, большой бы костер! — пробормотал мистер Брискомб.
Ему показалось, что вдали, в долине, показался огонек.
— Это окно маленькой фермы, — сказал он себе, — отблеск огня. Ферма, хлев, просто хижина кирпичника, но с огнем, большим хорошим огнем в очаге, с потрескивающим пламенем. Рядом с огнем не чувствуешь себя несчастным, — простонал он. Огонь смотрел на него из глубины ночи. — Можно сварить кофе или поджарить сало. — Он замолчал, выстрелил и согрел пальцы о ствол ружья. — Нет ничего лучше запаха кофе и сала, если только не жареной картошки, когда вечером сидишь среди рабочих. — Физическое страдание внезапно ослабло, уступив место странной печали. — Огонь, сало, жареная картошка, кофе. Семья… О господи!..
Мысли его смешались и стали похожи на световые образы.
— Меня не ждут в «Паласе». Какое им дело до меня. Будь у меня семья, она заволновалась бы, стала бы меня искать, а потом усадила бы у огня, подав кофе и сало. — Он задумался. — С нежностью, — тихо произнес он.
Последний патрон был использован. Ружье стало холодным, как окружающая ночь.
— Когда я завтра вернусь в отель, потребую номер с пылающим камином. Хватит с меня центрального отопления. У меня на всю жизнь останется воспоминание о том, как я греюсь от ружья. — Он мрачно засмеялся. — Завтра…
Физическая боль от укусов зимней ночи… Тоска обернулась доселе неведомым отчаянием. Он почувствовал себя одиноким не только в этом ужасном болоте, но и в жизни.
— Если я умру, — он надолго задумался, — скажут, смотри-ка, Джон Ньютон Брискомб умер. Вот так-то!
Он мысленно пересчитал друзей. Не стоило рассчитывать на слова сочувствия… Нет… нет… Ему показалось, что он слышит голос.
— Нет, не будет слов страдания, не прольется ни слезы, и никто не пожалеет, — что-то жгучее вылилось из глаз мистера Брискомба, обожгло щеку и застыло ледышкой в усах. — Господи, — прошептал он, — одинокий человек есть человек проклятый.
Почему он в это мгновение вспомнил о своем старом друге Филлипсе? Надо признать, что мысли его были рваные, как фразы во сне.
— Филлипс, — произнес он, — не богат, но сейчас сидит у себя дома в смешном крохотном обеденном зале, но там тепло, как в гнезде, и рядом с ним три его дочери. Господи! Как его дети заботятся о нем… Попади он в такое положение, его стали бы искать… А как старшая дочь предана ему, как по-матерински добра! Счастливчик Филлипс! Кажется, ее зовут Мартой. Она не красива, но какая нежная, какой добротой она лучится!
— Холодно! Холодно! — прокричала высоко в небе запоздалая стая диких гусей.
Мистер Брискомб вдруг выпрямился.
— Решено, — почти выкрикнул он. — Завтра же попрошу руки Марты. Завтра, — совсем тихо добавил он.
Холод становился все пронзительнее. Ледяные бритвы терзали плоть охотника. Он увидел новые огоньки на горизонте, но это были лишь отблески призрачных огней, которые мороз зажигал в его застывающем мозгу.
— Ах, — прошептал мистер Брискомб, — какой прекрасной будет жизнь! Марта, жена дорогая, разожги огонь, пусть пылает пламя! О! Я чувствую запах кофе, какой аромат! Как тебе удается, моя дорогая, делать такой вкусный кофе! Деточка, девочка моя, сядь ко мне на колени. — Мистер Брискомб покраснел во тьме ночи, хотя его окружали только тени, тишина, звезды. — У нас родятся дети. Интересно, как я мог сорок лет прожить без нежности детишек. Девочка… которую я назову… Лили… Это нежно? Лили, дорогая, иди сюда, папа расскажет тебе сказку.
— Холодает, — пробормотал мистер Брискомб, — в сон клонит. Крепись. Засыпать нельзя… опасно… сон — враг. Заснуть, значит, умереть, а я завтра должен быть готов к новой жизни.
— Холодно! Холодно! — вновь прокричали дикие гуси.
— Кто мне протянет лапку, лапку! — прокричала водяная курочка, вырванная из сна треском промерзшего рогоза.
— Тсс… тсс… и еще раз тсс!.. — выкрикнула пара уток, укрывшихся в тепле громадного гнезда из сухой травы.
— Я не должен спать… — прошептал мистер Брискомб, — иначе… смерть… от холода…
Невероятным усилием он открыл глаза в немую тьму.
— Лили, послушай чудную сказку… и ты, Марта, любимая моя… сядь ближе… рядом с очагом все втроем…
Жили два маленьких ребенка в лесной хижине. Не засыпай, крошка Лили. Сказка хорошая. По вечерам они слышали, как черные сосны жалуются ветру, но у них в доме горел очаг… большое пламя… хорошее доброе пламя…
Глаза мистера Брискомба сомкнулись, безмолвный призрак спустился к нему со звезд.
— Холодно! Холодно! — стонали далекие гуси.
Мистер Брискомб не слышит их и не двигается… Последний сон смежил его веки.
Но какое чудесное сновидение любви и добра видел он!
У наследного принца гордости было ни на грош. Он пил у стойки вместе с портовыми грузчиками, слушал старого приятеля, когда тот жаловался на беды матросов, изгнанных из судовой команды, и каждый раз — само собой разумеется — о деньгах.
Принц был женат на принцессе, славной девушке, ровне ему.
— Вы скажете, что я грубо и непочтительно выражаюсь?
Вы просто пс знаете принца.
Он называл меня «проклятый мальчишка», а однажды подарил мне трубку из глины английской вересковой пустоши, а я в отместку обучил его игре.
Это игра, в которой выигрывают, когда твои партнеры пьяны. Вполне достаточно, чтобы я мог говорить о принце запросто, как это делают обычные люди, встреченные мной на жизненном пути.
Ах! Моя бедная душа и бедное сердце. Мне очень тяжело рассказывать эту историю о будущем, ведь она, вероятно, завершится самым худшим образом.
В то время столицу залил кровью отвратительный преступник. Он выпускал кровь из людей, как ее выпускают из скота на бойне. Это случалось и на углу улицы в предместье, и в коридорах жалких гостиниц, и на борту одиноких барж. К счастью, однажды ночью рука убийцы была не столь уверенной, как раньше. И безжалостный маньяк, автор пунцовой серии, был повержен кулаками гражданина в состоянии легитимной обороны.
Последовавший процесс стал золотым дном для репортеров и барменов заведений, расположенных рядом со зданием суда.
Убийцу звали Пул. У него была гнусная башка в виде сахарной головы, на нем был свитер велосипедиста и башмаки с серебряными пряжками буржуа.
Кто-то сравнил его с городским судебным приставом, и антипатия толпы к нему невероятно выросла. После шести дней дебатов его приговорили к смерти.
Принц из любопытства явился на последнее заседание и, несмотря на ужас совершенных злодеяний, хотел умолять короля, своего отца, использовать свое право на помилование, чтобы спасти это поганое отродье.
И тогда случилось незначительное происшествие, которое заставило принца изменить решение и которое стоило жизни Пулу.
Когда жандармы уводили смертника, согнувшегося под проклятиями толпы, как тополь под мощным ветром, убийца поднял глаза и встретил взгляд наследника трона. Это были два безмерно светлых глаза, бесчеловечно пустые, наполненные полярным ничто, которое живет в застывших зрачках кукол. Принц ощутил дыхание невероятной жестокости, которая встречается в джунглях и океанских глубинах. Он повернул голову к высоким охряно-кровавым окнам зала суда присяжных и обрек Пула на эшафот.
Еще нет 7.15, часа, когда…
Но Пул уже разбужен и жует галету, запивая ее черным кофе с ромом.
Еще нет 7.15, часа, когда…
Принцесса, бледная, но мужественная, улыбается в радостных страданиях и ожидании счастливого будущего. Ее муж ласково треплет ее по щекам, произносит нежные слова, а три королевских медика с почтительностью придворных слушают его.
Несколько дней назад матрос, который повидал много стран, твердо обещал принцу, что у него родится сын. Матрос, особенно если он старик и три четверти жизни провел в выпытывании тайн у звезд, не может ошибаться.
Значит, будет мальчик.
Пул глухо ворчит.
— Пул, — говорит директор тюрьмы, — будьте мужественны.
Принцесса стонет.
— Ваше высочество, — умоляет главный медик, — будьте мужественны.
Еще нет 7.15…
Серый свет зари прилипает к окну камеры, перекрещенному решеткой.
Заря не меняет туалетов, чтобы заглянуть в узенькие, почти тюремные окошечки королевских апартаментов.
Еще нет 7.15.
Заканчивающаяся жизнь следует по узким коридорам с тусклыми лампочками. Вздрагивают узкие плечи под рубашкой с оторванным воротником.
Жизнь, которая вот-вот появится, наполняет огромные покои дрожью и стонами.
Вверху среди громадных портретов на фоне облачного неба горит зеленый треугольник.
Глухой вскрик. В руках ученого мужа крохотное существо.
Кровь на белых простынях.
Глухой хрип.
Кровь.
Человек умер.
Человек родился.
В одно и то же мгновение… Не более двухсот шагов разделяют труп и новорожденного.
7.15.
— Ваше величество! Мальчик, — восклицают медики.
Наследный принц склоняется над маленьким липким и вопящим существом… которое вдруг открывает глаза. Захрипев от ужаса, принц вонзает свои глаза в ледяную бездну жестокого океана. Он узнает ужасающий взгляд. И в этом взгляде живут отвратительные воспоминания.
Крохотная жизнь, в которой сосредоточены все династические и народные ожидания, в секунду рождения впитывает преступную жизнь, которая завершилась в двухстах шагах…
— Однажды он будет властвовать, — с гордостью заявляет король.
— Да, — отвечает принц и выбегает из покоев, чтобы в одиночестве выплакать свое горе.
Один парижский издатель опубликовал в коллекции «Книги о природе» одно произведение прозрачной простоты, рассказ Сеттона-Томпсона «Жизнь зверей, на которых охотятся».
Прочитав его, я припомнил, с каким восхищением читал другие произведения Киплинга, Лондона, Кервуда, Колетт, Чарльза Деннера и несчастного и великого Луи Перго. Думаю, что, открывая новую книгу Жана Несми, зелено-золотое воспевание леса, я каждый раз желал, чтобы он чаще рассказывал мне об одиноких хозяевах леса.
Я вспомнил, что сам был охотником и целыми днями бродил по болотам в сопровождении прекрасного пойнтера Тампеста или очаровательного Шоу, чистопородного сеттера, как целые ночи проводил среди странных теней, мятущихся на лунном экране неподвижных вод.
Это подвигло меня на рассказ о ржанке. Я не претендую на создание научного труда, а излагаю словами нескромного соседа, который заглядывает через изгородь в закрытый мирок рядом… Кроме того, воспоминания мои путаные, ибо им более тридцати лет и надо идти вспять по времени. Пансионат в Валлонии, чьи низкие стены едва не касались серого мха большого болотного водоема, на воды которого моя бродячая душа фламандца бросала Армаду мечты. Здесь сказочными мечтаниями начиналась моя бродяжническая жизнь.
Будучи в классе во время отвратительных занятий гимнастикой или на скучных уроках географии, тонувших в выцветших картах, я слушал меланхолические крики своих маленьких светло-серых друзей, ржанок.
Вспоминаю также, что позже на одном из постоялых дворов Голландии под вывеской «Две ржанки» меня встретили с невероятным гостеприимством, несмотря на мою нищету бродяги морей и скудных северных земель.
Это не мешало мне часто приносить вечером окровавленные трупики, лежащие на дне ягдташа. «Каждый человек убивает то, что любит», — сказал Уайльд.
Книга натуральной истории сообщит вам, что ржанки — иногда их называют хрустанами — относятся к семейству голенастых мигрирующих птиц. Они высиживают и воспитывают свое потомство в северном одиночестве. Осенью они стаями улетают на юг. Они носят праздничные или весенние наряды, белые и золотые, а также имеют скромный пепельно-серый костюм для путешествий.
Эти книги — они не очень интересны для меня, признаю это — рассказывают сухой анекдот, который вы найдете с разными изменениями в главе о нравах и обычаях жаворонков, перепелов и кучи других птиц. Вам сообщат, что самка ржанки очень нежно заботится о своем выводке и старается увести подальше охотника, собаку или хищника, притворяясь раненой и с трудом убегающей от смерти. Но эти труды забывают сообщить об уме этой голенастой птицы, о ее вкусе к странным проделкам, о присущей ей манере проживать свою маленькую жизнь, о ее комичных выходках, когда она считает, что за ней не наблюдают. Она — пример независимости, которая управляет ее жизнью, хотя природа, похоже, пытается навязать ей скуку повседневности.
Она соглашается стать членом стаи только во время миграций, когда действует непреложный закон полета клином, и во время кормежки, когда ее безопасность зависит от зоркости часовых. Но и тут ржанка часто нарушает стайный инстинкт, находя уединенный уголок, куда к столу не приглашается ни один сотоварищ. Неистребимый вкус к одиночеству особенно сильно проявляется с наступлением ночи. Если компания перепелов собирается в какой-нибудь борозде или зарослях кустарника на окраине леса, утки спят крыло к крылу, а водяные курочки образуют неподвижный круг под защитой рогоза, то стая ржанок распадается с появлением первых теней. Каждая птица ищет отдельное убежище под сушняком или между комьями глины.
Мы встретимся с ней чуть дальше во время ее беспокойной ночи.
Спрятавшись за орешником, я наблюдаю за ней в светлом поле цейсовского бинокля. Крохотный Давид топких земель, выйдя на сцену, начинает с ссоры с двумя глупыми водяными курочками, которые клювами ворошили ил. Курочки с позором ретировались, хотя выпячивали грудь, словно были эскадренными миноносцами. Как только их черные силуэты растворились на горизонте, а лягушка, изображающая пресс-папье на листе кувшинки, бросилась в воду, испугавшись взъерошенной яростной птички, ржанка приступила к еде. Ее лапки неустанно взбивали мягкую землю. Вот из ила выползли черви… Любая другая птица бросилась бы на сочную пищу. Но ржанка насыщает процесс еды своими фантазиями. Как истинные гурманы, она не спешит утолить свой голод. Ее круглая головка сначала изображает реверанс, отбрасывая ее в сторону, потом шейка ее сотрясается от беззвучного радостного смеха истинного ценителя еды.
— Ах, как это будет вкусно! — Она криком отгоняет призрак голода, который уносится вдаль по водам. — Пошел вон, тощее чудище, не сегодня твои когти будут терзать мое нежное белое брюшко!
Ржанка исполняет нервный пируэт, потом несколько антраша, трижды подпрыгивает в джиге и, как истинная балерина, пританцовывает, затем внезапно приступает к пиршеству. Несмотря на время, посвященное искусству и утонченности, ни один из красных червей, извивающихся на поверхности, не успел нырнуть в грязь…
Сеанс повторяется трижды или четырежды. И каждый раз повторяются хореографические мотивы пролога.
Наконец мой друг насытился: прекрасная и серьезная минута. Он выбирает крохотную бухточку, где вода выглядит светлее, и приступает к размеренному туалету: моет лапки, клюв, полощет горло, набрав каплю чистой воды. Секунда передышки, посвященная внимательному обозрению окрестностей, ибо любопытство водяных курочек ему более чем отвратительно, и наступает момент упражнений высшего класса… Ржанка приподнимается на твердо вытянутых лапках и начинает «Марш-парад», который в предвоенные времена пользовался успехом на Унтер-ден-Линден. Но птичка не лишена богатой фантазии и добавляет поклоны, клоунские прыжки, гротескное топтание на месте, раскачивает гузку и, наконец, прихрамывая, расхаживает взад и вперед.
Пиит… пилуит… иит!.. Она мгновение летит над самой водой, а потом исчезает в лазури неба.
Хорлуут! Кроншнеп тоже прилетел, чтобы завершить плотный завтрак в момент отлива. Еда ему нравилась тем больше, что рядом верещала стая разочарованных и завистливых чаек. На закуску кроншнеп проглотил несколько сардин, выброшенных волнами, потом своим длинным мокрым клювом пошарил во влажном песке в поиске длинных и толстых морских червей, раздувшихся от красного сока, похожего на кровь хорошего куска мяса на бойне. Чайки хотели бы заполучить часть пиршества, но природа отказала им в огромном изогнутом клюве и подвижности кроншнепа, а также в кинжальном клюве бекаса. Если бы они могли прочесть Лафонтена, они подумали бы о реванше Журавля перед Лисом.
Насытившись, кроншнеп ищет и находит позади зарослей солероса удобное местечко для сиесты в жаркое время дня.
— Пилуитт! иит!..
Что такое? Наша ржанка. Нет, час отдыха для кроншнепа еще не настал. Маленький круглый белый шар пикирует с высоты небес на песок, застывает перед гигантом, нарушая его спокойное переваривание пищи возмущенно-яростным стрекотом. Кроншнеп понимает. Он встает, отгоняет сонливость, быстро встряхивается и с серьезным видом начинает копаться в песке. Он извлекает тяжелую и сочную добычу из необъятного пляжного пищехранилища и деликатно роняет ее с высоты своего клюва под лапки попрошайки. Ржанка пожирает подачку: ее крохотное хрупкое тельце подрагивает от удовольствия.
Хватит… новую подачку она не замечает. И кроншнеп размеренно занимает место в скупой тени солероса…
Однако спектакль еще не закончен. Ржанка — честный птичий парень и готова оплатить дар. Она повторно исполняет «Марш-парад», расцвеченный новыми бурлескными фиоритурами, перед своим большим другом…
Когда я удалялся от болота, вынув патроны из ружья, на безмолвной равнине, уже позолоченной вечерним солнцем, послышался приглушенный звук рога. Очень далеко на ртутной поверхности воды показалась огромная фиолетовая тень, нырнувшая в ночную тьму рогоза.
Сердце мое перестало биться… Я застыл, едва дыша, проснулась моя яростная радость убийцы животных.
Прилетела долгожданная птица. Вот она со своим оранжевым клювом, кровавыми бровями, кремниевой головой. Ее обширная пуховая грудь выглядит высокой кормой судна. Это — пеганка. Огромная дикая северная птица, без отдыха прилетевшая из туманного одиночества Шотландии.
Нет смысла возвращаться обратно, перезаряжая ружье, ибо острый, как у орла, глаз наблюдает за мной, за соседом и врагом. Пеганка вспорхнет в полумиле, вне досягаемости моего ружья… и возобновит свой могучий полет в те высоты, куда никогда не долетит моя жалкая дробь.
Как пеганка попала сюда?
Высокомерный и отдельный экземпляр, выпавший из клина своих собратьев ради героической миссии передового разведчика стаи, которая летит в десяти милях позади над темнеющим морем. Ибо пеганки, загадочные существа, очень умны, летят далеко-далеко, посылая перед собой в густеющей ночи звуки рожка, как почтовые курьеры.
«Кар! Кари!» Это единственная птица, у которой есть клич сбора по имени опасной Матери Кари, божества, управляющего тяжкой судьбой диких животных. «Кари! Кари!» Это означает — спускайтесь. Место надежно. Но если земля покажется враждебной и на пунцовом вечернем горизонте вырисовываются силуэты охотников, разведчик-одиночка своим криком велит стае следовать дальше, не пытаясь догнать ее, поскольку у ночной земли пеганка слепа, как и человек. Пеганка согласится на добровольное изгнание, лишившись дружбы и нежности, поскольку никогда не отыщет огромную путешествующую семью, которая отрядила ее в разведку. Стая обгонит разведчика на расстояние ночного быстрого полета. Я не знаю другого подобного античного героизма, достойного отражения в книге.
В эту ночь, если захочу, то подберусь к замеченному месту. Едва в десяти шагах от себя я увижу громадную неловкую тень, которая медленно поднимется и повиснет, словно на веревочке, перед красным ликом восходящей луны. Пеганка, которую ночь лишает средств бегства и защиты, умрет в героическом одиночестве.
В течение часа наблюдения я нередко услышу рядом тихое верещание. Если тишина полная и ветер не колышет рогоз и высокие травы, я услышу тихую, осторожную и боязливую поступь.
Это ржанка.
Как я уже сказал, птичка выбрала ночное убежище в стороне от всех. Но у нее тяжелый сон, наполненный страхом и дурными сновидениями. Для бедной ржанки ночь зла, и она часто просыпается, чтобы найти новое местечко, где дурные сны вновь разбудят ее. Мрак для нее сплошное беспокойство. Она бродит меж двух засыпаний, меж двух фрагментов сновидения, от кошмара до кошмара.
Я знал одну несчастную ржанку, которая умерла из-за хрустального бокала-тюльпана.
Не думайте, что я пудрю вам мозги или рассказываю сочиненную историю. Это случилось на самом деле, и я хочу вложить в эти строки немного меланхолии, которая терзает мое сердце. С тех пор я перестал смеяться, слушая разговор о «земляном черве, который влюбился в звезду». В конце концов, кто знает? И стоит ли смеяться над этим? Мы же высмеиваем собственные надрывы души, мы же сами направляем луч своих мечтаний и нежности к недостижимым высотам.
Это произошло в маленьком шотландском коттедже неподалеку от Лейт-Бунгало. Домик тонул в густых зарослях сирени, где мистер Ойстерман поймал и приручил золотистую ржанку.
Вряд ли есть существо более дикое, более противящееся человеческой дружбе, чем крохотная болотная птичка. Однажды в сети мистера Ойстемана попалась одинокая ржанка. Он принес ее домой, выходил, кормил ее лучшими яствами и пробудил в крохотном ретивом сердечке таинственную симпатию к пленившему ее гиганту.
Птичку назвали Лип. Это был очаровательный гость, не обременительный, и никто не намеревался подрезать ему пятнистые крылышки.
— Если солнце и облачка призовут ее, — говаривала светловолосая миссис Ойстерман, — она улетит…
Но голенастая кроха не отвечала на призыв свободного пространства. Иногда ее остренький клювик поднимался к небу, где ее глаз видел привычный полет собратьев, или внимательно слушала, как дождь грызет тишину, но ни разу не решилась на отчаянный побег.
На буфете из вощеного дуба стоял чудесный ряд хрустальных бокалов-тюльпанов Вал-Сент-Ламберт. Они сверкали спокойным и глубоким светом, когда на них падал солнечный луч. Лип обрел среди них свою невероятную любовь — бокал, слегка окрашенный в желтый цвет. Когда его касались, он издавал нежную ноту диез.
Ржанка тремя прыжками забиралась со стола на спинку стула, а оттуда на буфет, подбиралась к стеклянному цветку и легким ударом клювика заставляла вибрировать безыскусную душу хрусталя. В этот момент птичка поджимала лапки и восхищенно слушала. Гармоничная нота затихала, но ржанка словно продолжала ее слушать. Несомненно, тонкий слух дикарки все еще ощущал тончайшие вибрации, неразличимые нашими грубыми чувствами людей улицы и дома. Ржанка вызывала новое звучание после долгого интервала.
