В воскресенье 24 августа 1997 г. сотни тысяч слушателей собрались в окрестностях Парижа на проповедь папы Иоанна Павла II, посвященную 425-й годовщине Варфоломеевской ночи. Для современного западного сознания это событие выходит за рамки ординарных исторических дат, являясь важной вехой в становлении новоевропейской цивилизации.

Для российской культуры Варфоломеевская ночь важна и по другой причине. Она входит в тот весьма ограниченный набор событий, что образуют собой каркас массовых исторических представлений о всеобщей истории. И пусть мало кто из наших соотечественников сможет назвать ее точную дату и вписать ее в контекст Религиозных войн во Франции (а многие и не знают, что таковые вообще имели место), но для всех Варфоломеевская ночь остается знаком, символом религиозного фанатизма, коварства, слепого насилия. Этому событию не грозит девальвация в массовом отечественном историческом сознании, что бывает крайне редко; ведь из коллективной памяти ушли такие события «чужой» истории, как, например, день Парижской Коммуны, убийство Розы Люксембург или сражение под Верденом.

Конечно, между массовым историческим сознанием и научной историей складываются достаточно сложные отношения. Никто теперь не ожидает, чтобы общество сразу воспринимало все достижения современной исторической науки. Высказанные новаторские или даже еретические теории поначалу должны устояться, обрести академическую солидность, попасть в учебники, сперва в университетские, а затем и в школьные, завоевывая признание извечно консервативной преподавательской аудитории. Параллельно новые идеи могут попасть на страницы художественных произведений и на экраны. И, наконец, стереотипы массового исторического сознания начинают медленно трансформироваться (разумеется, если здесь не задействованы напрямую политические интересы и механизмы культурной самоидентификации населения — в таком случае изменения могут происходить и совсем в ином ритме). Итак, в целом можно говорить о некоем принципиальном, хотя и отстающем по фазе, соответствии элементов массового исторического сознания и исследований профессиональных историков.

Однако в отношении Варфоломеевской ночи ситуация иная. В нашей стране за последние годы образ этого события подвергся интенсивному воздействию. Огромную популярность снискал вышедший в 1995 г. на наши экраны фильм Патриса Шеро «Королева Марго». Свой вариант экранизации истории Религиозных войн во Франции предложило и отечественное телевидение, запустившее внушительные сериалы «Королева Марго» и «Графиня де Монсоро», а сила воздействия «мыльных опер» (мы употребляем этот термин без всякого пежоративного значения) на отечественную телеаудиторию общеизвестна. Это означает, что в массовом сознании на порядок усиливается версия Варфоломеевской ночи, предложенная Александром Дюма, чья популярность в нашей стране и без того гораздо выше, чем во Франции. Но ведь с XIX в. историческая наука успела обновить свои представления о событии 24 августа 1572 г., важность которого никем не оспаривается, однако по поводу его трактовки историки ведут споры, по своему драматизму ничуть не уступающие романам Дюма. Вся эта полемика оставалась абсолютно недоступной не только широким кругам российской общественности, но и нашим преподавателям, историкам-популяризаторам или иным творцам массового исторического сознания, которые продолжают питаться стереотипами полуторавековой давности.

Может быть, судьба образа столь отдаленного события не стоила того, чтобы заниматься этим вопросом специально, если бы речь не шла об одном из опорных столпов, поддерживающих всю систему представлений о всеобщей истории.

Неудивительно, что именно Институт всеобщей истории РАН попытался хоть как-то исправить создавшуюся ситуацию, выступив инициатором проведения коллоквиума «Событие, память и история. Споры вокруг Варфоломеевской ночи», который состоялся 19–21 мая 1997 г. в Москве. На него были приглашены наиболее авторитетные специалисты, посвятившие свои труды этому событию. У оргкомитета не было возможности привлечь участников ни особо комфортными условиями, ни экзотической культурной программой, тем не менее большинство из приглашенных согласились принять участие в коллоквиуме. Как представляется, это произошло оттого, что организаторы, желая дать отечественной аудитории представление об основных современных конкурирующих подходах к этому событию, предоставили специалистам достаточно редкую возможность вступить в прямую дискуссию друг с другом на ограниченном поле конкретной истории.

По замыслу организаторов от большинства форумов историков данный коллоквиум должно было отличать стремление сузить его проблематику и оставить дискуссию в рамках событийной истории. Подобная сугубо конкретная почва дает хорошую возможность показать отечественной публике многообразие подходов и уровней интерпретации одного и того же события.

Для начала вспомним, что происходило во Франции в тот период. Правительство Екатерины Медичи и Карла IX, не сумев предотвратить гражданские войны, начавшиеся в 1562 г., старалось лавировать между «партиями» гугенотов и католиков. Неоднократно предпринимались попытки замирить страну путем установления неслыханной ранее вещи — мирного сосуществования двух конфессий. После кровавой, третьей по счету, войны в 1570 г. был подписан Сен-Жерменский мир. Католики были им недовольны — ведь гугеноты были дважды разбиты королевской армией под командованием герцога Анжуйского, брата короля, причем в одной из битв погиб принц Конде, глава гугенотов (после его смерти формальным лидером этой партии стал совсем молодой Генрих Бурбон, а реальное военно-политическое руководство перешло в руки адмирала Гаспара де Колиньи). Но правительство опасалось чрезмерного усиления ультракатолической партии, возглавляемой лотарингскими герцогами Гизами, которых поддерживала Испания, и предоставило гугенотам большие уступки. По замыслу Екатерины Медичи мир должен был скрепить брак сестры короля Маргариты Валуа и Генриха Бурбона. Представители гугенотов были включены в Королевский совет. Особое влияние приобрел в нем Колиньи, предложивший королю сплотить католическое и гугенотское дворянство в новой войне против Испании, послав экспедицию на помощь восставшим нидерландским кальвинистам. Весной 1572 г. туда отбыл четырехтысячный отряд волонтеров, действовавших якобы на свой страх и риск. В мае он попал в окружение под Монсом и сдался герцогу Альбе. Говорили, что король продолжал с энтузиазмом поддерживать план Колиньи, завидуя военной славе, которую успел уже снискать его брат…

18 августа 1572 г. состоялась свадьба Маргариты Валуа и Генриха Бурбона. На церемонию съехался цвет гугенотского дворянства. Двор стремился поразить подданных пышностью торжеств, однако в необычайно жарком парижском воздухе чувствовалась напряженность. Парижане ненавидели вчерашних врагов — еретиков и зачинщиков гражданских войн. Проповедники предсказывали Божий гнев, который должен был неминуемо покарать город, где потворствуют еретикам и допустили богомерзкую свадьбу.

В пятницу 22 августа Колиньи был ранен выстрелом из аркебуза в руку. Стрелявший успел скрыться, но, как выяснилось, стреляли из дома одного из чиновников, находившегося под покровительством герцога Гиза. По описаниям преступник был похож на некоего Гильома Морвера, человека из окружения Гизов, уже покушавшегося на жизнь адмирала. Все следы вели к этому клану. У Генриха Гиза и его ближних были основания ненавидеть адмирала — мало того, что его влияние на короля ставило под угрозу их положение; Колиньи считался еще и организатором убийства в 1563 г. знаменитого Франсуа Гиза, отца Генриха.

У постели раненого Колиньи собрались возбужденные гугеноты, обсуждая, следует ли добиваться правосудия от короля или бежать из Парижа и самостоятельно мстить Гизам, да и королю, коль скоро он не воздаст обидчику по заслугам. Все это было высказано и самому королю, и Екатерине Медичи, пришедшим выразить сочувствие. Карл IX пригласил своего лучшего медика Амбруаза Паре, нашедшего рану неопасной, и, пообещав наказать виновных, прислал солдат для охраны дома больного адмирала.

В пятницу и в субботу заседал своеобразный «кризисный комитет»: король, Екатерина Медичи, брат короля герцог Анжуйский, маршал Таван, канцлер Бираг и еще несколько вельмож. Многие участники этого памятного заседания рассказывали о нем в своих мемуарах, стараясь переложить ответственность за последующие события с себя на других. Поэтому трудно установить, кто был инициатором принятого решения, но, судя по всему, победил план нанесения превентивного удара. В субботу вечером был вызван новый, только что избранный прево Парижа со своим предшественником. Им было приказано мобилизовать городскую милицию и запереть ворота. Примерно в два часа ночи к дому Колиньи явились люди Генриха Гиза, к которым примкнули солдаты из королевской охраны. Они убили адмирала и выкинули тело на улицу. Ударил набат. Отряды Генриха Гиза и герцога Анжуйского стали врываться в дома, где разместились знатные гугеноты. Гугенотов убивали и в самом Лувре. Однако жизнь Генриху Бурбону и его кузену, младшему принцу Конде, сохранили, заставив их под угрозой смерти принять католичество. В погромах приняла участие и буржуазная милиция. Но гугенотам, размещенным в предместье Сен-Жермен-де-Пре, удалось спастись — посланный для их истребления отряд парижан замешкался, не найдя ключ от ворот. Герцог Гиз пытался их преследовать, но затем вернулся в Париж…

Утром разнеслась весть, что расцвел сухой боярышник на кладбище Невинноубиенных. Толпы парижан желали убедиться в этом чуде. Смысл его был очевиден — Бог показывает, что католики начали святое дело. Резня продолжалась еще неделю, перекинувшись из Парижа в некоторые провинциальные города (Бордо, Тулузу, Орлеан, Лион). Полагают, что в Париже погибли около 2 тыс. человек — гугенотская знать и члены их семей, парижане, подозреваемые в кальвинизме. Общее число погибших по всей Франции в погромах конца августа — начала сентября составляет не менее 5 тыс. человек.

Большой интерес вызывает реакция короля и его правительства. Уже утром 24 августа король отдает приказ о немедленном прекращении беспорядков. Затем утверждает, что все случилось по его воле. Но не аннулирует прежний Сен-Жерменский мир, а, напротив, подтверждает его статьи о религиозной свободе на специальном заседании Парламента, отменив лишь право гугенотов иметь собственные крепости и собственные войска. В письмах, разосланных протестантским государям, правительство и близкие к нему публицисты утверждали, что король не покушался на религиозную свободу подданных. Речь шла о ликвидации гугенотского заговора против короля. Но вмешательство парижской черни привело к излишнему кровопролитию. В Рим и Мадрид Екатерина Медичи писала, что случившееся есть осуществление давнего ее плана восстановить католическое единоверие в стране.

Варфоломеевская ночь не принесла выгод королевской власти. Война вспыхнула с новой силой, средств для ее ведения в казне не было, международное положение складывалось весьма неблагоприятно для правительства. Четвертая религиозная война была закончена на весьма выгодных для гугенотов условиях, но и этот мир был лишь краткосрочной передышкой.

Известия о Варфоломеевской ночи были с радостью встречены в Риме и Мадриде и вызвали озабоченность в Англии, Германии и Польше. Даже царь Иван Грозный осудил избиение мирных подданных[1]. Внутри страны кальвинистское дворянство и города оказали ожесточенное сопротивление католикам. В ходе последующих войн правительство вынуждено было идти им на уступки. Но гугеноты взяли курс на создание практически независимого государства на юге и юго-западе Франции. Многочисленные публицисты — «монархомахи» — осуждали сам абсолютистский монархический принцип правления, настаивая на идее народного суверенитета. Среди католиков также оформилось движение «политиков», недовольных убийством лучших людей королевства и всевластием Гизов. Даже самые рьяные католики стремились избежать повторения Варфоломеевской ночи, страшась разрушительной силы народного бунта.

Эти факты являются общепризнанными, подтвержденными массой разнообразных источников — мемуарами, свидетельствами очевидцев, памфлетами, донесениями дипломатов и официальными документами. Казалось бы, все настолько ясно, что историки в дальнейшем могут лишь уточнять некоторые детали, вроде определения точного числа жертв или того — действительно ли на домах жертв заранее проставлялись белые кресты (утверждают, что католики не ставили их на домах, где расположились гугеноты, — у чиновников дворцовой службы и так были на руках необходимые списки, поскольку прибывшие гугеноты становились на довольствие при Лувре. Образ крестов возник в гугенотских описаниях позже как реминисценция из Библии — они отождествляли себя с еврейскими младенцами, вырезанными в Египте фараоном).

Создается впечатление, что историкам известно почти все о фактической стороне события и трудно ожидать, что удастся раздобыть какой-либо источник, который заставит пересмотреть устоявшиеся взгляды. И все-таки вокруг Варфоломеевской ночи вот уже несколько сотен лет не стихают споры. Они ведутся по поводу различных ее интерпретаций.

Остановимся на некоторых из них.

Первая, «классическая», возлагает основную ответственность на правительство, главным образом на Екатерину Медичи. В своем крайнем виде эта версия была высказана еще в гугенотских памфлетах. Королеве приписывалось давнее желание истребить гугенотскую знать, да и вообще всех аристократов. Выполняя свой замысел и волю испанского короля, она организовала чудовищную западню для гугенотов, чтобы установить тиранию по образцу Турции или Московии — яркий образец беспринципности итальянцев — учеников Макиавелли. Эта концепция была оживлена в трудах историков середины XIX в., в частности страстного Жюля Мишле[2]. В той или иной степени к формированию этого стереотипа приложили руку такие талантливые люди, как Бальзак, Дюма, Мериме, Генрих Манн. Ныне он воспроизводится в исторических экранизациях и популярных изданиях, да и в учебниках. По существу такое видение событий и легло в основу романов Дюма.

Ныне эта концепция существует в более смягченной форме. В какой-то мере Екатерина Медичи реабилитирована, поскольку массовое истребление гугенотов, разжигание религиозного фанатизма никак не вяжутся с предшествующей политикой королевы, и до и после Варфоломеевской ночи делавшей все возможное, чтобы установить мир в стране, успокоить страсти. Если бы правительство давно задумало массовое истребление гугенотов, то оно бы лучше к этому подготовилось. Ничего не было сделано, чтобы воспрепятствовать гугенотам оправиться от потрясения, разоружить их гарнизоны, сорвать набор в армию. На эти несообразности указывал еще в XIX в. русский историк И.В. Лучицкий[3].

Екатерину обвиняют в стремлении устранить Колиньи, чтобы помешать росту его влияния на ее сына, молодого короля, рвущегося в бой, или же чтобы воспрепятствовать бессмысленной и заведомо обреченной на провал войне с Испанией. Это была бы катастрофа. Ведь Франция, находясь в зените своей славы, проиграла Испании Итальянские войны. К тому же монархия ослаблена и истощена усобицами, а могущество Филиппа II возросло. К этому мотиву могло добавиться стремление ослабить Гизов (и всю ультракатолическую партию), свалив на них ответственность за покушение. Неудача спутала карты — тогда королева и правительство решают нанести упреждающий удар и, чтобы избежать мести со стороны гугенотов, дают приказ об истреблении их вождей. В таком современном виде эта теория наиболее полно выражена в трудах Жанин Гаррисон[4]. Присутствует она и в отечественной монографии С.Л. Плешковой[5].

«Ревизионистская» концепция предложена Жаном Луи Буржоном[6]. Он призывает отказаться от стереотипов XIX в., довлеющих над историками, которых он называет «баранами Панургова стада». Он снимает ответственность с короля и правительства. С его точки зрения, версия о покушении на Колиньи как результате ревности Екатерины Медичи к адмиралу, полностью подчинившему молодого короля своему влиянию, — не более чем миф, порожденный увлечением психоанализом. Король, будучи уже вполне самостоятельным политиком, вовсе не находился под влиянием Колиньи, а скорее шантажировал испанцев возможностью сближения с ним и возможностью поддержать восставшие Нидерланды. В устранении Колиньи были заинтересованы Гизы (к давней вендетте примешивался страх потерять позиции при дворе, что означало крах всей клиентелы лотарингских принцев), испанцы, пытавшиеся укрепить свой контроль над Францией, и папа римский. Они использовали огромное недовольство парижан королевскими налогами и наступлением короля на старые городские вольности. Фанатичные проповедники, оплаченные испанским золотом, подогрели ненависть к гугенотским еретикам и мятежникам. По мнению Буржона, 23–24 августа 1572 г. в Париже вспыхнул феодально-бюргерский мятеж против абсолютизма, где оголтелая жестокость толпы соседствовала с продуманным планом действий его закулисных руководителей. Король и Екатерина Медичи пытались остановить побоище, но оказались бессильны, и без того слабый государственный аппарат вышел из повиновения, парализованный действиями феодальных группировок. И правительство предпочло показаться скорее вероломным, чем слабым, взяв задним числом ответственность за погромы на себя, чтобы как-то укрепить свой авторитет. Примерно по такому же сценарию позже будут развиваться события Католической лиги. Итак, не вводя в научный оборот новых документов, но заново перетолковывая старые, Буржон приходит к выводу, что историкам надо набраться смелости и признать, что ответственность за Варфоломеевскую ночь лежит не на правительстве, а на народе. Екатерина Медичи и Карл IX виноваты в том, что недооценили степень опасности, но главные виновники — испанская агентура, папство и, шире, католическая церковь, парижский народ, буржуазная милиция, Муниципалитет и Парламент.

Представители третьего направления переносят проблему в иную плоскость, настаивают на расширении круга источников и выходе за рамки привычных проблем. При том, что они порой не согласны друг с другом, их объединяет стремление объяснить события, взглянув на них глазами участников. Общим является подход к событию с точки зрения разного рода процессов «большой длительности». Надо отметить, что представители этого направления в той или иной степени идентифицируют себя со школой Дени Рише, покойного ныне историка, на протяжении многих лет занимавшегося с учениками изучением истории Парижа XVI в. и рассматривавшего религиозные конфликты, опираясь на скрупулезное исследование социальных структур города[7].

Барбара Дифендорф всесторонне исследовала умонастроения парижан накануне Варфоломеевской ночи[8]. По ее мнению, антигугенотская спонтанная реакция вызвана не происками иностранной агентуры и не случайным стечением обстоятельств, но вытекает из самой сути социальных и культурных процессов в Париже, из стремления католиков предотвратить неминуемый распад социума в результате религиозного раскола. Для Робера Десимона события 1572 г., как и вся история Религиозных войн, укоренены в глобальных социальных изменениях. Пароксизмы Варфоломеевской ночи или Парижской Лиги были вызваны отчаянным сопротивлением традиционной городской системы новой логике абсолютизма, менявшей само существо связи индивида и общества[9].

Но наиболее известным специалистом по проблеме Варфоломеевской ночи за последние годы стал Дени Крузе[10]. Его объемные монографии основаны на анализе большого числа различного рода памфлетов, летучих листков, дневников и мемуаров, политических трактатов, памятников художественной литературы и живописи. Иными словами, его интересуют столько же факты, сколь и их восприятие, идеи, коллективные представления. Например, «гугенотского заговора» реально могло и не быть, но он существовал как «виртуальная реальность» в головах парижан, в донесениях послов, в обеспокоенности правительства. Для Крузе Варфоломеевская ночь порождена конфликтом как минимум трех концепций:

1) ренессансная гуманистическая монархия, основанная на неоплатонической идее всеобщей любви и единения, стремилась сплотить подданных под руководством короля-философа. Мистический акт свадьбы, сопровождавшейся небывалыми праздниками, должен был навсегда покончить с распрями и войнами и установить Золотой век;

2) тираноборческая традиция, согласно которой король только тогда король, когда он справедлив, воздает по заслугам правым и карает виновных. Он правит по воле народа, и если он становится тираном или руководим тиранами, то бороться с ним можно любыми средствами. На первых порах такие настроения были в большей степени свойственны гугенотам. И после покушения на Колиньи король неминуемо попадал под огонь их критики;

3) концепция короля как главы общины верных, ответственного перед церковью и Богом за спасение душ своих подданных. Эта католическая концепция усиливалась ожиданием конца света. Еретики страшны не только сами по себе, но еще и тем, что неминуемо вызовут гнев Бога за попустительство им. Христианнейший король Франции должен выполнить божью волю и дать приказ истребить злодеев; в противном случае он сам может быть заподозрен в пособничестве Зверю[11].

Роковое стечение обстоятельств и вызвало, по мнению Д. Крузе, столкновение этих концепций, закончившееся трагедией. Неудачное покушение на Колиньи загнало короля в тупик, он не мог наказать Гизов (это значило поднять против себя всех католиков и самому предстать в образе слуги Антихриста), но и не мог избежать новой войны с гугенотами. Правительство решается провести превентивную акцию по устранению вождей гугенотов ради поддержания высшей ценности — любви, согласия и мира. Но эта акция ренессансной монархии неожиданно переросла в спонтанный погром, движимый отчаянием эсхатологического видения событий.

Таким образом, при столь ограниченном предмете исследований, как история одного события[12], поле интерпретаций остается столь же неисчерпаемым, сколь неисчерпаемы и вопросы, задаваемые историками. Некоторым из них и посвящен предлагаемый сборник.

Немногие исторические лица подвергались столь резко противоречивым оценкам, как Екатерина Медичи — королева Франции с 1547 по 1559 г. и неоднократный регент страны до своей смерти в 1589 г. Ни один историк не усомнится в ее роли в период Религиозных войн, что разрывали Францию во второй половине XVI в. Однако о ее политике существуют весьма различные мнения: стремилась ли она умиротворить королевство, улаживая религиозную вражду, или же раздувала пламя, натравливая одну сторону на другую и применяя насилие, чтобы избавиться от политических противников? По традиции историки критиковали Екатерину и утверждали, что, не сумев достичь религиозного компромисса на переговорах в Пуасси в 1561 г. и обеспечить веротерпимость королевскими эдиктами, она в 1572 г. переметнулась к католикам-экстремистам и устроила бойню в ночь св. Варфоломея, когда были хладнокровно перебиты тысячи протестантов-гугенотов во главе с адмиралом Колиньи.

Недавно была предпринята попытка, сначала Николой Сатерленд, а затем Жаном Луи Буржоном, обелить Екатерину[13] и взглянуть на нее как на жертву «черной легенды». Пропаганда наиболее эффективна тогда, когда все беды мира ставятся в вину одному человеку. Во Франции XVI в. Екатерина являла собой отличную мишень для нападок, распаляемых ксенофобией, социальной спесью и женоненавистничеством. Будучи флорентийкой, она представала обманщицей и отравительницей по натуре; происходя из рода «выскочек» (Медичи выросли на торговле и банковском деле), она якобы завидовала старинной французской знати, а как женщина олицетворяла «чудовищную власть», ибо женщина, как доказывали Джон Нокс и другие проповедники и теоретики, неспособна править.

Множество гугенотских памфлетов, изданных после Варфоломеевской ночи и направленных только против Гизов, затем обращались и против королевской семьи, особенно Екатерины. Яркий пример — «Удивительные рассуждения (Discours) о жизни, деяниях и поведении Екатерины Медичи, королевы-матери» — анонимный памфлет, притязавший на фактическое описание ее жизни[14]. В нем мы находим большинство рассказов, в частности об отравлениях, составивших впоследствии так называемую «черную легенду». К сожалению, ложь, если она здесь присутствует, не всегда можно опровергнуть из-за скудости сведений; в ней можно лишь сомневаться. Полностью отбросить этот памфлет тем сложнее, что автор, кто бы он ни был, видимо, лично знал французский двор 1560-х годов. Похоже, что, не будучи гугенотом, он поддерживал союз с теми гугенотами и католиками, что были недовольны домом Валуа[15]. «Discours» был впервые опубликован анонимно в 1575 г., а два года спустя вышло новое издание, которое выдает признаки гугенотской обработки. Это могло быть сделано Симоном Гуларом, включившим его в свои «Mémoires sur l’estât de France». «Discours» имел успех во Франции и за ее пределами и выдержал несколько изданий на французском и других языках. Он долго не терял пропагандистской ценности и был использован в XVII в. против Марии Медичи, а в XVIII — против Марии Антуанетты.

«Discours» стал богатым источником для исторических романистов XIX в. Возможно, как отклик на культ Генриха IV после 1815 г., в 20-е годы XIX в. Францию охватило настоящее увлечение Религиозными войнами и Екатериной Медичи. Заслуженно забытый Шарль д’Утрепон написал в 1826 г. пьесу о Варфоломеевской ночи, где назвал Екатерину «отвратительной женщиной, память о которой будет покрыта кровавым крепом до конца времен». Бальзак, желая в начале своей карьеры стать французским Вальтером Скоттом, создал три эссе, в том числе о беседе Екатерины и Робеспьера; позже они были напечатаны под названием «О Екатерине Медичи». По мнению автора, ее путеводными звездами были «любовь к власти и астрологии». В отличие от большинства историков он отвергал ее привязанность к сыну Генриху. «Ее поведение, — пишет он, — доказало полную жестокость ее сердца». Гениальным поборником исторического вымысла стал Александр Дюма, который еще в 1829 г. написал пьесу «Генрих III и его двор», где Екатерина показана подлинной владычицей Франции[16]. Лучше известен его роман «Королева Марго», в котором Екатерина предстает злобным духом, возглавляющим развратный двор. Недавно (в 1993 г.) Патрис Шеро и Даниэль Томпсон сняли по этому роману фильм, исполненный кровопролития и, без сомнения, способствующий продлению «черной легенды».

Екатерина потеряла популярность не сразу. В начале Религиозных войн стихи Ронсара превозносили ее за миротворческие усилия. Поворотной точкой стала Варфоломеевская ночь 24 августа 1572 г. — гнусное преступление, вызвавшее поток обличительных памфлетов, в основном гугенотских[17]. Многие гугеноты считали, что Екатерина задумала бойню еще в 1565 г., когда встречалась в Байонне с главным министром испанского короля Филиппа II — герцогом Альбой. Через два года Альба вошел в историю после попытки жестоко подавить восстание голландцев против испанского господства. Он учредил особый трибунал — «Кровавый совет», осудивший на казнь многих людей, в том числе графов Эгмонта и Горна. Пока не обнаружено никаких документов о далеко идущем сговоре между Екатериной и Альбой в Байонне, но это само по себе не снимает с Екатерины по крайней мере частичной ответственности за Варфоломеевскую бойню[18]. Перейдем к разбору фактов.

Религиозные войны начались в апреле 1562 г., когда вождь гугенотов принц Луи Конде поднял мятеж и захватил город Орлеан. В его манифесте утверждалось, что именно он, а не королевские министры, действует по закону[19]. При юном короле Карле IX во главе правительства стояли два члена аристократического рода Гизов: герцог Франсуа де Гиз и его брат — кардинал Шарль Лотарингский. Оба были ревностными католиками. В феврале 1563 г. герцог, ставший национальным героем после освобождения Кале от англичан и других побед, был смертельно ранен под Орлеаном выстрелом в спину дворянина-гугенота. Это оказалось роковым событием, ибо вдова герцога Анна д’Эсте и ее родня взяли на себя роль ангелов мщения. Они были уверены, что убийство герцога подстроено адмиралом Гаспаром де Колиньи, который возглавил партию гугенотов после гибели Конде в бою при Жарнаке в 1569 г. Они отвергли королевские акты, оправдывавшие Колиньи, и наняли убийц, чтобы его устранить[20]. Как мы увидим, вопрос о вендетте вновь возник накануне Варфоломеевской ночи.

В это время Екатерина еще надеялась охладить страсти, вызвавшие во Франции столько бедствий и насилия. Без сомнения, она желала, чтобы ее сын правил мирным королевством. В 1561 г. на переговорах в Пуасси она тщетно пыталась примирить два враждебных религиозных лагеря[21]. Она прилагала большие усилия, чтобы обеспечить мирное соглашение в Амбуазе (19 марта 1563 г.), которое предоставило гугенотам свободу вероисповедания и права церковного служения в зависимости от социального статуса[22]. Хотя обе стороны были недовольны итогом, Екатерина добивалась признания соглашения по всей стране. В августе 1563 г. было объявлено о совершеннолетии Карла IX, и Гизы утратили свое влияние в правительстве. Вскоре Екатерина отправилась с молодым королем и двором в «большое путешествие» по Франции, длившееся два года[23]. Она надеялась, что его авторитет возрастет благодаря знакомству со своими подданными.

После завершения поездки в 1566 г. Екатерина казалась вполне довольной и полагала, что достигнутый мир сохраняется[24]. Но Франция не была изолированной: ее легко могли всколыхнуть события в Европе, особенно в Нидерландах, где в 1566 г. разразилось крупное восстание против испанского владычества, в котором кальвинисты играли активную роль. В ответ Филипп II послал во Фландрию большую армию во главе с герцогом Альбой. Она прибыла из герцогства Миланского по так называемой «испанской дороге», обогнув восточные границы Франции[25]. Поначалу никто точно не знал, куда она направляется. Гугеноты, памятуя о встрече Екатерины с Альбой в Байонне в 1565 г., опасались за свою безопасность. Даже французское правительство приняло меры предосторожности: Карл IX набрал войско из 6000 швейцарских наемников[26]. Этот шаг также насторожил гугенотов, поскольку швейцарцы оставались во Франции и после прибытия Альбы во Фландрию, когда он уже не представлял угрозы для Франции. Гугеноты подозревали, что швейцарцев используют против них. Опасаясь нападения, гугенотские вожди решили нанести упреждающий удар, ставший известным как «Surprise de Meaux». Они попытались похитить Екатерину и ее сына-короля, пока те отдыхали в провинции близ Монсо. Вовремя предупрежденные, Екатерина и Карл укрылись за стенами Mo и, призвав на помощь швейцарцев, бежали в Париж под их охраной.

Не признав своей неудачи, гугеноты осадили столицу[27]. Екатерина, разумеется, пришла в ярость: ее доверие было обмануто, а королевской власти брошен вызов. На мой взгляд, ни она, ни Карл так и не простили этого предводителям гугенотов. В июне 1568 г. Екатерине донесли, что большой гугенотский отряд под началом сьера де Коквиля идет к рубежам Фландрии в надежде оказать помощь угнетенным собратьям по вере. Однако он был перехвачен и разбит маршалом Коссе. Екатерина приказала отдать пленных фламандцев Альбе для расправы. Что до французских пленных, она писала: «Я полагаю, некоторых должно покарать казнью, а прочих отправить на галеры»[28]. Обращаясь к испанскому послу Алаве, она назвала казнь Эгмонта и Горна «праведной мерой», которую она вскоре намеревалась применить во Франции[29].

В августе 1570 г. третья гражданская война завершилась Сен-Жерменским миром, крайне выгодным для гугенотов, несмотря на то что в военном отношении они, в сущности, потерпели поражение[30]. Мир можно толковать двояко: либо как серьезную попытку уладить религиозный раскол во Франции, либо как ловушку, призванную усыпить бдительность гугенотов. Можно привести доводы в поддержку и той и другой версии, хотя историки в целом считают, что французская корона искренне стремилась примирить гугенотов и католиков. Мир позволил Екатерине заняться ее любимым делом: устроить супружество своих детей. В частности, она добивалась брака гугенотского принца Генриха Наваррского со своей капризной дочерью Маргаритой («королева Марго» в романе Дюма). Однако для этого она нуждалась в папском дозволении (которого не смогла получить) и согласии матери Генриха, грозной Жанны д’Альбре. Последняя была строгой кальвинисткой, резко осуждавшей французский двор и его нравы. Она опасалась, что после свадьбы ее сын будет вынужден отречься от протестантской веры и усвоит дурные привычки[31].

12 сентября адмирал Колиньи вернулся ко двору Франции и пробыл там пять недель. Он был допущен в Королевский совет и стал склонять Карла IX к военному вмешательству в Нидерландах на стороне мятежных голландцев. Подобный шаг привел бы к враждебной реакции Испании, но Колиньи уверял, будто это сплотит французов против давнего врага и удержит их от междоусобиц[32]. Карл, похоже, испытывал искушение принять совет адмирала, так как безумно завидовал боевым успехам своего младшего брата, герцога Генриха Анжуйского, достигнутым в гражданской войне. Он страстно желал освободиться от надзора матери и показать себя, лично возглавив войска. Но Екатерина была в ужасе от мысли о войне с Испанией, которую, по ее убеждению, Франция не могла бы вынести[33].

В марте 1572 г. к французскому двору вслед за Колиньи прибыла Жанна д’Альбре, на которую Екатерина уже давно оказывала сильное давление. Ее присутствие при дворе вскоре превратилось в пытку. Письма, которые она посылала сыну, полны отчаяния. О Екатерине она пишет, что та «обращается со мною столь постыдно, что Вы могли бы сказать, что мое терпение превосходит саму Гризельду… Я прибыла сюда лишь в убеждении, будто королева и я все обсудим и сможем прийти к согласию, но она только глумится надо мной. По поводу мессы она не уступит, говоря об оной совсем по-иному, чем прежде… Знайте, сын мой, что они прилагают все силы, дабы доставить Вас сюда, и берегитесь… Я уверена, если бы Вы знали о мучении, которое я испытываю, Вы бы пожалели меня, ибо со мною обходятся со всей жестокостью, возможной в мире, и с шутливыми замечаниями вместо степенного поведения, коего дело заслуживает»[34]. В другом письме Жанна говорит: «Я не знаю, как вынести сие: меня царапают, втыкают в меня булавки, без конца вырывают ногти… Я плохо устроена, в стенах моих покоев проделали дыры, и мадам д’Юзес следит за мною»[35]. В июне Жанна, проболев некоторое время, умерла. Позже в ее смерти обвинили Екатерину: ее флорентийский поставщик духов якобы продал Жанне какие-то смертоносные перчатки. Однако это обвинение нелепо: вскрытие ясно показало, что Жанна скончалась от естественных причин[36].

Венчание Генриха Наваррского и Маргариты Валуа состоялось в Париже 18 августа 1572 г. и собрало в столице множество гугенотской и католической знати, включая Колиньи и герцога де Гиза[37]. Утром 22 августа по пути от Лувра до его резиденции на улице Бетизи по Колиньи был сделан аркебузный выстрел из открытого окна соседнего дома. Если бы он в тот миг не нагнулся поправить свою обувь, то был бы сражен; ему оторвало палец и раздробило руку[38]. Его спутники бросились в дом: найденная аркебуза еще дымилась, но нападавший исчез. Позже его отождествили с сеньором де Морвером, который ранее уже пытался умертвить Колиньи. Официальное расследование показало, что дом, откуда раздался выстрел, принадлежал Анне д’Эсте, а лошадь, на которой бежал Морвер, была взята из конюшни Гизов[39].

Можно быть уверенным, что покушение на жизнь Колиньи явилось очередным шагом мстительных Гизов, но обвинения затронули и Екатерину. Ее последний биограф, Иван Клула, не питает сомнений по этому поводу и следует традиции: Екатерина опасалась влияния Колиньи на своего сына, который мог быть втянут в войну с Испанией, поэтому она сговорилась с Анной д’Эсте, чтобы устранить его под покровом вендетты Гизов[40]. Однако в 1973 г. Никола Сатерленд усомнилась в таком объяснении. Отвергнув теорию «материнской ревности» как «пустую», она предположила к тому же, что Колиньи не имел такого воздействия на Карла IX, как считали историки[41]. Но, как показал Марк Венар, Сатерленд не учитывала содержание писем, отправленных папским нунцием из Парижа летом 1572 г. Они указывают на ревность королевы к Колиньи и на две очень продолжительные беседы адмирала с королем. 5 августа они заперлись в комнате с четырьмя секретарями с 11 до 2 часов ночи[42]. Основываясь на исследовании Сатерленд, другой историк, Жан Луи Буржон, недавно обвинил в нападках на Колиньи испанское правительство[43]. Вряд ли истина когда-либо станет известна. Ясно лишь, что у многих, в том числе у Екатерины, были веские причины избавиться от Колиньи. Возможно, на ее долю выпало слишком много обвинений, но она не отличалась святостью и ранее уже была замешана в попытках наемного убийства. Вопрос об ее участии в нападении на Колиньи остается открытым.

Через два дня после неудачного покушения на Колиньи произошло побоище Варфоломеевской ночи. Среди массы пристрастных описаний нелегко установить истину. Маловероятно, что нападение на адмирала было задумано как первый залп кампании против всех гугенотов вообще. Даже если бы оно удалось, то стало бы тактическим промахом; встревоженные гугенотские вожди могли покинуть Париж и начать новую гражданскую войну.

Неудача покушения вызвала панику при дворе. Согласно Таванну, 23 августа король собрал свой совет, решивший, что гражданская война стала неизбежной. Они сочли, что «предпочтительнее выиграть сражение в Париже, где были все предводители, чем отважиться сделать это на поле брани»[44]. Мемуары Таванна были записаны его сыном много позже. Им можно не доверять, но католики в самом деле боялись гугенотского восстания после покушения на их вождя. Ходили слухи о заговоре об убийстве короля и его семьи, и Карл IX, возможно, вспоминал о происшествии в Mo. Мысль об упреждающем ударе могла показаться ему привлекательной. Как бы то ни было, вполне можно предположить, что 23 августа он приказал истребить гугенотских вождей. Скорее всего, Екатерина участвовала в таком решении[45].

24 августа королевская стража под командой герцога де Гиза ворвалась в Отель де Бетизи и умертвила Колиньи. В тот же миг большой колокол церкви Сен-Жермен-л’Осерруа дал сигнал ко всеобщему избиению парижских гугенотов. Хотя король приказал прекратить убийства, они продолжались почти неделю. Расправы над гугенотами происходили также в других городах[46].

Была ли бойня задумана заранее? Так полагали многие современники, и католики и протестанты. Кардинал Лотарингский намекал, что ее замыслили Гизы. Женевский пастор Симон Гулар утверждал, что эта идея восходит к Сен-Жерменскому миру 1570 г.[47] Идея о спланированном избиении имеет своих сторонников и сегодня. Буржон видит в ней кампанию, возглавленную Испанией и папством с целью полностью изменить политику французской короны: отмена «наваррского брака», упразднение Сен-Жерменского эдикта, возвращение Гизов к власти, отстранение гугенотов от государственных постов и невмешательство Франции в Нидерландах[48]. Однако Дени Крузе в своей книге о Варфоломеевской ночи решительно исключает возможность заговора. Он полагает, что накануне бойни политика короны «проистекает из особого действия, уникального идеала мечты о Любви, которая пытается осуществить, начиная с умиротворения 1570 г., в королевстве золотой век счастья»[49].

А что же Екатерина? За пределами Франции католики восторженно встретили весть о бойне. Папа Григорий XIII отслужил хвалебную мессу, продолженную торжествами во главе с кардиналом Лотарингским во французской церкви св. Людовика. Была выбита особая памятная табличка, которая изображала ангела с крестом, осеняющего убийство Колиньи и его сторонников. Екатерину внезапно провозгласили Матерью Королевства и Хранительницей Христианского Имени. Кардинал Орсини благодарил ее за ревностное служение католичеству. Филипп II «превозносил сына, имеющего такую мать… затем мать, имеющую такого сына»[50]. Она и сама была рада, что католические державы считали, будто она уже давно замышляла расправу. Однако ее притязаниям противоречит нунций Сальвиати. В письме из Парижа от 24 августа он замечает: «Если бы адмирал был убит из аркебузы, из коей по нему стреляли, я не думаю, что произошло бы столь великое побоище»[51]. Похожее мнение выразил и испанский посол Суньига: «Гибель адмирала была продуманным деянием, а гугенотов — итогом внезапного решения»[52].

Екатерина надеялась извлечь выгоду из Варфоломеевской ночи. Она попыталась устроить брак герцога Анжуйского в Испании, на что Филипп II не откликнулся, и тогда она обратилась к протестантским державам. 13 сентября она повелела Шомбергу, ехавшему с посольством в Германию, разуверить князей в том, что адмирал и его сообщники пали не из-за ненависти к их вере, но лишь в наказание за их злонамеренный заговор[53]. Она также продолжила переговоры о браке с Англией и возобновила отношения с Нассау и принцем Оранским[54].

Екатерина никогда не выказывала печали или сожаления по поводу бойни. Похоже, она всецело наслаждалась ее плодами: партия гугенотов осталась обезглавленной, а Генрих Наваррский стал ее зятем, а затем и королем. Более того, он и принц Анри Конце, хотя и по принуждению, приняли католичество. Радость королевы-матери проявилась во время церемонии, состоявшейся в капитуле ордена св. Михаила 29 сентября. При виде Генриха Наваррского, склонившегося перед алтарем подобно доброму католику, она обернулась к иностранным послам и разразилась смехом[55]. Такие случаи заставляют сомневаться, так ли несправедлива «черная легенда» о королеве, как считают ее новоявленные апологеты.

Судьба Маргариты де Валуа сложилась сложно и в общем трагично. Младшей и самой любимой дочери Генриха II не только пришлось стать свидетельницей разрушительных Религиозных войн во Франции и гибели своей семьи, но и пережить страшную кульминацию гражданского противостояния — Варфоломеевскую ночь. Исторический фильм П. Шеро 1991 г. «Королева Марго», запечатлевший это событие, вызвал огромный интерес к фигуре Маргариты: в 90-е годы о ней появилось сразу несколько биографических книг — Ж. Кастареда, А. Кастело, Ж. Гаррисон, Э. Вьенно и др.[56] Эти авторы, основываясь главным образом на мемуарах самой королевы Наваррской, показали события той ночи ее глазами: молодая женщина с риском для жизни пыталась спасти своих подданных-гугенотов от резни и сумела сохранить жизни трем дворянам, а также своему мужу — королю Наваррскому[57]. Тогда Маргарита не могла не понимать, что ее бракосочетание, позже названное «парижской кровавой свадьбой» и явившееся в итоге предлогом для убийства сотен дворян-протестантов, навсегда останется в памяти людей как акт чудовищной трагедии, разыгравшейся в стенах Лувра и на улицах Парижа. События 24 августа 1572 г. сделали очевидным всю бессмысленность заключенного накануне политического брака католички и гугенота, который не смог разрешить противоречий конфликтующих сторон, закрепить мир во Франции и привнести спокойствие в королевскую семью. Однако, кажется, само Провидение привело Маргариту де Валуа к брачному союзу с Генрихом Наваррским: после 13 лет долгих и безуспешных попыток Екатерины Медичи выдать замуж свою дочь принцесса обвенчалась с тем, с кем была обручена в возрасте 4 лет.

Генрих де Бурбон, сын первого принца крови Антуана де Бурбона, герцога Вандомского, и королевы Наварры Жанны д’Альбре, родился в один год с Маргаритой — в 1553 г. А в марте 1557 г. дети были обручены по предложению Генриха II. В письме к своей сестре герцогине Неверской Антуан де Бурбон писал: «Я хотел бы… рассказать Вам о чести и милости, оказанной мне королем и заключающейся в соглашении между нами о браке Мадам Маргариты, его дочери, с моим старшим сыном»[58]. Французский король продолжал политику своих предшественников по установлению тесных семейных уз между французским и наваррским королевскими домами, дабы обеспечить максимальную лояльность последнего и превратить королей Наварры в вассальных князей. Появление Генриха де Бурбона не могло не вызвать беспокойства у дома Валуа, поскольку принц соединял в своем лице старшие ветви фамилии Бурбонов и дома королей Наварры д’Альбре, поэтому Генрих II рассчитывал посредством брака принца Наваррского с Маргаритой превратить его в покорного слугу короны. Предполагался переезд принца на постоянное жительство в Париж и воспитание его при дворе.

Однако последующие события, связанные с гибелью Генриха II, окончанием Итальянских войн и смещением акцентов внешней политики Франции в сторону сближения с Испанией, надолго отодвинули идею «наваррского брака». Две непримиримые соперницы — регентша Екатерина Медичи и Жанна д’Альбре — предпочли вообще не вспоминать об обручении, тем более что страна была фактически накануне религиозного конфликта и разделения на католический и протестантский лагеря. Выдав свою старшую дочь Елизавету замуж за Филиппа II Испанского, Екатерина Медичи решила закрепить этот альянс браком младшей дочери Маргариты и ее сверстника короля Португалии Себастьяна, за которого правили его происпански настроенные родственники — бабка Екатерина Австрийская, тетка Филиппа II, и дядя — кардинал Энрике. Считается, что переговоры начались не ранее ноября 1559 г.[59]; однако в действительности, как показывают неопубликованные письма французского посла в Португалии Жана Нико Екатерине Медичи, это произошло уже в августе, сразу же после трагической смерти Генриха II (10 июля). Нико информировал королеву-мать, что «Себастьян хорош собой» и что «в Португалии все желают этого брака»[60].

Судя по всему, Екатерину Медичи интересовал не столько Себастьян, сколько желание максимально обезопасить себя и ослабевшую королевскую власть от внешних посягательств со стороны могущественного австрийского дома. Только этим можно объяснить то, что французский посол в Мадриде епископ Лиможский весной 1560 г. зондировал почву о возможности обручения Маргариты и сына Филиппа II дона Карлоса[61]. Испанский король со своей стороны не нуждался в более тесном союзе с Францией, продолжая считать ее своим главным противником и желая ее всяческого ослабления, поэтому, видимо, представил в Париж уклончивый ответ, который расценили как отказ. Если сюжет о браке с доном Карлосом исчезает из переписки Екатерины Медичи, то португальский вариант усиленно разрабатывается. Нико докладывает, что при местном дворе только и говорят о возможном бракосочетании Себастьяна и Маргариты, «портрет которой всем весьма понравился». Вместе с тем Нико не скрывает существовавшего противодействия со стороны Филиппа II и его сестры Хуаны Австрийской, матери Себастьяна[62], французской дипломатии.

Молчание португальского двора в 1562–1563 гг. в Париже было воспринято как провал переговоров; Нико был отозван, и Екатерина Медичи начинает разрабатывать новый брачный проект для Маргариты, уже с Рудольфом Габсбургом, сыном императора Максимилиана II. Она по-прежнему питала надежды, что сможет обезопасить Францию браками с австрийским домом — это диктовалось все усложнявшейся внутриполитической обстановкой и началом гражданских войн в 60-е годы. В 1563–1565 гг. проходили новые переговоры между Парижем, Веной и Мадридом, которые опять были сорваны вмешательством Филиппа II, предпочитавшего иметь как можно меньше обязательств перед Францией[63]. Очередная, уже третья, неудача просватать Маргариту де Валуа вызывала нескрываемое раздражение французов. Однако анализ корреспонденции королевы-матери показывает, что она воздерживалась обвинять испанского короля в срыве столь важных для Франции соглашений: Екатерина Медичи в условиях растущей внутренней нестабильности не могла рисковать, бросая вызов Филиппу II, с которым все-таки предполагала найти общий язык.

Между тем неожиданно начался второй этап франко-португальских переговоров, спровоцированный захватом французами под командованием Фабиена де Монлюка португальского острова Мадейры в Атлантике в 1566 г. Моряки, зная, что Франция не признавала договор о разделе Нового света между Испанией и Португалией, грабили остров в течение нескольких месяцев[64]. В Париж в этой связи срочно был отправлен многоопытный дипломат Жуан Перейра Дантас, уже бывший послом во Франции в 1559–1560 гг., которому Екатерина Медичи цинично заявила, что Франция готова рассмотреть вопрос о некотором возмещении ущерба, если Маргарита де Валуа станет португальской королевой. 16 и 17 февраля 1567 г. датированы ответы на это условие короля Себастьяна, Екатерины Австрийской и кардинала Энрике, адресованные Екатерине Медичи и Карлу IX. Французский двор попытался, правда не очень благовидным способом, заставить португальскую королевскую семью действительно приступить к переговорам о женитьбе. Во всех трех письмах сообщалось, что посол Перейра Дантас известит о решении в отношении брака, который «будет служить укреплению дружбы между двумя странами»[65]. Несмотря на заверения португальцев в симпатиях к Франции, навязывание брака королю в очередной раз и уже едва ли не силой вызвало негативную общественную реакцию. Немедленное вмешательство в дело Филиппа II, совпавшее с началом второй гугенотской войны во Франции, обеспечило спешный отзыв посла из Парижа, что завершило очередную фазу брачных переговоров.

В октябре 1568 г. умерла сестра Маргариты королева Испании Елизавета де Валуа, и Екатерина Медичи спешно отправляет в Мадрид кардинала де Гиза с предложением Филиппу II руки своей младшей дочери. Трудно сказать, на что в действительности рассчитывала королева-мать; ведь в последние годы испанский король вел себя в отношении Франции и ее королевского дома все более бесцеремонно. Но, видимо, браком с Маргаритой она пыталась обеспечить, хотя бы на время, продолжение политики военного невмешательства Испании в дела Франции, так как ослабление последней в результате внутренних потрясений было очевидно. Филипп II ответил, что намерен жениться на своей австрийской родственнице, однако не будет против брака Маргариты и Себастьяна[66].

Давая такой ответ, испанский король в очередной раз вселял во французов надежды, которые невозможно было осуществить, о чем он наверняка хорошо знал. Король Себастьян, достигший к тому моменту совершеннолетия, продолжал находиться под огромным влиянием своих испанских родственников — бабки и матери, а также иезуитского окружения, которые уже были наслышаны об остром уме Маргариты и не желали терять своего влияния на короля. Португальский монарх сообщил Филиппу II, что пока он не намерен жениться.

Планам Екатерины Медичи не суждено было осуществиться еще и в связи с поведением самой Маргариты: весной 1570 г. французский двор заговорил о ее близости с герцогом Генрихом де Гизом, блестящим кавалером, будущим главой Католической лиги и претендентом на трон. Хотя Маргарита в своих мемуарах отрицает всякую связь с герцогом и Гизами вообще, ее тщательно продуманное объяснение, похожее на оправдание, можно подвергнуть сомнению[67]. Мемуаристы того времени запечатлели эти события в ином свете. Семья Гизов, видимо, делала неофициальную попытку посватать принцессу из королевского дома, так как при благоприятном исходе родство с Валуа изменило бы социальный статус этой фамилии и усилило бы ее амбиции. К тому моменту Гизы были самой могущественной и влиятельной фамилией Франции, связанной родством с шотландским королевским домом (Мария де Гиз была матерью Марии Стюарт) и иными владетельными иностранными домами, и поэтому полагали, что наступило время осуществить долгожданные планы и породниться с правящей французской династией, тем более что Генрих де Гиз и Маргарита де Валуа любили друг друга[68].

Растущие претензии этой семьи, которая была уже достаточно облагодетельствована двором, вызвали беспокойство у Екатерины Медичи и Карла IX. Дом Валуа, стараясь не обидеть столь сплоченный и влиятельный клан, все же ясно дал ему понять, что брак принцессы из королевского дома Франции не может быть заключен с одним из подданных короля, не имеющим суверенных прав. Впервые со времен Франциска I Гизам был дан жесткий отпор. Такое решение королевской семьи было во многом продиктовано чувством фамильного самосохранения. Маргарите, в свою очередь, было запрещено думать о браке с герцогом де Гизом, которого вскоре заставили жениться на Екатерине Клевской. Вместе с тем, судя по мемуарам Маргариты и последующим событиям, она была готова принести себя в жертву политической необходимости ради благополучия своего дома и набраться терпения в ожидании династического альянса.

В том же 1570 г. Екатерина Медичи делает последнюю попытку завязать отношения с Португалией. Она использует посредничество папы Пия V, который летом этого года отправляет своего посланца Луиса де Торреса для ведения переговоров в Португалию. Папа в то время собирал Священную лигу для борьбы с экспансией турок, поэтому для него было важно присоединение к Лиге и Франции, которая дружила с Константинополем в противовес Испании и не желала расставаться с таким выгодным союзником. Цели Екатерины в отношении «португальского брака» отличались от папских и, к тому же, изменились. В случае успеха королева-мать хотела вовлечь Португалию в русло французской политики и организовать равный баланс сил в Европе для противостояния австрийскому дому. Главной темой ее переписки летом и осенью были переговоры с Себастьяном. В Рим для давления на папу был отправлен кардинал де Рамбуйе, а в Мадриде посол Франции барон де Фуркево делал все возможное, чтобы выяснить настроения и замыслы испанцев. Его содержательные депеши ко двору позволяют понять, что португальцы хотели главным образом заручиться согласием Филиппа II на брак, который, в свою очередь, предпочитал замалчивать этот вопрос. Такая позиция, конечно же, означала «нет». Испанскому королю важно было сохранить статус-кво и не допустить, чтобы Португалия сблизилась с Францией. В ноябре 1570 г. Фуркево информировал, что переговоры Луиса де Торреса зашли в никуда[69].

Терпение Карла IX и его матери истощилось. Они уже не стеснялись обвинять во всем Филиппа II, происки которого представляли собой неприкрытое оскорбление Франции. В январе 1571 г. французский двор резко обрывает тему португальского альянса. В секретной инструкции барону Фуркево Карл IX приказывает хранить молчание о будущем Маргариты де Валуа и прекратить все разговоры об отношениях Франции и Португалии[70]. Именно в это время вновь всплывает идея брака с Генрихом Наваррским, поскольку 8 августа 1570 г. был подписан Сен-Жерменский мирный договор между католиками и гугенотами, который можно было бы закрепить брачным союзом. Одновременно это был бы великолепный акт мести Филиппу II за причиненные унижения и разжигание гражданской войны. Весь свой дипломатический талант Екатерина Медичи бросила на подготовку «наваррского брака», который обещал стать беспрецедентным событием — союзом католической принцессы и протестантского принца. В июле 1571 г. Карл IX представил официальные предложения о браке своей сестры и принца Наваррского Жанне д’Альбре.

Такой поворот событий встревожил Пия V и Филиппа II. Первый опасался излишней самостоятельности Франции в религиозной политике и победы веротерпимых сил. Межконфессиональный брак означал крушение вековых религиозных канонов, открывая дорогу другим подобным союзам, и позволял не особо прислушиваться к мнению святого престола. Филипп II со своей стороны всеми силами стремился не допустить согласия в стране своего потенциального соперника. Однако, казалось, во Франции вновь возрождается политическое единство, ради которого французы были готовы поступиться религиозной враждой и примириться символическим актом — бракосочетанием принца Наваррского и принцессы Валуа, сплотившись из-за внешней опасности — агрессивных претензий австрийского дома на мировое господство. Единая и сплоченная Франция могла и должна была бросить вызов Габсбургам, взяв реванш за унижения последних лет и неудачу в Итальянских войнах. Папа и испанский король попытались спасти положение, добившись от Себастьяна нового посольства во Францию — Гомеса да Сильвы.

Посла в Париже встретили весьма холодно, и он сумел попасть на аудиенцию только к королеве-матери (8 октября 1571 г.). Гомес да Сильва попытался разыграть удивление в связи с решением о предполагаемом браке и напомнить об обязательствах Франции перед Португалией, на что ему было жестко отвечено, что брак сорвался только по вине Себастьяна и его родственников[71]. В это же время пришло сообщение о победе испанского флота над непобедимыми до того турками в битве при Лепанто, что означало еще большее усиление Филиппа II. Последние колебания и сомнения французов развеялись. До сведения португальского, а заодно и испанского монархов было доведено, что Франция никогда прежде не была связана семейными узами с португальским домом и никогда их не искала, а также что португальцы оскорбительно затягивали переговоры о браке в течение 12 лет[72]. Такой срок ожидания был немыслим даже для королевских семей в XVI в.

Трудности, с которыми столкнулась Екатерина Медичи при обустройстве нового союза, можно разделить на внешние и внутренние. Внешние состояли из изнурительных прошений папе Пию V, а затем сменившему его Григорию XIII разрешить бракосочетание. Она им обещала, что Франция не будет воевать с Филиппом II, убеждала в преданности французской короны устоям католической религии, объясняя в то же время, что намечаемый альянс вполне равноценен, поскольку в будущем Маргарите достанется корона Наварры, а также оправдан, так как он принесет «мир и спокойствие» во Францию. Одновременно королева-мать сумела организовать мощную группировку давления на святой престол. Помимо энергичного посла Франции в Риме Фераля, при папском дворе действовали в пользу брака три влиятельных кардинала — Гиз-Лотарингский, Феррарский и д’Эсте. Перед папой хлопотали итальянские родственники Екатерины, в частности герцог Тосканский[73]. Несмотря на то, что Григорий XIII был более склонен к компромиссу с Парижем, чем его предшественник, собственные интересы папы и негативная позиция Филиппа II давали основание для колебаний и проволочек. Молчание Рима, которое Карл IX воспринимал как косвенное проявление интриг Испании, заставило короля в июле 1572 г. довести до сведения Григория XIII, что намечаемая свадьба состоится в любом случае[74].

Церемонию бракосочетания должен был осуществить кардинал де Бурбон, родной дядя Генриха Наваррского и единственный католик в этой семье. Однако он также откладывал свою миссию, ожидая разрешения из Рима. В августе, когда все приготовления к свадьбе были закончены, Париж был переполнен приехавшими гостями, а общая ситуация во Франции вновь становилась нестабильной, стало ясно, что откладывать дальше церемонию невозможно. Екатерина Медичи решилась на крайние меры — по ее приказу было сфабриковано подложное письмо Григория XIII, позволявшее католичке выйти замуж за гугенота[75]. Настоящее разрешение папы пришло много позже. Брачная жизнь Маргариты де Валуа началась с обмана — этот факт вспомнят неоднократно, когда впоследствии пойдет речь о ее разводе с королем.

Что касается внутренних проблем с заключением брака, то в действительности таковая была одна: Екатерине Медичи нужно было убедить в необходимости свадьбы лидеров гугенотов, прежде всего Жанну д’Альбре. Письма королевы Наваррской за 1571–1572 гг. представляют собой самое яркое свидетельство хода переговоров между Валуа и Бурбон — д’Альбре. У Жанны д’Альбре, с одной стороны, не было причин доверять французской королевской семье, особенно королеве-матери, своей давней противнице, с другой стороны, союз ее сына с принцессой царствующей фамилии сулил не только закрепление религиозного мира, но также усиление суверенных прав и привилегий Бурбонов и наваррского дома. В письме к Комону от 1571 г. она пишет: «Я… отправляюсь ко двору, где Господь поможет руководить моими действиями, да послужит это к его славе. Дело, которое меня туда влечет, имеет столь большое значение, что о нем стоит позаботиться»[76]. Речь идет о завершающей стадии переговоров, которые проходили с февраля 1572 г. в резиденции двора в Блуа.

