Переулок был грязный и пах просто невыносимо. Талый весенний снег смешивался с нечистотами, которые выбрасывали прямо из окон домов. Они соединялись в конце переулка, образуя тупик, из которого не было выхода. Сюда не заглядывало утреннее солнце, которое светило ярко, но еще совсем не давало тепла. Пройдет не так много времени, когда оно сможет прогреть своими лучами стылую землю, и тогда всем станет легче. Снова зазеленеют поля, проснутся леса и появится надежда. Надежда на новую жизнь, надежда на то, что дожди смоют кровь, а земля залечит раны и поглотит память о войне. И вновь луга застелют полевые цветы и реки наполнятся водой. Весна вдохнет веру в лучшее во всех отчаявшихся. Но не в меня. Уже слишком поздно, мой путь завершен. Жалею ли я об этом? Не знаю. Я просто устала и хочу, чтобы все поскорее прекратилось. Это моя последняя жизнь, девятая, и сейчас я просто жду, когда она закончится.

Мои лапы полностью погружены в стылую грязь. Холод пробирает до костей, но я к нему привыкла. Грязная, сбившаяся в колтуны шерсть почти не дает тепла, кое-где на боках виднеются свежие шрамы и запекшаяся кровь. Хрупкое и очень худое тельце не скрывают жалкие остатки моей, когда-то чудесной, серой шерстки. И только ярко-синие глаза горят огнем, это я знаю точно. Видела их много раз, проходя мимо луж. Я столько раз умирала, но все равно не смогла к этому привыкнуть, и сейчас, глядя на то, как ко мне медленно приближается моя последняя смерть, так же боялась, но усталость брала свое. Я устала жить и устала умирать раз за разом. Я честно отбыла свое наказание. Наказание за самый тяжкий грех, который я не смогу забыть никогда.

Убийство, которое тяжелым камнем лежит на моей душе. У меня было время подумать. Три года. Три года скитаний, холода и голода в разрушенных городах, опустевших лесах королевства, глубоко завязшего в бессмысленной войне, на которой гибло все: люди, деревни, города, леса и поля. Войне, на которой все превращается в прах, на которой люди становятся зверями. Был ли у меня выбор? Да, был. Выбор есть всегда. И я сделала свой. И снова поступила бы точно так же, даже зная, чем это для меня закончится. Тот солдат был не достоин жизни. Это был уже не человек, а обезумевшее от войны животное, которое не могло понять того, что война уже закончилась. Ему было все равно: своя это или вражеская деревня, взрослая это женщина или совсем юная девочка. Он везде видел только свою добычу.

Когда крошечный отряд солдат и магов пришел в нашу деревню, они больше походили на жалких оборванных разбойников, чем на доблестное войско. Но в деревне их встретили радостно и предложили все самое лучшее, хотя уже несколько лет деревня еле выживала. Там были солдаты, в которых еще осталась человечность, но были и те, кто посчитал, что они могут взять силой то, что им не предложили добровольно. Я защищала сестру, и в тот момент, когда насмерть забивала кочергой того солдата, не испытывала ни жалости, ни страха. Перед глазами стояла младшая сестренка в разорванном платье и наша совсем уже старенькая бабушка, которая лежала на полу без сознания. Успела! И только эта мысль грела меня потом, когда я стояла в заляпанном кровью платье перед двумя магами, которые сопровождали отряд. Меня судили. Судили быстро, по-военному, и должны были повесить сразу же, на глазах у всей деревни. Но один из магов, смотревший на меня с сочувствием, вступился и решил наказать так, как наказывали тех, кому хотели дать шанс на искупление. На глазах у заплаканной сестренки и бабушки, которая, казалось, согнулась еще больше, меня превратили в кошку и дали девять жизней. И я обязана прожить их все до конца, и только если кто-то добровольно будет готов отдать за меня свою жизнь, мое наказание закончится, и я снова стану человеком.

Этот приговор был сродни смертельному, только отложенный во времени и более мучительный. Кому нужна была кошка в разрушенном мире? Здесь даже дети были никому не нужны, а тут кошка! А шанс найти того, кто пожертвует своей жизнью за эту самую кошку, просто ничтожен. Вернее, его нет. Это я поняла сразу. Лучше бы меня повесили. Так думали и многие солдаты. Поэтому, как только приговор вступил в силу и я оказалась на земле на четырех лапах, они меня схватили. В полной растерянности я даже не успела ничего сделать. Это была моя самая первая и самая мучительная смерть. Они били меня сапогами, вырывали шерсть, ломали хвост, а я могла только жалобно мяукать и смотреть, как староста деревни держит мою сестренку, которая вырывается и бьется в его руках, пытаясь добраться до меня.

Меня спас тот самый маг. Он вернулся, когда увидел, что делают солдаты, и щелчком пальцев свернул мне шею. Очнулась я уже на улице какого-то города и все следующие года скиталась, питаясь объедками и живя на чердаках или в подвалах. Периодически я умирала от холода или голода, дважды меня загрызали собаки, а я отсчитывала оставшиеся жизни и ждала последнюю, девятую. За все годы я не видела ласки от людей. Сначала я пыталась быть к ним поближе в надежде, что кто-то сжалится и возьмет меня к себе. Но после пустых равнодушных взглядов проходящих мимо людей и пинков сапогами я потеряла всякую надежду и веру в то, что они мне помогут.

И вот сейчас я стояла на дрожащий лапах и смотрела в глаза своей последней смерти. Наконец-то. Я так устала. Мне не впервой быть задранной собаками, это не худшая смерть, главное – не сопротивляться и сразу подставить шею. Пес, который нашел меня в этом переулке, был огромным. Я смотрела в его раскрытую пасть с огромными клыками, с которых капала слюна, и думала, что такой пастью он сразу задушит меня и мне не придется мучиться. Покорно опустила голову и стала ждать. Страх и чувство неминуемого конца заставили мое маленькое тельце оцепенеть. А пес не спешил приближаться, я слышала его тихий рык и чувствовала, как воняет его мокрая грязная шерсть. “Ну, давай же! Чего ты ждешь?” – с отчаянием думала я про себя.

И вдруг услышала глухой удар, громкий скулеж и следом раскатистый голос прорычал:

– А ну пошел отсюда!