Иногда посреди ночи спящие обитатели дома слышали в шелковой тишине песнь одного бокала. Хотя на буфете выстроился целый ряд тюльпанов цвета аметиста и изумруда, ржанка презрительно обходила их, оставаясь верной нежному другу с окраской светлого топаза.
Люди провели жестокий опыт, убрав этот бокал. Лил опечалился, искал друга по всему дому, потом забился в самый темный уголок под лестницей, который выбрал для своих ностальгических мечтаний.
Как рассказывали Ойстерманы, как было странно видеть радость птички, когда хрустальный тюльпан занял свое месте среди остальных бокалов. Лил буквально ласкал его, показывал свою дружбу, не сводил влюбленных черных глазенок с него, и долгие часы диез звучал таинственным гимном любовникам, встретившимся после тяжкой разлуки.
Однажды случилась роковая неприятность: бокал треснул. Как это произошло? Был ли слишком силен удар клювика? Или то была необъяснимая трещина, от которой умирают наши хрустали в самых безопасных закрытых коробках?
Когда ржанка захотела услышать любимую песню, раздалась фальшивая шепелявая нота, и птичка отпрыгнула назад. Она повторила попытку, разнервничалась, задрожала, слыша чуждый старческий голос, и вдруг в первый и последний раз за время своего пленения издала продолжительное «Пиит», проникнутое бесконечной печалью.
Ржанка больше не возвращалась на буфет. Она поняла, что ее странный друг умер и больше никогда не споет для нее.
Неужели вещи, которые мы считаем мертвыми, которым упрямо отказываем в наличии души, исключены из жизни? Неужели дикарь Лип, унаследовавший тысячелетний инстинкт своих предков, лучше нас понимает, что такое жизнь и смерть? Неужели животные, которые нашли своего святого Франциска Ассизского, любящего их, ближе нас к Богу?
Дни Липа были сочтены.
Однажды вечером он забился в самый темный уголок и больше не вышел оттуда. Его крохотное тельце дрожало, его клювик, на мгновение направленный к светлому высокому окну, опустился и зарылся в перья.
Мистер Ойстерман, хорошо знавший последние моменты маленьких принцев болот, понимал, что близок миг прощания.
Он сходил за бокалом, который издавал близкий к угасшему диезу звук. Он тронул его пальцем и поднес к умирающей птичке бокал, убитый трещиной.
Клювик покинул теплое гнездышко перьев, в черных глазенках ржанки зажегся огонь… Неужели вернулся божественный певучий друг… и можно возобновить сеансы нежной музыки… И ночи перестанут быть ужасно безмолвными между двумя сновидениями-кошмарами.
Лип долго вслушивался в утерянную песню. Дрожь его ослабевала. Потом он успокоился, на глаза ржанки наполз смертный туман.
Хрустальный бокал, друг крохотной птички, растворился в великой тайне, и душа его отправилась в сторону рая, чьи золотые врата по ту сторону бездны распахиваются для душ животных, на которых охотятся, ибо они наши братья по страху… И если Бог добр и справедлив, во что я верю, то он примет и музыкальную душу хрустального цветка.
Гансу Францу Эверсу
В самом конце тупикового пути в темноте под дождем стоял одинокий вагон. Он был в двухстах ярдах от первого четырехглазого семафора. Вдали, на расстоянии почти полумили, у стрелки, на фоне неба желто светилась высокая кабина. За Саррей-Джанкшн гасли нищенские огни Ротерхайта. Ручка вагона легко повернулась. Мягкое купе пахло барежем, фенолом и человеком. Наконец я смогу поспать.
Я никогда не вижу снов, но я уже и не сплю на подушках из мягкой кожи, набитых грубой австралийской шерстью. Именно их я считаю виновниками моего первого сновидения в бродячей жизни.
Это был коттедж, пустой и безлюдный, как этот вагон. Я уселся в единственное кресло-качалку на террасе.
Солнце освещало край дороги, где виднелось что-то яблочно-зеленого цвета, и это что-то двигалось, и его яркий цвет переливался, как шелковая ткань.
Это что-то подошло к креслу-качалке, коснулось моего плеча и сказало:
— Наконец здесь есть кто-то, и я довольно, что кто-то сидит на подушке.
— На этом кресле-качалке нет подушки, — твердо возразил я, — и я не хочу, чтобы через несколько мгновений, когда убедитесь, что подушки нет, вы обвинили меня в ее краже. — Тогда, — сказало что-то, — встаньте…
И рука стала более твердой, чем я ожидал от призрака, сотканного из светлого цвета и шелковых переливов. Кресло-качалка опрокинулось, и я упал на пол. Коттедж подпрыгнул в небо, а солнце забилось под дорогу, как школьник под скамью.
Так завершилось мое сновидение, а я проснулся в руках бобби, который тащил меня, как бродягу, в полицейское отделение Р-2 Ротерхайта-Коммнос. Маленькое и противное отделение, более поганого я в жизни не видел… Помещение освещалось подвесной керосиновой лампой с двойным плоским фитилем. Комнату наполняли мятущиеся тени.
Сержант, который затачивал карандаш с хрупким толстым синим грифелем, поднял глаза, когда я вошел, и кивнул.
— Он спал на подушке, не так ли, Бейтс? — спросил он полицейского, который вцепился мне в запястье. — Я весьма доволен и благодарю вас.
— Какой смысл это делать, — оскорбленно заявил я, — задержание, которое не поможет продвижению по службе. Неужели правительство вам платит хорошие деньги, чтобы хватать бедняг, вроде меня, мешая им поспать хоть часок в спокойствии и не под открытым небом?
Сержант вновь кивнул и повторил:
— Я весьма доволен.
Он изучил меня, как конского барышника, продающего лошадь на рынке.
— У него хорошие мускулы, и он вроде чуть-чуть цивилизован. Думаю, могу угостить его чаем и предложить трубку.
— Чай и трубку?! — воскликнул я. — Укажите мне немедленно адрес вашего отделения, чтобы меня каждый вечер хватали, когда я сплю в вагоне на Саррей-Джанкшн.
— Хватит этой ночи, — заявил сержант, — однако я обязан потребовать от вас документы.
Он пробежал их и стал более благожелательным.
— Вы — моряк, — пробормотал он, — и вижу, что вы офицер! Да, да, времена тяжелы для всех, но я доволен, весьма доволен. Можете обещать мне, что не станете убегать? Я угощу вас сэндвичем, сыром и яблоком, разрешу читать газеты и иллюстрированные журналы.
В комнате стояло кресло, немного похожее на кресло на террасе коттеджа, увиденного во сне, но оно не было качалкой. Я с наслаждением погрузился в него.
— Бейтс, ваше дежурство заканчивается через четверть часа, — сержант повернулся к полицейскому, который задержал меня, — я пойду на кухню, подогрею чай и сделаю сэндвич, а вы пока побудьте в компании с мистером офицером.
Бобби заворчал. Я остался наедине с ним.
— Он немного чокнутый, ваш начальник, — сказал я.
— Нет, — ответил он.
— Ладно, мне все равно, мне здесь очень хорошо, — сказал я. — А где трубка?
Бейтс открыл ящик и достал трубку из красной глины, набил ее крупно нарезанным табаком и передал мне.
Я подмигнул, сказав, что дом мне нравится. Пока я выпускал первые клубы дыма, полицейский с недоумением смотрел на меня.
— Мне кажется, — вдруг сказал он, — что, несмотря на вашу нищету, вы настоящий джентльмен. Я хочу вам кое-что доверить, сэр, если вы не станете рассказывать об этом каждому встречному-поперечному, когда выйдете отсюда. Не стоит давать обещание. Я достаточно хорошо разбираюсь в людях. Уверен, что вы будете молчать. Кроме того, я могу быть вам полезен, мой шурин занимает хорошую должность в Харбор-оффис. Сержант Кинс, которого вы только что видели, человек превосходный…
— Это сразу видно, — энергично поддакнул я.
— Подождите… Вы слыхали о Джеке-Ливерпульце?
— Что? Об убийце, жутком насильнике? Кажется, его повесили.
— Пока нет, но вскоре повесят. Так вот, его арестовал сержант Кинс.
— Это честь для полицейского, и думаю, его начальники отблагодарят его.
— Несомненно, но с момента, когда Джека-Ливерпульца приговорили к смерти, сержант не может обрести покоя. Каждый раз, как он засыпает, он видит один и тот же сон: смертник предстает перед ним в ужасающем виде и говорит ему: «Я буду повешен через двадцать дней… через десять дней… через три дня… но в миг моей смерти я буду рядом с тобой, и ты умрешь, как и я!» И Кинс начинает верить, что так и случится. Сержант говорил с несколькими коллегами по службе, над ним посмеивались. Никто не стал распространять слухи об этом, ибо, если слухи дойдут до начальников, его тут же уволят, а Кинс человек бедный. Этой ночью он на службе в этом отдаленном полицейском участке, где никто никогда не бывает и сюда даже не приводят бродяг…
— А я?
— Это совершенно другое. Я в ближайшее время заканчиваю службу здесь и возвращаюсь в отделение 4, которое очень далеко отсюда. Когда я открыл дверь вагона, закрытую на ключ, то положил там подушку, которую взял на ближайшем посту осветителя.
— Ловушка для честных людей! — воскликнул я, скривившись.
— Если считаете так, не буду вам противоречить, сэр, — заявил он с неким замешательством.
Я поспешил заверить его, что вовсе не держу зла на него, что ему явно понравилось.
— Если я правильно понимаю, — наконец сказал я, — вам будет приятно, чтобы кто-то не из близких сержанта, кто-то, кто на следующий день исчезнет из поля его зрения, кто никогда не встретится ему в жизни, остался здесь и побыл с ним.
Глаза Бейтса сверкнули от радости.
— Именно так. Я бы лучше не сказал.
— И вы выбрали эту ночь среди всех других, — тихо сказал я, — потому что на заре…
— Джек-Ливерпулец будет казнен… Тсс, сержант возвращается!
Бейтс попрощался с начальником, невнятно пожелал мне доброй ночи и ушел, бормоча, что поднимается проклятый туман.
Сержант Кинс отлично все приготовил: намазал сливочным маслом хлеб, отрезал большой кусок сыра, целую половинку головки, яблоко и целый котелок горячего чая. Потом положил передо мной нетронутый пакет табака, приглашая набивать трубку по своему усмотрению.
Небольшая шварцвальдская кукушка, какие покупают на Нью-Маркете за шиллинг и шесть пенсов, прокуковала три раза, когда я собрал последние крошки и закурил вторую трубку за отсутствием десерта. Кинс только и ждал этого мгновения. Он без всяких преамбул сообщил мне, что обожает путешествия, но жизнь превратила его в оседлого человека, а потому он любит рассказы о приключениях. Я тоже люблю вспоминать о морских похождениях и не стал увиливать от рассказа о старике «Баралонге». Мы стояли на рейде Сантоса, в ужасной и великолепной стране. Индейцы-головорезы приносили нам странные и чудесные вещи, никогда не спорили по поводу цен, но дрожали от надежды когда-нибудь прикончить вас. Мангровые деревья уходили далеко в море. Зеленая луна торчала над парусником, почти полностью утонувшем в земле. Труба старика «Баралонга» выбрасывала кучи искр, когда машина работала на полную мощь, а вокруг летало множество светлячков…
Кинс слушал меня, полуприкрыв глаза. Я вроде неплохой рассказчик и немного горжусь своим талантом.
— Ну, вы спите, — обиженно сказал я, — поэтому не буду тратить слюну, повествуя обо всем, что знаю о «Фульмаре», который затонул у Даунса под ярким солнцем.
Сержант вздрогнул:
— Сплю! Даже не думайте! Я внимательно вас слушаю.
— Да, похрапывая, сержант Кинс…
Я не стану рассказывать дальше. Мы, словно идиоты, с ужасом смотрели друг на друга. Кто-то рядом с нами храпел!
Я машинально заглянул под стол, где торчали короткие ноги полицейского.
— О, не обращайте внимания, сэр, я знаю, что он спит! Похоже, они все спят таким сном незадолго до!..
Я выпустил струю дыма в сторону лампы и перестал рассказывать. Храпа больше не раздавалось.
— К чему вы теперь прислушиваетесь? — вдруг спросил смертельно побледневший Кинс.
— Хм, я ни к чему не прислушиваюсь, но ваша лампа издает странный шум, словно в ней не хватает керосина.
— Боже Иисусе, только этого не хватало. Представьте себе, что такое остаться в темноте при такой угрозе!
— Сержант, вы говорите глупости!
Но в моих словах не было убежденности. Я пытался понять природу шума, который рождался вдалеке в окружающей ночи.
Противным фальцетом заскрипела дверь.
— Это дверь, — пробормотал Кинс, и его бритый череп покрылся бисеринками пота.
— Что это было? Привыкнув видеть старух, обменивающихся сплетнями с соседками, они, двери, привыкли скрипеть, трещать, стонать, издавать крики раздавленной собаки. Здесь есть материал для философов, которые долго разглагольствуют об инертных предметах, имеющих душу.
— Вы не заметили, когда шли сюда, что полицейское отделение примыкает к бесконечно длинной стене? — тихо спросил Кинс. — Где вы видите такую скрипящую дверь?
Атмосфера в маленькой комнате внезапно изменилась. Хотя было холодно, воздух дрожал, словно поднимался от печки, топящейся коксом. Свет лампы превратился в ниточку огня. Кинс, казалось, отступил к плохо различимой стене, словно его образ удалялся в повернутом бинокле. Кукушка объявила четыре часа.
— Дверь открыли ключами, позвякивающими на связке, — объяснил Кинс.
Я не осмелился ему противоречить.
Призрачные ключи позвякивали, ударялись друг о друга, произносили жалобные слова.
— Сильный фог, — сказал я, пытаясь убежать от тоскливых мыслей. — Он приклеивается к окнам, а поскольку вы говорите о тумане…
— Кто может расхаживать в лондонском фоге в полной безопасности? — завопил Кинс. — В нем ходят на ощупь, спотыкаются и падают с чавкающим звуком, как мокрая земля с лопаты. Послушайте, послушайте эти звучные шаги, четкие и твердые. Это шаги людей, которые знают и видят, куда идут.
— Что это? — храбро спросил я, пытаясь придать себе уверенности.
— Разбудили Джека-Ливерпульца. Мы слышим его.
Рядом послышалось ругательство. Потом с громким грохотом упал какой-то предмет.
— Он бросил на стол Библию! — прохрипел сержант, откинувшись на спинку стула. — Теперь все будут делать быстро. Они торопятся, словно бегут.
Туман был наполнен непонятными звуками, словно каким-то волшебством полицейское отделение переместили в центр обширного двора, окруженного высокими зданиями, отражающими эхо.
Я на мгновение забыл о Кинсе и о его страхе, чтобы последовать за собственными мыслями, путаными, пьяными и пропитанными сомнениями. Я говорил себе, что наделен сильным духом и должен найти разумное объяснение этой фантасмагории. Если вначале мне казалось, что звуки доносятся с пустынной улицы, я понимал, что они проникли в комнату и звучали в ней. Я втянул голову в плечи и с сомнением поглядел на осевшего на стуле сержанта. У него был пустой взгляд, устремленный в одну точку.
Фитили лампы горели с шумом метлы. В комнате было то ли дымно, то ли темно.
— История коттеджа продолжается, — сказал я вполголоса. — Только что было солнце на краю зеленой дороги, а теперь лампа и тени на пюпитре. Если это сновидение, то оно в высшей степени логично. В данный момент я сплю в вагоне 2-го класса железнодорожной компании Большого Саррея.
— Все почти закончено, — произнес Кинс голоском больного ребенка.
После нескольких мгновений тишины на двух деревянных ступенях послышались четко различимые шаги, один шаг тяжелый, второй…
— Они идут по люку, он и… палач.
— Смотрите там!.. Я ее вижу! Вы ее видите?
Шум прекратился. Только шуршали фитили, а под ними бежали два голубых огонька, но их свет цеплялся за что-то длинное и тонкое. С потолка свисала веревка. Веревка два конца которой терялись в неясной мгле. Вдруг она дрогнула, натянулась и стала медленно раскачиваться, как маятник.
— Конец! — завопил Кинс.
Два языка пламени скользнули в черноту. Позади меня распахнулась дверь. Существо, вышедшее из ночи, обрушилось на меня, как падающая стена.
— Ко мне, Кинс, я держу его! Это человек, как ты… как я… негодяй, который играл с нами…
Я орал ужасным голосом, ибо тот, с кем я боролся во тьме, был силен, как демон.
Вдруг мои руки заколотили по воздуху, зашарили в темноте и схватили огромную мускулистую шею. Что-то хрустнуло под моими пальцами с сухим резким шумом, и я упал на застывшую голову.
— Эй, вы там с ума посходили?
Два электрических фонаря осветили помещение отделения, и в неясном свете появились полицейские мундиры. Один из лучей обошел комнату и остановился на мне, на моих руках.
Мои руки сжимали шею сержанта Кинса, мертвого Кинса, ибо я сломал ему шейные позвонки.
Морису Ренару
Все, что можно рассказать о крайне запутанном переходе грузового судна «Тильда Винк» из Ротердама, только предположения или пьяные разговоры.
Фирма «Велента энд Ромер», которая имела два или три жалких рыболовных траулера, исчезла после темного краха, и ее работники рассеялись, как осенние листья, по разным местам, а потому их невозможно отыскать.
Поэтому можно основываться только на рассказе юнги Доруса Хоэна, ибо только он оказался на прекрасной земле Голландии. Дорусу Хоэну тогда еще не было двадцати. Это был криводушный и выпивающий парень, который выделал бы шкуру своей матери за пару флоринов, найди он покупателя. Все могло закончиться сплетнями в кабаре, если бы Дорус Хоэн не нанялся на немецкое грузовое судно и не стал бы автором кражи и открытого мятежа, что привело его в морской трибунал Ганновера. Молодой человек ради пробуждения интереса к своей персоне рассказал свою историю судьям и сообщил несколько уточняющих деталей, что заставило насторожить уши офицеров-ветеранов императорского флота, которые вели дебаты.
— Лерхенфельд, — пробормотал председатель суда фон Линдау, бывший капитан фрегата, — позвоните в бывшее Тирпиц-бюро в арсенале и спросите, верна ли цифра.
Через пять минут Лерх вернулся, вытирая пот со лба.
— Совершенно верно, — сказал он, и голос его надломился, словно на плечи его обрушился большой груз.
— Боже, спаси и сохрани! — воскликнул фон Линдау.
— Надо ждать приказа, — сказал Лерхенфельд. — Надеюсь, все, рассказанное им, лишь двадцатая часть правды, — добавил он, бросив разъяренный взгляд на печального Доруса Хоэна, которого уводили охранники.
— Даже сотая часть правды уже излишняя, — холодно ответил капитан фон Линдау.
Его компаньон вздрогнул, глянув, как в слишком враждебных высоких окнах густеет вечерний сумрак, и нервно включил все лампы.
Три человека с трудом пробирались под яростными порывами ветра, воющего меж отвесных стен узкой расщелины.
— Главное, никаких историй! — порекомендовали им в Берлине. — От вас требуется только посмотреть, если кретины с «Тильды Винк» действительно это видели.
— А потом, ваше превосходительство? — спросил фон Линдау.
— А потом, — ответил таинственное гражданское лицо, перед которым почтительно склонялись чины флота и Рейхсвера, — узнаем… и все. Если это правда, что можем, капитан, сделать мы и даже вы!
Они преодолели мрак земли Инголфура, пройдя по восточному берегу, тайно высадились с датского траулера, чей экипаж обязался молчать, получив солидное вознаграждение в золотых марках. Они передвигались длинными этапами, тщательно обходя редкие фермы, разбросанные на мрачной земле.
— Теперь нам встречаются только заброшенные дома, почти утонувшие в вулканической пыли, — заявил Лерхенфельд, когда они к вечеру выбрались из ущелья.
Дорус Хоэн сбросил на землю тяжелый рюкзак с припасами.
— Скажите, Дорус, где в последний раз останавливалась «Тильда» для загрузки угля?
— Сторнвей в Шотландии, — последовал угрюмый ответ.
— Странный маршрут, — заметил немецкий офицер. — Что вы здесь искали? Рыбы здесь нет.
— Я не осведомлен о секретах плавания, — злобно огрызнулся юнга, — а потом, мне неплохо платили.
— Правдоподобно, — сказал фон Линдау, бросив на парня презрительный взгляд.
Они молча поужинали, жуя холодные консервы и подмокшие галеты.
— А это что за зверь? — спросил Лерхенфельд, заметив быструю тень, пронесшуюся по морене.
— Лиса, — ответил Дорус Хоэн, — их здесь много. Они попытаются стащить ваши кожаные сапоги, чтобы сожрать!
— Значит, надо дежурить. Мы вряд ли сможем пройти по этим скалам в одних носках.
— Я буду нести первую вахту, — проворчал Хоэн, — спать не хочется, но оставьте мне фляжку с ромом.
— Конечно, к вашим услугам, — усмехнулся фон Линдау, будучи в хорошем настроении.
— Тогда доброй ночи, — проворчал юнга, — вы правильно поступаете, вежливо обращаясь ко мне.
Оба немца завернулись в одеяла и вскоре захрапели. Дорус Хоэн отпил огромный глоток рома и уставился в ночную тьму, проклиная свою судьбу.
Ближе к полночи тонкий бледный серп луны повис над далекой базальтовой стеной. Дорус Хоэн разбудил спящих офицеров. Он дрожал от ужаса.
— Просыпайтесь, — умолял он, — смотрите… огни!
— Что?! — воскликнули офицеры, дрожа от страха.
— Огни… Я узнаю их.
Туманные, помигивающие звезды словно были подвешены в небе под полярными сестрами, сияющими холодным блеском.
— Они горят в горах, рядом с вершинами, — прошептал юнга. — Наступало утро, когда мы их увидели. Они уже бледнели в свете зари: и тогда появились монахи. Их было двенадцать.
Глаза троицы не отрывались от кровавых огней.
— Мы так близко! — тихо сказал Лерхенфельд. — Мне хотелось бы продлить наше путешествие.
Месяц бросал устрашающие тени на морену, а потому горы казались ближе.
— Достаточно светло, чтобы тронуться в путь, — сказал фон Линдау, — к началу дня мы покинем равнину и окажемся под прикрытием этого базальтового массива, преграждающего дорогу.
Они добрались до него с началом зари. Туман размывал горизонт. Они передохнули под широким базальтовым козырьком. Посланный на разведку Дорус Хоэн вернулся к вечеру и сказал, что отыскал коридор, «ведущий туда». Он плакал от ужаса и умолял своих спутников оставить его здесь.
Немцы забыли о привычной грубости и постарались успокоить его.
— Вы будете в большей безопасности рядом с нами, — заявили они, — можете пользоваться фляжкой по своему разумению.