Подозрительной и полной предубеждений суровой протестантке Жанне д’Альбре французский двор казался олицетворением порока и всеобщего лицемерия. Она жалуется в письмах к сыну, что ее силой принуждают подписывать брачный контракт, а Екатерина Медичи, с которой она «не может общаться», всячески над ней издевается, наконец, ее устраняют от встреч с королем и Маргаритой: «Что касается Мадам [Маргариты], то я вижу ее только у королевы — месте не слишком достойном, откуда она не выходит. Она отправляется в свои апартаменты только в те часы, которые неудобны для беседы»[77]. Вместе с тем королева Наваррская не скрывает своей радости от первых впечатлений о будущей невестке: «Я Вам скажу, что Мадам [Маргарита] оказала мне столько почестей и доброжелательства, сколько было возможно, и говорила мне чистосердечно, как она Вами довольна»; «Я сказала ей о Вашем письме, и она была очень деликатна, отвечая, как обычно, в выражениях великодушной покорности к Вам и ко мне, как будто она уже Ваша жена»[78]. Судя по всему, на Жанну большое впечатление произвели безупречные манеры и такт принцессы, ее ум и рассудительность. Вместе с тем королева Наваррская почувствовала в ней реальную соперницу за влияние на Генриха Наваррского, которого предупреждала позднее, что твердая преданность Маргариты католической религии и своему дому может подорвать все гугенотское движение, добавляя: «Принцесса красива, но прошла школу коррупции»[79]. Наконец, в письме к воспитателю Генриха Бовуару уже слышатся интонации раздраженной свекрови: «Говоря о красоте Мадам, я признаю, что она прекрасно сложена, однако сильно затягивается; что касается ее лица, то оно излишне накрашено, что меня выводит из себя, поскольку это портит ее облик. Но при здешнем дворе красятся почти все, как в Испании»[80].

Долгожданный брачный договор Жанна д’Альбре подписала 11 апреля 1572 г. после долгих колебаний и сомнений. Адмирал Колиньи сыграл в этом деле большую роль, так как Екатерина Медичи, по словам венецианского посла, обещала в случае успеха не препятствовать его сближению с Карлом IX[81]. Неожиданная кончина в Париже королевы Наваррской 9 июня была воспринята двором с облегчением. Отныне внутренних препятствий для совершения бракосочетания почти не было, если не считать непримиримую позицию ультракатоликов герцогов Гизов, находившихся в то время в немилости.

Гизы были особенно оскорблены тем, что их главу в свое время отвергли в качестве достойной партии Маргариты де Валуа. И, быть может, стремление Генриха де Гиза расправиться с королем Наваррским во время Варфоломеевской ночи (возможно, и организация самой резни) во многом носило следы личной мести и многолетней вражды Гизов и Бурбонов.

Пышная свадьба была отпразднована 18 августа 1572 г. по невиданному до того церемониалу, когда невеста-католичка венчалась одна в Соборе Парижской Богоматери, а гугенот Генрих Наваррский, к тому моменту уже король, ожидал снаружи. Судьба продолжала испытывать Маргариту де Валуа: после стольких лет ожидания замужества бракосочетание состоялось, но без должного разрешения папы и без соблюдения обычных церемониальных норм.

Необыкновенно трудный и в итоге бессмысленный путь к «кровавой свадьбе» был пройден. Судьба Маргариты де Валуа стала самым ярким отражением всех бед, которые обрушились на Францию в XVI в., — гражданских войн, потери внешнеполитического авторитета, раздоров в королевской семье. И тем не менее королева Наваррская не допускала по отношению к себе никакого сочувствия, считая это прерогативой королей. Трудно сказать, встречалась ли она когда-либо еще с тем гасконцем, которого спасла в своей спальне в Варфоломеевскую ночь, — Габриэлем де Леви, бароном де Лераном. Вряд ли. Позднее в мемуарах она даже не вспомнит точно его имя. О нем почти нет сведений. Нам удалось выяснить только, что женился он уже на исходе Религиозных войн, а свою старшую дочь назвал Маргаритой[82].

Мы также сочли возможным привести несколько малоизвестных писем, упоминаемых в настоящей статье и касающихся Маргариты де Валуа и Варфоломеевской ночи, из фондов Российской национальной библиотеки и Санкт-Петербургского филиала Института российской истории РАН. В свое время они были транскрибированы и опубликованы Е.М. Вольф и И.И. Челышевой, но без адресов, а также канцелярских и архивных помет[83].

[Себастьян, король Португалии, Карлу IX 17 февраля 1567. Алмейрин]

Оригинал

Muito alto, muito poderoso e christianissimo principe, irmao e primo, eu, Dom Sebastiam, per graca de Deus Rey de Portugual et dos Algarves, daquem et dalem Mar em Affriqua, senhor de Guinne et da India etc., vos emivo muito saudar сото aquele que muito amo e prezo. Joam Pereira Damtas do meu comselho e meu embaxador me emviou vossa carta sobre a materia de meu casameto e m’escrevero о que corn vosco e corn a Rainha vossa may, minha boa irmaa e prima, passara acerqua delà e a vomtade que mostraveis para se comcludir e effectuar. E assy m’escreveo os termos em que ficavam os neguocyos toquamtes ao caso da Ilha da Madeira. E posto que eu deseje e nam somente emtreter, quardar e observar a amtigua amizade damtre estas duas coroas, mas de se oferecer cousa em que se ele possa mais acrescemtar, todavia pareceo me neste neguocio о que vos dira de minha partte о dicto Joam Pereira, meu embaxador. Muito alto, muito poderoso e christianissimo principe, irmaao e primo, Nosso Senhor aja sempre vossa pessoa e real estado em sua sancta guarda. Scripta e Almerim a XVII de fevereiro de 1567. Vosso boo irmao e primo.

Подпись-автограф кардинала-инфанта Энрике (регента):

О Cardeal Iffante.

На обороте: Ао muito alto, muito poderosso e christianissimo Principe Dom Carlos Rey de Franca etc. meu muito amado e prezado irmao e primo.

Здесь же канцелярская помета XVI в.: Du Roy de Portugal du XVII-e jour de février 1567. R.

Здесь же рукой XVII в. (Дени II Годфруа?):

Sebastien Roy de Portugal. 17 février 1567.

^{РНБ. Собрание П.П. Дубровского. Авт. 69. № 6}

[Екатерина Австрийская, королева Португалии, Екатерине Медичи 16 февраля 1567. Алмейрин]

Оригинал

Mutio alta, mutio poderosa e christianissima princesa, irmaa e prima, eu, Donna Catherinna, per graca de Deus Rainha de Portugal et dos Algarves, daquem et dalem Mar em Affriqua, senhora de Guinne et da conquista, navegacam, comertio de Ethiopia, Arabia, Persia et da Imdia, iffamte d’Alemanha, de Castela, de Liam, d’Araguam, das duas Cesilias, de Hierusalem etc., vos emvio muito saudar сото aquela que muito amo e prezo. Pela cartta que em XIX de dezembro passado m’escrevestes, emtemdy о desejo e affeicam que mostraes para о emtretimeto da amtigua paaz e amizade destas duas coroas e effecto do casamento do senhor Rey meu neto, о que eu de vossa partte tenho por muy certto por quamtas razoes para isso ha, as quaes todas vos obriguam muito a procurardes com as obras e corn todos os meyos possiveys que isto vaa sempre adiamte. E porque о que se ofereceo na Ilha da Madeira, obrigua a El Rey vosso filho fazer о aue Joao Pereira dira da partte do sehnor Rey meu netj, nam tenho aue dizer mais aue remeterme ao ditto embaxador ao que em ambas estas materias de minha partte vos disser. Muito alta, muito poderosa e christianissima princesa, irma e prima, Nosso Senhor aja sempre vossa pessoa e real estado em sua sancta guarda. Scripta e Almeirim a XVI de fevereiro de 1567.

Подпись-автограф: Vossa boa irmaa e prima. Raynha.

На обороте: A muito alta, muito poderossa e christianissima Princessa Donna Catherinna Rainha de Franca etc. minha muito amanda e prezada irmaa e prima.

Здесь же канцелярская помета XVI в.: De Royne de Portugal du XVI-e jour de février 1567. R.

Здесь же рукой XVII в. (Дени II Годфруа?):

Catherine Reine de Portugal, 17 février 1567.

^{РНБ. Собрание П.П. Дубровского. Лет. 69. № 7}

[Энрике, кардинал-инфант, Екатерине Медичи 17 февраля 1567. Алмейрин]

Оригинал

Muito alta, muito poderosa e christianissima senhora, por muy certto tenho о que me vossa Alteza screve nesta sua cartta de XIX de dezembro, acerqua da boa vomtade do senhor Rey, seu filho, e sua, para entretimeto da amtigua paaz e amizade deste Reino e comclusam do casamento del Tey meu senhor. Por que assy he muy devido que se espere de Vossa Alteza por quamtas razoes para isso ha, as quaes devem ser muy presemtes a Vossa Alteza, para procurar que se faca о que El Rey meu senhor emvia pedir e о senhor Rey seu filho estaa obriguado fazer. Peco muito por merce a Vossa Alteza que pois tamto mostra desejar a comclusam deste casamemto, faca о que El Rey meu senhor de Vossa Alteza espera, сото Joam Pereira Damtas, embaxador del Rey, meu senhor, dira a Vossa Alteza de minha partte mais particularmente, cuja muy real pessoa Nosso Senhor guarde сото deseja. D’Almerim a XVII de fevereiro de 1567.

Подпись-автограф: О Cardeal Iffante.

На обороте: A muito alta, muito poderossa e christianissima Princessa Donna Catherinna Rainha de Franca etc. minha muito prezada irmaa e prima.

^{СПб ФИРМ РАН. Западноевропейская секция. M 15/293}

[Себастьян, король Португалии, Екатерине Медичи 30 октября 1567. Лиссабон]

Оригинал

Muito alta, muito poderosa e christianissima princesa, yrmaa e prima, eu, Dom Sebastiano, per graca de Deus Rey de Portugal e dos Algarves, daguem e dalem Mar em Afïriqua, senhor de Guine e da comquista, naveguacam, comercio de Ethiopia, Arabia, Persia et da India etc., vos emvio muito saudar сото aquela que muito prezo. Joam Pereira Dantas do meu comselho e meu embaxador me emviou pedir licemca para se vir, assi pelos muitos annos que ha me serve, сото рог quam comtrairos sam a sua saude os ares dessa terra e notavel periguo que correria se laa ficasse este ymvemo, pelo que lembrandome a obriguacam que tenho para folguar de lha comservar pelos servicos que me tem feitos e boa comta que de sy tern dado, ouve por bem de lhe dar a ditta licenca, e lhe screvo que se venha embora, e espero de mandar loguo outra pessoa que résida em seu luguar e faca as cousas de meu servico. Pareceo me dever vos dar conta disto para juntamente com isso vos pedir, сото peco, que pello dicto Joam Pereira me mamdeis muitas novas de vossa disposiciam que prazera a Nosso Senhor serem tam boas сото desejaes. Muito alta, muito poderosa e christianissima princesa, yrmaa e prima, Nosso Senhor aja sempre vossa pessoa e real estado em sua sancta guarda. Scripta em Lixboa a XXX d’octubro de 1567. Vosso boo yrmao e primo.

Подпись-автограф кардинала-инфанта Энрике (регента): О Cardeal Iffante.

На обороте: A muito alta, muito poderossa e christianissima Princessa Donna Caterinna Rainha de Franca etc. minha muito prezada irmaa e prima.

Здесь же канцелярская помета XVI в.: Lettre Portugal du ХХХ-е octobre 1567.

Здесь же рукой XVII в. (Дени II Годфруа):

30 octob. 1567.

^{PH Б. Собрание П.П. Дубровского. Лет. 69. № 5}

[Себастьян, король Португалии, Карлу IX 29 ноября 1572. Эвора]

Оригинал

Muito alto, muito poderoso e christianissimo principe, irmao e primo, eu, Dom Sebastiao, per graca de Deus Rey de Portugal e dos Algarves, daquem e dalem Mar em Affrica, senhor de Guine e da conquista, naveguacao e dalem Mar em Affrica, senhor de Guine e da conquista, naveguacao e comercio da Ethiopia, Arabia, Persia e India etc., vos emvyo muito saudar сото aquele que muito amo e prezo. Sao tao dividos a vosso grande mereccimento todos os louvores que se vos podem dar, pela sancta e honrrosa determinacao que Tomastes e execuccao delà contra os luteranos, imiguos de nossa sancta fe e reveis a vossa coroa, que inda que nao ouvera as muitas razoes do amor parentesco e amizande, que antre nos ha, pera vos mandar visitar em todas as ocasioes que о requerese, сото о sempre fiz, bastava о muito que fizestes, о que oje em dia fazeis, e о que se espera que ao diante ponhaes em effeito por servico de Nosso Senhor, conservacao da fe e de vossos Reynos, extirpacao das heregias deles, credito e ruputacao vossa. Pera me aver por muy obrigado a hu tall Rey e irmao, que se ja nao rivera о nome de christianissimo, о pudera novamente merecer aguora pera sy e pera todos os Reys, seus s obcessores, pelo que alem dos parabes que loguo vos mandey dar per Joham Guomez da Silva do meu conselho que em vossa corte reside, me pareceo tomar a fazer со vosco este officio, tao divido a nos ambos, pello novo inviado que ora a ysso mando, que he Dom Diniz Dalemcastro, comendador mor da ordem de nosso senhor Jhesus Christo, meu muito amado sobrinho, que vos esta dara, pessoa de que por suas calidades muito confio, e a que vos peco muito afectuosamente deis inteiro credito em tudo о que vos de minha parte disser. Muito alto, muito poderoso e christianissimo principe, irmao e primo, Nosso Senhor aja sempre vossa real pessoa e estado em sua sancta guarda. Escripta em Evora a XXIX de novembro de MDLXXII.

Подпись-автограф: Vosso bo irmao e primo. Rey.

На обороте: Ao muito alto, muito poderosso e christianissimo Principe Dom Carlos Rey de Franca etc. meu muito amado e prezado irmao e primo.

^{СПб. ФИРМ РАН. Западноевропейская секция. № 19/293}

Брак Маргариты Валуа и Генриха Наваррского был не единственным союзом, пострадавшим в результате резни, учиненной католиками в ночь св. Варфоломея. Это событие существенным образом повлияло на развитие англофранцузских отношений и планы предполагаемого брака между Елизаветой I и одним из принцев дома Валуа, вынашивавшиеся в течение многих лет Екатериной Медичи.

В 70-е годы XVI в. протестантская Англия и католическая Франция, старые соперники на международной арене, вновь ощутили насущную потребность в сближении, возникавшую всякий раз, когда на континенте слишком усиливалась позиция Испании. Антигабсбургские интересы были единственной основой, на которой могли сплотиться две державы. Когда в 60-е годы в Нидерландах началось национально-освободительное движение, а испанцы ввели туда армию, Екатерина Медичи усмотрела в этом опасность, поскольку присутствие значительного испанского контингента не только ограничивало французское влияние в Нидерландах, но и подогревало амбиции партии Гизов, оппозиционной дому Валуа в самой Франции. В этих обстоятельствах протестантская Англия, негласно поддерживавшая мятежников-кальвинистов, с точки зрения королевы-матери могла послужить сдерживающим фактором для испанской экспансии. Те же соображения поддержания баланса сил на континенте подталкивали и Англию к союзу с католической Францией.

Идея англо-французского альянса нашла воплощение в переговорах о браке между братом Карла IX герцогом Анжуйским и Елизаветой I, начавшихся по инициативе Екатерины Медичи. В 1571 г. ее личный представитель Г. Кавальканти, прибыв в Лондон, провел секретные консультации с У. Берли и другими членами Тайного совета об условиях, на которых могла бы совершиться подобная сделка. Переговоры были трудными, поскольку ни один из предполагаемых супругов не собирался в действительности вступать в этот брак, а следовательно, и идти на уступки в главном вопросе, который предстояло урегулировать, — конфессиональном. Герцог Анжуйский не намеревался отрекаться от католической веры, а Елизавета не соглашалась допустить даже частного отправления католического культа ее консортом. Но, несмотря на то что на этот раз достичь соглашения не удалось, обе стороны считали сам ход переговорного процесса чрезвычайно плодотворным, поскольку в результате его в апреле 1572 г. Франция и Англия подписали в Блуа договор об оборонительном союзе и взаимопомощи.

Чтобы закрепить достигнутый успех и продолжить диалог, Екатерина Медичи предложила Елизавете новую брачную партию, своего младшего сына, герцога Алансонского, специальный посол которого Ла Моль прибыл в Лондон и начал вести галантные ухаживания за английской королевой от имени своего господина; за ними последовал обмен письмами между Елизаветой и герцогом, изображавшим пылкую страсть. Однако их «роман» в письмах оказался внезапно прерван событием, заставившим содрогнуться весь протестантский мир, — массовым избиением гугенотов в Варфоломеевскую ночь.

Известия о трагических событиях во Франции достигли Англии 29 августа. По сообщению испанского посла де Гуары, два курьера — английский и французский — прибыли из Парижа и, минуя столицу, отправились ко двору, который находился в летней поездке по стране, но Лондон недолго пребывал в неведении благодаря толпам эмигрантов, начавших прибывать в Англию. Они, по словам испанца, принесли вести о «невероятном событии, случившемся в Париже. Восемь тысяч гугенотов были преданы смерти, вся их секта вместе с человеком, которого они называют королем Наваррским, принцем Конде и адмиралом Франции, а также все значительные персоны, собравшиеся на брачном пиру Наваррца»[84]. Как мы видим, первоначальная информация была неточна, и к жертвам были причислены уцелевшие политические фигуры. Все ждали официального подтверждения этих известий и уточнений, англичане — с ужасом, де Гуара — с надеждой. По словам последнего, «люди здесь охвачены паникой… и если все это действительно правда, королева и Совет будут тоже весьма встревожены»[85]. В первые дни сентября французские события оставались единственной новостью, которую обсуждали в Англии: «Изумление столь велико, что ни о чем больше не говорят, и каждый день из Парижа прибывают курьеры с новыми подробностями», вызывавшими при дворе ощущение подавленности[86]. Тайный совет заседал ежедневно, обсуждая необходимые меры безопасности, по тревоге было поднято ополчение всех графств, смотры которого не прекращались всю осень.

Пребывая в состоянии шока, англичане тем не менее не забыли о своих соотечественниках во Франции: до тех пор, пока их судьба оставалась невыясненной, французскому послу Фенелону Ла Моту было запрещено покидать резиденцию. Его освободили из-под домашнего ареста лишь после того, как выяснилось, что и английский посол в Париже Ф. Уолсингем, и его зять Ф. Сидни, и другие англичане не пострадали во время резни.

Среди первоочередных мер, принятых правящим кабинетом, была активизация контактов с шотландскими протестантами. Регента графа Мара предостерегали относительно угрозы со стороны французов, которые, по мнению английских министров, могли попытаться совершить в Шотландии такую же резню с помощью местных католиков. Англичан, разумеется, в первую очередь заботила проблема собственной безопасности, поскольку успех прокатолической партии в Шотландии и потенциальный мятеж в пользу Марии Стюарт на севере Англии при поддержке французов создавали реальную угрозу того, что страна окажется в полукольце врагов.

Англичане, похоже, внезапно вспомнили, что ставшие с недавних пор их союзниками французы — такие же католики, как и испанцы, и могут представлять собой не меньшую опасность. Де Гуара констатировал, что в Англии царит страх перед Испанией и Францией[87].

Кровавая французская свадьба резко нарушила благостное течение дружественных англо-французских отношений, прежде всего сделав невозможным продолжение переговоров о браке. Поначалу ужас англичан от содеянного «вероломными Валуа» был столь велик, что, казалось, это приведет к полному разрыву англо-французского альянса, на что и надеялся испанский посол, доносивший явно преждевременно: «Союз с Францией публично объявлен аннулированным»[88]. Этого тем не менее не произошло, хотя королева Елизавета недвусмысленно дала понять «своему дорогому брату Карлу» и его матери Екатерине Медичи, что она поражена и негодует, предприняв несколько демаршей.

Первым почувствовал на себе изменение отношения к Франции постоянный посол Карла IX Фенелон Ла Мот, некогда любимец английского двора. Де Гуара злорадно подмечал, что того, «кого так высоко ставили», бесконечно звали на застолья, теперь все избегают, «никто не осмеливается взглянуть на него или заговорить с ним после происшествия в Париже»[89]. Посол Франции подвергся домашнему аресту и не был допущен ко двору в течение недели, а потому не мог дать официальные разъяснения от имени своего короля, в то время как «провинившиеся» Валуа всеми силами стремились как можно скорее восстановить внезапно оборвавшийся контакт с Лондоном. Для этого Карлу IX пришлось использовать неофициального посла Ла Моля, направленного в Англию исключительно для ведения брачных переговоров. Он оставался единственным каналом сношений с Елизаветой, поскольку не был лишен ее милости. Трижды за первую неделю сентября к Ла Молю прибывали курьеры короля с письмами для Елизаветы, в которых он делал различные заманчивые политические предложения, пытаясь подтолкнуть Англию к открытому конфликту с Испанией, обещая в виде помощи 200 тыс. дукатов в случае начала войны и ни словом не упоминая о трагических событиях, которые могли смутить его союзников-англичан[90].

Реакция английской королевы была демонстративно-холодной: она устроила настоящий разнос и дипломату, и самому Карлу IX за ту «манеру, в которой они пытались вести с ней дела», за посылку неофициальных писем, написанных не рукой самого короля, в чем она усмотрела оскорбление, и потребовала от него личного послания, скрепленного собственной подписью, без которой любые слова и обещания оставались в ее глазах пустым звуком. Французская сторона продолжала заискивать, словно не замечая отчужденности англичан. Уолсингем сообщал из Парижа, что его пестуют и обхаживают при дворе, как никогда прежде. Карл отпустил несколько английских судов, задержанных за пиратство в проливах, и продолжал энергично заверять Елизавету в братских чувствах и своих надеждах на продолжение «лиги» между ними.

Наконец, 8 сентября новый чрезвычайный посол Франции удостоился аудиенции и представил Елизавете письмо короля с изложением официальной версии произошедшего в ночь св. Варфоломея, согласно которой погибший адмирал Колиньи и прочие гугеноты были участниками заговора против законного монарха. При этом король Франции настаивал на своем неотъемлемом праве распоряжаться жизнями своих неверных подданных. По сообщениям очевидцев, в середине чтения этого послания Елизавета обернулась к дипломату «без малейшего признака любезности на лице» и заявила, что весь ее опыт не позволяет ей доверять этим объяснениям, «но если все произошло именно так, как утверждает король, и заговорщики были справедливо наказаны, она желала бы знать, в чем повинны женщины и дети, которых убили?»[91]. Это было «туше», выражаясь языком, принятым в фехтовании, укол, который было невозможно парировать, и Елизавета еще несколько раз повторила его, ясно демонстрируя Валуа, что им не удастся ввести ее в заблуждение и что в ее глазах они — организаторы массовой резни ни в чем не повинных людей, единственный проступок которых состоял в том, что те исповедовали протестантскую веру.

В декабре 1572 г. Елизавета вновь предписала своему послу в Париже Уолсингему напомнить королю о его позорном деянии: «Великая резня во Франции знатных людей и дворян без суда и следствия… как нам кажется, настолько затрагивает честь нашего доброго брата, что мы не можем без слез и сердечного сокрушения слышать этого о государе, столь близком и союзном нам и связанном с нами цепью нерасторжимой любви, альянсом и клятвой… Их не привели отвечать перед судом, прежде чем казнили… и нам было в высшей степени странно и неприятно слышать об этом как об ужасном и опасном прецеденте. Мы сожалеем, что наш брат, чью натуру мы считали мягкой и благородной, столь легко склонился к такому решению, в особенности когда мы узнали, что женщин, подростков, девиц, детей и младенцев, еще сосущих грудь, убивали и сбрасывали в реку и что право на убийство было дано самой грубой и подлой черни… По всему видно, что эта ярость была направлена только против тех, кто исповедовал реформированную религию, несмотря на то, участвовали ли они в каком бы то ни было заговоре или нет, и вопреки эдикту об умиротворении, столь часто подтверждавшемуся, они были вынуждены либо бежать, либо погибнуть, либо отказаться от своей веры, либо лишиться своих должностей»[92]. Все это, по мнению Елизаветы, доказывало, что намерением «ее доброго брата» было искоренение той самой веры, которую исповедовала и она.

Тем не менее, продемонстрировав ясное понимание ситуации, Елизавета оставалась слишком прагматичным политиком, чтобы дать эмоциям возобладать над чувством политической целесообразности. Как и Валуа, она не была намерена разрушать с таким трудом созданный союз. Королева неоднократно подчеркивала, что уважает право любого монарха принуждать и наказывать своих подданных (какой бы веры они ни придерживались) за их проступки и не намерена вмешиваться в дела, происходящие на территории другого государства и в пределах чужой юрисдикции. В очередной раз устами Уолсингема выговорив Карлу за то, что он грубо попрал закон, она тем не менее вскоре подтвердила, что со своей стороны не видит угрозы англо-французской дружбе и не собирается предпринимать шагов для расторжения альянса, — а это было все, чего хотели Валуа. Почувствовав, что угроза миновала, Карл IX пригласил Елизавету стать крестной матерью его новорожденной дочери. И хотя королева попривередничала, деланно изумляясь, как это могло прийти ему в голову, — ведь она исповедует ту самую веру, которую он искореняет в своем королевстве, — в конце концов она согласилась и отправила во Францию корабль с подарками и графа Вустера, который должен был представлять ее самое. К великому удовлетворению английских протестантов, возмущенных этим шагом государыни, судно было ограблено пиратами в Ла-Манше и Валуа не получили ожидаемых даров.

Карл IX и королева-мать настаивали и на продолжении брачных переговоров, но поскольку английское общественное мнение резко отрицательно относилось к этой идее, Елизавета с легкостью отказалась от нее, заявив, что в данных обстоятельствах не верит в возможность того, что между ней и Алансоном «разгорится привязанность и истинная супружеская любовь»[93]. Общественное умонастроение, действительно, резко контрастировало с прагматизмом государыни. Страна бурлила от негодования, подогреваемого толпами все новых беженцев из Франции. Именно в это время в Англии начало складываться представление о «жаждущих крови Валуа», а также коварных Гизах, повинных в смерти тысяч гугенотов, о вероломстве французов-католиков, которое наложилось на негативный образ этой нации, и без того бытовавший в английском историческом сознании.

Радикальные протестантские проповедники взывали к отмщению. По информации испанского посла, первый министр лорд Берли был вынужден спешно прибыть в Лондон, «чтобы умиротворить город, ибо после событий во Франции сектанты, которых здесь большинство, проводят сходки и демонстрируют свое намерение предпринять что-нибудь против католиков в отместку за то, что сделали с гугенотами. Они зашли так далеко, что некоторые проповедники без колебаний призывают с кафедр начать такую акцию во имя мира и спокойствия» страны[94]. При этом сам Берли разделял если не их порывы, то недовольство французами и, к радости де Гуары, в разговоре с ним «сказал о французах больше плохого», чем это мог сделать сам посол Испании. Неожиданным следствием франкофобии, захлестнувшей страну, стало внезапное смягчение ненависти к испанцам: де Гуару теперь приветствовали те, «кто прежде был готов забросать его камнями»[95].

Продолжение борьбы между гугенотами и католиками во Франции еще более укрепило антивалуаские настроения англичан, которые активно поддерживали кальвинистский юг, посылая в Ля Рошель порох, оружие и продовольствие, разумеется, не без санкции королевы и Тайного совета, которые в данных обстоятельствах были не против подбросить топлива в пожар, полыхающий у соседей[96].

Что же касается официальной дипломатии, то в этой сфере Елизавета продолжала поддерживать иллюзию возможного альянса и даже брака с герцогом Алансоном. Последний впал в немилость за связи с гугенотами и был подвергнут аресту своим царственным братом, и именно заступничество английской королевы, намекнувшей Екатерине Медичи, что она все еще раздумывает над брачным предложением, но не может выйти за узника в кандалах, помогло ему обрести свободу. Однако когда в 1573 г. Карл IX в очередной раз стал предлагать ей руку своего брата, Елизавета прямо ответила, что это отвратит от нее сердца ее добрых подданных, которые теперь питают «новую ревность и нелюбовь» к предполагаемому браку[97]. Тем не менее переговоры продолжали вяло тянуться и в 1574 г. до самой смерти французского короля.

Брачные хлопоты неожиданно оживились во второй половине 70-х годов в изменившихся политических обстоятельствах. В это время осложнилась ситуация в Нидерландах. Верная своему принципу закулисной поддержки протестантов на континенте, Елизавета оказывала помощь кальвинистам Северных Нидерландов в их борьбе против испанцев, в то время как Южные Нидерланды в поисках политических союзников обратились к ее нареченному «жениху» Алансону, унаследовавшему к тому времени титул герцога Анжуйского. Новоиспеченный герцог Анжуйский был весьма активным авантюристом, охотно ввязывавшимся в любые аферы, сулившие ему обретение собственного престола. Его прельщала идея создать из Южных Нидерландов самостоятельное герцогство, удобно расположенное на границе с Францией, однако для осуществления этого замысла ему не хватало средств. Елизавета I была менее всего заинтересована в усилении французского влияния в Нидерландах, поэтому ей пришлось привлечь герцога и даже посулить финансовую поддержку, чтобы удержать его под своим контролем. Переговоры о браке вновь стали удобной формой продолжения англо-французского диалога, вне зависимости от истинных целей и намерений обеих сторон.

В 1578 г. их возобновил новый французский посол Симьер, представший при английском дворе как воплощение истинно французской галантности, живости и остроумия (за что получил от королевы шутливое прозвище «Обезьяна»). Его миссия продвигалась весьма успешно, поскольку королева, казалось, демонстрировала серьезные намерения выйти замуж. В августе 1579 г. герцог Анжуйский прибыл инкогнито на смотрины в Англию и был принят при дворе с такими знаками внимания, что многие даже в ближайшем окружении королевы поверили в возможность заключения этого брака. Реальность такой перспективы вызвала озабоченность и протесты самых разных кругов английского общества: от придворных фаворитов — графа Лейстера, К. Хэттона, до патриотически настроенного дворянства и пуританских проповедников. Вновь ожили ксенофобские настроения, и, разумеется, апелляция к парижским событиям 1572 г. стала одним из веских аргументов антифранцузской пропаганды. Память о трагической ночи св. Варфоломея не стерлась за прошедшие шесть лет, и мысль о том, что королева-протестантка может сочетаться браком с принцем из вероломного дома Валуа, оказалась невыносимой для убежденных сторонников англиканства.

Одним из первых негативное отношение английского общественного мнения к этой перспективе высказал Ф. Сидни — молодой аристократ, обещавший стать блестящим дипломатом, родственник Лейстера и зять Ф. Уолсингема. Волею судьбы он оказался в Париже в 1572 г. и чудом избежал гибели в ночь св. Варфоломея, навсегда сохранив недоверие к правящему королевскому дому Франции. Сидни взял на себя смелость высказать королеве мнение о нецелесообразности «французского брака», широко распространенное в придворных кругах: в августе 1579 г. он обратился к ней с письмом, в котором убеждал Елизавету в том, что такой консорт «сильно уменьшит любовь, которую истинные верующие питают к ней». «Как будут саднить их сердца», писал он, «когда они увидят, что вы берете в мужья француза и паписта… Все люди хорошо знают, что он — сын Иезавели нашего века, что его брат устроил заклание из свадьбы своей сестры, дабы легче было организовать истребление людей обоих полов, что он сам, вопреки обещанию и благодарности, обретя свободу и свои основные владения главным образом благодаря гугенотам, разграбил Ла Шарите и совершенно уничтожил Иссуар»[98]. Присутствие такого человека в Англии, население которой расколото на две религиозные партии, как и во Франции, по мнению Сидни, воодушевит папистов и «охладит любящие сердца» протестантов. Амбиции самого герцога, непостоянного, «влекомого любым ветром, дающим ему надежду», могут подтолкнуть его к попытке реставрации католической религии. Сидни считает это практически неизбежным не только потому, что герцог — «папист», но и потому, что, будучи молодым мужчиной, занимающим второе по положению место в государстве, он захочет, чтобы «все разделяли его убеждения», и постарается навязать их силой. Эту силу не следовало недооценивать, «ибо он сам — принц, имеющий большие доходы, происходящий из самой многочисленной нации в мире, поставляющей множество солдат, к тому же привыкших служить без жалованья, поэтому их может привлечь грабеж; и, без сомнения, в этом случае его брат будет готов помочь ему… чтобы не позволить ему растревожить Францию»[99]. Не только темперамент и религиозные расхождения, но и патриотические чувства не позволят супругам по-настоящему сблизиться в таком браке, их интересы в публичных делах всегда будут подобны параллельным линиям, которые никогда не смогут пересечься, «ибо он француз и мечтает сделать Францию великой», а королева — англичанка, «созидательница и защитница» истинной веры, «единственное солнце, которое слепит им [католикам. — О.Д.] глаза», «чья цель — величие Англии»[100]. Письмо Ф. Сидни получило большой резонанс при дворе: как явствует из его слов, адресованных другу, оно распространялось в списках и снискало автору широкую популярность, хотя после обращения к королеве он попал в опалу и был вынужден на время удалиться в свое поместье. Впрочем, Елизавета скоро вернула ему свое расположение.

В сентябре 1579 г. эстафету у придворно-аристократической оппозиции англо-французскому альянсу подхватили протестантские проповедники. Один из ревностных патриотов, Дж. Стеббс, выпустил в свет памфлет с устрашающе пророческим названием: «Зияющий зев, который поглотит Англию благодаря новой французской свадьбе». Уже само заглавие немедленно вызывало у английского читателя ассоциации с печальной памяти свадьбой в Париже. Рассуждения Стеббса о политической нецелесообразности англо-французского брака во многом перекликаются со сходными положениями у Ф. Сидни; весьма вероятно, что он был знаком с текстом вышеупомянутого письма, циркулировавшего в копиях. Однако сам жанр его произведения, адресованного более широкой аудитории и призванного заставить ее содрогнуться от ужаса перед лицом французской угрозы, заставляет Стеббса использовать иную аргументацию (основывавшуюся преимущественно на библейских текстах и примерах) и стилистику; в отличие от Сидни, соблюдавшего политическую корректность, Стеббс отнюдь не воздерживался от личных выпадов в адрес членов дома Валуа, а постоянное возвращение к леденящим кровь картинам парижской резни стало для него самым выигрышным художественным приемом и сильным антифранцузским аргументом. «Порочные» и «испорченные» правители Франции, предлагая брак с герцогом, направили, по его словам, «к нам сюда древнего змея в образе человека, во рту которого жало и каковой задумал соблазнить нашу Еву, чтобы она и мы с нею утратили наш английский Рай»[101].

Стеббс решительно ополчается против тех, кто пытается искать политических выгод в союзе с Францией, «подставляет плечи и тянет канаты», чтобы помочь пристать к английскому берегу «кораблю, с несчастливым грузом». В итоге «происков змея» «французы подведут подкоп под самое основание нашего государства, а добрую королеву Елизавету (я дрожу, говоря об этом), ослепленную, поведут на бойню, как несчастного агнца»[102]. Недомыслием кажется ему вера некоторых англичан в то, что англо-французский брак поможет распространить «истинную религию» во Франции и гарантирует безопасность гугенотов; напротив, Англия, как младенец, будет отдана жестокой кормилице, Франция и Рим мягко обовьют ее руками, но, сдавив в объятиях, исподволь нанесут смертельный укус, как уже сделали с истинной церковью во Франции. «Ради этого отпрыск французской короны собирается жениться на коронованной нимфе Англии…его приезд потрясет английскую церковь — как же он сможет утверждать веру во Франции? Что есть Франция для Божьей церкви и для Англии в деле религии? Франция — это дом жестокости, в особенности по отношению к христианам, главная подпорка шатающегося дома Антихристова»[103]. Она видится Стеббсу «вертепом идолопоклонства», «царством тьмы», где почитают Ваала. Противопоставляемая же ей Англия — «королевство света, исповедующее Христа», ее государыня — «храм Святого Духа», поэтому союз между двумя странами попросту невозможен, и, по мнению Стеббса, «громовой раскат божьего гнева поразит всех политиков», выступающих за такой альянс[104].

Немало места отводит Стеббс теоретическому обоснованию порочности смешанных браков между представителями разных конфессий, апеллируя к текстам Ветхого Завета, предписывающим равенство партнеров в браке: ангелы не должны соединяться с сыновьями и дщерями людскими, а верующие в истинного Бога — с идолопоклонниками. «Великий грех и нарушение Божьего закона для нас, которые в своих церквах говорят на языке Ханаана, объединяться с теми, кто во время мессы бормочет на чуждом языке Рима, соединять Божью дщерь с одним из сыновей людских», связывать христианку с «послушным сыном Рима, этой праматерью антихристовой»[105]. Безбожный брак запятнает дом, «и добрая жена Англии, и дети, и слуги», все окажутся подвержены опасности развращения и утраты веры[106].

В этом пророческом контексте пример несчастного брака, заключенного между лидером гугенотов и католической принцессой из дома Валуа, становится одним из самых убедительных «exempla» Стеббса, по выражению которого «само упоминание парижской свадьбы должно отвратить любого англичанина или французского протестанта от ожидания какого бы то ни было блага, которое могло бы последовать за совершением зла… И если бы адмирал и сто тысяч человек, женщин и детей, чья невинная кровь освятила тот брак, могли бы восстать из мертвых… они бы из своей небесной любви к земной церкви Христовой живо и горячо отговаривали бы нас от подобной свадьбы; они бы показали вред от этого брака с таким воодушевлением и страстностью, что их раны снова закровоточили бы, а их обезглавленные тела заговорили бы, взывая к вам»[107]. По логике Стеббса, если французы проявили такую жестокость по отношению к соотечественникам, ничто не удержит их от коварных происков в Англии, тем более что две эти страны — не только давние соседи, но и вечные соперницы. Здесь Стеббс дает выход давним франкофобским настроениям, ссылаясь на исторический опыт, Столетнюю войну, неудачные последствия всех прежних англо-французских браков, интриги Франции с извечными врагами англичан — шотландцами и т. д. В его представлении вражда французов к его нации постоянна, а их дружба временна и фальшива, французы ненадежны и «хуже мавров, ибо те держат обещания, данные людям другой веры, а французы — нет», и не дело искать среди них брачных партнеров[108]. «Если в потоках крови, пролитой в Париже, они обагрили свои пальцы, то в английскую кровь они погрузятся до локтей», — пророчит Стеббс, поэтому даже простой англичанин должен сказать: «Timeo gallos, а именно Valesios nuptios ambientes», особенно настойчиво предлагающих такие смешанные браки, которые противны нашей совести"[109].

По глубокому убеждению английского проповедника, за кровавыми деяниями Франции стоял Рим, доказательством чего были шумные торжества в столице католического мира по поводу истребления гугенотов в Варфоломеевскую ночь. "Дабы сослужить службу римской синагоге, французы превозносили как прекрасные добродетели свою ложь, предательства, отравления, резню и то, что они перевернули все королевство вверх дном. И чтобы вознаградить их за смелую ночную вылазку в Париже, в их честь тотчас устроили триумфальный проезд колесниц у врат Рима. Весь мир был свидетелем панегириков в их честь и торжественных молебнов… а также множества праздничных фейерверков в честь этой варварской, не-мужской и предательской победы над благородным адмиралом…"[110].

Рассуждая о происках Рима, Стеббс обращает свое гневное красноречие против "итальянской колдуньи", королевы-матери Екатерины Медичи, которую он выводит в образе зловещего "зомби", управляемого папой. Но в то же время флорентийка и сама искусно манипулирует французским двором. "Она — душа, которая движет телами короля, монсеньора, их сестры Маргариты и всех высокопоставленных людей во Франции, как тысячью рук, чтобы добиваться своих целей. И когда мы говорим о королеве-матери, мы должны немедленно представить себе не что иное, как тело или сосуд, в котором папа движет ее душой… подобно тому, как некроманты… приводят мертвое тело в движение с помощью нечистой силы. И эта душа Франции, самым яростным образом настроенная против церкви Христовой,, была самой опасной интриганкой в брачных делах (dangerous ргасticer in marriages)"[111]. И хотя в организации брака своей первой дочери она, по мнению Стеббса, не слишком преуспела, "поскольку в нем Церковь не совершила прегрешения (ибо они объединяли под одним ярмом своих собственных ослов и ослиц), то в союзе сестры последней с королем Наварры ей повезло больше, ибо наши грехи добавились к ее, поскольку мы соединили одного из наших волов с одной из ее ослиц. В этой трагедии она, естественно, сыграла свою роль…"[112]. Эта роль, в глазах Стеббса, была ключевой, поскольку Екатерина Медичи стала главным инициатором и режиссером страшного ночного действа в Париже. "Ее дочь послужила приманкой, чтобы завлечь и прельстить тех, кто в противном случае воспарил бы и улетел прочь, став недосягаемым; ее сын, тогдашний король, должен был со всей поспешностью стать "отцом" адмиралу и тем, кто исповедовал [истинную] веру. Тот, кто тогда был монсеньором, а теперь король, принял фальшивое обличье, притворяясь, будто он ужасно недоволен браком и расположением, которое король проявлял к адмиралу и остальным людям веры. Нынешний монсеньор играл детскую, или плаксивую роль… в то время как мать — постановщик этого откровенного спектакля — стояла с книгой в руках на сцене (так оно и было) и диктовала детям и всем остальным актерам, что им следует говорить; последний акт был очень печальным. Король нарушил свою клятву; свадьба королевской дочери была запятнана кровью; король убивал своих подданных; со множеством благородных и честных дворян поступили постыдно; трусы неожиданно настигали смелых в их постелях, невинных предавали смерти, женщин и детей безжалостно поднимали на алебарды, выбрасывали из окон и швыряли в реки; ученых мужей убивали варвары-солдаты; божьих святых целый день и всю неделю волокли на бойню подлые crocheteurs или носильщики; Церковь Христова была разрушена до основания,, и, что хуже всего, тех, кто остался в живых, принудили отречься от их Господа, и младенцы, крещенные перед ликом Христа, теперь снова предались Антихристу. Посему тот, кто любит Церковь, не может не видеть, что эта свадьба не обещала процветания Божьей церкви во Франции… И даст Бог, мы не согласимся на брак с нынешним французским королем и его братом"[113].

Влияние Екатерины Медичи, по мнению Стеббса, роковым образом сказалось на судьбах дома Валуа, поскольку все потомство Генриха II, рожденное от флорентийки, "было обречено противостоять Евангелию", став ненавистным людям. Впрочем, автор не был снисходителен и к предшественникам Генриха II на французском престоле, но все же главным грехом Валуа, превосходившим любые недостатки прежних королей, в его глазах была борьба с "истинной верой", которую "наихристианнейшие" государи Франции вели "с жестокостью турок". Они — отступники, подобные Юлиану, "их Новый Завет — Макиавелли"[114].

Не без удовлетворения Стеббс перечислил симптомы божьего проклятия, тяготевшего над родом Валуа, убеждая читателей, что череда смертей в этом семействе есть не что иное, как зловещее предостережение, подобное надписи, начертанной огненным перстом на стене в чертоге Валтасара — "Мене, текел, упрасин". Генрих II узрел свое "мене", погибнув от удара копьем в глаз, прежде чем смог увидеть, как сгорит на костре протестантская проповедница Анна де Бург, осужденная им на смерть (а король поклялся, что это произойдет у него на глазах). Его сыну Франциску II проклятие, "текел", было послано в виде болезней, гнойного нарыва в ухе (видимо, выдуманного Стеббсом) и скорой смерти. Что же касается Карла IX, виновника Варфоломеевской ночи, его "упрасин" — кровавый пот, мучивший его накануне смерти. "Проклятием отмечена каждая пора его тела", и, поскольку он пролил христианскую кровь, подобно Юлиану Отступнику, "он должен набрать в горсть собственной крови и сказать вместе с Юлианом: "Ты победил, галилеянин!"" "Кто не содрогнется, встретившись с таким семейством, отмеченным гневом господним", — риторически вопрошает Стеббс, напоминая, что Англия тем не менее готова к союзу с ним[115].

Автор "Зияющего зева" живописует отталкивающие портреты Валуа исключительно на фоне событий Варфоломеевской ночи. Карл IX — это клятвопреступник, разыгравший из себя покровителя гугенотов и друга адмирала Колиньи, "король, навещавший у постели больного, жизнь которого вскоре намеревался отнять, запятнавший себя кровью подданных, поверивших его слову"[116]. Генрих III (герцог Анжуйский в 1572 г.) — один из "волков Валуа", участник резни невинных агнцев. В назидание англичанам Стеббс рассказывает о том, какой холодный прием оказали ему протестантские князья Германии, когда герцог, будучи избран королем Польши, проезжал в свои новые владения: его повсюду поносили, называя "королем мясников", а курфюст Пфальцский демонстративно повесил в апартаментах, отведенных герцогу, большую картину, изображавшую Варфоломеевскую ночь в Париже. В этом отношении, по мнению Стеббса, англичанам следовало брать пример с немцев — "мужественной нации"[117].

Наконец, очередь доходит и до младшего из принцев дома Валуа, жениха английской королевы, которого, в отличие от куртуазного Сидни, Стеббс не собирался щадить. Для него герцог — папист, запятнанный кровью мучеников-гугенотов не меньше, чем остальные члены семьи. "Что же касается принца, предлагаемого нынче для брака нашей Церкви, если он и отставал от других в их дурных делах, не забывайте, что он был еще молод и не имел возможности (не обладая властью над королевством) проявить свою врожденную злонамеренность по отношению к Церкви… Тем не менее в той мере, в какой его положение позволяло, его использовали, чтобы послужить Риму и нанести ущерб Церкви… Во время кровавой свадьбы он был еще недостаточно зрел, чтобы стать исполнителем, но был посажен своей матерью плакать и сокрушаться о жестокостях, чтобы, демонстрируя таким образом недовольство ими, спасти свою репутацию для другого такого же безрассудного брака, поскольку репутации всех остальных — тогдашнего короля, его матери, брата и сестры — были слишком испорчены и не могли прикрыть совершенное злодеяние"[118]. Истинную же свою сущность монсеньор обнаружил позднее, когда из-за разногласий с братом-королем стал заигрывать с гугенотами, однако это было не более чем притворством: "Он был согласен, чтобы его использовали, дабы выманить города из рук протестантов, а во время войн против них (а именно против Ла Шарите и Иссуара)… он совершил такие отвратительные жестокости и зверские безобразия, что трудно поверить, будто дурными руками этого человека может быть заложен хоть один камень [в здание] Божьей Церкви". Все дальнейшие размолвки герцога с братом, его побеги от двора и примирения Стеббс клеймит как "французскую легковесность и лживость, свойственные всем папистам этой нации"[119].

После всех приведенных доказательств коварства Валуа, восклицает английский проповедник, ничто не может удержать доброго подданного от страха перед теми, "кто пожирал божьих людей, как хлеб, пил кровь благородных дворян". Тем самым был довершен коллективный портрет французских королей как каннибалов и человеконенавистников.

Рассуждая об отсутствии каких бы то ни было гарантий безопасности для королевы и Англии в случае "французского брака", Стеббс еще раз возвращается к парижской свадьбе и событиям, предшествовавшим ей, в частности к таинственной смерти Жанны д’Альбре — матери Генриха Бурбона, наступившей, как полагали, из-за пропитанных ядом перчаток, полученных от Екатерины Медичи. "Жемчужина среди государынь, добрая королева Наваррская" избегла варфоломеевской резни лишь потому, что уже успела вдохнуть аромат отравленных перчаток и перенеслась в мир иной, "не воспользовавшись гарантиями безопасности… которые они, Валуа, не скупясь дают"[120]. "О том, какие личные гарантии этот брак дал доброму и истинно благородному адмиралу, мир будет вспоминать и рассказывать до конца света, чтобы упрекать французов за их обещания. А сам жених, король Наваррский, какие гарантии его безопасности обрел он в этом браке? Он сменил радостную свободу на страшную темницу, ощутил пистоль, приставленную к его груди, лишился верной и надежной дружбы многих тысяч людей и попал в руки смертельного врага"[121].

Королева Елизавета весьма резко отреагировала на антифранцузскую пропаганду и попытки общественного мнения повлиять на ее сложные политические интриги, издав прокламацию[122], запрещавшую под страхом смерти хранить и распространять памфлет Стеббса, копии которого разыскивали и конфисковывали по всему Лондону, тем более что близилось начало парламентской сессии, во время которой радикальные протестанты без труда сумели бы развернуть свою агитацию в палате общин. Сам Стеббс, его печатник и издатель были схвачены и приговорены к отсечению правой руки. Печатника все же помиловали, но двое других понесли суровое наказание, которое свершилось при большом стечении народа. Стеббс прокричал при этом: "Боже, храни королеву", а издатель сказал: "Здесь я оставил руку истинного англичанина". Но ни прокламация, ни расправа со Стеббсом не положили конца брожению умов. Испанский посол Мендоса сообщал: "Народ в целом очень недоволен; в дополнение к опубликованной книге на дверях дома лорда-мэра появились два пасквиля с очень резкими высказываниями по поводу брака, в частности о том, что, если свадьба произойдет, сорок тысяч человек соберутся и будут готовы помешать ей"[123]. Прокламация же, "вместо того чтобы умерить всеобщую ненависть к Франции, лишь возбудила ее и раздула пламя". В результате появилась еще одна книга, повторявшая аргументы Стеббса, а при дворе и в городе распространялось множество копий различных посланий к королеве, отговаривавших ее от брака и доказывавших, что французы — старые и вероломные враги, а народ Англии "не захочет жить с врагами у ворот, которые могут захватить их страну"[124]. По мнению испанского посла, все эти письма и воззвания были инспирированы главными противниками брака — Лейстером и Хеттоном.

К числу полемических антифранцузских произведений того времени можно отнести еще один любопытный памятник, вышедший из-под пера известного поэта Э. Спенсера, близкого кругу Ф. Сидни. Речь идет о его "Просопопойе, или Сказке матушки Хабберд". Эта небольшая сатирическая поэма была впервые опубликована Спенсером в 1591 г., однако, как полагают исследователи его творчества, она была написана во второй половине 70-х годов и содержала явные аллюзии на визит герцога Анжуйского в Лондон и его брачные планы.

Написанная в форме традиционной средневековой аллегории, "Сказка" повествует о проделках двух ловких мошенников — Лиса и Обезьяны. С одной стороны, образ Лиса, безусловно, был призван напомнить о его знаменитом предшественнике из "Романа о Лисе", с другой — этим нарицательным именем в Англии нередко именовали герцога Анжуйского за его настойчивость и изворотливость (в частности, такое сравнение встречалось и у Стеббса). Что же до Обезьяны, то здесь без колебаний можно было усмотреть намек на Симьера, известного под этим прозвищем при дворе. У Спенсера двое хитрецов покидают родные места, чтобы снискать себе богатство и высокое положение в чужих краях. Они бесконечно переодеваются, меняют обличья, выдавая себя за тех, кем не являются. Кульминацией их авантюр становится попытка присвоить себе престол и власть над чужим лесом и его обитателями. Заметив, что царь зверей Лев уснул, они похищают его регалии и водворяются в королевском дворце, изображая из себя Льва и его советника. (Отметим попутно, что Лев бьш не только аллегорией королевской власти, но и геральдическим символом Англии, более того, в одной из строф Спенсер применяет ко Льву местоимение "она", укрепляя уверенность своего читателя в том, что речь идет либо об аллегории потерявшей бдительность страны, либо о ее государыне.)[125]

Описание бесчинств мошенников Лиса и Обезьяны представляет собой не что иное, как перечень традиционных страхов английских придворных и дворянства, возникавших при мысли о чужеземном владыке на престоле: мнимый Лев не слушает ничьих советов и никого к себе не допускает, окружая свою особу "воинственным отрядом иноземных зверей, происходящих не из этого леса", странными чудовищами — грифонами, минотаврами, крокодилами, драконами, кентаврами. С такой "гвардией" узурпатор может никого не бояться, "он правит и тиранит всех, как хочет", местных благородных зверей превращает в своих вассалов и, грабя их, увеличивает свои богатства[126]. Правосудием и доводами разума здесь пренебрегают, умеренность забыта, повсюду правят жестокость и высокомерие. Новый король бесконтрольно распоряжается всеми доходами, пожалованиями, грабит церкви, и нет ни одного статута или обычая, которые бы он не нарушил. Его презрение к местной знати приводит к тому, что она хиреет, древние замки приходят в упадок и рушатся, да и сам дворец вот-вот падет. Однако финал "Сказки" выглядел оптимистично: наблюдавший за кознями самозванцев с небес Юпитер посылает Меркурия, чтобы разбудить спящего Льва; грозный владыка леса быстро наводит порядок, изгоняя проходимцев и возвращая свои регалии.

Результатом пропагандистской кампании против французов и дома Валуа, а также отсутствия у самой королевы искренних намерений выходить за герцога Анжуйского стал его отъезд из Англии под радостные крики толпы, попытавшейся напасть на него. Вослед ему Елизавета направила послание с извинениями, которое свидетельствовало о накале страстей в Лондоне. "Я уверяю Вас, что крайне недовольна тем, что это неблагодарное сборище, эта толпа так оскорбила такого принца"[127]. Однако спустя год и сама королева солидаризировалась с толпой, ее возмущению герцогом не было предела, поскольку в августе 1580 г. депутация Штатов предложила ему стать правителем Нидерландов. В одно мгновение ее "жених" мог завладеть ими и превратить в католическую страну, которая к тому же была бы удобным плацдармом для броска через проливы и возможного захвата Англии. Тень Варфоломеевской ночи снова нависла над островом, старые страхи ожили.

Чтобы нейтрализовать неожиданного соперника, Елизавета в очередной раз возобновила брачные переговоры, как обычно, не собираясь идти в них до конца. Основанием для ее уклонения от окончательного решения снова стало английское общественное мнение и неприятие идеи этого союза. Королева писала: "Невозможно, чтобы наш брачный пир сопровождался ограблением наших подданных [буквально: "был сдобрен соусом из богатств наших подданных"]. Что они подумают обо мне, погубившей ради своей собственной славы свою землю?.. Неужели случится, что королева Елизавета благословит Англию на вечное зло ради заманчивого брака с Франсуа, французским наследным принцем? Нет, нет, этого никогда не случится"[128]. Этого и не произошло. Она продолжала свою искусную игру с герцогом в течение еще четырех лет, снабжая его деньгами, но удерживая на расстоянии до самого дня его смерти, после чего королева выступила в роли скорбящей и безутешной "вдовы", обещавшей Екатерине Медичи оплакивать ее сына до конца своих дней.

Безусловно, ее политика в отношении "французского брака" определялась исключительно соображениями целесообразности, однако английское общественное мнение всегда было составляющей, которую Елизавета I принимала во внимание. Историческая память о недавнем грехе Валуа, обагривших руки кровью протестантов, разумеется, сыграла свою роль в подрыве доверия к французам и дала ей козырную карту на тот случай, если бы она захотела ею воспользоваться. Королева прибегала к ней всякий раз, когда требовалось затормозить ход переговоров и удержать французов на расстоянии, ссылаясь на "глас народа". Тень Варфоломеевской ночи, таким образом, сделала невозможным англо-французское сближение, в котором, впрочем, английская сторона никогда не собиралась идти до конца.

Череда событий, известных под названием "Варфоломеевская ночь", которые начались покушением на жизнь гугенотского вождя Гаспара де Колиньи 22 августа 1572 г., а затем привели к массовым насилиям и убийствам протестантов католиками в столице и еще 12 городах Франции в течение шести недель, не имеет себе равных в истории Реформации и Религиозных войн в Европе XVI в. Как исполнители, так и жертвы были лицами в основном гражданскими, а не военными. По меньшей мере 5000 французских протестантов пали на улицах или в своих домах от рук католических соседей. В самом деле, Религиозные войны во Франции ни с чем не сравнимы, так как ни одной стране Европы не привелось испытать в описываемое время ужасов гражданской войны, которая велась бы на протяжении жизни двух поколений.

Основные дискуссии, касающиеся Варфоломеевской ночи, обычно велись вокруг роли двора и того, кто же прежде всего искал смерти адмирала Колиньи[129]. Эти споры все еще продолжаются. Недавно Жан Луи Буржон постарался защитить Екатерину и Карла IX от традиционных обвинений в соучастии и указал на других виновников, в частности на некоторых судей Парижского парламента и короля Испании[130]. Но, похоже, ни ревизионистские взгляды Буржона, ни более ранние попытки Николы Сатерленд пересмотреть дело[131] не произвели большого впечатления на специалистов по данному периоду. В последних исторических трудах господствуют традиционные воззрения на Религиозные войны; основная вина в них, как прежде, возлагается на Екатерину Медичи и Гизов[132]. Итак, в начале XXI в. в центре внимания историков Варфоломеевской ночи все еще находятся главные фигуры французского двора.

Лишь сравнительно недавно историки обратились к проблеме народного насилия, спровоцированного решением двора умертвить Колиньи и главных гугенотских вождей и явившегося причиной гибели большинства жертв. Натали Дэвис в своей (ставшей классической) статье 1973 г. первой предположила, что всеобщая вспышка насилия в Париже не была ни спонтанной, ни безумной, но заведомо была окрашена ритуалистическим поведением, подражающим и клиру и магистратам[133]. Чуть раньше Жанин Гарриссон указывала, что народное насилие было вызвано еще и социально-экономическим напряжением, ибо богатые гугеноты стали жертвами менее состоятельных католиков[134].