И снова удар и скулеж. Я подняла мордочку. Рядом со мной стоял мужчина. Выглядел он жутко и снизу казался просто огромным. Он смотрел на меня, чуть наклонив голову, а я могла хорошо видеть только его огромные грязные сапоги. Он присел на корточки прямо передо мной, и я смогла увидеть его глаза. Они прятались за кустистыми бровями и прядками отросших черных волос. Их чистый серый цвет манил и светился чем-то притягательным. Большая часть его лица заросла черной густой бородой и усами. Над ними были видны широкий, слегка приплюснутый нос и худые впалые щеки. На щеках и лбу виднелись язвы, которые слегка затянулись и покрылись тонкой корочкой. Выглядели они отталкивающе. На руках, которые он протянул ко мне, были такие же язвы, и они портили красивые и когда-то сильные руки. Пальцы были худые и длинные, и я смотрела, как они медленно приближаются ко мне.

Я не знала, что делать: остаться стоять или броситься бежать. Весь вид мужчины вызывал отвращение. На нем была хоть и чистая, но сильно поношенная одежда, неопрятные волосы и борода, еще и эти язвы. Ничего хорошего ждать от него не стоило, меня уже один раз отлавливали для того, чтобы положить в суп, и это до сих пор вызывало приступ тошноты. Но эти глаза завораживали, ласкали. В них читалось сочувствие, и так хотелось поверить, что ему не все равно. Наверное, в тот момент мне окончательно надоело бороться, и я решила отдаться судьбе. Поэтому, когда его руки приблизились и подхватили меня, я не сопротивлялась. Он держал меня на весу и смотрел в мои глаза, а я не могла оторвать взгляд от его глаз. В них можно было смотреть бесконечно долго. Смотреть, как сужается и расширяется его зрачок, и от этого меняется оттенок радужки, то светлея, как начищенное серебро, то темнея, как грозовое облако.

– Пойдем домой, – сказал он негромко, и мне показалось, что я услышала теплоту в его словах.

Несмотря на то, что я была грязной, он засунул меня за пазуху своего тулупа, перевязанного кушаком, и двинулся на выход из переулка. А я замерла от обилия запахов, обрушившихся на меня. Здесь пахло мужским потом, горькой полынью, хвоей и свежим хлебом. Запах дурманил, и у меня закружилась голова. Как давно я не чувствовала запах человека. А этот мужчина пах слишком сильно, слишком непривычно и так притягательно. Зачем он меня взял? Я так боялась надеяться на что-то хорошее и отчаянно отгоняла от себя эти надежды. Но маленькие червячки сомнения прогрызались сквозь мою стену, которую я возводила все эти годы. А вдруг это он? Вдруг я еще смогу вернуться? Может, его поступок будет считаться как мое спасение? Нет ничего хуже надежды там, где ее точно не может быть. Когда чувства взывают верить, а разум твердит, что это невозможно. Это самое ужасное наказание. Тот, кто придумал эту расплату, знал толк в том, как заставить человека страдать. Мне нельзя надеяться и лучше смириться. Нужно просто все поскорее закончить.

Я высунула мордочку в ворот тулупа и вдохнула свежий воздух. Мы выходили из города и направлялись в сторону леса. Мой спаситель шел быстрым широким шагом и уже вскоре уверенно пробирался по заросшему лесу. Ветки елей нависали и так и норовили ударить его по лицу. Увидев, что я высунула мордочку, он легонько подтолкнул меня обратно и сказал:

– Полезай назад, нам еще долго идти, отдохни.

И я послушалась. Решив, что ничего не теряю, я уютно устроилась у него за пазухой. Я слушала его дыхание, сиплое, с надрывом. Мой слух улавливал в его груди клокочущие звуки. Тепло и мерная качка от его уверенных шагов меня успокаивали, и я задремала. Видимо, шли мы долго, так как, когда я в очередной раз высунулась наружу, уже начинало смеркаться. Вскоре вдали блеснула поверхность крошечной лесной ламбушки, чуть в стороне от которой стояла изба. Она была небольшая и низкая. На крыше рос дерн и виднелась каменная труба. Сруб был свежий, было видно, что эту избу ставили недавно – две или три весны назад. Вокруг виднелись какие-то низенькие постройки и частокол.

– Вот мы и дома, – проговорил он, поглаживая меня одним пальцем по лбу.

Я замерла. Как приятна, оказывается, даже такая мимолетная ласка. Как же хотелось, чтобы он еще раз погладил, и я с большим усилием погасила в себе желание потереться о его руку и попросить еще. Нельзя привыкать.

Мы вошли в избу. Большая печка с открытым очагом, стол, лавка и топчан у печи. На полу солома. Одно маленькое окошко, закрытое ставнями и заколоченное на зиму. Вот и все убранство. Он вытащил меня из моего уже насиженного места и опустил на пол. От усталости и голода ноги меня не держали, и я завалилась на пол. Он аккуратно поднял меня на ладони и отнес на топчан.

– Полежи немного здесь, сейчас я натоплю печь и подою козу, будет тебе молочко, – сказал он, направляясь к выходу.

Он говорил, вроде обращаясь ко мне, но казалось, что он разговаривает сам с собой. Так говорят люди, которые долго живут одни. Наверное, если бы все эти годы я могла говорить, то тоже разговаривала бы таким образом. Стало жалко его: живет здесь один, в глуши, как прокаженный. А может, прокаженный и есть? Да какая мне разница? Как будто я в лучшем положении, чем он? Но я уже скоро освобожусь; больше не буду ждать и надеяться, как делала это в первые свои жизни. Ждать нечего. Мое время пришло, нужно только еще совсем чуть-чуть подождать. И, делая над собой невероятное усилие, я спрыгнула с топчана и направилась к печке. Забилась в самый темный угол за ней и легла. Уйти дальше сил у меня не хватило. Пусть простит меня этот странный мужчина за то, что ему придется лезть потом сюда и убирать мое бездыханное тельце.

Я слышала, как он вернулся: загремели дрова, упав на пол. Звякнул котелок. Потом он прошелся по избе и заглянул ко мне в убежище.

– Вот ты где! – кажется, даже с облегчением сказал он. – Ну хорошо, посиди там, если тебе так удобней. Сейчас натоплю печку, станет теплее.