Нескончаемый шум наполнял пространство, сернистый запах терзал глотки.
— Похоже, вулкан, — предположил Лерхенфельд.
Скальная тропа тянулась вдоль черной пропасти. Офицер рискнул глянуть вниз и тут же откинулся назад, приглушенно вскрикнув. Зеркало темной воды в бездне отражало последние всплески света в небе, но острый глаз моряка разглядел длинный черный объект, цеплявший бледные отблески.
— Вроде… что… это именно то, — с трудом дыша, сказал он.
Фон Линдау в свою очередь заглянул в пропасть, и на его обычно бесстрастном лице появилось выражение сильного волнения.
— Дайте мне бинокль, — приказал он.
Он долго и жадно обследовал бездну, потом выпрямился. Он был невероятно бледен. Его лицо вырисовывалось в окружающей темноте, словно лунный диск.
— «Ю-29», — с усилием выдавил он. — Подлодка, которой командовал Ульрих фон Ротенфельсен. Мы думали, она затонула в Ирландском море.
Невероятное безмолвие обрушилось на людей, безмерно потрясенных необычным открытием.
— Если остальное в рассказе этого парня правда, — в ужасе прошептал капитан, — нам уже никогда не знать покоя ни во сне, ни в период бодрствования.
— Может, хватит? — предложил Лерхенфельд.
— Нам отдан приказ увидеть все, даже невозможное или то, что мы сочтем таковым… в Берлине. — Он повернулся к Дорусу Хоэну. — А пещера?
— Она должна быть ниже нас, — хнычущим голосом сообщил матрос. — Я не знал, что мы так близко, а потом мы шли с моря, а она должна быть рядом. Я не знал! Я не ходил так далеко. Неужели мне опять надо видеть это?
— Слушайте! — сказал Лерхенфельд.
Вначале далекий шум приближался, становился отчетливее, потом вырвался из бездны и стал оглушительным.
— Церковное пение!
Это было дикое и грандиозное песнопение, к которому примешивался рев гигантского органа. Музыка накатывала мощной приливной волной.
— Мы на границе ужасающих вещей, — выдохнул Лерхенфельд, — послушайте, капитан, не стоит ли сжалиться, ни…
Фон Линдау конвульсивно закрыл лицо.
— Несмотря ни на что, надо увидеть!
Внезапно песнь оборвалась, но тишины не возникло, вместо нее вдруг раздались дикие вопли. Целая буря разъяренных голосов и жалоб, криков под пытками, последний призыв проклятых.
— Парень не солгал! — выкрикнул Лерхенфельд.
— Идем! — приказал начальник.
Тропинка уходила круто вниз, они почти тут же вышли к пещере и завопили от ужаса.
Молочный свет заливал необъятную пещеру, свод которой терялся в тумане дождливой зари. Черная земля под ногами пружинила. Взгляд офицеров был прикован к огромным железным клеткам, тянувшимся вдоль высоких стен. Позади решеток мигали огоньки. С несказанным ужасом люди поняли, что то были горящие огнем зеленые глаза, уставившиеся на них.
— Фон Линдау! — вдруг закричал ужасающий голос.
— Курт Лерхенфельд! — мяукнул другой голос.
В глубине клеток корчились демонические лица.
— Ульрих фон Ротенфельсен! — простонал капитан, едва не лишившись чувств.
— Ты узнал меня! Что ты делаешь здесь, человечье ничтожество?
— Но… вы… майор? — пролепетал фон Линдау, чувствуя, что разум его пошатнулся.
Стая тощих призраков вдруг с невообразимым ревом просочилась через решетки.
— Они живые!
— Что? — завопил чудовище-скелет, которое они назвали фон Ротенфельсеном. — Вы живые? Линдау, это правда?
— Да, почему…
— Ха! Ха!
Невообразимый хохот взлетел, усиленный сотнями смешков.
— Ха! Ха! Гляньте на Линдау и Лерха… Идите дальше… а этот тоже живой?
Немцы увидели державшегося чуть в стороне мужчину с массивным лицом, украшенным густыми усами. В отличие от личинок, которые роились вокруг, он хранил тяжелое молчание, а глаза, похоже, никого не видели.
— Кажется, я узнаю это лицо, — прошептал Лерхенфельд. — О боже!
— Неужели это он? — выдохнул капитан. — Лорд…
— Китченер, да!
— Быть того не может! — застонал фон Линдау.
— Ха! Ха! Быть того не может! — усмехнулся фон Ротенфельсен. — Коллекция растет. Глядите, вот экипаж «Ю-29», которой я командовал. Пустая и тысяча раз проклятая честь! А вот экипажи «Ю-19» и «Ю-38» и прочие… А вот тот, кто отворачивает лицо и прячет шею… Он смотрит на вас!
— Нет! — закричал Лерхенфельд, отпрыгивая назад.
— Подождите. Вы кое-что увидите и скажете, подходит ли эта повседневная обработка живым. Повседневная! Каждый день, слышите? Если вы расскажете это в Берлине, скажите, что пушки всего флота не выручат нас, ха-ха!
Невероятная жара заполнила пещеру, густой туман превратился в плотное облако, пронзенное стрелами грозы, от далекого рева содрогнулась земля.
— Подождите!
— Убирайтесь отсюда, — произнес хриплый и серьезный голос.
Говорил человек с массивным лицом. Он поднял на двух офицеров глаза, полные ужасающей усталости.
— Убирайтесь! — повторил он.
— Жаль! — ухмыльнулся уродливый Ульрих.
Лерхенфельд и фон Линдау отступили к выходу из логова ужаса. И сделали это вовремя. Возникла невероятная темная тень, гнавшая перед собой дыхание раскаленного горна. Она вдруг окружила клетки, исчезнувшие в жгучей тьме, а потом излился гигантский поток грязи, залив призрачные видения.
— Мы все мертвы! — рявкнул Ульрих фон Ротенфельсен. — Мертвы! Мертвы!
Они в мельчайших деталях пересказали свое путешествие таинственной гражданской персоне в его комфортабельном кабинете на Унтер-ден-Линден.
— Лейтенант Лерхенфельд, — вдруг произнес чиновник, — вы узнали того человека, который прикрывал свою шею?
— Да, ваше превосходительство, — ответил тихим голосом офицер.
— Его имя?
— Сэр Роберт Кейзмент, повешенный в Дублине… за государственную измену.
— А! — произнес чиновник после долгого молчания. — Этот, однако, был уже…
— Мертв!
Чиновник подумал, потом заговорил безликим голосом, словно произносил доклад на конференции:
— Эту землю всегда называли островом Ада! Году в тысячном святой Брандан и его монахи высадились на этом острове ради искупления грехов. Легенда утверждает, что они там остались, новые Вечные Жиды, охраняя границу… хм… вечного пребывания проклятых душ. Юнга упоминал о монахах, шедших в горах ранним утром… Любопытно с точки зрения жизнеописания святых… — Офицеры, похоже его не слушали, и он внезапно спросил: — Что собираетесь делать, капитан фон Линдау?
— С вашего позволения, ваше превосходительство, — ответил моряк, подняв полные слез глаза к солнцу, которое опускалось за крыши домов, — с вашего позволения я отправлюсь в монастырь Фрибурга… чтобы остаться там.
— А вы, Лерхенфельд?
— Я отправлюсь путешествовать.
Чиновник облегченно вздохнул.
— Я пошлю Доруса Хоэна в санаторий в Шварцвальде, — сказал он, — к доктору Клейнмихе, а то, что рассказывают безумцы, никого не интересует.
Мальчик-с-Пальчик взобрался на самую высокую ветку дерева и увидел слабый свет в глубине черного дремучего леса.
Именно в этом месте сказки мое сердце замирало, и я почти желал, чтобы сказка здесь обрывалась из-за тайны этого света.
С тех пор я прочел множество чудесных историй, где этот свет сверкает среди деревьев леса на границе диких пустошей, среди застывших ужасов скал, в сказках братьев Гримм, вроде «Бременских музыкантов», а также в очаровательных легендах о лисе или о японских заколдованных енотах. И каждый раз меня охватывало волнение или новая радость от желанной встречи с неизвестностью.
И если я по вечерам вспоминаю о каких-то огнях в ночи, тайны которых — к моей величайшей радости — я не раскрыл, значит, я храню в сердце изумительную неуверенность и надежду, что в наш век неистового реализма мы ходим рядом со сказками, иногда… с далекими сказками восхитительных ужасов.
Однажды воскресным вечером после одной из отвратительных воскресных прогулок, который тридцать лет назад навязали себе родители, я уселся на обочине дороги и зашвырнул вдаль огромный черствый бутерброд, который должен был заставить меня забыть об усталости, и выплеснул свой гнев и страдание, будучи убежденным в своей правоте пятилетнего ребенка.
И тогда в тени далекого рынка замерцал огонек.
— Видишь, — сказал мне отец, — этот крохотный огонек в центре леса!..
Я уже не помню, что последовало дальше. Горел ли этот огонек позади окровавленного окна логова людоеда, пожирателя орущих младенцев, или он сиял в крохотной хижине хитрого гнома. Но я через плечо со страхом смотрел на этот огонек, пока он не исчез за поворотом дороги. Он долго преследовал меня, когда я шел по любимым улицам, в глубине темных коридоров, прыгал передо мной на верху спиральных лестниц. Я долгие часы прятался под одеялом в страхе, что увижу, как он вспыхнет на полке безобидного комода. Я долго подозревал, что обнаружу наличие света в подвале между старым тазом и огромным выщербленным керамическим сосудом.
Долгие и долгие годы позже, этот подвал очистили от старого хлама и в том углу нашли… светящегося червяка. Как он пробрался туда?
Однажды октябрьским вечером я с двумя приятелями, возвращаясь в колледж, вышел из последнего поезда на крохотном вокзале Турнэ.
За закрытыми дверями было настоящее сонное царство: спали люди и животные, а огонь в очагах давно погас. Дождь колотил по окнам и крышам. Он словно пытался погасить в наших сердцах светлые воспоминания о солнечных каникулах. Мне кажется, мы все втроем расплакались. В конце улицы в самом последнем доме, бедняцкой хижине, виднелось освещенное окошко. Тоска сельских полуночей заставляет свободнее вздохнуть при виде светлого окна во враждебных окружающих стенах. И вы на длинной улице предместья повернетесь в сторону розоватого окна. В больших городах, в ужасный час бродяг и продажных девиц, вы улыбнетесь, заметив одинокую лампу, горящую на пятом этаже слишком нового дома.
В этот вечер наша троица побежала к жалкому домишке, где еще теплилась жизнь огонька…
Позади этого окошка без каких-либо занавесок пауки соткали липкие сети. Внутри горели две больших свечи, увенчанные запятушками пламени, а на стене отражалась обезьянья тень невидимой женщины, которая бодрствовала перед чем-то недвижимым на кровати… Тень охраняла труп…
В одну чудную лунную ночь мы медленно катили в автомобиле. Перед нами на вершине холма высилось высокое темное здание. После поворота дороги мы увидели главный фасад и, похоже, все содрогнулись от ужаса.
Все окна отражали бледный лунный свет.
Огонь уничтожил перекрытия, все деревянные части, двери. Остались только высокие мрачные стены с высокими оконными рамами.
— Можно сказать, — произнес кто-то из нас, — что руины смеются.
Чудесное и верное сравнение. Этот был пустой смех, застывший в лунном свете, издевательский смех трех рядов безжизненных окон.
Я мог бы рассказать вам тысячи встреч со светом, которые остаются в памяти и запоминаются как случайно увиденные лица.
Как и лица людей, огни и пламя не бывают одинаковыми нигде в мире и не напоминают друг друга: огни виноградной лозы, подожженной осенью у столбиков-вех полей, костры Святого Иоанна на холмах, перекликающиеся друг с другом, огни лесорубов, передвигающиеся среди деревьев, костры, забытые пастухами на пустошах, которые долго остаются неподвижными, походя на красные глаза, ввинченные в мрак, загадочные блуждающие огни, скользящие над вонючими болотами, желтые огни, отражающиеся в жирных водах портов, бедные рыжие души фонарей, чей свет колышется от ветра, похожие на страдальческие маски… кровавые всплески притонов, которые мигают на безмолвных улицах вслед пьяному клиенту…
Пятнадцать лет назад один английский писатель рассказывал, что ежедневно глядел на красноватый огонь горна в кузнице на окраине деревни, и никогда — слышите — никогда этот огонь не был одинаковым, и никогда не возникало ощущения уже виденного… Он почти понимал… Он прошептал несколько слов, которые я воспринял, как имена, а когда я повернулся к соседу, чтобы попросить объяснений, он приложил к губам палец. Но вечером, возвращаясь по улицам, залитым ватным туманом Сити, мой сосед схватил меня за руку и указал на элегантный силуэт, прошедший мимо и тут же поглощенный фогом.
— Вы видели?
Я заметил серьезное, задумчивое, умное лицо.
— И что?
— Да, мой мальчик, в Европе, в центре Лондона, серьезный математик, читающий в университете замечательные лекции, огнепоклонник…
Масса грязной воды ударила меня в спину, тонкая железная проволока, за которую я, пошатываясь, схватился, хлестнула меня, и именно в этот момент вокруг меня запорхали голоса, быстрые, невидимые, похожие на птиц, которых буря уносит в бледно-сумрачную даль.
— Дьявол! — выругался на английском первый голос.
— Нужен уголь… уголь… уголь… ах, проклятая буря! — запричитал второй голос.
Я забыл, что был в море, вымокший и окровавленный, глядя на громадное смутное чудище с ужасающим взглядом. Нашу лодку, стоящую на якоре в пятистах метрах от мола, нещадно болтало.
— Вы ничего не поймаете в такую погоду, — сказал сопровождавший меня матрос, — но мы потеряем сеть.
Мы не потеряли сеть, а выловили двух превосходных палтусов, одного морского угря, камбалу и урожай живого серебра из корюшек и сардин.
И над бурными пустыми волнами, если не считать двух паровых угольщиков и шхуны у причала, неслись голоса.
— Я хотел бы!
— О! Моя крошка Долли!
Высоко в небе со зловещими криками летели кроншнепы, чайка острым белым клювом долбила остаток падали в провале между волнами, потом пронзительно закричала и улетела. Ветер выл и лаял, в глубине лодки в агонии бились рыбы… слышался призыв человеческого ужаса, ревели сирены, болтали говорящие буи, жалуясь на рев бушующего прилива… а рядом с нами невидимки распевали жалкие припевы ночных загулов в Камберуэлле и Патни-Коммонс…
Матрос, заметив мой безысходный ужас, засмеялся, тряхнул головой, спокойно перекинул жвачку с одной щеки на другую и, указав на худосочную шхуну и двух угольщиков, сказал:
— Это ветер!..
Через невероятный рев и раскаты грома ветер, многоликий ветер пытался донести жалкие человеческие голоса, распевавшие песни, словно в кафе-шантане.
И, веселясь, донес до нас слово, долетевшее от стоящего в двух километрах грузового судна, слово резкое, уникальное, объемное, какое бы не постеснялся произнести и Камбронн.
Наш последний улов — маленькая «дой-фиш», нечто вроде миниатюрной акулы того же серо-стального цвета торпедоносца, которая плывет, раскрыв пасть с саблевидными зубами, с такими же бледно-белым брюхом и ужасающе неподвижными глазами, похожими на гвозди кресла.
Внезапно я ощущаю один, два, три злобных удара по ноге. Хищник умер, но в последнюю секунду ухватил шнурок ботинка и шестью рядами зубов пытался отомстить бездушному хлопку за свою смерть миниатюрного океанского хищника.
Такова быстрая ночь бурных суток.
Ряд высоких фонарей на моле выглядит скудным разорванным ожерельем лунных жемчужин.
Ежедневная феерия побережья возрождается вечером.
Струны цветных огней тянутся вдоль дамб, паласы рвут тьму розовой оргией тысяч светящихся окон. Это час первых шимми, ужинов при свете крохотных ламп с шелковыми абажурами. Внезапно, сидя в лодке, отмытой и переотмытой дождями, туманами и волнами, застывшей в бухте со смешным желтым фонарем на корме и пропитанной жирным запахом мертвой рыбы и злобным ароматом моря, моря тысяч неведомых преступлений, я ощущаю себя глубоко несчастным.
В три часа пополудни фармацевта Тишлера сразил удар. Он ткнулся носом в бутыль с жиром печени трески. Она разбилась, и осколки исполосовали ему щеки. Легкое кровотечение из этих ран осложнило его положение и на шесть часов продлило его жизнь, поскольку он умер в девять часов вечера.
Я сказал бы, продлила его агонию на шесть часов. Он постоянно стонал и странным, изменившимся голосом бормотал лишенные смысла отрывки фраз. Помню, что среди хрипов и криков слушались иногда четкие слова.
— Невидимки — чудовищные пауки пространства — коготь, нацеленный на человечество — щупальца — ужасающая смерть Земли и людей.
Пробил первый удар девятого часа, когда Тишлер сел в своей постели, мокрой от пота. Глаза его были ясны, глубокий ум, который я с почтением видел в них, вернулся, но зрачки были расширены под действием нового чувства, невероятного страха.
О! Эти глаза, мне казалось, что они съели все лицо, стерли недавние раны, а их тени соседствовали с тенью его седоватой бородки.
— Надо уничтожить желтый флакончик, — сказал он ясным голосом, — будет слишком ужасно, если… — Спазм в горле приостановил его. — Желтый флакончик, желтый флакончик, он…
Раздался второй удар часов. Звук вибрировал в дождливой ночи, и смерть отбросила тело Тишлера на ложе.
На стекле витрины вы можете теперь прочесть:
АПТЕКА ТИШЛЕРА
Бенжамен Равеноль, наследник
Ибо Тишлер, не имевший ни родных, ни друзей, оставил клочок бумаги с завещанием, где назначал своего помощника Равеноля универсальным наследником.
А Равеноль это я.
Три года утекли с момента внезапной смерти моего бедного хозяина, когда я обнаружил маленький потайной шкафчик в комнатке, служившей лабораторией. Я совершенно случайно остановил взгляд на головке гвоздя, которая чуть выступала на библиотечной полке. Я подумал, что она может порвать мне одежду, и, схватив тяжелое медное пресс-папье, вбил гвоздь до основания в дерево. В то же мгновение с одной полки слетел том Научной энциклопедии, открыв небольшую деревянную дверцу, которая медленно утонула в глубине стены. Появилось темное углубление. Я из любопытства сунул туда руку и вытащил желтый флакончик. Я ни секунды не сомневался, что это тот самый пресловутый флакончик, о котором с таким ужасом говорил хозяин, поскольку я никогда не видел цветного стекла столь странного вида.
Это не был ни цвет сиены аптечных бутылей, ни цвет некоторых стекол биноклей. Это был золотистый цвет, почти светящийся, действительно неведомый. Я сразу решил, что цвет флакончику придает вещество, заключенное в нем. Я хотел вытащить притертую пробку, крепко закрывающую горлышко, когда в моих ушах зазвучали предсмертные слова Тишлера.
Я вздрогнул и положил флакончик на стол.
Я не уничтожил желтый флакончик. Если неведомые жуткие опасности угрожали человечеству, нельзя, чтобы они вырвались наружу ради удовлетворения моего пустого любопытства.
Я не нашел способа уничтожить желтый флакончик.
Бросить в огонь? А если таинственная материя взорвется?
Фармацевт — составитель лекарств редко обладает душой героя. Мысль, что мое тело будет разорвано внезапно вырвавшимися воспламенившимися газами, не улыбалась моей здравой и осторожной ментальности.
Бросить вечером в протекающую речку?
Удар о камень может разбить флакончик, высвободив содержащуюся в нем таинственную силу, которая потребует меня в качестве первой жертвы холокоста. А если она спокойно уляжется в речном иле, а однажды драга вынесет ее на поверхность, отдав в руки первого любопытствующего рабочего.
Я подумал об океане, но там тоже хитрая судьба может отдать его в клешни, в челюсти, в пасти ужасных монстров глубин!
И я оставил флакончик у себя, положив в сейф с хитроумными замками, за который я заплатил безумные деньги. Такому сейфу позавидовал бы любой банк.
Однажды вечером, опустив железный ставень, я проскользнул в бывшую лабораторию и открыл футляр, обитый черным бархатом, где хранился странный флакончик.
На свету он был золотисто-желтого цвета, но чуть матовый, словно его наполнили порошком того же цвета, однородного и крепко спрессованного. Но когда я уложил флакончик на черный бархат футляра так, чтобы свет падал на него под углом в пятьдесят градусов, вещество показалось не столь компактным, даже хлопьеобразным, а центр флакончика был перерезан длинной зеленой чертой, которая не оставалась неподвижной. Нет, она медленно, странно медленно перемещалась. Она походила на какую-то чрезвычайно тонкую сколопендру, вдруг начавшую двигаться.
Но я больше не повторю этого опыта.
Когда я изменил угол света, зеленая полоса сместилась к краю тени, словно собираясь покинуть ее и…
Отвратительный и непонятный рокот наполнил комнату.
Колбы подпрыгнули к потолку, книги посыпались с полок, а меня с силой ударили по голове и рукам…
Кресло — мягкое вольтеровское кресло — бросилось на меня в приступе чудовищной ярости, я увернулся, и оно с грохотом ударилось о камин и разлетелось в щепки.
Я хотел убежать в коридор, когда с тоскливым воплем замер перед зеркалом. Из него пыталось выбраться что-то несусветное. Это было похоже на громадное брюхо, вываливающее наружу гигантские внутренности… Это были перламутрово-белые щупальца, дрожащие адской и жадной жизнью.
В это мгновение пространство рассекла линейка и ударила по электрической лампе, которая с грохотом взорвалась. Тут же воцарились тьма и безмолвие. Я многие часы оставался в полной неподвижности. Изредка падали осколки и отслоившийся гипс. Я слышал, шум дождя от капель жидкостей, вытекающих из разбитой посуды. Зарю я встретил разбитым, наполовину обезумевшим посреди полностью разрушенной лаборатории, но лишенной какого-либо колдовства.
Я не ученый — да, я далек от этого. Пусть столпы науки простят мне ересь, которую я осмелюсь высказать.
Когда свет под некоторым углом попадает на странное вещество во флакончике, оттуда выходит некая заряженная сила, могущая вдыхать жизнь в неживые предметы, враждебные живым.
Это ли секрет желтого флакончика?
Я не знаю!
И не узнаю никогда!
Желтый флакончик украден!
Мой крепкий сейф ввел в искушение взломщиков.
Они украли мои сбережения и таинственный футляр с флакончиком.
Пусть им пообещают безнаказанность, невероятное вознаграждение, самые удивительные почести.
Подумайте, а если моя гипотеза вовсе не гипотеза!
Адский бунт неоживленных предметов вместе с вторжением неведомых существ невидимого мира!
Господи, сделай так, чтобы желтый флакончик не нашли!
— А я утверждаю, что это не христианская ночь! — заявил Тим Бэнкс, подняв кисточку для бритья и прислушиваясь к вою ноябрьского ветра, который с силой раскручивал флюгера на крышах.