Совсем недавно Барбара Дифендорф и Дени Крузе уверенно заявили, что насилия мотивировались в большей мере религиозным пылом, чем классовыми трениями. Хотя и разными путями, оба пошли дальше теории Натали Дэвис об "обрядах насилия" и показали, что религиозные расправы на религиозной почве проистекали, по Дифендорф, из локальных противоречий между двумя конфессиями (крайне обострившихся после того, как по политическим мотивам зимой 1571/72 гг. власти сняли католический крест, возведенный на месте разрушенного гугенотского дома), или, по Крузе, в эсхатологической боязни конца света[135]. Хотя акценты расставлены у них по-разному, Дифендорф и Крузе выявили остроту межконфессиональной розни после Сен-Жерменского мирного эдикта 1570 г. В тех городах, где гугеноты и католики с трудом сосуществовали в течение десяти лет, страсти настолько накалились, что двор не мог не сознавать возможность взрыва, по выражению Барбары Дифендорф, "от малейшей искры"[136].

Но в таком случае почему избиений не было еще больше? Если религиозные распри и конфессиональные страсти были столь сильны, а многие католики твердо верили слухам, будто Карл IX в самом деле повелел умертвить всех гугенотов, почему же тогда побоище ограничилось Парижем и лишь 12 провинциальными городами?[137] В них, как и в столице, имелось значительное протестантское меньшинство; более того, во всех этих городах уже были случаи религиозного насилия[138]. Но то же самое можно сказать и о десятках других городов Франции, где Варфоломеевской ночи не было. Рассмотрим пример Дижона. Анализ решения там судьбы гугенотов проливает свет на более общий вопрос: почему вспышка религиозного насилия в Париже не вызвала еще более мощного и смертоносного взрыва во французских провинциях?

Для начала необходимо подчеркнуть, что несмотря на все споры о смерти Колиньи и десятков других дворян-гугенотов в Париже ранним утром 24 августа 1572 г., решение об этом было, очевидно, политическим. Ни один современник не утверждает, будто Колиньи пал жертвой своей веры. Выдвигаются две политические причины: адмирал и его главные сторонники были умерщвлены, дабы избежать военного похода гугенотов на помощь восставшим против Испании Нидерландам или же чтобы предотвратить мнимое вооруженное выступление гугенотов в столице во время торжеств по поводу венчания Генриха Наваррского и Маргариты Валуа[139]. Итак, именно политика разожгла религиозное насилие в столице, хотя последствия такого решения должны были ясно осознаваться при дворе ввиду религиозных распрей в Париже за два предшествовавших года. Что касается событий в провинции, то там местная власть действовала по-иному. Ее занимали не столько внешняя политика и мятежные Нидерланды, сколько поддержание порядка внутри городских стен. Чтобы проанализировать, почему в одних случаях на местном уровне бойня произошла, а в других — нет, необходимо оценить политику провинциальных городов, особенно по отношению к гугенотам после первого мирного эдикта января 1562 г.

Эдикт терпимости, изданный в январе 1562 г., впервые обеспечил гугенотам законное признание. Для большинства французских католиков он стал горькой пилюлей, и реакция на него в Бургундии показывает, что миряне воспринимали различия между двумя конфессиями в основном в социальном плане. Хотя эдикт и признавал за протестантами право на существование, оно было весьма ограниченным. Им не дозволялось собираться для богослужения, тайно или явно, ни в одном городе Франции, но лишь за пределами территории городской юрисдикции. Гугеноты были обязаны соблюдать всяческие ограничения во время католических праздников и прочих торжеств. Все эти меры налагались на протестантов ради поддержания общественного порядка[140].

Когда дижонские гугеноты стали нарушать эти ограничения, в жалобах на них мэра и городского совета начинает явно прослеживаться цель сохранения общественного порядка. В пространной петиции, обращенной к Клоду Лотарингскому — герцогу д’Омаль и королевскому наместнику Бургундии, мэр и совет города призывали к аресту и задержанию всех гугенотов, нарушивших условия эдикта. Часто речь шла о том, что поведение лиц "так называемой реформатской веры" было противно "чести Господней, служению Его Величеству, защите и обороне сего города, миру и покою добрых, преданных и верных подданных". 12 пунктов прошения охватывали всю сферу социального регулирования: это отказ гугенотов соблюдать католические праздники, когда "так называемые реформаты работают и трудятся открыто и явно в своих лавках"; торговля "запрещенными и возмутительными книгами"; продажа трактирщиками мяса во время поста; совершение протестантских обрядов брака и крещения в дни, запрещенные католической церковью, "к великому и всеобщему возмущению"; постоянное распространение "тайных учений… дабы совратить бедняков и юнцов, неспособных противиться их мерзким речам"; "возмутительное пение в обществе псалмов громким голосом" и даже сопротивление гугенотов результатам последних выборов мэра в июне 1561 г., на которых воинствующий католик взял верх над кандидатом-протестантом. Эта опасность, как уверяли магистраты, угрожала "всему порядку управления городом и была противна праву жителей избирать своих магистратов и чиновников, что всегда пребывало признаком знаменитейших, древнейших и процветающих республик"[141].

Однако очевидно, что средоточие этих жалоб королевскому наместнику — выпады гугенотов против католической евхаристии. "Они открыто выступают перед Дворцом [правосудия], да и повсюду во всех общественных местах с продажей клевет, позорищ, изображений и прочих нечестивых и презрительных представлений Святого Таинства Мессы". Более того, многие протестанты открыто хулили таинство, "осмеливаясь дерзостно называть Святое Причастие Jean le Blanc"[142]. Хотя этот пункт петиции магистратов выглядит наиболее теологическим, он также имел немалое социальное значение. Называть гостию Jean le Blanc по белому цвету используемой для причастия облатки значило открыто оскорбить таинство. Подобно издевкам лионских протестантов над "богом из теста", которые ярко описала Натали Дэвис, этот эпитет бил прямо в сердце католической доктрины пресуществления; слово le blanc относилось не только к цвету, но и к бесполезности гостии. То было и посягательством на веру католиков в единство тела общественного, тела политического и тела Христова, воплощенное в евхаристии.

Магистраты уведомили наместника, что уже схватили гугенотов, осквернивших Святое Таинство прозванием Jean le Blanc, и увещали его "взять на себя и поддержать [исполнение] королевской воли, дабы свершилось примерное наказание и столь дерзкие и изменнические речи были уничтожены и подавлены"[143]. Итак, хотя конфессиональные споры определяли как поведение гугенотов, так и ответ католических магистратов, и то и другое имело социальное значение. Попытки дижонских протестантов пересмотреть границу священного и кощунственного в 1562 г. были восприняты католиками как угроза не только теологии, но и общественно-политическому строю.

Еще более ярко социальный смысл реформации в Бургундии высвечивают источники другого рода: многочисленные свидетельства отречения, которые должны были подписать гугеноты, решившие оставить протестантизм и воссоединиться с католической церковью. Они содержат во многом схожие формулы и отражают позицию городских магистратов, которые, похоже, больше занимались этими сертификатами, чем интересовались искренностью раскаяния подписавших их гугенотов. Тем не менее они говорят о многом.

С одной стороны, эти свидетельства почти ничего не сообщают нам о религиозном обращении или отречении, поскольку любой протестант мог освободить себя или свое имущество из-под ареста, лишь подписав одно из них. Это определялось волей местных магистратов — мэра и эшевенов Дижона, а не какими-либо мирными указами периода гражданских войн (и даже прямо противоречило отдельным из них). Более того, хронология отречений ясно подтверждает, что большая их часть следовала сразу же за арестом гугенотов. Из уцелевших сертификатов отречения (в общей сложности касающихся 287 человек)[144] 76 (26 %) датируются сентябрем 1568 г., когда третья гражданская война положила конец миру в Лонжюмо; 147 (51 %) датированы 2 сентября — 31 октября 1572 г., после событий Варфоломеевской ночи в Париже и ареста всех дижонских гугенотов; 34 (12 %) относятся к июлю-августу 1585 г., когда Генрих III капитулировал перед Католической лигой, подписав Немурский эдикт. В сумме это составляет 257 личных дел, или 89 %. Итак, бесспорно, отречения, зафиксированные в этих сертификатах, — итог усилий католических магистратов взять бургундских протестантов под стражу.

С другой стороны, сертификаты любопытны тем, как они отражают восприятие католиками гугенотов, а также реальный смысл отречения гугенотов и воссоединения враждовавших сторон в католическом лоне. Свидетельства составлялись приходским духовенством, избранным властями города, и подавались мэру и совету прежде, чем какой-либо пленник или его имущество могли быть освобождены. Хотя на каждом документе есть подпись священника, их содержание скорее отражает заботы магистрата, нежели духовенства. Один из самых ярких признаков этих сертификатов — отсутствие в них упоминания о доктрине, вере и католической теологии. Только в 2-х случаях из 287 мне удалось найти ссылки на доктрину: это отречения купца Тьерри Лефевра и прачечника Жана дю Матталя в сентябре 1568 г.

Как гласит сертификат, Лефевр осознал, что "долг христианина — смиренно представать для таинства исповеди и восприятия Святейшего Тела и Крови Иисуса Христа во время Святой Мессы"[145]. То ли сам Лефевр, то ли священник заметил ошибку, и слова "et sang’ были вычеркнуты. Он завершил свое отречение присягой, что верит в "священническое наследование [Святого] Престола со времен св. Петра" и клянется хранить "имя католическое, т. е. вселенское".

Дю Матталь — другой протестант, прямо ссылающийся в своем отречении на доктрину, клялся, что никогда не состоял в протестантской церкви, но "всегда соблюдал Пасху, как подобает доброму христианину". Он также настаивал на том, что его кюре и соседи могут это подтвердить, и даже добился того, чтобы они поставили свои подписи, засвидетельствовав, что видели, как он праздновал Пасху и 3 сентября стоял с ними у мессы в церкви Сен-Мишель[146]. Лишь эти два гугенота упоминают о таинствах или о папстве. Исключения подтверждают правило, — правило, что отречения имели и социальные, и теологические последствия, — Лефевр и дю Матталь прямо говорят о Теле Христовом и таинстве евхаристии, столь важном для католического мира общественном ритуале.

О чем же тогда повествуют остальные 285 отречений, если не о доктринах и таинствах? Почти во всех сертификатах звучит фраза, что каждый гугенот обязуется "vivre catholicquement". Что означало "жить по-католически" для магистратов Дижона? Несколько примеров прояснят этот вопрос[147]. Контролер Поль Барбье обещал "вести себя и жить мирно со всяким, как он желал всегда". Пекарь Клод Паскье обязался "жить по-католически и в согласии с постановлениями и распоряжениями нашей матери римско-католической церкви" и клялся, что "никогда не поднимал оружия против Его Величества и не совершал возмутительных действий". Книгопродавец Пьер Гранжье указал лишь, что "никогда не носил оружия и не делал ничего, направленного к измене". Больной бедняк по имени Жан де Муи, 25 лет, просто обещал "жить и умереть" в католической церкви. Юг Буррье, сапожник из прихода Сен-Мишель по прозвищу Пистоле, требовал освобождения, потому что "прошло уже более трех лет с тех пор, как он совершал обряды так называемой реформатской веры и жил по-католически, следуя Римской церкви без какой-либо жалобы или возмущения"; в будущем он обещал "жить согласно с католической церковью и служить Его Величеству"; в заключение бедный сапожник молил о пощаде, ибо "он был неимущ и без средств, чтобы прожить или прокормить свою жену и детей от прежнего брака". Купец Жан Фронай утверждал, что желает "примкнуть к числу верных католиков, кои жаждут жить и умереть в воле Божьей, в Его служении и в Его церкви, и употребить жизнь и мирское имущество ради сохранения Его Величества и королевства". Наконец, полировщик металла Тибо де Рошфор опровергал всех, выставивших его гугенотом. Напротив, он уверял, что "всегда вел себя смиренно и по-католически, в покорности Римско-католической церкви. И после начала недавних смут он всегда был в готовности и с оружием под началом капитана [прихода], дабы служить королю и общему благу, когда они будут в опасности". Только "гнусные недруги и лжецы" и "злонамеренные" называют его ныне протестантом, он же "предпочел бы умереть, нежели считаться таковым". Наконец, как и многие другие, он обязался "жить по-католически, как он делал всю жизнь", и клялся, что "вечно намерен покорно и верно служить Его Величеству королю и общему благу и всегда будет готов служить городу Дижону до последней капли крови".

Из этих примеров, взятых из свидетельств об отречении, явствует, что магистраты Дижона были в гораздо большей мере озабочены возмутительными действиями, изменой, верностью короне и угрозами общественному порядку, чем заявлениями о вере или доктрине. Я не хочу сказать, что вера не считалась важной, но для большинства мирян верования имели могучее социальное значение. Когда причастие именовалось Jean le Blanc или псалмы публично исполнялись по-французски, эти действия воспринимались как нарушение и оскорбление священного строя общества. Они также подтверждают, как заметил Джон Босси более 25 лет назад, что французским католикам было легче воспринимать религию как состояние общества, к которому они принадлежали, чем как совокупность идей, в которые они верили[148]. Определение истинных членов этого братства зависело не столько от внутренней веры, сколько от общности поведения и мировоззрения, другими словами, от социальных отношений. Интересная черта сертификатов отречения — то, что многие гугеноты, подписавшие их и обещавшие "жить по-католически", в дальнейшем предпочитали взывать к чувству общественного блага католических магистратов, а не пытаться убедить их в своей доктринальной благонадежности. Например, в 1569 г. 32 гугенота просили освободить их, "дабы они могли заниматься своим ремеслом и заработать на житье своим женам и детям, бывшим в великой нужде"; было также 10 прошений об освобождении из-за болезни детей[149]. И здесь выделяются социальные мотивы конфессиональных коллизий в эпоху Реформации.

Однако эти примеры не означают, что все гугеноты либо отреклись, либо стали никодимитами, лишь внешне подчиняясь общим правилам, чтобы выйти из тюрьмы, хотя многие, наверное, поступали именно так. 287 случаев публичного отречения не характеризуют всю протестантскую общину Дижона. Численность дижонских гугенотов в 1562 г. оценивается в 500–600 человек (при населении около 15 тыс.), и многие при первых признаках давления со стороны магистратов бежали из города[150]. Немало гугенотов отправились прямо в Женеву, расположенную гораздо ближе, чем Лион или Париж — французские города с крупными гугенотскими общинами. Были и такие, кто остались преданными своей вере и не пошли на отречение. Они составляли явное меньшинство, поскольку большая часть все же бежала или отступилась. Но некоторые, подобно сапожнику Никола Юрто, предпочли длительное заключение отступничеству от кальвинизма. Юрто был арестован вместе с женой в октябре 1563 г. после жалобы соседей, что они "очень громко распевали по-французски псалмы Давида в своей лавке"[151]. И вновь существо вопроса заключалось в нарушении социальных отношений. Вместо отречения и обещания "жить по-католически", данного многими собратьями по вере, Юрто некоторое время упорствовал. Через пять лет, в 1568 г., он примкнул к десяткам людей, отрекшихся в целях освобождения из тюрьмы[152].

Поскольку большинство рассмотренных отречений — чуть более половины — сделаны в течение нескольких недель после Варфоломеевской ночи, в августе 1572 г., заманчиво сделать вывод, что эти гугеноты, возможно как и многие другие, не были искренними в своем отступничестве. Они могли всерьез опасаться дижонской бойни, похожей на парижскую (так и произошло в 12 других провинциальных городах, где имелись большие общины протестантов), или же подверглись обращению насильственно. Однако все сохранившиеся источники доказывают, что насилия в Дижоне не было. Как только 31 августа 1572 г. вести о парижских убийствах достигли Бургундии, Леонар Шабо, граф де Шарни и наместник провинции, приказал всем дижонским гугенотам на другой же день явиться в ратушу к городским властям. Затем протестантов согнали в донжон замка для их же безопасности. Когда через пару дней прошел слух, что всех протестантов надлежит умертвить по воле короля, Шарни и Пьер Жаннен — молодой адвокат дижонского парламента — приказали прево не трогать сидевших в замке. При этом Жаннен, который позже прославился во времена Лиги, а затем и как министр Генриха IV, якобы произнес: "Королям должно повиноваться не спеша, когда они гневаются", и заметил, что римский император Феодосий однажды пожалел, что в гневе приказал перебить множество христиан. Быть может, эта фраза апокрифична, ибо Жаннен приводит ее в своих мемуарах лишь 50 лет спустя[153]. Но побоище в Дижоне удалось предотвратить, так как местных гугенотов продержали взаперти до выяснения истинной воли короля. Один из гугенотов все же погиб — некий сьер де Трав, застреленный при попытке к бегству вечером 21 сентября. Назавтра Шарни распорядился отпустить всех заключенных, кто подпишет обязательство "жить по-католически", тем самым начав уже описанный процесс массовых отречений[154].

Чтобы объяснить отступничество около полутора сотен дижонских гугенотов вскоре после Варфоломеевской ночи в Париже, необходимо искать ответ не в слепом насилии, а в более систематическом и длительном воздействии, приведшем не к избиению, а к отречению. Пример Дижона показывает, что, несмотря на крайнюю враждебность к гугенотам, вплоть до незаконного их заточения и захвата имущества, бойня не была предопределена даже после известия о событиях в Париже. После начала религиозных смут отцы города в своих действиях руководствовались скорее общественно-политическими, чем доктринальными мотивами, т. е. сохранением единства католической общины в богослужении и поведении и, следовательно, сохранением социально-политического порядка. Разумеется, эти цели были связаны с вопросами доктрины, но предотвращение раскола в обществе и охрана порядка, пожалуй, стояли выше в списке их приоритетов, нежели чистота веры. В конце концов они добились и того и другого без насилий, подобных бойне Варфоломеевской ночи, поскольку политика вынужденных отречений оказалась столь успешной еще с 1562 г. Как ни странно, политика дижонских властей, которые игнорировали или не так строго соблюдали мирные эдикты 1562, 1563, 1567 и 1570 гг. (все они гарантировали гугенотам определенные права и защиту законом), в итоге привела к воссоединению и сплочению горожан вокруг католического большинства. Напротив, королевская политика ограниченной веротерпимости и ряд мирных эдиктов, призванных избежать насилия и гражданских войн, в конечном счете привели к обострению последних. Именно политика короны усугубила религиозные противоречия и вызвала вспышки народного насилия, что во многом объясняет размах убийств. Однако Дижону и ему подобным городам по всей Франции удалось избежать кровавых ужасов Варфоломеевской ночи в отличие от Парижа и десятка других центров избиения гугенотов в 1572 г.

В заключение я хотел бы снова подчеркнуть, что искра, приведшая к взрыву насилия в Париже 24 августа 1572 г., была вызвана политическим шагом французского двора. Бесспорно, городские советники Парижа заботились о поддержании порядка не менее, чем их коллеги в Дижоне. Но они не были в состоянии воспротивиться решению Королевского совета умертвить Колиньи и других дворян-гугенотов или предотвратить переход от этих убийств ко всеобщему избиению с куда более серьезными последствиями. В Дижоне, а возможно и в других городах, даже яростно настроенные против гугенотов католические магистраты, в отличие от короля, королевы-матери и членов их совета, сознавали, что истребление гугенотов — не лучший способ избавить страну от ереси. Подобные действия лишь углубляли социально-политический раскол и затрудняли его преодоление. По крайней мере в Дижоне было успешно применено иное средство обуздания ереси: тюремное заключение и арест имущества. Будучи незаконными согласно эдиктам веротерпимости, эти действия все же дали графу де Шарни и Пьеру Жаннену возможность прибегать к прянику, а не кнуту, чтобы к 1572 г. удержать большинство горожан-гугенотов в повиновении и избежать бойни. 

Уже четыреста лет историков Варфоломеевской ночи занимает главный вопрос — роль короля: в какой момент и почему Карл IX решил дать приказ об истреблении предводителей гугенотов, собравшихся в Париже по случаю свадьбы его сестры Маргариты Валуа и принца-протестанта Генриха Наваррского? Не менее важными, чем личная ответственность короля за эту бойню, являются и вопросы об участии в этом решении Екатерины Медичи и о связи между избиением 24 августа 1572 г. и неудачным покушением на гугенотского вождя адмирала Гаспара де Колиньи 22 августа.

До недавнего времени участию народа в Варфоломеевской ночи уделялось меньше внимания. Одни ученые видели в этом наиболее зловещую сторону продуманной бойни, другие — непреднамеренное, хотя и неизбежное последствие более ограниченного приказа о расправе, но народное участие в убийствах обычно вызывало лишь чувства сожаления и редко подвергалось анализу. Статья Натали Земон Дэвис "Обряды насилия", "Воины Божьи" Дени Крузе и мое исследование "Под крестом: католики и гугеноты в Париже XVI в." помогли заполнить этот пробел[155]. Но есть и еще одна группа, чью роль в побоище до недавнего времени признавали, но не анализировали, — это парижская буржуазия. В последних работах о Варфоломеевской ночи выделяются два очень разных подхода к проблеме ответственности за бойню "доброй буржуазии" Парижа.

В двух своих книгах и ряде статей Жан Луи Буржон обвинил парижскую буржуазию в потворстве убийцам[156]. Он также счел виновной в государственной измене местную элиту, поскольку она примкнула к герцогу Генриху Гизу и другим ультракатолическим вождям и к международному заговору, направленному как против гугенотов, так и против французской короны. По его словам: "Никогда в достаточной мере не скажут о том, что именно парламентарии и нотабли… сделали возможной Варфоломеевскую ночь, ни того, что у всех сливок парижского общества руки были в крови"[157].

Такая позиция бесконечно далека от выраженной мною в книге "Под крестом", где я предположила, что парижская элита (насколько обобщения вообще применимы к социальной группе) была в ужасе от убийств и грабежей Варфоломеевской ночи. Кое-кто проявил бездействие перед лицом насилия, но остальные пытались, хотя и тщетно, положить конец беспорядкам. "Если городским советникам, советникам Шатле и парламента не удалось восстановить порядок в первые часы и дни после нападения на вождей протестантов, то скорее от недостатка сил, чем желания"[158].

Интерпретации роли "доброй буржуазии" в Варфоломеевской ночи, предложенные Жаном Луи Буржоном и мной, кажутся непримиримыми. Можно ли сказать, что парижская элита способствовала началу бойни и добровольно в ней участвовала, или же она была застигнута врасплох событиями, о которых сожалела и которые стремилась прекратить? Вопрос представляется важным. Ответ имеет значение не только для Варфоломеевской ночи, но и касается легитимности социальных элит вообще и их полномочий. Я признала добрые намерения городских магистратов, хотя они заботились прежде всего о сохранении лица той власти, что защищала их общественно-политические и экономические привилегии. Для Буржона, напротив, Варфоломеевская ночь стала "предательством элиты", сравнимым с 1940 г.: "Это та же трусость перед лицом иноземца, та же национальная измена…"[159] Важность расхождений между нашими взглядами ведет к тому, что после шестилетнего молчания о Варфоломеевской ночи я вынуждена вернуться к этому предмету.

В кратком обзоре невозможно дать полную и подробную критику интерпретации Буржона. Для него Варфоломеевская ночь "прежде чем стать бойней, была поединком между сувереном и его "добрым городом", из которого король вышел побежденным"[160]. Он утверждает, что уже накануне бойни Париж был в мятежном состоянии, будучи возбужден длительным религиозным кризисом и растущими финансовыми трудностями[161]. Разгневанное введением веротерпимости по Сен-Жерменскому эдикту 1570 г., католическое население Парижа было возмущено браком католички Маргариты Валуа с принцем-"еретиком". Когда героя парижан, ультракатолического герцога де Гиза, обвинили в неудачном покушении на Колиньи 22 августа, ярость горожан не знала границ. Двор, "осознав всю силу гнева, в течение месяцев копившегося против него, и всю меру своей драматической изолированности в окружении фанатичного народа…", начал готовиться к отчаянным действиям[162].

Вечером 23 августа герцог де Гиз и его дядя герцог д’Омаль возвратились в Лувр. Об этих обстоятельствах Буржон может сообщить нам не более, чем его предшественники. Однако он убежден, что сразу по возвращении эти новые "хозяева дворца" взяли все на себя и навязали свою волю растерянному королю. Они заставили его пойти не только на исполнение их воли, но и на истребление гугенотов. "Ибо Гизы были слишком ловки, чтобы поддаться только жажде личной мести, им надо было также скомпрометировать королевскую семью в этой кровавой бане, организуя побоище от лица короля". "Чтобы сохранить лицо", король поддался Гизам и лично примкнул к "движению"[163].

За Гизами стоял международный католический заговор, но ни махинации Филиппа II и папства, ни вмешательство Гизов не умаляют ответственности, которую Буржон уверенно возлагает на плечи парижских буржуа. Буржуазия не была пассивным орудием Гизов в этих событиях. Совсем наоборот, "каковы бы ни были инициативы и тайные интриги Гизов во время смутных дней августа 1572 г., не надо скрывать от себя того, что вся добрая парижская буржуазия на все лады требовала их вмешательства"[164].

В ответ на доводы Буржона я сосредоточусь на трех ключевых аспектах его обвинений против буржуазии — по отношению к магистратам Парламента, чиновникам ратуши и буржуазной милиции. Вначале рассмотрим его обвинение, что магистраты Парламента разжигали мятеж, устроив стачку, которая совпала с бойней, подорвала авторитет короля и по меньшей мере помешала его усилиям положить конец убийствам[165]. Затем я остановлюсь на его выводе, что городские власти помогли организовать и возглавить вероломный мятеж против короля[166]. В-третьих, обратимся к его характеристике народного насилия как преднамеренного "парижского восстания", возглавленного буржуазной милицией и единодушно поддержанного прочими буржуа[167].

Буржон в исследовании "Парламентская фронда накануне Варфоломеевской ночи" подробно рассказывает, как судьи Парламента по фискальным и религиозным причинам настолько рассердились на короля весной и летом 1572 г., что внезапно прервали заседания — забастовали — между 16 августа, когда король вынудил их зарегистрировать новый невыносимый налог, и 26 августа, когда он предстал перед ними, дабы принять всю ответственность за бойню. Парламент "с блеском отсутствовал" на свадьбе Маргариты Валуа и Генриха Наваррского, тем самым выказывая неодобрение "смешанного брака" и презрение к королю. Но самое главное — высший суд не стал собираться в дни, непосредственно предшествующие бойне и последующие за ней, что явилось намеренным отказом от его обычных миротворческих функций. "Отсутствие Парламента до и после 22 августа лишь усилило мятежников, осознавших свою безнаказанность, уже своей пассивностью Парламент был участником готовящейся драмы". На следующий день после начала бойни "его молчание, его инертность… равнозначны были признанию в соучастии. Ибо речь шла о том, чтобы принудить короля, поставить его на колени"[168].

У меня есть несколько возражений этим доводам Буржона. Во-первых, он представляет Парижский парламент как "основную оппозиционную монархии силу с середины XVI в."[169] В самом деле, по отдельным вопросам Парламент противостоял королю. В частности, он отстаивал католический характер монархии, возражая против компромиссных мер, которые разрешали придерживаться протестантской веры. Он также выступал против роста налогового бремени, как умело показал Буржон. И все же эти протесты были отнюдь не новы в 1572 г., да и нет данных, что суд существенно изменил свою обычную тактику петиций и проволочек при регистрации эдиктов, которые ему не нравились.

Нэнси Релкер верно заметила, что "при Старом режиме французское правительство действовало в соответствии с конституционным процессом, в котором корона и двор торговались по поводу королевской политики, а Парламент всегда стремился изменить ее, защищая свои прерогативы и права"[170]. Слабость последних монархов из дома Валуа означала, что Парижский парламент иногда навязывал короне компромиссы, но мы не должны из этого заключать, что судьи этого трибунала выступали против самого института монархии. Напротив, я согласна с мнением Релкер о "постоянной, последовательной" позиции магистратов по отношению к "монархии в ее традиционной, установленной форме". "Их публичные действия, речи и документы, полностью сходные с частной перепиской и дневниками, свидетельствуют об их чистосердечной, безоговорочной преданности французской монархии. Для наиболее типичных, основных членов Парламента это было руководящей страстью, главным проявлением патриотизма"[171].

Разве все магистраты Парламента отказались присутствовать на королевском венчании 18 августа? Таких сведений нет. Данные негативного рода, которые приводит Буржон, не доказывают его правоту. Например, он ссылается на "Регистры городского бюро Парижа", где перечислены корпорации, восседавшие на левой стороне соборных хоров, и ищет среди них городских чиновников. Однако ничего не сказано о правой стороне хоров, где обычно размещался Парламент. Этот документ никак не может поведать нам, присутствовали ли на венчании магистраты Парламента или нет[172].

Разве магистраты устроили стачку? Опять же даются лишь негативные показания. Перерыв в регистрах можно представить и по-другому. Самое вероятное объяснение основано на "Турнельском регистре" (регистр палаты уголовных дел, расположенной в круглой башне Дворца правосудия — Турнель, который велся отдельно от основного парламентского регистра. — Ред.): по крайней мере между 20 и 23 августа суд не заседал по причине обратного переезда во Дворец правосудия из монастыря августинцев, где он временно собирался, пока Дворец использовали для свадебных торжеств[173]. Нападки Буржона на Парламент основаны скорее на сознательной "аллергии к парламентскому классу, его притязаниям и уверткам", чем на беспристрастном изучении источников[174].

Согласно Буржону, ведущие чиновники ратуши сыграли коварную и двуличную роль в перевороте, затеянном Гизами против короля. Он не согласен с распространенным мнением, что Жан ле Шаррон и Клод Марсель, новоизбранный и прежний прево, были вызваны в Лувр накануне Варфоломеевской ночи, чтобы получить королевский приказ милиции перебить находящихся в городе гугенотов. Он предполагает более сложную, но не менее ужасную цепь событий. В тот роковой день ле Шаррон якобы имел две беседы в Лувре. Во время первого визита (в обществе Марселя) от Гизов было получено предупреждение убрать милицию с дороги, чтобы она не мешала людям Гизов расправляться с гугенотскими вождями[175]. Но незадолго до полуночи ле Шаррон вернулся в Лувр один и на сей раз получил приказ короля мобилизовать милицию и принять кое-какие меры безопасности, направленные не столько против гугенотов, сколько против задуманного Гизами переворота[176].

Второе посещение сочтено доказательством того, что отцов города призвали на защиту короля. Однако — и в этом состояло предательство элиты — его подвели. Милиция не смогла вовремя мобилизоваться и помешать атаке Гизов на гугенотов. Поскольку авторитет Карла IX оказался под сильной угрозой, его единственным решением было переменить позицию и сделать вид, будто он сам дал приказ об избиении[177]. Буржон умалчивает о личной ответственности ле Шаррона за эту неудачу, но не сомневается в роли, которую сыграл заодно с Гизами Клод Марсель. К тому же он обвиняет в соучастии в заговоре всю буржуазию в целом. "Естественно, парижская буржуазия, в целом преданная Гизам и возмущенная королевским фиском, не стала бы мешать Гизам очистить город от этих "lépreux heretiques" и преподнести полезный урок этому злому королишке, столь недостаточно католическому и столь "тираничному""[178].

В своей книге "Под крестом" я описала растущую волну гнева против короны весной 1572 г.[179] Во многом это объясняется ростом налогового бремени, а особое недовольство испытывала парижская буржуазия, поскольку на ее плечах лежала непропорционально большая доля налогов. Однако у нас не больше оснований полагать, что недовольство налогами подвигло на бунт против короны городские власти, чем подозревать в том же самом парламентских магистратов. Местный патрициат легко обвинять в религиозном фанатизме и пылкой преданности Гизам, сложнее подтвердить эти обвинения[180].

В книге "Убийство Колиньи" Буржон несколько отходит от прежнего утверждения, что бывший прево Клод Марсель был главным связующим звеном между Гизами и парижской милицией[181]. Тем не менее стоит повторить здесь вывод, доказанный в моих работах "Городские советники Парижа" и "Под крестом": Клод Марсель не столько является "креатурой" Гизов, сколько был обязан своей карьерой милости Екатерины Медичи и ее сыновей. Он был католиком, но отнюдь не "фанатичным", как показывают его действия на посту прево в трудный период после Сен-Жерменского мира[182]. Похоже, Марсель действительно распорядился о тюремном заключении гугенотов после Варфоломеевской ночи, но нет оснований полагать, как делают иные историки, что это равносильно приказу об их истреблении. Скорее этот шаг был направлен на защиту гугенотов от народного гнева[183]. Преемник Марселя, прево Жан ле Шаррон, активно способствовал защите Пьера де ла Пласа, своего протестантского коллеги по Палате косвенных сборов (Cour des aides), и его домочадцев. И согласно надежному протестантскому источнику, второй кандидат на недавних городских выборах, сьер де Перрез, спрятал в своем доме на улице Вьей-дю-Тампль более сорока гугенотов[184].

Можно констатировать тот факт, что власти города не только стремились защитить отдельных членов городской элиты, но сами они имели все основания страшиться народного возмущения. Для парижских магистратов — включая чиновников Парламента, Шатле и Ратуши — первые три религиозные войны оказались "весьма болезненным опытом", так что они "ясно осознали пределы своей реальной власти". Экономические трудности усугубили опасность народного выступления, вызванную религиозным кризисом. Местные власти постоянно пытались обуздать народные чувства. "Парижские магистраты сознавали, что любой народный протест — будь то по поводу ареста известного проповедника, принятия сурового закона или удаления чтимого символа — может скоро обратиться от первоначального предмета к исполнителям, ответственным за непопулярные действия". Магистраты научились "опасаться за свою личную безопасность, но более всего они боялись, что личина их авторитета спадет и обнажит их истинную слабость"[185].

Вот что, на мой взгляд, произошло в Варфоломеевскую ночь. У городских чинов "не было сил, чтобы противостоять взбунтовавшимся толпам. Профессиональные войска в городе были слишком малочисленны и могли лишь сопровождать прево и эшевенов в их бесполезных передвижениях по городу и пытаться предоставить защиту отдельным лицам или семействам, например президенту де да Пласу. Приказы сложить оружие и разойтись по домам, не раз отдаваемые прево, были невыполнимы и не выполнялись. Частота, с которой надо было повторять эти приказы, сама по себе свидетельствует о бессилии городских властей"[186].

Одна из главных слабостей магистратов состояла в неспособности контролировать городскую милицию. По этому поводу я также расхожусь с Жаном Луи Буржоном.

Нет сомнений, что буржуазная милиция должна нести серьезную ответственность за убийства и грабежи Варфоломеевской ночи. Но я не согласна с утверждением Буржона, что в действиях милиции было своего рода единодушие, что ее роль была организованной и направлялась свыше — возможно, самими Гизами — и, главное, что ее действия были направлены против короля едва ли не в большей мере, чем против гугенотов[187]. Встречаясь во всех публикациях Буржона, эти аргументы обобщены в его последней книге "Карл IX перед Варфоломеевской ночью".

"Это парижское восстание представляется мне с самого начала и до конца полностью контролируемым; возможно, никогда во всей истории столицы не было ни одного городского движения, организованного и проведенного с большим воодушевлением и массовостью. И действительно, знаем ли мы о мятежах, которые руководились столь совершенным союзом реакционных сил — армии, духовенства, дворянства и буржуазии? Задача перебить как можно больше гугенотов была не столько самоцелью, сколько крайним средством (коль скоро прочие оказались недостаточны), чтобы заставить правительство радикально изменить свою политику как во Франции, так и в Европе"[188].

Данное утверждение о единодушном, согласованном и организованном характере восстания парижской буржуазии не может быть принято. Оно покоится по меньшей мере на трех шатких посылках: 1) мнимое торжество милиции и буржуазии; 2) мнимое единодушие участников избиения гугенотов; 3) недоказанный заговор против короля.

В книге "Под крестом" я подробно рассмотрела рост радикальных настроений в среде парижской милиции. Я заметила, как и Дени Рише, что со времени ее возникновения в трудный период после убийств в Васси [1562 г.] задачи буржуазной милиции были противоречивы: "разыскивать и задерживать подозреваемых в ереси и охранять порядок перед лицом яростного католического насилия". Эта двойственность "отражала различие между самосознанием милиции и функцией, которую ей предназначали верховные власти"[189]. Парижские магистраты с трудом контролировали милицию в ходе первых гражданских войн и с еще большим трудом принуждали ее сложить оружие в мирное время. В рядах милиции появились сторонники жестких мер. Осмелев от сознания своей власти, эти воины почти ежедневно патрулировали город с флагами и барабанами в поисках отступников от веры. Они искали по домам запрещенную литературу и активно участвовали в преследовании гугенотов. "Рьяные", правда, составляли в милиции незначительное меньшинство. На долю лишь четырех человек пришлось более 40 % из 572 арестов за религиозные преступления, совершенные между октябрем 1567 и октябрем 1572 г. Именно эти люди обвинялись в жестоких насилиях в ходе Варфоломеевской ночи[190].

Однако большинство членов милиции в свой черед несли ночной дозор или охраняли городские ворота, но почти не участвовали в арестах. Более того, самые активные члены милиции редко относились к видным городским или судебным чинам. Городские власти получали постоянные жалобы как раз на то, что местная элита пренебрегала несением дозорной службы и охраной ворот. "Нежелание "добрых буржуа" регулярно участвовать в действиях городской стражи оставило милицию в руках ее более радикальных членов и усилило стремление ставить католическое рвение выше задачи поддержания общественного порядка. Уже осенью 1562 г. воинствующее ядро городской стражи настолько отождествило себя с католическим делом, что ряд капитанов милиции были готовы проверить религиозную благонадежность высших судебных магистратов. Уверяя, что члены Парламента посещают тайные богослужения, капитаны требовали, чтобы этих людей лишили чинов и вынудили покинуть город"[191].

Мятежный дух отдельных деятелей милиции, усиленный религиозным рвением и новым сознанием своей власти, возрос за десять лет между первой религиозной войной и Варфоломеевской ночью. К 1572 г. милиция оказалась сильно разобщенной и ненадежной. Городские чиновники не могли рассчитывать на ее повиновение приказам. Но это не значит, что милиция полностью переметнулась к Гизам; раздоры в ее рядах означали, что она не являлась надежным орудием ни для кого. Часть головорезов из состава милиции участвовала в бойне, но мы не должны их отождествлять со всей милицией, не говоря уже о парижской буржуазии.

Далее, я готова отстаивать свое мнение, что радикалы верили и должны были верить в то, что приказ к избиению исходил от короля. Господь даровал королю карающий меч, и именно его дозволение (или вера в данное им дозволение) развязало народное насилие[192]. Буржон утверждает обратное, ибо, по его мнению, эта преданность королю не согласуется с сознательным попранием королевского авторитета, на котором он создает "восстание" Варфоломеевской ночи[193].

Наконец, Буржону не удается обосновать свое главное обвинение парижской буржуазии в восстании против короны. События и действия, описанные в его книгах и статьях, не создают убедительного образа города, охваченного мятежом против королевской власти, не говоря уже о восстании, которое должно стоять "в одном ряду с 1588, 1648, 1789 гг."[194] Ясных свидетельств того, что кто-либо усматривал в деяниях Варфоломеевской ночи — убийстве гугенотов — способ политического или экономического воздействия на короля, просто не существует.

Более того, доверие читателей не может не быть ослаблено постоянными утверждениями Буржона, будто он обладает каким-то средством, позволяющим отделить истину от фантазии. Лишь он сам (и те, кто согласен с его мастерским рассказом) может определить, какие фразы в том или ином документе правдивы, а какие намеренно фальсифицированы, чтобы сбить нас со следа. Именно такова его "расшифровка" "Истории" Жака Огюста де Ту[195].

Поскольку доказательства в поддержку его теории восстания столь слабы, Буржон то и дело говорит о всеобщем умолчании, о грандиозном заговоре в целях сокрытия правды с участием Парламента, городских чинов и буржуазных хронистов[196]. Выходит, что чем меньше у нас доказательств какой-либо теории, тем более ей надлежит доверять. Я могла бы серьезнее отнестись к доказательствам "по умолчанию", если бы Жан Луи Буржон объяснил, зачем кому-то понадобилось утаивать сей факт, коль скоро 1572 г. стал таким триумфом буржуазии над короной. К чему замалчивать эту победу вместо того, чтобы ее превозносить? Каковы же тогда выгоды победоносной буржуазии от подобного триумфа?

Трагедия Варфоломеевской ночи кроется не в некоем воображаемом восстании против короля. Она кроется, как уже давно признано, в совместной ответственности тех, кто задумал, молчаливо одобрил или не смог положить конец избиению гугенотов. Я защищала парижскую буржуазию от крайних нападок Буржона, но я ни в коем случае не снимаю с нее доли ответственности за убийства. Как я писала в книге "Под крестом", "когда городской совет распорядился о вызове милиции, он вольно или невольно стал соучастником преступлений Варфоломеевской ночи. Когда Парламент без возражений принял утверждение короля, что он дал приказ к бойне, судебные магистраты также сделались сообщниками"[197]. Эти действия сами по себе равносильны "предательству элиты", ибо они предавали установленный порядок общего христианского блага, покоившийся на законах. Нет необходимости выдвигать еще одно обвинение в недоказанном и недоказуемом предательстве по отношению к королю.

В работе "Варфоломеевская ночь. Погубленная мечта Ренессанса" я исходил из следующей гипотезы: чтобы понять, почему смогла произойти историческая аномия, каковую представляет собой Варфоломеевская ночь, следует предположить, что существовала особая идеологическая конструкция французской монархии эпохи Ренессанса, конструкция, основа которой была неоплатонической и которая, вступив в фазу расцвета в правление Франциска I, достигла своего апогея во времена Екатерины Медичи и ее сыновей.

Если исходить из того, что анализ исторических эпох осуществляется путем предварительного выдвижения философско-политических систем, которые среди прочих причин лежали в основе происхождения событий, то королевский идеал того времени есть идеал монарха, посвященного в тайну pia philosophia, обретаемую с помощью системы наук, дающих знание того, "…что для понимания всех остальных людей закрыто"[198]. Все науки в таком случае призваны способствовать приведению в систему таинственной власти, которой, как считается, наделен и которую хранит лишь монарх: астрология, музыка, математика, риторика, история и т. д…. Такая власть, опираясь на антропологическое видение человека как микрокосма Бога и Вселенной, исходит из того, что познание есть источник самопознания и что знать самого себя означает познать Бога, жить в полноте божественного в себе.

Хороший государь, раз он знает все и, следовательно, справедлив, есть воплощенное благоразумие, он отвергает все, что могло бы возбудить или породить человеческие страсти и отдалить людей от вечного блаженства. Он не должен никогда выдавать своих помыслов, и в то же время ему подобает прислушиваться к советам самых достойных и опытных своих подданных. Власть — это власть тайны, неизвестности. И представляется ключевой сентенция Жана Гелуиса дю Тийяра в "Зерцале христианского государя" 1566 г., когда он советует "запечатать свой секрет"[199]. Карлу IX этот образ короля-философа был преподан по Платону, которого он изучал, и очевидно, что главную роль в преобразовании этого дискурса совершенного государя в поступки и (в практику сыграл королевский наставник Жак Амио.

Подобная неоплатоническая царственность знания, однако, не была лишь педагогическим образом, фикцией воображаемого. Она нашла также свое иконографическое воплощение в работе Антуана Карона, выполненной вскоре после смерти Генриха II и имевшей целью отождествить Екатерину Медичи с царицей Артемисией Карийской, вдовой царя Мавсола, известной как попечительница сына, которому она дала поистине универсальное воспитание. Эта же неоплатоническая идея прочитывается, возможно, в девизе Екатерины Медичи Spes in arduis и в девизе Карла IX Pietas et justifia, но прежде всего она чувствовалась в поддержке Екатериной Медичи и ее сыном политики согласия, проводимой канцлером де Л’Опиталем. Она проявлялась также в основании по инициативе самого Карла IX Академии музыки и поэзии, имевшей целью через воссоздание утраченных жанров античности заставить звучать в низших сферах осязаемого мира произведения, которые, соединяя мелодию и стихи, позволили бы бороться против варварства и хаоса, помогая людям услышать гармонию и давая им таким образом представление о духовной Красоте, управляющей Вселенной. Отсюда первый вывод: власть мыслит себя при Карле IX как сила, чья цель не война, но мир, сила любви в духе Марсилио Фичино, проявлявшейся как господство согласия между людьми.

Во-вторых. Королевская власть тайны и неоплатонической Любви, творящая "революцию", преобразующую мир, абсолютно противоречит замыслу Варфоломеевской ночи. Резня выглядит противной смыслу той воображаемой истории, которую выстраивает власть, надеясь на наступление Золотого века, ожидаемого после хаоса войн и гражданских страстей. Карл IX называл Сен-Жерменский мир "своим договором и своим миром", и он считал его божественной милостью, призванной помочь королю объединить вчерашних противников в гражданском согласии, обеспечив возврат к религиозному единству. Вся его деятельность была в тот период направлена на сохранение согласия вопреки недоверию обеих религиозных партий. Мир, который он настойчиво защищал, должен был привести к изгнанию насилия с поля политической и религиозной деятельности, и очевидно, что свадьба Маргариты Валуа и Генриха Наваррского 18 августа 1572 г. стала итогом долгой королевской работы, направленной на прочное примирение мятежных религиозных группировок. Политическое деяние, определяемое самой Екатериной Медичи как дело "доброты и человечности", предстает в виде искусной игры, где были распределены роли между королем и его матерью: Карл IX поддерживает план гугенотов по вторжению во Фландрию против Испании в то время, как его мать этому противится. Это не помешало отказаться от воинственного плана в результате искусных манипуляций на совете 9 и 10 августа. Королевская свадьба, ненадолго задержанная смертью Жанны д’Альбре, происходит 18 августа в соответствии с церемониалом, предусматривавшим, что группы католиков и гугенотов будут идти навстречу друг другу, в точности следуя драматургии гармоничного слияния противоположностей; а также сообразно тому, на что, как считали, указывало расположение планет. Свадьба, без сомнения, являлась чем-то большим, чем просто укреплением мира путем политического альянса. Ритуальное бракосочетание принца-гугенота и принцессы-католички, без сомнения, отсылало к воображаемому миру неоплатонической магии: возможно, церемония была организована в соответствии с астрологическими расчетами, символизируя союз Венеры и Марса, и призвана была свершить магическое действо над королевством, демонстрируя образ Марса, бога войны и символа человеческих страстей, покоренного красотой Венеры, богини Любви.

В-третьих. Очевидно, королевская интерпретация хода истории как возвращения Золотого века оказывается внезапно сломленной покушением на Колиньи. Сомнительно, чтобы оно было вдохновлено королевской властью, как думало большинство современников и историков, полагавших, что Екатерина Медичи стремилась тем самым помешать главе гугенотов отправиться вместе с гугенотским дворянством в Нидерланды для оказания помощи инсургентам. Ибо вне зависимости от своего исхода это покушение было бессмысленным, поскольку оно перечеркивало все усилия по установлению мира, как это и показал дальнейший ход событий. Похоже, что за спиной Морвера, обеспечив ему поддержку после покушения, действовала семейная солидарность лотарингских принцев и в особенности герцога д’Омаля. Так, по словам Маргариты Валуа, Карл IX якобы был уверен, что "Морвер нанес этот удар при подстрекательстве монсеньора Гиза…", и в первый момент он имел весьма твердое намерение свершить суд. Была ли это только дворянская вендетта, или следует предполагать политический заговор? На этот счет невозможно узнать больше того, что нам уже известно. Для хода истории было важно, что подозрения сразу же легли на Гизов и что монархия не только сама рисковала попасть под подозрение в соучастии, но и оказалась в крайне нестабильном положении.

Действительно, королевская власть оказывается зажатой в тиски: она понимает, что обязана как можно быстрее ответить на требования гугенотов, что означает создание смешанной следственной комиссии и проведение суда. Группировка протестантов желает использовать покушение, чтобы нанести решающий удар по ультракатолической партии, и требовать наказания виновных, поскольку все позволяет предполагать, что это Гизы. Если власть не вершит правосудие, это означает, что она впала в тиранию, так на все лады твердили памфлеты, выпущенные между 1567 и 1570 г. Поставить свою легитимность под сомнение — значит, подвергнуться угрозе "справедливой войны" со стороны тех, кто не добился справедливости. Однако все указывает, что королевская власть не может свершить правосудие таким образом, поскольку наказать Гизов значит поставить себя в зависимость от протестантской группировки, возможно, навлечь папское отлучение и, главное, поднять против самой идеи монархического государства мощь католического экстремизма. В любом случае итогом покушения становилась гражданская война. Одним ударом золотой век, едва начавшийся благодаря союзу Венеры и Марса, преобразился в век железный. Требования гугенотов, в течение 23 августа становившиеся или казавшиеся все более и более назойливыми, если не сказать угрожающими, неотвратимо работали на кризис, против которого монархия была бессильна. Если бы король исполнил требования гугенотов, он возбудил бы против себя все католическое общество, в глазах которого дом Гизов был последним оплотом против Реформации, а насилие, совершенное против еретика, доказывало невиновность и славу свершившего его, невиновность и славу, не подлежащих пересмотру никаким людским судом[200].

Именно в этом пункте, когда политическая ситуация оказалась заблокированной, требуется прибегнуть к воображению, чтобы вычленить историческую виртуальность. Всеобщее насилие могло видеться как неминуемое будущее королевства. Жестокости первых потрясений гражданских войн были бы тогда ничтожны рядом с теми, которые произошли бы в ситуации полного ослабления монархической власти, если бы гражданская война возобновилась уже не во имя общественного блага, как это было раньше, но ради свершения правосудия. Во всяком случае, в часы, когда все надежды на магическое действие празднеств предыдущих дней пошли прахом, Карл IX и его мать должны были увидеть перед собой именно эту картину, прежде чем сделать виртуальный выбор в пользу "расправы" и предпочесть всем прочим соображениям благо государства.

Главное заключалось в том, что в королевской политике, даже после вторжения в нее насилия, не произошло разрыва. Гуманистический союз сердец оставался первейшей заботой даже после того, как пришлось прибегнуть к насилию хирургического типа. Возможно, что вечером 23 августа это насилие и не воспринималось как вопиющее, противоречащее стремлению продолжить царство согласия. Ведь с самого начала могло быть предусмотрено, что Гизы в обмен либо на их прощение, либо на разрешение вендетты, которую они мечтали осуществить, возьмут на себя ответственность за смерть Колиньи и вождей-протестантов. "Частная месть" Гизов дала бы возможность королевской власти оставаться незапятнанной и надеяться на возможность через какое-то время продолжить творить магию примирения.

История в том виде, в каком она была составлена, дабы воспротивиться краху политики согласия, была монтажом; монтажом, не исключающим, впрочем, что Гизы оказали нажим на короля и его мать. В этом можно согласиться с Жаном Луи Буржоном, который, как известно, после того триумфального заключения, что варфоломеевская резня была антикоролевским "путчем", Фрондой до Фронды, нынче смягчил свои позиции, поскольку не отрицает, что "король был в курсе предполагаемой антигугенотской акции, но не имел ни физической, ни моральной силы противостоять до конца тем, кто с оружием в руках требовал от него голову Колиньи"[201]. Надо признать, что работы этого автора наделали много шума из ничего, ибо в самой догадке, что монархия находилась в тот момент в обороне, нет ничего нового. Но образы Лувра, поднявшего мятеж вечером 23 и ночью 24 августа, и Парижа, по которому носятся католические заговорщики, относятся к области фантасмагории и не выдерживают критики[202]. А буквальное прочтение некоторых заявлений или королевских писем к государям или иностранным государствам приводит к недооценке того важнейшего факта, что французская монархия меняет свою аргументацию в отношении Варфоломеевской ночи в зависимости от адресата, к которому она обращается[203]. Что касается остального анализа, базирующегося на старом материале текстов, либо перетолкованных, либо вырванных из контекста, то он не способен пролить новый свет на то, что творилось в умах короля, его матери или же его брата герцога Анжуйского.

А они рассматривали Варфоломеевскую ночь как наименьшее зло, как преступление в традиции преступлений и наказаний итальянского ренессансного государства, как средство, призванное сохранить саму возможность мира, который был единственной целью королевской власти. Резня была преступлением, направленным против военной партии гугенотов и обусловленным не столько религиозными установками, сколько обшей стратегией поддержания мира. Виртуальность события виделась в следующем: выбор короля состоял в том, чтобы покарать ограниченное число военных глав протестантов, т. е. обезглавить Реформацию как военную силу и, таким образом, лишить ее возможности вести войну в последующие месяцы и годы. Также имел место deal или сговор с Гизами: им были доверены смертоносные операции в обмен на то, что они возьмут на себя ответственность за резню, проведенную под видом вендетты, за месть адмиралу за убийство Франсуа Гиза под Орлеаном в 1563 г. Тем самым королевская власть получает возможность отрицать свою причастность к целенаправленно спланированному насилию (что она и делала первые два дня после начала резни) и сохраняет возможность затем вернуться к стратегии согласия между группировками. В таком случае объяснимо, почему Гизы покинули Париж в погоне за военными лидерами гугенотов, которые были размещены в предместье Сен-Жермен, и потому сумели ускользнуть от убийц: ведь результатом операции должна была стать ликвидация всех военных вождей Реформации.

В-четвертых. Важную проблему для королевской власти, похоронившую ее мечту о "преступлении во имя любви и согласия", создало то, что после убийства адмирала Колиньи Гизы проехали по Парижу в сторону предместья Сен-Жермен, провозглашая, что их пропустили по приказу короля. Этот клич, без сомнения, был перетолкован как приказ о всеобщей резне гугенотов в столице.

К этому добавился еще и пример швейцарцев и французской гвардии, участвовавших в самых первых расправах: после отъезда отряда лотарингских принцев, погнавшихся за гугенотами, они стали грабить жилища убитых, и эти акции показали пример и парижской милиции и городской черни. Вот так, около семи-восьми часов утра, началась народная расправа: труп Колиньи, который дети протащили затем по городу, был воспринят как чудесное исполнение Божьего приговора, взывающего таким образом к насилию над всеми остальными еретиками. Более того, около восьми часов того же утра произошло небывалое чудо — на кладбище Невинноубиенных вновь расцвел засохший боярышник, сочась кровью и словно материализуя присутствие Христа посреди города, чудесным образом призываемого очиститься от всех еретиков. Божественное преступление следует за преступлением политическим, поскольку "народ Парижа" мог поверить в то, что Бог требует искоренения тех, кто годами оскорблял его славу и честь. Столица, где обитал Христос, как бы вошла в транс, и в коллективной иллюзии присутствия Бога убийства следовали за убийствами. Две, три, четыре тысячи смертей — никакое точное исчисление не может быть сделано, если даже две тысячи смертей и представляются наиболее вероятными.

План, состоявший в том, чтобы создать видимость незапланированного покушения, был нарушен экзальтацией воинствующего народа Парижа. Гуманистическая монархия Карла IX теперь принуждена была ориентироваться в своей виртуальной стратегии на создание иной видимости, не отказываясь от идеалов гуманности и милосердия, которые обязан вершить суверен. Неуверенность завладела в тот момент историей. Речь шла о том, чтобы разорвать порочный круг насилия, которое, казалось, уже ничто не могло остановить и которое в высшей степени противоречило идеалам любви и согласия, лелеемым Карлом IX, а ведь ради них, хоть это и кажется парадоксальным, он и вынужден был дать приказ о расправе над военными вождями кальвинистов. И король принимает решение взять на себя ответственность за резню, чтобы остановить ее, действуя уже от имени того же божественного наущения, каким руководствовались воинствующие католики Парижа.

Таким образом, именно здесь совершается грандиозный поворот: в результате речи, произнесенной королем 26 августа перед Парламентом, резня обретает иную цель, она становится актом спасения государственного единства. Король провозглашает, что он хотел покарать всех гугенотов как активных участников или соучастников заговора против его персоны. Нет больше двух Варфоломеевских ночей (т. е. превентивной ликвидации военных лидеров гугенотов, закамуфлированной под аристократическую вендетту, и погрома, грабежей и убийств, понимаемых парижским плебсом как божественное возмездие еретикам), теперь она лишь одна — королевская. Ибо такого поворота требовала ситуация: существовала опасность настоящего "холокоста", полного истребления протестантов в стране, поскольку из Парижа погромы грозили перекинуться в провинцию. С неслыханной жестокостью резня уже грянула в Орлеане, все также в силу якобы отданного королем приказа об искоренении "ереси". Столкнувшись с этим кошмаром, король спешно заявляет перед Парламентом, что таким образом он свершил суд над заговорщиками и что резня должна прекратиться, поскольку наказание уже исполнено.

Поступив так, он переломил динамику католической ярости, она начала выдыхаться в Париже и растаяла к 30 августа, агрессия проявилась главным образом лишь в тех провинциальных городах, где гугеноты к тому моменту уже как бы были пойманы в ловушку. Но в целом этот крутой поворот достиг своих целей, поскольку насилие прекратилось столь же стремительно, как и началось.

Как я уже говорил, речь идет всего лишь о виртуальной истории Варфоломеевской ночи, понимаемой как преступление катилинариев от гуманизма, лежащее в русле противоречий гуманистических утопий Ренессанса. Но та история, что рассматривает это событие в преемственности с недавним опытом религиозных смут, несколько иная: как будет показано в дальнейшем, если власть чаще всего и была склонна отдавать примат гуманистической политике согласия, с самого начала вдохновленной евангелизмом Мишеля де Л’Опиталя и Екатерины Медичи, то не менее очевидно, что она в определенных обстоятельствах уже прибегала к сознательно спланированному преступлению, например к убийству принца Конде, и даже раньше, к публичной казни участников Амбуазского заговора.