И он ушел, а я только по звукам могла определить, что он делает. Было холодно, и меня уже начало знобить. Ну и хорошо. Я свернулась в тугой клубочек, засунув мордочку в животик, и постаралась отгородиться от всего. Кажется, я задремала, и меня разбудил шорох. Было тепло, и бок, которым я касалась печи, начал уже раскаляться.

– Я налил тебе молока. – сказал он, пододвигая как можно ближе ко входу в мое убежище миску с молоком.

Я не шелохнулась и только посмотрела на него из темноты. Он уже разделся и был в одних брюках и рубахе. Без тулупа он оказался тощим, рубаха висела на нем и была явно с чужого плеча. Черные, неаккуратно обстриженные волосы свисали до плеч. Определить, сколько ему лет, было очень сложно. Волосы без седины, значит, еще молод. Но имеет вид старика, и это сбивало с толку. Но я не буду об этом думать, меня это не касается, и, отвернувшись, снова погрузилась в рваный сон. Сквозь него я слышала его шаги и мерный шум. Потом все затихло. Он лег спать.

Ночью я резко проснулась от каких-то громких звуков. Мне казалось, что кричат мне прямо в ухо. Затем звук перешел в громкие стоны, которые перемежались с хрипами. Стало жутко, и в полной темноте я осторожно выбралась из своего укрытия и взглянула на топчан, на котором спал мужчина. Он метался во сне, стонал и хрипел. Его голова металась из стороны в сторону, а кулаки сжимались и разжимались. Было темно, но я видела, как ходят его глаза под закрытыми веками. Ему явно снился кошмар. Я замерла, не зная, что делать. Минуты текли, а я так и стояла, замерев, наблюдая, как мечется мужчина. Вдруг он резко сел, вцепившись руками в волосы, и стал раскачиваться из стороны в сторону, как будто у него болела голова. Одеяло сползло, и при тусклом свете домашних светлячков в банке я увидела, что верхнюю часть его тела покрывают старые шрамы. Они были повсюду. Разной формы и разной длины. А между ними, там, где еще оставалась нетронутая кожа, зияли язвы. Они покрывали грудь, руки, спускались к животу. Зрелище было не из приятных, но я не могла отвести взгляд. Если сначала мне показалось, что он тощий, то теперь я явно видела, что он весь состоит из мышц, сухих, жилистых. В темноте он мог показаться даже красивым, но мое острое зрение не позволяло мне обмануться. Как же портили его тело эти язвы! Даже затянувшиеся шрамы смотрелись не так отвратительно, как эти мерзкие наросты. Интересно, что с ним случилось?

Тем временем он спустил ноги с топчана, а я только сейчас поняла, что сижу и рассматриваю полуголого мужчину. За свои двадцать лет, семнадцать из которых я прожила в деревне, где мужчины часто снимали рубахи при работе в поле, я не в первый раз видела полураздетого мужчину. Но почему-то сейчас стало неудобно. А он тем временем встал и прошел к полкам, где стояли различные мешочки и горшки. Вытащив котелок с теплой водой из печи, он заварил себе что-то в глиняной кружке. До меня донесся тяжелый запах сон-травы. Очень сильная травка, и принимать ее нужно с большой осторожностью и нечасто. Она обладает сильным успокоительным и снотворным действием, но вызывает привыкание. А если привыкание уже произошло, то она, наоборот, начинает бодрить и вызывает неконтролируемые вспышки ярости.

В целебных травах, ягодах, грибах я очень хорошо разбиралась. Всю жизнь прожила в деревне с бабушкой, которая, наверное, и по сей день является лучшей травницей в округе. К ней за снадобьями приезжали из всех соседних деревень. На это и жили, когда отца убили на войне, а мать скончалась при родах младшей дочери. Бабушка обучала нас с сестрой, стараясь передать все свои знания, боясь, что уйдет в мир иной, а мы останемся совсем одни, без возможности прокормить себя.

Как они поживают? Жива ли еще бабушка? Что станет с сестрой, если ее не будет? Эти мысли приносили мне боль, и я старалась гнать их от себя. Ведь сначала я отчаянно пыталась вернуться в деревню, думала, что просто буду жить с ними, моих жизней хватило бы на много лет. Но маг закинул меня в какой-то неизвестный город, и каждый раз, когда я умирала, возвращалась в него обратно. Я не знала, где нахожусь и в какую сторону идти. Но все же упорно шла, шла наугад, надеясь, что увижу хоть что-то знакомое, что подскажет мне, куда идти. Но мне не везло, я умирала и снова оживала в городе. На восьмой жизни я прекратила эти попытки. Даже если бы я добралась до них, мне не хотелось умирать у них на глазах. Они уже оплакали меня и не заслужили пройти через это снова.

Погруженная в свои мысли, я сидела в темном уголке и даже успела забыть про мужчину. Он тем временем добрался до кровати и лег. Я слышала его прерывистое дыхание, оно было тяжелым и вырывалось с тихим хрипом. Мне было жаль его, но чем я могла ему помочь? Я кошка. Кошка, которая донашивает свою последнюю жизнь и уже готова с ней расстаться. Кинув последний грустный взгляд на тихо лежащего мужчину, я развернулась и, пошатываясь, пошла в свое убежище. Раны на боках снова начали кровить. Нужно бы их зализать, но я так не смогла пересилить себя и начать умываться, как делают это кошки. Поэтому никогда не вылизывалась, а мылась в ручейках или лужах, что почище. Пересиливать себя сейчас и зализывать раны совсем не хотелось. Пусть будет так. И, свернувшись в клубок, я заснула, прижимаясь спиной к теплой печке.

Весь следующий день я не выходила из своего укрытия. Хозяин избы что-то делал – слышались шаги и звуки обычного деревенского быта. Топилась печь, булькало в котелке. Иногда он подходил и заглядывал ко мне, сменил мне молоко в мисочке. Я не шевелилась и не поднимала голову – не было сил – и только взглядом следила за ним. Он ничего не говорил, не пытался меня достать, только смотрел на меня печальным взглядом своих серебристых глаз. Днем он ушел и вернулся поздно вечером, проверил, жива ли я и не убежала ли. Сменил мне молоко и лег спать. Я тоже спала. Силы покидали меня, и тело уже не слушалось.