Клиент, лицо которого мыльная пена покрывала чуть не до бровей, кашлял и тряс головой, пытаясь слабым голосом сказать, что он согласен и что не стоит тратить на него столько мыла.
— Это не будет стоить вам ни полпенни, ваше сеньорство, — усмехнулся Бэнкс.
В этот субботний вечер он брил судебного пристава Пилгрима, хотя толстячок-брадобрей недолюбливал судебных приставов.
Два портовых грузчика ждали своей очереди и посмеивались от удовольствия, ибо Тим считался веселым шутником! Крохотная цирюльня Бэнкса образовывала тупой угол в северном конце Фрайар-стрит. Она была настоящим указательным буем среди моря темных улочек, спускающихся к реке, ибо Тим не экономил на освещении свечами, как и на мыле для бритья, создавая славу своему заведению и своей профессии.
— Все, — сказал Тим, развязывая клетчатую салфетку под подбородком клиента, — теперь вы помолодели всего за пенни, если только вы не желаете еще что-нибудь, уважаемый мистер Пилгрим.
Судебный пристав скривился в улыбке и спросил, не смочит ли Бэнкс ему волосы розовой водой, конечно, за отдельную плату.
— Розовой водой? — сказал цирюльник. — Конечно, но это будет стоить вам шесть пенсов. Происходит что-то необычное?
— Ткните нос в окно и бросьте взгляд на дом напротив, — хохотнул мистер Пилгрим, — и посмотрите сами, мэтр Бэнкс.
Грузчики опередили цирюльника.
— Эге! Правда. В большом доме повсюду горит свет… Люстра с сотней свечей по крайней мере! — с удивлением воскликнули они.
— Тридцать две, — уточнил мистер Пилгрим, — я внес люстру в список, указав, что в нее можно вставить одновременно тридцать две свечи.
— Что у вас за дела с домом Уинстона и его люстрой? — раздраженно спросил Тим. — Кто осмелился покушаться на что-то принадлежащее Уинстонам?
Он продолжал щедро поливать розовой водой худую голову судебного пристава, который чихал и тщетно пытался защитить глаза и ноздри от крепкой жидкости. Наконец, мистер Пилгрим отдышался. Тим в озлоблении убрал флакон.
— Кое-что вам поведаю, — сообщил представитель закона, будучи в прекрасном расположении духа. — С имуществом Уинстонов покончено. Даже тросточки не осталось. Они по уши в долгах!
— Сиры Уинстоны по уши в долгах? — едва не задохнулся Тим Бэнкс. — Женушка, послушай, что этот визгливый стервятник впаривает нам!
На этот призыв раздвинулась выцветшая занавеска, отделяющая парикмахерскую от кухни, и перед столом возникла высокая крепкая дама с руками борца и головой римского императора.
— Здравствуйте, дама Сьюзен, — уважительно поздоровался мистер Пилгрим, поскольку вид у миссис Бэнкс был впечатляющий, — я говорил…
— Можете больше ничего не говорить, Пилгрим, — низким голосом ответила дама, — в кухне слышно все, что говорится здесь, как и должно быть в доме, где у женщины есть право голоса, а это именно так, не правда ли, мой дорогой Тим?
— Конечно, дорогая малышка, — твердо ответил брадобрей.
— Доктор Уинстон — самый лучший человек в мире, — продолжила миссис Бэнкс, — жаль, что он так рано овдовел. Пятнадцать лет назад родился малыш Джеймс. Я была на крестинах мальца и до сих пор плачу горючими слезами, ибо, увы, уже тогда малыш был без матери. Мой славный и дорогой муж, присутствующий здесь, был почти вторым отцом для Джеймса, хотя Уинстоны люди зажиточные, а нам приходится вкалывать, чтобы заработать на хлеб насущный…
— Да, да, — прервал ее Тим, — все это чистая правда, но дайте возможность мистеру Пилгриму объяснить, какая беда приключилась с нашими прекрасными соседями.
— Не верю, — обрезала женщина. — Добрый Господь не покинет таких славных людей в их печальной судьбе.
Эти слова вызвали наглый хохот судебного пристава.
— Если это так, миссис Сьюзен, добрый Господь должен послать им до полуночи сумму, равную четырем тысячам семистам фунтам, чтобы доктор Уинстон и его сын не очутились в тюрьме должников!
Тим Бэнкс побледнел и чуть не отрезал нос грузчику, которого начал брить.
— Что случилось? — пролепетал он.
— Вы, наверное, слышали о процессе Пикеринг против Олдсдорма?
— Еще бы. Я был еще мальчишкой, а дело слушалось уже долгие годы в Олд-Бейли. Но какое это имеет отношение к нашим соседям напротив?
— Покойная миссис Уинстон была Олдсдорм и должна была унаследовать крупные деньги. Теперь дело заслушано, и суд вынес решение. И что мы видим? Все наследство полностью съедено судебными издержками и расходами на адвокатов. Его не хватает даже, чтобы полностью покрыть расходы. Уинстон и его сын, прямые наследники, наследуют только громадный долг казначейству. После конфискации и продажи всего их имущества остается еще долг в четыре тысячи семьсот фунтов, восемь шиллингов и шесть пенсов. Ха-ха, сдохнуть от смеха можно!
— Что касается тебя, можешь сдохнуть от смеха, поганая сволочь, — завопила Сьюзен, — знаете, у меня желание воткнуть вам в глотку ваш жезл с серебряной короной судебного пристава.
— Миссис, — высокомерно заявил Пилгрим, — не забывайте, я чиновник судебного ведомства, которое может заставить вас дорого заплатить за непочтительные слова. К тому же я ваш клиент.
— Вот как? — воскликнул Тим. — Ты уже не клиент, каналья. Выметайся и больше никогда не возвращайся, если не хочешь, чтобы я тебя брил тупой пилой!
Судебный пристав Пилгрим раздраженно нахлобучил остроконечную шляпу на голову, бросил злобный взгляд на присутствующих и выскочил за дверь, не сказав ни слова.
— Тим, — сказала миссис Бэнкс, — ты поступил храбро. Я горжусь, что я твоя маленькая дорогая женушка. Когда закончишь брить этих двух джентльменов, задуй свечу на этажерке и приходи ужинать. У нас окорок, беляши с суфле и голубиный паштет. Но как подумаю о бедолагах напротив, мне кажется, кусок не полезет мне в горло!
Тим быстро побрил клиентов, запер входную дверь и присоединился к супруге. Кухня была столь же уютной, как зал брадобрея. В большой печи пылал огонь, на котором кипели котлы и кастрюли. В четырехсвечнике весело дымили три свечи. На столе сверкали тарелки.
— Что я вижу? — воскликнул Тим Бэнкс. — Бутылка вина, неужели с неба нам упало наследство, намного большее, чем у бедолаг напротив, дорогая женушка?
Миссис Сьюзен таинственно покачала головой.
— Мой дорогой и чудесный муженек, человек довольно ученый, — сказала она, лукаво сморщив упитанное лицо, — что написано большими буквами над дверью?
Тимотеус Бэнкс, парикмахер, брадобрей и хирург.
Дает бесплатные советы по любым честным делам.
— Так написано?
— Да, — кивнул парикмахер, — но новых знаний я не почерпнул.
— Ученый тип должен знать, какие вещи из серебра, не так ли? Перечисли их, Тим.
— Вилки, — сказал Тим, — и ложки. Кто-то говорил, что пряжка на шляпе пастора из серебра.
— И свадьбы! — с триумфом воскликнула миссис Сьюзен. — Завтра будет двадцать пять лет, как мы женаты, мой милый.
Тут же выяснилось, что парикмахер-брадобрей-советник совсем не забывчивый человек, ибо он сбегал в соседнюю комнату и вернулся с объемным пакетом, завернутым в муслин, и положил его на колени жены.
Руки миссис Сьюзен задрожали, когда она открыла пакет и достала из него роскошную шляпу, украшенную цветами и бантами.
— Ой! — взволновано пролепетала она. — Какая чудная вещь. Я однажды видела королеву-мать в такой же шляпе, а эта еще лучше!
— За стол! — воскликнул Тим. — Сначала выпьем по стаканчику для возбуждения аппетита, и чтобы забыть о печальных событиях. Но что это? Три тарелки и три стакана. Дорогая супруга, ты пригласила гостей?
Добродушное лицо женщины опечалилось.
— Увы, нет, но я подумала, если бы Вилли был бы сегодня вечером в Лондоне, он бы присоединился к нам.
— Билли, — вздохнул Тим и одним глотком осушил стакан, — лучше не говорить о нем, дорогая, быть может, однажды он вернется.
— Ему сейчас двадцать четыре, — прошептала Сьюзен. — Пять лет назад он молодым матросом ушел в море.
— О судне больше ничего не слышали, — про себя сказал Тим, и его глаза наполнились слезами. — Наш несчастный сынок! Что это?
Во входную дверь осторожно постучали.
— Если это?.. — всполошилась Сьюзен.
— Ого, — с надеждой вздрогнул Тим, — это не может быть правдой.
Тим схватил кочергу, поскольку по ночам по Лондону бродило немало подозрительных типов, и грубовато спросил, кто так поздно стучит в дверь.
— Бога ради, откройте, Тимотеус.
В дверь ворвался дождь, сильный ветер поднял занавеску и загасил две свечи. Вначале парикмахер и его жена различили только два мокрых капюшона, потом растерянное лицо пожилого мужчины и печальное личико высокого мальчугана, чьи глаза покраснели от слез.
— Доктор Уинстон, мистер Джеймс.
— Тише, прошу вас, — вздрогнул старик и указал на противоположную сторону улицы. — Внутри представители закона. Они ждут полуночи, чтобы арестовать нас, как должников, и отправить в Маршалл-Си, тюрьму для несостоятельных плательщиков. Мы смогли ускользнуть, но я не рискую пробираться с мальчиком через весь Лондон в столь поздний час.
— Дорогая Сьюзен! — радостно воскликнул Тим. — Господь послал нам гостей в этот благословенный вечер. Быстро поставь еще один прибор!
Доктор Уинстон печально улыбнулся:
— Не стоит, Тимотеус и Сьюзен. Я не смогу оплатить часть пиршества. Мы выскользнули из дома, как воры. Все, что у нас с сыном осталось, это то, что на нас одето.
— Кто говорит о деньгах, доктор? — чуть обиженно сказал Бэнкс. — Вы двое наши гости. Добро пожаловать, мы с женой во многом обязаны вам за ту бесплатную медицинскую помощь, которую вы многие годы оказывали нам.
Он глянул на смущенного врача.
— Так уж случилось, что над моей дверью написано хирург, но надпись ничего не доказывает, поскольку я всего-навсего брадобрей-идиот, который не в силах никому помочь без вас, доктор Уинстон!
Уинстон печально покачал головой и из вежливости пригубил вино из наполненного до краев стакана, а Джеймс, явно голодный, жадно глядел на дымящийся паштет, который миссис Бэнкс поставила на стол.
— С позавчера меня с сыном держали пленниками в собственном доме и кормили, как заключенных, хлебом и теплой водой вместо чая. У нас больше ничего нет, Бэнкс, совершенно ничего.
— Обсудим это позже, — заявил Тим. — Сейчас мы празднуем, дорогие соседи, здесь вы в безопасности. В доме просторные подвалы, где я могу прятать вас днем и ночью, пока не представится возможность обеспечить вам бегство.
— У меня есть шурин в Бредфорде. Мы постараемся до него добраться, — сказал доктор, — но дорога длинная, а дилижансами мы воспользоваться не можем, ведь мы беглецы.
— Утро ночи мудренее, — заявила миссис Сьюзен, разрезая голубиный паштет. — Надеюсь, вы проведете спокойную ночь, мистер доктор, как и вы, юный Джеймс!
Серебряная свадьба была омрачена несчастьем, обрушившимся на головы Уинстонов, но прием был таким теплым, а супруги Бэнкс столь обходительны, еда вкусной, а вино сладким, что щеки доктора порозовели.
Врач подтвердил, что судебный пристав Пилгрим не погрешил против истины и ничего не преувеличил.
Был поздний час, как вдруг на улице раздались пронзительные голоса, захлопали открывающиеся окна и двери.
— Они обнаружили наше бегство, — с дрожью сказал доктор. — Пилгрим и его приспешники сидят в верхней гостиной и распивают мое вино. Ого! Сигнал тревоги!
Взревел рог, затем послышался тяжелый топот охранников.
— Полночь, — зарыдал доктор Уинстон, — час, когда нас собирались отправить в это мрачное логово Маршалл-Си, где людей буквально хоронят заживо.
— Вы туда никогда не попадете, — убежденно заявил Тим Бэнкс.
Сьюзен проскользнула в парикмахерскую и прижала ухо к входной двери.
— Командует Пилгрим, — она вернулась через несколько мгновений. — Говорит, что останется в доме, поскольку по закону ему запрещено покидать жилище.
— Значит, он отдал приказ ночным сторожам оповестить все полицейские посты и послать конных агентов на дороги, чтобы перехватить беглецов!
— Ветер им в зад, — усмехнулся Тим. — Мы между тем выпьем по кружке пунша и приготовим хорошие постели в дальнем погребе. Там чисто и сухо, поскольку я храню там флаконы с туалетной водой.
Шум на улице затих. Сьюзен, которая наблюдала сквозь щель в ставнях, объявила, что Пилгрим яростно расхаживает по гостиной на втором этаже, поскольку на шторах мелькала его тень.
Горячий пунш стоял на столе. Он был превосходным, поскольку миссис Бэнкс не пожалела ни рома, ни сахара, ни лимонной цедры. Тимотеус торжественно заявил, что никто не ляжет спать, пока кувшин не будет сухим, как песок пустыни. Он заговорил о добром старом времени, об очаровательной миссис Уинстон, которую супруги хорошо знали, о Джеймсе, который был таким приятным мальчишкой, а также о Билли, да, да, каждая семья несла свой крест. Доктор Уинстон слушал, его глаза блестели потому, что ему повезло с этими славными людьми в момент большой беды… Джеймс заснул, уронив голову на край стола. Время от времени миссис Сьюзен заходила в парикмахерскую и выглядывала в щель ставни. Кувшин с пуншем опустел, и Тим хотел отправиться в подвал и подготовить постели, когда она внезапно вбежала в кухню.
— Происходит что-то странное, — прошептала она, — посмотрите сами, доктор, и ты, Тим!
Все поспешили на цыпочках в парикмахерскую и прижались глазами к щели. Огни в верхних окнах сияли, но тень Пилгрима исчезла.
— Наверное, заснул, — предположил Тим.
— Нет, — прошептала его жена, — вовсе нет, он снова появился.
— И что, дорогая? — спросил Бэнкс.
— Тень… это не тень Пилгрима!
Действительно, это не была тень Пилгрима. Она была большой и проворной, даже ужасающей в широкополой шляпе и просторном пальто с капюшоном.
— Что это значит? — прошептал доктор Уинстон. — Пилгрим, похоже, был в доме один.
— Могу подтвердить это, — вздрогнула миссис Бэнкс, — я слышала, как он велел другим удалиться.
Тень возникла еще раз, потом почти все огни погасли. Трио вернулось в кухню в полном молчании. Миссис Бэнкс поспешила в погреб готовить постели. Супруги Бэнкс использовали подвалы как спальню, поскольку на верхнем этаже имелось всего две комнатушки и крохотный чулан. А погреба были просторными, чистыми и хорошо проветривались. Их использовали как спальни. Перенеся заснувшего Джеймса в постель, друзья пожелали друг другу спокойной ночи, как вдруг миссис Бэнкс вскинула руку, предупреждая остальных.
— Слушайте! — Что-то происходит с кухонным окном!
Высокое окно было подъемным. Оно выходило в маленький грязный дворик, которым Бэнксы никогда не пользовались.
— Пойду посмотрю, — решительно заявила Сьюзен.
Но Тим остановил ее:
— Нет, женщина, сама знаешь, что никому не влезть через узкое окно. Позволь мне осторожно подняться по лестнице. Захвачу кочергу.
Блямц!
На кухонный стол упал тяжелый предмет, разбив несколько тарелок.
— Это уж слишком! — разозлилась Сьюзен, схватила подсвечник и бросилась на лестницу.
За ней бежали Тим и доктор Уинстон. В кухне никого не было, но окно было полуоткрыто. Сьюзен бросилась к столу и удивленно вскрикнула. Среди осколков посуды лежала деревянная шкатулка, брошенная неведомой рукой.
— Это же моя шкатулка! — вскричал доктор Уинстон. — Судебный пристав запер ее в шкафу и опечатал его. — Он ощупал нагрудный карман, достал небольшой ключик и открыл замочек шкатулки. В ней лежали стопки золотых монет и драгоценности. — Мои деньги, украшения моей жены! — пролепетал доктор Уинстон. — Господи, что происходит?
Но никто не мог дать ответа, кроме миссис Бэнкс, к которой вернулось привычное хладнокровие. Она торжественно заявила, что вмешался Господь и что лучше положиться на Божий промысел.
Вдруг снаружи раздались отчаянные крики. Троица услышала дикие вопли Пилгрима:
— Убивают! Грабят! Помогите!.. Дьявол в доме!
Мистер Пилгрим обитал в Людгейт-Хилле, что рядом с Олд-Бейли и Ньюгейтом. Это был юридический квартал, где обосновались адвокаты, прокуроры и судебные приставы. Дом Пилгрима был древним и уродливым, как и остальные дома квартала. Пилгрим принадлежал к тому особому классу юристов, которые не являются ни адвокатами, ни ходатаями, в них как бы соединены черты и тех, и других, и их можно сравнить с пораженным гангреной органом тогдашнего английского правосудия.
На следующий день после бегства доктора Уинстона и его сына он сидел в менее уродливой комнате своего безобразного дома рядом с очагом, где горел хилый огонь, выделявший больше дыма, чем тепла, и смаковал красный портвейн. Время от времени он вставал, подходил к окну, приподнимал тяжелые шторы и бросал беглый взгляд на улицу, залитую дождем.
— Опять появился, — вдруг пробормотал он, — дьявол, кто это может быть? И почему он не сводит глаз с моего дома?
Он разглядывал худого невысокого мужчину в потрепанной пелерине и мятом цилиндре, который, несмотря на дождь, переходящий временами в ливень, расхаживал взад и вперед, а теперь остановился и уставился на окна Пилгрима.
— Где я мог видеть эту древнюю развалину? — спросил себя судебный пристав.
Рядом с очагом висел грязный шнур звонка. Он резко дернул его. В глубине мрачного жилища зазвенел глухой удар колокола. Послышались шаркающие шаги, замершие у его двери.
— Зачем звонили? — недовольно проворчал хриплый и злобный голос. — Не даете спокойно допить пинту портера. Это мое право. Или справедливости больше нет?
Слуга, облаченный в выцветшую ливрею, с бледным, как поганка, лицом, появился на пороге и жадно уставился на бутылку портвейна.
— Шаффи, — кисло улыбнувшись, сказал Пилгрим, — ты, конечно, ворчун, но тебе нет равных в том, что касается памяти.
— Клянусь печатью лорда-канцлера, ваша правда! — гордо заявил слуга, выпрямляясь. — Я хорошо помню, что было в 1775 году, когда судья Осборн говорил…
— Шаффи, оставь в покое судью Осборна, он уже давно присоединился к своему небесному коллеге, — хихикнул Пилгрим. — Глянь-ка в окно на забавного типа, который торчит на углу перед таверной «Большая чаша».
Шаффи выглянул в окно и заворковал, как простуженная голубка:
— Конечно! Двадцать лет тюрьмы, — хороший срок, а если под ним дрожат ноги, то это из-за трясучки.
— Бывший заключенный?
— Кто же еще, но не такой старый, скажем, лет сорок. Был крепкий парень, когда его засунули в Ньюгейт. Время не красит, словно три срока отбыл! Его зовут Крейвинг, Джордж Крейвинг, если имя вам что-то говорит.
Мистер Пилгрим пил в этот момент портвейн и поперхнулся.
— Крей… кха!.. Крейвинг, кха-кха! Я чуть не задохнулся. Нет, я его не знаю!
— А он-то наверняка помнит вас, — осклабился Шаффи. И указал на тяжелые дубовые шкафы, за стеклами которых тускло поблескивали серебро и хрусталь. — Эту мебель, эти стекляшки и серебряные блюда принадлежали ему, пока он не угодил в тюрьму, — с сарказмом хохотнул Шаффи.
— А, — проворчал Пилгрим, — теперь знаю, о ком ты говоришь, Шаффи, и смутно припоминаю типа. Джордж Крейвинг… он учинил мошенническое банкротство, и судьи дали ему двадцать лет каторжных работ!
— Мебель у него была хорошая, — фыркнул Шаффи.
— Я ее конфисковал согласно предписанию закона, а потом выкупил, — оборвал его Пилгрим.
— Пусть даже так! — проворчал слуга. — Меня это не касается. Я тогда был привратником во дворце правосудия и многое повидал. Но мне плевать, я закончил свою службу. Что вам еще надо от меня?
— Этот Крейвинг по-прежнему пялится на мой дом?
— Нет, ушел за угол. Теперь с ним еще один тип. Они по-дружески болтают. Этот второй настоящий гигант!
— Гигант? — пролепетал юрист. — Как он одет?
— Он уже ушел, но если глаза мои не ошиблись, на нем было слишком просторное пальто и головной убор, под которым может укрыться полквартала.
Рука мистера Пилгрима дрожала, когда он протянул ее к стакану. Он был рассеян и не заметил, что поднес к губам пустой стакан.
— Принеси сапоги и плащ, Шаффи, — приказал он, — у меня масса дел до наступления ночи.
— И вы уйдете из дома через маленькую заднюю дверь, не так ли? — хихикнул Шаффи. — Конечно… Это я называю осторожностью.
— Старая обезьяна, — прошипел Пилгрим, когда Шаффи удалился, волоча ноги, — однажды вышвырну тебя на улицу, а пока ты и твоя дьявольская память мне нужны!
Задняя дверца дома судебного пристава выходила на пустынную улочку, которую называли переулком Полуголовы, поскольку однажды там нашли труп мужчины, половина головы которого была снесена. С тех пор на стоящие там жалкие постройки, где даже уличные кошки не находили надежного убежища, обрушилось проклятие. Но мистер Пилгрим не страдал суеверием и ходил бы переулком, даже валяйся там десяток трупов. Покинув мрачный проулок, он углубился в лабиринт улочек, ведущих в квартал Патерностер-роу, и без колебаний отправился дальше. Он выбирал самые темные и узкие улочки, даже совершая ненужные и запутанные крюки. Улочки едва освещались, и судебному приставу было легко укрыться от нескромных взглядов. Он предпринимал неслыханные предосторожности, часто оборачивался или нырял в боковую улочку, чтобы через мгновение появиться вновь и продолжить путь. Это не помешало ему вдруг выйти из пустынной улицы прямо в шумную толпу.