Мне кажется, что интерпретация, предложенная мной три года назад, по-прежнему может претендовать на адекватность. Я считаю тем не менее, что ее следует дополнить, оттенив некоторые детали и продолжая настаивать на антипозитивистской перспективе несводимости истории к единственному ее значению (une perspective antiposotiviste d’irrirreductibilite de l’histoire). Монархическая власть считает себя властью Божественной Тайны в той мере, в какой она является единственной хранительницей смысла дел и событий в политике, но можно пойти еще дальше в этом направлении, чего я, возможно, не сделал.

Действительно, я, может быть, в недостаточной мере учитывал то, что можно назвать в эпоху Ренессанса возможностью взаимовлияния или наложения одних философско-политических перспектив и фантазий (des imaginaires) на другие. Я признаю, что слишком пристально рассматривал историческую динамику, стремясь отслоить одни идеи от других. Некоторые замечания Филиппа Бенедикта помогли мне пойти на определенный пересмотр своих выводов: "Если двор последних Валуа покровительствовал как Академии поэзии и музыки, так и читателям Макиавелли и Тацита, то почему надо считать, что Екатерина Медичи и Карл IX обладали лишь одним-единственным представлением о власти — как о неоплатонических государях, действующих без всякого своекорыстного расчета, безразличных к Realpolitik?"[204]. Центральная позиция неоплатонизма в утопии государственного строительства Карла IX нуждается в уточнении. А в случае Варфоломеевской ночи королевский неоплатонизм следует поставить в более тесную связь с другими инструментами политики, которые параллельно, в качестве подсобных, могли использоваться в кризисных ситуациях и в конечном счете способствовать поискам утопии согласия.

К преступлению ради любви добавляются в таком случае еще и соображения здравого смысла, а возможно, еще и то, что Франсуа Билакуа назвал "божественной неожиданностью", позволившей королю, застигнутому врасплох взрывом насилия, которое он так долго старался изгнать, решиться взять ответственность за него на себя ради политической цели[205]. В итоге я готов признать, что прежде недостаточно учитывал возможности влияния на события Варфоломеевской ночи различного рода интриг, иллюзий, уловок, и я могу даже допустить в ряде случаев и отсутствие какой-либо политической игры. Одна идеологическая система может таить в себе другую, мечта Ренессанса может быть вплетена в какую-то иную мечту, которая то занимает центральное место в политике, то отодвигается на периферию. Именно эта способность политического деятеля и его стремление быть повсюду и нигде одновременно, сохранять возможность быть по-разному истолкованным могут помочь в объяснении парижских событий. Короче говоря, неоплатоническая утопия согласия может в определенный момент истории прибегнуть к тому, что кажется ее противоположностью, — к насилию, сохраняя внешние формы законности принятого решения. Неоплатоническая идея может временно уступить место другой: в данном случае, возможно, идее тацитовой, парамакиавеллистской или гвиччардинистской, которая была известна при дворе с 1563 г.

Хотя Джакопо Корбинелли лишь в 1576 г. публикует в Париже у издателя Федерика Мореля "Благочестивые советы и предупреждения Фр. Гвиччардини, флорентийского дворянина о делах общественных и приватных, по-новому освещенных" ("Guicciardini gentilhuomo fior. In materia de re publica et di privata, nuovamente mandati in luce"), посвященные к тому же королеве-матери[206], распространение подобных идей при дворе уходит корнями в 60-е годы XVI в.[207] Все предстает более сложным, чем принято изображать в историографии: помимо политики и трудов Мишеля де Л’Опиталя, чьи идейные основы были по преимуществу цицеронианскими, французы уже на первом этапе Религиозных войн имели в своем распоряжении и иные рецепты, с которыми их могли по-знакомить уроки prudentia, сформулированные в Италии. Так, французский перевод "Истории Италии" Гвиччардини, изданный в Италии в 1561 г., был посвящен в 1568 г. Жеромом Шомдеем королеве-матери после того, как латинская версия была адресована Карлу IX[208]. Двор должен был быть хорошо знакомым с итальянским текстом еще до появления этой публикации и, таким образом, усвоить идею, что государю надлежит быть всегда настороже перед лицом Фортуны и ее непредсказуемого течения и, особенно, придерживаться пессимистического подхода к политике.

"История Италии" начиналась с весьма значимого предисловия, тягостного по смыслу и объявлявшего о намерении описать происшествия, случившиеся в Италии вследствие французского вторжения 1494 г.: "…этот предмет из-за разнообразия и величия его очень памятен и полон ужасных происшествий, поскольку Италия претерпела в течение стольких лет все виды бедствий, которым несчастные смертные привыкли подвергаться как из-за справедливого гнева Божьего, так и из-за безбожия и злобы себе подобных. Из знания этих событий, великих и разнообразных, каждый сможет для себя самого и для общего блага извлечь многие спасительные уроки. Ибо бесчисленные примеры показывают, скольким переменам (словно возмущенное ветрами море) подвержены дела человеческие, насколько являются гибельными почти всегда для них самих, а также для народов плохо обдуманные советы государям: когда, имея перед глазами только лишь безумные фантазии или явную зависть без какого-либо напоминания о всегдашней изменчивости Фортуны и поступая в ущерб другим, власть, которая была им дана для общего согласия, они превращают — или из-за недостатка благоразумия, или из-за избытка властолюбия — в причину новых потрясений[209]".

Иначе говоря, правители располагали различными подходами к пониманию того, как надо защищать государство с помощью государства, а также имели в своем арсенале различные определения искусства государственного управления, которые могли быть альтернативой королевскому неоплатоническому идеалу или дополнением к нему. Например, идеи Жака Амио, который даже после Варфоломеевской ночи продолжал их выражать, опубликовав "Моральные и различные иные труды Плутарха, переведенные с греческого на французский"[210]. Это, однако, не помешало ему, защитнику добродетели "золотой середины", раскрываемой путем самопознания[211], после Варфоломеевской ночи стать одним из епископов, получивших власть обращать еретиков, и радоваться в письме от сентября 1572 г., адресованном Понтюсу дю Тийяру, тому, что резня приблизила мир: "…если нам хватит духа, призванного укрепить нас в наших силах, чтобы мы освободились полностью, раз и навсегда от причин, питающих зло и дающих ему власть"[212]. Его друг Жан Тушар опубликовал "Христианское ликование о счастливом успехе войны в королевстве и Божьем суде над восставшими на короля, а также о том, что позволено Его Величеству законно карать своих подданных за поруганную религию. С прибавлением могилы Гаспара де Колиньи".

Было бы ошибкой верить в существование соперничества между неоплатоническим определением государства как творца согласия, стремящегося исключить всякие распри и мятежи путем постоянного морального труда красноречия и магической эстетики, с одной стороны, и тацитовским определением государства — с другой, в котором знание государя состоит, если это необходимо, в проникновении в таинство сферы насилия. Хотя, конечно, некоторый идеологический дуализм имел место, проявляясь, например, еще до Варфоломеевской ночи в полемике некоторых итальянских эмигрантов (таких, как Джакопо Корбинелли) с Луи Ле Руа[213]. Однако Ричард Так показал, что Корбинелли и присоединившиеся к нему флорентийские эмигранты после того, как политика согласия, проводимая Мишелем де Л’Опиталем, была изжита, предложили новую политику, сердцевиной которой являлась опора на Тацита, на рецепты манипуляций, почерпнутые в основном из его "Анналов"[214]. "Политическое воображаемое" [imaginaire politique] тех лет, разумеется, не следует понимать в виде одной линии, которой бы следовал государь, ни на шаг не сбиваясь с курса. Скорее наоборот: в мире, по его мнению, управляемом Фортуной и непостоянством, государь может в любой момент временно или надолго, явно или тайно изменить вектор своей политики, выбрав то, что, внешне являясь противоположным его политике, могло бы позволить ему осуществить перегруппировку. В этом контексте и Варфоломеевская ночь вполне могла бы быть ударом, нанесенным Карлом IX. Движущим понятием политики, казалось, было представление о ее текучем состоянии, об изменчивости и одновременно упорядоченности, следовательно, о способности принимать любую форму. Ничего невозможного нет, раз сам строй политической жизни основан на непостоянстве и переменчивости; значит, чтобы соответствовать этому строю, государь сам при помощи тайны должен творить политику как непостоянную и переменчивую. Отсутствие гласности, завеса неизвестности были основой политики, и в этой точке, по свидетельствам современников, могли соединяться разные теории: неоплатонизм, политические традиции, идущие от Тацита, Гвиччардини и даже Макиавелли. Задача монархической власти состоит в том, чтобы навсегда добиться возможности подчинять себе смысл фактов и событий, сбивая с толку своих современников, действующих в социальной и политической сферах. Поэтому было возможным возникновение идеологических или философских подходов, хотя и отличных друг от друга, но вместе включенных в один и тот же поиск государственного владычества, обеспечивающего гражданский мир, а также в стратегию сохранения сакрального. Сакральное невыразимо, а потому и королевская политика не должна сводиться к единственному смыслу, чтобы всегда сохранять свое действенное могущество.

И, разумеется, Макиавелли проявился в качестве потенциального источника познания деятельности государя[215]. Параллельно многие признаки указывают на то, что государь осмыслялся как государь, который постоянно держится наготове и в подозрении, который может быть одним и одновременно совсем другим, который использует эту переменчивость, дабы упрочить свою верховную власть. И переводы Макиавелли, осуществленные Жаком Гогори, определили часть политического кругозора двора наравне с изданиями "Истории Италии" Гвиччардини или с картинами мрачного и истерзанного Рима, почерпнутыми из трудов Тита Ливия и Тацита. Именно поэтому двор, как утверждали послы, был местом всеобщей подозрительности и слухов, поскольку если каждый знает о неуверенности власти и вырабатывает свою собственную политическую позицию в виде ответа на эту неуверенность, то власть и сама может мыслить свою незыблемость лишь в терминах отношения между обычным и необычным, центром и краем, между сказанным и несказанным.

В этом ракурсе я и буду анализировать неопубликованный источник, довольно пространно рассказывающий о резне в ночь св. Варфоломея. Мне кажется, что он находится в русле трактовки, предложенной Филиппом Бенедиктом. Он написан ультракатолическим деятелем, находившимся в столице во время событий и повествующим о своем видении королевского решения как "государственного удара", "государственного переворота". Надо помнить, что он взялся за перо спустя более чем 20 лет после событий, будучи изгнанным Генрихом IV во Фландрию, когда, с его точки зрения, весь мир рушился под игом государя, уже явившего свою сатанинскую сущность.

Рукопись этого свидетельства хранится в Национальной библиотеке под заголовком: "История происхождения Лиги". Ее автором был адвокат Луи Дорлеан, один из главных деятелей ультракатолической Парижской лиги с первых дней ее создания в 1585 г.[216] После того, как он напоминает об оскорблениях, постоянно наносимых адмиралом де Колиньи королевскому величеству, и о решении короля "отомстить" за это, он уделяет внимание объяснению событий, разыгравшихся в ночь 24 августа 1572 г. Его рассуждения оригинальны и, по всей видимости, определяются системой его взглядов: Варфоломеевская ночь "явилась "coup d’estat"", деянием из тех "посланий", в которых Бог "зримо показал людям, что он лелеет королевство Франции любовью более нежной, чем все прочие королевства на земле". Именно в этом "ударе", "перевороте" государства, описанном Луи Дорлеаном, находит свое разрешение проблема возможности двойного (божественного и королевского) импульса к резне, о котором мы говорили выше. Резня была воспринята современниками, мнение которых отражает этот пишущий по памяти историк, в виде провиденциального, единовременного и единонаправленного творения Бога и короля, и в совпадении в одном событии деяний двух участников он подозревает наличие тайны. Использованием определения "coup d’estat" Луи Дорлеан, видимо, хотел обозначить то, что "парижская заутреня" была выражением самих "таинств государства", которое отсылает к творению божественного Всемогущества, непостижимому и неосязаемому людьми, но которое может быть явлено лишь как имманентное свойство государя. Тем самым политический строй обретает онтологическое качество, становясь полем для проявления чего-то таинственного и невыразимого, той власти, которая позволяет королю в исключительных случаях вмешиваться самым непостижимым образом, дабы восстановить миропорядок. Короче говоря, если Варфоломеевская ночь остается еще до сих пор трудной для понимания и продолжает быть полем для множества самых разных объяснений, то это, быть может, происходит оттого, что она так и была задумана, поскольку она выражает божественную сущность королевской власти и, защищая свою долю трансцендентности, отказывается становиться доступной для понимания. Для короля политика есть искусство оставаться разом во многих виртуальных полях, дабы пытаться контролировать историю, находящуюся в постоянном движении.

Другой документ может позволить пойти еще глубже в трактовке "государственного переворота". Он предлагает довольно глубокий и подробный анализ того, что произошло в Париже во второй половине августа. Речь идет о гневном тексте, подписанном П.Д., опубликованном в октябре 1576 г. очень близким к власти издателем Робером Ле Манье и посвященном Ги дю Фору де Пибраку: "Снисходительное обвинение и милосердное извинение бед и событий во Франции, призванное показать, что мир и согласие подданных не менее необходимы государству, чем они желаемы каждым в отдельности".

В жанре, обычно употребляемом в политико-религиозной полемике, на сцену выведены четыре протагониста, чтобы в соответствии с приемами Цицерона указать для предавшегося злобе королевства единственный путь к единству[217]. Рассказчик сразу объявляет свой замысел: оказаться вне системы мнений партий, которые вот уже 15 лет царят во Франции и питаются любовью, неразрывно связанной с ненавистью и со страстями людей. Автор сообщает, что он не хотел критиковать эти пристрастные подходы, но желал предложить своим читателям философское видение "вещей", взятых в различных перспективах, и, как следствие, он пытался среди этих самых "вещей" рассмотреть "те, что мы пытались распутать острием нашего оружия, по примеру того государя, что разрубил гордиев узел, и одно воспоминание о которых заставляет наши сердца содрогаться, до такой степени они нас чувствительно затрагивают". Тема насилия составляет сердцевину текста, который поэтому без конца прямо или косвенно возвращает нас к вопросу о Варфоломеевской ночи. Собравшиеся, чтобы пообедать у рассказчика, возможно у Пьера де Даммартена, о котором известно, что он в последующие годы был человеком герцога Алансонского (ставшего вскоре герцогом Анжуйским)[218], завершили трапезу дискуссией о наболевшей проблеме бедствий эпохи. Каждый представил свою точку зрения в форме хвалебной речи, выстроенной по всем канонам риторики, но цель автора состояла не столько в том, чтобы дать им слово, сколько в том, чтобы устами каждого участника озвучить тот или иной возможный политический выбор, и через них к читателю обращаются уже умершие к тому времени деятели, те три главные фигуры перелома 1560 г., призванные дать свою точку зрения на последующие события, и главное — на Варфоломеевскую ночь.

Первым говорит Фабриций, человек, посвятивший свою жизнь службе юстиции и выступавший как глашатай покойного канцлера де Л’Опиталя. По его словам, тот действительно возобновил преследование целей, сформулированных еще Цицероном: это утверждение, согласно которому государства опираются на величие и веры и правосудия и строятся на уважении к ним; сюда же относится требование абсолютного подчинения политическому строю и, следовательно, необходимости повиноваться тому миропорядку, который он предписывает. Отсюда вытекает концепция Арпината, выдвинутая в письме к Бруту, согласно которой в случае угрозы res publica имеет право защищаться всеми средствами против смертоносных сил. В "De republica" Цицерона государственный деятель, наделенный властью издавать законы, дабы разорвать порочный круг смут в государстве, обязан действовать со всей суровостью и строгостью против тех, кто из личных целей нарушает работу институтов власти[219].

Варфоломеевская ночь подразумевается в нижеследующем пассаже, скрыто внушающем гугенотам и католикам необходимость покориться государю, располагающему и правом и поводом применения силы в рамках "необходимости", отвечающей требованиям общественного спасения, что явно перекликается с идеями Макиавелли[220]: "…и все же желательно, чтобы по необходимости все люди честных намерений предавались мирной жизни, даже если условия эти будут очень тяжкими и полными мучения и печали. И тем самым наш государь пребывал бы свободным от упреков в суровости или жестокости из-за того, что разными способами было предпринято против них, поскольку они оказываются замешанными в дела государственной важности: для короля, имеющего некую справедливую и явную причину бояться и обороняться, не только естественно, но и считается почетным и похвальным желать сохранить и защитить себя всеми средствами. Ведь это королевство, а не вотчина частного лица, которое по закону теряет свои права, если использует силу; король же, чтобы поддержать себя, применяет ее чаще всего, даже если это будет худшим способом из всех, к которым он может быть принужден…"

Можно без труда догадаться, что Варфоломеевская ночь интерпретируется здесь как акция общественного спасения, сохранения государства, допущенная королем по политическим соображениям. Таким образом был сделан политический выбор в пользу политики согласия, чей авторитет возрастал с 1562 г. вплоть до Сен-Жерменского мира, положившего конец третьей Религиозной войне, и эта политика достигла кульминации в момент брака Маргариты Валуа и Генриха Наваррского. Но ничто не запрещает думать, и именно здесь я подчеркиваю возможность моей представленной выше интерпретации, что когда эта политика начинает рассыпаться после покушения на Колиньи, временно и под видом ее дополнения была совершена подмена, не казавшаяся противоречием, поскольку речь шла о продолжении борьбы идей против разноголосицы мнений, души против сонма страстей. Продолжение текста привносит дополнительный штрих идее "coup d’estat", "государственного переворота", подсказанного здравым смыслом государя.

Прежде всего говорится, что государь должен стараться обращать внимание на распределение своих милостей: именно Октавиан, человек, названный в тексте и посвятивший свою жизнь "наблюдению" истории, продолжает разговор и ссылается на покойного принца де Ла Рош-сюр-Йонн, о чьих кальвинистских симпатиях он не упускает случая напомнить. Он настаивает на другой необходимости для власти, представляющей альтернативу тому пути, который рискует увести ее к насилию, а именно: следует уделять больше внимания знати и не подвергаться риску, отталкивая ее от себя. Править — значит, править вместе со знатью, и, подкрепляя свое утверждение, Октавиан приводит в качестве примера коннетабля де Бурбона, доведенного до предательства немилостью, проявленной в отношении него Франциском I, в результате чего на короля и королевство обрушились беды.

Наконец, в разговор вступает Амбруаз, изучавший Священное Писание и вдохновленный примером архиепископа Вьеннского Шарля де Марийяка, умершего в 1560 г. В этой речи интересно то, что она устанавливает очень точную связь власти с теми, кем она правит, и что она строит систему на основе идеи Гвиччардини: Амбруаз советует французам смотреть без досады на тех, кто наделены властью управлять. Никто другой, кроме государя и его окружения, не имеет права выносить суждение — положительное или отрицательное — об отправлении самой власти и, в широком смысле, о "частных событиях нашей французской трагедии"[221]. Две преграды отделяют подданных от государя: незнание политики первыми, а также огромная разница между частным и общественным: "…как сказал Гвиччардини в одном из своих советов, частные лица не могут обоснованно ни прославлять, ни порицать многое из того, что делают государи, не только потому, что не знают положения дел и того, что к ним относится и в них планируется, но также потому, что разница огромна между благоразумием и волей государей и тем же у частного лица… также я счел бы разумным, чтобы государь в делах, касающихся собственно королевской власти, не имел бы судьями никого, кроме королей или тех, кто их представляет, но не частных лиц, чье ничтожество не может оценить в масштабе страны того, что значит власть"[222].

Государь действует и выносит решения в рамках того, что Амбруаз называет "тайна государства" ("le secret de l’estât")[223], "тайные потребности государства"[224], знание которых придает государю свободу действия. Он является в идеале монархом тайны, государем, чья форма власти есть загадка, "фигура умолчания по Квинтилиану". То, что он решает и являет в своих собственных решениях, не зависит от того, что есть на самом деле, даже от того, что он в действительности решил, и в этом надо отдавать себе отчет. Двор и королевство преисполнены амбициями и игрой сил знати, и, видя их без конца пытающимися увеличить свое могущество, враждующими друг с другом, государь, как ранее объяснял Октавиан, должен сам "постоянно быть в действии"[225].

То, что высказывает Амбруаз, по сути очень близко к урокам, извлеченным Гвиччардини из истории своей страны: он показал в "Истории Италии" политическую власть, подверженную неконтролируемым и непредсказуемым колебаниям Фортуны и, следовательно, обреченную постоянно считаться с переменчивостью дел человеческих, опасаясь действий, которые могут иметь роковые для нее последствия в истории. Благоразумие и мудрость заключены в политическом действии, требующем постоянно находиться в положении ожидания, тайны, подозрения и недоверия, чтобы "fare capitale del tempo", и удачнее всего использовать внезапно подвернувшиеся обстоятельства. Для Гвиччардини, как писали Жан Луи Фурнель и Жан Луи Занкарини, настаивая на отличии способа анализа у автора "Истории Италии" и Макиавелли, то что делает политику достойной или не достойной похвалы — это искусство, с которым удается овладеть или даже манипулировать Фортуной[226].

Именно в этом аспекте Амбруаз обращает свое внимание на Варфоломеевскую ночь и дает объяснение тому, что произошло с точки зрения его идеи о государе, постоянно находящемся в движении и окруженном тайной действия. В его глазах всему причина амбиции знати и ненависть, противопоставившая одних другим. Король не имел ничего общего с покушением, организованным против адмирала де Колиньи: "…как общее предзнаменование я понимаю день, отмеченный кровью и местью, равно как и недоверием знати, оскорбленной могущественным противником, когда взаимная ненависть стала делом для вождей партий достаточно обычным, чтобы привести к таким последствиям…" Есть что-то от закона истории, вмешавшегося в парижскую бойню, закона мести, царившего между крупными сеньорами.

В наиболее сложном фрагменте своей речи, призывая читателя вспомнить различные обстоятельства прошлого и особенно попытаться в его мысли уловить недосказанное, Амбруаз предлагает сравнить "ранение покойного адмирала" с убийством Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундского, 10 сентября 1419 г. в Монтеро, которое было делом Танги дю Шателя (месть Иоанну Бесстрашному за давнее убийство герцога Орлеанского была тогда осуществлена "верными" последнего с молчаливого согласия дофина — будущего короля Карла VII. — Ред.); он заявляет, что уверен "в согласии короля", за которым последовало развитие исторической интриги, получившей динамику после покушения Морвера, что делает Карла IX не столько ответственным за гибель Колиньи и не столько ее участником, сколько вовлеченным в события посредством избранной им тактики, призванной воспрепятствовать дестабилизации королевской власти теми, кто был доведен своим желанием мести до применения насилия и до убийства. Карл IX, согласно Амбруазу, по своему собственному решению внезапно включился в дело, движимый стремлением извлечь для себя лучшие или наименее худшие результаты из обстоятельств, вызванных покушением, за которое он не нес ответственности, и из преступной решимости врагов адмирала, чью силу он знал, чтобы действовать в наиболее благоприятном для себя русле: "…поскольку, несмотря на примирение, которое, казалось, пригасило воспоминание об убитом отце, и ту ненависть, которая превратилась в наследственную вражду между домами, первый нанесенный удар слишком явно выдавал авторство врагов раненого, я вовсе не считаю, что ради поиска истины необходимо присоединять к предприятию [убийству Колиньи] личность самого короля, который сначала осудил, а потом одобрил сей поступок, что никак не свидетельствует, будто в этом содержалось определенное глубокое размышление, то было решение, принятое по ходу, согласно тому, что по убеждению короля должно было наилучшим образом обеспечить благо и стабильность его делам".

Это очень важно и, возможно, позволяет пойти еще дальше в постижении королевского образа действий в течение решающих часов ночи с 23 на 24 августа 1572 г. По Пьеру де Даммартену, перед лицом истории Карл IX предпочел позицию чистого реализма: он не принимал независимого решения, поскольку не имел другого выбора кроме того, который был продиктован ходом истории, он следовал тому смыслу истории, какой начертали перед ним люди, организовавшие покушение 22 августа и являвшиеся, в конечном счете, из-за последствий этого центрального события истинными авторами Варфоломеевской ночи. Памфлет почти открыто говорит, что начиная с некоего момента понятия ответственности и виновности более не являются приемлемыми в системе королевской власти, где важной является лишь причастность государя к ходу истории, так как это ему представляется наиболее выгодным для себя и государства. Единственная вещь, имевшая значение для государя, была забота о государстве и о собственной власти, что доказывает для Пьера де Даммартена его непричастность к самому "предприятию"; причины, побуждавшие к действию участников события, не имели ничего общего с тем, что заставило короля последовать "решению, принятому по ходу".

В истоке событийного цикла лежал, следовательно, обычай мести или вендетты, который и есть единственная истинная причина резни: король же, напротив, мог поступить только так, чтобы дело, начатое помимо его воли и способное стать для него губительным, поскольку оно противоречило его политике, обернулось бы в его пользу. Смерть Колиньи имплицитно вытекает лишь из этой логики необходимости наверстать историю. Здесь отсутствовала преднамеренность, что для Амбруаза являлось фактором непричастности короля. Править, в этом смысле, означает следовать истории, а не быть вне истории, простым ее свидетелем или жертвой: это также значит играть с историей, приспосабливать историю, помещать себя в условия самые благоприятные из всех тех, что посланы Фортуной.

Королевский труд предстает, таким образом, в виде труда по управлению переменчивостью или случайностями судьбы. Карл IX здесь остается сторонним по отношению к убийству Колиньи, он был всего лишь тем, кто смог в непосредственных обстоятельствах, проистекавших из опасной для его власти ситуации, вызванной исполнением Гизами своей мести, сделать выбор для блага своей власти и государства — позволить истории осуществиться в своем развитии[227]. Карлу IX оставалось только быстро решиться дать приказ о "казни", и никто не вправе возлагать на него какую-либо ответственность, раз судьба в своей переменчивости ставит людей перед свершившимися фактами. С момента покушения на Колиньи он мог лишь пытаться вновь включиться в историю. Единственная ответственность государя, которую он несет в земной жизни, это ответственность не перед лицом события, которое он не может обуздать, поскольку никакой человек не может обуздать Фортуну, коль скоро ее колесо уже повернулось, но — перед самим собой и перед сообществом людей, забота о которых передана ему. Именно это сплетение в стратегии власти одновременно и движения и тайны определяет наличие косвенно предполагаемой в тексте дистанции между моралью, властью, декларациями и историей. Карл IX являлся государем Фортуны, и именно по этой причине частные лица должны остерегаться выносить свое суждение о нем. В итоге из написанного Пьером де Даммартеном вытекает, что в истории есть два плана: план внешнего хода событий, касающийся тех, кто совершает действия и несет за них ответственность, и внутренний план событий, находящийся вне поля видимости, поскольку отсылает к другим факторам, чем те, которые направляли действия, и требующий сохранения тайны. Здесь мы не очень далеки от опоры на неоплатоническую мысль, поскольку оба этих плана отсылают к Сократовому разделению мнений и идей, и можно догадаться, почему монархическая власть могла предпочесть не замечать разрыва между своей утопией согласия и своим "гуманистическим" преступлением. В конце решения лежит идея Блага.

Амбруаз ставит тем самым проблему самой всеобщей резни и вновь отрицает хотя бы малейшую долю прямой ответственности за нее короля, оспаривая явно или неявно версию, данную в те годы монархомахами. Не было предумышленного заговора, который имел бы целью убийство всех гугенотов, находившихся в Париже: "…я считаю невероятным утверждение, будто бы замышлялась расправа над всеми остальными из этой партии, которые могли быть найдены в городе, потому что ни жизнь, ни смерть стольких простых людей, которых погубил народный бунт, не могут бросить подозрение на государя. А также потому, что это был бы очень грубый заговор — дать сигнал тревоги ранением или убийством главного вождя, предполагая убить всех остальных".

Амбруаз вновь описывает и развивает эту, в конечном счете, эмпирическую связь активности и пассивности короля в самом плетении истории и снова говорит о том, что смертоносное насилие не было делом короля, он пребывал вне его, поскольку мог действовать, лишь аккомпанируя истории, помимо всяких личных чувств, помимо выражения собственной воли. Таким образом, государь изображается как существо в некотором роде бесплотное, в определенной мере лишенное морали, существо, которое не определяет свой выбор иначе, как в терминах пользы для своего государства и для политического образа, воплощаемого им и гарантирующего благо его подданным. Здесь выявляется тема жертвоприношения, полного стирания личности, которая вновь возвращает к неоплатонической тематике. Понятие пользы парадоксальным образом объясняет, быть может, отношения любви, связывающие его со своим народом, но не предполагавшие его участия в резне. В конечном счете неважно, был ли Карл IX поставлен перед советом, навязавшим ему решение о насилии, тем более неважно, был ли он поставлен перед свершившимся фактом смерти Колиньи, важно лишь то, что содержит в себе эта возможность отделить свою "реальную" personna от personna политической.

Здесь возникает тема принужденной воли, тема короля, оказавшегося зажатым в тиски: с одной стороны, были гугеноты, угрожавшие после покушения на адмирала гражданскому миру своими требованиями суда и способные возобновить войну, с другой — Карл IX был поставлен перед тревожным и гнетущим давлением тех, кто организовал покушение. В итоге из анализа Варфоломеевской ночи вытекает констатация: осуществление власти не есть осуществление наибольшей свободы воли правителя перед лицом истории; напротив, оно состоит для правителя в подчинении своей свободы сиюминутной системе соотношения сил и особенно в проявлении абсолютного реализма, глубинные причины которого он не должен обнаружить. И, следовательно, проблема заключается и не заключается в ответственности Карла IX. Между тем, что он думал и пережил сам, и тем, что он решил предпринять в конкретной обстановке ночи 24 августа 1572 г., существует громадная пропасть, а именно — забота о государстве в мире, расколотом политическими страстями и амбициями знати. Это образ власти, не располагающей никакими возможностями, попавшей в тиски и, следовательно, лишенной всякой способности свободы выбора чего-то иного, кроме того, чтобы предоставить себе двигаться в общем течении истории, позволив втянуть свой авторитет в жест насилия.

Вот что решительно утверждает Амбруаз в этом месте своего рассуждения: "Следовательно, более разумно признать, что это общественное бедствие не было ни вскормлено, ни замешено в сердце государя, но, скорее, приписано его власти, которая этим насилием сама была принуждена вследствие подстрекательства или страха тех, кто первыми подняли руку, а также из-за угроз тех, кто слишком резко требовали от него возмездия, и в итоге король увидел себя подведенным к такой черте, за которой он или получит войну с обиженными или будет покинут своими, и он предпочел поддержать одних и отказаться от других. Все это, я считаю, не могло иметь практически никакого иного будущего, поскольку полагаю, что в гражданских войнах королевства страх оружия и ревность государства делают короля сторонником какой-либо партии, ибо иначе он не имел бы никакой власти. И тогда я вновь вспоминаю то, что говорил о государях, вынужденных творить и допускать многое против своей воли, дабы содействовать советам и частному интересу тех, кто им служит. И наконец, что рана, нанесенная уязвленному уму (каким был ум покойного короля из-за того, что он видел, как многое свершается силой и вопреки его воле), хотя бы и была затянута и залечена, вновь легко открывается и бередится при малейшем прикосновении недоверия или досады, причиняемых ему. Это случается довольно часто, поскольку, как я говорил, амбиции приводят всегда к тому, что знать либо задета сама, либо задевает других"[228].

Амбруаз, таким образом, возвращается здесь к тому, о чем он вел речь с самого начала, к идее, согласно которой частные лица не должны выносить суждения о государях, правящих ими, ибо они могут только увлекаться измышлениями, совсем противоположными тому, что произошло на самом деле и что должно оставаться тайной. Так, в отношении Варфоломеевской ночи был сконструирован вымысел о преднамеренном ее характере и о заговоре, которого не было. Единственная реальность, имевшая место, состоит в том, что государь был вынужден из-за переменчивости Фортуны идти в том направлении, куда двигалась история и которое на время противоречило его собственному политическому поиску, но только лишь вынужден. Однако эта ситуация не может быть показана властью, чтобы ее образ действий не был раскрыт и, следовательно, ослаблен. И в данном пункте рассуждения текст в неявной манере содержит ссылку на королевское заседание 26 августа и на факт, что Карл IX, приводя доводы о мнимом заговоре, показал себя вынужденным не только взять на себя коллективное насилие, которого он вовсе не желал, но также скрыть тайные движущие пружины события, первопричиной которого была преступная инициатива Гизов: "…поскольку государь был принужден, подчас из-за тайных нужд государства, закрывать глаза на то, что было сделано против общественного спокойствия и соблюдения его указов: так, что люди, далекие от дел и мало в них разбирающиеся, полагали, будто все произошло из-за притворства, ненависти и заговора; ясно, что нет картины более чуждой и злополучной, но молва о которой была воспринята как вещь вполне вероятная, поскольку все, что свершилось, было на грани того, что может быть высказано и осознано, но вовсе не было тем, что подозревали…"

В этой речи Амбруаз анализирует, таким образом, варфоломеевскую резню на основании того, что, без сомнения, является иным планом действий, отличным от неоплатонизма и от политики согласия, надо это признать. Но не менее верно, что он характеризует королевскую позицию очень близко к тому, как она была предложена в моей работе "Варфоломеевская ночь": государь действует только в тайне и во благо своего государства, государь выбит из равновесия покушением 22 августа, государь зажат в тиски гугенотами и ультракатоликами, государь действует не непосредственно под нажимом людей, но под влиянием видения роли движения в истории, сделав выбор убить адмирала де Колиньи для блага своего государства и особенно для сохранения господства в политике, государь принужден в качестве жертвоприношения взять во имя своей власти на себя резню, не будучи лично за нее ответственным, поскольку находился в заблокированной ситуации.

Посреди насилия единственной возможностью, которой располагал государь Карл IX, было прибегнуть к искусству политики, заключающемуся во внедрении в историю тайной игры движения, чьей целью является благо государства и подданных. И вопрос состоит теперь в том, чтобы оценить, не являлся ли монарх (в своей стратегии относительной отчужденности) тем, кто создает впечатление, будто он следует за историей, дабы иметь возможность лучше использовать силы, имеющиеся у него в наличии. То есть надо быть осторожным с этой речью Амбруаза, которая призвана показать, что Карл IX был государем осторожности, а также подчеркнуть, сколь опасны для государств потрясения и вражда знати. Возможно, Карл IX сумел оседлать движение Фортуны, продвигая свою власть в наиболее выгодном ему направлении, но возможно также, что эта стратегия была лишь видимостью, хитрой уловкой.

Конечно, речь Амбруаза написана через четыре года после Варфоломеевской ночи, но если посмотреть хорошенько, она перекраивает королевский текст, который был написан непосредственно на следующий день после резни. Его автор — король-ритор; речь идет о "Записках" (Mémoires), отданных сеньору Фрегозо для передачи принцу Оранскому информации о парижских событиях[229]. В предисловии подчеркивается, что короли и суверенные сеньоры "не ответственны и не обязаны давать отчет о своих действиях никому, кроме Бога, также о том, что сделано или предпринято ими по отношению к их собственным и прирожденным подданным, о чем не позволительно никому знать, справедлива или несправедлива причина [этих действий], коли они не желают ниспровергнуть все законы — божественные и человеческие — на гибель и потрясение всех королевств и империй…". Можно видеть, что король в таком представлении должен быть загадкой для своих подданных. Затем, поскольку надо все же избегать повсеместного распространения клеветы, выдвигается версия, что перед лицом открытой угрозы "предприятия" или "заговора" гугенотов королевское величество "было вынуждено": "…ослабить руку в отношении сеньоров из дома Гизов, которые двадцать четвертого числа месяца августа с неким небольшим числом солдат убили адмирала и некоторых других дворян из его группировки, поскольку возмущение весьма усилилось в среде народа, уже уставшего от этого заговора и очень озлобленного видом его величества, вынужденного вместе с королевой, его матерью, братьями и королем Наваррским отступить внутрь Лувра вместе с гвардейцами и держать ворота закрытыми, чтобы уберечься от силы и насилия, которыми им угрожали, и чтобы исполнить его, некоторые дворяне из группировки адмирала провели ночь внутри этого замка, спрятавшись в комнатах, дабы помочь тем, кто должен был прийти извне в самом большом количестве, взломать ворота этого замка и исполнить их затею. Это обнаружилось ранним утром, и дворяне были изгнаны из замка. Из-за всего этого народ распалился свершить великое насилие над людьми новой веры, все главы которой находились в это время в Париже…"

В заключение должно быть вновь процитировано произведение Пьера де Даммартена, приписанное ему позднее и названное весьма значимо — "Фортуна Двора…". В нем он вновь интересуется резней 1572 г. и воспроизводит принцип непостижимости королевского решения: смерть Колиньи была аристократической акцией, объединившей герцогов Гизов и Омалей, бастарда Ангулемского, герцога Неверского, а также сеньоров де Таванн и де Лансак. Все исходит от короля, но при этом невозможно понять, зачем король совершил акт насилия. Для него все гипотезы, которые могли бы объяснить мотивы этого "государственного переворота", выглядят настолько противоречивыми, что остается одна непостижимая тайна деяния… Существует, таким образом, иррациональная сторона королевского решения, и если она приводит историков к тому, что они не могут написать ничего, кроме виртуальной истории Варфоломеевской ночи, то от этого она не становится менее характерной для политической сферы второго французского Ренессанса, в котором прием иррациональности предназначен одновременно для утаивания и выявления мудрости и благоразумия государя, его "разума"; и в этом возможно наметить линию преемственности, которая шла бы от Карла IX к Генриху IV, королю Разума-судьбы (Raisondestin), и к Людовику XIII, королю Государственного Разума (La Raison d’Etat).

Но было бы бессмысленно верить, будто этот "разум", эмпирически организовавший и деяние и рассуждения о нем, раскрыл бы что-либо из "замысла, присущего политике", если использовать формулировку Мишеля Сенелара[230]. Речь идет о процедуре, которую можно квалифицировать как внетеоретическую и к которой можно прибегнуть лишь опосредованно и вне финалистской перспективы. Цель королевской Варфоломеевской ночи и многозначных рассуждений о ней, в представлении королевской власти, есть поиск обновления или поддержания согласия на короткий или средний по длительности срок. Это значит, что "разум", определяемый как импульс действий короля, имеет своей целью порядок мира, который есть порядок божественной воли и, в свою очередь, имеет собственную цель: умиротворить страсти людей, позволить подданным короля освободиться от злобы и ненависти и исправиться от грехов, чтобы получить прощение Бога; связать историю, в конце которой находится Бог, который, увидев свой народ живущим в мире и далеким от всякого насилия, даст ему свое прощение в виде прекращения религиозного разлада. В этом ракурсе защита государства не есть цель сама по себе.

В таком случае, представляется, что приумножение смыслов резни монархией, которая словно их сама плодит и распространяет, в то же время защищаясь от них, отражает понимание ею того, что свершившаяся однажды история может быть только предметом одобрения через воображаемое. Это приумножение смыслов доступно публичной сфере, коль скоро власть допускает в самом своем решении и в той манере, в которой она рассказывает о своем возможном выборе, мысль о том, что она будет открыта для критики и что она должна поэтому приумножить свои приманки и обманные маневры, дабы не оказаться ослабленной рассуждениями, которые, пытаясь постигнуть событие, покушаются на то, чем определяется власть, — на знание или на разум. Как было уже сказано, нет лучшего показателя того, что власть инициировала Варфоломеевскую ночь, чем это приумножение смыслов, исходящее от нее самой и с которым она продолжает играть в первые недели и месяцы, последовавшие за резней. Уже с эпохи правления Франциска I и еще в правление Людовика XIII очевидно, что власть, когда она приводит в действие технику пропаганды, есть прежде всего власть языка, предназначенного подорвать или исказить враждебную себе критику и разоблачения. Государство есть факт языка, оно существует только как господство над языком согласно символике галльского Геркулеса, особенно активно используемого при Генрихе II, но присутствующего в королевском воображаемом всегда.

Именно эта эмпирическая связь между властью и языком ответственна за то, что монархическая власть, поставленная после 1559 г. в "оборонительную позу", если процитировать Марселя Гоше[231], использует Варфоломеевскую ночь в качестве многозначной виртуальности, логически предусматривающей ненадежность всякой работы по ее дешифровке. Приумножение смыслов есть признак власти, поскольку оно усиливает власть, превращая ее в могущество, сила коего неощутима простыми смертными, в мистическую силу. Оно является, таким образом, наилучшим из признаков, позволяющим угадать виртуальность Варфоломеевской ночи, которая была монархическим преступлением, по крайней мере, на первых порах… Но только лишь виртуальность…

Предлагаемое исследование не претендует на переосмысление событийной канвы, приведшей к Варфоломеевской ночи. Наша задача состоит в попытке вписать это событие в контекст длительной мутации социальных структур Парижа, нашедшей свое отражение в изменении форм городских ритуалов и процессий, ставших столь привлекательными для историков последних десятилетий. Так получилось, что события 1572 г. совпали с началом решительного поворота в развитии парижской церемониальной системы, за которым, с нашей точки зрения, стояли существенные сдвиги как в системе властных отношений, так и в осмыслении общественного устройства. Но даже для того, чтобы только обозначить существо данных перемен, потребуется пространный и, возможно, утомительный экскурс в историю сакральной основы парижской муниципальной системы.

В XVI в. статус парижского буржуа определяется как отношением его с королем и королевской юстицией (иначе говоря, носил "персональный" характер), так и отношением с городом и подвластной ему территорией (т. е. имел еще и "реальный" характер)[232]. В недрах этого диалектического отношения и функционировали парижские привилегии. Символическая ценность этих привилегий определялась причастностью к королевскому Делу, существованием в рамках городской общины с ее мистическими корнями, местными реликвиями и ритуалами[233].

Теория мистического и политического тела (corpus mysticum et politicum), порожденная соединением идущей от римского права теорией corporatio с теологической концепцией universitas и тесно связанная с понятиями общего блага (res publica), к концу средневековья стала приложимой к любому коллективу, наделенному статусом юридического лица (persona ficta, persona publica)[234].

Развитие городской знаковой системы, при помощи которой парижская община осмысливала свои привилегии, следует соотносить не столько с "республиканской" идеологией, якобы противостоявшей королевскому всемогуществу, но, скорее, с органицистской идеей, которая включала всю городскую общину в базовую структуру "король-королевство", понимаемую как единое тело.

Первой специфической чертой знаковой системы Парижа был столичный статус этого города. Происходившее здесь взаимодействие между местными реликвиями и культами и теми культами, что имели общекоролевское значение, приводило к синтезу корпоративной концепции монархии с корпоративной концепцией столицы как главы всех городов и сердца королевства.

В связи с этим вторую важнейшую черту парижской знаковой системы можно назвать "корпоративным католицизмом". Это понятие, которое следует трактовать не в теологическом, а в антропологическом значении (не как веру, но как верования), было чем-то вроде "гражданской религии"[235], призванной цементировать чувство общности горожан. Ритуалы, при помощи которых община выставлялась на публичное обозрение, не были простым отражением существующих социальных структур, они являлись также актом ее постоянного восстановления, апеллируя к ее прошлому и будущему[236].

Третьей чертой символики парижских буржуа была огромная роль идеи корпоративной репрезентации — столь важной для коллективного самоутверждения, но она также была и поводом для многочисленных конфликтов, например споров о месте в процессии.

Барбара Дифендорф метко определила парижские процессии: "…ритуалы представляли собой сплав гражданских, королевских и католических символов: социальное тело-корпус, политическое тело и тело Христово были в них нераздельно переплетены"[237]. Примерно такова была и символика парижского герба, резюмирующего три черты муниципальной истории. Корабль напоминал об изначальной корпорации купцов, торговавших по Сене, ставшей ядром парижской коммунальной системы, обеспечившей привилегии парижских буржуа. Червлень символизировала "кровь святого апостола", приведшего город в лоно христианства. Золотые лилии были для гербов французских "добрых городов" обычным знаком королевской власти[238]. Таким образом, связь с королем, связь с Богом и взаимосвязь жителей коммуны образовывали символическую ткань парижских привилегий.

Парижская символика строилась вокруг корпоративного союза между общиной столицы с королем. Еще в 1356 г. сторонники Этьена Марселя избрали своей эмблемой лилии и лазурь — цвета короля и Девы. Выступая против конкретного правителя, они (как, впрочем, и большинство средневековых мятежников) подчеркивали свою приверженность абстрактным символам королевской власти. В ту пору официальными цветами Парижа были красный и белый. Но после восстановления парижского муниципалитета в 1412 г. (упраздненного после восстания 1382 г.) должностные лица города, его лучники и арбалетчики стали носить красно-синие ливреи. Кстати, сразу же после восстановления должности купеческого прево и эшевенов королевские лилии стали помещаться в верхней части городской печати. Так называемая "геральдическая глава" Парижа, как и во многих других городах эпохи Столетней войны, указывала на особое королевское покровительство.

В начале следующего, XVI столетия в символике цветов произошли новые изменения. Пурпурный стал считаться цветом вечного достоинства королей, знаком их величия[239]. Синий, бывший некогда геральдическим цветом Капетингов, означал теперь персону царствующего короля. Соединение красного и синего было поэтому особо красноречивым. Во время въезда в Париж Анны Бретонской в 1504 г. купеческий прево и эшевены надели двуцветные мантии — малинового и коричневого цвета. Темно-коричневый в ту пору считался цветом ремесленников и народа, в коричневое были одеты и францисканцы. Этот цвет не нес никакой самостоятельной геральдической нагрузки. Но, как утверждает М. Пастуро, никакой цвет не имел определенного значения вне контекста[240]. Свой смысл он обретает лишь в связи или в оппозиции с другим цветом. Красно-бурые мантии оказываются вписаны в жесткую систему символов. Красное отсылает к политическому достоинству короля, представителями которого считаются прево и эшевены, коль скоро они давали ему присягу. Темно-коричневый цвет носили квартальные — ключевые фигуры городского репрезентативного режима. Этот цвет указывал также на ремесленные корпорации, объединявшие широкие слои парижских буржуа. Соединение королевского и "ремесленного" цветов в мантиях городских должностных лиц (тех же цветов была и шляпа, в которую кидали бюллетени для голосования во время выборов эшевенов) могло означать гармонию королевской власти и системы городских корпораций и коллегий. Но это указывало и на двойственный характер должностей купеческого прево и эшевенов. Перед парижанами они выступали как представители власти короля и блюстители его интересов, а перед лицом королевской власти они представляли парижан. Прокурор города и короля считался в первую очередь человеком короля и носил алую мантию, как все магистраты. Сборщик городских налогов, фигура наиболее поздно появившаяся среди муниципальных должностных лиц, не считался носителем публичной власти и носил лишь черный плащ.

Огромное символическое значение цвета было вполне очевидно для современников. В 1530 г. при организации торжественного въезда Элеоноры Австрийской Франциск I велел городским советникам быть одетыми в двуцветные шелковые мантии, поскольку они принадлежат "телу города" (du corps de la ville). Советники ответили, что им было бы странно, вопреки обычаю, быть одетыми наподобие прево и эшевенов. Они приносили присягу не королю, но купеческому прево, они не считались королевскими должностными лицами, и он не делегировал им никакой власти. В итоге король пожелал, чтобы советники были одеты в темно-коричневые платья, наподобие квартальных, большинство из которых были купцами, "поскольку таков цвет указанного города". Однако те городские советники, что были членами Парламента, Палаты счетов, Курии косвенных сборов или парижского Шатле, шли вместе со своими корпорациями. Остальные же советники из числа адвокатов, королевских секретарей и купцов претендовали на то, чтобы составить своего рода патрициат, и желали подчеркнуть, что они не принадлежат к миру ремесел. Посему черный цвет показался им достойным знаком отличия[241].

Стабилизация этих символических данных подтверждалась от церемонии к церемонии на протяжении всего XVI в. Нам трудно точно определить форму одежды и качество шитья, мы располагаем главным образом данными о цвете. И все же отдельные нюансы были порой весьма знаменательны. Во время торжественных въездов Генриха II (1549 г.) и Карла IX (1571 г.) короли приказывали, чтобы члены Городского бюро были одеты в темно-малиновый и темно-коричневый бархат. Но во время въездов их жен — Екатерины Медичи и Елизаветы Австрийской, которые происходили чуть позже, Муниципалитет был одет в платья из алого и коричневого бархата. Эти тонкости призваны были показать, что Муниципалитет держится в тени перед величием короля, но сверкает во всю силу своего авторитета, делегированного ему королем, перед всеми остальными, пусть даже перед королевами, ведь при всем своем величии эти особы не способны сами наделять властью кого бы то ни было.

Цвет, а точнее, тон костюмов соотносился не только со статусом тех, кто их носил, но еще и с почти религиозным почтением, которое выражалось по отношению к королю.

Превосходство, которого постоянно добивался Париж над другими городами, имело единственным своим источником близость города королевскому величию, о чем на свой лад твердил парижский герб:

Муниципалитет и должность купеческого прево, упраздненные в 1383 г., были восстановлены в 1412 г., что явилось основополагающим событием, позволившим парижанам восстановить свою привилегированную корпорацию. Примерно в те же годы характеристика "столица" регулярно оказывается связанной с Парижем. Формула Жана Жерсона выражает идею во всей ее полноте: "Город, в коем величество заключено и по обыкновению пребывает" (Civitas in qua majestas consistebat et erat solita reside re)[243]. Париж — глава городов (caput urbum), но также и глава королевства (caput regni), как и сам король[244].

В рамках органицистской метафоры "единого тела" гомологичность короля и столицы была чрезвычайно важной. Эта идея периодически демонстрировалась в форме "живых картин" во время торжественных въездов и становилась темой для красноречивых рассуждений представителей городской корпорации. Так, в мае 1579 г. в Ремонстрации Городского бюро утверждалось, что "Париж короли избрали как убежище и место пребывания сего королевства, наделив город всеми возможными привилегиями, вольностями, почестями и свободами", и, следовательно, "для сохранения Вашей монархии, как и всех прочих суверенных государств, необходимо установить главным над всеми один город, под защитой и при помощи которого может сохраняться государство в своей форме во время бурь и опасностей"[245].

В парижском церемониальном цикле ежегодная процессия устраивалась в первую пятницу по Пасхе в честь возвращения города под власть Карла VII и изгнания англичан в 1437 г., а с 1594 г. процессией отмечали и 22 марта, когда парижане впустили Генриха IV и порвали с "испанскими лигерами". Это были не искупительные церемонии, но именно праздники, напоминавшие об обретении союза Парижа с сувереном, т. е. возвращение городу привилегированного статуса столицы.

Надо отметить, что исключительная связь Парижа, его привилегий с королевской властью была связана с двумя абстракциями. Речь шла в большей степени о символической столице, чем об историческом Париже, и, с другой стороны, скорее о политической фигуре короля, нежели о его конкретном воплощении в лице Карла, Франциска или Генриха.

Параллельно с формированием и уточнением понятия столицы растет убежденность в том, что Париж является Парижем лишь в той мере, в какой в нем присутствует король. Король может находиться в нем лично, в одной из своих резиденций, либо быть представленным Парламентом в "своем" Дворце правосудия.

Восстановление привилегий Парижского муниципалитета в 1412 г. дало мощный импульс развитию системы процессий. Военная экспедиция Карла VI в Берри сопровождалась процессией, выражавшей "всеобщую привязанность парижан к единству королевства, к королю, к Франции". Парижская община в своем единстве, вся буржуазия дефилировала 10 июня в процессии святой Женевьевы. Автор "Дневника парижского буржуа" сообщает, что "было решено, чтобы каждый дом выставил по этому поводу по одному человеку", и что "все прихожане, у кого были силы, держали факелы в руках". Процессия указывала на "ритуализированные узы, соединявшие суверена с жителями столицы"[246].

Кристофу де Ту, бывшему в 1552 г. купеческим прево Парижа, мы обязаны примечательным выражением — "реальное присутствие короля в столице". Приветствуя Генриха II, он говорил, что молитвы его парижских подданных удвоились в его отсутствие: "Я хочу сказать об вашем телесном отсутствии, ибо в душе вы присутствуете всегда (car en Pesperit, vous estes et serez tousjours present et quelque part que vous soyez ou puissiez estre, illic et animis et oculis présentes sumus, adeo mentes omnium tenes unus)"[247]. B этом отголоске учения об евхаристии содержится глубокое философское высказывание в духе учения о "мистическом теле" и учения о том, что Париж есть "общая родина" всех французов[248]. "Я француз лишь благодаря этому великому городу", — писал Монтень[249].

Политическая связь между столицей и сувереном выражалась во многих ритуалах. Например, с 1426 г. в Иванов день праздничные огни зажигались в Париже самим королем или его наместником. В время этой церемонии на короля (через плечо) надевалась гирлянда из белых роз. Пять красных роз украшали купеческого прево и эшевенов, "ибо любовь суть ядро государства, и сия мистическая цепь поддерживает все части политического мира в сознании своего долга"[250].

Важнейший ритуал — корпоративное единение города и принца — представляли собой "торжественные королевские въезды". Американская конституционалистская школа рассматривает их как "государственные церемониалы"[251], но прежде всего они были городскими общинными церемониями[252]. И с этой точки зрения "въезды" существенно изменяют свой смысл в последней четверти XVI в. До Карла IX они организовывались сразу же после миропомазания в Реймсе или в Сен-Дени, если речь шла о королевах. Как правило, они предшествовали генеральной процессии и ритуалу "ложи правосудия" (Lit de Justice)[253], что призвано было актуализировать традиционную связь между столицей и новым монархом. "Въезды" использовали сакральный для королевской религии маршрут: от ворот Сен-Дени до собора Нотр-Дам. Порядок чередования церемоний: похороны старого короля — помазание нового — "торжественный въезд" — "ложа правосудия" — в большей степени указывает на корпоративно-органицистскую концепцию, чем на конституциональную[254]. После пышной, но несколько запоздалой по отношению к коронации церемонии, устроенной Карлом IX в 1571 г., традиция "торжественных королевских въездов" прерывается в правление Генриха III.

Если с точки зрения политического развития цезура в парижских ритуалах приходится, таким образом, на 70-е годы XVI в., то в художественной сфере уже с 1530-х годов в парижском церемониале заимствования относятся в большей степени к гуманистическим сюжетам императорского триумфа, нежели к религиозной традиции входа Христа в Иерусалим. Но и когда королевский въезд стал напоминать императорский триумф в римском стиле, парижские буржуа продолжали видеть в нем королевскую версию праздника тела Господня, т. е. метафорическое выражение корпоративного союза, связующего парижскую общину с королем[255].

После 1594 г. город продолжал устраивать торжественные встречи королю, чествуя его на манер римского триумфатора, победителя врагов или еретиков, но уже вне связи с восшествием его на престол. Начиная с 1562 г. "торжественные въезды" могли устраиваться по несколько раз за время царствования. Церемония теряет свой корпоративный характер, однако согласие короля на "торжественный въезд" означало, что он молчаливо признает привилегированный характер связи со своим "добрым городом", следовательно, склонен признать и его фискальные привилегии. И только при Людовике XIV, когда отношения между монархом и его столицей были весьма натянутыми, Городское бюро не смогло добиться его согласия на организацию "въезда".

Хотя "торжественный въезд" представлял собой ритуал подчинения, его часто расценивают в терминах контракта[256]. Но применение понятий контракта и союза нуждаются в особых пояснениях. Идея "союза" воспринималась почти буквально. Так, 16 августа 1564 г. Екатерина Медичи писала генеральному лейтенанту Парижа (маршалу Монморанси), что "мнение короля и мое таково, что город и мы суть одно и то же"[257]. Союз, понимаемый как устранение различий между телами, относится к числу корпоративных таинств государства, которые лишь весьма условно можно связать с понятием контракта, слишком уж далек такой "союз" от теории естественного права. Ведь последнее не предполагает диалектики единства в различиях, резюмированной теорией "мистического тела", в котором король является главой, а королевство членами.

Парламент, встречая короля вне городских стен, провозглашал тем самым, что он идентифицирует себя с политической персоной суверена, являясь его правосудием. Торжественный обед во Дворце правосудия, которым заканчивалась вся церемония, означал, что король молчаливо подтверждал подобное делегирование части своей сущности Парламенту.

Поднесение купеческим прево ключей от города (ритуал подчинения-сдачи) венчалось принятием королем и королевой в дар изделий парижских ювелиров (ритуальное утверждение связей патроната).

Особая процессия духовенства встречала короля перед собором Нотр-Дам, в котором при закрытых дверях монарх произносил клятву, по существу повторяя присягу, приносимую королем в церкви во время коронации. Именно в Париже, в столице королевства, надо было подтвердить суть королевской власти, предполагавшей, что король будет вести себя "наихристианнейшим образом"[258].

Вся церемония призвана была показать, что суверен будет уважать теологоорганицистскую природу своей власти, ведя себя как глава политического тела, уважая функции каждого члена. Юристы старого порядка умело доказывали неконтрактный характер коронационной присяги[259]. И действительно, сущность церемониала отнюдь не сводилась к заключению договора, понимаемого как результат добровольной сделки субъектов, наделенных независимой политической волей. Речь шла скорее о тавтологическом провозглашении сущностей — король обещал быть королем, т. е. поступать по-королевски, и следить за тем, чтобы королевство было королевством, а столица — столицей. Король заставлял признать, что он есть "натуральный сеньор королевства" или, если угодно, что он сам будет его хранителем, подобно святому патрону. И чем более реальной была угроза конфликтов, тем сильнее звучали эти постулаты таинств корпоративной монархии, провозглашаемые при помощи слов или церемониальных жестов.