Ночью меня снова разбудили стоны и тяжелое хриплое дыхание. Я лежала в темноте и думала о том, что, скорее всего, вскоре эта избушка опустеет, зарастет мхом и сгниет. Бревна уйдут в землю, крыша обрушится, и только печка еще некоторое время будет напоминать о том, что когда-то здесь жил человек, у которого были свои мысли, стремления, заботы. Вспомнит ли кто-нибудь о нем? Найдутся ли люди, которые предадут его тело земле после смерти? Я видела, как сильно он болен и болен уже давно, но не понимала, что это за болезнь. А может, их несколько, и они не связаны? Зачем я об этом думаю? Все равно не могу ему помочь. И я лежала, положив голову на передние лапы, и слушала его тяжелое дыхание.

Утром я все же проснулась, хотя втайне и надеялась, что уже не смогу этого сделать. Ну что ж, еще одни день, хорошо, я и его перетерплю. Мужчина уже встал, и я слышала шорохи и постукивания. Он снова сменил мне молоко и посмотрел в глаза долгим взглядом. Потом неожиданно для меня сел на пол около моего убежища и, облокотившись на стену, откинул голову. Повернувшись ко мне, он посмотрел мне в глаза, и я увидела в них столько затаенной боли, что мое сердце болезненно сжалось. Что такого он увидел в моих глазах? А он вдруг заговорил тихим печальным голосом, который пробирал насквозь:

– Знаешь, Синеглазка, я столько раз видел этот взгляд и надеялся, что больше уже никогда его не увижу. Это взгляд смирения. Взгляд ожидания смерти. Десятки, сотни таких взглядов своих солдат я вижу по ночам. И каждый такой взгляд – это приговор. И даже там, где еще могла бы быть надежда на спасение, этот взгляд решает все. Когда я видел его, понимал, что это конец – еще один человек ушел навсегда. Такие не выживали. Они уже приняли смерть и ждали ее как избавления. Кто-то из них мог бы жить, если бы только захотел и немного постарался. Если бы только захотел, – его голос перешел в шепот, и он на некоторое время замолчал, прикрыв глаза, а затем снова посмотрел на меня и продолжил: – Я сам прошел через это. Пару лет назад, когда закончилась война, я пришел сюда умирать. Мой дом был разрушен, все родные погибли, мой магический дар был выжжен до дна. Я не успел восстановиться вовремя, и теперь все болезни липнут ко мне, как мухи к варенью. Но знаешь что, Синеглазка? Прожив тут наедине с собой почти год, я понял, что не готов так быстро сдаться. Не готов отдать себя сырой земле тогда, когда мои глаза еще видят гладь озера, в котором, как в зеркале, отражается голубое небо и кромка леса. Не готов, пока мои руки могут ощущать шершавую кору дерева, под которой бежит жизнь. Не готов, пока мой язык может насладиться сочным вкусом переспелой земляники, что растет вдоль тропинки. Я просто оказался не готов к этому. Я хочу видеть, чувствовать жизнь. Всегда думал, что жизнь должна доставлять только счастье и удовольствие. А если этого нет, то это и не жизнь. Всю войну я не жил – долгие годы прошли, как в тумане. Столько боли и горя. Я думал, что это не жизнь, это просто не могло быть моей жизнью. Да, война закончилась, но она все еще осталась в каждом, кого она коснулась. Она поселилась глубоко внутри и шепчет, шепчет из своего угла, что она все еще здесь и чтобы ты не смел начинать жить. И только потом я понял, что жизнь – это не только тогда, когда тебе хорошо и ты счастлив, но и тогда, когда ты горишь в пламени боли, и тогда, когда твою душу разрывает отчаяние. Это все тоже жизнь, такая, как она есть, неприкрытая иллюзиями и неоправданными ожиданиями. И пусть я проживу недолго, но как бы плохо мне ни было, я постараюсь насладиться каждым вздохом, каждым мимолетным моментом счастья. Я не позволю этим чувствам затеряться в пучине отчаяния и безнадеги. Это все мое. И я никому не должен отдавать все это раньше времени. Понимаешь?

И он улыбнулся мне открыто и счастливо. Жаль, что борода скрывает его лицо, наверное, у него красивая улыбка. Я смотрела на него и удивлялась. Как он смог прожить два года? Маги после выгорания, которое на войне случалось довольно часто, должны были проходить специальную процедуру восстановления, и тогда был шанс, что они смогут потом жить, как обычные люди. Для этого их отпаивали отваром очень редкого гриба, который так и прозвали “горелый гриб”, и оставляли на неделю в изоляции. Свой дар маг уже никогда не мог вернуть, но продолжил бы жить как обычный человек. Если же не пройти эту процедуру, то маг обычно умирал в течение полугода. Исключений практически не было. Они быстро заражались всеми болезнями, с какими соприкасались даже слегка, и болезни протекали очень тяжело, а лечебная магия на них не действовала. В мирное время редко встретишь такого невосстановленного бывшего мага, но в военное время их было полно. В пылу сражений на восстановление, как правило, не было ни времени, ни возможности. Поэтому магов на войне старались беречь, и сами они не бросались в центр сражения – чаще помогали издалека.

И я вспомнила, что уже видела такого мага. Наша деревня находится недалеко от основного тракта, и у нас часто останавливались отряды солдат, идущих в город или наоборот. Несколько лет назад привезли к нам одного такого мага. Его изолировали в пустой избе, и мы с бабушкой готовили отвар из «горелого» гриба, который мы с таким трудом добывали летом. Пришлось тогда отдать весь запас, но маг поправился.

А этот вот не восстанавливался, но уже два года живет и собирается пожить еще. Удивительно. Возможно, это потому, что он живет в изоляции? Наверное, что-то отразилось в моих глазах, потому что он хмыкнул в бороду и сказал:

– Все здесь хорошо, Синеглазка, за исключением того, что мне иногда кажется, что я схожу с ума от одиночества. Вот смотрю на тебя и думаю, что все ты слышишь и понимаешь. И мне так жаль, что ты готова умереть. Тебе было бы здесь хорошо, я бы позаботился о тебе, сколько смог, а когда пришло бы мое время, постарался пристроить к хорошим людям, – он замолчал, с грустью глядя на меня, а затем задумчиво продолжил: – Скоро наступит настоящая весна. Сойдет снег, все кругом оживет, и запахнет пряным запахом лес, потекут ручейки и расцветут первоцветы. Их цвет будет напоминать мне твои глаза, Синеглазка, и я буду стараться изо всех сил дожить до этого момента. А если повезет, то и дольше.