Расклейщик афиш, чья двурогая шляпа выдавала служителя правосудия, стоял посреди толпы и отчаянно ругался, потрясая банкой с клеем и фонарем со свечой.
— Шестая афиша, которую срывают со стен! — вопил он. — Хуже того, какой-то гигантский дракон набросился на меня, когда я клеил седьмую афишу, стукнул так, что у меня из глаз посыпались искры, и вырвал из рук оставшиеся афиши.
— О чем они извещали? — потребовали голоса из толпы. — Может, о награде?
— Сорок фунтов тому, кто поможет схватить доктора Уинстона и его сына Джеймса, — сообщил расклейщик.
— Уинстон? Врач? Хороший человек. Помогает беднякам, — в толпе раздались угрожающие голоса.
— Это не мои заботы. Я только клею извещения и ничего больше, — осторожно ответил расклейщик.
— Хорошо, что у тебя их больше нет, крокодил. Хорошо, что их вырвали из твоих лап!
Мистер Пилгрим услышал крик ярости и боли, а потом увидел, как банка с клеем несется по воздуху, словно мяч. Он осторожно ретировался и выбрал другой путь, чтобы растаять тенью, как запоздалая призрачная птица.
Через некоторое время он оказался на одной из улиц Клеркенуэлла, где высились изысканные господские дома. Он нервно оглянулся. За ним никто не следил. Он взбежал по высокому крыльцу и деревянным молотком нанес несколько условных ударов. Дверь почти немедленно открылась. Глухой голос велел ему войти.
Мистер Пилгрим снял шляпу и последовал за почти невидимым слугой, который шел впереди, светя крохотным ночником.
— Ждите, — грубо сказал слуга, втолкнув судебного пристава в крохотный зал, где оставил его в темноте, не добавив ни единого слова.
Худющий Пилгрим закутался в плащ. В комнате было холодно и влажно. По коридорам дома носились ледяные сквозняки. Дверь открылась, и появился тусклый свет.
— Идите за мной, — злобно произнес слуга.
Мистер Пилгрим униженно поклонился.
Началось долгое шествие по коридорам, по ведущим вниз и вверх лестницам, мимо запущенного зимнего сада с отвратительными растениями. Наконец слуга распахнул широкую двухстворчатую дверь.
— Садись, Пилгрим!
Голос был строгим и холодным. Юрист на цыпочках подошел к высокому деревянному стулу напротив широкого стола. Комната была такая просторная, что больше походила на зал, где царил полярный холод, поскольку в камине не горел огонь. Светила одна-единственная свеча, как буй, затерянный во враждебной морской беспредельности.
— Ваша светлость… — начал Пилгрим.
— Замолчи, знаю, что ты скажешь. Ты позволил вульгарному ночному вору спереть серебро Уинстона, но речь идет не об этом. Эта кража только твоя потеря, поскольку мог оставить себе все.
— Ах, — простонал судебный пристав, — мне очень жаль!
— Твои стенания не пришьешь к делу. Как остальные дела?
— Дела, сэр? — в страхе пролепетал Пилгрим.
— Паршивый лис!
Пилгрим вскрикнул от ужаса и умоляюще протянул руки к собеседнику. Он впервые осмелился поднять глаза на него, но тот оставался почти невидимым, ибо свет свечи падал только на посеревшее лицо судебного пристава, оставляя в темноту остальную часть комнаты.
— Что я тебе приказал, Пилгрим? — продолжил голос. — Почему я потратил целое состояние, чтобы завершить этот проклятый процесс и добиться уничтожения доктора Уинстона? Почему? Ради того, чтобы ты вышел из его кабинета до того, как его опечатали?
Пилгрим опустил глаза, но по его костистому лицу пронеслась хитринка.
— Ваша светлость знает, что в административных терминах это называется самоуправством, и я рисковал получить двадцать лет каторжных работ, — просюсюкал он.
— Его светлость знает это и знает даже больше, — возразил невидимка. — Да или нет, Пилгрим, ты нашел?
Юрист откашлялся и принялся раскачиваться на стуле.
— Из-за поганого вора я потерял весь доход, связанный с этим делом! — со стоном воскликнул он.
— Ха! — В голосе слышалась насмешка. — Если дело только в этом, все можно исправить. Оно у тебя?
— Да… то есть, ваша светлость.
— Еще раз: да или нет?
Голос стал яростным и угрожающим. Мистер Пилгрим задрожал, как осина.
— Да, ваша светлость.
— Давай!
Мистер Пилгрим сдался. Он наклонил безобразную голову и ощупал плащ, потом достал плоскую медную шкатулку, положив ее на стол перед собой.
Из темноты с быстротой змеи высунулась белая рука и схватила шкатулку. Пилгрим услышал, как шкатулка открылась и захлопнулась.
— Хорошо, все в порядке, — голос стал мягче.
В темноте скрипнул открываемый ящик, потом послышался звон золотых монет, прозвучавший небесной музыкой в ушах судебного пристава.
— Вот!
На стол перед Пилгримом упал тяжелый кожаный кошель и тут же исчез, ибо юрист с невероятной быстротой сунул его в карман плаща.
— Каковы приказы по поводу доктора Уинстона и его сына? Они сбежали, ваша светлость. Объявлена награда в сорок фунтов за их поимку.
— Мало. Предложите, если надо, вдесятеро больше, чтобы поймать их. Понятно?
— Да… нет…
— Мертвыми или живыми, но если их схватят живыми, они должны умереть. Надо ли выражаться яснее?
— Нет, ваша светлость, — задрожал Пилгрим, — вы хотите сказать, что…
— То, что хотел сказать, сказал, теперь убирайся!
Тут же появился молчаливый слуга, проводил Пилгрима до двери и резко захлопнул ее за его спиной.
Юрист оказался один на пустынной улице. Моросил дождик. Он сделал несколько неуверенных шагов и оглянулся на темное здание, которое только что покинул.
— Кто это может быть, — прошептал он, — я его так ни разу и не увидел. Каждый раз я встречался с ним здесь по его требованию, и он сидел в темноте. И почему в этом доме? Он ему не принадлежит. Он в нем не живет, дом покинут много лет назад. Я стучал в дверь днем, когда меня не приглашали, и никто мне не открыл. Но он узнал об этом и заявил своим ужасным голосом, что не ценит любопытных людей. Но у него есть деньги, много денег, да и властью он располагает.
Он задумчиво отправился в обратный путь на улицу Людгейт-Хилл.
Годом ранее ему принесли объемный пакет. Вскрыв его, он обнаружил набитый кошель и записку: «Можешь заработать много больше, если умеешь молчать и действовать. Проговоришься или предашь, смерть!»
Пилгрим предпочитал зарабатывать деньги, а не умирать.
Надо было ускорить процесс Олдсдормов и добиться осуждения доктора Уинстона. Не жалея средств. Золото лилось рекой из заброшенного дома в карман судебного пристава, который использовал его, чтобы соблюдался порядок отказов на жалобы, на подкуп адвокатов, прокуроров и судей. Мистер Пилгрим был ловким и проницательным человеком, превосходным юристом, хотя довольствовался скромным местом судебного пристава, что позволяло ему оставаться за кулисами всех делишек, могущих принести доход.
— Он так хотел завладеть медной шкатулкой, — бормотал он, идя домой. — Я рыскал в кабинете доктора Уинстона, но отыскал ее. Что в ней? Я заглянул в шкатулку, думая, что в ней драгоценные камни, которые мог использовать для собственной пользы. Как бы не так! Куча маленьких флаконов из темного стекла и больше ничего. Я их не тронул. Может, в них опасная жидкость. Проклятье! Как смогли ускользнуть доктор Уинстон и его сопляк? И как проник в дом этот черный гигант, которого я заметил в коридоре верхнего этажа? К счастью, он только украл шкатулку с деньгами, а мог и убить меня! Фу! Меня всего трясет, как подумаю, какой опасности избежал прошлой ночью!
Он уже удалился от Клеркенуэлла. И в этом ему повезло, иначе увидел бы, как открылась дверь подозрительного господского дома и из него выскользнула тень, похожая на мрачно кудахтающую гигантскую летучую мышь.
— Беда вам! Тысяча напастей на ваши головы, пустые людишки, спокойно спящие в своих постелях! В колодцах, в канавах, в ручьях, в реках… появится смерть. И восстанет над миром всемогущим призраком!
Мистеру Пилгриму повезло не увидеть лица, которое на несколько секунд осветил одинокий фонарь. Такие лица принадлежат только исчадиям ада.
Деньги — мощный рычаг. Положение доктора Уинстона намного улучшилось после столь необычного возвращения шкатулки с деньгами.
Конечно, Бэнксы не отпустили бы его без гроша в кармане, но Уинстон, человек гордый, никогда не принял бы их помощи. Парикмахер вначале собирался отправить беглецов на судне из какого-либо порта на Ирландском море, но прибывающие и уходящие суда подвергались тщательному досмотру. Особое внимание уделялось уходящим судам из-за возросшей контрабанды. Иначе дело обстояло с внутренними плаваниями. У Тима было множество друзей среди владельцев барж, и он быстро нашел доверенное лицо, которое за скромную сумму взяло двух человек на баржу, чтобы высадить их на берег в двадцати милях от города.
Доктор Уинстон тщательно изучил карту и решил отказаться от широких дорог на востоке, решив сделать большой крюк по менее посещаемым дорогам. До Шрюсбери все шло, как по маслу. За небольшие деньги можно было нанять кабриолет или получить место в неторопливых торговых обозах, но как только они выбрались из маленького городка, все разом изменилось. Район был нищим, и сообщение страдало от этого. Дороги, тянущиеся через леса и болота, были в отвратительном состоянии.
Доктор Уинстон тщетно пытался раздобыть лошадей. Но большинство их было реквизировано армией, а за тех, которых ему предлагали, требовали непомерную цену. У беглецов не было средств на покупку. В дополнение ко всем бедам разбойники с большой дороги сделали район ненадежным. По дорогам изредка проходили конные патрули, а их надо было избегать не меньше бандитов.
В первые дни Джеймс держался молодцом и старался быть веселым и жизнерадостным, но отцовский глаз замечал, что хрупкий мальчуган не в силах выдержать столь суровые испытания. Они двигались медленно и находили приют в жалких постоялых дворах, где пища была скудной и практически несъедобной. Погода была то хорошей, то отвратительной, чаще отвратительной, поскольку они путешествовали в сезон дождей.
Уинстон расстроился, увидев, что переход от Шрюсбери до хутора Сансхилл занял четверо суток, хотя расстояние между ними было незначительным.
Сансхилл, что означает «Солнечный холм», состоял всего из дюжины домов на краю мрачного леса. Еще никогда у отца с сыном не было столь нищенского убежища, домика, считавшегося постоялым двором. Владелец встретил их любезно, но сообщил, что хутор подвергся ряду реквизиций со стороны армии и жандармов, и даже за большие деньги почти ничего нельзя было раздобыть. Он мог добавить, что считал странным, как столь достойный джентльмен и его элегантный сын отважились на поездку по нищему краю. Но в эти дни многие достойные лица искали убежища по той или иной причине, и сельские жители не проявляли к ним особого любопытства и даже жалели.
— Им не повезло, — говорили они, — да поможет им Бог.
В ночь их прибытия в Сансхилл разразилась ужасная буря. Раскаты грома немолчно катились по небу, а молнии падали в соседний лес, разнося в щепки столетние дубы, словно это были дрова для топки.
— Такая погода продлится не менее девяти дней, — сообщил владелец постоялого двора, подавая утром на завтрак молоко, хлеб и кусок сыра. — Даже не думайте продолжать путешествие. Лесные дороги превратились в болота, из которых не просто выбраться. Побудьте здесь. Мы честно поделимся едой, хотя ее мало.
Врач поспешил согласиться. Честно говоря, его устраивал вынужденный перерыв, поскольку сын нуждался в отдыхе. Пища была очень скромной, хотя Тапкинс, хозяин постоялого двора, отрывал от себя куски, чтобы накормить гостей.
Буря не прекращалась. Жители Сансхилла с трудом перебегали от дома к дому, настолько яростными были ветер и проливной дождь. На третий день Тапкинс со смущенным лицом поставил на стол тарелку с двумя крохотными кусочками сала.
— Мяса больше нет, — шепнул он на ухо врачу.
Уинстон встревожился. Отдых пошел на пользу Джеймсу, и его щеки слегка порозовели, но у него проснулся волчий аппетит.
— Если буря продлится еще три дня, в деревне начнется голод, — печально объявил Тапкинс.
Доктор Уинстон тайно подал ему знак, но Джеймс заметил и все понял. Голод! Он не раз читал в книгах рассказы о далеких странах, в которых население таяло от этого ужасающего бедствия, но это случалось далеко-далеко, а теперь жестокое несчастье вот-вот обрушится на них. Когда отец перекрестил лоб сына, тот схватил его за руку и прошептал:
— Дадди, маленький черный крестик, ты знаешь, мамин, он тоже лежит в шкатулке?
Доктор Уинстон радостно улыбнулся:
— Конечно. Слава богу, мой мальчик. Он происходит из Святой земли и был освящен около Священной Гробницы верующим паломником. Нам очень повезло, что крестик сопровождает нас в пути.
— Можно мне взять его на ночь?
— Почему бы и нет?
Отец надел цепочку с крестиком на шею мальчугану.
— Крестик Христа, крестик мамы, спаси нас от несчастья, — с пылом молился Джеймс и повторял молитву, пока сон не смежил его веки.
Дождь свирепо хлестал жалкие домишки, словно хотел раз и навсегда стереть с лица земли хутор Сансхилл. Деревья с треском теряли ветки, а лес стонал и жаловался на адскую непогоду. Джеймс спал спокойно, как спят в его возрасте под охраной Бога и дорогих покойников. Вдруг он проснулся. Почему? Он не знал? Ни единого раската грома, ни одно дерево рядом с домом не сломалось. Ураган чуть набрал силу, яростно гоня тучи. В редких просветах появлялась бледная луна.
Джеймс прислушался, не понимая зачем, но чувствовал, что надо слушать. Действительно, рядом что-то происходило: слышались ворчание и глухой хрип. Он бесшумно встал, подошел к окну и выглянул наружу. Увиденное заставило его сердце яростно забиться. Десяток кабанов рыли жадными пятачками грядки скудного огорода позади постоялого двора. Увидев диких животных, Джеймс понял, что спасение пришло. В десять лет он уже посещал оружейные классы, где инструктор обучил его обращению с пистолетом и карабином. Он стал хорошим стрелком и даже выиграл несколько призов на соревнованиях. Доктор Уинстон захватил с собой пару хороших двуствольных пистолетов. Джеймс взял оружие. Потом медленно открыл окно.
— Крестик Христа, крестик мамы, помоги мне… — взмолился он.
Раздалось два выстрела и тут же еще два.
— Что случилось? — закричал Уинстон, проснувшийся от грома выстрелов.
— Воры, разбойники, убийцы! — застонал внизу Тапкинс.
Джеймс расхохотался.
— Нет, нет, жаркое, окорока, котлеты и много всего прочего! — радостно воскликнул он.
На земле лежали два крупных кабана, а два других, серьезно раненные, сражались с невидимым врагом. Джеймс быстро перезарядил оружие и прикончил их.
Четыре больших кабана! В Сансхилле еще не случалось такого чуда! Гроза разыгралась с новой силой. На заре весть разнеслась по хутору, и жители пришли за своей долей добычи. Жена Тапкинса доказала, что она отличная кухарка, когда есть, что готовить. Из кастрюль струился пленительный запах мяса с луком и укропом. Филе и задняя нога пеклись на вертеле над огнем.
— Этим джентльменам надо остаться и после бури, — предложил Тапкинс. — У старика Пиппера есть двуствольный карабин, порох и дробь, но он им не может пользоваться. У него парализована правая рука, попавшая под падающее дерево. В деревне никто не знает, как стрелять из карабина.
Словно почувствовав, что речь идет о нем, старик Пиппер пришел сам и предложил дать карабин Джеймсу, добавив, что проведет Джеймса к соседнему пруду, где полно диких уток и гусей. Во второй половине дня погода немного улучшилась. Джеймс отправился со стариком к пруду. Берега большого пруда заросли рогозом. В воде плавали водоросли. Когда появились охотники, стая синих чирков взмыла над водой. Но мальчуган предпочел экономить порох ради более солидной добычи, и его терпение было вознаграждено. Когда Пиппер бросил несколько комков грязи в заросли рогоза, послышалось яростное биение крыльев, и две великолепные птицы взлетели в воздух. Джеймс прицелился и два раза выстрелил. Птицы, кувыркаясь, упали вниз.
— Ура! — завопил Пиппер. — Не менее пятнадцати фунтов мяса и жира в каждой!
Джеймс принес в дом две упитанные дрофы. Хуторяне радостно приветствовали его, когда он появился с добычей.
— Дадди, — заявил герой дня, ожидая вечером обильный ужин, — бедные люди не осознают, что прекрасная божья природа может быть столь щедрой. Около пруда растут прекрасные водные грибы, огромные и тяжелые, как каравай хлеба. Прекрасная пища!
— Если знаешь, как отличить хороший гриб от ядовитого.
— Папа, ты доктор и кое-чего стоишь, — засмеялся Джеймс.
На следующий день небольшая группа хуторян под предводительством доктора направилась к пруду, не обращая внимания на дождь и ветер, чтобы охотиться… на грибы. Доктор сразу убедился в правоте сына: грибов было великое множество. Хуторяне по незнанию никогда их не собирали. Доктор указывал людям на хорошие грибы, особо советуя брать крупные мясистые экземпляры оранжевого цвета. Вдруг его острые глаза подметили скромное растеньице, которое словно пряталось в скалах у пруда.
— Посмотрим, — прошептал он, — как ты сюда попал, синий прохвост?
Он осторожно сорвал его и внимательно рассмотрел.
— Травка-святого-отшельника, — пробормотал он, покачивая головой. — Как это экзотическое растение попало сюда?
Но со всех сторон требовали его присутствия, чтобы рассмотреть сбор и отделить ядовитые грибы от съедобных.
— Вы сделали нашему хутору настоящий подарок, — сказал Тапкинс, — ведь в наших домах часто не бывает хлеба.
На девятый день, как и предсказывал Тапкинс, небо внезапно очистилось. Подул сухой и холодный ветер с востока.
— Завтра дорога на Шрюсбери выйдет из-под воды, и сансхиллцы смогут отправиться за покупками, ведь вы дали им заработать, уважаемый сэр, — заявил Тапкинс. — Надеюсь, что вы поживете еще немного времени под моей крышей. Когда есть припасы, жизнь становится приятной.
Доктор Уинстон был не прочь пожить среди простых славных людей, но решил, что неосторожно задерживаться в одном месте слишком долго. Он мог почувствовать себя в безопасности только в Бредфорде у своего шурина Олдсдорма.
Пробил час расставания. Тапкинс закоптил пару кабаньих окороков и передал Джеймсу вместе с сочными грудками диких гусей.
— Через лес проезжайте с осторожностью, — неожиданно шепнул Тапкинс на ухо доктору Уинстону.
Тот насторожился.
— Неужели разбойники с большой дороги грабят столь нищенский район? — удивился он.
Тапкинс оглянулся, чтобы никто их не подслушал.
— Берегитесь безумного монаха! — пробормотал он.
— Кто это?
Тапкинс смутился.
— О нем опасно упоминать, — тихо сказал он. — Случается, что он с разъяренным лицом вдруг возникает рядом, чтобы обрушить проклятие на голову смельчака, а его проклятие может действовать долгие годы, знайте это!
— Хорошо, если я смогу избежать встречи с ним, тем будет лучше, — спокойно ответил Уинстон.
— Вы сможете это сделать, если выберете правильную дорогу в лесу. Но если ошибетесь, можете внезапно оказаться перед заброшенным аббатством, и это будет ужасно.
— Заброшенное аббатство?
— Два века назад там жили католические отцы, которые сделали много добра району. Потом банды северных еретиков захватили аббатство и перебили всех монахов. После этого здание стало разваливаться. Никто не решается забираться туда, поскольку там появились призраки. Кто возвращается по ночам? Убитые отцы или нечеловеческие палачи? Но их души продолжают бродить среди стен, которые разрушаются. Только один безумный монах решается жить там и пугать людей.
— Почему его называют безумным?
— Мало кто его видел, но многие слышали. Из глубины леса доносится демонический смех, похожий на рев буйно помешанного.
— Тогда положимся на Бога!
— Если будете быстро двигаться, а главное, не свернете с верной дороги, что ведет прямо на север, можете выйти из леса до наступления ночи и увидеть на расстоянии броска камня хижину рыбаков, где живут славные люди. Доброго пути, да хранит вас Господь!
Отец и сын с волнением покинули бедный постоялый двор, где встретили простых, но гостеприимных людей. Едва они отошли от хутора, как их догнал старик Пиппер. Он прихрамывал и жестикулировал. Старик нес на плече карабин и мешок из шкуры с припасом пороха и свинца.
— Это вам! — сказал он, вручая оружие и снаряжение Джеймсу. — Я больше не могу стрелять. Лапа теперь не годится для охоты, но грибы собирать может.
Доктор Уинстон хотел заплатить ему, но старик гордо отказался.
— Никогда! Позвольте сопроводить вас и указать верную дорогу.
Он провел их вдоль леса до заброшенной римской дороги, которая тянулась от горизонта по прямой, а потом терялась в лесу.
— Идите по ней до перекрестка. Там, где дорога кончается, начинаются довольно широкие тропы. Сверните на самую северную и к вечеру выйдете из этого поганого леса.
Пиппер пожал руку доктору Уинстону, пригладил светлые вихры Джеймса и пошел назад по римской дороге.
Лес расступился перед ними, темный и рыжеватый из-за холодной погоды. Путешественники бодро двинулись вперед, но вдруг остановились и удивленно оглянулись.
— Что я слышу? — прошептал Джеймс. — Похоже на конский топот.
— Именно так, — кивнул отец, бросив обеспокоенный взгляд на дорогу, где быстро исчезала фигура Пиппера.
— Да будут добрыми к нам небеса! — вдруг всхлипнул Джеймс. — Это конные жандармы. Смотри, они допрашивают Пиппера.
Доктор достал карманную медную подзорную трубу и приложил к глазу, чтобы рассмотреть людей, окруживших старика.
Джеймс увидел, как смертельно побледнело лицо отца, и взял трубу, чтобы глянуть на происходящее.
— Пилгрим! Гнусный судебный пристав возглавляет их, — ошарашенно воскликнул он. Но через мгновение обрадовался. — Пиппер пожимает плечами. Трясет головой и показывает в другую сторону. Они повернули обратно! Уходят. Спасибо, Пиппер!
— Видишь, Бог нас не оставляет! — заявил доктор Уинстон, и его лицо осветилось.
Джеймс дотронулся до черного крестика и прошептал:
— Крестик Христа, крестик мамы, спасибо. Продолжай нам помогать!