По свидетельству автора "Дневника парижского буржуа", в первой половине XV в. в появлении балдахина, который несли над королем во время "торжественного въезда", современники усматривали аналогию с балдахином, украшавшим Святое причастие во время праздника "Тела Господня", чествовавшего королевскую власть Христа[260]. Связь парижан с королем была метафорически опосредована связью с Богом. На слиянии королевского и божественного покоился "почти иерусалимский" статус столицы королевства[261].

В ту самую судьбоносную эпоху, которая воспоследовала за восстановлением Карлом VI городской корпорации (т. е. "корпуса", "тела" города), в 1412 г., по свидетельству "Хроники монаха из Сен-Дени", "парижане всех сословий со слезами на глазах радовались тому, что королевский город, мать городов всего королевства, почтена была визитом столь великого числа тел святых"[262]. А вот одно из характерных свидетельств, в изобилии встречающихся в "Дневнике парижского адвоката Версориса": 26 июня 1524 г. "из Сен-Шапель (Святой капеллы) была вынесена в Париж драгоценная голова монсеньора Иоанна Крестителя, каковая с того времени, как король Людовик XI украсил ее и придал ей нынешний богатый вид, не извлекалась и не выносилась во время процессий. Почетная процессия доставила ее в церковь Сен-Жан"[263]. В июне 1611 г. вынос мощей святой Женевьевы торжественной процессией рассматривался как счастливое событие, равно как и то, что в кортеже участвовала рака святого папы Клемента, одного из святых патронов церкви Сен-Северен, "архипресвитерского прихода университетского квартала", не выносившаяся в Париж с 1580 г.[264] Эти три произвольно выбранных примера иллюстрируют роль святых мощей, рассматриваемых в качестве "даров Бога, который попустил обнаружить их как вестников отпущения и прощения". Причем роль и сила святого "в общине заключена, главным образом, в решимости последней поверить в то, что она сочтена Богом достойной того, чтобы ей было явлено присутствие святого"[265].

Оригинальность парижских святых реликвий заключалась в том, что они принадлежали к двум различным системам — королевской и общинной, связь между которыми позволяла вести постоянный мистический диалог между монархией и городом. Топографически этот диалог разворачивался, с одной стороны, между аббатством Сен-Дени и Сен-Шапель, расположенной в Дворце правосудия, и собором Нотр-Дам вместе с приходскими церквями — с другой. Встреча обеих систем служила поводом для прославления парижской общины, вплоть до того времени, как "ритуальная революция" не разрушила эту систему и коллективная связь с сакральным начала уступать место новым, политически контролируемым формам набожности и новым формам демонстрации взаимозависимости.

Корпоративный католицизм конструировался прежде всего вокруг убеждения (énoncé) о слиянии Corpus Christi (Святых даров) с Богом, что перемещало божественность с небес в самое сердце общины. Второе убеждение, связанное с первым, основывалось на том, что всякий образ святого, а уж тем более его мощи или иные реликвии не столько представляют, сколько провозглашают реальное присутствие святого. Доказательства истинности этих убеждений заключались в чудесах, творимых благодаря благочестию, которое порождал образ. Сила молитвы верующих полноценно участвовала в чуде: отличие образа от идола и было в безрезультатности молитв, обращаемых к последнему[266]. Рациональность католической корпоративной символики носила кольцевой характер, но оттого не была менее убедительной для современников и служила надежным руководством для политического действия. В Париже "гражданская религия" (la "religion civique") освящала сложную и благодатную социальную почву, сдобренную разнообразием очагов поклонения.

Культ первых парижских святых мучеников — Дионисия, Элевтра и Рустика — лег в основу создания династического святилища в аббатстве Сен-Дени, тесно ассоциируемого с французской монархией[267].

Но святые мученики были и патронами всего парижского диоцеза. Ведь сама святая Женевьева возвела первую церковь на их могилах. Показательно, что большое братство Богоматери, объединявшее парижских клириков и буржуа, помимо двух сотен парижан, короля и королевы, включало еще и шесть буржуа Сен-Дени из числа коренных жителей. Святой Дионисий был весьма важен для парижской общины. Как минимум до 1426 г. на открытие ярмарки в Ланди в Сен-Дени являлся епископ Парижский во главе пышной процессии, несшей основные реликвии Парижа.

Королевский смысл культа Дионисия переживает кризис в XV в. — слишком активно святой "дружил" то с англичанами, то с Карлом VII; в итоге опека святого Дионисия над королевством была как бы "превзойдена". Однако ритуал выноса и вноса мошей святых мучеников монастыря Сен-Дени, сопровождавший начиная с XII в. поднятие орифламы, которой прикасались к священным реликвиям, сохранял за святым Дионисием роль "духовного регента" королевства даже и после того, как король перестал брать орифламу во время "священных войн"[268].

Этот важный элемент "королевской религии" прослеживается вплоть до 1571 г. (с 1483 г. вплоть до этой даты было проведено 14 церемоний). Отправляясь на войну, король организовывал процессию, приказывая принять в ней участие Парламенту, Палате счетов, "корпусу города", в сопровождении "видных горожан", представлявших кварталы Парижа. Процессия шла в аббатство Сен-Дени, где реликварии святых мучеников извлекались из крипты и выставлялись на большом алтаре. Они оставались там до возвращения короля, празднуемого новой процессией. Первые сеньоры королевства несли в этой процессии королевские регалии, король в полном парадном облачении возвращал мощи на место. Церемония должна была "показать, что указанные короли являются публичной персоной и главой народа и что поклонение носит всеобщий характер"[269].

В сентябре 1567 г., когда аббатству угрожали протестанты[270], оно укрыло свои реликвии в Париже, и через год они вместе с обычными парижскими реликвиями были вынесены в процессии Святых даров, причем за ними несли королевские регалии, также доставленные из Сен-Дени. И несли их принцы крови, за которыми следовал сам король[271]. Таким образом, мощи из аббатства Сен-Дени заняли место в большом королевском и городском церемониале. В 1571 г. король торжественно доставил реликвии в аббатство и возложил их на место. Но это произошло в последний раз.

1 января 1589 г. реликвии вновь были укрыты за стенами Парижа, но на сей раз их спасали от самого короля-вероотступника. 30 июня 1589 г. эти мощи участвовали в крестном ходе, призванном защитить город от армий Генриха III и Генриха Наваррского. Реликвии из аббатства, а также голову св. Дионисия и раку с мощами св. Людовика несли советники Парламента в пурпурных мантиях. По сравнению с процессией 1568 г. новизна заключалась в инверсии — мощи святых предстоятелей королевства были поставлены на службу ритуалам Лиги, выступившей против короля.

Мощи вернули в Сен-Дени после Вервенского мира 1598 г. Но процедура эта была "смазана". В 1615 и 1636 гг. в связи с военной угрозой эти реликвии вновь укрывали за стенами Парижа, но их рассматривали уже не как чудотворных защитников, а просто как ценные объекты, которые надо спасти от грабежа. Характерно, что в 1626–1628 гг. алтарь святых мучеников, этот "монумент набожности аббата Сугерия", планировали снести, чтобы на его месте возвести новый алтарь по последней моде. Ясно, что эта страница в истории корпоративной королевской символики была перевернута во время Религиозных войн. Людовик XIV лишь довершил вековой процесс, переоборудовав в 1686 г. древнее аббатство в Сен-Сирский пансион девиц, находившихся под покровительством мадам де Ментенон.

Королевская парижская система сочленена была с реликвиями собора Нотр-Дам ("политического сердца королей") и Сен-Шапель. Короли, включавшие поклонение реликвиям в свои "торжественные въезды", превратили эти церкви в наиболее почитаемые святилища Запада. Так, Святая капелла хранила королевские мощи — голову св. Людовика и голову Карла Великого. Богатые церкви Сен-Жермен д’Оксерруа (близ Лувра) и Сен-Поль (близ одноименного дворца) были по сути лишь приходскими церквями Франциска I, Генриха II, ближайшими к их месту жительства, в то время как Сен-Шапель, капелла старого королевского дворца, позднее ставшего Дворцом правосудия, служила хранительницей публичной памяти монархии, ведь там располагалась и "Сокровищница хартий". Поэтому привычный маршрут королевских процессий пролегал из Сен-Шапель к Нотр-Дам. Позже, во времена Генриха III, маршрут изменился — из Нотр-Дам процессия направлялась на Левый берег, к Большому монастырю августинцев. Именно там заседал рыцарский орден Святого Духа, основанный Генрихом III в 1579 г. И только дважды экстраординарные обстоятельства вынуждали королей менять традиционные маршруты. 21 января 1535 г. процессия с участием Франциска I двинулась из Сен-Жермен д’Оксерруа (т. е. из "личной" церкви короля), чтобы подчеркнуть персональный аспект королевского покаяния после знаменитого "дела афиш". В 1549 г. Генрих II, начиная борьбу против еретиков, намеренно повторил жест своего отца, двинувшись на сей раз из "своей" церкви Сен-Поль[272].

Помимо поклонения общекоролевским святыням, парижская община чтила собственных святых патронов и защитников — св. Женевьеву, св. Марселя. К тому же каждая городская религиозная организация имела свои реликвии, свои хоругви, свои иконы; отправляя литургию, местное духовенство сохраняло большую автономию. Чудеса, явленные в Париже, вызывали культ местных реликвий, почитаемых почти исключительно в этом городе. И XVI век был весьма изобретателен по части подобных местных культов. "Чудо Ланди", свершившееся с гостией, похищенной злоумышленником из церкви Сен-Жерве, было неизвестно за пределами Парижа, да и в самом городе оставалось популярным в основном лишь в приходе Сен-Жерве. Новой священной реликвией стали осколки статуи Девы с улицы Сицилийского короля, разбитой неизвестным иконоборцем в 1528 г. Под именем Нотр-Дам-де-Суфранс эта статуя была помещена в ту же церковь Сен-Жерве, где стала творить чудеса[273].

В Париже существовала автономная приходская система процессий, но, в конечном счете, она была включена в единое городское "наследие святости" и связана с крупными общегородскими святилищами, в первую очередь с собором Нотр-Дам и аббатством св. Женевьевы, между которыми пролегала главная ось парижской набожности. Впрочем, полная история парижских процессий еще не написана, к тому же процессии не обязательно носили публичный характер — многие из них проходили внутри церковной ограды.

Несмотря на партикуляризм городских культов, город мог мобилизовать локальные ресурсы сакрального. Так, в 1556 г., во время празднования перемирия с Империей, в церкви Сен-Жан-ан-Грев (в этом приходе находилась Ратуша) была организована процессия, в которой нищенствующие монахи и монахини из обители "Белых накидок" (les Blancs Manteaux) несли "главу св. Гильома", клирики из церкви Сен-Жан — "главу св. Иоанна" и "раку св. Поликарпа" среди прочих реликвий… Характерно, что в тот раз в процессии не были представлены "королевские" реликвии, равно как в ней не участвовали члены суверенных курий. Вся процедура носила чисто муниципальный характер[274].

Как правило, все же всеобщая процессия предполагала соединение королевской и муниципальной ритуальных систем. Тогда отмечаемое событие подчеркивало королевский, столичный характер города, и королевская власть играла в этом случае активную роль. Однако у города и Муниципалитета имелись определенные возможности для проявления самостоятельной инициативы. Так, Муниципалитет и весь "корпус города" присутствовали на похоронах епископа Парижского Франсуа де Понше, без всякого на то королевского предписания. "Но они шли исключительно в знак того, что указанный Понше при жизни был их прелатом и пастырем"[275]. Город действует в данном случае самостоятельно, но все же вынужден оправдываться. Не был лишен смысла и вопрос о "народном" давлении на организаторов церемоний. На похоронах яростного проповедника Франсуа Ле Пикара, декана церкви Сен-Жермен д’Оксерруа, король вовсе не собирался отдавать приказ об организации генеральной процессии. Однако и Парламент, и Палата счетов, и Муниципалитет, и все парижское духовенство приняли в ней участие[276]. Причину этого можно усмотреть в единодушном проявлении солидарности городской общины, которая до всякой канонизации желала поместить его на алтарь святости. Едва остыв, тело становилось объектом народной беатизации (многие, особенно крестьяне, хлынувшие в город из окрестностей, стремились прикоснуться к гробу проповедника), Муниципалитет же был совсем не против того, чтобы город обрел еще одного небесного предстоятеля.

Реликвии придавали трансцендентное измерение общинному воображению парижан. Аналогия между поклонением реликвиям и культу святой гостии вытекала из самой природы корпоративного католицизма. Секретарь Ратуши делает поэтому весьма характерную оговорку, описывая генеральную торжественную процессию, организованную королем, "в которой несли прекрасные реликварии — в особенности святое причастие с алтаря, святой терновый венец и крест победы"[277]. Обычно реликвия воспринималась как дополнение к Corpus Christi или как его субститут. Главной задачей была наглядная демонстрация вечного соучастия общины в таинстве божественной жертвы. Распространенные в ту пору верования не делали различия между таинствами (установленными Христом и дающими благодать) и сакраменталиями (установленными церковью и дающими лишь духовный эффект)[278]. Столь характерная для Парижа "процессия-месса" осмыслялась как своего рода причастие святыми (т. е. как трансцендентная связь, объединяющая как живых, так и мертвых членов "общины верных" в единое мистическое тело, глава которой — Христос) и вселяла уверенность в божественном вмешательстве. На исходе средневековья этот общинный аспект мессы обрел столь яркий коллективный смысл, что позволял, в частности, использовать литургию для демонстрации отношения к "врагам". В Париже во время процессии по случаю сожжения "врагов католической веры" (catolice fidei inimicis) в 1549 г. купеческий прево разъяснял королю, что парижанин не может быть еретиком: "…все плохие христиане, возмутители церковного согласия, могут встречаться среди толп народа, во множестве нахлынувшего на Париж отовсюду, но никак не среди жителей этого вашего доброго города, каковой по благодати и доброте Божьей, с вашей, Сир, помощью и благодаря заслугам ваших предшественников до сего дня охраняем от соблазна лживых доктрин…"[279]

Корпоративный католицизм, по всей видимости, был связан концепциями посредничества-предстояния, столь характерными для "Осени Средневековья". Нарастание покаянной тоски вело к умножению числа святых заступников и стремлению быть как можно ближе к ним. В стремлении мирян заменить монахов в организации ритуалов заступничества заключался источник обмирщения культов. Так, в 1525 г. была создана "компания носильщиков раки св. Женевьевы" из числа буржуа, сменивших в данной миссии монахов этого аббатства.

Подобно тому, как близость к святой гостии понималась в качестве залога эффективности коллективного моления, физический контакт с мощами воспринимался как условие действенности индивидуальных молитв. Когда Гент решили наказать за мятеж 1467 г., то почитатели одного из патронов города, св. Льевина, были лишены права нести реликварий с его мощами и должны были во время процессий помещать его на возок[280]. По окончании процессий св. Женевьевы народ (особенно больные) проходил под ракой и в ожидании чуда целовал ее или прикасался к ней своими четками. Во время похорон уже упоминавшегося фанатичного проповедника Франсуа Лепикара "бедняки и простецы, принимая во внимание святость его учения и жизни, прикладывали к его рукам свои молитвенники и четки"[281].

От имени всей городской общины выступал по преимуществу Муниципалитет как церемониальный корпус, ответственный перед реликвиями. Купеческий прево и эшевены сопровождали во время процессий как реликвии св. Женевьевы, так и королевские реликвии из Сен-Шапель. Привилегированное место Муниципалитета, этого "тела города", в ритуальной системе дополнительно подчеркивалось во время процессий при помощи свечей. Большие и малые свечи, которые несли участники шествия или молебна, были снабжены гербами города. Одно и то же пламя служило почитанию Бога и было символом привилегированной общины, заботящейся о публичном культе. Гербы украшали все свечи, поставляемые муниципальным бакалейщиком; очень многие шествия мирян приобретали, таким образом, муниципальную тональность. Мощи в реликвариях тонкой ювелирной работы, напоминающих еще и о благочестивых связях гражданской и религиозной общин с богатыми донаторами, участвовали в феерии, в которой город, украшенный коврами и гобеленами и оживляемый пышными кортежами, был воодушевлен обещанием загробного мира[282].

Парижане и их святые были тесно связаны, но эта связь осуществлялась по-разному в зависимости от того, шла ли речь о "святых автохтонах" или о королевских "реликвиях страстей". Одна система была общей для любого средневекового европейского города, другая была связана с особым положением Парижа как столицы Франции. Они вполне мирно сосуществовали в силу присущего религии той эпохи "полицентризма", более того — согласование обеих систем само по себе являлось инструментом политической интеграции, однако это равновесие нарушилось в XVII столетии. Конечно, у корпоративного католицизма враги были и раньше (например, некоторые из нищенствующих орденов, проповедовавших крайние формы презрения к миру), но первый серьезный удар по нему был нанесен Генрихом III. Различными своими деяниями — от учреждения братства Кающихся в Париже до приказа убить герцога Гиза и кардинала Лотарингского, а затем сжечь их тела — этот король спровоцировал беспрецедентный разрыв между сакральными королевскими ритуалами и сакральными ритуалами городской общины[283].

Лига шумно отметила этот разрыв между королевским и общинным благочестием, но в конце концов исчерпала символические ресурсы парижской ритуальной системы. Система взаимодействия между спонтанными проявлениями благочестия верующих и литургическим контролем со стороны церкви была подорвана самими литерами (достаточно вспомнить магические "освященные свечи", при помощи которых парижане, узнав о смерти Гизов, пытались "погасить" династию Валуа)[284]. Католической лиге чрезвычайно сложно было конструировать собственную, чисто парижскую сакральность, слишком уж тесно последняя срослась с общекоролевскими таинствами. Характерно, что парижские траурные процессии, оплакивавшие гибель Гизов (имевшую в глазах лигеров характер вселенской трагедии), избрали своей конечной целью святилище Сен-Женевьев-дез-Ардан, связанное с исключительно локальным событием — прекращением в Париже эпидемии "горячки" благодаря чудесному вмешательству св. Женевьевы в 1129 г. Лигеры попытались создать и свой цикл календарных праздников, носящих также преимущественно парижский характер (например, "День святых баррикад" в память о парижских событиях 12 апреля 1588 г.). Но это стремление опереться на собственную, "автохтонную" сакральность подрывало столичную функцию Парижа, а ведь он продолжал претендовать на роль главы "Священного союза" и сердца мистического тела королевства. И даже упреки, адресованные Богоматери Шартрской, чье "предательство" сдало город роялистам[285], свидетельствовали о том, что лигеры были не в состоянии выйти за пределы системы локального корпоративного католицизма, исходящего из актуального божественного присутствия, опосредованного почитанием святых образов и реликвий. Но, несмотря на все их рвение, святые, коим приписывали вполне человеческие мотивации и поступки, явно теряли желание вмешиваться в историю людей и способствовать их единению[286].

Вступление Генриха IV в Париж возобновило религиозный пакт короля с народом его столицы. 29 марта 1594 г. сразу после присяги на верность королю, принесенной всеми буржуа в своих "десятках" и кварталах, состоялась генеральная процессия. Для участия в ней вынесли все реликвии, приветствуя бывшего "еретика-отступника". Классический путь от Сен-Шапель до Нотр-Дам увенчался клятвой на верность Церкви. Парламент отменил все лигерские праздники и постановил 22 марта, в честь вступления Генриха IV в Париж, ежегодно шествовать крестным ходом от Нотр-Дам к августинцам. После свершения королем пасхальных обрядов и после исцеления золотушных больных силой королевского прикосновения можно было констатировать, что союз королевской и общинной ритуальных систем был восстановлен.

И все же процессия-месса отныне была уже не в чести у монархии, которая, отказавшись от своего корпоративного облика, более не испытывала нужды сливаться со своим народом в ритуалах корпоративного католицизма. И с первых же лет XVII в. настал час молебнов Те Deum, связанный с почитанием Quarante Heures[287]. Исследование Мишеля Фожеля[288] содержит данные о соотношении процессий-месс и Те Deum в Париже с 1496 по 1608 г. До правления Карла IX молебны Те Deum устраивались крайне редко. Эта форма благочестия укрепляется при Генрихе III и в период правления Генриха IV становится основной формой празднования королевской властью важнейших событий.

В XVI столетии обычной формой такого публичного празднования была процессия, венчавшаяся мессой, справляемой в соборе. Процессии могли устраиваться в связи с важными событиями военного или династического характера, в связи с неурожаями и стихийными бедствиями, но, кроме того, организовывались и покаянные процессии, которые лучше других могли служить выражением общинного религиозного сознания. Публичные покаяния проводились часто в 20-х годах как реакция на первые проявления религиозного раскола, в эпоху Генриха II их число возросло. Варфоломеевская ночь была рубежным событием в использовании этих публичных церемоний, чреватых религиозным насилием. При Генрихе III они исчезают полностью (но надо отметить, что уже министры — "политики" из окружения Екатерины Медичи — стремились ограничить их число на первом этапе Религиозных войн). С началом войн Лиги процессии переживают фазу кратковременного подъема. Это неудивительно для Парижа — твердыни ультракатолической партии, но надо отметить, что процессии часто проводились и в Туре, в столице короля-гугенота. Конечно, ни лигеры не отказывались полностью от использования молитв Те Deum[289], ни католические сторонники Генриха IV не стеснялись интенсивно использовать процессии для молений или выражения благодарности. Обращение короля в католичество продолжило возрождение общинных обычаев корпоративного католицизма. Но заручившись папским прощением и завершив гражданскую войну, монархия начинает искать новые способы "прославления королевских деяний" — независимо от участия корпораций.

Выводы М. Фожеля, сделанные им на материалах XVI в., подтверждаются опытом следующего столетия. "Ритуальная революция", начавшаяся при Генрихе III и прерванная Лигой, была завершена Бурбонами. При Людовике XIII процессии-мессы были весьма редки (если не считать тех, что были связаны с памятными датами), а Те Deum в качестве основной формы публичных молений окончательно возобладает при Людовике XIV.

Для периода, начавшегося с правления Бурбонов, характерно меньшее участие короля и его представителей в процессиях, а также нежелание сочетать процессии с выносом реликвий. 13 июня 1598 г. шествие от Нотр-Дам к августинцам в честь заключения Вервенского мира прошло без участия духовенства прихода Сен-Жан-ан-Грев (т. е. прихода Ратуши) и без выноса каких-либо мощей, что особенно контрастирует с упоминавшейся выше процессией по поводу перемирия 1556 г.[290] С 1625 по 1725 г. раку св. Женевьевы выносили из аббатства лишь пять раз.

Конечно, еще долго мостовые Парижа были свидетелями различных шествий. Но важно, что корпорации и в первую очередь Муниципалитет уже не участвовали в литургиях, проводимых клириками. Власти в этот период начинают относиться к проявлениям коллективного благочестия с подозрением. Парламент, например, запретил процессию Святых даров, которую хотели организовать для парижан капуцины в сочельник 1598 г., усмотрев в этом протест против регистрации Нантского эдикта[291].

Связь между системами церковного благочестия и общинного благочестия, которое было организовано городскими властями, явно слабела. Корпоративный католицизм вступил в фазу дезинтеграции: локальная (например, приходская) система поклонения святым стала автономной и контролировалась только духовенством; муниципальная система продолжала устраивать процессии, но главным действующим лицом в них была уже не община, мистически объединенная вокруг священных реликвий, но лишь представители 16 административных округов — кварталов Парижа. Клирики и миряне теперь не смешивались в единых процессиях. Отныне об отношениях "алтаря и трона" говорили в терминах сотрудничества, а не союза, понимаемого некогда как слияние в одно мистическое тело.

Не стоит, однако, хоронить старый порядок общинного церемониала раньше времени: он еще мог быть востребован монархией в трудные минуты, когда надо было срочно мобилизовать подданных. После поражения при Корби в августе 1636 г. сам Ришелье советовал королю организовать церемонию в духе старого корпоративного католицизма. Обет Людовика XIII, вверившего свое королевство и свою особу Деве Марии, дал повод основать новую процессию в праздник Вознесения Богоматери. Эта процессия проводилась во многих городах Франции вплоть до самой Революции. Но организация подобных проявлений коллективного рвения строго контролировалась теперь Королевским советом, тогда как Парламент, особенно при Людовике XIV, лишился всякого церемониального авторитета и вовсе был исключен из парижских процессий. К концу XVII в. от традиционной ритуальной системы уже ничего не осталось. И хотя читателей Рене Декарта или Жана Батиста Тьера было во Франции еще очень мало, духовная атмосфера изменилась до неузнаваемости, о чем может свидетельствовать переезд короля из Парижа в Версаль или преобразование аббатства Сен-Дени в школу Сен-Сира. Еще более знаковым было разрушение свидетельства "чуда Ланди" — витража церкви Сен-Жерве во время строительства семейной капеллы канцлера Бушера в 1699 г.

Связь с королем и с Богом предполагала наличие связей внутри общины. Для функционалистского подхода ритуал важен главным образом тем, что "он делает эксплицитной социальную структуру"[292]. Но такой взгляд недооценивает "перформативное измерение" церемоний, т. е. то, что они и их участники сами активно воспроизводили и изменяли социальный порядок[293]. Церемониал не "отражает" что-либо, он, скорее, сам ведет речь, объектом которой является общество. Процессия была своего рода гимном городской инкорпорированности, необходимым условием участия горожан в жизни общины на ритуальном уровне[294].

Между участниками процессии могли существовать различия в интерпретациях, поскольку эксплицитных, раз и навсегда установленных правил не существовало. Позиция, занимаемая в процессии, наподобие символики цветов и костюмов, имела значение лишь в контексте ритуального действия, здесь всегда случались импровизации, а также различного рода закулисные сделки и соглашения между участниками. Но некая стабильная канва, заданная объективным соотношением сил между корпорациями, безусловно, имела место.

Не следует забывать, что стремление каждый раз все организовать на "привычный манер" встречало объективные трудности. Королевские "торжественные въезды" были редким событием (особенно во время долгих правлений), генеральные процессии устраивались главным образом по экстраординарным поводам, а ведь бывали относительно "счастливые" периоды, без крупных неурожаев, эпидемий, войн и религиозных конфликтов. В связи с таким дисконтинуитетом процессий образ общины, вырабатываемый ею для себя самой, был весьма изменчив и зависел от обстоятельств.

Механизмы конституирования общин действовали сходным образом на разных уровнях — как для конфрерий, так и для территориальных коллективов[295]. "Конфрерия не была, она свершалась"[296]. Двумя наиболее распространенными способами ее легитимизации были общий пир, символ частного причастия, и публичный кортеж, символ всеобщего причастия.

Пир в конфрерии (convivium) устраивался "в честь святых" и в прямой преемственности с евхаристическим обрядом служил утверждению мира. Прекрасной иллюстрацией того недоверия, которое в период Контрреформации власти питали к корпоративному католицизму, служат систематические попытки поставить под сомнение общинные пиры[297].

Не менее значимым, чем для конфрерий, пир был и для Муниципалитета. Так, ежегодная процессия-месса в память о событиях 1437 г. завершалась банкетом в Ратуше, на который Городское бюро приглашало представителей суверенных курий или церковных общин. Это пиршество призвано было укрепить городскую общность, временно преодолевая ее разобщенность на отдельные корпорации и коллегии.

Впервые эта практика была поставлена под вопрос еще в 1531 г., когда Муниципалитет стал объектом нападок со стороны королевского прокурора в Шатле (в парижском городском суде). Королевский чиновник назвал Городское бюро "обжорами" ("mangeurs des gros morceaux"). Муниципалитет сумел добиться тогда кратковременного ареста своего обидчика[298]. Но в следующем столетии, особенно при Людовике XIV, муниципальные банкеты запрещались достаточно часто, как излишняя трата общественных средств.

Это означало, что единство городской общины более не мыслилось как сведение воедино отдельных договоров между корпорациями, теперь оно гарантировалось монархическим государством. Сама связь общего и локального подверглась пересмотру.

Корпоративный католицизм отнюдь не был тоскливо-серьезным, вера была столь же весела, сколь и благоговейна и порой проявлялась весьма буйно. Живые фольклорные действа, хотя, может быть, и не в столь ярких красках, как во фламандских городах, сопровождали многие парижские городские церемонии, чья институционализация еще должна стать объектом исследования.

Дракон из процессии Rogation (трехдневные моления о плодородии полей перед Вознесением) свидетельствовал о стойкости так называемых народных верований в Париже. Дракон также был связан с парижской общинной символикой[299]. Городские церемониалы тысячью нитей соединяли каждого жителя города с общим целым. Но при этом между отдельными жителями и между корпорациями различия сохранялись. Разногласия и противоречия пронизывали всю социальную ткань города, и городской церемониальный порядок был попыткой их заклинания, наподобие ритуала коллективного очищения. Процессия носила интегративный характер и своим центром имела общину, провозглашая ее целостность.

Но насколько сильной была приверженность парижан к этим формам коллективного благочестия, иначе говоря, какова была эффективность метафоры мистического тела корпорации? Рене Бенуа, кюре Сен-Эсташ, посвятил этому специальный трактат, где помимо прочего возмущался недобросовестным поведением участников процессий: "Большая часть духовенства не поет и не молится, но высматривает своих знакомых в толпе или же болтает о своих делах. Большая часть грандов находятся в своих домах, дабы лучше удовлетворить свое отнюдь не религиозное любопытство, разглядывая толпу. А если они и в процессии, то делают это без достойного благочестия"[300]. Все социальные группы, таким образом, подвергались критике. Но участие в процессии могло быть и вполне искренним и спонтанным. Характерными примерами подобных шествий были те, что Дени Рише назвал "дикими процессиями", с участием детей[301].

Парижский церемониал знал множество других, менее религиозных событий — ежегодные выборы эшевенов, известия о заключении мирных договоров и др. Город организовывал иллюминацию, а позднее и фейерверк, устанавливал фонтаны с вином, распределял хлеб. Не имея столь сильной эмоциональной нагрузки, какая была свойственна общинной литургии, эти церемонии, воссоздавая эфемерное время праздника, стремились устранить социальные и политические противоречия, представлявшие угрозу для мира внутри городских стен. Надо отметить, что королевская власть не распространяла на эти светские формы конструирования "коллективного воображения" того недоверия, с которым она относилась к религиозным проявлениям городской общины.

Париж как королевская столица был одновременно и един, и разделен на множество корпораций. Городские публичные ритуалы с уважением относились к этой идее множественности, характерной для политического режима столицы[302].

Общая символика никоим образом не стирала различий в статусах между буржуа. Даже во время "торжественных въездов" все четверо эшевенов могли быть одеты по-разному, где один из них был купцом, другой адвокатом, третий королевским секретарем, а четвертый — советником Парламента. Но этот разнобой был допустим "по уважительным причинам, принимая во внимание принадлежность к какой-либо коллегии или общине, а не из-за амбиций или любопытства, как это порой случается ныне и является скандалом и бесчестьем для нашего города, призванного быть зерцалом чести и скромности, служить примером для других городов", — писал знаток церемониала, секретарь Парижского муниципалитета Башелье[303]. Этот комментарий заставляет вспомнить наблюдение Виктора Тернера: "Органическое государство… никогда не строится исходя из индивидуумов, но исключительно общин, включая даже совсем малые, и нация является общиной лишь в той мере, в какой она — община общин"[304].

Город был еще и территориальной корпорацией, поделенной на отдельные локальные структуры. Каждый приход имел свой церемониальный цикл, которым он "метил" свою территорию (вспомним, что, согласно наблюдению Делюмо, всякая процессия суть магический круг). Празднования проводились по инициативе конфрерий, за которыми скрывались и профессиональные организации, и иные благочестивые братства. Публичные проявления конфрерий не ограничивались ежегодным праздником их святых патронов[305]. Кончины собирали всех членов братства для участия в траурном кортеже. На похоронах несли свечи, украшенные гербами конфрерии, так всякая корпорация символически маркировала свою вечность.

Локальные ритуалы были тесно переплетены с центральными ритуалами. Как уже отмечалось, в Иванов день на Гревской площади сам король разводил костер. Но затем от каждого "десятка", на которые были поделены городские кварталы, отряжался буржуа, носящий имя Жан, который доставлял огонь, взятый от пламени главного городского костра, в свой "десяток", чтобы разжечь там праздничный костер[306].

Пользуясь случаем, те или иные локальные группы могли укреплять собственное единство и демонстрировать свою причастность к единой городской общине. Так, 25 июля 1587 г. аббатство Сен-Жермен-де-Пре организовало вынос раки св. Германа, которая очень редко покидала пределы аббатства. Мощи этого святого (бывшего при жизни епископом Парижским) обычно использовались в парижских ритуалах, он был патроном пригорода — бурга Сен-Жермен-де-Пре, а не столицы. Его культ сплачивал монахов, местное духовенство и жителей бурга, бывших прихожанами местной церкви Сен-Сюльпис. Раку с мощами несли 12 уроженцев этого бурга. Тогда, в 1587 г., это необычное шествие открывала хоругвь св. Сульпиция, за ней шли "рожденные в приходе Сен-Сюльпис" мальчики и девочки в белых одеждах, далее — король Генрих III, окруженный его братством "Белых кающихся", затем жители несли различные реликвии своего бурга, замыкала шествие главная святыня — рака св. Германа. В ту эпоху юридически бург Сен-Жермен был отделен от Парижа, но путь кортежа должен был демонстрировать связь этого святого, а следовательно и всей общины, со столицей. Процессия, пройдя в Париж через Сен-Жерменские ворота в стене Филиппа Августа, сделала остановки у монастырей кордельеров и августинцев (вспомним, что там была резиденция братства Кающихся), пропела религиозные гимны, а затем вернулась в аббатство через ворота Бюсси. Локальный партикуляризм находился в диалектической связи с чувством принадлежности к большой общине.

Сосуществование двух систем общинной сакральности — локальной и "центральной" — не обязательно было связано с социальным соперничеством. В подтверждение этого можно привести два примера.

Конфрерия "Носителей балдахина святого Причастия" при церкви Сен-Жак-де-ля-Бушри (этот древний приход охватывал части Сите и Правого берега, расположенные между мостом Менял и мостом Нотр-Дам) состояла из королевских чиновников, судейских и именитых купцов. Имена многих из них встречаются также в списках эшевенов, квартальных и советников города[307]. Таким образом, в данном случае социальный успех на муниципальном уровне подкреплялся солидными позициями, занимаемыми в своем приходе и квартале. Второй пример — "Братство носителей раки св. Женевьевы". Оно церемониально было нераздельно связано с братством св. Анны, куда входили парижские ювелиры. Именно они доставляли раку с мощами св. Марселя в собор Нотр-Дам. По дороге св. Марсель "приглашал" св. Женевьеву, и только тогда ее рака выносилась из аббатства. Во время процессии эти два братства совершали обмен реликвиями. Их взаимоотношения могут иллюстрировать связь между корпоративным партикуляризмом (братство ювелиров) и общинным централизмом. Ведь братство св. Женевьевы носило общегородской характер, в него входили просто "парижские буржуа" без всякой дополнительной спецификации, указывающей на профессию. Это братство в изначальной своей форме было основано в памятном 1412 г., но с 1525 г. его роль в церемониях существенно изменилась. На первых порах в него входили главным образом купцы и ремесленники, жившие близ аббатства, на землях, входивших в его цензиву. Они, по всей видимости, были уважаемыми людьми в своем квартале, но при этом их социальный статус был не очень высок. В 50–60-е годы XVI в. в списках членов этой конфрерии можно найти уже жителей всех кварталов города. Как правило, эти люди были десятскими, пятидесятниками, квартальными, капитанами буржуазной милиции. Должность квартального открывала возможность быть избранным эшевеном. Конфрерия стала функционировать, таким образом, как эффективное средство социального возвышения и пополнялась теперь на наследственной основе. Она заботилась о моральной чистоте и профессиональной честности своих членов. Характерно, что лицам, поступившим на королевскую службу, отказывали от приема в члены братства или же исключали из него — это объединение носило в узком смысле слова "буржуазный" характер[308]. Так различные центры локальной набожности в сочетании с муниципальными должностями способствовали формированию понятия определенного "уровня респектабельности", необходимого для достижения положения "видного горожанина" (notable bourgeois). Таким образом, ритуал подводит нас к представительным (репрезентативным) основам парижской корпоративной системы.

Муниципалитет (Ратуша, "дом коммуны") претендовал на то, чтобы представлять парижскую общину в ее целостности. Парламент претендовал на то, чтобы представлять политическую персону короля. Идеология представительства, отраженная в четких церемониальных порядках королевских въездов и процессий-месс, не настаивала на том, что единству представляющей корпорации (Муниципалитета, Парламента и др.) должно соответствовать единство представляемой общины (города, королевства и др.).

В конце XV в. Парижский парламент издал ряд постановлений (впрочем, плохо соблюдаемых), призванных зафиксировать порядок, в котором конституированные корпорации должны были приветствовать короля в приорате Сен-Лазар, перед самым его въездом в город. Открывали шествие купеческий прево и эшевены и служащие Муниципалитета, затем следовали члены парижского суда Шатле, "люди счетов и финансов" и, наконец, сам Парламент[309]. В ту эпоху за понятием "суверенные курии" еще не обязательно стояло представление о корпорации. Группа "людей финансов", например, формировалась в единое целое еще не как единый корпус, а на основе своей функциональной роли в государстве. Потому и шествовали они пока все вместе — казначеи Франции, генералы финансов, магистраты счетов, Монетного двора, служащие элексьенов (ведомства прямых налогов), Казначейства. Парламент же являлся на церемонии в качестве единой корпорации, демонстрируя при этом свое социальное разнообразие: сперва шли магистраты, потом — судебные служащие (приставы, сержанты), затем — адвокаты и прокуроры.

Сценарий "торжественного въезда" предполагал слияние королевского кортежа с городским. Поэтому с течением времени регламентация порядка следования перешла от Парламента к главному королевскому церемониймейстеру, и вмешательство монарха становится в XVI в. все более привычным делом, что, впрочем, еще не лишило полностью Парламент его роли в этих делах.

Описание порядка "торжественного въезда" Генриха II в июне 1549 г. отражает некую двойственность, присущую самой церемонии. За нищенствующими орденами и Университетом "следует городская корпорация, а именно две-три тысячи пеших людей, избранных от 17 ремесел города, затем типографы, затем младшие чиновники города, затем "дети Парижа", Городское бюро (прево, эшевены, городские советники и квартальные) в сопровождении присяжных мэтров ремесел [т. е. стража из числа шести привилегированных корпораций, которые несли покров над эшевенами] и, наконец, Шатле. После городского вышеописанного корпуса шли люди юстиции: Монетная курия, Курия косвенных сборов, Палата счетов, Парламент"[310]. "Правосудие" призвано было осуществить церемониальную преемственность, поскольку за ним уже следовал королевский кортеж, включавший самого короля и его придворных. Но городские власти продолжали трактовать репрезентативное значение церемониала на свой лад, считая, что Муниципалитет представляет все корпорации, существующие внутри городских стен.

Притязания Муниципалитета на представительство формулировались не только на "генеральных ассамблеях", в которых заседали депутаты от кварталов и некоторые корпорации, чьи привилегии имели иной источник, нежели права буржуазии (церковные учреждения и суверенные курии), но и в церемониалах, игравших важную роль в политическом дискурсе города. В 1520 г. прокурор короля и города попросил разрешения носить черное платье в Ратуше в знак траура по умершей жене. Городское бюро отказало,  поскольку "Ратуша не является частным домом, но представляет в целом все корпорации и общины города, каковые не умирают, и по этой причине траур был бы неуместен"[311]. В 1556 г. купеческий прево представлял генеральному наместнику "видных буржуа", избранных от парижских кварталов: "Месье, сей город Париж — столица королевства, самая знаменитая в Европе, и господа, собравшиеся здесь, представляют Штаты этого города"[312]. "Корпорация города состоит из королевских должностных лиц суверенных курий, корпораций, церковных общин и всех добрых буржуа и жителей", — заявлял Муниципалитет в 1578 г.[313], выражая тем самым сущность философии города[314].

Историки же чаще цитируют заявления, отражающие иные концепции, распространенные при дворе. С этой точки зрения и город и Парламент представляют собой лишь частный случай многих других парижских коллективов, единственным подлинным представителем которых является король. Поэтому споры о месте в процессии, подобно конфликтам между аристократами, в конечном счете, были выгодны абсолютной монархии, предоставляя ей инструмент контроля над различными группами и "партиями"[315].

Но Муниципалитет был склонен считать, что он и есть город в его корпоративной тотальности, подобно тому, как Парламент был политической персоной короля в отсутствие его телесной персоны. Претензия Парламента на монополию представлять всех "людей мантии и пурпура" являлась церемониальной традицией политической философии, отводившей юстиции главную королевскую функцию. Кредо корпоративной концепции королевства с наибольшей силой было выражено в знаменитой ремонстрации Карлу VIII в 1489 г.: "Короли держат свое королевство непосредственно от Бога и не знают иного суверена, кроме Него. Посему они, будучи хранителями Его правосудия, каковое есть предуготовление к Божьему трону, quare justicia et judicum preparatio sedis tue, повелели создать один-единственный суд unum solium judicii, a именно единственную суверенную курию, курию Парижского парламента… Парламент состоит из ста человек, где король собственной персоной суть глава и первейший из судей, двенадцати пэров Франции, как клириков, так и мирян, королевского канцлера, четырех президентов, восьми мэтров-докладчиков и прочих советников, которые все вместе составляют мистическое тело из мирян и клириков, наделенных авторитетом сенаторов, представляющих персону короля. Ибо сие есть последняя инстанция и суверенное правосудие королевства Франции, истинное местопребывание власти, великолепия и величия короля"[316].

Эти идеи образовывали становой хребет парламентского дискурса: в 1553 г., например, когда Курия косвенных сборов пожелала участвовать во время шествия в Сен-Дени, одевшись в пурпурные тоги с меховыми капюшонами, Парламент подал ремонстрацию королю, в которой утверждал, что "лишь парламентской суверенной курии, учрежденной Карлом Великим, по образу ста сенаторов Рима, каковая суть образ и представительство короля, надлежит носить указанные пурпурные мантии и подбитые мехом капюшоны"[317]. В 1571 г. президент Сегье красноречиво убеждал Карла IX, что Парламент суть не простая корпорация наподобие других, но важнейшая составляющая политической персоны короля: "В Парижском превотстве говорит парижский прево, в Палате счетов говорят люди счетов, а в этой курии говорит лишь один Карл, Божьей милостью король Франции. Вы, Сир, есть глава Парламента, являющегося Вашим телом"[318].

То, что и Парламент и королевство в равной мере являются телом короля, в силу сходства логики Парламента и Муниципалитета (как городской корпорации, "тела города"), позволяло последнему приписывать себе столичный статус. В рамках концепции "мистического тела" город и Парламент приписывали себе схожие функции корпоративного представительства, однако подлинного взаимопроникновения этих ролей не происходило.

Эти притязания определяли порядок парижских процессий. Традиция предписывала Парламенту как инкарнации мистического тела королевства шествовать бок о бок с "городским корпусом" как с воплощением мистического тела столицы королевства. Обе корпорации были воплощением regnum.

Изменения парижской церемониальной системы вызывались попытками ее пересмотра, предпринимаемыми со стороны различных общин, которые не довольствовались "централизованным" способом утверждения их привилегий в рамках только городской или только парламентской корпорации. Это происходило оттого, что логика системы делала из церемониальной инкорпорированности ключевой элемент инкорпорированности политической. Ведь самостоятельное появление на публике отдельной корпорации означало ее самостоятельное участие в общей демонстрации трансцендентной символики всей общины, что закрепляло вечный характер этой корпорации и, следовательно, вечный характер ее привилегий.

Церемониал служил, таким образом, не только делу консолидации общих городских привилегий, обеспечивавших права всех парижских буржуа, но и достижению особых привилегий отдельных корпораций, ценимых гораздо выше первых. Церемониал "участвовал" в той погоне за привилегиями, которая придавала динамику "обществу корпораций", вызывая столь характерные "местнические" споры.

22 марта 1509 г. в благодарственной процессии в честь подписания Камбрейского мира Парламент не возражал, чтобы купеческий прево шел перед ним (видимо, руководствуясь сценарием "торжественного въезда"). Зато жаркий спор о месте в процессии разгорелся между Парламентом и Палатой счетов, также претендовавшей на статус суверенной курии, ведущей свое происхождение от curia regis. Старейший советник Парламента мэтр Эсташ Люилье, бывший в свое время и эшевеном, и купеческим прево, и мэтром счетов, сказал, что на его памяти "люди счетов в процессиях всегда были смешаны с парламентской курией". Иными словами — представители суверенной юстиции не нуждаются в том, чтобы быть разделенными на курии и компании. Но мнение старейшины было решительно отвергнуто: "По этому поводу каждый сказал, что не должно так поступать". Тогда некоторые магистраты Парламента стали настаивать на том, чтобы "люди счетов" шествовали вперемешку с купеческим прево и эшевенами. Последние, однако, решительно возразили, заявив, что в любом случае они должны идти перед Палатой счетов, подразумевая, что шествие в процессии-мессе должно быть организовано по образцу "торжественного въезда". Компромисс был найден в том, что Парламент договорился с Палатой счетов, что ее люди не будут участвовать в процессии как самостоятельная корпорация. Такое же решение приняли Курия косвенных сборов и Шатле. Споры велись, таким образом, не просто об участии в процессии, но об участии in corpore, в качестве отдельной самостоятельной единицы.

Долгое время подобные местнические споры регулировались Парламентом, и эта его власть никем не оспаривалась. Это означало, что другие корпорации соглашались видеть в нем единственного представителя суверенной юстиции короля. Позже, когда возобладала привычка прибегать к арбитражу самого короля и Королевского совета, Парламент расценивался лишь как одна из многих компаний, вынужденных прибегать к постоянной борьбе за поддержание своего процессионального статуса.

Город пережил подобный упадок еще быстрее, испытав конкуренцию со стороны более могущественных корпораций, принадлежавших к растущему аппарату королевского государства. К тому же городская община, хотя и пыталась претендовать на монопольное представительство, не в силах была отрицать ритуальную роль входящих в нее корпораций, в силу самого характера корпоративистской идеологии города, основанной на диалектике единства и множественности общин. Технически это было облегчено тем, что расходы на проведение церемоний (кстати сказать, весьма обременительные) раскладывались между наиболее богатыми корпорациями. К тому же городская церемониальная система была плюралистичной: помимо Муниципалитета, процессии организовывали корпорации и конфрерии.

Достаточно интересен пример так называемых "шести корпораций". Историки сильно заблуждаются, характеризуя их как выразителей интересов экономически господствовавших слоев Парижа. Это справедливо лишь для XVIII в. В XVI столетии в эту группу входили влиятельные корпорации суконщиков, бакалейщиков, галантерейщиков ("мерсьеров"), хотя все они, особенно последние, включали в свои ряды и довольно бедных мэтров. Сюда же относилась и корпорация ювелиров, объединявшая и богатых купцов и бедных ремесленников. Корпорация меховщиков переживала глубокий упадок начиная со второй четверти XVI в. Колпачники воспользовались полным разорением корпорации менял, заменили их в 1514 г. в составе "шести корпораций", но их ремесло ничем особым не выделяло их из числа прочих корпораций — таких, как ковровщики, торговцы готовым платьем ("fripiers") и др. Купцы, занятые снабжением Парижа (вином, зерном, дровами), были тесно связаны с самим Муниципалитетом, ведь он обладал правом юрисдикции над всей речной торговлей, но они позже прочих создали свою корпоративную организацию и поэтому не могли претендовать на привилегии "шести корпораций". Хорошо известен пример корпорации мясников, которые попытались в первой половине XV в. занять место в политической и ритуальной системе Парижа, которое соответствовало бы их экономической мощи. В 1431 г. именно они несли балдахин над Генрихом VI во время его коронационного въезда в Париж[319]. Но политические и экономические причины обусловили их неумолимый упадок как в материальной, так и в символической областях.

Секрет политического успеха "шести корпораций" таился в том, что они раньше других оказались включены в парижскую церемониальную систему: после эшевенов, первыми удостоившихся этой чести, они получили право нести балдахин над королями, королевами или папскими легатами во время их "торжественных въездов". Долгое время эта роль осуществлялась ими не в соперничестве, а в сотрудничестве с Муниципалитетом. Но в конце XVI в. "шесть корпораций" все же оказались втянуты в споры о местничестве. Так, их "купеческая гвардия", т. е. те, кто нес балдахин, стала претендовать на то, чтобы шествовать раньше квартальных и "выбранных горожан" (bourgeois mandé) во время "торжественного въезда" кардинала Флорентийского в 1596 г. Это было свидетельством полного непонимания представительского характера городской корпорации. Купеческий прево указал "шести корпорациям", что "квартальные являются должностными лицами указанного города и что с незапамятных времен они шествовали непосредственно за господами городскими советниками". Но на мосту Нотр-Дам разразилась ссора, и прево, чтобы не срывать процессию, вынужден был разрешить "буржуазной гвардии" идти вместе с квартальными и "bourgeois mandé"[320]. Этот инцидент показывает, что старый корпоративный порядок оказался непонятен самим участникам и перестал устраивать их, что дало монархии удобный плацдарм для вмешательства в городскую церемониальную систему.

Следует отметить, что хотя основная масса ремесел в Париже (а Париж считался моделью для всего королевства) находилась под юрисдикцией не Муниципалитета, а ординарного королевского суда, т. е. Шатле, городская корпорация отчасти сохраняла контроль над символическим выражением ремесленных корпораций. Так, в 1629 г. Городское бюро своей властью зарегистрировало гербы всех корпораций, которые ходатайствовали об этой чести[321]. Город, таким образом, смог хотя бы отчасти сохранить свое церемониальное место и свою роль организатора по отношению к ремесленным организациям, даже к таким могущественным, как "шесть корпораций".

Совсем иными были отношения Муниципалитета с корпорациями чиновников. С ними городская корпорация постоянно конфликтовала. Так, в 1537 г. во время возвращения святых мощей в Сен-Дени первый президент Парламента решил объединить идущую по левую сторону городскую корпорацию с "людьми счетов". Купеческий прево заявил, что "по старине указанный прево купцов, эшевены, секретарь и советники города шествуют во всех процессиях по левую руку от указанной курии [Парламента], а господа счетов — после указанной курии, и просил, чтобы господа счетов не мешали первенству, свободам и власти указанного города". На что первый президент ответил, как это обычно и случалось при введении церемониальных новшеств, что "это будет только на сей раз и без всяких последствий"[322].

Это соперничество было давним — еще в 1532 г. процессия-месса в память о вступлении в Париж Карла VII  была практически сорвана "по причине многих раздоров, происходивших ранее из-за первенства, оспариваемого господами из Палаты счетов у господ из города"[323]. Таким образом, вопреки обычному порядку шествий, по которому Парламент и члены прочих суверенных курий шли справа, а "городской корпус" слева, Палата счетов оказалась вместе с городом на левой стороне процессии. Впрочем, Муниципалитет в этом споре имел некоторые козыри — ведь именно он по традиции приглашал на торжественный обед всех участников церемонии.

Новичкам было особенно трудно вписаться в установленный порядок. В 1571 г. во время возвращения реликвий в Сен-Дени Монетная курия, претендовавшая на звание суверенного суда, попыталась занять место перед "городским корпусом". Муниципалитет, естественно, выступил против этого начинания. Парламент заявил, что "решил бы спор в пользу города, если бы дело было в Париже. Но поскольку процессия будет организована вне городских стен, да еще в присутствии суверена, то за решением надо обратиться к самому королю и его церемониймейстеру". В тот раз Карл IX "попросил, чтобы не было никаких новшеств, и Монетная курия принуждена была удалиться"[324]. Церемониальная система, обладавшая жесткостью вследствие непрерывной борьбы каждой корпорации за поддержание своих позиций, отторгала тех, кто не успел в нее вписаться. Но когда "городской корпус" явился на "торжественный въезд" кардинала Флорентийского в 1596 г., его ждал неприятный сюрприз — господа из Монетной курии первыми явились почтить прелата, равно как и представители Курии косвенных сборов. Муниципалитету оставалось лишь изливать свое негодование на капитана городских лучников, который слишком долго собирал своих людей, поэтому город не смог занять свое место, а ведь именно они должны в первую очередь приветствовать легата[325]. Характерно, что память о старом порядке "въездов" не исчезла, несмотря на давнее отсутствие кортежей.

Система процессий в Париже переживала ту же эволюцию, что и во Флоренции, где в XVI в. церемонии начали в большей степени демонстрировать статус отдельной группы, чем публичную структуру общины в целом[326]. На смену корпоративной репрезентации universitates пришел иерархически организованный кортеж отдельных корпораций, свойственный "обществу рангов" ("société d’ordres"). Утверждение существования всеобщей привилегии отныне оттеснялось на второй план ритуальным провозглашением привилегий отдельных корпораций. В итоге уходило в прошлое понятие о монопольном представительстве, которое составляло становой хребет органицистской концепции, соединяющей короля и королевство в единую сущность.

Как и корпоративный католицизм, городской общинный порядок переживает полную перестройку в XVII в. Человек в первую очередь становится верен наиболее близким себе группам — ремесленной корпорации, конфрерии, приходу, кварталу и лишь во вторую очередь, опосредованно — муниципальному корпусу как общей репрезентативной сущности. Эпоха, начавшаяся после поражения Католической лиги, была отмечена кризисом связей между престижем человека на локальном уровне и его приобщенностью к центральной власти, к аппарату монархического государства или к клиентелам могущественных вельмож. В этом противоречии было не так много принципиально нового. Но если определить общее направление эволюции, то оно состояло в разрыве корпоративной взаимосвязи, позволявшей различным фракциям парижан вести диалог используя трансцендентный образ города как мистической общины[327].

Изучение "торжественных въездов" и процессий-месс позволило понять, что они были двумя формами трансцендентной связи, предлагаемой горожанам корпоративным католицизмом: связи с Богом и связи с королем. Церемония "въездов" могла адресоваться:

— королю и королеве, дофину и дофине, проходя по символическому пути, связывающему аббатство Сен-Дени с главной церковью Нотр-Дам через аббатство Сен-Лазар и ворота Сен-Дени;

— полномочным представителям суверенной власти — губернаторам и генеральным лейтенантам (они выбирали ворота для въезда по своему усмотрению), а также посланцам иной наивысшей власти — папским легатам, которых встречали в предместье Сен-Жак;

— епископам Парижским, приветствуемым в аббатстве Сен-Марсель.

Генеральная процессия, носившая искупительный или благодарственный характер, отмечала события королевской, церковной или общинной истории. Церемониал одновременно почитал Бога и короля во имя прославления парижской общины, которая переносила собственную организацию на свои ритуалы.

И все же церемониал страдал от некоторой неполноты из-за отсутствия тождества ритуала и юридической идеи. Поэтому наш анализ вскрывает некий парадокс: в отсутствие идеального типа парижская церемониальная система начала терять свой смысл сразу, как только обрела его. Сформировавшись в нелегких условиях в XV в., она вырабатывала свою репрезентативную логику (разделяемую как городом, так и Парламентом) при Карле VIII и особенно при Людовике XII, который, возможно, и обязан своим титулом "отец народа" молчаливому признанию корпоративной концепции королевства. Но с тех пор традиция не изобрела ничего нового, и парижский церемониал повторялся вплоть до Карла IX. Этот король предпринял впечатляющую попытку восстановить корпоративное согласие при помощи церемониального цикла 1571 г., когда он организовал свой запоздалый "торжественный въезд" и процессию возвращения реликвий в Сен-Дени. Но Варфоломеевская ночь означала крушение этой мечты[328].

Генрих III порывает с традиционной церемониальной системой, и разрыв был закреплен при Генрихе IV. В ходе этой ритуальной революции меняет свой смысл сама дефиниция "парижский буржуа". "Персональная" компонента этого понятия, подчеркивающая связь с королем как с источником любых привилегий, возобладала над "реальной" компонентой, выражавшей связь с городской территорией. Ранее эта "реальная" связь сплачивала горожан вокруг церемониальной системы как метафорического выражения самовоспроизводящихся городских привилегий и свобод, которые не зависели от воли того или иного монарха[329]. "Реальность" городской привилегии покоилась на убеждении в том, что город "не умирает никогда", по аналогии с "политическим телом короля". "Персональная" концепция привилегий буржуа не имела ни подобных оснований, ни подобных политических последствий.

Гражданский смысл парижской символики был связан с органицистско-корпоративной концепцией французской монархии. "Процессия дожей была конституцией", — сказано о Венеции[330]. Во Франции, однако, эта "конституция" не могла рассматриваться вне того специфического значения, которое могла придать этому слову метафора "политического тела". Прослеженная нами эволюция церемониальной системы имела в большей степени религиозные, нежели политические причины, хотя потеря средневекового холистского (т. е. такого, где целое безусловно превалирует над частями, его составляющими) значения слова ecclesia и может быть поставлена в связь с успехами территориальной монархии. Но глобальный кризис корпоративного католицизма прежде всего затронул связи людей с сакральным.

Тридентский собор сам по себе не оказал сразу же большого влияния на этот процесс: постановление от 2 декабря 1563 г. о молитвах и поклонении реликвиям и образам святых ограничилось лишь осуждением некоторых суеверий и излишеств. Но собор положил начало контрреформационным преобразованиям, направленным, как и протестантские реформы, против корпоративного католицизма в пользу более интериоризированной веры, освобожденной от мистического напряжения, связывающего индивида со своей общиной. Протестантские и католические реформы предложили новые формы индивидуального благочестия, в некотором смысле выражавшие перенос отношений подданного с сувереном на отношения верующего с Богом.