Он еще немного помолчал, а затем встал и ушел. А я лежала и думала о его словах. Они задели меня, заставили выглянуть из раковины моего отчаяния и осмотреться. Неужели я больше никогда не смогу насладиться чудом весны? Не смогу увидеть, как оживает природа, не смогу почувствовать аромат весны и вдохнуть его полной грудью? Почему? Почему я сама лишаю себя этого? Да, я устала и боюсь жить, боюсь верить, что когда-нибудь мне будет хорошо. Но ведь этот странный мужчина живет и даже пытается наслаждаться этим. Почему я не могу? Если бы могла, я бы зарыдала в этот момент. Так хотелось почувствовать успокоение через пролитые слезы, но вместо этого я свернулась в тугой клубок и заснула.

Мне редко снились сны, особенно из той далекой жизни, когда я была человеком. Вздрогнув, я проснулась, но не спешила открывать глаза, наслаждаясь воспоминаниями о сне. Я старалась прожить его еще раз, чтобы запомнить и не потерять. Мне снился далекий день моего детства. Тогда мне было не более пяти лет, и мы с родителями устроили пикник на полянке в лесу. Была поздняя весна, деревья только пускали ярко-зеленые ароматные листочки, а нежная травка только-только пробивалась сквозь старую листву. Родители о чем-то разговаривали и смеялись. Папа нежно обнимал маму и гладил ее уже округлившийся живот. Сон был яркий, наполненный звуками и запахами леса. Даже сейчас с закрытыми глазами я снова их чувствовала. Как прекрасно! Но как бы ни было хорошо, я открыла глаза и снова вернулась в мою действительность. Я осужденная убийца, с неискупленным тяжелым грузом на душе, превращенная в кошку, доживающую свою девятую жизнь. Неужели я так и уйду с тяжелым сердцем, бесцельно просуществовав все дарованные мне жизни?

Мои мысли прервал кашель. Сначала несильный, но вскоре превратившийся в надрывный. Я слышала, как загремела посуда и зажурчала вода. Мужчина пытался пить, но кашель не прекращался, и было слышно, как он хрипит. Вскоре приступ прекратился и наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Ему бы попить коры кустарника лапотника и корня оководника, чтобы унять кашель, а на ночь поджечь сухие веточки того же лапотника, чтобы подышать его дымом, и набить их в подушку. Но ведь он невосстановившийся маг, это все может и не помочь. Вот если бы сейчас была полноценная весна, я бы собрала цветы морянки и … И тут я поняла, что думаю совсем как раньше, когда готовила травы для кого-то из деревни и чувствовала, что мои умения приносят пользу. Но как раньше уже никогда не будет, я уже никому не смогу помочь. Стало так горько и обидно. Обидно, что я так и уйду без искупления за тяжкий грех. Обидно, что у меня нет возможности помочь этому, наверное, неплохому человеку. Человеку, который первый за все мои кошачьи жизни протянул мне руку помощи. Человеку, который спас меня, пригрел и пообещал заботиться. Просто так. Потому что мог это сделать и сделал. Раньше я могла бы ему помочь, если не вылечиться, то хотя бы продлить его жизнь, за которую он так крепко держится и не хочет отпускать. Но как это сделать сейчас? Я кошка. Маленькое, хилое животное, и у меня лапки, в конце концов! Как мне кору срезать? Зубами грызть? А как сушить ее? У себя за печкой? Я задумалась. А почему бы и нет? Да, будет сложно, но ведь искупление и не должно даваться просто. И, подумав еще немного, я решилась. Я сделаю все для того, чтобы помочь ему, и это будет моим успокоением. Взамен отобранной мной жизни я приложу все усилия, чтобы спасти другую.

От принятого решения даже закружилась голова, настолько оно дурманило и окрыляло. А в голове уже сами собой всплывали знания и умения, накопленные за всю мою недолгую жизнь. Я составляла план, что мне нужно сделать. В первую очередь, нужно не умереть и немного окрепнуть, чтобы я смогла выйти на улицу за нужными компонентами. И это было самое слабое звено в моем плане, так как силы уже покидали меня.

Собрав все свое желание выжить, я поползла к миске с молоком. Хочу жить? Значит, должна есть. Меня хватило совсем на чуть-чуть, но я смогла немного вылакать молока и без сил упала тут же у миски. Обратно уже не пойду.

Утром здесь меня и нашел хозяин дома. Он присел рядом со мной на корточки и легким касанием погладил меня по макушке. А я, помня о своем решении, снова попыталась дотянуться до молока, но не смогла встать. Тогда он подхватил меня на руки и, взяв миску с молоком, двинулся к лавке, по пути захватив кусок чистой ткани с полки. Он сел, поставив молоко на стол, и аккуратно уложил меня на колени. Смочил тряпицу в молоке и аккуратно выжал мне ее в рот, потом снова и снова, пока миска не опустела. Я безропотно принимала его помощь и все больше укреплялась в принятом мною решении. А он держал меня на коленях и нежно поглаживал мне спинку, аккуратно перебирая пальцами шерсть.

– Не переживай, Синеглазка, выходим тебя, – приговаривал он нежным тихим голосом. – И раны залечим, и шерстку твою помоем, причешем. Будешь снова красавицей. Будем вдвоем с тобой жить, заботиться друг о друге будем. Дождемся весны, а там и лето. Рыбки в озере наловлю тебе целое ведро, ешь – не хочу. И все у нас будет хорошо.

И я верила. Верила, что все обязательно будет хорошо. А он все сидел и гладил меня, продолжая говорить какие-то ласковые слова, пока я не задремала. В полудреме почувствовала, как он встал, перенес меня на свою кровать и положил на расстеленный, уже знакомый мне тулуп. И я с удовольствием зарылась носом в него, наслаждаясь запахом, к которому уже начала привыкать. Как же все-таки хорошо.

Спала я долго, но чутко, слыша сквозь сон приглушенные звуки. Мужчина занимался домашними делами. Проснулась я уже ночью на печке, укутанная все в тот же тулуп. Было так тепло, что еще немного и станет совсем жарко. И я наслаждалась этим пограничным состоянием тепла, которое так давно не чувствовала. Еще с тех пор, как мы с сестричкой укладывались на большую лежанку на печи, когда она еще была такой горячей, но уже не обжигающей, и я рассказывала ей страшные истории. Ну и пугалась же она тогда. Я внутренне улыбнулась приятным воспоминаниям и слегка приподнялась. Была уже ночь, хозяин дома спал. Я слышала его мерное тяжелое дыхание. Рядом с собой обнаружила полную миску молока и с удовольствием вылизала все до дна. Сил немного прибавилось, но слабость во всем теле была еще слишком сильной, и я легла обратно.