Лес с печальным шорохом сомкнулся за их спиной темной стеной ветвей и жухлых листьев. В кроне яростно кричала сорока, за ними красными хитрыми глазами следил горностай, выглядывая из норы и провожая убийственным взглядом.
— Вперед! — приказал доктор Уинстон.
Они были на полпути к Бредфорду.
Энтони Пилгрим, судебный пристав и уполномоченный, командовал небольшой группой жандармов. Частый случай в эти неспокойные времена, когда представители правосудия могли без особых трудов реквизировать военные силы, чем беззастенчиво пользовались. Но Пилгрим особого довольства не испытывал. И не чувствовал уверенности, поскольку инстинктивно ощущал скопление вокруг себя враждебных сил. Ничто не оказалось простым с самого начала преследования доктора Уинстона. От Волворхэмптона он был уверен, что идет по следу, но из-за бури растерял все преимущество. Ему не надо было сажать беглецов в тюрьму и кормить за счет государства. Его держал во власти иной хозяин, таинственный человек из Клеркенуэлла.
На следующий день после позднего посещения мрачного дома Пилгрим получил новый тяжелый пакет и приказ: «В путь!»
Ему стоило больших трудов добиться от прокурора вооруженных всадников.
— Мы переживаем трудные времена, Пилгрим, — заявил прокурор, — я не уверен, что имею право рисковать жизнью десяти жандармов, как и вашей, чтобы изловить двух неплатежеспособных персон.
В этот момент, словно случайно, что-то со звоном покатилось по столу прокурора. Он побагровел, потом небрежно набросил лист бумаги на кучку золотых монет, которая внезапно возникла перед ним.
— Ладно, — поспешно сказал он, — отправляйтесь, мой дорогой Пилгрим, вот приказ о выступлении.
— Почему вы упомянули о человеческих жизнях, ваша честь? — спросил Пилгрим.
— Справедливый вопрос, я не могу не предупредить вас, — серьезным тоном ответил прокурор. — Несколько дней назад нам стало известно, что огромное количество парней, принадлежащих к отбросам лондонского населения, тайно покинуло город, чтобы присоединиться к банде разбойника Редлау. Если придется схватиться с ним, вам придется пережить трудные часы.
Судебный пристав побледнел от страха и гнева.
— Кто такой Редлау и как он осмеливается противостоять закону? И по какому праву он выбрал себе имя Редлау, Красный Закон?
Прокурор искоса глянул на него и скривился:
— Я не знаю, кто он, но достоверно известно, что имя выбрано верно: его закон — убийство и смерть, а они окрашены в красный цвет. Это, мой дорогой, для вас не секрет!
Пилгрим дрожал, но пытался вести себя достойно.
— К счастью, этот Редлау выбрал местом операций восток, а след, по которому вы идете, чтобы изловить Уинстонов, тянется в другую сторону, не так ли?
Судебный пристав кивнул:
— Ваша правда, птички летят на запад, если мои сведения правильны, а обычно они таковы. Они следуют вдоль Темзы.
— Удачи, Пилгрим! — напутствовал на прощание продажный судебный чиновник.
Теперь Пилгрим во главе десяти измотанных и недовольных жандармов двигался по пустынной римской дороге, пытаясь отыскать потерянный след.
— Как считаешь, Хобсон? — спросил он сержанта, командовавшего небольшим войском.
— Предпочел бы вернуться в Лондон, сэр, — насупившись, ответил сержант.
— Неужели и почему? — насмешливо спросил Пилгрим.
— После грозы, затопившей дороги, мы пустились в путь, не знаю куда. Быть может, к дьяволу. Но мы точно не одни на этом пути.
— Это важно, сержант? — сурово возразил Пилгрим.
— Почти все жители — сообщники бандитов и готовы напасть на нас из засады. Я так считаю.
— Чушь, глупости! — яростно воскликнул судебный пристав. — Я не верю в ваших бандитов. Химера, да и только.
К тому же даю премию в три фунта каждому из ваших людей. И заплачу вдвое, если мы схватим Уинстонов.
Сержант почтительно кивнул.
— Если они уйдут от нас, не стоит обвинять меня и моих людей, — твердо заявил он. — Давайте, сэр, двинемся на запад.
— Тогда вперед! — приказал Пилгрим.
Радость доктора Уинстона и его сына была бы кратковременной, знай они, что дорога, выбранная их преследователями, на протяжении нескольких миль шла параллельно их дороге до перекрестка в сердце леса. Они упрямо шли вперед, не делая передышки на отдых и рассчитывая время по положению солнца.
— К полудню мы должны дойти до перекрестка, — сказал Уинстон-отец, — у меня нет ни малейшего желания оставаться на ночь в этом мрачном и зловещем лесу.
— Какой адский шум устроили сороки и вороны, — сказал Джеймс. — Интересно, что происходит.
— Почему такой вопрос, юный педант? — пошутил отец.
— Я читал, что эти хитрые птицы часто собираются в стаи, чтобы устроить шум, если рядом происходит что-то беспокоящее их. Нечто вроде сигнала тревоги.
— Из-за чего? Из-за других животных?
— Только из-за людей, особенно если они вооружены. Это они понимают хорошо.
Доктор Уинстон кивнул и ускорил шаг.
— Солнце поднимается, — сказал он после долгого молчания, — вскоре надо будет остановиться на отдых. Ага! Вот и перекресток.
Он лежал перед ними в центре поляны, заросшей только низким кустарником. Беглецы выбрали довольно сухое местечко под высоким ясенем с темно-красными листьями и достали провизию.
— Вороны снова расшумелись, — сказал Джеймс, — но теперь шум значительно ближе. Смотри, отец, какие широкие круги они описывают над деревьями.
Уинстон вдруг вскочил на ноги.
— Уходим, — шепнул он, — спрячемся в густом кустарнике. Опасность!
Они расслышали тревожное ржание лошадей, потом громкие голоса перекликающихся людей.
— Мы пропали, — негромко произнес врач, хватая сына и увлекая его в кустарник.
Он надеялся, что преследователи обгонят их, и вдруг с ужасом вспомнил, что в спешке забыл уничтожить следы на месте их остановки под красным ясенем. И почти сразу понял, что его страхи оправданны: послышались дикие крики.
— Сюда! Здесь остатки еды и следы ног… Да, да, это они! Ура!
Перепуганный Уинстон огляделся. Куда бы ни падал его взгляд, он видел только качающиеся мокрые кусты и бледное небо, где, яростно крича, кружили вороны. За спиной трещали хворост и ветки кустов. Уинстон уже не понимал, куда бежит, таща за собой сына. Куда? Откуда он мог знать? Он бежал по узкой тропинке, петлявшей среди зарослей. Они, несомненно, отклонились от надежной дороги и заблудились. Положиться на Бога! Тропинка была ровной и позволяла быстро бежать. Если преследователи пропустят ее, то беглецы опередят их, ведь солдаты не могли воспользоваться лошадьми. Странная тоскливая мысль возникла в голове доктора Уинстона. Он вспомнил предупреждение Тапкинса: заброшенное аббатство! Конечно, от него остались только руины, но это был некогда дом Бога. Странное волнение вдруг охватило его: его тянуло в неведомое опасное место. В глубине леса трещал кустарник, голоса становились тише, но не смолкали. Преследователи не заметили тропинку, но двигались в ту же сторону.
Вдруг рука доктора Уинстона дернулась, и он услышал крик боли. Джеймс споткнулся о выступающий корень и схватился за ногу.
— Поранился, малыш? — с беспокойством спросил отец.
Из глаз Джеймса текли слезы. Поврежденная нога стала тяжелой, словно налилась свинцом, и отказывалась повиноваться.
— Ничего, дадди… кажется, не сильно. — Он, хромая, сделал несколько шагов и остановился. — Не могу идти дальше, отец, — заплакал он, — они найдут меня и арестуют. Быть может, им этого хватит, а ты должен бежать.
— Даже не думай! — твердо ответил отец. — Они найдут нас здесь вместе. Спрячься в кустах, малыш. Они уведут только меня. Вот деньги, которые я захватил с собой. Таинственный благодетель в Лондоне передал их мне. Мне они больше не нужны.
— Никогда! — простонал мальчуган.
— Тихо!.. Вот они. Помолимся Богу, это наша последняя надежда!
Они встали на колени и скрестили руки на груди, подняв умоляющие глаза к небу.
— Кажется, они в наших руках! — взревел чей-то голос. — Я обнаружил их следы!
— Они отыскали тропинку, — прошептал доктор Уинстон, и по его щекам потекли слезы отчаяния.
Они услышали приближающийся топот ног жандармов и злобный голос Пилгрима, отдающего приказы:
— При малейшем движении стреляйте им в живот. Парни, я беру всю ответственность на себя.
— Ладно, сэр! — раздался дикий хор голосов.
Сквозь густые ветви Джеймс уже видел сверкание сабель, которыми солдаты рубили кустарник, расчищая дорогу.
— Я остаюсь с тобой, папа, — шепнул он, прижимаясь к отцу.
Бедный отец хотел утешить мальчугана, как вдруг Джеймс приглушенно вскрикнул:
— Послушай, что это?
Поблизости раздался ужасающий вой, начавшийся со стона и перешедший в короткий смех, а потом в раскатистый вопль. И тут же на тропинке появилась быстрая тень, исчезнувшая в кустарнике. Уинстоны, которые слышали его всего мгновение, только заметили летящий гигантский плащ, похожий на крылья чудовищной птицы.
И сразу раздались крики о помощи и стоны.
— На помощь! Убивают! Дьяволы в лесу!
Раздалось несколько выстрелов, и снова послышались призывы о помощи. Что происходило за завесой кустов? Джеймс и его отец дорого бы дали, чтобы узнать это, но, несомненно, им было лучше не видеть ужасающий спектакль. Чудовищное существо то возникало, то исчезало и появлялось вновь, бросаясь на солдат. Они не успели сообразить, что с ними происходит, как были обезоружены, сброшены на землю, растоптаны, избиты до крови. Пилгрим, как все трусы, старался держаться сзади и усилил всеобщую панику.
— Нас предали! Это не Уинстоны! Это Редлау! Бежим! Спасайся, кто может!
В этот момент из-за дерева высунулась когтистая рука и схватила его за глотку. Судебному приставу повезло, что лошадь, с которой он из осторожности не слез, шарахнулась в сторону, иначе с ним было бы покончено. Он вырвался с разорванной щекой и несколькими выбитыми зубами. Яростно пришпорил лошадь и, как безумный, понесся сквозь густой кустарник, нещадно стегая нагайкой лошадь. Позади кричали и стонали солдаты, но ему было наплевать. Где-то тянулась римская дорога. Найдет ли он ее в одиночку? Многие мили он гнал лошадь через безлюдье, а когда бедное животное выдохлось, сообразил, что вырвался из когтей таинственного лесного чудовища. Но положение его отнюдь не улучшилось! Он остался в полном одиночестве на окраине мрачного леса перед бесконечной болотистой равниной с топями, по которой бродили бледные огоньки, едва видимые в падающих сумерках.
Вокруг Уинстонов воцарилась тишина. Бегущие солдаты рассыпались, как листья ясеня под ураганным ветром, и не слышалось ни малейшего шума от неведомого чудовища. Уинстон вспомнил слова Тапкинса: «Безумный монах!» Все, что он успел заметить в чудовищном спасителе, был просторный плащ с остроконечным капюшоном. Он ничего не сказал Джеймсу и осмотрел его ногу. Слава богу, рана была несерьезной. Вывиха не было, а только сильный ушиб. Несколько дней отдыха, и Джеймс поправится. Но где отдохнуть? Над головой было только небо. Далекие выпи издавали зловещие крики.
— Надо выбраться из леса до наступления ночи, — решительно сказал Уинстон.
Поддерживая рукой сына, он мелкими шажками двинулся по тропе.
— Римская дорога у нас за спиной, отец! — сказал Джеймс.
— Позволь мне решать, сын, только опирайся на меня.
Джеймс слегка скрипнул зубами, поскольку нога сильно болела, но ему все же удавалось переступать с ноги на ногу. Тьма окутала лес. Близко растущие деревья высились плотной неприветливой стеной. Не было слышно ни единой птицы. Уинстоны ощущали лишь шорох своих шагов и листвы, под сенью которой медленно шли. Постепенно между стволами разгорался бледный свет. Всходила луна. Джеймс вздрогнул. Отец тоже не смог скрыть дрожи, так беспокойно стало окружение. Тысячи теней скользили по ночному лесу, словно их пытались схватить чьи-то щупальца и тянущиеся отовсюду руки мертвецов. Лунный свет усиливался. Беглецы увидели, что деревья словно раздвигаются, лес становится не столь густым, предвещая край леса или большую поляну. Тропа расширялась и расползалась веером, превращаясь в луг, а позади последних деревьев и кустов зеленовато засветилась просторная водная гладь.
Джеймс лихорадочно сжал руку отца.
— Отец, что это такое?
Хотя доктор Уинстон ожидал увидеть развалины, он не мог себе представить, как уродливы они были. Перед ними лежало заброшенное аббатство, залитое призрачным и холодным светом луны. Ограда осыпалась, покрыв землю каменными обломками, на которых росли сорняки и папоротники. Высокие башни торчали в небе, а луна выглядывала через щели и провалы в них. Руины отражались в зеркале темного лесного пруда, окруженного рогозом и водными растениями.
— Нет, нет, — простонал Джеймс, — лучше провести ночь в лесу, чем в этих ужасных руинах!
— Некогда это был дом служителей Бога, — напомнил ему отец. — Бог не позволит, чтобы проклятие обрушилось на его бывшее обиталище. Внутри мы найдем временное убежище.
Огромная белая сова вылетела из башни и, ухая, пронеслась над ними.
Доктор Уинстон увлек сына на арочный мост, нависавший над гнилой водой. Ни одна дверь не закрывала разверстый вход. Беглецы вошли в бесконечный коридор, выложенный неровными плитами, на котором луна рисовала причудливые фигуры. Шаги путешественников, хотя и были осторожными, отдавались зловещим эхом. Вдруг Джеймс бросился на грудь отца.
— Я боюсь идти дальше, папа. Смотри!
В конце черного коридора светилось крохотное оконце кельи.
Нам хотелось бы остаться с доктором Уинстоном и Джеймсом, чтобы идти за ними сквозь мрак их странного приключения, но придется временно расстаться с ними, оставив наедине с тайнами ночи. Мы обгоним их на пути в Бредфорд, конечную цель их опасной одиссеи. Мы за много дней до их появления позвоним в дверь древнего дома на Олд-Маркет-стрит.
Джо Олдсдорм сидит в широком бархатном кресле, глядя через паутинчатые занавески на рыночную площадь, часть которой видна из окна. Знатный мужчина с бледным лицом, курносым носом, ухоженными бакенбардами. Он изысканно одет. Молчаливый слуга в зеленой ливрее подает первый завтрак. Еда приготовлена с изыском и подается на роскошных блюдах. Но у хозяина нет аппетита. Он съел несколько тостов с медом.
— Фрейзер, — устало обратился он к слуге, — я не буду председательствовать сегодня на разборке юридических дел. Не очень хорошо себя чувствую. Попросите войти секретаря, мистера Паркинсона.
Фрейзер поклонился и бесшумно вышел.
Сэр Джо Олдсдорм был старшиной благородного города Бредфорда и ведал юридическими делами в муниципальном суде, будучи справедливым, но строгим человеком. Некогда он был врачом, но бросил практику, чтобы заняться научными проблемами. Так продолжалось до тех пор, пока сограждане не призвали его на высокую должность муниципального судьи. Мистер Паркинсон не заставил себя ждать. Задыхаясь и истекая потом, он прибежал на зов хозяина.
— Осмелюсь надеяться, сэр, что ваше недомогание долго не продлится, — просюсюкал он со сладенькой улыбочкой, — иначе как можно будет вершить правосудие в славном городе Бредфорде.
— Спасибо, надеюсь на то же, — насупившись, ответил судья. — Что происходит на рыночной площади? Я видел скопление народа и слышал крики и вопли. Я крайне не одобряю такое поведение городского населения, мистер Паркинсон!
Секретарь озабоченно почесал нос.
— Население выглядит немного взволнованным, сэр. Я бы сказал, нервничает.
— Вовсе не так, похоже на настоящий бунт.
— Будь, по-вашему, ваша светлость, по размышлении это можно назвать бунтом. Рядом с городскими стенами обнаружен специальный дилижанс из Лондона. Лошадей не было, а внутри сидел тип, к голове которого приклеили колпак безумца!
— Что за человек? — угрюмо спросил сэр Олдсдорм.
— Бывший служащий суда Олд-Бейли в Лондоне, сэр. Его зовут Шаффи. Он очень удручен случившимся. Думаю, он хотел бы вручить вам жалобу.
— Против кого, мистер Паркинсон? Говорите или попросите Фрейзера принести штопор, чтобы извлечь слова из вашей глотки!
— Против… э-э-э! Против неизвестного… Нет, против Редлау.
— Неужели против Редлау, этого таинственного негодяя? Превосходно. Немедленно приведите ко мне этого Шаффи.
— Он в настоящее время находится на постоялом дворе «Голубая луна», где с него пытаются снять колпак безумца с помощью горячей воды, ваша светлость.
Сэр Олдсдорм повелительно махнул рукой, и Паркинсон гадюкой выскользнул за дверь.
— Редлау, — прошептал муниципальный судья, — что этому типу надо вблизи города Бредфорда, будто Лондон недостаточно просторен, чтобы заниматься своей работой, которая приведет его на виселицу?
На улице усилился шум, и сэр Олдсдорм в окно увидел крикливую банду мальчишек и бродячих торговцев, которая следовала за озлобленным мужчиной, направлявшимся к его жилищу.
— Колпак безумца! Колпак безумца! Да здравствует Редлау! — вопила толпа.
— Хм, — проворчал муниципальный судья, — наверняка это и есть Шаффи!
Через несколько мгновений в дверь позвонили, и Фрейзер объявил о приходе субъекта.
— Пусть подождет! — приказал сэр Олдсдорм, поскольку имел привычку заставлять людей ждать.
Прошло некоторое время, пока суровый судья зачем-то крошил хлеб в чай, и Фрейзеру приказали ввести Шаффи.
— Вас зовут Шаффи, и вы прибыли из Лондона, — сказал сэр Джо, указав посетителю на стул. — Редлау остановил ваш экипаж, выпряг лошадей и увел их, бросил кучера в канаву, а потом приклеил к вашему черепу колпак безумца. Все это мне уже известно. Ради какой цели вы приехали сюда, Шаффи?
— У меня было письмо прокурора Силка к вашей светлости, судье Олдсдорму, — печальным голосом ответил Шаффи, — но бандиты отобрали его. Я служил судебным приставом прокуратуры, сэр, а потом поступил на службу к уважаемому мистеру Пилгриму, судебному приставу и уполномоченному при суде Лондона. Я ищу своего хозяина!
— В Бредфорде? — удивился сэр Джо. — Что за дела здесь у мистера Пилгрима?
Шаффи бросил на хозяина хитрый косой взгляд.
— Мистер Пилгрим был официально назначен налагать печати, как куратор и хранитель в деле Уинстонов, сэр.
На холодном мраморном лице судьи не возникло и тени беспокойства.
— Продолжайте, Шаффи!
— Уинстоны проиграли процесс, который…
— Я в курсе, как вы должны знать, — презрительно обронил сэр Джо, — и позвольте вам сказать, мистер Шаффи, что я в этом деле никоим образом не замешан, хотя Уинстоны являются моей близкой родней.
— Они должники государства, но доктор Уинстон и его сын Джеймс сумели сбежать. Считается, что они направляются в Бредфорд, чтобы найти убежище у вас, сэр.
— Действительно? — с издевкой спросил сэр Олдсдорм. — Какому идиоту это пришло в голову, мистер Шаффи?
— Моему хозяину Пилгриму, — ошарашенно ответил слуга. — Прокурор Силк дал ему в сопровождение десять жандармов, чтобы догнать их и арестовать. Увы, бравые солдаты вернулись в Шрюсбери в ужасном виде, без лошадей, оружия и мистера Пилгрима. Я получил приказ отправиться на поиски хозяина и вручить вам письмо, в котором вам указано отправить Уинстонов в тюрьму, если они появятся у вас.
— Я не получил это письмо, — сухо возразил сэр Джо, — однако верю вам. Если эти персоны осмелятся появиться в Бредфорде, я буду действовать в согласии со своей совестью, мистер Шаффи.
— Сэр, вы не предпримите ничего, чтобы отыскать моего хозяина Пилгрима и отомстить за оскорбление, которое нанес мне Редлау?
Сэр Олдсдорм издевательски оглядел Шаффи.
— Вы, мистер Шаффи, может быть, считаете, что поймать Редлау просто?
Шаффи хихикнул:
— Никто, похоже, не знает Редлау, но я узнал одного из его сообщников, которого зовут Крейвинг, Джордж Крейвинг.
Сэра Олдсдорма имя не заинтересовало.
— Если бы я встретил кого-то, кто оценил бы меня по достоинству, я мог сказать больше, — как бы нехотя продолжил Шаффи.
Сэр Джо усмехнулся:
— Если я правильно понимаю, мой дорогой, лондонское правосудие недооценило ваши способности?
Шаффи энергично кивнул:
— Конечно, сэр, вот почему я узнал перст Провидения, когда получил приказ отправиться в Бредфорд и встретиться с уважаемым судьей Олдсдормом.
— Вы нагло льстите мне, мистер Шаффи, — сказал сэр Джо, впервые внимательно посмотрев на посетителя.
У Шаффи был высокий лоб с залысиной, что придавало ему вид умного человека. Его глаза хитро сверкали, а рот кривился в лукавой гримасе.
— Говорите, мистер Шаффи, — сказал судья.
— Итак, сэр, лондонское правосудие меня никогда не понимало, хотя я мог бы стать отличным полицейским офицером. И почему я должен помогать ловить бандитов?
— Но вы готовы оказать помощь правосудию Бредфорда?
— Я вижу, что оно меня понимает. Почему бы и нет?
— Оно может решиться на этот шаг, мистер Шаффи.
— Хорошо, — обрадовался старый слуга, — я хочу завлечь сюда двух персон из Лондона.
— К чему это приведет?
— Это приведет к тому, что вы получите в свои руки Редлау!
Муниципальный судья на мгновение лишился привычного спокойствия.
— Если вы говорите серьезно, Шаффи, — воскликнул он, — ваша судьба изменится в лучшую сторону, когда я увижу, что это не пустое хвастовство.
— Вы берете меня, сэр… Я согласен.
Сэр Джо долго и внимательно разглядывал его.
— Можете действовать, Шаффи, — наконец сказал он, — даю вам полную свободу действий. Вам нужны деньги?
Шаффи выпятил грудь.
— Они могут понадобиться, но деньги всего лишь инструмент, а не моя цель, сэр. Мне нужна власть!
Олдсдорм взял несколько листков бумаги и чернильницу. Перо заскрипело по бумаге.