Все же не представляется возможным вписать данное скромное исследование в величественную интерпретацию Религиозных войн, предложенную Дени Крузе. От социальных подходов непросто перейти к видению индивидуальной и коллективной психологии, претендующему на всеобщее значение. Если согласиться с главной посылкой Дени Крузе о том, что религия является в последней инстанции делом индивидуальной совести, то следует задаться вопросом, где формируется этот религиозный выбор:

— в уединенном ли чтении, подкрепленном социальными связями внутри узкого круга интеллектуалов? Таков, возможно, был случай "галликанствующих эрудитов", чья вера, казалось, уже не нуждалась в посредничестве общины и ее реликвий и которые проявили себя как "политики", склонные к компромиссу между двумя конфессиями[331];

— в общинном ли участии в гражданских ритуалах и религиозных литургиях? В этом случае общество, которое историки пытаются изгнать из своих интерпретационных моделей через дверь, возвращается через окно. И таков, по всей видимости, тот урок, который можно извлечь из изучения истории парижских процессий;

— или этот выбор формируется в рамках социопрофессиональных связей? Таково может быть строго социальное истолкование примеров некоторых видов ремесел, захваченных кальвинизмом[332] или католицизмом[333].

Столь важная для концепции Дени Крузе "цивилизация страха, паники и эсхатологии" находит в этих гипотезах весьма малое место лишь на правах случайного и вторичного фактора. Но в любом случае, как только религия становится наполовину частным делом, контролируемым публичной властью (что происходит в начале XVII в.), а не главной несущей конструкцией всего государства (как было ранее), эти вопросы теряют общественное значение.

"Ритуальная революция" имела, таким образом, и теолого-политический смысл: поскольку не было возможным осуществить коллективное спасение, надо было по меньшей мере трудиться над спасением собственной души. Осознав свое поражение, лигеры, в поисках его причин и готовясь подчиниться суду Божию, обратились к своему внутреннему миру. И это преобразование корпоративного католицизма в контрреформационную персональную набожность соответствовало изменению социальной логики, где ценности средневекового общинного чувства подверглись забвению и сменились стремлением к индивидуальному социальному возвышению путями, предлагаемыми государством. Религиозным деятелям "века святых" оставалось лишь оплакивать корпоративный католицизм. Новый курс, утвердившийся с победой Бурбонов, положил начало глобальной мутации, но историки заблуждаются, настаивая лишь на "победе абсолютизма", которую они склонны видеть во всех проявлениях большой телеологической саги о "модернизации". На деле же общество переживало многоплановые изменения.

В политическом аспекте произошла консолидация монархии, которая более не нуждалась в консультациях с подданными и, следовательно, отказалась от корпоративных концепций[334].

В социальном аспекте утвердилась и получила теоретическое осмысление практика "общества рангов", практика индивидуального социального возвышения, а не безличного межкорпоративного диалога.

В культурном аспекте оформилась принципиальная оппозиция между ученой культурой и культурой народной. Образованные элиты отказались от общинных верований, народная культура подвергалась "приручению" и оттеснялась в область фольклора.

И, наконец, в религиозным аспекте — общинная вера в многочисленных заступников-предстоятелей уступила место более персональной вере, стремящейся установить прямую связь между верующим и Искупителем, вере, опосредованной одними лишь клириками, не перегруженной многочисленными братствами, но поставленной под контроль монархической власти.

Все эти аспекты присутствовали в структурной мутации общества. Новая эпоха предпочитала вертикальные социальные связи связям горизонтальным, общинным, а иерархическое подчинение и отношения клиентелы — связям корпоративным, основанным на профессиональной солидарности или на вере в мистические узы.

Патрон общины спустился с небес на землю. И его портрет теперь обретал не столько мистические, сколько человеческие черты, святой сменялся королем, чья власть имела сакральный характер.

История XVI в. знает достаточно жестоких и кровавых событий, но ни Флодден, ни Стокгольмская Кровавая баня, ни осада Гарлема, ни события Великой Крестьянской войны не получили такого значительного социокультурного резонанса, как Варфоломеевская ночь. Можно говорить о наличии определенных стереотипов не только в исторической, но и художественной культуре, сформировавшей представление на бытовом уровне: Варфоломеевская ночь стала символом резни и предательства[335]. Современные представления об этом событии черпались не только из сочинений О. Бальзака, П. Мериме, Г. Манна, А. Дюма, но и из произведений массовой культуры (от Понсоне дю Террайля до современных "дамских романов"). Наконец, в формировании этих представлений сыграли роль и театр ("Гугеноты" Дж. Мейербера), и кинематограф.

Такая широкая популярность одного исторического явления могла возникнуть лишь при наличии определенной историографической традиции, опирающейся на уже сложившуюся версию событий. При этом версия должна была быть создана на таком идейно-художественном уровне, что оказалась притягательной для художников на протяжении веков, т. е. налицо должен был иметься исторический миф, освященный авторитетом великого художника, что сделало бы его незыблемым[336].

Французские просветители и романтики, исходя из осуждения насилия и дурного монархического (деспотического) правления, заложили историографическую традицию, оказавшуюся крайне живучей, но собственно миф о Варфоломеевской ночи (протестантская версия событий) появился задолго до этого. Элементы его широко известны — коварная Екатерина Медичи, злобный или мстительный Гиз, услужливые прихлебатели-итальянцы, полубезумный Карл IX, мученик Колиньи, исступленный народ Парижа и чудовищные зверства обезумевших католиков[337]. На рубеже XVI–XVII вв. эта версия была изложена в мемуарной литературе, причем часть мемуаристов была участниками или свидетелями событий, излагая соответственно личные впечатления и переживания, — поэтому воспоминания маршала Ла Форса при всей сдержанности автора отразили давний ужас 10-летнего ребенка, на глазах которого были убиты отец и брат, спасшегося благодаря тому, что прикинулся мертвым; а мемуары королевы Наваррской не дают свидетельств о событиях за пределами ее личного участия[338]. Они только подтверждают миф, детально изложенный в мемуарах д’Обинье. Поэт вообще в тот момент не присутствовал в Париже, но его мемуарная версия обрела привычный для потомков облик и выразила суть протестантского мифа.

Но и д’Обинье опирался на уже имевшиеся данные — на уже сложившийся миф. Этот миф отличался следующими особенностями: он не был оторван во времени от событий, создан буквально по следам событий и завершен при жизни поколения — свидетеля событий. Миф о Варфоломеевской ночи стал создаваться почти сразу же, причем обеими сторонами. Характерно, что первыми откликами на события оказались сочинения, оправдывавшие или объяснявшие резню. Подтверждение тому — уже их названия ("Рассуждение о причинах кары по отношению к тем людям, которые составили заговор против короля", "Рассуждение… о суде Бога над мятежниками и о том, что божественное право дозволяет государю карать своих подданных за насилие над его религией")[339]; таким образом, концепция оправдания резни сводилась к идее божественного права королей и обвинению протестантов в заговоре. Можно допустить, что католический миф родился не в самой Франции — ибо защитнику короны не было нужды бояться власти и публиковать свой опус в том же 1572 г. в Антверпене. Католический миф существовал до конца гражданских войн, его еще использует Л. Дорлеан, заявив, что "протестанты не могут жаловаться на день св. Варфоломея, поскольку это было лишь легким наказанием в ответ на огромное количество непрерывно устраиваемых ими боен (massacres) для католиков"[340].

Протестанты ответили на этот вызов не только в прямой полемике. Их миф о Варфоломеевской ночи был гораздо лучше сконструирован в силу политической необходимости: он стал краеугольным камнем политической доктрины тираноборцев и основой протестантской пропаганды, ставившей целью обосновать разрыв с законной властью, политическое отделение и легализацию открытой вооруженной борьбы. Подобные задачи требовали предельно тенденциозной интерпретации и без того страшных событий. Протестантские теоретики обладали большим талантом и большим опытом, имели отработанные приемы и методы, именно они и создали миф о Варфоломеевской ночи со всеми устрашающими и отвратительными деталями (поругание трупов, вырезывание из тел матерей неродившихся младенцев, предательство друзей и т. п.)[341].

Наиболее четко и последовательно протестантская версия была изложена в двух сочинениях Ф. Отмана. Ошеломляющий успех его "Франкогаллии", увидевшей свет в 1573 г., как-то отвел на второй план первый в историографии исторический очерк событий Варфоломеевской ночи и первую биографию адмирала Колиньи[342]. Но именно в них был изложен фактический материал, дан ряд политических оценок и собственно заложены основы концепции "Франкогаллии". Памфлет "О французских неистовствах" (1573) как описание событий имел такой успех, что в том же году появились французский и немецкий переводы. Версия Отмана включала в себя некоторые важнейшие моменты, широко использовавшиеся Отманом и его собратьями по вере впоследствии.

Само название предполагало лишь непосредственное изложение событий резни, но Отман предварил его кратким историческим очерком судеб протестантизма во Франции. Варфоломеевская ночь предстает как кульминационный момент политики преследований правительства, руководимого узурпатором, пришлой флорентийкой, в результате чего воцарилась необузданная распущенность, а страну "одни по праву зовут Итало-Францией, другие же — колонией или обытальянской клоакой"[343]. Именно нравственным растлением и итальянским влиянием объясняет Отман появление "безграничной жестокости" и гражданских войн[344]. Итак, в основе мифа лежит идея растленности правительства, по этой причине преследовавшего верующих протестантов и верных подданных. Вторая по значению идея этого мифа — тезис об итальянском пагубном влиянии на судьбы Франции. Гонения на французов осуществляют пришельцы и люди чем-то запятнанные, соответственно использующие низменные приемы и играющие на животных инстинктах масс.

Отман недвусмысленно сводит подоплеку участия масс в резне к агитации и подстрекательству со стороны знати: "Гиз, Монпансье, шевалье-бастард Генриха Гонзаго, Таванн натравливали народ, чтобы тот убивал и резал в надежде на воровство и грабеж, что им и обещали"[345]. Все эти лица сами запятнаны — Гиз, Таванн, Гонзаго (герцог Невер) — чужестранцы, герцог д’Ангулем — незаконнорожденный, Монпансье — родной племянник изменника коннетабля Бурбона; недостойные люди и подбивают чернь, обещая награду.

Не менее любопытна трактовка деятельности парижского населения; Отман сужает социальную базу — в резне участвуют только чернь, деклассированные элементы: "крючники, народные низы, кучка негодяев", с одним единственным побуждением — резать и грабить[346]. Отман рисует жуткие картины: чернь, воспламененная грабежом и насилиями, держа в окровавленных руках оружие, не прекращает воровство и резню, не щадя ни старцев, ни женщин, ни детей[347]. Вслед за резней следовал грабеж, и "400 домов было разграблено". То есть идейно-политическое значение и цели католиков благодаря подобному мотиву резко снижаются, активность деклассированных элементов позволяет автору сделать вывод: "Убивать людей, лишать их жизни без суда и причин — дело разбойников"[348]. Но ему приходится оценить и позицию власти; Екатерина Медичи для него — пособница и вдохновительница убийц, но о короле Отман высказывается более осторожно; главную вину его он видит даже не в жестокости, а в предательстве доверившихся ему людей и коварстве; он сравнивает его с другими государями: с его точки зрения, даже Сицилийская вечерня или казни Митридата не могут идти в сравнение, поскольку "другие государи направляли свою жестокость против людей, не желавших признавать их государями, а здесь король выступил против своих граждан и прирожденных подданных, которые подчинялись ему в силу верности и лояльности, а не из страха"[349]. К сочинению было приложено и другое: для сравнения давалось описание жестокости и коварства Кристиана II Датского во время Стокгольмской Кровавой бани, и клеймо тирана переносилось на Карла IX. Вывод был ясен — "имя государя обесчещено постыдным предательством", "Варфоломеевская ночь — нарушение законов нации", "нация обесчещена, запятнана двумя мерзкими пороками — коварством и жестокостью"[350].

Именно здесь подобраны самые страшные детали резни (примеры брались не только в Париже) — 100 тыс. зарезанных, измывательства над детьми, надругательство над трупами (расчленение тела Колиньи), бросание беременных в реку, избиение младенцев, сжигание заживо на кострах… На страшном огненном и кровавом фоне вырисовываются фигуры ничтожеств-убийц и коварного предателя короля. Так был создан миф о "холокосте", обусловленном сугубо низменными мотивами[351].

Но мартирологический элемент в этом сочинении не мог присутствовать в полном объеме — принцип мартирологии требовал героя-мученика, и этот миф был создан в биографии Колиньи. Его жизнь излагается в традициях агиографической литературы. Прежде всего следует отметить тезис о преображении человека после принятия им веры истинной — из распущенного вольнодумца он превращается в сурового аскета, почти святого, вызывая всеобщее уважение и поклонение[352]. Образ Колиньи наделен всеми социальными добродетелями: справедливостью, авторитетом, мудростью, ясным умом, воинской и гражданской доблестью[353]; описание его смерти (а Отман не имел сведений от свидетеля — пастора Мерлена, как С. Гулар) показывает величие и торжество духа, достойные венца мученика, резко контрастируя с суетой католиков в данной сцене.

Отман пытается дать и антигероя — Гиза, подчеркивая низменность целей и действий. Гиз-тиран "преследовал короля, взяв оружие в руки, возмутил государство и полностью нарушил всякое божественное и человеческое право"[354]. При этом сопоставлении автор так стремится возвысить мученика и разоблачить Гизов, что теряет всякое чувство меры, искажая всю историю войн: "Нельзя было найти более легкое средство вернуть королевство и уничтожить род Валуа, чем истребить гугенотов, защищавших его"[355]. Вся вина лежит на Гизах, Екатерине Медичи, их поддерживавшей по злокозненности своей натуры, а "Колиньи питал жалость к своему народу и его страданиям"[356].

В этой картине Отмана в целом был изменен только один штрих: Гиз не мог противостоять как антигерой мученику; на эту роль требовалась более крупная фигура. Поэтому завершает становление мифа памфлет о Екатерине Медичи[357]. Ее образ дан как само исчадие ада — преступница-итальянка, узурпатор, отравительница и даже колдунья; "славная ученица своего Макиавелли" и флорентийка ненавидела знать и "желала искоренить головы всех тех, кто мог законно противостоять нашим злым замыслам, тех, кто не мог нам помочь в злодействах и предательствах"[358].

Уже на следующий год после Варфоломеевской ночи можно говорить о формировании ведущих идей и концепции протестантского мифа в целом и мифа о Варфоломеевской ночи в частности — идея борьбы правительства против собственного народа, ксенофобия, мученичества за веру, дискредитация организаторов резни, низменность побуждений и статус убийц. В мифе широко использовались мартирологические мотивы, приемы контраста и преувеличения, идеализации или компрометации персонажей. Эмоциональный накал и обличительный пафос были вполне искренни, публицисты были убеждены в своей правоте, и их версия казалась современникам (особенно в других странах) убедительной. Так сформировался миф о Варфоломеевской ночи, созданный протестантскими публицистами и увлекший многих деятелей художественной культуры.

Фильм Патриса Шеро — уже пятое воплощение на экране романа Александра Дюма о Маргарите Валуа. В 1910 г., спустя всего десять лет после выхода первого исторического кинофильма, французский режиссер Камиль де Морлон создал первую версию "Королевы Марго". Последующие появились в 1914, 1920, 1954 (с Жанной Моро) и 1961 гг.[359] Произведение Шеро удостоилось пяти призов Сезар в Канне и имело огромный успех во Франции.

Его популярность не должна удивлять. Дюма умел хорошо писать и нравиться публике и был всегда готов изменить ход повествования в угоду издательским запросам и требованиям читателей. Не будем забывать, что "Королева Марго" родилась как героиня многосерийного романа в парижском еженедельнике "La Presse" (25 декабря 1844 г.), где она заменила бальзаковских "Крестьян", наскучивших читателям. Долголетие королевы зависело от ее умения забавлять и поражать буржуазную аудиторию газеты. Поэтому Дюма создал "фабрику романов", в которой с помощью многочисленных вымышленных писателей и историков (включая Огюста Маке) производил еженедельные эпизоды. Серийное происхождение романа, как и факт сотрудничества, объясняет его эпизодическую структуру. Как заметил Шеро, "в романе заложено много мин. Мы поняли, что многие сцены удваиваются: два вскрытия, две аудиенции, две сцены с шествием короля по улицам, несколько балов"[360].

Экономическая зависимость Дюма от постоянного успеха его романов связала его личную судьбу с популярностью "Марго", и он развил успех газетных листков, переработав свой роман для сцены вскоре после завершения публикации. Пьесу впервые поставили 20 февраля 1847 г. — то была премьера "Исторического театра" Дюма. Не испугавшись 5 актов и 15 сцен, толпа простояла 24 часа на бульваре Тампль, чтобы попасть на представление, которое длилось с 9 часов вечера до 3 часов утра. Торговки разносили миски с бульоном, мальчишки — свежий хлеб, желающие прилечь могли купить связку соломы, но большинство провело ночь в разговорах, песнях или спорах с типичными предпринимателями XIX в. — gardeurs de place[361]. 10 тыс. разочарованных поклонников театра не получили билетов на премьеру, хотя "Марго" целый год собирала полные залы, и лишь революция 1848 г. положила этому конец.

В романе Дюма главная добродетель — скорее дружба, чем любовь, дружба мужская — между Ла Молем и Коконасом, перешедшими от ненависти к совместному мученичеству, — и дружба супружеская — между Генрихом и Марго. Это роман о силе, проистекающей из чистой любви и противостояния злу, олицетворенному Екатериной Медичи. Марго у Дюма — горделивая и расчетливая, но также весьма рассудительная, великодушная и прежде всего верная супруга. В целом ее характер привлекателен, силен в своих стремлениях и страстен в любви. Однако речь идет о Марго, а не о Маргарите Валуа, скорее игривой и изворотливой куртизанке, чем легендарной королеве[362].

Дюма был мастером искусства мелодрамы — повествовательной формы крайностей, сильных эмоций и яростных поступков. Его романам всегда присуще сильное ощущение театральности. Его характеры всегда гиперболичны, представляя собой полярные понятия тьмы и света, спасения и проклятия[363]. Мелодраматический репертуар, поясняет Питер Брукс, предполагает замаскированные отношения, скрытые образы, зловещие угрозы и торжество добра. В мелодраме жизнь и смерть всегда стоят на карте, а темные интриги преследуют невинность. Как явствует из этого списка, трудно найти мелодраматический элемент, который не использовал Дюма в "Королеве Марго". Он создал то, что французский читатель XIX в. ожидал от героини: роковую женщину, прекрасную, но опасную, коварную, но сентиментальную, таинственную, но доступную, сильную, но уязвимую. Читающий буржуа легко мог представить ее своей любовницей, которую он мог бы сводить в театр, но отнюдь не жениться на ней. Но у Дюма Марго — к тому же женщина, преображенная искупительной силой любви. В этом смысле она старшая сестра "Дамы с камелиями" и "Мадам Баттерфлай".

Разве не все сказано о Маргарите Валуа? Пьер л’Этуаль, Агриппа д’Обинье, анонимные авторы "Reveil Matin des Français" (1575 г.) и "Divorce satirique, ou les Amours de la Reyne Marguerite" (1607 г.) еще при жизни превратили ее в легенду, легенду извращенную и чудовищную. Л’Этуаль первым сравнил королеву со шлюхой, a "Reveil Matin des Français" и "Divorce satirique" присовокупили кровосмесительные отношения с ее братьями и сексуальную ненасытность. "Я отдал ее в жены не одному Генриху Наваррскому, но всем еретикам его королевства", — говорит ее брат Карл в "Divorce satirique"[364]. Падающая и падшая женщина, она переходит от поисков сексуальных партнеров среди своих братьев и 17 дворян к лакеям, солдатам, слугам, поварам и, наконец, пиренейским погонщикам мулов и крестьянам. Д’Обинье, обвинявший Маргариту в поражении гугенотов, утверждал, что ее женские чары развратили Генриха. Она погубила его так же, как погубила своих братьев и всех прочих, с кем она спала и чьи отсеченные головы хранила в своей спальне. К тому же д’Обинье обвинял ее в присвоении мужских привилегий, в половых извращениях и прежде всего в детоубийстве[365].

В 1954 г. Жанна Моро дала совершенный образ Марго XIX в. Режиссер Жан Древиль создал прекрасную и обольстительную кокетку, чьи чары и ум господствуют над ее нерешительным супругом. 40 лет спустя Шеро пожелал создать Марго 1990-х годов. "В романе, — по его словам, — она всего лишь влюбленная женщина, которая переживает большую страсть среди хаоса. В фильме она меняется, переходя от надменности к состраданию, — меня интересовал ее внутренний путь"[366]. У Шеро Марго должна была стать женщиной Возрождения, романтической и ветреной, но в то же время свободной и современной[367].

У Шеро была и другая цель. Он хотел показать "безумие тех времен — трагически современный период — и ужас Варфоломеевской ночи"; он сравнивал бойню гугенотов с войной в Алжире, с германской оккупацией Франции и судьбой евреев при режиме Виши[368]. Это похвальные цели, но Шеро в итоге не столько приспособил роман к 1990-м годам, сколько создал его новую мелодраматическую версию — соблазнительную, как и произведение Дюма, но опасную в своей обманчивости.

Как изобразить свободную современную женщину? Начиная с ее первых хулителей в XVI в., затем для Мериме и Стендаля и вплоть до ее порнографических и полупорнографических изображений 1950–60-х годов имя Марго всегда означало секс[369]. Марго воплощала нимфоманию, и если вы мне не верите, обратитесь к "Petit Robert". Но для Шеро женская сексуальность — уже не повод для осуждения, а ключ к освобождению личности. Он как будто поясняет, что Марго, как и свободные современные женщины, любит секс, повсюду его ищет, и тем лучше для нее. В свою брачную ночь Марго заявляет своей фрейлине Анриетт: "Сегодня мне нужен мужчина!", и затем они обе бродят в поисках по улицам Парижа, а на заднем плане хор глухо издает еврейские созвучия. Есть нечто патетическое в этой женщине, которая, обезумев, носится по улицам в бальном наряде и небольшой маске, пытаясь сохранить инкогнито.

Правда, можно счесть эту сцену феминистской — в конце концов предметом ночной охоты для женского полового влечения является мужчина. Но внешность Марго, ее похотливый взгляд, тяжелый грим, вздымающаяся грудь и жаркое желание превращают ее в гротескную проститутку. В темном и узком переулке Марго находит своего избранника. Их диалог сводится к ее словам: "Тебе — даром", после чего он прижимает ее к стене и овладевает ею, как шлюхой. Она в восторге, и эта ночь полностью меняет ее существо. После Варфоломеевской ночи Марго и Анриетт бродят по тем же улицам, разыскивая Ла Моля среди тысяч убитых и умирающих. Подобно Флоренс Найтингейл Марго покрыта кровью, но, в отличие от сестры милосердия, она не обращает внимания на лежащие кругом трупы. Она переступает через них, пинает их и ищет одно-единственное тело, которое ее интересует.

Один половой акт превращает Марго во влюбленную женщину. Так кто же она? Свободная женщина или дешевая девка? Любви ли она ищет или, как подозревает сам Ла Моль, мести? Если зритель все еще сомневается в сущности королевы, можно вспомнить самое первое упоминание о Марго, даже до ее появления на экране, как о "шлюхе", и так же называет ее супруг во время свадебного торжества. Когда ею овладевает Ла Моль, Марго преображается. Она учится сострадать жертвам избиения и всем прочим жертвам ее матери и знакомится с добродетелями терпимости и верности мужу. Но здесь Шеро приводит в действие древнюю мужскую фантазию: сексуальные достоинства мужчины могут воздействовать на женщину по его желанию.

Шеро — театральный и оперный режиссер. Перед "Марго" его последней постановкой было "Кольцо" Вагнера к столетнему юбилею Байрейта. Неудивительно, что он ничего не оставляет воображению, и с первого же свидания между Марго и Ла Молем каждая из их любовных сцен освящена религиозной музыкой.

Но превращение Марго не объясняется и не завершается, поскольку для Шеро образ королевы-шлюхи слишком заманчив, чтобы от него отказаться. Хороший секс помог Марго открыть настоящую любовь, но зрителю постоянно напоминают о сексуальной природе Марго: муж презирает ее за это, братья обращаются с ней как с сексуальным объектом и даже пытаются совместно изнасиловать ее в присутствии матери, напоминая ей и всем присутствующим, что уже знавали ее раньше и что она все еще "шлюха в душе". У Шеро Марго играет сама с собой. Проявление ее любви к умирающему брату Карлу вновь заставляет зрителя ассоциировать королеву с кровью и инцестом.

Королева не столько превращается из шлюхи в любящую женщину, сколько подтверждает мнение XIX в., что "шлюха всегда таковой и останется". Играя кровью и спермой, сексуально ненасытная Марго являет собой карикатуру на свободную женщину, чудовище, чьи сексуальные аппетиты повторяют женоненавистнические фантазии всепожирающей, кастрирующей и неутоленной женщины. Ла Моль усиливает эти мужские страхи. В самом начале фильма его верный друг Коконас предупреждает, что Марго погубит его, как и всех своих прежних любовников. После неудачной попытки вызволить Генриха и Марго из Лувра во время их последней встречи Ла Моль спрашивает королеву, правдивы ли слухи, будто она собирает отрубленные головы своих любовников: "Говорят, смерть всегда настигает Ваших любовников; говорят, Вы запираете их сердца в золотые ларцы у своего ложа". Опасаясь за свою судьбу, он все же полон решимости влюбиться и молит Марго опровергнуть это нелепое обвинение, но Марго лишь таинственно улыбается и хранит свой секрет. Опять-таки Марго является текстом этого эпизода, а мужские тревоги — его подтекстом. Колеблясь между насилием и кастрацией, между фантазией завоевания и страхом поглощения освобожденной силой любящей женщины, эта сцена представляет совершенно мужской кризис, она взывает к зрителям-мужчинам по поводу мужских проблем над телом фетишизированной женщины.

Выбор Изабель Аджани на роль Марго не помог Шеро. Аджани — актриса неразговорчивая, она выражает себя не словами и предложениями, а приемами порнозвезды: тяжело вздыхает, строит глазки и как сирена притягивает мужчин. Подобно героине мелодрам XIX в. Аджани никогда не формулирует свои основные чувства в словах. Ее язык — это язык эмоциональных излияний, взрывов, выразительных каденций, криков и жестов[370]. Аджани в роли Марго выражает еще одну древнюю истину: добродетельная женщина — молчаливая женщина. Когда Шеро все же заставляет ее говорить, хочется, чтобы она помолчала. Так, в ее брачную ночь, когда Марго встречает своего любовника Гиза, чтобы осквернить брачное ложе, она у Шеро разражается следующей нелепой тирадой: "Люби меня, как никогда прежде! Я хочу, чтобы ночь была бесконечной… Я хочу видеть образ моей смерти среди услад!"

Шеро не столько создал "Марго" 90-х, сколько сохранил и даже усилил мелодраматические элементы романа Дюма. Марго, подобно идеальной женщине вообще и героине мелодрамы в частности, редко играет активную роль в сюжете. Напротив, она все время подчиняется воплощению злодейства, королеве-матери Екатерине Медичи, которую исполняет Вирна Лизи[371].

В фильме, как и в жанре мелодрамы, зло и добро весьма персонифицированы: они заключены в лицах, которые не обладают никакой психологической сложностью, кроме своей "роли". Постоянное сравнение воплощенного зла и награжденной чистоты — Екатерины и Марго — вновь напоминает зрителю о нечестивой троице из секса, крови и женственности. Екатерина, чей облик всегда шокирует своим ведовством и зловещими манерами, является апофеозом коварной женщины. Она — кастрирующая мать, опасная владычица, Макиавелли в юбке. Она повинна в слабоумии своего нелюбимого и помешанного сына Карла, которого невольно отравляет, и в гомосексуализме и извращенной жестокости обожаемого сына Генриха, с которым состоит в кровосмесительной связи. Она ненавидит свою дочь, которая соперничает с нею ради любви и сексуальных ласк ее братьев, и именно она виновна в том, что дочь неустанно ищет любви, в которой мать ей отказывает.

Но чистая Марго, как показывает Шеро вслед за Дюма, вполне может стать второй Екатериной. Ее манипуляции и яростная независимость напоминают характер матери. Наглядные образы усиливают это сравнение. Королева-мать покрыта кровью во время сеанса некромантии, который предрекает гибель и упадок дома Валуа; Марго покрыта кровью своего брата, когда он умирает в ее объятиях, так что исполняется первая часть пророчества. Она также покрыта кровью, когда бродит по улицам после Варфоломеевской ночи и ухаживает за раненым Ла Молем. Но даже если от зрителя ускользает сравнение матери с дочерью, Марго сама напоминает своему любовнику, что она Медичи, как и ее мать, а потому искушена в магических исцелениях и умерщвлениях. Наконец, она покрыта кровью и когда появляется в последний раз — в карете, увозящей ее в Наварру. Настоящая любовь для Марго, как для вампира, всегда окрашена кровью.

В последней сцене фильма Марго уезжает из Парижа, следуя за своим мужем в Наварру. Она лишилась всего — любовника, любимого брата, двора, фрейлин и подруг. Но она счастлива — она достигла самовыражения и, еще важнее, при ней отрубленная голова Ла Моля, фетиш ее любви или, скорее, фетиш ее власти над мужчинами, исполнения и подтверждения худшей молвы о ней. Как и следовало ожидать, единственная для Марго возможность истинной любви привела к насилию и смерти. Как и прежде, она неприступна, погружена в себя и полностью владеет собой. Истинная любовь растворяется в самолюбии.

Как я уже говорил, у Шеро было две цели. Вторая состояла в том, что он назвал "современностью" Варфоломеевской ночи. Но и здесь оперное прошлое Шеро оборачивается против него. Как всегда, режиссер не оставляет простора воображению. Бойня Варфоломеевской ночи изображена в ярких подробностях. Около 6000 трупов, в основном нагих и сваленных в груды, гниют на улицах или сбрасываются в общие могилы. Сходство с еврейскими жертвами фашизма слишком очевидно. Я не уверен, что стоило проводить столь прямую параллель между эпохой Возрождения и Освенцимом, но судьба евреев, бесспорно, владела сознанием Шеро. В один из немногих спокойных эпизодов фильма Шеро вводит банкира Мендеса, испанского еврея, который представляет собой единственный голос разума во всей картине, осуждающий религиозную нетерпимость и предостерегающий о ее последствиях. Еврейский подтекст усиливается музыкой. Самые страшные ужасы сопровождаются протяжным остинато из иудейских причитаний.

Сьюзен Сонтаг, возможно, имела в виду изображение Варфоломеевской ночи у Шеро, когда писала: "Убедительно воссоздать зверство — это риск сделать аудиторию пассивной, усилить бездумные стереотипы, утвердить дистанцию и создать бессилие"[372]. Превращение бойни в гигантский спектакль делает Шеро уязвимым для обвинений в эстетизации политики, которая для Уолтера Бенджамина являлась высшей стратегией фашизма[373]. Прекрасная кинематография Филиппа Русело и нагромождение изуродованных и изнасилованных тел подтверждают определение китча, данное Солом Фридлендером. Язык китча, по его словам, "связан с нагромождением, повторами и излишеством… и повторение создает своего рода гипноз"[374]. Все морализирующие, отстраненные приемы, которые Шеро использует в фильме для противовеса, рушатся перед лицом подлинно кинематографического удовольствия — смотреть. Внимание зрителя переключается с воссоздания бойни и ужаса на пленительные образы и виртуозность камеры. Но дело еще и в другом. Согласно Сьюзен Сонтаг, "показ зверства в фотографической форме рискует стать скрыто порнографическим"[375]. Тем более когда образы смерти и зверств чередуются с "реальными" порнографическими сценами, как у Шеро.

Вначале я назвал свой доклад "Совращение и бойня", имея в виду успех Дюма в переплетении истории ужасов с историей любви. Теперь я понимаю, что "совращение" относится гораздо более к Шеро, который возбуждает фантазии, тревоги и желания своих зрителей. Это делали мелодрама и опера в XIX в., это делают мыльные оперы в XX. Конечно, ничего предосудительного здесь нет, но похвальные цели режиссера тем самым отнюдь не достигнуты. Мыльные оперы по крайней мере непритязательны.

В 1993 г. в России была задумана экранизация трилогии Александра Дюма "Королева Марго", "Графиня де Монсоро" и "Сорок пять". Это не первый опыт обращения отечественного кинематографа к произведениям Дюма. Вероятно, все помнят мьюзикл с Михаилом Боярским в роли д’Артаньяна по мотивам романа "Четыре мушкетера", который никакого отношения к реальной истории Франции XVII в. не имеет. Почему в России конца XX в. обратились к истории Франции XVI? Сергей Жигунов, продюсер всего проекта, в своем интервью журналу "Огонек" в октябре 1996 г. на вопрос, почему именно Дюма выбрали для первой масштабной мыльной оперы в России, ответил: "Беспроигрышность. Такая драматургия хороша для невдумчивого просмотра вечерочком. Задача была очень простая — сделать достаточно успешную развлекательную картину с русской командой". Эта задача оказалась невыполнимой ни для "Королевы Марго" (режиссер Александр Муратов) с ее звездным актерским составом, ни для "Графини де Монсоро" (режиссер Владимир Попков). И изначально не могла быть выполнена: видимо, продюсер плохо представлял себе, с какой исторической эпохой ему предстоит иметь дело и что разыграть комедию на фоне проливающихся потоков крови и слез не удастся. Думается, что причины обращения к истории Религиозных войн во Франции и судьбам людей того времени определялись потребностью самосознания современного общества в саморефлексии.

В этой статье я не ставлю своей задачей проанализировать с научной точки зрения киносериал "Графиня де Монсоро", состоящий из 26 частей, а, может быть, просто поделюсь тем скромным опытом (вероятно, это получится довольно сумбурно), который у меня есть, уж коль скоро я работала консультантом над этой экранизацией романа Дюма.

Примеров антиисторических фильмов на исторические сюжеты больше, чем тех, которые хотя бы не раздражали профессиональных историков. Только на одних антиисторизмах "исторических" картин поставлен прекрасный, наполненный сарказмом фильм в двух частях "Всемирная история" (режиссер-постановщик Т. Голди). Блестящий пример работы историка в экранизации истории Мартена Герра показала Натали Земон Дэвис (режиссер Даниэль Вин). Уже после окончания съемок она призналась: "Парадоксально, но чем больше увлекала работа над фильмом, тем сильнее мне хотелось создать нечто выходящее за рамки кинематографа. Когда пишешь для актеров, а не для читателей, возникают необъяснимые вопросы, связанные с побуждениями людей, живших в XVI в… Я почувствовала, что среди моих собственных исторических разработок стали возникать не новые доказательства, а новые исторические вероятности… Жан Клод Карье и Даниэль Вин заставили меня по-новому осмыслить соотношение между "общими тенденциями", принятыми среди историков, и жизненным опытом людей…".

На протяжении многих лет я занималась изучением становления истории как гуманитарной дисциплины во Франции. В рамках этих исследований я обратилась к жизни и произведениям талантливого мыслителя XVI в. Жана Бодена (1530–1596). Первоначальный интерес распространился по преимуществу на его историософскую модель, затем встал вопрос о жизненных реалиях эпохи, породившей столь неординарную, а может быть, и вполне рядовую (смотря что взять за точку отсчета) личность, как Боден. Сын портного по рождению и адвокат по образованию, получивший ученую степень в Тулузском университете, на протяжении своей жизни он часто менял покровителей и служил интересам совершенно разных партий и господ, которые могли быть и друзьями, и врагами (Генрих III, президент парламента Кристофль де Ту, герцог Анжуйский, Генрих Наваррский, наконец, Католическая лига). Дитя эпохи Религиозных войн, на себе испытавший ужас резни в ночь св. Варфоломея, начавший свою карьеру с монашеского ордена кармелитов, заподозренный в ереси, Боден бежал в Женеву, где принял протестантизм. Королевская милость даровала ему право возвращения на родину, где Бодена ожидали аресты по обвинению в инакомыслии и ученый диспут при дворе Генриха III, 15 посольств в Англию и Нидерланды и внесение его Екатериной Медичи в список самых зловредных и опасных для государства людей. Он выступал как активный член партии "политиков", отстаивавшей веротерпимость (возглавлял ее Франсуа Анжуйский), и он — автор открытого письма "Почему я стал лигером?", содержащего открытую апологию Лиги, и он же написал в письме своему другу адвокату Ботрю: "Я изменю любым принципам, если это спасет хотя бы одну человеческую жизнь" (1589 г.), и он же автор трактата "Демономания колдунов" (1588 г.), который использовали в инквизиционных судах наравне с "Молотом ведьм" и на основании которого приговорили к сожжению десятки сотен людей по всей Франции. Чтобы понять логику жизненных принципов Бодена и понять, какие социальные, политические, нравственные и другие доминанты определяли трансформацию его мировоззрения, надо было "включить его в то время, в ту эпоху". Отсюда проистекает мое пристальное внимание к истории Католической лиги, Религиозных войн, партии двора, истории рода Гизов, партии "политиков", к правлению последних представителей рода Валуа, жизни Генриха Наваррского, интеллектуальной жизни того времени.

В 1993 г. киностудия "Мосфильм" пригласила меня принять участие в съемках телевизионного сериала "Графиня де Монсоро" по мотивам одноименного романа Александра Дюма. Я находилась совсем в иной ситуации, чем Натали Земон Дэвис. Она принимала участие в написании оригинального сценария и, следовательно, в оригинальной постановке материала о жизни французской деревни XVI в., еще не искаженного массовыми стереотипами. Мне предстояло работать, во-первых, со сценарием, написанным на основе романа А. Дюма, во-вторых, существует английский вариант в двух сериях постановки этого романа, и, наконец, почти у каждого человека (на основе произведений того же Дюма) есть свои (адекватные или не адекватные действительности) представления о придворной жизни в XVI в.

Почему я согласилась на предложение консультировать "Графиню де Монсоро", уже зная, что "Королеву Марго’’ вообще снимают без участия историков, и предчувствуя, что трудностей будет предостаточно, — ведь меня совсем не устраивал "мыльный подход" к такому богатому и сложному материалу, и при всем этом я сильно в себе сомневалась? Я была движима исключительно интересом, и он оказался сильнее, чем неуверенность в себе. Интересно было проверить вероятностную возможность реконструкции целого и деталей эпохи нами (кино — творчество коллективное) — совсем не французами и совсем не "жителями" XVI в., что можно рассматривать как возможность диалога людей XVI столетия и людей нашей эпохи. Кроме того, мне и тогда представлялось, а теперь я в этом уверена, что исторический фильм (не столь важно — художественный он или документальный) можно рассматривать как определенную модель целостного комплексного исследования. Объектом этого исследования можно определить как отдельные реалии — события, явления, материальную или духовную культуру, так и их совокупность, так и человека во времени его жизни.

Любое историческое время узнается прежде всего по каким-то внешним атрибутам, например, по архитектурным стилям, музыке, интерьерам, костюмам. Эти же материальные основы могут характеризовать и социальную среду, в которой проистекает действие. Поэтому первоначальная задача при постановке сериала состояла в реконструкции внешнего облика Парижа и провинциальных французских городов, Лувра и жилищ аристократии конца XVI в. Выделялись следующие направления работы: подбор или воссоздание внешнего облика дворцов и замков королевской семьи и придворной аристократии, церквей и монастырей, постоялых дворов, харчевен, видов улиц Парижа, парков. Объекты, где проходили съемки, отбирались в Москве или Подмосковье — Царицыно, Барвиха; и в Чехии — многочисленные провинциальные города, где сохранились памятники средневековой архитектуры.

Другое направление работы художника-постановщика (М. Нежинский) определяло наполнение кадра — это все, что относится к интерьерам в самом широком смысле, например обивка стен, гобелены, камины, половые покрытия, мебель, посуда, оружие, гербы, штандарты, доспехи. Большинство интерьеров снималось в павильонах киноконцерна "Мосфильм", которые специально отстраивались. Словом, потребовалась огромная подготовительная работа по воссозданию внутреннего вида жилых помещений XVI в. — от королевских спален и тронных залов до конюшен. По ходу фильма возникала потребность во множестве мелочей, которыми люди пользовались ежедневно, например ключи от дома и от городских ворот, книги, пища, украшения, ларцы и сумки, монеты, четки, нательные кресты, музыкальные инструменты. Конечно, над изготовлением всего этого работали профессиональные художники и мастера. Но подбор изобразительного ряда осуществлялся вместе с историком, так же как и обсуждение всех подготовительных материалов. Во время работы мне пришлось составить полную генеалогию Лотарингского дома (основываясь на труде Дюшеза), затем художники перенесли ее на специально тонированную бумагу, мы очень надеялись, что она крупным планом будет показана в сцене обоснования Николя Давидом прав Гизов на французский престол.

Еще не были утверждены на роли актеры, а художник по костюмам на основе оригинальных закроечных лекал XVI в. уже готовила эскизы многочисленных платьев, колетов, разнообразных головных уборов, обуви, деталей средневекового туалета. Одежда персонажей является совершенно уникальной, в ней не использовалось ни одной молнии или каких-либо других современных приспособлений даже в деталях. Случилось так, что меня настойчиво просили на протяжении нескольких съемочных дней по 8–10 часов дублировать актрис, и мне предоставилась возможность не только в подробностях узнать, что такое платье графини или ее служанки, но и как следовало все это носить, почувствовать, что это влияло на особенности походки, что это было просто тяжело, и пережить, я думаю, многие из тех ощущений, которые переживали женщины XVI в., справляясь с многочисленными юбками, крючками, завязками, шнурками и шнурочками, хотя мне очень ловко помогали наши костюмеры. Я еще раз убедилась в том, что теоретически знать это — вовсе не означает понимать. Режиссер же, видя мои близкие слезы, посмеивался и припоминал, как я настаивала на абсолютно точном воспроизведении костюма.

Много времени пришлось провести за воссозданием внешнего облика монахов различных орденов — по сценарию у нас были доминиканцы, францисканцы и бенедиктинцы. Ведь их одеяние отличалось и цветом, и покроем хабита, и фактурой ткани, и длиной плащей, и наличием или отсутствием скопулярия, застежками, количеством бусин на четках и тем, каким манером они носились. А в сцене венчания графа де Монсоро и Дианы де Меридор необходимо было литургическое облачение — альба, капа, стула, манипуляж, соответствующие канонам, — все это в трудах и спорах было сделано. Уже после окончания съемок костюмы были показаны на специально организованной выставке в Доме кино, и там можно было познакомиться с особенностями покроя одежды различных сословий Франции XVI в. и увидеть ее.

Также для меня было совсем непросто давать пояснения, связанные с движениями, к примеру, в танцах. Теоретически, как танцевали гаярду, кое-кто из историков наверняка знает, но как объяснить во всех нюансах это балетмейстеру? И снова приходилось вставать на путь выбора именно тех движений, которые исполняли в этом танце.

Или еще один пример. В заключение сцены последнего перед групповой дуэлью ужина миньонов и друзей Бюсси мы решили поставить общий танец, который должен был символизировать связь этих людей, вовсе не имеющих ничего лично друг против друга, но оказавшихся волею судеб на службе у разных господ и одинаково расплачивавшихся за это своими жизнями. Появилась идея, что в основу можно положить ритуальный танец с мечами древних германцев, который исполнялся, как правило, перед сражениями, и снова встал вопрос с хореографией. Автором постановки танца перед дуэлью стал Сергей Виноградов, актер, обладающий прекрасной пластикой и чувством ритма. Я рассказала ему, как мог выглядеть такой танец, почему его исполняли, что он символизировал; Сергей предложил свое видение танца, затем было несколько общих репетиций. Во время танца германцы втыкали мечи в землю, и дальше фигуры строились вокруг этих мечей. Сергей предложил танцевать вокруг шпаг, брошенных в определенном порядке на пол, и сопровождать танец голосами. Во время съемки этой сцены актерами овладел какой-то необыкновенный дух единения, очевидно, что и в реальности подобные ритуалы вдохновляли людей. Утверждают, что эксперимент в истории невозможен, но разве это не был эксперимент? Я поняла, что актеры уже не играют, они по-настоящему жили в этом танце (его исполняли все-таки не профессиональные танцоры), выплескивая свои эмоции. Я считала, что эта сцена в фильме несет большую смысловую нагрузку, и мы перед самой съемкой этой сцены размышляли о значении совместного пиршества накануне дуэли — пиршество друзей, пиршество врагов?.. Пиршество людей, теперь уже навечно связанных одной судьбой.

В 17-й серии этого фильма происходит обряд помазания на царство герцога Франсуа Анжуйского, который организовали Гизы с целью получить компромат на наследника короны и использовать его в случае, если заговор против Генриха III будет раскрыт. Непросто было полностью восстановить обряд помазания на царство французских королей. Полного описания этой церемонии я не нашла. Пришлось выстраивать ее, исходя из общей последовательности данного ритуала.

Невероятно сложно было делать и сцены, связанные с королевской охотой. Мы исходили из того, что собой представляла соколиная охота. Встали вопросы о ритуале охоты (к примеру, с чего она начинается или как обращаться с эстартуэром?) и о ее организации (например, сколько человек в ней принимало участие и кто, как велся загон, какие своры использовались?).

Вообще было очень много проблем, связанных с обычаями и правилами поведения французов XVI в. Могла ли, например, знатная женщина сидеть за совместной трапезой с мужчинами или незнатная — в кабаке; кто, кому и как кланялся, как проходил въезд в город короля и членов королевского дома, какими движениями мог король приветствовать своих подданных, в какой последовательности вступали в танец на празднике, могли ли и при каких обстоятельствах высокопоставленные подданные короля оставаться в головных уборах? А в присутствии членов королевской семьи? Каков был ритуал вызова на поединок, какое мясо и каким способом ели, вытирали ли после этого руки и чем, как простые горожане приветствовали короля или придворных и вообще обращали ли на них внимание, каков порядок или, точнее, построение во время покаянного шествия, кто, в какой последовательности идет, и несут ли что-то в руках, как и чем бичевались во время подобных процессий, где стояли музыканты во время придворного праздника… Столкнувшись со всем этим, я очень сожалела, что отечественные историки так много проводят времени над созданием многочисленных моделей и за обсуждением возможных теоретических подходов, реальную же помощь в поисках ответов на бездну "простых" вопросов я находила (если находила) почти исключительно в работах западных коллег.

Но все-таки главная задача сериала — воссоздание личности человека или людей того времени, исходя из исторической ситуации. События, о которых повествует фильм, происходят с апреля по октябрь 1578 г. В 1574 г. умер Карл IX, и на престоле, не без помощи Екатерины Медичи, оказался Генрих III. Активизировалась и католическая партия Гизов, которая встала на путь открытой антидинастической борьбы. Становилось ясно, что Генрих III не оставит наследника престола, и после его смерти на престол должен был взойти его младший брат Франсуа Анжуйский или, в случае его смерти, Шарль Бурбон (престарелый кардинал), а в случае смерти последнего — его племянник Генрих Бурбон, король Наварры. Но это было равносильно краху всех планов Гизов, и они пошли по пути создания самостоятельной организации, по примеру гугенотов. Так, в 1576 г. была создана первая Католическая лига (всего их было три). Принадлежность к Лиге была объявлена обязательной для всех праведных католиков. Члены Лиги во всем должны были повиноваться своему вождю Генриху Гизу; все они клялись отдать за него и за "правое дело" свою жизнь. 1578 год — время, когда Лига набирала силы. Через нее Гиз рассчитывал рано или поздно добраться до престола. Лига собирала в свою пользу налоги, вербовала людей в собственную армию; устанавливала присягу (особую, в которой верность королю гарантировалась лишь в том случае, если он будет править в соответствии с указаниями Генеральных штатов). Фактически реализация этой программы была равносильна ниспровержению королевского абсолютизма. Внутри Лиги начались разногласия между ее руководителями и рядовыми членами. Этим умело воспользовался Генрих III. Опираясь на поддержку рядового дворянства и городов, он объявил себя главой Католической лиги, которая теперь стала называться "Королевская лига". Соответственно был изменен и текст присяги, которую давали все вступавшие в Лигу. Таким образом, Лига изменяла своему первоначальному назначению. Это совершенно не устраивало ее организаторов — Гизов и их последователей, и они центр своей деятельности переносят в Париж, ведя там антиправительственную агитацию и фабрикуя заговоры — по обвинению в одном из них были казнены Ла Моль и Коконас, в результате второго якобы произошла тайная коронация Франциска Анжуйского и провалилась попытка постричь в монахи Генриха III. Так кратко выглядела основная историческая канва фильма, над которым предстояло работать. Очень краткое изложение событий дается в закадровом тексте в самом начале сериала.

С формальной точки зрения работа над картиной подразделялась на три периода — подготовительный, съемки, озвучание. На протяжение всего этого времени мне пришлось работать параллельно со сценаристом, режиссером, художником-постановщиком, художником по костюмам, художниками по гриму, визажистами, с постановщиком танцев, композитором и с актерской группой. Подготовительный период длился почти два года. Первоочередной задачей режиссерской группы в это время был подбор актеров, главных действующих лиц этой исторической драмы. Серьезно изучались визуальные источники, главным образом портреты французов XVI в., картины с жанровыми сценами, затем следовали многочисленные фото- и кинопробы, зачастую заканчивавшиеся полным отчаянием. Параллельно шли съемки сериала "Королева Марго", и Дмитрий Певцов, исполняющий роль Генриха Наваррского, а также Екатерина Васильева (Екатерина Медичи), уже занятые в "Королеве Марго", были нами как бы "унаследованы" — их роли стали сквозными в обоих сериалах. В результате наших поисков основное ядро актерской группы составили молодые актеры, много и плодотворно работающие в театре, эту удачу я оценила позднее, когда уже на съемочной площадке поняла, как много для них значит слово — оформление и смысл произносимого.

Вместе со сценаристом решалась задача на основе биографических данных наших героев (а почти все они действительно жили и оставили след в истории) превратить их из персонажей романа в людей с совершенно конкретными жизненными принципами, с желаниями и целями, с положительными и отрицательными чертами характера, с реальными интересами и привычками.

Вот, например, миньоны у Дюма — это просто группа шалопаев, которая прожигает жизнь за счет короля, они почти одинаковые, ну просто близнецы-братья! Когда мы начали работать с актерами, их волновало отображение собственно ego их персонажей, ведь каждый из них хотел показать индивидуальность своего героя — графа Жака де Леви сеньора де Келюса (Сергей Виноградов), графа Гаспара де Шомберга, родовые поместья которого были расположены под Шлеттштатом (Михаил Шевчук), графа Ногарэ д’Эпернона из Буржа (Дмитрий Чопенко), Луи Мажирона (Леван Мсхиладзе), Франсуа д’Эпинэ де Сен-Люка (Дима Марьянов), посещавшего Королевский коллеж. Отсюда вопросы, касающиеся внешности, происхождения, образования, воспитания, привычек, поведения, соответствия общепринятым нормам поведения, причин и возможностей отклонений от них, взаимоотношений внутри самой этой группы, с Генрихом III и со всеми остальными и вообще формирования норм, правил придворного и общественного поведения этих людей, особенно приближенных к королю. Миньоны — придворные интриганы, но и люди, душой и телом преданные сюзерену. На чем была основана эта преданность? Только ли на щедрых королевских пожалованиях, которые получал молодой "человек для постели" за свою "службу"?

Двор Генриха III действительно отличался своеобразием. При нем находили место высокородные дворяне сомнительной репутации, которые, купаясь в роскоши, искусно пользовались помадой, румянами, подводили глаза, ходили, покачивая бедрами, и делали обществу открытые намеки в отношении своей нетрадиционной сексуальной ориентации. Парижане их ненавидели, но король покровительствовал им. Для Евгения Дворжецкого было очень важно понять, почему это происходило?

Генрих III, еще будучи принцем крови, пережил страстную и, похоже, единственную любовь к женщине — Мари де Клев, жене принца Конде, которая умерла родами в 1574 г. Он потерял интерес к жизни, снова страной управляла королева-мать. А Генрих занялся вышивкой, резьбой, шил платья придворным дамам. Словом, эту трагедию эмоциональный от природы Генрих не перенес, он "занемог" на всю оставшуюся жизнь. Из этого мы и исходили в его взаимоотношениях с миньонами, избегая внешнего эпатажа. Генрих III искал преданности, основанной на искренней любви и дружбе. Он готов был выполнять любые требования или капризы друзей, считая это своим долгом. Генрих III — один из наиболее драматических персонажей в истории Религиозных войн. Он, непосредственно участвовавший в событиях Варфоломеевской ночи, носивший в своем сердце вину и раскаяние за содеянное, за бедствия своего королевства, вину за фактически санкционированное смертоубийство своих подданных, был глубоковерующим человеком.

Мне хотелось "оправдать" Генриха, хотелось, чтобы актер (роль Генриха III исполнял Евгений Дворжецкий) смог показать противоречивость этого могучего интеллекта (Генрих был прекрасно образован не только в гуманитарных науках, но и выказывал недюжинные способности в математике; отсюда в фильме возникла линия особенной привязанности Генриха к Келюсу — человеку, обладавшему литературными талантами, который в возрасте семи лет уже свободно переводил с греческого и имел многосторонние научные интересы), этой страдающей души и совершенно беспомощного правителя, воля которого была порабощена материнской любовью; он метался и бунтовал и находил поддержку и понимание со стороны шута Шико (персонаж, также взятый из реальной жизни; Шико — потомственный, но разорившийся дворянин, отличный фехтовальщик и наездник), который являлся как бы действенным противовесом королеве-матери в проведении в жизнь воли короля. Он — твердость Генриха, его уверенность в себе.

Душевные противоречия Генриха III выплескивались в многочисленные посты, покаянные шествия, паломничества к святым местам, в безумные пиры, привязанность и расточительство по отношению к ненавистным всей Франции миньонам, в многодневные оргии и пышные охоты. В конце своей жизни, уже после Дня баррикад, Генрих впал в профетизм, проповедовал и призывал к раскаянию, внутренне он был готов к отречению от престола и к принятию монашества, так как считал, что несовершенство правителя, его греховность стали причиной неисчислимых бедствий королевства и его подданных. Исход финального поединка фильма между миньонами короля и анжуйцами, в основе которого лежал не личностный, а политический конфликт, был предрешен. Сама его возможность являлась свидетельством слабости королевской власти, в этом бое нет победителей, как не может быть победителей в любой гражданской распре, но в ней всегда проигрывает нация.

В подготовительный период несколько раз менялись режиссеры, и только к концу этого периода режиссером был назначен Владимир Михайлович Попков. Он должен был сразу начать снимать; времени, чтобы ввести его в события эпохи, познакомить с биографиями и жизненными коллизиями, которые пережили наши герои, было очень мало. Выход был найден в том, что каждый съемочный день я должна была работать на площадке: сидеть, смотреть и замечать все — от случайно оказавшегося в руках брата Горанфло современного носового платка до нюансов отыгранного актерами: вначале для них было очень важно соответствовать моему видению исторического материала, потому что свое давалось очень непросто. Часто я даже не объясняла, почему надо делать так, а не иначе; просто говорила, как надо, и они доверяли мне. Накануне следующего съемочного дня, после очередной смены, мы все вместе — художник, художник по костюмам, редактор, оператор, гримеры, режиссер и я — подробнейшим образом разбирали все детали сцен, которые предстояло снимать. А актеры, выходя на площадку независимо ни от кого, лишь от собственного таланта, старались передать и воссоздать многое из подлинного исторического материала. Позднее, в последнюю смену озвучания сериала Владимир Михайлович сказал мне, что отснятый материал показал ему, что сделал он вовсе не мыльную оперу, но почти историческую драму.

С самого начала больше всего времени и внимания я уделяла актерам, ведь перед ними стояла сложнейшая задача — "прожить жизнь" перед камерой, сыграть людей, восстановив их привычки, проникнув в помыслы и поняв характеры, жизненные цели и принципы, исходя из обстановки Религиозных войн, эпоха которых совпала с временем жизни наших персонажей. Здесь уже невозможно было обойтись или без историка, или без фантазии, а иногда — и без того, и без другого одновременно. Большинство актеров об истории Франции XVI в., о правлении Генриха III знали лишь из программы средней школы да из романов. Поэтому последовали настоящие лекции по истории Религиозных войн, много внимания было уделено взаимоотношениям в королевской семье и биографиям каждого из ее членов, братьям Гизам и их сестре герцогине Екатерине Марии де Монпансье, смыслу событий того времени. Специально для художников по гриму был подготовлен материал о том, как выглядели раны, нанесенные ударом шпаги, для лекарей Реми (актер Олег Исаев) и Жерома — о том, как пользоваться медицинскими инструментами и перевязочным материалом того времени, которые подготовили реквизиторы. Постановкой исторического фехтования занимались Михаил Шевчук и преподаватель фехтования Щукинского училища Алексей Молчанов.

Стержневым в фильме является политический конфликт: Лига — король — гугеноты, центр его притяжения — власть и личностный конфликт — Бюсси (Александр Домагаров) — Франсуа Анжуйский (Кирилл Козаков) — Монсоро (Юрий Беляев), здесь — женщина. В фильме они не существуют каждый сам по себе, их судьбы переплетены, и зачастую личностные амбиции определяют политическую игру. Борьба за даму сердца вовсе не означала борьбу за любовь и уважение по отношению к конкретной особе, это способ самоутверждения. Поэтому любовь Дианы де Меридор (Габриэлла Мариани) нужна Бюсси (он говорит об этом Келюсу в 23-й серии) для того, чтобы познать последнюю тайну, еще не открытую им, — тайну смерти; как рыцарь он хочет славно погибнуть в расцвете сил и славы, но не влачить жалкое существование, наполненное лишь воспоминаниями о былом (эту "идеальную" для рыцаря смерть довольно подробно обрисовал Арьес).