Следующие несколько дней прошли спокойно. Мой сероглазый спаситель исправно поил меня молоком, несколько раз приносил свежее яйцо, которое я с удовольствием лакала. Каждый день он выносил меня на улицу, где я делала свои дела. На улице все еще было холодно и везде лежал снег, хотя уже и сильно просевший. Пахло приближающейся весной, и это придавало сил. Они хоть и возвращались медленно, но я уже не сомневалась, что они вернуться и я смогу осуществить задуманное. Все эти дни я наблюдала за мужчиной, пытаясь побольше узнать о нем. Он вел весьма скромный образ жизни. Занимался хозяйством, которое, как я поняла, состояло из одной козы и нескольких кур. Иногда он уходил ненадолго в лес, наверное, проверял силки. Он делал все неспешно, его движения были уверенными и точными. В нем чувствовалась сила, которая дремала, все еще сопротивляясь болезням. А болезней у него было явно много. Я смогла увидеть пока только кожную язвеницу и сильную дыхательную флегму. И она вызывала у меня наибольшие опасения. Нужно поскорее выбраться в лес и набрать коры лапотника и, если смогу, то вырыть корень оководника – он должен расти вдоль озера. Каким образом я буду рыть еще промерзшую землю лапами, не имела ни малейшего представления.

Если мысли и планы, как собрать лекарства и даже высушить их, у меня имелись, то как сделать так, чтобы он их принял, я пока не знала. Но отчаиваться рано, что-нибудь обязательно придумаю. Должна придумать, это мой шанс хоть как-то успокоить совесть.

Однажды вечером, когда я лежала на печи, уткнувшись мордочкой в меховую шкурку, выделенную мне, он зашел в избу с охапкой каких-то прутьев, объёмным мешком и горой различных шкурок. Я подняла голову и с интересом посмотрела на него. Он поймал мой взгляд и как-то загадочно мне улыбнулся.

– Ну что, Синеглазка? Составишь мне компанию, пока я буду готовить кое-кому подарок? – он подмигнул мне и скрыл очередную улыбку в усах.

И такой вид у него был довольный, что мне тоже стало как-то легко и весело на душе. “Ну зачем ему эта ужасная борода?” – подумала я про себя, пытаясь разглядеть его улыбку. А он тем временем пододвинул стол поближе к печи, где лежала я, и разложил все свое добро на нем. Сверху мне было все хорошо видно, и я заинтересовалась. Значит, подарок? Интересно, кому бы это? Он, вроде как, один тут живет. Значит, не так и одинок? Ну и ладно. Не мое это дело. Так даже лучше. Пусть делает подарки, кому хочет, а я посмотрю. Все равно делать нечего.

Он сел и начал работу. Его длинные пальцы умело крутили, сворачивали гибкие прутья, скрепляя их между собой. Движения его рук завораживали, мне нравилось смотреть, как он работает, как его широкие ладони держат изделие, а кончиками пальцев он аккуратно поправляет сбившиеся прутики. Спустя какое-то время я поняла, что он плетет широкую корзину. Работа спорилась, и он тихонько запел. Голос у него был бархатистый, с небольшой хрипотцой. Пел он негромко, но от этого его голос звучал еще нежнее, он обволакивал и ласкал. Как давно я не слышала такого красивого пения! И я почти перестала следить за его работой, завороженно слушая.

Он пел одну из моих любимых песен о том, как молодой паренек шел лунной ночью и забрел к озеру, где купалась прекрасная дева, которая убежала, как только увидела его. Как он влюбился и искал ее повсюду, тоскуя и желая назвать ее своей. Как нашел ее и как они тайно встречались у того самого озера, и он думал, что тоже полюбился ей. Тогда он пришел в ее дом свататься, но она его прогнала, сказав, что отдана другому. Он страдал и тосковал по ней, сидя у озера, но не видя ни красоты звездного неба, ни нежности лунной дорожки, что струилась по глади озера. Тогда он решил, что жизнь ему не мила и прыгнул в озеро, что поглотило его навсегда.

Печальная история, которая цепляла душу. И я наслаждалась ее исполнением. Голос певца передавал все эмоции, что переживал главный герой этой трагедии, и, если бы могла, я бы заплакала. Мужчина за столом прекратил петь и поднял на меня взгляд, заглянув в глаза. И вдруг подмигнул мне:

– Не расстраивайся, Синеглазка. Это ведь всего лишь сказка. Таких дураков еще поискать надо. Не каждый топиться пойдет после первой неудачи. Я бы на его месте еще раз наведался к этой барышне, спросил бы, чего это ей в голову надуло? Ходила на свиданки, значит, нравился, с чего бы это вдруг передумала? А если понадобилось бы, то и умыкнул ее, но не отдал другому. За счастье нужно бороться, Синеглазка, само в руки плывет только сама знаешь, что. А любимых нужно беречь и держаться за них, раз уж такое счастье выпало, – он как-то грустно вздохнул. – Жаль, мне уже не найти ту, за которую мне бы хотелось побороться. Я ведь так и не любил никогда, Синеглазка. Да, были барышни разного толка, но так, несерьезно, а вот чтобы сердце исходило тоской и предвкушением – такого не было. Да и когда мне было? Всю молодость провел в военных лагерях да походах. А теперь, сама видишь. Кому я нужен такой? Да ни одна девушка на меня не посмотрит, а если и посмотрит, то тут же и убежит.

В его глазах светилась тоска по несбыточному, тому, чего он никогда не почувствует. А я замерла, глядя в эти серебристые глаза. Как же я его понимала! Но зачем? Зачем он об этом сказал? Я ведь даже уже забыла про это и не думала. Не думала, что я сама тоже никогда не испытаю эти чувства. Не смогу понять, как это, когда тебя оберегает такой мужчина. Не смогу увидеть ни в чьих глазах любовь, подаренную мне. И сама не смогу никому отдать свое сердце, которое жаждет любви. Стало так горько на душе. Обидно и за него, и за себя. Возможно, я и заслужила это, но неужели он тоже заслужил? А если и да, то неужели для него не найдется прощения в этом мире? Я прикрыла глаза, скрывая в них боль, и отвернулась. Какая теперь разница?