— Вот временное назначение сира Шаффи старшим офицером полиции в Бредфорде и его окрестностях, — заявил он.
Прежний слуга судебного пристава дрожащей рукой взял документ и тщательно уложил в карман пальто.
Сэр Олдсдорм дернул шнурок звонка.
— Фрейзер, немедленно введите мистера Паркинсона!
— Паркинсон, — сказал суровый хозяин, — это мистер Шаффи, который поступил на службу в муниципальную полицию. Ему поручена особая миссия. Вы будете помогать ему словом и делом и выполнять его приказы. Теперь отправляйтесь!
Шаффи вышел, витая на радостях в облаках.
— Какая разница, не так ли? — сказал Паркинсон. — Вы только что оказались в городе с треклятым колпаком на голове, а теперь назначены офицером полиции. Желаю вам всего наилучшего, мистер Шаффи, и надеюсь, что мы отлично поладим. Вы можете немедленно арестовать мальчишек, которые оскорбляли вас.
Шаффи небрежно махнул рукой:
— Я нацелен на более крупную дичь, мистер Паркинсон.
— Это делает вам честь, дорогой мистер Шаффи. Могу ли я предложить вам стакан вина на постоялом дворе «Голубая луна»?
— Охотно!
Стакан вина обратился в бутылку, потом во вторую.
Пробил час обеда, и мистер Паркинсон заказал за счет муниципалитета настоящее пиршество: омар, устричный паштет, палтус, перепела и марципановый десерт. Спустился вечер: западные скаты крыш сверкали медно-красным цветом. Хозяин «Голубой луны» зажег первые свечи. Еще никогда мистер Паркинсон не встречал столь родственной души, как мистер Шаффи, а мистер Шаффи никогда не получал в друзья лучшего друга и собрата, как мистер Паркинсон.
— Эй, Тапкинс, — сказал Паркинсон, — у вас странное выражение лица, мой дорогой.
Хозяин озабоченно кивнул:
— Мой брат Джим Тапкинс, у которого небольшое заведение в Сансхилле под Шрюсбери, прибыл ко мне со всей семьей. Там происходят дурные вещи.
— Что именно? — зевая, спросил Паркинсон, ибо был равнодушен к бедам других.
— Люди мрут, как мухи, от неведомой болезни. Дороги усеяны трупами. Деревни пустеют, а жители направляются сюда.
— Придется серьезно заняться тем, чтобы они сюда не добрались, — сухо заявил Паркинсон. — Принеси нам еще одну бутылку, Тапкинс. Нет лучшего средства против неведомых болезней.
Шаффи почти не прислушивался к разговору. Он писал письмо, а когда закончил, вручил секретарю запечатанный конверт.
— Это надо срочно доставить в Лондон! — приказным тоном заявил он.
— Тимотеус Бэнкс — парикмахер — Фрайар-стрит — Лондон, — прочел Паркинсон, — прекрасно, сегодня же вечером отправится с престонским курьером.
Шаффи потер руки.
— Превосходное начало, — радостно объявил он, — ваше здоровье, дорогой Паркинсон!
Бутылка почти опустела. Секретарь решил заказать еще одну, когда на рыночной площади возник странный шум. Он позвал Тапкинса, но тот не появился.
— Вы слышите, мистер Шаффи? — с колебанием спросил он.
— Да, и если не совсем страдаю тугоухостью, я поклялся бы, что это Трещотка!
— Действительно, Трещотка, — жалобно сказал секретарь, — к несчастью, это истинная правда!
К рынку приближалось сухое постукивание. Со всех сторон раздались жалобные вопли. В зал вбежал жалкий Тапкинс.
— Трещотка смерти! — простонал он. — Бедные мы. Брат сказал правду!
Мистер Паркинсон, пошатываясь, встал и потянул нового друга на рыночную площадь. Она за несколько секунд заполнилась народом: мрачной перепуганной толпой. Со всех сторон звучали жалобы и вопросы.
— Что происходит?
— На город напали бандиты?
— Пожар в Бредфорде?
Прозвучали три медленных удара колокола, и на углу улицы появился публичный барабанщик-глашатай, окруженный полудюжиной факельщиков.
— Поджерс! — воскликнул Паркинсон, вцепившись в него. — Что это значит?
— А, это вы, мистер секретарь. Вас повсюду искали, вы нужны в коммунальной управе. Могу ли я сделать объявление?
Граждане Бредфорда! Как можно скорее возвращайтесь в свои дома. Не оставайтесь на улицах. Объявилась ужасающая болезнь! Белая чума приближается к стенам нашего любимого города. Запрещено покидать Бредфорд без разрешения муниципалитета. Будут разведены большие костры на площадях города, которые будут поддерживаться жителями. Муниципалитет сделает все возможное, чтобы удержать болезнь вне города. Граждан просим молиться денно и нощно Господу нашему! Я все сказал!
Появились стражники с алебардами, чтобы разогнать толпу.
— Все по домам! Никто не имеет права покидать город! — орали стражники.
Вдали раздался зловещий рев рога: сигнал закрытия городских врат. Врата звучно захлопнулись. Стражники опустили тяжелые засовы и натянули цепи толщиной с руку.
Кто-то отчаянно барабанил в маленькие западные врата.
— Пустите меня, еще не пришел час закрытия!
Стражник поднялся на башню, дрожа всем телом, словно во врата стучался призрак белой чумы. Он выглянул сквозь узкое окошко и увидел всадника в истрепанной одежде, который умоляюще тянул руки вверх.
— Впусти меня, я заплачу тебе золотом!
— Только дьявол может разговаривать так! — закричал стражник и просунул дуло аркебузы в бойницу.
— Уезжай! — крикнул он. — Иначе выпущу в тебя пулю!
Такой угрозой мистеру Пилгриму запретили въезд в город Бредфорд в вечер ужасающей новости. Он долгие дни пробирался по грязи и воде, иногда съедая какой-то дикий фрукт, а когда уже наяву видел мягкую постель и богато уставленный пищей стол, его гнали прочь с ненужным золотом в истинный ад. Истекая слезами, он развернул свою исхудавшую и усталую клячу и поволочился по дороге в темные поля. Он увидел вдали небольшой домик. Может, там найдется убежище на ночь? В доме не было света, когда он слез с лошади и постучался в дверь. Ничто не шелохнулось, а дверь осталась закрытой. Западный ветер донес до него жалобный звон тревожного колокола. Звук был такой зловещий, что Пилгрим предпочел бы сдаться в плен к Редлау, чем оставаться в столь ужасном одиночестве. Он вновь постучал в дверь. И она открылась.
— Бога ради, — начал судебный пристав.
И замолчал.
Ледяной ужасный голос назвал его по имени. Это был голос таинственного человека из Клеркенуэлла.
— Отец! Отец! — причитал Джеймс. — Вернемся, не останемся здесь!
Доктор Уинстон колебался. Он ожидал полного безлюдья и самых странных ужасов, но только не этого далекого и пугающего света.
— Этот ненормальный свет! — наконец заявил он.
Свет дикий, призрачный, словно танцевал в глубокой оконной нише. Он то оживал, то почти полностью гас.
— Пойдем очень медленно, — сказал доктор Уинстон, — думаю, опасности нет, а речь идет совершенно о другом.
— О чем?
— Этот огонь горит под ретортой! Огонь ученого, — торжествующе заявил доктор Уинстон. — Быть может, мы приближаемся к жилищу отшельника, который посвящает все свои дни науке и исследованиям. О… я не ошибаюсь, это запах отвара разных трав!
В коридоре властвовал сильный сквозняк и бросал в лицо гравий и мелкие камни. Время от времени до них доносился грохот обвала. Они приближались к источнику света и вскоре увидели светлую полосу под приоткрытой дверью. Уинстон не постучал. Может, дверь распахнулась сама? Он увидел просторную келью с высоким потолком, освещенную пляшущим пламенем небольшой железной горелки. В полумраке поблескивали странные инструменты. Воздух был насыщен стойким запахом смолы и кипящих травяных отваров.
— Добро пожаловать, доктор Уинстон! — послышался низкий голос. — Ваш приход меня радует.
Рядом с огоньком на каменной скамье, скорчившись, сидел человек в просторной рясе с опущенным капюшоном.
— Вы знаете мое имя, сэр, — чуть блеющим голосом сказал врач, — я, увы, нет, но я счастлив, что Бог привел меня и моего сына к человеку. Я этому рад.
Послышалось негромкое ворчание:
— На скамье лежит высушенный папоротник, и ваш сын, ведь он еще ребенок, может прилечь. Вы голодны?
— Нет. Кстати, у нас есть запасы провизии.
— Я сейчас налью вам стакан вина, а потом мы побеседуем. Моей целью было завлечь вас сюда, в заброшенное аббатство.
Если доктор Уинстон был удивлен, то постарался не показать этого. Голос казался ему твердым и суровым, но приятным. Огонь под ретортой был усилен, и келью залил ослепительный свет. Уинстон с явным удивлением заметил, что келья выглядела хорошо сохранившейся среди печальных руин. В ней было множество бутылей, пробирок, каменных и стеклянных реторт и перегонных кубов.
— Спи, Джеймс, — посоветовал сыну отец, — мы в полной безопасности.
— Это действительно так, — кивнул мужчина в рясе.
Пользуясь светом горелки, он наполнил оловянный стакан и протянул гостю.
— Это прибавит сил и бодрости.
Уинстон без боязни выпил. По телу разлилось приятное тепло. Он ощутил прилив сил, словно долго отдыхал.
— Этим напитком нельзя злоупотреблять, — предупредил незнакомец, — он возбуждает нервы и гонит прочь сон, поэтому мальчик его не получит. — Он наполнил стакан из другого кувшина и протянул Джеймсу. Через несколько минут Джеймс глубоко вздохнул. Дыхание его стало ровным и спокойным. — А этот обеспечит добрый сон, дитя мое, — любезно сказал он. — Хорошо, — добавил обитатель руин, — то, о чем нам надо поговорить, не для детских ушей.
— Слушаю вас, сэр.
Таинственный человек не ответил.
Он застыл, уставившись на танцующее пламя. Внезапно выпрямился, и Уинстон почти испугался невероятному росту хозяина.
— Безумный монах! — невольно вскрикнул он.
Человек саркастически рассмеялся:
— Так меня называют. И это к лучшему, иначе мне было бы трудно держать любопытных вдали от моего жилища.
— Вы спасли меня и Джеймса от рук жандармов, — с признательностью прошептал Уинстон.
— Конечно, — сухо ответил хозяин, — потому что вы мне были нужны здесь.
— Вы опасный человек, но чего вы ждете от меня?
— Очень многого!
Голос стал холодным и резким. Рука гиганта поднялась, и сухое запястье указало на грудь доктора Уинстона.
— Вы были хранителем медной шкатулки, Уинстон.
— Боже правый! — вскричал доктор и удивленно вздрогнул.
— Почему вы не обеспечили ее сохранность?
Уинстон бессильно опустился на скамью рядом с заснувшим сыном и в отчаянии схватился руками за голову.
— Слишком поздно. Сэр, я вспомнил о ней, только миновав Шрюсбери. Но мог ли я думать…
— О чем?
— Что вы придаете ей такое значение. Я даже об этом не подумал.
— Вам известно, что в ней содержалось?
Доктор Уинстон удивленно покачал головой:
— Нет. Видите ли, сэр, в обычае нашей семьи было хранить ее, не интересуясь содержимым. Моя покойная супруга крепко придерживалась этой традиции.
— Расскажите подробнее, — приказал монах.
— Это довольно странная история, сэр. Быть может, вы слышали что-то о старом графе, докторе Олдсдорме?
— Говорили, он был ученым, но многие считали его попросту сумасшедшим!
— Он им не был, — возразил Уинстон, — а просто был странным. Моя дорогая супруга была его младшей дочерью. Я едва знал его. В первые месяцы после свадьбы он сообщил нам о желании уехать за границу. Кажется, в Святую землю. Перед отъездом он вручил шкатулку моей жене, сопроводив следующими странными словами: «Храни это до моего возвращения, ибо однажды я вернусь. Не отдавай ее в другие руки и не открывай. Если вы умрете до моего возвращения, передайте ее супругу, а позже, если понадобится, сыну. Вы несете за нее громадную ответственность». Он так и не вернулся. Моя дорогая супруга скончалась. Я продолжал хранить шкатулку, но должен признать, что особо не думал о ней.
— Жаль, — прошептал незнакомец.
— Почему вы так считаете, сэр?
— Вы вскоре это узнаете, — сурово ответил монах. — Продолжайте. Ваша покойная супруга была единственной дочерью старого графа?
— Нет, был еще сын. Он намного старше. Он учился медицине, но всегда жил в стороне от отца. После смерти моей жены Джо сумел получить от высших юридических властей копию акта о смерти своего отца. По праву старшинства он получил значительную часть состояния графа Олдсдорма, но титула ему не передали. Ни мне, ни моему сыну не досталось ни пенни, так гласил закон. Но меня это не очень занимало. Я не знаю о судьбе медной шкатулки. Я оставил ее в доме, где мне уже ничего не принадлежало.
— Вы собирались добраться до вашего шурина Джо, живущего в Бредфорде?
— Да, сэр. Он важный чиновник, который может нас защитить.
— Возможно, но пока вы закончите свое путешествие здесь. Дороги на Бредфорд закрыты для вас и вашего сына. Вы будете моими гостями. Эти развалины более удобны, чем кажется. Этой ночью будете спать на скамье вместе с Джеймсом, а завтра мы займемся вашим устройством.
Решение было принято, и доктор Уинстон провел спокойную и очень приятную ночь. Утром странный монах указал им на соседнюю келью с достаточным количеством мебели с очагом, где пылал хороший огонь. Был и шкаф с достаточным количеством пищи.
Для двух преследуемых человек начался новый довольно приятный период жизни. Джеймсу разрешили охотиться и рыбачить, не удаляясь от заброшенного аббатства. Впрочем, этого не требовалось, чтобы ловить рыбу и добывать дичь. Лесной пруд был богат рыбой, щуками и карпами, а стаи синих чирков, крякв, шилохвостов ежедневно опускались на незамутненное зеркало пруда.
К своему величайшему сожалению, доктор Уинстон больше не встретился с «безумным монахом». Дверь его кельи была заперта. Казалось, что его вообще не было в аббатстве.
Прошло несколько дней. Чистый воздух, насыщенный ароматом смол и трав, укрепил здоровье юного Джеймса, а здоровая пища быстро превратили бледного подростка в крепкого юношу. К своей великой радости, отец и сын обнаружили маленькую часовню в конце одного из заброшенных коридоров. Она была в хорошем состоянии. Для них стало утешением возможность помолиться. Джеймс с удовольствием украсил часовню поздней зеленью. Джеймс быстро преодолел страх перед развалинами, которых боялись местные жители. Он почувствовал себя, как у себя дома. Даже когда опускались сумерки, он отправлялся помолиться перед одиноким алтарем часовни. Однажды, когда он по привычке помолился и в последний раз осенил себя крестом, в темноте послышались шорохи. Он недоуменно остановился, не зная, остаться или убежать, когда послышался тихий нежный голос.
— Помолись за своего деда, Джеймс!
— Кто вы? — спросил испуганный мальчуган.
— Помолись за своего деда Олдсдорма, Джеймс! — печально и устало повторил голос.
Мальчик оглянулся. Последние лучи с запада проникали через полуразбитые витражи. Вся внутренность часовни была хорошо различима, но нигде никого не было. Преодолев страх, он встал на колени на холодные камни и произнес молитву.
— Да сжалится Господь над моим дорогим дедом, — закончил он молитву, хотя почти не слышал упоминаний о старике.
— Спасибо, Джеймс! — послышался издалека тот же голос.
Джеймс нашел отца в келье. Он сидел у огня и наблюдал, как жарятся две утки. Джеймс рассказал о том, что случилось. Доктор Уинстон ласково погладил его по волосам.
— Не важно, кто просил тебя помолиться, дитя дорогое, ты правильно сделал, исполнив просьбу. Всегда молись за своего деда Олдсдорма, он был крупный ученый. Думаю, он владел большим и таинственным секретом. Молись за него… вскоре мы будем делать это вместе ежедневно, утром и вечером!
Голос больше не звучал в часовне, но Уинстоны честно исполняли свое обещание, дважды или трижды на дню вознося страстные молитвы к небу за деда Олдсдорма. Прошло еще много дней, но их странного хозяина не было слышно и видно.
Однажды, когда Джеймс сидел в засаде, поджидая пару диких кроликов, разыгравшихся у скалистого холмика, он услышал быстрый лошадиный топот. Он встал и посмотрел в сторону шума. На берегу лесного пруда появился одинокий всадник. Человек медленно приближался, поскольку дорога была неровной и опасной для лошади. Джеймс еще раз глянул на всадника и со всех ног бросился бежать. Вид всадника был необычным: просторный дорожный плащ с капюшоном, широкий тяжелый пояс и черная шелковая маска, скрывавшая черты лица.
Задыхаясь от бега, Джеймс вбежал в аббатство и встретил отца, который покинул келью.
— Опасность! — выдохнул Джеймс. — Кажется, появился бандит…
Доктор Уинстон закрыл дверь и, обняв сына, замер, не произнося ни слова.
Послышали шаги, но не одного человека, а нескольких. Вдали послышались голоса. И вдруг раздался новый шум. Уинстон удивленно вздрогнул. Среди рушащихся стен и покинутых помещений звучал набат, ужасающие и зловещие три удара колокола повторялись через какое-то время, уносились и таяли, отдаваясь беглым эхом в пустынных залах и коридорах.
— Если бы безумный монах был здесь!
Словно таинственный человек услышал его слова. Дверь распахнулась, и на пороге возник монах.
— Доктор Уинстон, — дрожащим голосом сказал он, — слышите?
— Тревожный колокол! — пролепетал врач. — Что это означает, сэр?
— Бедствие из бедствий, — мрачно ответил монах, — объявилась белая чума. Все население погибнет!
— Несчастные! — воскликнул Уинстон, заламывая руки.
— Следуйте за мной оба! — приказал монах.
Он шел впереди по коридорам, где гулко звучали их шаги, потом по галереям, по которым они не ходили. Подойдя наконец к какой-то двери, он отпер ее. За ней был гигантский сводчатый зал, некогда служивший столовой. В нем горело полдюжины смолистых факелов. Дрожа от ужаса, отец и сын застыли на пороге. На невысокой скамье сидел всадник в маске, которого Джеймс заметил на берегу пруда. Но теперь он был не один. Еще несколько похожих друг на друга людей молча смотрели на вошедших.
Монах повелительно поднял руку.
— Братья! — сказал он. — Перед вами два новичка, которых вам привела судьба. Я ручаюсь за них. Они будут наравне с вами бороться с несправедливостью и бедой. До сих пор вы сражались только с негодяями, а теперь вам предстоит бороться с ужасными могучими силами, вызванными неизвестными из ада. Они принесли с собой белую чуму!
Услышав эти слова, врач справился со своим страхом.
— Если это так, я с вами, — решительно заявил он, — хотя я не знаю, кто вы!
Мрачный хозяин глухо рассмеялся.
— Редлау! — сказал монах. — Это люди Редлау. Вы с сыном отныне часть войска мстителей, доктор Уинстон!
Уинстон поклонился. Его глаза заблестели.
— Я узнал, что Редлау и его союзники всегда защищали угнетенных. Мы с сыном душой и телом присоединяемся к ним!
Рука безумного монаха дрожала.
— Меньшего я от вас и не ждал, доктор Уинстон. Рано или поздно вы узнаете, что это был ваш долг.
— Понимаю, — продолжил Уинстон, — вы собираетесь помериться силами не с людьми, а с адскими силами. Увы, это легко сказать, но средства для борьбы с ужасными болезнями отсутствуют в ваших руках.
Таинственный человек застонал.
— Да поможет мне Бог! — пронзительно выкрикнул он. — О… Он не может допустить, чтобы этот бич обрушился на всю страну!
Уинстон застыл, устремив взгляд в пустоту.
— Слишком поздно! Слишком поздно! — зарыдал мрачный всадник.
— Никогда не бывает поздно! — вскричал доктор Уинстон.
Люди в масках недоверчиво зашумели.
— Говори! Бога ради, говори! — взмолился монах.
С уст врача медленно слетели следующие слова:
— Травка-святого-отшельника…
— Как?!
С диким воплем монах бросился к врачу и схватил его за плечо. Доктор Уинстон с трудом высвободился из железной хватки.
— Я был невероятно удивлен, найдя ее здесь, — начал он. — Она растет рядом с прудом в Сансхилле.
Безумно торжествующий монах с силой сжал его в объятиях.
Белая чума, которую позже назвали смертельной холерой, опустошала окрестности Бредфорда. Люди бежали из своих домов, чувствуя, что невидимый призрак наступал им на пятки. Они бежали толпами, не зная куда. Они слышали, что бич божий пока пощадил Бредфорд. Люди днем и ночью бежали через пустоши и болота к месту последней надежды. Но часто в толпе вздымались крики ужаса и отвращения. Кто-то, мужчина, женщина или ребенок, вдруг останавливался, пошатывался, смертельная бледность заливала его лицо. Человек корчился от боли. Изо рта сочилась белая липкая пена. Человек корчился от ужасных колик, потом начинался понос. Остальные убегали, предоставив жертву судьбе. Конец был неизбежен. Человек умирал через несколько часов в ужасающей агонии. Вдоль дорог росло количество погибших людей. Появились громадные тучи ворон, которые набрасывались на трупы.
Бредфорд пока держался. Никто не нарушал строжайший приказ: врата не открывать, никого в город не впускать. Однако пришлось сделать одно исключение, и оно обсуждалось между новым начальником полиции Шаффи и главным муниципальным судьей Олдсдормом.
— Вчера вечером меня окликнул специальный курьер, ваша светлость. Он сообщил мне о прибытии сегодня специального дилижанса, который по моему приказу проехал через незараженные районы. Я прошу разрешения впустить его в город.
— И кто эти привилегированные путешественники, мэтр Шаффи?
— Это мистер и миссис Бэнкс из Лондона, сэр.
— Неужели речь идет об очень важных персонах?
— Безусловно, нет, монсеньор. Тимотеус парикмахер на Фрайар-стрит, а его жена Сьюзен отличная домохозяйка.
— Мы можем обойтись в Бредфорде без парикмахера и домохозяйки, мэтр Шаффи!
— Вовсе нет, сэр, — многозначительным тоном заявил Шаффи, — поскольку это люди особые.
Он наклонился к уху судьи и принялся энергично шептать. Олдсдорм внимательно слушал. Вдруг его глаза загорелись.
— Весьма удивительно, Шаффи. Если это так, то вы тот еще парень, которого я могу должным образом наградить. Конечно, они могут войти. Постарайтесь предоставить им надлежащее жилье в «Голубой луне» за счет муниципалитета.
В полдень западные врата были открыты и почти тут же закрыты за экипажем, который галопом пронесся через врата. Из экипажа вылезла смущенная пара. Их встретил мистер Паркинсон.