Какими же были эти люди, как воспитывались, какой образ жизни вели, чем занимались, какое имели образование, привычки, черты характера, внешность, к чему стремились и ради чего жили? Просто людей не бывает, каждый неповторим, и с его уходом в Лету гибнет целая Вселенная. Мы дерзнули вызвать к жизни давно ушедшие образы, сохранившие, быть может, лишь призрачный след в анналах истории.

Луи де Клермон граф де Бюсси сеньор д’Амбуаз у Дюма — герой, положительный во всех отношениях персонаж, галантный, добродетельный, последний рыцарь уходящей эпохи. Позднее, когда я пыталась объяснить режиссеру необходимость показать не только межличностные противоречия, но и внутренние конфликты человека (особенно в отношении Франсуа Анжуйского), он сказал мне, что по законам жанра зрителю нужно просто знать: этот плохой, а этот хороший, этот "наш", а тот "не наш". После этого мне стал понятен и подход Дюма в отношении трактовки образа Бюсси, хотя я и до этого знала, что он почти полностью списан у Брантома, который был родственником Клермонов. В реальной истории Бюсси, наследник действительно одного из благороднейших и старейших родов Франции, к тридцати годам был совершенно сложившейся личностью, полковник, кавалер, претендовавший на взаимность Маргариты Наваррской, познавший сладость побед и горечь поражений, талантливый стихотворец. Но он же и злодей, который во время Варфоломеевской ночи собственноручно вырезал всех своих родственников, чтобы некому было оспаривать наследство, честолюбец, имевший огромное влияние на герцога Анжуйского (в фильме звучит фраза, произнесенная Бюсси: "По рождению я не могу быть королем Франции, но благодаря своему уму и ловкости я могу стать королем короля", — имелся в виду Франсуа Анжуйский, для которого Бюсси мечтал добыть трон), хитрый, жестокий и умелый дуэлянт, всегда добивавший раненых соперников в бою или во время поединка.

Удивительная параллель использовалась в подготовке материалов фильма — между Франсуа Анжуйским и как бы его антиподом Генрихом Наваррским. И первый, и второй при определенных обстоятельствах могли наследовать корону, но насколько Франсуа стоял ближе к трону, настолько Генрих был удачливее. Франсуа, будучи младшим наследником в роду Валуа, страдал ущербностью в реализации собственных претензий. Его старший брат Генрих буквально "из-под носа увел престол", следующая попытка получить реальную власть — это сватовство к Елизавете I. Опять неудача. Следующая авантюра — поддержка мятежных штатов в Нидерландах, и снова провал, после которого Франсуа, не добравшись до Парижа, внезапно скончался в дороге в июне 1584 г. Всей этой истории в фильме нет, так как она выходит за временные рамки периода, о котором велось повествование, — 1578 год. Но мы, может быть, смогли показать некоторые причины, предопределившие будущие трагедии Франсуа Анжуйского.

Своего логического завершения история последних Валуа в сериале "Графиня де Монсоро" не получила. Планировалось показать историю гибели королевской династии Валуа и вступление на престол Генриха Наваррского в сериале "Сорок пять", первоначальный сценарий которого (над ним работал режиссер Александр Прошкин) был совершенно оригинальным и от романа Дюма сохранял лишь название да имена некоторых действующих лиц. Но эти планы так и остались планами.

Тем не менее совершенно очевидно, что в условиях изменения временных ритмов, в информационном обществе история вынуждена реализовывать свой познавательный потенциал в современных формах. Примером реализации этой необходимости являются, например, многочисленные обучающие компьютерные программы по истории или компьютерное "издание" на CD-ROM "История мировой культуры". Просмотр документальных и художественных фильмов на исторические сюжеты стал вытеснять чтение художественной исторической литературы, не говоря уже о научной. При этом экранизации исторических произведений оказывают глубокое воздействие на массовое сознание в понимании, акцентировке, интерпретации факта, явления или личности, в формировании представлений людей о своем прошлом, в создании стереотипов. Поэтому, на мой взгляд, историк не должен уходить от работы над экранизациями исторических сочинений, а совсем наоборот; телевидение дает возможность самым кратчайшим путем передать свои знания многим другим и, если повезет (приходится считаться с наличием или отсутствием материальных средств, с желаниями продюсера, учитывать драматургические задачи режиссера и прочее), избежать профанации истории.

Если отказываться от этого не такого уж легкого, как может показаться на первый взгляд, пути, то без работы историков-консультантов исторические картины почти наверняка обречены на провал. Можно отвести себе роль скептического критика, но лично для меня это равнозначно признанию собственной несостоятельности. Ведь однозначно — все равно потратят колоссальные деньги, все равно сделают, фильм все равно поставят, только мы потеряем уникальный шанс "оживить", одухотворить эпоху, наполнить ее действительными реалиями — костюмом, нормами поведения, стихами и музыкой эпохи — и теми ощущениями, которые присущи только профессионалу, не реализуем своих знаний или представлений о повседневной жизни людей или… не удивимся собственному невежеству. Вероятно, все-таки нам никогда не удастся воссоздать гармоничную целостность прошлого постольку, поскольку человеческий опыт многослоен. Множество сложных причин обусловливают значительную степень мифологичности исторического знания. Мы можем многое реально знать о прошедших временах, сопереживать, возможно, сосуществовать или даже слиться с ними. Но в зеркале истории мы все же видим самих себя.

Поводом для дискуссии, развернувшейся на страницах американского журнала "Французские исторические исследования"[376] и коснувшейся теоретических аспектов исследования религии в Религиозных войнах, стал обзор современных работ, посвященных французской Реформации, и среди них анализ книги Г. Хеллера "Сталь и кровь"[377], проделанный Маком П. Холтом[378] (его статья о Дижоне опубликована в данном сборнике). Несмотря на общую тональность данной дискуссии, участники которой решили оставаться в сфере эмпирического исследования, избегая теоретических рассуждений, я позволю себе затронуть проблемы, которые, на мой взгляд, являются актуальными, учитывая нарастающий поток литературы, посвященной Религиозным войнам вообще и Варфоломеевской ночи в частности. На основе специфической проблематики французских Религиозных войн оказалась затронутой более широкая проблема противопоставления объективирующего структурно-функционального подхода и школы социальной антропологии как двух взаимоисключающих способов исследования социального в истории.

Выделение проблематики религиозного в исследовании Религиозных войн Мак П. Холт рисует следующим образом. Долгое время общий поток работ сводил Религиозные войны к политическим процессам, оставляя религию на заднем плане исторического исследования. В довоенной историографии лишь в редких случаях поднимался вопрос о связи социальных и религиозных процессов. Речь идет о работах А. Озе[379], рассматривавшего социоэкономическую мотивацию перехода в кальвинизм низших слоев городского общества, Л. Февра[380], видевшего связь между социальным напряжением и тенденцией к смене конфессий в среде французской буржуазии в результате прекращения социальной мобильности, А. Друо[381], характеризовавшего под влиянием марксизма религиозное движение во Франции XVI в. как классовую борьбу.

"Массовый" переход к трактовке религии как социального явления в Религиозных войнах произошел под влиянием К. Маркса, М. Вебера и Э. Дюркгейма. Роль социологии Э. Дюркгейма в исследовании религии ("Элементарные формы религиозной жизни"[382]), воспринятой школой "Анналов", которая в свою очередь была ориентиром для историков 60–70-х годов, достаточно хорошо известна. Дюркгейм в противовес анимистической трактовке религии как искаженной картины мира обозначил религиозную сферу как функцию общества, т. е. как социальное явление, а не набор идей, обращенных во внесоциальную сферу. Таким образом, была обозначена взаимозависимость человеческой деятельности и трансцендентной религиозной сферы: "Согласно этому [функциональному] подходу, идеи, ритуальные формы деятельности, законы морали ни в одной культуре не существуют обособленно — в изолированных сферах бытия; человек действует, потому что верит, и верит, потому что ему чудесным образом была явлена истина…"[383] Кроме того, религия рассматривалась Дюркгеймом в качестве выражения коллективного опыта (коллективные представления общества о себе), а сфера субъективного и индивидуального оставалась в духе позитивистской методологии за пределами научного рассмотрения, что влекло за собой важное следствие: при разделении религиозного на две сферы — сакральную, относящуюся к потустороннему миру, и профанную, ориентированную на мир посюсторонний, сакральная оказывалась отражением профанной, так что специфически религиозное (трансцендентное) становилось символическим выражением социального. Следовательно, речь шла в принципе не о религии, но об обществе, манифестированном в религии, т. е. религия как явление сводилась к социальным структурам, а значит, теряла свою самостоятельность, трактуясь как эпифеномен социального. Таким образом, мотивы деятельности, связанной с религией, интерпретировались через объяснение социальных структур, сфера собственно "божественного", которая является для религиозной деятельности первостепенной, игнорировалась. Иными словами, следствием такого подхода стало, с одной стороны, выделение религиозного как самостоятельного объекта исследования, относящегося к социальному и оказывающегося, таким образом, явлением культуры, и полное исчезновение специфически религиозного в социальном — с другой. Относительно влияния М. Вебера следует сказать, что немецкий социолог при рассмотрении сферы религиозного как связанной с социальным и экономическим аспектами исключил функциональный подход в рассмотрении социального: "Связь между религиозной этикой и интересами отдельных слоев иногда интерпретируется таким образом, будто первая является только "функцией" последних"; "как ни глубоко в отдельных случаях экономически и политически обусловленное социальное воздействие на религиозную этику, ее основные черты восходят прежде всего к религиозным источникам"[384]. Религиозно обусловленная деятельность для Вебера является социальной как формирующая сферу социального. То есть подобный подход также позволял рассматривать религиозную деятельность как таковую.

Следующим этапом в процессе выявления проблематики религиозного стали работы в рамках "культурного подхода", который в настоящее время доминирует в исследованиях, посвященных французской Реформации. Приверженцы "культурного подхода" изучения религии, сформулированного под влиянием школы социальной антропологии, отказались от редукции религии к макро-социальным структурам. Мак П. Холт формулирует эту позицию следующим образом: религия — явление культуры, и в этом качестве относится к социальному и как таковая является объектом исследования; верования рассматриваются не как манифестация общества, а в качестве исторических артефактов, что позволяет исследовать специфически религиозное как социально значимое[385]. "Культурный подход" заключается в отношении к ментальности не как к силе, стоящей над историей и обществом и движущей историю (или общество), а как к существующему в обществе набору представлений, символов, идей и идеологий, при помощи которых формируются индивидуальные стратегии поведения, инструментарию, которым располагает каждый из членов общества. При этом ментальность является отражением человеческой деятельности. История, далее пишет автор, должна рассматриваться как процесс адаптации человека к социальным структурам, а не как зависимость человеческой деятельности от них, не как ряд исторических неизбежностей; единственная постоянная величина в истории — человеческая деятельность: такова теоретическая подоплека исследований, приведенных Холтом в качестве примера[386].

Эти работы, по мнению Холта, предлагают более адекватный подход к изучению религиозной проблематики. На их фоне исследование Г. Хеллера "Сталь и кровь", интерпретирующее Религиозные войны как классовый конфликт, воспринимается как возвращение назад, с неизбежным удалением из Религиозных войн религии. Демонстрируя на примере указанной работы сомнительность эпистемологической ценности редукционизма в его марксистском варианте, Холт приходит к следующим выводам: классовый конфликт, по его мнению, лежащий в основании мотивации людей, является конструкцией абстрактной — отсюда искусственность эмпирических построений, доказывающих тезис о классовом конфликте:

1) как аргументирует Мак Холт, в среде и протестантов, и католиков существовали одновременно группировки аристократические и буржуазные, так что ни одну из сторон нельзя определить однозначно, доказывая тезис о классовом конфликте;

2) трактаты "Франкогаллия" Ф. Отмана, "О правах магистратов" Т. Беза — при их безусловной тираноборческой и республиканской направленности — не были антисеньориальными;

3) протестантское государство на французском юге, возглавляемое губернатором Лангедока Дамвилем (что само по себе уже является аристократическим элементом), никак нельзя назвать антисеньориальным, хотя оно было и республиканским, и антимонархическим;

4) утверждение Хеллера о демократических чертах Католической лиги (точнее — парижского Совета шестнадцати как лидирующей группировки Лиги) опровергает тот факт, что — как доказали Д. Рише и Д. Сэлмон[387] — этот Совет состоял из представителей среднего класса и верхушки буржуазии. Но, главное, Совет шестнадцати имел своей целью проведение именно религиозных, а не социальных реформ. Не говоря о том, что парижский Совет — еще далеко не вся Лига. Пример Парижа нетипичен: в остальных городах Католической лиги — Тулузе, Руане, Анжере, Ренне, Нанте — классовое напряжение ничем себя не проявляло;

5) тезис о классовом конфликте не объясняет, почему гражданские войны произошли именно во Франции — и нигде более в Европе, следовательно, сомнительно, что Религиозные войны можно интерпретировать как классовый конфликт, коль скоро этот тезис не может быть подтвержден фактами и, более того, фактами опровергается.

Признавая важность исследования классового конфликта, нужно заметить, рассуждает далее Холт, что, во-первых, класс — социальная группа, равнозначная любым другим, таким, как семья, приход, гильдия, пол, возраст, национальность, если назвать наиболее очевидные; во-вторых, классовый конфликт может быть частью более широких социальных противоречий либо собственно религиозным конфликтом. Например, это касается Варфоломеевской ночи: исследования Н. Дэвис и Б. Дифендорф доказали, что Варфоломеевская ночь была конфликтом именно религиозным. То есть класс, по мнению Мака П. Холта, отсылает к более общему определению социального и не требует адекватной концепции. Редукция какого-либо феномена к умозрительной конструкции как эпистемологическая операция в применении к фактическому материалу приводит к детерминизму как объяснению хода истории действием неких "исторических сил" (например, классовой борьбы): "Хеллер согласится, что я избегаю любой формы исторического детерминизма и предпочитаю исторический метод, подразумевающий, что любая историческая структура, будь это классовый конфликт или что-либо еще, влияет на человеческое поведение"[388]. Реально существующие исторические силы, такие, как падение рождаемости, неурожаи, эпидемии, климат, влияют на человеческую деятельность, но не определяют ее.

Сформулированные в статье (являющейся на данный момент итогом дискуссии) С. Роза и Д. Ван Клеем положения относительно эпистемологических изъянов редукции можно суммировать следующим образом: попытка сведения какого-либо феномена к иной, более "реальной" реальности для объяснения этого феномена влечет за собой следующие очевидные следствия: во-первых, как было показано выше, возникает проблема верификации этой базы, имеющей объяснительную силу, во-вторых, исследуется не сам феномен, а его предполагаемая подоплека, в-третьих, предполагаются взаимосвязи между феноменом и его "базисом", которые невозможно ни подтвердить, ни оспорить — за умозрительностью подобных рассуждений. Известно, что любой исследователь основывает свои построения на первоначальном допущении; это искажает картину действительности, хотя наивно полагать, что можно обойтись без подобного первоначального допущения[389].

Аргументация противоположной стороны (предложенная в статье Г. Хеллера)[390] состоит в следующем: невозможно изучение религиозного с позиции субъекта, т. е. изучение индивидуального религиозного сознания нам недоступно: "Точка зрения историка интерпретативной школы на первостепенную значимость исследования персонального опыта представляет обращение к позиции Дильтея и Коллингвуда, утверждавших, что роль историка должна заключаться в попытке смотреть с перспективы верующего в историческом прошлом. Такая попытка "симпатической" интерпретации природы вещей не может быть успешной. Как можно полностью осознать субъективный опыт кого-либо в прошлом, настоящем или будущем?"[391] Опыт верующих безусловно должен быть включен в поле зрения историка, но рассмотрение только субъективной стороны веры делает исследование далеко не полным. Как и Холт, Хеллер утверждает сложность религиозной сферы: религия не обладает внутренним единством. Конфессиональный и институциональный контекст, в котором действовал Кальвин, был в принципе изолирован от остального общества вследствие своей специфичности; с другой стороны, кальвинизм самого Кальвина и среднего горожанина-кальвиниста отнюдь не тождественны. В целом религия — это сложные структуры, которые должны быть проанализированы в своих "социальных, психологических и семантических составляющих", поэтому "религиозную мысль, действия и высказывания" нельзя воспринимать как "окончательное историческое объяснение" аспектов религии[392]. По мнению Хеллера, Холт пытается выделить религиозное и социальное в две совершенно самостоятельные области и таким образом превратить религию в "независимую переменную истории" (здесь видно, что Хеллер остается на позициях строгого структурализма в духе Дюркгейма, с отождествлением религиозного и социального, без какой-либо автономии собственно религиозной сферы). Кроме того, приверженцы "культурного подхода" ставят акцент на изучении религиозного сознания, в то время как материальная сторона церковной жизни не менее реальна и не менее важна для исследования религии, коль скоро она существует. Религия должна рассматриваться, заключает он, не только как совокупность ритуалов, традиций, идеологий и верований, но и как производство средств производства[393]. В итоге подход, защищаемый Холтом, с точки зрения Хеллера, "есть смешение философского вопроса о правдивости и ложности религии с исследованием психологического, социального и экономического аспектов религии. В современном его обличии он принял форму так называемой интерпретативной школы религиозных исследований, возглавляемой Мирча Элиаде, которая утверждает роль историка религии как интерпретацию или истолкование религии с перспективы верующего. Попытки тех, кто старается объяснить религию в экономическом, социальном или психологическом ключе, отвергаются как редукционизм"[394].

Основное различие между описанными позициями С. Роза и Д. Ван Клей[395] оценивают следующим образом: оно заключается в разнице между "интерпретирующим" и "объясняющим" религию подходами, первый из них (антропологический подход "культурной истории религии") предполагает самоценность религиозного элемента в религии — религия есть специфически религиозное, — поэтому тавтологическая интерпретация религиозного в понятиях религиозного достаточна для объяснения мотивации человеческой деятельности в силу того простого факта, что "божественное" играет значительную роль в человеческом сознании. "Объясняющий" подход отрицает подобную возможность: трансцендентная интерпретация своих действий верующим находится в противоречии с современными критериями научного объяснения (изучать верующего с подобной перспективы значит рассматривать его как субъект не исследования, но веры), поэтому не может быть использована исследователем. Дюркгейм исходил из необходимости "объяснения" религиозного, поскольку за религиозным стоит нечто иное — социальные структуры, выражающиеся через религиозное. Подобный подход имеет в своей основе иной концептообразующий элемент — не объект исследования, а собственные теоретические основания. Однако "интерпретирующий" подход, как несложно заметить, также является теоретической позицией, формирующей направление исследования, что приводит к тем же следствиям, что и структурализм: Г. Хеллер, комментируя статью Холта "Вино, общество и Реформация в Бургундии XVI столетия", обнаруживает в ней весьма характерную черту: Холт объясняет приверженность бургундцев католической партии связью Бургундии с культурой виноградарства, в свою очередь тесно связанной с традициями католицизма. Однако, пишет Хеллер, "как известно, цены на вино значительно поднялись во второй половине XVI столетия, в результате чего стало выгодней вкладывать деньги в производство вина… разбогатевшие виноградари могли иметь влияние в силу своего относительного процветания. Подобная возможность даже не рассматривается Холтом, прославляющим дижонское вино. Виноградари были движимы точно так же силами рыночных отношений, сколь и вневременной традицией"[396].

Впрочем, можно заметить, что в самом факте вычленения религиозного как эпистемологической операции потенциально заложена возможность редукции, обнаруживающаяся при попытке дать религиозному определение, т. е. вычленение области "религиозного" уже само по себе является "искусственной" операцией, имеющей метафизическое происхождение, т. е. отвечающей реальности нашего категориального аппарата — точно так же, как и абстрактные "исторические силы", действие которых в истории в данном случае отрицается. В дальнейшем рассуждение исследователя строится как производное от определения "религиозного", а не от предполагаемой религиозной реальности, поскольку последняя будет систематизироваться и объясняться лишь постольку, поскольку она обязана соответствовать структуре нашего рационализирующего восприятия. Даже не поднимая вопрос, насколько наша способность к познанию адекватна реальности, можно предположить, что эта реальность не имеет столь определенного характера, как то было бы желательно иля строго картезианского подхода. "Религиозное", таким образом, приобретает метафизический оттенок.

Доказательством умозрительности предложенного выше рассмотрения религиозной сферы является тот факт, что ни упомянутые выше тираноборческие трактаты Ф. Отмана и Т. Беза, ни Парижская лига, ни кальвинистское государство на юге Франции не имели в свою очередь исключительно религиозной направленности. Кроме того, хотя религия является набором представлений, она имеет и значительную интеллектуальную составляющую, т. е. является набором идей, а не только механизмов приспособления. Вряд ли можно сомневаться в том, что в основе мотивации кальвинистской аристократии или деятелей Реформации лежал именно комплекс индивидуализированных религиозных и политических идей, далеко не всегда отражающих устойчивую социальную практику, тем более что ни о какой устойчивой интерпретации социальной реальности в период серьезных изменений этой реальности речи идти не может. Дело здесь не только в разнице подходов, но и в исключительной сложности и раздробленности сознания людей той эпохи. В этом случае важно определить условия изучения религиозного — в какой степени можно говорить о религиозных чертах мотивации субъекта. С. Роза и Д. Ван Клей определяют "божественное" как комплекс глубинных, реально существующих и воздействующих на социальное существование представлений. Поскольку для исследователя большое значение имеет деятельность субъекта в истории, нельзя ограничиваться простой констатацией того факта, что эта деятельность повлекла за собой изменения политической, экономической или социальной сфер, но и объяснять причины этого изменения — без отсылки к действию неопределенных "исторических сил".

Исследование того, до какой степени социальная и культурная деятельность, влекущая за собой указанные изменения, носит религиозные черты, приводит к необходимости исследования мотивации субъекта как раскрытия этих черт. Существование "божественного" при этом можно считать реальным настолько, насколько оно реально для сознания и, следовательно, доступно исследователю. Далее, при исследовании мотивации приходится ограничиваться изучением непосредственно данного, так как поиск латентного в религиозных репрезентациях (например, психоаналитический подход) приводит (поскольку действия в данном случае толкуются как неосознанные самими людьми) к редуцированию религиозного, к имеющим объясняющую силу структурам, без возможности верификации этих структур как умозрительных (Фрейда нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить, положения психоанализа Фрейда гипотетичны). Поскольку эмпирическую подоплеку исследования таким образом невозможно проверить — ее нет, исследователь, как уже было показано, в этом случае занимается конструированием фактов, а не их интерпретацией.

Гибкость в интерпретации религиозного (например, исследование Клиффордом Гиртцем религии как символической системы, независимой от других символических систем, в том числе идеологической: при том, что религия создает социальную ситуацию, исследование далеко от того, чтобы однозначно сводить религиозное к социальному) дает, по мнению авторов, возможность создания реалистической картины религиозного, где существование трансцендентной реальности "божественного" не отрицается, поскольку рассматривается как реальность сознания[397].

Таким образом, продолжая исследования Религиозных войн и Варфоломеевской ночи как одной из их кульминационных точек, желательно отдавать себе отчет в том, что хотя освобождение от редукции может выступать в качестве желаемой перспективы и сулить историку немало выгод, достижение чаемой свободы кажется утопией. "Класс", конечно, является умозрительной конструкцией, но ведь "религиозное" является ею точно так же, а замену одной абстракции другой вряд ли можно счесть желаемым результатом. Сами не отдавая себе в том отчет, исследователи оказываются вовлеченными в метафизические рассуждения.

Событийная история, которую историки последних десятилетий хоронили так долго, еще раз доказала свою жизнеспособность. Концентрация усилий участников нашего сборника на одной проблеме дает предметное представление о существовании различных подходов, исследовательских методов, историографических школ и даже различных форм исторического нарратива, и в этом он с успехом может соперничать с многочисленными ныне работами обзорно-историографического характера и с не менее многочисленными эпистемологическими размышлениями об историческом дискурсе.

При всем многообразии подходов к проблеме, продемонстрированном авторами, они сумели найти общий язык, что позволяет говорить о возможности позитивных ответов на поставленные вопросы.

Все согласились с тем, что Варфоломеевская ночь не была заранее спланированной подготовленной акцией, проведенной по чьему-то распоряжению. Огромную роль сыграл спонтанный всплеск религиозного экстремизма парижан, впрочем, вполне поддающийся истолкованию с учетом длительных тенденций городского развития. В этом смысле критика в адрес Жана Буржона не должна заслонять от нас главного — признания важности настроений парижской толпы, менее всего согласной на принятие королевских законов о веротерпимости. Но это не снимает ответственности с короля, Екатерины Медичи, или шире — правительства. Если вопрос о том, было ли покушение на Колиньи подстроено королевой, остается открытым, то решение правительства провести превентивную акцию против военных вождей гугенотов в ночь на 24 августа 1572 г. не подлежит сомнению. Вина правительства заключается и в том, что при всем "макиавеллизме" оно оказалось в плену у своих собственных идей и иллюзий, поверило в свое всемогущество, в то, что оно может навязать обществу религиозный мир указами или пышными торжествами.

Но событие, и в этом сходятся все участники, не поддается однозначному толкованию. Оно сразу же обрастает множеством смыслов, обретает "виртуальную реальность", как любит говорить Дени Крузе. Свадьба Маргариты Валуа и Генриха Наваррского затевалась Екатериной Медичи как акт примирения, призванный положить конец Религиозным войнам, но также была предметом международного торга, средством политического давления. Точно так же "играла" смыслами Варфоломеевской ночи Елизавета Тюдор. Гугенотам же удалось достаточно быстро вписать трагедию в свое собственное видение истории как таинства Провидения. И эта их максимально пристрастная, но потому более убедительная точка зрения предопределила восприятие события последующими поколениями, перекочевав в стереотипы массового исторического сознания.

Ничего подобного Варфоломеевской ночи более во Франции не повторилось. Возможно, действительно потому, что общество вступило в фазу активных необратимых изменений, называемых некоторыми социологами "расколдованием мира". Но Варфоломеевская ночь при этом продолжила свое существование, оставаясь реальностью и для гугенотов, переосмыслявших всю свою историю, всю свою политическую и религиозную стратегию в ракурсе этого события. Оставалась она реальностью и для воспаленного воображения рьяных католиков — они опасались реванша за нее со стороны гугенотов, но также уже после своего поражения мысленно возвращались к той ночи, пытаясь объяснить себе, почему "чудо" не привело к желанному восстановлению религиозного единства. Самые прозорливые из них усмотрели причину этого в духовном несовершенстве людей и перенесли религиозную борьбу внутрь своей души, открыв новые перспективы европейской культуры.

Историческое событие больше не рассматривается лишь как пена на поверхности глубинных течений "истории большой длительности", но, в духе работ Р. Козелека, понимается как долгоиграющий исторический фактор. Единожды случившись, зачастую событие отнюдь не собирается кануть в Лету, но продолжает оставаться реальным и весьма активным структурообразующим элементом бытия и сознания людей, наполняясь с каждой эпохой все новым смыслом. Наш сборник в некотором смысле можно сравнить и с микроисторическим подходом, концентрирующим внимание на одном, как правило достаточно экстраординарном, объекте исследования, позволяющим по-новому взглянуть на обычно сокрытые явления прошлого.

Что касается Варфоломеевской ночи, то ее значение в том, что она представляла собой практически последнюю попытку навязать единоверие силой. После трагедии 1572 г. общество пришло к идее возможного сосуществования разных конфессий. Но это означало важнейший переворот в способе легитимизации общественного устройства, сродни научным революциям, связанным с именами Коперника, Декарта или Ньютона. Не случайно авторы различных теорий модернизации от Маркса и Вебера до Поппера и Гелнера видят именно в событиях рубежа XVI–XVII вв. важнейший поворотный пункт в развитии Европы, да и всего мира.

Прежде всего, я рада, что центру зарубежной истории РГГУ и ИВИ выпала радость и удовольствие содействовать изданию такого сборника. Это именно удовольствие, это счастливый шанс. В последнее время сборников, на мой взгляд, стало слишком много на прилавках, развалах, в книжных магазинах, на складах и, между прочим, в центрах списания литературы. Понятие "сборник" всегда в моих глазах было дискредитированным, потому что часто эти издания были способом собрать что-нибудь, лишь бы авторы могли опубликоваться. Я это говорю не в осуждение кому-то. Такова была реальность советского времени. Кроме как в сборнике про что-нибудь, особенно у молодых авторов, было не много шансов довести до читателя свои труды. Сборники документов, на мой взгляд, вообще один из способов грубейшего искажения исторической действительности и подсказки историку. Тематические юбилейные сборники тоже чаще всего являются произведением, достаточно трагическим для исторической науки.

И вот в последнее время, не без связи с нашим университетом, наметились иного рода сборные издания. Мы имеем перед собой совсем другой жанр. Я думаю, в некоей мере это уже присутствовало в таких изданиях, как "Частная жизнь", "Казус". В издании, которое мы сегодня предложили читателю, это выражено наилучшим пока известным мне образом. Здесь есть единство темы при разности взглядов и позиций. Лучшие представители современной историографии и искусства (например, кинематографа) не раз демонстрировали присущими им средствами, что именно на этом пересечении единства и разности можно ожидать позитивных результатов в вечном приближении к истине. Как, например, Тойнби, говоривший о том, что событие можно наблюдать с холма, с равнины с позиции мышонка, который во время сражения бежит по этому полю битвы и тоже по-своему его видит и ощущает. Об этом же говорил великий Курасава.

Авторы сборника "Варфоломеевская ночь" пытались представить новые версии события, которое кажется хорошо известным и изученным. Его значимость в истории никогда не ограничивалась рамками Франции. События Варфоломеевской ночи непосредственно касались европейской истории в целом, а ее духовный, идейный смысл, увы, является знаковым для всех нитей цивилизации. За несколько тысячелетий своей истории человечество крайне мало продвинулось по пути преодоления непримиримости и насилия.

Сборник "Варфоломеевская ночь: Событие и споры" отражает одну из тенденций современной культуры и историографии как ее части, а именно — стремление показать разность подходов к историческому сюжету, не осуждая ни один. Не вынося приговора ни одной из концепций, не отвергая категорически ни один аргументированно представленный взгляд, авторы и составители сборника проявляют ту самую толерантность, которой решительно недостает как в событийной жизни, так и подчас в научных дискуссиях. Кроме того, этот подход дает возможность составить максимально емкую, объемную картину исторического события.

Я думаю, будет несправедливо не сказать, как много здесь есть лично от П.Ю. Уварова, который пришел к идее такого сборника естественным путем историка, каким он и является, историка реальности, конкретности, применяющего самые современные и разнообразные подходы к ее воссозданию.

Я хотела бы сказать еще о нескольких статьях. М.С. Бобкова закончила свою интересную работу, окрашенную, индивидуализированную и вместе с тем абсолютно научную, словами, что в зеркале истории — мы сами. Я хотела бы присоединиться к этому тезису не без некоторой естественной печали. Да, мы таковы. Увидеть себя в зеркале Варфоломеевской ночи — это честно, но трудно, больно и очень строго в смысле самооценки.

Мне довелось записать для телевидения комментарий к показу знаменитейшего фильма Гриффита "Нетерпимость". Варфоломеевская ночь составляет один из сюжетов этого великого и непризнанного фильма с диагнозом, который он ставит человечеству, пытаясь этот диагноз изменить. Фильм не мог иметь кассового успеха, потому что великий Гриффит там скорбно говорит людям: вы ужасны. И я, мол, не вижу никаких шансов на ваше изменение, хотя и призываю к этому. В этом смысле зеркало Варфоломеевской ночи и на сегодняшний день перекликается с моим видением человеческой истории. Несколько лет назад я сформулировала это в статье, опубликованной в журнале "Родина", — "Мира без войны еще не было". Понятие "мир" пока является утопией, нашей мечтой, а война — абсолютной реальностью. Война в широком смысле слова, в каком это можно применять к войне и идей, и религий, и конфессий, например, в Варфоломеевской ночи.

В сборнике "Варфоломеевская ночь" в разных материалах проходит великолепная мысль о том, что сама идея мирного сосуществования конфессий, сама мечта об этом, стремление к ней, какая бы мотивация и сложнейшая дипломатия за этим ни стояла, в общечеловеческом смысле прекрасна, но, как и все прекрасные замыслы человечества, пока нереализуема.

Развивая идеи, высказанные в статье М.С. Бобковой, мне хотелось бы кое-что добавить. У меня есть свои впечатления от такого рода работы историков. Известные примеры подобной работы — это В.И. Райцес в качестве консультанта замечательного фильма Глеба Панфилова "Начало". Именно поэтому фрагменты с Инной Чуриковой в роли Жанны Д’Арк, гениально ею сыгранные, не омрачены ни ляпсусами, ни неряшливостью, которая подчас так свойственна нашей кинематографии, а еще более зарубежной. Некоторый опыт есть, и хорошо, что он развивается. Не так это часто случается, чтобы настоящие историки с чувством долга, ответственности брались за этот адский труд.

Несколько слов в связи со статьей О.В. Дмитриевой. Взгляд на Варфоломеевскую ночь из Англии очень интересен. Автору удалось воссоздать по многочисленным и разнообразным источникам восприятие Варфоломеевской ночи в различных кругах английского общества. Картина, представленная О.В. Дмитриевой, не только дает яркое представление об умонастроениях на северных берегах Ла-Манша, но и вносит существенную лепту в освещение истории сложных взаимоотношений английского и французского королевств. Я хотела бы только предложить некоторые дополнения.

Противоречия между этими королевскими домами (а затем странами) были основным стержнем международной жизни Западной Европы на протяжении всей средневековой истории. Попытка смягчить их и добиться хотя бы частичного сближения давно традиционно враждующих королевских семейств, наметившаяся в XVI в., имела свою предысторию в конце XIV — начале XV в.

В 1396 г. в Париже был подписан англо-французский мирный договор, который, в отличие от других договоров эпохи Столетней войны, не венчал собой завершение этапа военной активности соперничавших королевств. Парижский мир представлял нечто вроде личной унии между правителями государств, находившихся более полувека в состоянии войны. Не решая ни одного спорного вопроса, он провозглашал "добрый мир и любовь" между французским королем Карлом VI и его "возлюбленным сыном" — последним Плантагенетом Ричардом II Английским. Условием сохранения "доброго мира" объявлялся брак 29-летнего овдовевшего Ричарда с 9-летней принцессой Изабеллой — дочерью Карла VI. В том же году близ Кале состоялась торжественная встреча королей и венчание Ричарда с Изабеллой.

Обстановка встречи была пронизана демонстративным дружелюбием: состоялся торжественный обед, во время которого герцоги Ланкастерский и Глостерский прислуживали французскому королю, а герцоги Бургундский и Беррийский — английскому; Ричард II и Карл VI обменялись ценнейшими подарками и принесли совместные обеты.

Этот "французский брак" закончился в 1399 г. трагедией низложения Ричарда II. После этого переворота, смерти Ричарда и коронации Генриха IV Ланкастерского произошло явное охлаждение англо-французских отношений. Лидер французской "партии войны" герцог Орлеанский направил Генриху IV письменный вызов на поединок. Составленное в вызывающем тоне письмо было откровенно рассчитано на обострение отношений с Англией. Герцог, посмевший вызвать на поединок короля, давал тем самым понять, что он не признает его власть законной. Сторонники войны при французском дворе использовали переворот 1399 г. для разжигания антианглийских настроений. Они шумно возмущались "узурпацией" Генриха, демонстративно жалели свергнутого Ричарда, сетовали по поводу неясной судьбы малолетней вдовствующей королевы Изабеллы и т. п. После проникновения во Францию слухов о насильственной смерти Ричарда II, которого в заточении уморили голодом, придворный хронист Карла VI назвал англичан "вероломными иностранцами", действовавшими "по наущению дьявола". Все эти события содействовали возобновлению войны между королевствами в 1415 г.

Однако этот "французский брак" не стал последним в истории попыток англо-французского сближения в эпоху, достаточно далекую от событий Варфоломеевской ночи. В 1420 г. был подписан знаменитый договор в Труа, который на закате средневековья поставил под вопрос дальнейшее существование самостоятельного французского королевства. Одним из его условий вновь был "французский брак": дочь французского короля Карла VI Екатерина была выдана замуж за Генриха V Английского. И эта династическая акция не принесла не только мира, но даже сближения между королевствами. Ожесточение англо-французской борьбы в Северной Франции в 20–40-е годы XV в. достигло апогея, как и возрастающая рознь уже не только королей, но и народов.

Эти штрихи к отражению Варфоломеевской ночи в "английском зеркале", на мой взгляд, ярко демонстрируют очевидный, но не ставший от этого незначительным тезис о глубокой связанности политических событий и судеб людей во все исторические эпохи.

The collection "Saint Bartholomew’s Day: the event and disputes" is the result of the work of historians from Russia, Great Britain, France, USA and Israel that took part on the colloquium of the same name in 1997 in Moscow. The efforts of the participants of the colloquium were concentrated not only on the reasons and problematic of the event, but also on the mythology of the Saint Bartholomew’s Day which had been formed in the historiography, public opinion and culture of the West and Russia. The items of the colloquium reflect a significant part of the basic problems put forward by the actual historiography on the question of the massacre and myths about the event: internal policy (R. Knecht) and matrimonial strategy (D. Shishkin) of Catherine de Medici, sacral topography of Paris existing to that time (R. Decimon), neoplatonic conception of the Prince, had formed at the royal court of France, and probability of a participation of Chari IX in the massacre from the point of view of an adequathy to these representations (D. Crouzet), politics of prevention of a slaughter at province, on the basis of materials of Dijon magistrate (M.P. Holt), reflection on of the bloody outcome of the Parisian wedding in the political circles and public opinion of England (O. Dmitrieva), role of Parisian magistrate in the massacre (B. Diefendorf), dispute on opportunity of studying religious problematic in the French Religious wars (N. Ivanova), generation of myth about the massacre at the works of F. Hotman (I. Elfrond), cinematographic version of historical reality in the Russian cinematograph, at the screen adaptation of the novel of A. Dumas "The Countess de Monsoreau" (M. Bobkova). Conjoint work of the authors reconstructs the context of the situation, in which the massacre had taken place, and the situation had been caused by the event, a perception of the tragedy by contemporaries that had caused the further development of events, and remains of that interpretation, generated in 16 century and kept by the cultural tradition.

Thus, the colloquium, and then the collection are not an attempt to give a comprehensive answer to a question of the causes of the massacre or to determine any historiografical positions, but a synthesis of the general panorama of the event and ways of its description from various research and thematic prospects. The collection in a definite sense fills a lacuna at the historiography of the Saint Bartholomew’s Day formed after an allocation of the research of a social problematic in a separate direction, caused break up of the integral description and a significant differentiation of research estimations of the event of August 24,1572. The editorial board hopes, that the efforts of the authors didn’t go for nothing and a reader will manage to generate his notion of the Saint Bartholomew’s Day.

Лурье Я. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана Грозного / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1951.

Мишле Ж. Реформа (Из истории Франции XVI века). СПб., 1861.

Лучицкий И. В. Гугенотская аристократия и буржуазия на юге после Варфоломеевской ночи. СПб., 1870.

Garrisson J. La Saint-Barthélemy. Brussels, 1987; Idem. Le massacre de la Saint-Barthélemy: Qui est responsable? // L’histoire.; 1989. № 126. P. 50–55.

Плешкова С.Л. Екатерина Медичи, Черная королева. М., 1995.

Bourgeon J.-L. Charles IX et la Saint-Barthélemy. Genève, 1995. P. 29. Idem. L’assassinat de Coligny. Genève, 1992.

См., в частности: Richet D. Aspects socio-culturels des conflits religieux a Paris dans la seconde moitié du XVIe siècle // Annales. ESC. 1977. T. 36. P. 764–789.

Diefendotf B. Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century. Paris; New York; Oxford, 1991.

Descimon R. Qui étaent les Seize? Mythes et réalités de la Ligue parisienne. P., 1983; Idem. Paris on the Eve of Saint Bartholomew: Taxation, Privilege, and Social Geography // Urban Society in Ancient Regime France / Ed. Philip Benedict. L., 1989. P. 69–104.

Crouzet D. Les guerriers de Dieu. La violence au temps des troubles de religion vers 1525–1610. Seyssel, 1990. 2 vol; Idem. La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la renaissance. P., 1995.

См. подробнее: Уваров П.Ю. Кровь тирана угодна Господу // Цареубийства в истории. Гибель земных богов. М., 1998.

Тематика нашего коллоквиума уже приводилась как пример измельчания историографических проблем, характерного для современной эпохи конца великих нарративов. См.: Бойцов М.А. Вперед, к Геродоту! // Казус-98. М., 1999.

Sutherland N.M. Catherine de Medici: The Legend of the Wicked Italian Queen // Sutherland N.M. Princes, Politics and Religion, 1547–1589. L., 1984. Р. 237–248; Bourgeon J.-L. L’Assassinat de Coligny. Genève, 1992. P. 14, 29–30, 48, n. 9.

Discours merveilleux de la vie, actions et deportements de Catherine de Medicis, Royne-Mere / Ed. N. Cazauran. Genève, 1995. См. также: Kingdon R.M. Miths about the St. Bartholomew’s Day Massacres, 1572–1576. Cambridge (Mass.), 1988. P. 200–211.

Discours merveilleux… P. 31–54.

Dumas A. Henri III et son temps / Ed. R. Sauzet. P., 1992. P. 16–19.

Kingdon R.M. Op. cit. P. 200–213.

Ibid. P. 42–46; Romier L. La Saint-Bartelémy: les évènements de Rome et la préméditation du massacre // Revue du XVI-e siècle, 1913. P. 529–560. Камилло Капилупи, автор "Lo Stratagemma di Carlo Nono Re di Francia, contro i rebelli di Dio e suoi l’anno MDLXXII", и венецианский посол Джованни Микель полагали, что избиение готовилось задолго. Капилупи, тогда находившийся в Риме, обязан своими сведениями нунцию Сальвиати. Он мог располагать и известиями, посылаемыми тогда же из Парижа в Рим кардиналу Лотарингскому. См.: The Massacre of St. Bartholomew / Ed. A. Soman. Haag, 1974. P. 109.

Skinner Q. The Foundations of Modem Political Thought. Cambridge, 1978. Vol. 2. P. 302.

Sutherland N.M. Princes, Politics and Religion, 1547–1589. P. 139–155.

Nugent D. Ecumenism in the Age of the Reformation: The Colloquy of Poissy. Cambridge (Mass.), 1974. P. 42–43, 51–53, 58, 60–62, 64–67.

Fontanon A. Les Edits et ordonnances de rois de France. P., 1611. Vol. 4. P. 272–274; Sutherland N.M. The Huguenot Struggle for Recognition. New Haven (Conn.), 1980. P. 346–357.

Champion P. Catherine de Medicis présente a Charles IX son royaume (1564–1566). P., 1937; Boutier J., Dewerpe A., Nordman D. Un Tour de France royal. Le voyage de Charles IX (1564–1566). P., 1984; Graham V.E., Johnson W. McAllister. The Royal Tour of France by Charles IX and Catherine de Medici. Festivals and Entries, 1564–1566. Toronto, 1979.

Catherine de Medicis. Lettres / Ed. Hector de la Ferriere and G. Baguenault de Puchesse. P., 1880–1909. 1883. Vol. 3. P. 59.

Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972. P. 61–66.

Catherine de Medicis. Lettres. Vol. 3. P. 41–43.

La Noue F. de. Discours politiques et militaires / Ed. F.E. Sutcliffe. Geneva, 1967. P. 682; Diefendorf B. Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century Paris; Oxford, 1991. P. 80–81.

Catherine de Medicis. Lettres. Vol. 3. P. 166–167.

Cloulas I. Catherine de Medicis. P., 1979. P. 235.

Sutherland N.M. The Huguenot Struggle for Recognition. P. 358–360.

Shimizu J. Conflict of Loyalties: Politics and Religion in the Career of Gaspard de Coligny, Admiral of France, 1519–1572. Genève, 1970. P. 150–152.

Ibid. P. 154.

Crouzet D. La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance. P., 1994. P. 288–289; Shimizu J. Op. cit. P. 147.

Roelker N.L. Queen of Navarre. Jeanne d’Albret, 1528–1572. Cambridge (Mass.), 1968. P. 372–374. См. оригинальное письмо: Mémoires de Michel de Castelnau / Ed. J. Le Laboureur. P., 1659. Vol. 1. P. 858.

Roelker N.L. Op. cit. P. 376. См. также: Rochambeau Marquis de. Lettres de Antoine de Bourbon et de Jehanne d’Albret. P., 1877. № CCXXXVI. P. 345–353.

Roelker N.L. Op. cit. P. 391–392. Эти обвинения выдвинуты в: Discours merveilleux de la vie, actions et déportéments de Catherine de Medicis, Royne теге. См. его критическое издание: Nicole Cazauran. Genève, 1995. P. 200–201.

Crouzet D. Op. cit. P. 357–361.

Ibid. P. 378–80. Оценивая это покушение на убийство, Крузе пишет: "Резко и драматично история была пересмотрена и лишена всякой ясности".

Bourgeon J.-L. Op. cit. P. 39–41.

Cloulas I. Op. cit. P. 283.

Sutherland N.M. The Huguenot Struggle for Recognition. P. 295–296.

Venard M. "Aretez le massacre!" // Bulletin d’histoire moderne et contemporaine. 1992. Vol. 39. P. 645–661.

Bourgeon J.-L. Op. cit. P. 45, 51–54.

Cloulas I. Op. cit. P. 289.

Venard M. Op. cit. P. 661.

Benedict P. The St. Bartholomew’s massacres in the provinces // Historical Journal. 1978. Vol. 21. P. 201–225.

Kingdon R.M. Op. cit. P. 42–43.

Bourgeon J.-L. Op. cit. P. 57, n. 36; Baschet A. La diplomatie vénitienne. Les princes de l’Europe au XVI siècle. P., 1862. P. 551–552.

Crouzet D. Op. cit. P. 183.

Van Prinsterer G. Archives de la maison de Nassau. First series. Vol. IV. Supplement, 1847. P. 125*, 127*.

Theiner A. Annales ecclesiastici. Rome, 1856. T. 1. P. 329.

Decrue F. Le parti des Politiques. P., 1892. P. 175; Mariejol. Catherine de Medicis. P., 1900. P. 193.

Van Prinsterer G. Op. cit. Supplement. P. 12*.

Holt M.P. The Duke of Anjou and the Politique Struggle. Cambridge, 1986. P. 25.

Fomeron H. Histoire de Philippe II. S.a. Vol. 2. P. 332, n. 1; Mariejol. Op. cit. P. 195.

Castarede J. La triple vie de la reine Margot. P., 1992; Castelot A. La reine Margot. P., 1993; Viennot E. Marguerite de Valois. Histoire d’une femme, histoire d’un mythe. P., 1993; Garrisson J. Marguerite de Valois. P., 1994.

Э. Вьенно, правда, ставит под сомнение спасение Маргаритой Генриха Наваррского, хотя сам он признавал этот факт. Имена остальных дворян: Габриэль де Леви, барон де Леран; Анри д’Альбре, барон де Миоссан; Жан д’Арманьяк д’Изоре.

21 марта 1557 г.; Lettres d’Antoine de Bourbon et de Jehanne d’Albert / Ed. le Marquis de Rochambeau. P., 1877. P. 144.

Sao M. de. Don Sebastien et Phelipe II. Expose des négociations entammées en vue de mariage du roi de Portugal avec Marguerite de Valois. P., 1884. P. 13.

Российская национальная библиотека, Санкт-Петербург. (Далее: РНБ). Авт. 110. № 40 (письмо от 4 сентября 1559 г.). Спешное прибытие французского посла в Португалию также наводит на мысль, что вариант "португальского брака" возник еще при жизни Генриха II.

Sao M. de. Op. cit. P. 15.

РНБ. Авт. 110. № 55 (письмо от 17 августа 1561 г.).

Sao M. de. Op. cit. P. 26–27.

Monluc Biaise ge. Commentaires. 1521–1576. P., 1971. P. 582.

РНБ. Авт. 69. № 6–7.

Sao M. de. Op. cit. P. 41–43.

Мемуары Маргариты де Валуа / Под ред. С.Л. Плешковой. М., 1995. С. 56–58.

La Huguerie M. de. Mémoires inédits / Ed. A. de Ruble. P., 1877. Vol. 1. P. 51.

Lettres de Catherine de Medicis / Publ. par M. le Comte Hector de La Ferriere. T. IV (1570–1574). P., 1891. P. 5, 14.

Ibid. P. 94.

Bourdon L. L’ambassade le Joao Gomes da Silva en France. Lisboa, 1958.

Lettres de Catherine de Medicis. T. IV. P. 97.

Ibid. P. 75–79, 106–107.

Ibid. P. 106–107.

Erlanger Ph. Le massacre de la Saint-Barthélemy. P., 1960. P. 129.

Lettres d’Antoine de Bourbon et de Jehanne d’Albert. P. 335.

Recueil des lettres missives de Henri IV / Ed. Berger de Xivrey. T. I. 1562–1584. P., 1843. P. 32.

Lettres d’Antoine de Bourbon et de Jehanne d’Albret. P. 340; Recueil des lettres missives de Henri IV. P., 1843. T. I. P. 32.

Lettres d’Antoine de Bourbon et de Jehanne d’Albret. P. 340, 393.

Ibid. P. 350.

Toleranzedikt und Bartholomàusnacht. Franzôsische Politik und Europaische Diplomatie. 1570–1572 / Ed. J. Mieck. Gôttingen, 1969. P. 14.

Anselme de Saint-Marie. Histoire généalogique et chronologique de la maison royale de France. P., 1726–1733. P., 1729. T. IV. P. 18, 23.

Вольф Е.М., Челышева И.И. Португальская деловая проза и проблемы ее изучения // Формирование романских литературных языков. М., 1984. С. 196–285.

Calender of Letters and State Papers Related to English Affairs Preserved in the Archives of Simancas. Vol. 2 (1568–1579). L., 1894. (Далее: CLSP Simancas). P. 408.

Ibid.

Ibid. P. 410.

Ibid. P. 429.

Ibid. P. 410.

Ibid. P. 426–427.

Ibid. P. 411–413.

Ibid. P. 416.

The Letters of Queen Elizabeth / Ed. G. Harrison. L., 1968. P. 116, 117.

Ibid. P. 117.

CLSP Simancas. P. 413.

Ibid. P. 417–418.

Сношения гугенотов с английскими властями в 1573–1574 гг. отражены в документах из архива У. Берли. См.: British Library, Lansdowne Mss 14, 17; 14, 78, 16, 16; 16, 18; 16, 19.

The Letters of Queen Elizabeth. P. 121.

Miscellaneous Prose of sir Philip Sidney / Ed. K. Duncan-Jones, J. van Dorsten. Oxford, 1973. P. 48.

Ibid. P. 50.

Ibid. P. 52.

Stubbs J. John Stubbs’s Gaping Gulf With Letters and Other Relevant Documents / Ed. L.E. Berry. Charlottesville, 1968. P. 3.

Ibid. P. 4.

Ibid. P. 20, 21.

Ibid. P. 6, 8,26.

Ibid. P. 6, 7.

Ibid. P. 15.

Ibid. P. 26, 27.

Ibid. P. 39.

Ibid. P. 40.

Ibid. P. 81.

Ibid. P. 25.

Ibid. P. 26.

Ibid. P. 25–26.

Ibid. P. 22, 76.

Ibid. P. 22, 23.

Ibid. P. 77.

Ibid. P. 66.

Ibid. P. 23.

Ibid. P. 24–25.

Ibid. P. 86.

Ibid. P. 87.

Ibid. P. 147–152.

CLSP Simancas. P. 700.

Ibid. P. 701.

Prosopopoia, or Mother Hubberd’s Tale // The Works of Edmund Spenser. Wordsworth Poetry Library, 1995. P. 504–506.

Ibid. P. 507–508.

The Letters of Queen Elizabeth. P. 129.

 Ibid. P. 140.

С краткой историей историографических споров можно ознакомиться у Н. Сатерленд: Suterland N.M. The Massacre of Saint Barthelomew and the European Conflict, 1559–1572. L, 1973. P. 312–346.

См. четыре статьи Ж.Л. Буржона: Les legendes ont la vie dure: A propos de la Saint-Barthélemy et de quelques livres récents // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1987. Vol. 34. P. 102–116; Une source sur la Saint-Barthélemy: L’histoire de Monsieur de Thou relue et décryptée // Bulletin de la Société de l’histoire du protestantisme français. 1988. Vol. 134. P. 499–537; Pour une histoire; enfin, de la Saint-Barthélemy // Revue historique. 1989. Vol. 282. P. 83–142; La Fronde parlementaire à la veille de la Saint-Barthélemy // Bibliothèque de l’Ecole de Chartes. 1990. Vol. 18. P. 17–89; Также его книги: L’assassinat de Coligny. Genève, 1992; Charles IX devant la Saint-Barthélemy. Genève, 1995.

Cм.: Suterland N.M. The Massacre of Saint Bartholomew… Idem. The Huguenot Struggle for Recognition. New Haven, 1980; Idem. Le massacre de la Saint-Barthélemy: la valeur des témoignages et leur interpretation // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1991. Vol. 38. P. 529–554.

Knecht R.J. The Rise and Fall of Renaissance France. L., 1996. P. 413–438; Jouanna A. La France du XVIе siècle, 1483–1598. P., 1996. Р. 461–473; Mack Р. Holt, The French Wars of Religion, 1562–1629. Cambridge, 1995. P. 76–97. Защиту традиционной точки зрения от нападок Буржона см.: Venard М. Aretez le massacre! // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1992. Vol. 39. P. 645–661.

Davis N. Zemon The Rites of Violence: Religious Riot in Sixteenth-Century France // Past & Present. 1973. № 59. May. P. 51–91, воспроизведенная в ее книге Society and Culture in Early Modem France Stanford. Stanford, 1975. P. 152–187.

Garrisson-Estebe J. Tocsin pour un massacre: la saison des Saint-Barthélemy. P., 1968. P. 196–197. См. также ее полемику с Натали Дэвис в Past & Present, где она даже усилила акцент на классовом характере этого преступления: Garrisson-Estebe J., Davis N. Zemon, "Debate: The Rites of Violence. Religious Riot in Sixteenth-Century France" // Past & Present. 1975. № 67. May. P. 127–135.

Diefendorf B. Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century. Paris; New York, Oxford, 1991; Crouzet D. Les guerriers de Dieu: La violence au temps des troubles de religion, vers 1525–vers 1610. Seyssel, 1990. 2 vol. Idem. La nuit de la Saint-Barthélemy: Un rêve perdu de la Renaissance. P., 1994.

Diefendorf B. Beneath the Cross. P. 92.

Такими провинциальными городами были Руан, Mo, Труа, Орлеан, Анжер, Сомюр, Бурж, Ля Шарите, Лион, Бордо, Гайак и Тулуза.

О провинциальных избиениях гугенотов см.: Benedict Р. The St. Bartholomew’s Massacres in the Provinces // The Historical Journal. 1978. Vol. 21. P. 205–225; Holt M. The French Wars of Religion. P. 90–94.

Sutherland N.M. Huguenot Struggle for Recognition. P. 312–337.

Ibid. P. 354–355.

A(rchives) Municipales de) D(ijon), D 63 (liasse), письмо Дижонской мэрии герцогу д’Омаль (весна, 1562). О значении выборов мэра 1561 г. и религиозного разделения см. мою статью: Wine, Community and Reformation in Sixteenth-Century Burgundy // Past & Present. 1993. № 138. February. P. 58–93.

Буквально "Белый Жан". AMD, D 63 (liasse), письмо мэрии Дижона герцогу д’Омаль, весна 1562 г.

Ibid.

Сюда относятся 175 имен, упомянутых в 40 разных сертификатах, подписанных 17–30 сентября 1568 г. или 2 сентября — 31 октября 1572 г. [AMD, D 65 (liasse), и еще 102 имени (а не 93, как указано на обложке) в сертификатах, подписанных между 1560 и 1587 г. (AMD, D 66 (liasse)].

AMD, D 65 (liasse), 17 Septembre 1568.

Ibid.

Следующие примеры взяты оттуда же, 28 Février 1570–11 Octobre 1572.

Bossy J. The Counter-Reformation and the People of Catholic Europe // Past & Present, 1970. № 47. P. 51–70; Idem. Christianity in the West, 1400–1700. Oxford, 1985.

AMD, D 65 (liasse), весна 1569 г., без даты.

По поводу оценок численности гугенотской общины в Дижоне и о возможных расхождениях в них см.: Richard J. Les quêtes de l’église Notre-Dame et la diffusion du protestantisme à Dijon vers 1562 // Annales de Bourgogne. 1960. Vol. 32. 183–189.

AMD, D 65 (liasse), 2 Octobre 1563.

Ibid. Septembre 1568.

Jeannin P. Discours apologétiques fait par m. le president Jeannin, de sa conduicte durant les troubles de la Ligue, et depuis sous les régnés du feu roi Henri-le-Grand et du roi a present regnant, 1622 // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France depuis l’avenement de Henri IV jusqu’ à la paix de Paris conclue en 1763 / Ed. M. Potitot. Vol. 16, 2de sérié. P., 1822. P. 128–148.

AMD, B 208, fols. 15v–23r, deliberations de l'Hôtel-de-ville, 31 August–22 September 1572.

Davis N.Z. The Rites of Violence // Society and Culture in Early Modern France. Stanford, 1975. P. 152–88, первая публикация: The Rites of Violence: Religious Riot in Sixteenth-Century France // Past & Present. 1973. Май. № 59; Crouzet D. Les Guerriers de Dieu: La Violence au temps des troubles de religion, vers 1525–vers 1610. Seyssel, 1990. 2 vol.; Diefendorf B. Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century. Paris; Oxford, 1991. Новый труд Дени Крузе (La nuit de la Saint-Barthélemy. P., 1994) возвращается к более традиционному вопросу о роли короля и его советников.