– Синеглазка, – негромко позвал он. – Не грусти. Ведь теперь есть мы друг у друга. Лучше посмотри, что у меня получилось. И иди, принимай подарок.

Подарок? Мне? Я аж подскочила на месте. Это он мне, значит, делал подарок? Стало так тепло на душе! Интересно, что там? И я повернулась, угодив прямо в его руки. Он аккуратно взял меня на руки и показал мне широкую корзинку, в которой лежала перинка, набитая куриным пухом и застеленная сверху мягким кроличьим мехом.

– Давай примерим, – сказал он и очень бережно опустил меня в корзинку. – Ну как? Тебе нравится? Я положил тебе в перинку ароматных травок, чтобы сладко спалось.

А я таяла. Таяла от ощущения заботы и мягкости меха и перинки. Потопталась лапками, выпустив коготки и улеглась. О-о-о! Что это за ощущения! Мое худенькое тельце провалилось в пух и мех. Они обволокли меня с боков, мягко запеленав. Бесподобно! И это мне! Подарок! От него! Какое чудо!

Я с неохотой вылезла из корзинки и, нетвердых шагом пройдя по столу, подошла к нему. Он улыбался в свою бороду и вид имел очень довольный. Я нашла его руку и мягко потерлась о нее мордочкой, выражая свою благодарность. Он тут же поднял руку и погладил меня, аккуратно, чтобы не навредить. Потом склонил ко мне лицо и как-то по-заговорщицки произнес:

– Думаю, Синеглазка, пришла пора искупать тебя и хорошенько осмотреть твои раны. Как думаешь, ведь достойна твоя новая лежанка чистой кошечки? Ты не обижайся, но ты слегка заросла и загрязнилась.

Я не то, чтобы не была против, я была всеми лапами за! Хотелось смыть с себя засохшую кровь и запахи подворотен, в которых я обитала последние дни в городе. Он встал и ненадолго вышел, а когда вернулся, я увидела в его руках неглубокую лохань, выдолбленную из дерева. Поставив котелок с водой на огонь, он вернулся к столу. В руках он держал нож, и я испугалась. Неужели все это было игрой или шуткой, и он меня сейчас зарежет? Может, он больной не только телом, но и на голову? Вопросы метались в моей голове, пока я, как завороженная, смотрела на него. Он тем временем сел за стол, положив нож, и протянул руки ко мне.

– Не пугайся, Синеглазка, – сказал он. – Но у тебя столько колтунов, что их придется вырезать – мне их не распутать. Потерпи, милая.

И он аккуратно притянул меня к себе поближе. Облегчение нахлынуло волной. Всего лишь колтуны! Фуф! Да пусть хоть налысо бреет, что мне эта шерсть? Отрастет. А тем временем его пальцы оглаживали меня и выискивали те самые колтуны, которых оказалось действительно немало. И он начал их аккуратно вырезать острым ножом. Я не сопротивлялась, мне нравились ощущения от движения его рук. Они были заботливы, нежны и доставляли мне какой-то странное удовольствие.

На столе уже образовалась небольшая горка из комочков моей серой шерстки, когда он шутливо заметил:

– Ну и заросла ты, Синеглазка!

Я фыркнула. Кто бы говорил? Он себя вообще видел? Да у него лица не видно из-под волос и этой мерзкой бороды. И, не сдержавшись, фыркнула еще раз и, подняв лапку, потрепала его по свисавшему кончику бороды. Он удивленно вскинул брови.

– Ты это на что намекаешь? Полагаешь, мне тоже не мешает постричься? – он в задумчивости пригладил бороду и с подозрением посмотрел на меня. – А ты странная, Синеглазка. Не заколдованная ли ты принцесса? – с шуткой спросил он.

Сказал вроде так, шутя, но глаза смотрели серьезно. А я мысленно отругала себя. Ну надо же было так попасться? Я ведь решила, что буду скрываться, притворяясь кошкой. Зачем ему знать правду? Помочь он мне не сможет – дар у него весь выгорел, только бередить душу. Да и если бы мог – незаконно это, наказуемо для магов. Легче жить нам обоим от этой правды не станет. Будет думать, гадать, кого приютил у себя. Так что в будущем нужно следить за собой и беречь тайну. Поэтому сейчас сделала самое глупое выражение морды, на которое только была способна, и еще раз потрепала кончик его бороды, сделав вид, что играю им. Чувствовала я себя при этом так глупо и по-идиотски!

– Шучу, Синеглазка. Никакая ты не заколдованная принцесса, – продолжил он шутливым тоном – Ты настоящая кошачья принцесса, которую похитили из ее кошачьего королевства, но она сбежала и теперь ищет путь домой.

Я еле сдержалась, чтобы опять не фыркнуть. Забавный. Что он несет? А он, закончив с колтунами, перешел к осмотру моих ран. Что-то пробурчал про себя и отпустил меня на стол.

– Ваше Величество, Ваша стрижка закончена. Позвольте, я пойду приготовлю Вам ванну? – он встал и шутливо поклонился.

Я с удовольствием наблюдала за ним. Он оказался совсем иным. С первой встречи я представляла себе его замкнутым, хмурым, несчастным человеком. А он за несколько дней показал себя заботливым, неунывающим, с сильной волей к жизни мужчиной. Когда я привыкла к его внешнему виду, он мне уже не казался таким отвратительным. Я научилась видеть за этой покрытой язвами и с заросшим лицом внешностью мужчину, которым он когда-то был. Наверное, он был красив. И возможно, я могла бы влюбиться в такого, как он. Интересно, а я бы понравилась ему в своем человечьем обличье? И тут же я оборвала свои рассуждения, удивившись тому, откуда у меня такие мысли. Опасные мысли. Мысли, которые могут сделать мою жизнь еще более невыносимой, наполнив ее надеждами, которым не суждено сбыться.

Тем временем моя ванна была готова. Она стояла на скамье, и от нее исходил слабый пар. Меня, не торопясь, погружали в теплую воду, а я и не думала сопротивляться. Какое блаженство! И пусть я потом буду расплачиваться мокрой шерстью, которая, когда остынет, будет сильно холодить, но все это такие мелочи. Меня мыли и гладили сильные руки, и я зажмурила глаза, отдаваясь этим чудесным ощущениям. Пусть будет, что будет. Я устала бояться. Устала не верить. Устала быть одна. А этому мужчине хотелось довериться и перестать бояться. И я это сделаю, а там будь, что будет.