— У меня приказ проводить вас на постоялый двор «Голубая луна», мистер и миссис Бэнкс, — любезно сказал он, — вам там понравится.
Порции еды в осажденном городе по распоряжению администрации были существенно урезаны, но это распоряжение не касалось прибывшей супружеской пары, когда они сели за стол.
— Семга под сливочным маслом, курица с зеленым горошком, задняя нога ягненка под соусом из мадеры. Они принимают нас за принцев? — удивилась полная миссис Сьюзен, отодвинув тарелку и глядя на мужа, который отрезал себе внушительный кусок пудинга.
Тим подмигнул ей.
— Я всегда говорил, что мы можем ждать нечто подобное, — с довольным видом произнес он.
— Помолчи. В письме было написано, что нам надо помалкивать, — напомнила ему супруга.
Вечером их отвели в номер, где пылал веселый огонь, горели свечи в канделябре. Постель была приготовлена, на столе стоял кувшин с дымящимся пуншем.
— Это начинает напоминать сон о том, что ты знаешь, дорогая. Это было в тот вечер, когда ты поставила на стол третий прибор.
— Заткнись, трепач бестолковый! — раздраженно воскликнула Сьюзен.
— Ого, женушка, уже молчу, — успокоил ее Тим, которому хотелось поболтать после отличного пунша.
Быть может, бравый парикмахер думал, что не каждому положен подобный прием, и был прав, но даже не вспомнил о своем бывшем клиенте Пилгриме.
У Пилгрима дела шли совсем не лучшим образом. Он дрожал и плакал в темной комнате, думая о том, что с ним произошло. Когда во мраке, окутавшем домик, прозвучал ледяной голос человека из Клеркенуэлла, он попытался убежать. Но получил удар по голове, оглушивший его, потом последовали еще два удара. Он потерял сознание. И пришел в себя в темной комнате. Голова у него сильно болела. Сколько времени он был пленником? Он не знал, но считал, что находится здесь уже несколько дней. Иногда открывалось окошечко, и ему передавали огрызок свечи, ведро, тарелку с вареными бобами, черный хлеб и кружку воды. Огрызок горел ровно столько, сколько надо было, чтобы поесть и едва осветить темницу с железной койкой, подстилкой и лошадиной попоной. Вначале Пилгрим плакал, ругался, колотил кулаками и ногами по стенам, но никто не пришел. И он смирился с печальной и непонятной судьбой.
В тот вечер, когда супруги Бэнкс наслаждались радушным приемом и был выпит стакан с пуншем, окошечко в тюрьме Пилгрима внезапно открылось. Судебный пристав удивленно поднял голову, поскольку уже проглотил ежедневную порцию холодных бобов и ржаного хлеба.
— Послушай, Пилгрим, — сказал таинственный голос, — думаю, тебе не очень хорошо?
— Ой, сэр, — зарыдал уполномоченный, — как вы можете так жестоко обходиться со мной, я служил вам верой и правдой?
— Это не так, Пилгрим, — сурово заговорил голос. — Где Уинстоны, отец и сын?
— Дьявол вырвал из моих рук, — застонал пленник.
— Ладно, договорись с дьяволом, но я хочу дать тебе еще один шанс.
— Сэр… я все сделаю для вас!
— Ладно, увидим, быть может, завтра или чуть позже. Спокойной ночи!
Пилгрим нашел в эту ночь койку не столь жесткой, как в предыдущие ночи, и сны его были не такими мрачными.
Супругам Бэнкс снились прекрасные сны: на столе стоял третий прибор, и перед ним сидел человек… Они крепко спали и видели приятные сны, не подозревая о том, что происходило вокруг них и в городе Бредфорде. Зловещий набат прозвучал вновь, как в день страшной новости. Муниципальные стражи сбежались к вратам, заменив алебарды и пики на мушкеты и заняв место у бойниц. Набат звучал, звучал… Неужели бич божий преодолел запертые врата и высокие стены, скрытно пробравшись в город? Дрожа от страха, плача от отчаяния, бредфордцы перекликались через окна. Никто не рисковал выйти на улицу.
День был еще серым, когда мистер Паркинсон, бледный и растерянный, позвонил в дверь сэра Олдсдорма. Муниципальный судья уже встал и принял секретаря с угрюмым и недовольным лицом.
— Почему ударили в набат? Мои приказы не исполняются? — проворчал он.
Мистер Паркинсон ломал руки.
— Напасть с двух сторон! — выкрикнул он. Бедняга был так расстроен и растерян, что сэр Олдсдорм потребовал, чтобы Фрейзер принес стакан портвейна. — Громадная толпа направляется к вратам города, сэр, — прошептал он, словно боялся, что его услышат стены, — это войско Редлау, люди в черных масках наступают на город, чтобы овладеть им.
Если секретарь думал, что обескуражит своего страшного хозяина, то сильно ошибался. Рот мистера Олдсдорма скривился в презрительную гримасу. Он сказал:
— Редлау дурак, и прошу вас немедленно прекратить этот дурацкий звон. Городу бояться нечего. Можете идти, мистер Паркинсон. Пришлите мне мэтра Шаффи.
Паркинсон удалился раздраженным, но приободрившимся. Перед тем как отправиться на поиски Шаффи, он обошел все врата. Стражники пустили его на башенку, чтобы он мог оглядеть окрестности. В сером свете осеннего утра он увидел компактную массу, которая застыла у стен, но, похоже, не собиралась брать город приступом. Приглядевшись, он увидел всадников в просторных плащах с черными масками на лице, которые двигались среди толпы.
Паркинсон не отличался храбростью. Эти таинственные всадники не казались ему безопасными. Он клацал зубами и, несомненно, не только от холода.
— Не волнуйтесь, мой дорогой секретарь, — послышался ироничный голос позади.
Обернувшись, он увидел Шаффи в дорожном плаще и берете, украшенном небольшой серебряной короной.
— Хм, — выдавил сир Паркинсон, — готов вам поверить, мистер лейтенант полиции, но хотел бы, чтобы эти парни были в нескольких сотнях миль отсюда.
— Ягнята, всего лишь ягнята, — фыркнул бывший слуга правосудия, — и если пока не таковы, то скоро ими станут. Помяните мое слово, дорогой мой секретарь!
— В любом случае, этих людей не занимает белая чума, — пробормотал он. — Насколько могу судить, они в отличном здоровье и полны жизни!
Шаффи повторил, что все будет хорошо, но его собеседник заволновался и разнервничался.
— Если я хорошо вижу… но поднялся туман! С запада движется плотный туман, и я различаю нечто, похожее на виселицу!
Шаффи оттолкнул его и в свою очередь заглянул в бойницу. Но окрестности выглядели размытыми и туманными. Он раздраженно затряс головой.
— Стражник, принеси подзорную трубу! — приказал он. Едва он поднес ее к глазу, как пробормотал: — Действительно, там воздвигают виселицу, а рядом стоит человек, которого ждет ужасная участь. Боже… — Шаффи опустил подзорную трубу и застыл, выпучив глаза и уставившись в одну точку.
— Что вы увидели? — удивленно спросил Паркинсон.
Местность внезапно накрыл туман, подняв непроницаемый занавес над спектаклем.
— Вас требует судья Олдсдорм! — внезапно крикнул Паркинсон.
Шаффи немедленно покинул башню.
— Иду! — крикнул он.
Шаффи бежал так быстро, как ему позволяли старые ноги. По пути он бесцеремонно расталкивал нерасторопных стражников, крича: «Дорогу! Дорогу!» людям на своем пути.
В человеке у виселицы он узнал своего прежнего хозяина Пилгрима.
— Дорогая, на рыночной площади куча народа, — сообщил Тим Бэнкс, прикрепив маленькое зеркальце к окну и принимаясь за бритье. Сьюзен с любопытством приподняла штору и тут же уронила ее, вскрикнув от ужаса.
— Бедный грешник, — с состраданием вздохнула она, — там строят виселицу, где его вскоре повесят.
— Предпочитаю не видеть этого, — откликнулся парикмахер, меняя место зеркала.
Толпа продолжала расти, слышались крики и смех, словно толпа ждала развлекательного спектакля.
Тим закончил свой туалет и удовлетворенно погладил гладкие подбородок и щеки.
— Ну вот, женушка, теперь могу сесть за стол, как благородный джентльмен. Надо спуститься и убедиться, что завтрак столь же достойный, как ужин.
— Иду, — крикнула Сьюзен, — я возьму тебя под руку у входа в обеденный зал, так делают в высшем свете. — Она повернула ручку, потом удивленно тряхнула головой. — Дверь заперта снаружи.
Бэнкс попытался открыть дверь, но был вынужден согласиться с женой: их заперли в номере.
— Быть может, так поступают в изысканных постоялых дворах, — предположил он. — Дернем за шнур звонка.
В глубине дома послышался звон, но никто не пришел.
— Час от часу не легче, — проворчал Тим Бэнкс, — я умираю с голоду и вовсе не ценю столь странные обычаи.
Миссис Сьюзен печально уселась в кресло. Тим рискнул выглянуть в окно. Ловкие столяры воздвигли посреди площади деревянное возвышение и ставили широкую виселицу.
— Двоих собираются вешать, — сообщил он, — вижу, как палач перекидывает через перекладину две веревки.
Дрожащая, но любопытная Сьюзен встала рядом с мужем и выглянула наружу.
— Посмотри на человека в черном бархатном берете, — сказала она, — я уже видела его лицо.
— Вчера, быть может, когда мы приехали, — предположил Тим, — хотя я не обратил особого внимания на лица. Я думал о том, что нас ждет здесь.
— Нет, я видела этого человека в Лондоне, — твердо возразила Сьюзен.
Тим пригляделся и согласился с женой:
— Я его не раз брил. Припоминаю, приятный болтун. Он утверждал, что некогда знал нас, и каждый раз упоминал о нашем дорогом Уильяме.
— Точно, дорогой! Но тогда на нем была ливрея слуги, а теперь он в форме высшего офицера полиции!
Супруги Бэнкс могли бы продолжать говорить о своем удивлении, если бы на площади не появилась группа стражников с алебардами в темном одеянии, как требуется во время казни.
— Они направляются сюда! — взволнованно шепнула Сьюзен.
— Чтобы предложить сердечное лекарство, — сказал Бэнкс, — можно понять в столь зловещих обстоятельствах.
На площади воцарилось молчание. Все следили за стражниками, которые размеренным шагом приближались к постоялому двору «Голубая луна».
— Тимотеус, — вдруг зарыдала Сьюзен, которую охватил странный страх, — происходит что-то необычное и ужасное.
— Чушь, — пробормотал Бэнкс и с испугом вздрогнул, услышав скрип ключа в замочной скважине. Дверь открылась. Перед ними стоял Шаффи и недоброжелательно смотрел на них.
— Тимотеус Бэнкс и Сьюзен Бэнкс, его супруга, — сухо произнес он, — нет смысла отрицать, кто вы. Я вас знаю!
— Конечно, вы нас знаете! — облегченно воскликнул Тим. — Вы были хорошим клиентом, и я вас всегда хорошо обслуживал, не так ли?
Шаффи хрипло рассмеялся:
— В настоящий момент это не имеет никакого значения, Бэнкс, следуйте за мной, а также ваша жена. Я приказываю от имени Закона!
— Что вы собираетесь с нами сделать?! — выкрикнул Бэнкс.
— Узнаете в свое время! Быстрее, — сухо приказал Шаффи.
Бэнкса отделили от жены вооруженные стражники. И вытолкали обоих из номера. Тим услышал рев толпы, металлический перезвон алебард, злобные распоряжения Шаффи.
Вдруг живая цепь стражников разорвалась. Они стояли перед виселицей.
— На помощь! — закричал бедняга. — Это ошибка. Я — Тим Бэнкс, честный и уважаемый парикмахер из Лондона.
В нескольких шагах от виселицы стоял стол, накрытый красным сукном, за которым восседал муниципальный суд.
— Тихо! — крикнул Шаффи. — Слово его светлости, судье Олдсдорму.
Холодное мраморное лицо сэра Олдсдорма повернулось к дрожащему Бэнксу и его жене, едва не потерявшей сознание.
— Тимотеус Бэнкс и Сьюзен Бэнкс? Вы родственники Уильяма Бэнкса, не так ли?
— Да, — едва пролепетал Тим.
— Уильям Бэнкс написал вам письмо, в котором просил вас спешно приехать в Бредфорд!
— Не в Бредфорд! — вскричал с удивлением Тим.
— Есть лишь одна возможность спасти свою жизнь и жизнь своей жены, Тимотеус Бэнкс! — судья Олдсдорм указал на солнечные часы на ратуше. — До полудня вы останетесь у виселицы. И если к этому моменту Уильям Бэнкс не сдастся властям, вы будете повешены, — голос его зазвучал угрожающе, — ибо Уильям Бэнкс не кто иной, как Редлау, мерзавец, который осаждает в настоящий момент город Бредфорд.
Время тянулось угрюмо и зловеще. Толпа устала кричать и вопить, проникшись странным состраданием к двум пожилым пленникам, которые стояли на верхней ступеньке эшафота. У каждого на шее была веревка.
Несмотря на плохую погоду, судья Олдсдорм оставался за столом трибунала, застыв, как каменная статуя. Бледное солнце освещало мрачную сцену. Тень от столбика солнечных часов скользила по циферблату.
— Одиннадцать часов! — послышалось в толпе, но стражники не сдвинулись с места.
— Одиннадцать тридцать!
Без четверти двенадцать!
Жалобный звон муниципального карильона заиграл вступительную мелодию. На башне коммунальной ратуши появились две деревянные человеческие фигурки и принялись быстро стучать по колоколу. Полоска тени на солнечных часах подбиралась к цифре XII, и человечки спрятались в свою высокую будку. Бредфордцы знали, что это означает: большой колокол начнет отбивать двенадцать ударов полудня. Со всех сторон послышались жалобные стоны. В толпе послышались призывы: «Помиловать!»
Но ледяной взгляд верховного судьи был красноречив: ждать снисхождения не стоит. На деревянном возвышении появился суровый мужчина в черном костюме и островерхой шляпе: палач Бредфорда.
Банг! — прозвучал первый удар колокола.
Пусть он звонит медленнее! Тим Бэнкс поднял голову и повернул залитое слезами лицо к жене.
— Сьюзен, — сказал он твердым голосом, который вряд ли стоило ожидать от человека в столь ужасном положении, — дорогая жена, мы никогда не причинили ни малейшего зла никому, мы всегда были честными и законопослушными людьми, мы боялись и любили Бога всю свою жизнь. Уильям может оказаться бандитом. Но мы не должны бояться предстать перед Всемогущим.
— Ты прав, дорогой муж, — нежно ответила Сьюзен.
Лицо ее было совершенно спокойным.
Колокол ударил в десятый раз, в одиннадцатый.
Судья Олдсдорм вытянулся во весь рост.
— Палач, исполняй свой долг! — громко выкрикнул он.
Двенадцать!
Палач набросился на свои жертвы с хищной улыбкой на черных губах, он схватил Бэнкса и Сьюзен похожими на когти пальцами и резко выпрямил их.
Банг!
Что случилось? Неужели колокол прозвонил в тринадцатый раз?
И в тот же миг послышался крик боли, и палач скатился вниз по лестнице эшафота с пронзенным плечом.
Судья Олдсдорм гневно закричал, но никто не обратил внимания на него, поскольку все взгляды смотрели не на виселицу, а устремились на дом судьи. Там высилась мощная фигура человека в монашеской рясе. Капюшон был натянут на глаза. В его руке дымился пистолет.
— Правосудие будет свершено, — громовым голосом объявило видение, — народ будет судить и вынесет приговор, но не судья Олдсдорм.
— Шаффи, схватите этого каналью! — завопил верховный судья трибунала.
Но Шаффи не шевельнулся, охваченный ужасом. Его окружили люди с угрожающими лицами, друзья Тапкинса, хозяина постоялого двора Сансхилла. Монах неторопливо направился к виселице. Толпа с уважением расступалась перед ним. Взойдя на верхнюю ступеньку эшафота, он повернулся к Олдсдорму и заговорил таким громким голосом, что его было слышно далеко за пределами рыночной площади:
— Я ответил на ваше предложение, судья Олдсдорм, и явился ровно в полдень. Я — Редлау!
— Жена, — воскликнул Тим Бэнкс, — это не голос Уильяма!
— Я — Редлау! — рявкнул монах. — Народ будет судить, надо ли наказывать меня вместо этих двух невинных людей.
— Ты лжешь! — взревел Олдсдорм. — Мы повесим всех троих!
— Глянь на свой дом, Джо Олдсдорм! — усмехнулся незнакомец.
Что происходило в господском доме?
Словно по мановению волшебной палочки все окна одновременно распахнулись, и в них появились люди в масках с карабинами в руках, направив их на перепуганных стражников с алебардами.
— Мне даже не пришлось проходить через врата города, чтобы овладеть им. Только вам это понятно, судья Олдсдорм, не так ли?
Мраморное лицо верховного судьи смертельно побледнело. Он молчал, уставившись на оратора.
— Пусть свидетель приблизится! — приказал монах, и вновь толпа расступилась. По проходу шел дрожащий Пилгрим в окружении двенадцати человек в масках. — Говори, Пилгрим!
— Меня несколько дней держали пленником в каком-то месте, — жалобно начал юрист, — потом освободили с условием вручить письмо осаждающим. Оказавшись на свободе, я увидел, что нахожусь вне города рядом с отвратительным сельским домиком, где меня держал в плену таинственный и страшный человек. Меня тут же схватили люди Редлау, которые собирались тут же повесить меня, но я попросил встречи с их предводителем! К счастью, два любезных человека, которых я преследовал всю свою жизнь, освободили меня из их лап. Доктор Уинстон и Джеймс, как я могу выразить вам свою признательность? Я раскаиваюсь!
Услышав имя Уинстонов, Джо Олдсдорм хищно скривился, но тут же обрел ледяное спокойствие.
— Об этом поговорим позже, — строгим голосом заявил монах, — вам, Пилгрим, надо доказать свое раскаяние, чтобы Бог и люди могли простить вам все причиненное вами зло. Ибо по вашей вине белая чума объявилась в этом районе!
— Нет! — завопил судебный пристав. — Не говорите этого!
Послышался гневный ропот толпы, и она бросилась в едином порыве к эшафоту, но люди Редлау сдержали толпу.
— Не надо наказывать его! — увещевающе произнес монах. — Истинный виновник не он! Пилгрим, вы знали, что лежит в медной шкатулке, которую вы передали таинственному человеку из Клеркенуэлла?
— Боже! — застонал судебный пристав. — Клянусь Богом, никогда не знал!
— Слушайте! — выкрикнул незнакомец. — Я буду краток, но слушайте внимательно!
Жил один ученый, который искал лекарство от ужасного божьего бича, который называют белой чумой. Он спрятал в маленьких флакончиках природные вещества, которые могли вызвать болезнь, чтобы изучить их и найти лекарство. Когда он решил, что нашел лекарство, то отправился в далекую страну, где росла травка, могущая бороться с чумой. Перед отъездом он запер опасные флакончики в медную шкатулку, которую доверил своему тестю. Почему он так поступил? Он боялся, что кто-нибудь, обладающий тайными злобными намерениями, без колебаний использует смертельные вещества, чтобы сеять беды и разорения. Увы, по возвращении в родной город с ним случилось странное помутнение рассудка. Он потерял спасительную травку и укрылся в затерянном месте. Но несколько членов экипажа судна, которое доставило его в Англию, продолжали помогать ему во время его вынужденного отшельничества. Одним из них был молодой человек, чье имя вам с радостью сообщаю. Это Билли Бэнкс. Эти простые и щедрые люди составили ядро могучего войска борцов с несправедливостью. Ее назвали бандой Редлау. — Монах снова махнул рукой, и к нему подвели доктора Уинстона с сыном. — Слава богу, что травка не была окончательно потеряна. Напротив, его надо возблагодарить, что ее семена упали на плодородную землю. Она дала всходы. Спасение выросло на почве Англии. — Он указал на Уинстонов. — Вот отец и сын Уинстоны, которые отыскали ее! Добрые люди, слушайте, белой чуме пришел конец! Через несколько дней мы победим ее!
Его слова встретили оглушительный и радостный рев толпы.
— Пилгрим, — воскликнул монах, — напрягите свою память! Что вы знаете о таинственном человеке из Клеркенуэлла, который завладел медной шкатулкой и слил содержимое флакончиков в местные ручьи и источники, распространив белую чуму?
— Ничего, святой человек, ничего… — и вдруг завопил от ужаса, вскинув руки к небу. — Вот, вот эта белая рука, которая взяла у меня шкатулку, а мне дала золото, эта ужасающая рука из темноты тянулась ко мне! Я узнаю ее!
И указал на руку Джо Олдсдорма.
— Олдсдорм, — до странности тихим голосом спросил монах, — вы все еще хотите повесить меня?
Он резким движением сорвал с головы капюшон, открыв старое морщинистое лицо, на котором горели живые глаза.
Судья Олдсдорм захрипел.
— Отец!
Его глаза остекленели, и он тяжело рухнул на землю.
— Да будет Бог милосерден к его душе! — заплакал старик, опустившись на колени.
Толпа тоже опустилась на колени и стала молиться.
Тайный коридор, связывавший домик и жилище Олдсдорма, был заложен камнями.
Тим и Сьюзен нашли среди верных компаньонов деда Олдсдорма своего сына Уильяма. Позже они узнали, что в вечер бегства доктора Уинстона он проник в его дом в поисках медной шкатулки, но появился там слишком поздно. Он смог только спасти деньги врача. Супруги вернулись в свою парикмахерскую в Лондон.
По королевскому указу доктору Уинстону вернули его имущество. Джеймс возобновил изучение медицины и добился серьезных успехов.
Тапкинс не вернулся в Сансхилл и теперь помогает брату содержать постоялый двор «Голубая луна».
Пилгрим раскаялся и тратит накопленные деньги, чтобы исправить все то зло, которое причинил людям.
Джордж Крейвинг, один из членов банды Редлау, получил обратно все свое имущество.
Благодаря вмешательству доктора Уинстона и его сына Шаффи избежал виселицы. Но был навсегда изгнан из Бредфорда и Лондона.
Старый граф Олдсдорм восстановил древнее аббатство рядом с Сансхиллом, превратив его в приют для бедняков.
Белая чума была изгнана из района с помощью травки-святого-отшельника. Она оказалась настоящим лекарством против болезни. И ее выращивают в бывшем аббатстве.
Так закончилась эта история под знаком божественной любви и мира.
Надо читать Южная Америка (
Здесь есть противоречие с тем, о чем будет говориться далее. Не отец Джерри Смита был изгнан, а сам Джерри Смит и два его брата. Его отец умер в Южной Америке и никогда не возвращался в Англию. Он не отправлял сына на учебу в Англию, а отослал в Северную Америку. Мы решили подчеркнуть этот факт, но не хотели менять текст из уважения к оригинальной версии (