Bourgeon J.-L. Les légendes ont la vie dure: à propos de la Saint-Barthélemy et de quelques livres récents // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1987. № 34. P. 102–116. Idem. Une source sur la Saint-Barthelemy: l’histoire de Monsieur de Thou, relue et décryptée // Bulletin de la Société de l’histoire du protestantisme français. 1988. № 134. P. 499–537; Idem. Pour une histoire, enfin, de la Saint-Barthélemy // Revue historique. 1989. № 282. P. 83–142; Idem. La Fronde parlementaire a la veille de la Saint-Barthélemy // Bibliothèque de l’Ecole des Chartes. 1990. № 148. P. 17–89; Idem. L’assassinat de Coligny. Genève, 1992; Idem. Charles IX devant la Saint-Barthélemy. Genève, 1995.

Bourgeon J.-L. L'assassinat de Coligny. P. 126. Фраза "руки в крови" повторена также в другой его статье: Pour une histoire, enfin. P. 137.

Diefendorf B. Beneath the Cross… P. 172.

Bourgeon J.-L. L’assassinat le Coligny. P. 125.

Bourgeon J.-L. Les légendes… P. 112.

Ibid. 110. Финансовые и религиозные вопросы переплетались. Чрезвычайные налоги, вызвавшие наибольшее возмущение, были предназначены для выплаты жалованья немецким наемникам, которые бились на стороне гугенотов в третьей религиозной войне, — согласно обещанию, данному Колиньи при заключении Сен-Жерменского мира.

Ibid. Р. 111.

Bourgeon J.-L. P. 111–112; Idem. Charles IX… P. 35: "Il est absolument certain que jamais Charles IX n’a donné l’ordre de se ruer sur les huguenots: Guise interprète à sa façon et force la note à l’intention de la foule, pour compromettre definitivement le roi et rendre la situation irreversible".

Bourgeon J.-L. L’assassinat de Coligny. P. 89. См. также: P. 68: "Mais nous ne saurons jamais si ce sont les Guises qui, d’euxmêmes, ont programmé la Saint-Barhélemy ou si, déjà forts du soutien espagnol, ils se sont seulement laissé porter par l’irrédidtible vague et poussée de fureur de la bourgeoisie parisienne".

Bourgeon J.-L. La Fronde parlementaire… P. 84–85.

См., например: Bourgeon J.-L. L’assassinat de Coligny. P. 88–89, 1 18: "Il ne faudrait pas perdre de vue l’essentiel: la magorité de la population parisienne, la plus lucide et la plus influente, savant pertinemment qu’elle était en train de faire la Saint-Barthélemy non pas seulement contre les huguenots, mais aussi contre le roi. Ou, tout au moins, d’agir comme si le roi n’existait pas. A l’encontre de Denis Crouzet… j’affirme donc que la Saint-Barthélemy, "sédition catholique", ne peut se ramener a un simple geste enthusiaste de violence mystique: c’est tout autant un sursaut bien concient de violence politique".

Bourgeon J.-L. Charles IX… P. 64; см. также: Idem. L’assassinat de Coligny. P. 119.

Idem. La Fronde parlementaire… P. 84.

Ibid. P. 89.

Roelker N. Lyman, One King, One Faith: The Parliament of Paris and the Religious Reformation of the Sixteenth Century. Berkeley; Los Angeles, 1996. P. 319.

Roelker N. Op. cit. P. 319. См. также: Waele M. de. Une question de confiance? Le parlement de Paris et Henri IV, 1589–1599 (Дисс. McGill University, 1995). P. 36–37.

Registres des deliberation du Bureau de la Ville de Paris / Ed. François Bonnardot (Далее: Reg. BVP). P., 1893. Vol. 7. P. 8.

Данные Archives nationales. (Далее: AN). X2A 938, датированные 20–23 августа 1572 г., цитировались Жаном Луи Буржоном: La Fronde parlementaire. P. 75n. Правда, это не объясняет, чем занимался суд 19 августа, но все же опровергает мнение, будто магистраты намеренно уклонялись от обязанностей целую неделю, не говоря уж об их участии в "восстании". Регистр уголовных дел этого периода также содержит запись от 26 августа, что в этот день суд вернулся во Дворец (AN. Х2А 1203, depots des procès criminels, 26 August 1572. Я благодарю Элизабет А.Р. Браун и Мари Ноель Бодуэн-Матузек за оказанную мне помощь в наведении соответствующих справок).

Bourgeon J.-L. La Fronde parlementaire… P. 29.

Bourgeon J.-L. L’assassinat de Coligny. P. 99–102.

Ibid. P. 102.

Ibid. P. 105–106.

Ibid. P. 105.

Diefendorf B. Beneath the Cross… P. 88–92.

Bourgeon J.-L. Pour une histoire, enfin… P. 127–128; Idem. Les légendes… P. 110–111; L’assassinat de Coligny. P. 88–89. Сложность отношения отцов города к религии рассматривалась в кн.: Diefendorf В. Beneath the Cross… P. 3–4. P. 159–175; об их отношениях с Гизами см. Р. 179–180. См. также: CarolI S. The Guise Affinity and Popular Protest during the Wars of Religion // French History. 1995. № 9. P. 125–152.

Bourgeon J.-L. L’assassinat de Coligny. P. 81–82; Idem. Les legendes… P. 110–111; Idem. Une source sur la Saint-Barthélemy… P. 527, 533, 536.

Diefendorf B. Paris, City Councillors in the Sixteenth Century: The Politics of Patrimony. Princeton, 1983. P. 95–109; Idem. Beneath the Cross… P. 170–171, 233. № 68. Следует прибавить, что Марсель сохранял доверие королевы и после Варфоломеевской ночи. Его сыну Матюрену [бывшему, как и его отец, ювелиром. — Ред.], состоявшему при дворе герцога Анжуйского, было поручено от имени его отца составить опись драгоценностей, которые принадлежали королеве и ее дочерям и отданы ювелиру Матюрену Люссо — одному из жертв бойни. (AN. Minutier central L1X, 222: Inventaire après décès de Mathurin Lussault et de sa femme Françoise Baillet, 1 septembre 1572).

Diefendorf B. Beneath the Cross… P. 170.

d’Arbaleste Ch. Mémoires de Madame de Mornay sur la vie de son mari // du Plessis-Mornay Ph. Mémoires et correspondance. Genève, 1969. Vol. 1. P. 63–68. По поводу голосования за Перреза на пост купеческого прево см.: Reg. BVP. Vol. 7. P. 5.

Diefendorf B. Beneath the Cross… P. 172.

Ibid. P. 172–173. Буржон занимает загадочную позицию по отношению к документам из "Регистров" городского совета. Он отмахивается от них как ото лжи, сфабрикованной для сокрытия фактов, но все же цитирует, когда они отвечают его целям. Насколько я могу судить, его единственный критерий при оценке документов основан на том, подтверждают ли они его заданные схемы или нет. В L’assassinat de Coligny… p. 103, n. 31, например, он ссылается на документ из публикации: Histoire de la Ville de Paris / ed. Felibien et Lobineau, сообщавший, что король приказал купеческому прево "de se saisir de toutes les clefs des portes de la ville, et fermer toutes les chaînes, et faire armer tous les bourgeois et les poster aux cantons et carrefours de la ville". Он пытается использовать этот отрывок для обличения "Городских Регистров" "qui n’en souffle mot" как "encore plus mensogner". Ho Registre (vol. 7. P. 11) appears to refer to exactly the same orders from the king, except that the extract in Felibien and Lobineau’s history has left out a few key phrases. After ordering the city gates closed, the orders given in the Registre were to "faire tirer tous les basteaux du coste de lad. ville, et iceulx fermer de leurs chesnes et defifendre et empescher que nul n’eust a y passer; et se mettre en armes tous les capitaines, lieutenans, enseignes et bourgeois des quartiers et dixaines d’icelle ville, capables de porter armes; et iceulx faire tenir prestz par les cantons et carrefours de lad. ville, pour recepvoir et executer les commendemens de Sad. majesté, aincy qu’il en serait besoing et nécessite" [my italics]. Иными словами, приказ говорит о закреплении цепями лодок, а не о цепях, обычно используемых, чтобы затруднить продвижение по улицам в бурные времена. Не имея оригинала этого приказа, мы никогда не сможем объяснить расхождение между двумя вариантами, но я не вижу причин принимать версию Фелибьена и Лобино как более верную, чем та, что дается в "Регистрах ратуши" (См. также: Bourgeon J.-L Charles IX… P. 19, 41n; Idem. L’assassinat de Coligny. P. 101–102n, 106).

Bourgeon J.-L. L’assassinat de Coligny. P. 80–83, 88–89, 105–107, 118–119; Idem. Charles IX… P. 63–65.

Bourgeon J.-L. Charles IX… P. 64.

Richert D. Aspects socio-culturels des conflits religieux à P. dans la seconde moitié du XVIe siècle // Annales: economies, sociétés, civilisations. 1977. № 32. P. 772; Diefendorf B. Beneath the Cross… P. 160.

Diefendorf B. Beneath the Cross… P. 161–169.

Ibid. Р. 162–163.

Ibid. Р. 99, 176.

Bourgeon J.L. L’assassinat de Coligny. P. 117–118.

Ibid.

Bourgeon J.L. Une sourse sur la Saint-Barthélemy… P. 512–513. Здесь он описывает свое "филигранное прочтение" или "расшифровку". Я разделяю скептицизм Дени Крузе в отношении длинной цепи гипотетических выводов, которые якобы позволяют Буржону обнаружить скрытую историческую истину: Crouzet D. La Nuit de la Saint-Barthélemy… P. 430–444.

См., например: Bourgeon J.-L. La fronde parlementaire… P. 64–65. Речь идет об отсутствии какого-либо указания в регистрах Парламента о событиях между 16 и 27 августа 1572 г.: "Это полнейшее молчание о парламентской жизни в течение десяти решающих дней, конечно, скрывает тайну. Что может быть настолько щекотливым, чтобы нуждаться в сокрытии, какой постыдный секрет замалчивается "подобным образом?" Он считает совершенно доказанным, что лишь некие "серьезные мотивы" должны объяснять "эту всеобщую самоцензуру, широкий заговор молчания", и делает вывод, что здесь "скрывается ключ к Варфоломеевской ночи; подменяя целую страницу своей истории, Парламент выдает себя: именно собственную ответственность он пытается стереть таким образом". Язык Буржона здесь столь же напыщен, сколь теория "вины по умолчанию" необоснованна. Более того, он не вполне честно обходится с читателем. Он прекрасно знает, что регистр уголовного суда Турнель объясняет это молчание обратным переездом во Дворец (см. выше, примеч. 19), но прячет эту ссылку в другом месте, не упоминая о ней здесь. Если бы он в самом деле изучал Турнельский регистр, как он указывает в своем примеч. 4, то заметил бы, что в нем прямо говорится о смерти Колиньи и других протестантов 24 августа, и их смерть приписана необходимости искоренить гугенотский заговор против короны. (AN. Х2А 1203, 24 August 1572; и вновь я благодарю Элизабет Браун и Мари Ноэль Бодуэн-Матузек за предоставление мне этой ценной справки.)

Diefendorf В. Beneath the Cross… P. 173.

Цит. по: Menagier D. Ronsard, le Roi, le Poète, et les hommes. Genève, 1979. P. 151.

"Celer son secret" Jean Heluis de Thillard en Beauvaisis. Le mirouer du prince chrestien, pose sur les deus Colonnes Roialles de Piete et Justice: enrichi des plus exquis omemens, et autres rares singularitez, qui le peuvent seurement guider au comble d’une grandeur honorable. A Paris, Chez Thomas Brumen, 1566. P. 90.

Это краткое изложение моей работы: Crouzet D. La nuit de la Saint-Barthélemy. Une rêve perdu de la Renaissance. P., 1995.

Bourgeon J.-L. Charles IX et la Saint-Barthélemy. Genève, 1995. P. 29.

См. об этом выше. В сообщении Барбары Дифендорф, сделанном на данном коллоквиуме, вносятся необходимые коррективы.

Я отсылаю здесь к докладу Жана Франсуа Лабурдетта: Labourdette J.-F. La politique étrangère de Charles IX aux lendemains de la Saint-Barthélemy // Centre Roland Mousnier-IRCOM. 10.03.1997.

Benedict Ph. Les énigmes d’un massacre // Le Monde. 1994. Juin. Я благодарю Филиппа Бенедикта за ценные указания, в том числе и в плане библиографии.

Billacois F., рец. в: Revue de syntese (в печати).

Mastellone S. Venalita e machiavellismo in Francia (1572–1610). All’origine della mentalita politica borghese. Florence, 1972. P. 74–75, c таким замечанием: "non dico che chi tiene gli stati ne sia necessitato a mettere le mani nel sangue; ma dico bene che non si deve fаrе senza grande nécessita".

См. об этом: Fournel J.-L. Lectures de Guichardin. Vérités historiques et ébauches d’une raison d’Etat à la française // La circulation des hommes et des oeuvres entre la France et l’Italie à l’epoque de la Renaissance. P., 1992. P. 165–187.

Жером Шомдей — переводчик Саллюстия: L'Histoire de la conjuration de Catilin. A Paris, Pour Abel L’Angelier, 1575, J 13496, книга издана с характерным эпиграфом: "Взявшие меч, от меча и погибнут". Этот перевод предварен похвальным словом Римской республике, спасенной Цицероном от заговорщиков, и был посвящен королю с утверждением, согласно которому "ничто не застраховано в этом мире вне оснований в набожности и суде (прекрасный девиз покойного короля)". Издание в виде приложения сопровождалось "Трактатом о заговорах, отрывок из третьей книги речей Макиавелли". Можно также напомнить перевод: La guerre jugurthine. A Paris, Pour Abel L’Angelier, 1581, с посвящением королю.

Guichardin F. Histoire des guerres d’Italie. Ecritte en Italien… et traduitte en François par Hierosme Chomdey, Genthilhomme et Conseiller de la ville de Paris. Chez Michel Sonnius, 1577. P. 1.

Les oeuvres morales et meslées de Plutarque translatées de Grec en François. Привилегия на публикацию этого текста, выданная типографу Мишелю Васкозану, была датирована весьма знаменательно ― 26 августа 1572 г., см.: Aulotte R. La traduction des Moralia au XVIe siècle. Genève, 1965.

Aulotte R. Jacques Amyot et l’humanisme français du XVIe siècle // Fortunes de Jacques Amyot, Actes du colloque international (Melun 18–20 avril 1985) / Ed. Michel Balard. P., 1986. P. 181–190.

Boucher J. Un grand aumônier engagé: Jacques Amyot et la cour d’Henri III // Fortunes de Jacques Amyot… P. 147–166.

Cardascia G. Un lecteur de Machiavel à la cour de France: Jacopo Corbinelli // Humanisme et Renaissance. 1938. P. 446–452. Макиавелли является предметом спора среди интеллектуалов (Donald R. Quelley. "Murd’rous Machiavel in France: a post mortem" // Political Science Quarterly. 1970. T. 85. P. 547 и след., и, как отмечает Мастеллон (Mastellone S. Op. cit. P. 78–79), который цитирует Луи Ле Руа в Les Politique: «"Наставление Государя" должно читаться с большой осторожностью, поскольку оно написано автором без совести и без веры, смотрящим только на мирскую власть и славу, погубивших многих людей». Известно, что Корбинелли должен был сделать вместе с дю Тийе перевод произведения Макиавелли, возможно "Ritratti delle cose di Francia". В 1572 г. Корбинелли пишет: "Del machiavello bisognera sia in corte col Regius che io non so anche se costui sara a tanto peso pari". Он должен был бы, следовательно, больше настаивать на значимости перевода, сделанного Жаном Гогори: Gohory J. Les Discours de Nicolas Machiavegli sur la première décade de Tite Live dea l’édification le la Ville. P., 1571, который следует за: Le premier livre des discours de l’estât de paix et de guerre, de Messire N. Machiavegli, sur la premiere decade de Tite Live, 1544 avec Le Prince de Nicolas Machiavel, traduit d’italien en francois, avec la vie de l’auteur mesme par J.P.G., 1571, так же как и на переводе, сделанном Гаспаром д’Овернем: D’Auvergne G. Le Prince de Nicolas Macchiavelli. Poitiers, 1563. Cм.: Mastellone S. Op. cit.; Procacci G. Studi sulla fortuna di Machiavelli. Rome, 1966.

Tuck R. Philosophy and Government, 1572–1651. Cambridge, 1993. P. 39–45.

О проблеме связи королевской политики с Макиавелли см.: Jordan L. Nicolo Machiavelli und Katarina von Medici // Historische Viertel Jahrschrift. 1903. P. 391 etc.

Dorleans L. Histoire de l’origine de la Ligue, Ms Fr. 4922, microfilm 352, fol. 1–71.

Aimable accusation et charitable excuse des maus et evenemens de la France, pour monstrer que la pais et reunion des subjects n’est moins necessaire a l'Estât qu’elle est souhaitable a chacun en particulier, Robert Le Mangnier. P., 1576. "Обращение к читателю" (p. 1) передает гневную тональность текста:

Holt M.P. The Duke of Anjou and the Politique Struggle during the Wars of Religion. Cambridge, 1986. P. 101, 109. Этот текст приписывается иногда перу того, кому он был посвящен — Ги дю Фору де Пибраку.

Grimai P. Cicéron. Р., 1970. Р. 420–422.

Aimable accusation et charitable excuse… P. 18. Здесь можно привести начало речи, произнесенной Фабрицием (р. 2–4): "Он говорил, что поскольку чувству зла свойственно доискиваться причины, также и для нас естественно, когда мы угнетены каким-то бедствием и печалью, считать причиной этого какую-либо ошибку, словно бы она была источником и причиной того, из-за чего мы страдаем. Но чаще всего истина не сопровождает нашу скорбь, равно как понимание и суждение о болезни недоступно больному из-за слабости нашего разума, но также из-за того, что страсти и горечь, став хозяйками, останавливают наш выбор на первых объяснениях, которые нам представляются. И действительно, беды нашей Франции умножились до такой степени, что они дают себя почувствовать даже тем, кто мало участвовал в нашем состоянии, и мы видим, что все жалуются, словно бы освобождаясь от своих бед"; возникает образ "народа", падкого на иллюзии и ошибочные суждения (р. 11): "Что до народа, который, похоже, находится в состоянии полностью расчлененного и разделенного тела, очевидно, что легче обманываться и склоняться к ложному впечатлению, чем попытаться хорошо поступать и правильно думать, хотя именно народ несет груз наказания за безумные и безрассудные затеи, совершающиеся в провинции; в итоге он больше всех теряет и страдает от перемен. Равным образом никогда не воспринимает он уроков, кроме как путем своих ошибок или из опыта своих бед и печалей… и если народ французский подумает о ранах, нанесенных ему гражданскими войнами, он поймет, насколько была счастлива прошлая жизнь и насколько был легок груз налогов, которые он платил на нужды своего государя, в сравнении с тяжким бременем того плачевного разрушения, которым он с тех пор удручен, чтобы впредь не распалять себя, не подумав хорошенько, огнем, который почти всех нас пожрал". Фабриций (р. 17–18) отрицает религиозный характер войны: "…и нас хотели уверить, что вопрос веры сделал нас такими… Но по прошествии пятнадцати лет, когда война разлилась во все уголки королевства до самых святых мест, почитаемых и сокровенных, все виды безбожия, убийств, дерзостей, вымогательств, грабежей и насилий совершены от святого имени веры для оправдания всех самых дурных желаний, каковые только развращенность наша могла породить…"

Ibid. Р. 49: "Мы не должны жаловаться на тех, кто, будучи поставлены словно бы силой событий в государстве, не столько управители дел своего времени, сколько жертвы развращенности их предшественников, всегда привносили что-то от себя, движимые почитанием и уважением к людям".

Ibid. Р. 51–54. С таким уточнением: "…покойный король, хотя о нем говорили, что он был резок и склонен гневаться на своих…"

Ibid. Р. 68.

Ibid. Р. 89.

Ibid. Р. 63.

Guichardin F. Histoire d’Italie / Introd. par J.-L. Fournel et J.-L. Zancarini. P., 1996. T. I.

В этой связи можно процитировать Корбинелли, который в своем первом письме, посвященном резне, после упоминания о "licentia plebeia" предъявляет обвинение королю, присоединяясь к Таванну (цит. по: Pio Rajna, Jacopo Corbinelli e la strage di S. Bartolommeo // Archivo storico italiano. 1898. T. 21. P. 54, письмо от 27 августа, p. 67–72): "savi inquiro, se questa e stata ira regia, cioe quella descrive Homero (IIliade 1, 81–83) che quantunque si cuoca hoggi, riman pero ne’petti; о pure se e quella nostra enfiatura di superbire che, come dice il lirico (pindare) non se potette concuocere da colui, comme ne da costoro s’e potuto (colui est Tantale, et costora L’amiral et les siens); si che troppo alto montando, et morta et fîilminata e statat, comme vedete. Volevasi, credo ammazare L’Ammiraglio; et si dice ibsegreto che fui colui di quel vocabolo che mi facesti far dichiaratione a questi mesi Questa ferita sollectio piu gl’animi di costoro; la sollecitudine loro fece avanzar et quasi précipita noi. Risolutione sola del re con Tavannes, dopo essere ito al letto quella notte medesima. confermata poi da altri quando si poteva reclamare; et trovorno tutti questi ugonotti che s’erono messi insieme nelle case vicine, et havevono ragunto l’arme (che potevono et tolte a molti). L’ammiraglio dicono che in quel punto della ferita consigliava si rititassino a Chastillone; altri che consegliava maggiore impresa, comme quello che conosceva che bisognava vincerla della mana. Pezzi dell Ammiraglio a Montfalcone, dove sono stato hoggi solo un pezzo. Hieri in senato il Re. Oratione non men di fede piena di dignita". Корбинелли цитирует в этом первом письме от 27 сентября слова адмирала, переданные другими источниками: "Увы, из окна! Имейте уважение к летам!" В следующем письме появляется макиавеллиевый анализ, напрямую предъявляющий обвинение Екатерине Медичи. Корбинелли думает, что это она организовала выстрел из аркебузы, чтобы помешать войне против Испании: решение было якобы принято за 15 дней до этого. Это тема "gelosia di Govemo". Он утверждает, что герцог Анжуйский был близок Гизам, а герцог Алансонский — Монморанси, затем напоминает о короле, с трудом принужденном своей матерью (р. 76): "La regina essendo ita di tre hore avanti sola nel gabinetto del Re, dove sola con solo per lungo spatio di tempo controverso; ne lo poteva espugnare; come si dice che ancora di poi durorono molta fatica colora che furono la chiamati per questa cosi santa resolutione: Monsignore, Monpeniseri, Nevers, Tavanes, Guisa. A quali fu spiegato un Rolo d’un giorno avanti fatto, dove erano segnati gl’allogiamenti di ciascheduno, et quelli a chi la vita s’haveva a salvare". Для Корбинелли Варфоломеевская ночь, содеянная "le gente nostre", есть "estremo delle félicita per che, comme disse un santo, pigliando pero le parole, se non la sententia, da Cornelio Tacito, siamo dalla félicita corroti". Любопытно отметить, что уже в первые часы после получения довольно сумбурных сведений он осмеливается трактовать Варфоломеевскую ночь в соответствии с тацитовой шкалой ценностей.

Aimable accusation et charitable excuse… P. 70.

BN, Ms fr. 4687, A, fol. 27, en date du 31 août.

Senellart M. Autonomie et hétéronomie de la Politique: la question de la finalité, communication présentée à la journée de travail du GRIHL // "Raison d’Etat": théorie, pratiques, effets, representations, C.R.H. 1997.3.06. См. также: Idem. Machiavélisme et Raison d’Etat? P., 1986.

Gauchet M. L’Etat au miroir de la raison d’Etat: la France et la Chrétienté // Raison et déraison d’Etat. Histoires et theories sur la raison d’Etat aux XVIe et XVIIe siècles. P., 1996. P. 193–244.

Babelon Е. Les bourgeois du roi au Moyen Age, thèse de l’Ecole des Chartes, 1878 // (Arch. Nat. AB XXVIII 197).

См. работы, уже ставшие классическими: Trexler R.C. Public Life in Renaissance Florence. N.Y., 1980; Muir E. Civic Ritual in Renaissance Venice. Princeton, 1981, а также те, что относятся к французским городам: Schneider R.A. The Ceremonial City. Toulouse Observed 1730–1780. Princeton, 1995; Davis N.Z. The Sacred and the Body Social in Sixteenth-Century Lyon // Past and Present. 1981. Vol. 90. P. 40–70.

Этот аспект средневековой политической теологии, особенно тот вклад, что внес в него Фома Аквинский, разъяснен в кн.: Kantorowicz Е. Les deux corps du roi. P., 1989. P. 145–227. Применительно к корпоративной концепции королевства и королевской власти см.: Barbey J. La fonction royale. Essence et légitimité d’après les Tractatus de Jean de Terrevemille. P., 1983. См. также общий очерк: Black A. Guilds and Civil Society in European Political Thought from the Twelfth to the Present. Itaca, 1984.

Cм.: Vauchez A. Patronage des saints et religion civique dans  l’Italie communale // Les laïcs au Moyen Age. Pratiques et experiences religieuses. P., 1987. P. 163–186.

В принципиально важной для нас работе обобщающего характера (Torre А. Il consumo di devozioni. Religione e communita nelle campagne dell’Ancien Regime. Venise, 1995) разделяются практики, связанные с жизнью и связанные со смертью. Первые (крещение, причастие) носили главным образом индивидуальный характер и особо ценились церковными учреждениями, действующими в духе Тридентского собора, вторые же были призваны обеспечивать социальное воспроизводство (Ibid. Р. 334).

Diefendorf В. В. Benath the Cross. Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century. Paris; Oxford, 1991. P. 48. Это исследование на сегодняшний день остается самым глубоким и убедительным анализом социального и религиозного восприятия парижанами своего города накануне Религиозных войн. В особенности ценным представляется описание парижских католических ритуалов (Ibid. Р. 28–48).

Coetlogon A. de, Tisserand L.-M. Les armoiries de la ville de Paris. P., 1874. T. 1. P. IV.

Giesey R.E. The Presidents of Parlements at the Royal Funeral // Sixteenth Century Journal. 1976. № 7. P. 25–34.

Pastoureau M. Emblèmes et symboles // Couleurs, images, symboles. P., 1989. P. 40–47.

Registres des délibérations du Bureau de la Ville. (Далее: R.D.B.V.) / Ed. A. Tuetey. P., 1888. T. 2. P. 88.

Corrozet G. Les antiquitez histoire et singularitez de Paris, ville capitale du royaume de France. P., 1550. Об этом описании герба Ролан Мунье сказал, что оно — "символ молчаливого контракта между королем и парижанами" (Mousnier R. Paris au XVIIe siècle. P., 1969. P. 113–117).

Цит. no: Guené B. Villes, bonnes villes, cités et capitales // Etudes d’histoire urbaine. Tours, 1989. P. 259–265.

Подобные метафоры родились по аналогии с утверждением Рима в роли "всеобщей родины христиан" еще в XIII в. (quia Rona est communis patria. Sic corona regni communis patria quia caput). Цит. пo: Post G. Studies in Medieval Legal Thought, Public Law and the State (1100–1302). Princeton, 1957. P. 446. О роли метафор как идеологических матриц см.: Descimon R. Les fonction de la métaphore du mariage politique du roi et de la république France XV–XVIII // Annales E.S.C. 1992. Vol. 47. P. 1127–1147.

R.D.B.V. P., 1902. T. 8. P. 194.

Chiffoleau J. Les processions parisennes de 1412. Analyse d’un rituel flamboyant // Revue historique. 1990. Vol. 235. P. 37–76.

R.D.B.V. P., 1896. T. 4. P. 92.

Kantorowicz E. Op. cit. P. 146–155; Yardeni M. Le mythe de Paris comme élément de popagande à l’époque de la Ligue // Paris et Ille-de-France. Mémoires. 1972. Vol. 20. P. 62.

Montaigne M. Essais. P., 1962. T. III. P. 950.

Eloges et dicours sur la triomphante reception du Roy. P., 1629. P. 56.

Bryant L.M. The King and City in Parisian Royal Entry Ceremony. Genève, 1986. P. 73–83. Автор отмечает двойственную природу этого ритуала, но считает, что она была характерна только для периода 1350–1431 гг.

Убедительную критику традиций церемониалистской школы, ссылающуюся на авторитет Клифорда Гиртца и Эрнста Канторовича, см.: Boureau A. Les cérémonies royales française entre performance juridique et competence liturgique // Annales E.S.C. 1991. Vol. 46. P. 1253–1264.

B 1549 г. первый президент Парламента Пьер Лизе говорил Генриху II: "Сир, было бы весьма достойно Вашего королевского величества, чтобы Вы, после свершения прекрасного и триумфального въезда, соизволили согласно достославным обычаям предшествующих королей явиться в свою суверенную консисторию, каковой является ваша верная и покорнейшая парламентская курия" (Brown E.A.R., Famiglietti R.C. The Lit de Justice: Semantics, Ceremonial, and the Parlement of Paris 1300–1600. Sigmaringen, 1994. P. 81–84).

Инверсия церемониального порядка, в частности "церемониальный кризис 1610 года", была истолкована сторонниками конституционалистской школы как победа "династической" и "абсолютной" монархии над "французской конституцией" и над "юридической монархией". См.: Giesy R.E. Cérémonial et puissance souveraine France XV–XVIle siècles. P., 1987. P. 38–47; Hanley S. Les lits de justice des rois de France. P., 1991. P. 221–261. Но в действительности импровизированные решения 1610 г., принятые в условиях крайней спешки, просто свидетельствовали об истощении корпоративной концепции монархии. Речь может идти скорее об интеллектуальном упадке scientia juris в правительственных кругах, вписанном в глобальный культурный процесс, нежели о неких продуманных политических проектах.

Chartrou J. Les entrées solennelles et triomphales à la Renaissance (1484–1551). P., 1928. P. 5–17. Шартру помещает "критический момент, когда языческий Рим возобладал над средневековьем", между 1530 и 1532 г. См. также: Lecoq А.-М. Francois ler imaginaire. Symbole et politique à l'aube de la Renassance Française. P., 1987. P. 482–491. Этот автор считает, что между христианским образом короля и его обликом римского императора не было противоречий. Однако утверждая, что "большая часть дискурса не была предназначена для народа, но в первую очередь для человека власти и создавалась людьми, которые претендовали на то, чтобы дать королю услышать глас народа", он недооценивает тайну корпоративного государства, которая превращала короля в представителя (représentant) королевства, а общину — в представительницу короля-королевства (la représentante du roi-royaume).

Boutier J., Dewerpe A., Nordman D. Un tour de France royal. Le voyage de Charles IX (1564–1566). P., 1984. P. 293–307; Arnade P J. Secular Charisma, Sacred Power: Rites of Rebellion in the Ghent Entry of 1467 // Handelingen des Maatschappij voor Geschiedenis en Oudheidkunde te Gent. 1991. Vol. 45. Последняя работа дает интересный пример диссонанса между "радостным въездом" ("ритуалом единения города и государя", "церемонией корпоративной природы") и городской гражданской процессией, вылившейся в восстание против городских властей и против Карла Смелого.

Lettres de Catherine de Médicis. T. 2. 1563–1566. P., 1885. P. 219.

Уже в 1350 г. клятву считали традиционной (хотя это и не соответствовало действительности), и Генрих II приносил ее в 1549 г. Произнес ее и Карл IX, правда, несколько лет спустя после коронации, в 1571 г. Но Генрих III порвал с этой традицией. Понятно, что особые обстоятельства въезда в Париж Генриха IV лишили его возможности соблюсти старый церемониал присяги. Но и Людовик XIII клятву церкви произносил вне связи с "торжественным въездом".

"Король без всякого на то принуждения и просьбы обещал выполнить свой долг, предписанный ему Богом" (Fauchet С. De la ville de Paris et purquoy les roys l’ont choisie pour leur capitale // Oeuvres. P., 1610, без пагинации. См. также: David М. Le serment du sacre du IXe au XVe siècle. Srasbourg, 1951; Jackson R.A. Vivat Rex. Histoire des sacres et couronnements en France. Strasbourg, 1984. P. 57–59).

"Как только король вступил в город, над ним водрузили большой лазоревый балдахин, усыпанный золотыми лилиями, и несли его над ним 4 эшевена наподобие того, как это делают над Господом Нашим на праздник Тела Господня, и, кроме того, каждый кричал: "Ноэль! Ноэль! У них на пути"" (Journal d’un bourgeois de Paris 1405–1449 / Ed. A. Tuety. P., 1881. P. 274–586. Точно так же, по свидетельству "Хроники монаха из Сен-Дени", на похоронах Карла VI (1422 г.) "англо-французы кричали "Да здравствует Генрих, король Франции и Англии!" и кричали "Ноэль", как если бы Бог спустился с неба" (Цит. по: Giesy R.E.) Le roi ne meurt jamais. Les obsèques royales dans la France de la Renaissance. P., 1987. P. 198. Крик "Ноэль" (бывший в ходу до конца XV в.) выражал метафорическое сближение наступления царства Божия с восшествием на престол нового короля.

На сближение статуса Парижа и Иерусалима в ультракатолическом сознании указывает Д. Крузе (Crouzet D. Les guerriers de Dieu. La violence au temps des troubles de religion (vers 1525–vers 1610). P., 1990. P. 352–354).

Chiffoleau J. Op. cit. P. 64.

Livre de raison de M. Nicolas Versoris, avocat au parlement de Paris / Ed. par G. Fagniez // Mémoires de la Société de l’Histoire de Paris et d’Ile-de-France. 1885. Vol. 12. P. 146–165.

R.D.B.V. P., 1913. T. 15. P. 83, 3 juin 1611.

Brown P. Le culte des saints. Son essor et sa fonction dans la chrétienté latine. P., 1984. P. 119–120.

Trexler R.C. Frlorentine Religious Experience: The Sacred Image // Studies in the Renaissance. 1972. Vol. 19. P. 7–41; Zika C. Hosts, processions and Pilgrimagees; Controlling the Sacred in Fifteenth-Century Germany // Past and Present. 1988. № 118. P. 25–64; Christin O. Une révolution symbolique. L’iconoclasme hugenot et la reconstruction catholique. P., 1991.

Beaune C. Les sanctuaires royaux // Lieux de mémoire / Ed. P. Nora. P., 1986. T. 2.

Последний раз орифлама была поднята королем в 1418 г. См.: Contamine P. L’oriflamme de Saint-Denis aux XIVe et Xve siècles // Annales de l’Est. 1973. Vol. 25. P. 179–245.

Du Tillet J. Recueil des roys de France. P., 1618. P. 234.

Дени Крузе подчеркнул, что иконоборчество гугенотов носило также цареубийственный характер — они разрушали королевские могилы и знаки монаршей власти. Это указывало на то, что реформаторы нападали не только на общинный корпоративный католицизм, но и на связь традиционной католической религии с корпоративной королевской трансцендентностью.

R.D.B.V. Р., 1899. Т. 6. Р. 59–60, 28–29 septembre 1568; Diefendorf В.В. Op. cit. Р. 44–45.

R.D.B.V. Р., 1892. Т. 3. Р. 184–185, 4 juillet 1549.

Lombard-Jourdan А. La naissance d’une légende parisienne: le miracle du Lendit // Annales E.S.C. 1973. Vol. 28. P. 981–996; Christin O. Op. cit. P 178–185.

R.D.B.V. T. 4. P. 409–410, 17 février 1556.

Понше был родственником Семблансея, вельможи, недавно казненного королем, что могло объяснить нежелание Франциска I устраивать пышные похороны.

R.D.B.V. Т. 4. Р. 450–451, 17 novembre 1556. Дени Крузе назвал его "проповедником Божьего насилия".

R.D.B.V. Т. 3. Р. 268, 18 novembre 1551.

Michel A. Sacramentaux // Dictionnaire de théologie catholique. P., 1939. Vol. XIV. Col. 465–482; Molien A. Pain bénit // Ibid. 1932. XI/2. Col. 1731–1733; Scribner R.W. Ritual and Popular Religion in Catholic Germany at the Time of the Reformation // Journal of Ecclesiastic History. 1984. Vol. 35. P. 69–77. Все же отсутствие четкого разделения между сакральным и сакраментальным не было чертой "народной" религиозности, но полноправной составляющей частью корпоративного католицизма в его отношении к чуду.

Arch. Nat. LL 248. P. 725. То же и в Лионе — каноник Габриель де Саконей утверждал, что "гугеноты все сплошь немцы и другие иностранцы" (Davis N.Z. Op. cit. P. 63).

О параллелях между близостью придворного к монарху и верных к святому причастию говорилось давно. См., например: Weissman R.F.E. Ritual Brotherhood in Renaissance Florence. N.Y., 1982. P. 234. "Естественно, каждый будет рад послушать того, кто коснулся ее. Я полагаю, что нет святого или святой в Раю, кто был бы нам более близок, ведь она, как и мы, родилась в Галлии, близ Парижа, и всю свою жизнь пребывала в этом городе", — писал о св. Женевьеве автор XVI в. (Leguge P. Histoire de saincte Geneviefve, patronne de Paris. P., 1586. P. 234).

R.D.B.V. T. 4. P. 450–451, 17 septembre 1556.

Labot G. L’image de Rome. Une arme pour la Contre-Réforme 1534–1677. P.J987. P. 249–285.

Согласно Ф. Йетс, учреждение братства Кающихся при монастыре августинцев, там же, где проходили собрания ордена Святого Духа, являлось одной из попыток перейти к интериоризированным формам религии, предпринимаемых королем под влиянием иезуита Оже и некоторых францисканцев. Процессии Кающихся принципиально отличались от процессий Католической лиги; они порывали со всяким партикуляризмом и корпоративизмом, демонстрируя новую набожность в духе Тридентского собора (Yates F.A. Des processions religieuses dans Paris 1583–1584 // Astrea. Le symbolisme imperial au XVIe siecle. P., 1989. P. 292–395).

Richet D. Politique et religion: les processions à Paris en 1589. P. 69–82.

"После новости о капитуляции Шартра проповедники благочестиво делали замечание Матери Божьей, каковую они считали занявшей одну из сторон, упрекая ее в том, что она оставила их в нужде, несмотря на прекрасные молитвы, дары и жертвы, адресованные ей" (L’Estoile P. Journal… S.a. T. 1. P. 104–106, 15 avril 1591). Но можно ли считать, что в сознании лигеров Богоматерь Шартрская была только Девой Марией? В несколько ином ключе о роли мертвых в не вполне ортодоксальных верованиях см.: Ginzburg С. Les batailles nocturnes. P., 1984.

Geary P. L’humiliation des saints // Annales E.S.C. 1979. Vol. 34. P. 27–42; Trexler R.C. Florentine Religious Experience… P. 16–30; Scribner R.W. Reformation, Carnaval, and the World Turned Upside-Down // Stâdtische Gesellschaft und Reformation. Kleine Schriften 2. Stuttgart, 1980. P. 234–264.

Уже 29 сентября 1601 г. в честь рождения дофина была организована генеральная процессия, но в ней участвовало одно духовенство. Король пригласил всех верующих принять участие в молении "Quarante Heures", что представляло собой уже новое, почти приватное почитание Святого Причастия, не имеющее ничего общего с публичным провозглашением единства верующих в процессии-мессе (R.D.B.V. Т. 12. Р., 1899). Культ "Quarante Heures" был введен в Париже по настоянию иезуита Эдмона Оже в начале правления Генриха III и тогда же вызвал критику со стороны священников, многие из которых станут в будущем литерами. Во Флоренции 60-ю годами ранее укрепление культа "Quarante Heures" совпало по времени с установлением принципата Медичи.

Fogel М. Les cérémonies de l’information. P., 1989. P. 184–185, 411–429.

Возможно, в силу личных пристрастий генерального лейтенанта Лиги — герцога Майенского.

R.D.B.V. Р., 1907. T. И. Р. 522, 13 juin 1598.

L’Estoile Р. Op. cit. P. 547–548: "Некоторые проповедники и капуцин Брюлар… предложили нести Святое Причастие по улицам, под балдахином, с такой же помпой, как в праздник Тела Господня, и, когда зазвонят колокола приходской церкви, заранее подготовленные прихожане выходили бы из своих домов воздать ему честь должным образом; а также чтобы у дверей каждого из домов, мимо которых они будут проходить, стояло по одному человеку с пылающим факелом в руках". Несмотря на разрешение епископа Парижского, церемония "ввиду времени, в котором мы живем", "была сочтена разумными людьми, какими бы великими католиками они сами ни были, церемонией в большей степени мятежной, чем набожной".

Этого взгляда придерживается Е.Р. Лич, цитируемый в книге: Benedict Р. Rouen during the Wars of Religion. Cambridge, 1981. P. 1–12, но анализ Бенедиктом процедуры "торжественного въезда" в Руан Генриха II в 1550 г. показывает, что ритуальная организация была объектом постоянных конфликтов и торга.

Tambiach S.J. A Performative Approach to Ritual // Culture, Thought and Social Action. Cambrige, 1985. P. 123–166.

И Corpus Christi, и общество виделись в терминах корпуса, тела, и понятие тела обеспечивает в городских обществах мифологию и ритуал, создающие творческую напряженность между социальной целостностью и социальной дифференциацией: James М. Ritual, Drama and Social Body in the Late Medieval English Town // Past and Present. 1983. Vol. 98. P. 3–29.

Phytian-Adams C. Ceremony and the Citizen: The Communal Year at Coventry 1450–1550 // Crisis and Order in English Towns 1500–1700 // Ed. P. Clark, P. Slack. L., 1972. P. 57–85.

Torre A. Op. cit. P. 85.

Venard M. La fraternité des banquets // Pratiques et discours alimentaires a la Renaissance / Ed. J.-C. Margolin, R. Sauzet. P., 1982. P. 137–145.

Угроза была достаточно серьезной — королевский прокурор намекал на то, что муниципальные косвенные сборы приводят к дороговизне и расходуются на пышные банкеты: Arh. Nat. Z1H 27, f. 508v, mars 1531; R.D.B.V. T. 2. P. 109–110.

Le Goff J. Culture ecclésiastique et culture folklorique au Moyen Age: saint Marcel de Paris et le Dragon // Pour un autre Moyen Age. P., 1977; Delumeau J. Rassurer et protéger. Le séntiment de sécurité dans l’Occident d’autrefois. P., 1989. P. 163–169.

Pasquier E. Œuvres S.A. P. 131–132. Автор цитирует здесь: Discour sur l’histoire du miracle des Ardents. P., 1568.

Richet D. Op. cit. P. 78.

Инициатива организации процессий должна была исходить от короля, он информировал своими патентами Ратушу и епископа, те обращались в Парламент, который извещал судебные курии: Fogel М. Op. cit. Р. 229–245.

R.D.B.V. Т. 4. Р. 535, 24 avril 1558.

Turner V. Le phénomène rituel. Structure et contre-structure. P., 1990. P. 139.

По мнению Венсана, к "радости быть включенным" добавлялось стремление оставить "память о себе" (Vincent С. Les confréries médiévales dans le royaume de France. P., 1994).

Versoris N. Journal de Nicolas Versoris / Publ. par G. Farniese // Mémoires de la société d’histoire de Paris et d’Ile-de-France. P., 1888. P. 147, 162. Этот адвокат отмечал, что такая практика была запрещена Муниципалитетом в 1524 г. в связи со слухами о появившихся в городе поджигателях.

Fritsch-Pinaud L. La vie paroissiale à Saint-Jacques de la Boucherie au XVIe siècle // Paris et Ile-de-France. Mémoires. 1982. T. 33. P. 7–97.

Sluhovsky M. Patroness of Paris. Rituals of Devotion in Early Modern France. Leiden, 1998. P. 165–195.

Guené B., Lehoux F. Les entrées royales françaises de 1328 à 1516. P., 1968. P. 49–50. Надо сказать, что упорядочивание режима следования корпораций во время "въездов" произошло несколько ранее, чем во время процессий-месс. Так, уже в 1430 г. Парламент постановлял: "Некоторые из Палаты счетов вообразили, что могут идти вместе с Курией [Парламента] во время въезда короля. Указанная курия постановила сказать этим людям, что будет более приличествующим случаю каждой курии, коллегии или университету предстать перед королем в полном своем единстве, не смешиваясь друг с другом" (Ibid. Р. 60).

McFarlane I.D. The Entry of Henri II into Paris, 16 juine 1549. Binghamton, 1982. F. 18–20.

Arch. Nat. Z1H 24, f. 251, 13 novembre 1520.

R.D.B.V. T. 4. P. 453, 25 septembre 1556.

R.D.B.V. T. 8. P. 181.

Идея представительства в следующем веке сохранилась, но она потеряла свой корпоративный характер. "Слово город является общим термином, который включает всех частных лиц, в него входящих", — заявлял Муниципалитет Кольберу в 1679 г. (Arch. Nat. Н2 1827, F. 195v.).

Так, в 1609 г. Сюлли предлагал включить в перечень компетенций Королевского совета разбор "споров, возникающих между различными городскими корпорациями, как то президиальные суды, казначеи Франции, университеты, ведомства прямых налогов (элю), мэры и эшевены, по поводу их рангов и порядков шествия на ассамблеях, въездах и процессиях" (Valois N. Inventaire des arrêts du conseil d’Etat (règne de Henri IV). P., 1886. T. 1. P. LV).

Maugis E. Histoire du parlement de Paris. P., 1913. T. 1. P. 374–379.

R.D.B.V. T. 4. P. 89, 4 janvier 1553.

Arch. Nat. U 2061, f. 291. Этот пассаж цитирует Л. Бриянт (Bryant L.M. Op. cit. P. 166, сноска 71), однако интерпретирует неверно. С его точки зрения Парламент занимал наивысшее место в городской иерархии и в 1571 г. попытался захватить наивысшее место в иерархии королевской путем приближения к королевской особе. На деле же целью Парламента было подчеркнуть, что канцлер (в ту пору на эту должность метил Рене де Бираг) является не главой Парламента, а лишь первым среди равных его членов.

Bryant L.M. Op. cit. P. 229.

R.D.B.V. T. 11. P. 282, 21 juillet 1596.

Franklin A. Les armoiries des corporations ouvrières de Paris // Mémoires de la Société de l’Histoire de Paris. 1883. 10. P. 127–178; R.D.B.V. T. 20. P., 1984. P. 135–139, 18–27 juin 1629.

R.D.B.V. T. 2. P. 322, 28 mars 1537.

Ibid. P. 144, 5 avril 1532.

Ibid. T. 6. P. 291–292, 7 mars 1571.

Ibid. T. 11. P. 281, 21 juillet 1596.

Trexler R.C. Florentine Religious Experience. P. 222.

Фитьян-Адамс, тщательно проанализировав процессы ритуализации, предложил считать понятие "деритуализация" синонимом понятия "модернизация" и усмотрел в ней движущую силу церемониальной, социальной и политической эволюции. Но парижский пример демонстрирует сосуществование различных форм и уровней ритуализации, чье социальное и идеологическое равновесие после Религиозных войн было нарушено действием двух процессов. Во-первых, монархическая идеология перестает использовать идею "мистического тела", утрачивает свой корпоративный характер; во-вторых, католическая вера в период Контрреформации носит все более персональный характер, становится внутренним делом каждого верующего.

Дени Крузе придает совсем иной смысл попыткам двора навязать парижанам Сен-Жерменский мир с гугенотами: Crouzet D. La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance. P., 1994.

Descimon R. Milice bourgeois et identité citadine à Paris au temps de la Ligue // Annales E.S.C. 1993. Vol. 48. P. 904–906.

Muir E. Op. cit. P. 190.

Zuber R. Cléricature intellectuelle et cléricature politique: le cas des érudits gallicans (1580–1620) // Travaux de linguistique et de la littérature édites par le centre de philologie et de littérature romanes. Strasbourg, 1983. Vol. 21. P. 121–134.

Davis N.Z. Grève et salut à Lyon // Les cultures du peuple. Rituels, savoirs et résistances au XVIe siècle. P., 1979. P. 15–39; Nicholas E. Social Change and Early Protestantism in France: Normandy 1520–62 // European Studies Review. 1980. Vol. 10. P. 279–308.

Holt M.P. Wine, Community and Reformation in Sixteenth-Century Burgundy // Past and Present. 1993. Vol. 138. P. 58–93.

Cognar Y. "Quod omnes tangit, ab omnibus tractari et approbari debet". Droit ancien et structures ecclesiales. L., 1982. P. 210–259.

Даже в очень далекой от этой проблематики "Оптимистической трагедии" В. Вишневского один из персонажей упоминает о своей готовности "Варфоломеевские ночки делать" (акт IV).

Классическим примером конструирования и живучести таких мифов является тюдоровский миф о Ричарде III, закрепленный гением Шекспира. В нашем случае этот миф был подкреплен А. д’Обинье ("Трагические поэмы") и К. Марло ("Парижская резня").

Отдельные элементы были рассмотрены в работе: Kingdon R. Myth of Saint-Barthélémy. L., 1991.

La Force J. de. Les mémoires. P., 1847. Vol. I. (Этот фрагмент был опубликован в издании: Эльфонд И.Я. Гражданские войны во Франции. Челябинск, 1982); Маргарита Наваррская. Мемуары. М., 1996.

Discours sur les causes de l’execution faicte es persoune de ceux qui avoyent conjurer contre le roy. Anvers, 1572; Discours sur les occurences des guerres intestius de ce royaume et de la justice de Dieu contre les rebelles du roy et comme le droit divin est licite a sa Majesté punir ses subjects pour la Religion violée. P., 1572.

Dorlean L. Advertissement d’un catholique anglois aux françois catholique. S/L., 1586.

Далеко не во всех памфлетах было изложение фактов, обычно присутствовали оценочные суждения. Ср.: "Трагическая история резни в Париже", "Коварство Карла IX" в "Reveille-matin des françois et de leur voisins. [Edibourg], 1574. II. P. 50, 51.

Hotman F. De furoribus gallicis. [Geneve], 1573. Фр. пер.: Discours simple et veritable des rages exercees par la France des Horribles et indignes meurts commis en personne de Gaspar de Coligny, Amiral de France et de plusuier grands, signeurs, gentilhommes et du lâche et estrange carnage non jait indifferens les chrestieus qui sout pen recouvrer en la plupart des villes de le royaume sans respect ancien de sang, sexe, aage on condition. Basel, 1573; Hotman F. Vita Casparii Casteleoni. S/L., 1573. Фр. пер.: La vie de messire Gaspar de Coligny, amiral de France. S./L., 1573. Биография быстро ушла из поля зрения читателей, о чем свидетельствует обращение издателя XVII в. к внуку Колиньи при переиздании — ему уже неизвестен ни автор, ни сочинение. См.: La vie de messire Gaspar de Coligny, Amiral de France. Leiden, 1643.

Hotman F. Discoures simple et veritable… P. XIII.

Ibid. P. XLV–XLVI.

Ibid. P. XXXIII–XXXIV.

Ibid. P. XXII, XXXVII.

Ibid. P. XXXIV.

Ibid. P. XLV.

Ibid. P. XL.

Ibid. P. A. 5-r, A. 1-r.

Ibid. P. LXI–XLLVIII.

Hotman F. La vie de Messire Gaspar de Coligny, amiral de France. P. 20etc. Колиньи дал пример благочестия французскому дворянству, погибавшему от дурных нравов (Р. 73–74).

Ibid. Р. 44.

Ibid. Р. 45.

Ibid. Р. 39.

Ibid. Р. 44.

[Ettienne H.?] Le discours de la vie merveilleus de Catherine de Medicis, roynemere de France. [Genève], 1574. P. 53.

Ibid. P. 52–53.

В 1990 г. продюсер Жан Шарль Такчелла (Jean Charles Tacchela) создал сексуальную выжимку из "Галантных дам" Брантома, в которой Марго играла главную роль. Представления о Генрихе IV в кинематографе проанализированы Филиппом Марцерусом: Marcerous Ph. Le Personnage d’Henri IV au cinéma // La légende d’Henri IV. Colloque du 25 novembre 1994. Palais du Luxembourg. Biarrit, 1995. P. 361–372.

Интверью с Бетани Хей (Bethany Haye), 1994 г., во время Каннского фестиваля.

Bouffe D.-M. Mes souvenirs, 1800–1880. P., 1880. P. 298–299.

Маргарита впервые была названа Марго в "Reveil Matin des Français", но это прозвище не было в ходу до того, как Дюма сделал его достоянием широкой публики.

См.: Brooks Р. The Melodramatic Imagination: Balzac, Henry James, Melodrama, and the Mode of Excess. N.Y., 1985. P. 11–16.

Mémoires… Henri IV. P., 1878. T. IX. P. 201; "Le Divorce Satirique" обычно приписывают д’Обинье и включают это произведение в его собрание сочинений: d’Aubigne A. Œuvres complètes. 6 vol. / Ed. E. Reaume, F. de Caussade. P., 1873–1892. Vol. II. P. 653–684. Историю представлений о Маргарите во французской литературе см.: Viennot E. Margeurite de Valois: histoire d’une femme, histoire d’un mithe. P., 1993; Idem. La légende de la Reine Marguerite, ou le pouvoir des femmes en question // Marguerite de France, Reine de Navarre et son temps. Actes du Colloque d’Agen (12–13 octobre 1991). Agen: centre Matteo Bandello, 1994. P. 313–328.

D'Aubigne A. Tragedies // Œuvres complètes. Vol. 6. P. 937–1036.

Интервью с Жоан Дюпон (Joan Dupont) // International Herald Tribune. 1994. May 17.

Интервью с Бетани Хей (Bethany Haye).

Интервью с Жоан Дюпон (Joan Dupont).

Merimee P. Chronique du roi Charles IX. P., 1831; Breton G. Histoires d’amour de l’histoire de France. P., 1956; Babelon J. Reine Margot. P., 1965.

Brooks P. P. 56–68.

Екатерина изображена как "квинтэссенция безнравственности начиная с 1572. См.: Crouzet D. La nuit de la Saint-Barthélemy. Un rêve perdu de la Renaissance. P., Fayard, 1994. P. 128.

Sontag S. Under the Sign of Saturn. N.Y., 1980. P. 139.

Cм.: Lacoue-Labbarthe Ph. The Aestheticization of Politics // Heidegger, Art and Politics: The Fiction of the Politics. Oxford: Basil Blackwell, 1990. P. 61–76.

Friedlander S. Reflections of Nazism: An Essay on Kitsch and Death. N.Y.: Harper & Row. 1984. P. 50.

Sontag S. Op. cit. 

Holt М.Р. Putting Religion Back into the Wars of Religion // French Historical Studies. 1993. Vol. 18. № 2. P. 524–551; Heller H. Putting History Back into Religion Wars. A Reply to Mack P. Holt // Ibid. 1996. Vol. 19. № 3. P. 811–853; Holt M.P. Religion, Historical Method, and Historical Forces // Ibid. P. 853–863; Rosa S., Van Kley D. Religion and the Historical Discipline. A Reply to M.P. Holt and Henry Heller// Ibid. 1998. Vol. 20. № 3. P. 611–625.

Heller H. Iron and Blood. Civil Wars in XVI Century France. Montreal, 1991.

Holt M.P. Putting Religion Back… P. 524–551.

Hauser H. French Reformation and the French People in the XV century // American Historical Review. 1899. № 4.

Febvre L. Une Question mal posée: Les Origines de la Reforme Française et le Problème général du Causes de la Reforme // Revue Historique. 1929. № 14; см. также русское издание: Февр Л. Неверно поставленная проблема: истоки французской Реформации и ее причины // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 430.

Drouot Н. Catholic League et la Bourgogne: Etude sur la Ligue (1587–1596). P.: Dijon, 1937.

Durkheim E. Les formes élémentaires de la vie religieuse. P., 1912.

Малиновский Б. Миф как драматическое развитие догмы // Малиновский Б. Магия, наука, религия. М., 1998. С. 282.

Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Вебер М. Избранное. М., 1994. С. 46.

Holt М.Р. Putting Religion Back… P. 528.

Davis N. Rites of Violence // Society and Culture in Early Modem France. Eight Essays by Natalie Zemon Davis. Standford, 1957; Crouzet D. Les Guerriers de Dieu. P., 1991; Defendorf B. Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth Century. P.; N.Y., 1991; Wolfe M. The Conversation of Henry IV. Politics, Power and Religious Belief in the Early Modern France. Cambridge, 1993; Richet D. De la Reforme à la Revolution: Studies sur la France moderne. P., 1991.

Richet D. Aspects socioculturels des conflits religieux à Paris au XVI siècle // Annales E.S.C. 1978; Salmon D. The Paris Sixteens (1559–1594): The Social Analyses of a Revolutionary Movement // Journal of Modem History and Renaissance. 1972. № 2. P. 44.

Holt M.P. Religion, Historical Method, and Historical Forces. P. 560.

Rosa S., Van Kley D. Op. cit. P. 615.

Heller H. Putting History Back… P. 850; Segal A.R. Explaning and Interpreting Religion, Essays on the Issue. N.Y., 1992.

Heller H. Putting History Back… P. 820.

Ibid. P. 828.

Ibid. P. 829.

Ibid.

Rosa S., Van Kley D. Op. cit. P. 611–614.

Heller H. Putting History Back… P. 840; Holt M.P. Wine, Community, and Reformation in the XVI–Century Burgundy // Past & Present. 1993. № 138. P. 58.

Rosa S., Van Kley D. Op. cit. P. 626; Geertz C. The Interpretation of Cultures. N.Y., 1973.