Он добавил немного мыльного корня, предварительно дав мне его понюхать. Я никак не отреагировала, и он посчитал это согласием. Дело пошло лучше. Шерстка отмывалась, и я чувствовала, как с меня сходит грязь. Наконец, когда он посчитал, что я достаточно чистая, он достал меня и, закутав в кусок ткани, понес к печке, в которой весело горел огонь, потрескивая поленьями. Мужчина сел на пол, скрестив ноги, и уложил меня к себе на колени. От печки до нас доходил жар, и было тепло и уютно в его руках. Он аккуратно растер мою шерстку и так остался сидеть, иногда поглаживая меня или ероша шерсть.

– Сейчас подсохнешь, и мы смажем тебе ранки. Посиди немного, – сказал он.

И мы сидели молча, любуясь пламенем в печи. И так хорошо, и так уютно было мне в тот момент, что я искренне пожелала себе побольше таких вечеров. Ведь именно такие моменты и делают нас чуточку счастливей, нужно только успеть их поймать.

– Ну вот, посмотри на себя, – сказал он, разглядывая меня довольным взглядом спустя некоторое время, когда уже смазал мазью все ранки. – Тебя ведь даже не узнать. Ну что за красавица мне досталась? – проговорил он шутя. – А знаешь, я, пожалуй, последую твоему примеру и завтра тоже приведу себя в порядок. Совсем одичал здесь один. А рядом с такой принцессой негоже ходить заросшим чудищем.

И он уложил меня в мою новую постельку, которую установил на печи. Легкость во всем теле и мягкость меха дарили ощущение покоя. Как же хорошо! И я лежала, напевая про себя партию девушки из той баллады, что пел мне сегодня мужчина. У той песни была вторая часть, где пела девушка и рассказывала свою версию истории. Иногда их исполняли поочередно по куплетам, а иногда сначала пел парень, а потом девушка. Так и заснула, и проспала всю ночь, даже не шелохнувшись.

Утром чувствовала себя гораздо лучше. Радовало все: и теплый мех, и ароматные травы, зашитые в мою перинку, и тонкие лучики солнца, пробивавшиеся через закрытые ставни. Все казалось чудесным, жизнь уже давно не казалась мне такой яркой и стоящей того, чтобы жить. Хозяин дома уже проснулся и вовсю хозяйничал. Я заметила, что он вообще мало спит. Наверное, его мучают кошмары или мешает кашель. Мне как кошке, привыкшей спать большую часть суток, было жаль его. Нет ничего лучше, чем хорошенечко выспаться. Но ничего, вот окрепну и вылечу его. Да! Обязательно! И у меня все получится!

Я еще какое-то время поуверяла себя, что у меня все выйдет, и стала наблюдать за хозяином избы. Интересно, как его зовут? Меня он называет Синеглазкой, хотя мое имя Улина, но он никогда об этом не узнает. Может, мне тоже придумать ему прозвище. Но какое? Борода? А если он побреется, то как-то странно получится. Тогда может тоже что-то, связанное с цветом глаз? Они у него красивые. Серые, как будто осеннее небо. Фантазия напрочь отказала мне, и я решила больше ее не мучить и называть его Сероглазым. Да, не оригинально, но ведь никто и не узнает. Я лежала на печи и наблюдала за Сероглазым.

А у него вовсю кипела бурная деятельность. Уже топилась печь и грелась вода. Он стоял у стола, на который выложил все мешочки и горшочки с полки. Я принюхалась: пахло травами и мазями. Каких запахов тут только не было, наверное, от всех болячек можно было вылечить. Я сделала себе пометку изучить потом, что у него уже есть и чем он пользуется. Видно, что он серьезно подошел к вопросу своего лечения и запасся всем, чем только можно. Нужно убедиться только, что он все правильно принимает. Он смешал какие-то травы и высыпал смесь в глиняный кувшин, в который потом налил воды. Повернувшись в мою сторону, он увидел, что я уже проснулась и с интересом наблюдаю за ним.

– Доброе утро, Синеглазка, – сказал он, широко улыбаясь. – Решил не откладывать и последовать твоему примеру – устрою себе банный день. Холодно, правда, еще сегодня, но ничего, натопим печь, авось не околею.

Он подошел ко мне, неся кувшин с молоком, и налил его до краев в мою мисочку. Затем слегка погладил меня по шерстке.

– У тебя очень нежная шерстка, так бы и гладил тебя целый день, но мне пора, – он притворно вздохнул и отошел. – Не скучай, Синеглазка, скоро буду.

И вышел, прихватив с собой нож.

Скучать? Да какое там! Нужно срочно провести ревизию его запасов. Но сначала завтрак. Ревизия ревизией, а завтрак по расписанию. И я с удовольствием вылакала столько молока, сколько в меня влезло, а затем, с трудом спрыгнув с печи на лавку, запрыгнула на стол. Почти все травы были мне знакомы, но многие из них были слишком слабенькие, они для него сейчас как мертвому припарка. Нужно что-то более сильное и действенное. Да, пусть это будут не самые безобидные травы, и последствия от них могут быть разными, но он ведь и так уже на полпути к могиле. Хуже не будет. Стоит только пойти крови при кашле, и он за неделю сляжет.

Хотя и было у него несколько сильных трав, таких, как, например, сон-трава и семена лунноцвета, но как их применить для его лечения, пока неясно. Мое внимание привлек крошечный мешочек, из которого доносился знакомый запах. Так пах «горелый» гриб. Неужели? Он что пытается восстановиться? Или надеется выздороветь, а потом провести процедуру восстановления? В любом случае здесь слишком мало, этого не хватит даже на один день, а ему нужно минимум семь. Хотя с учетом того, что прошло уже два года, может, и гораздо больше. Я задумалась. А это вообще возможно? Может, так действительно можно сделать? Кто бы ответил? Но пробовать, наверное, стоит. Наступит лето – отправлюсь на поиски этого гриба, может, с моим кошачьим нюхом у меня получится найти достаточное количество.

Закончив осмотр, я спрыгнула со стола и прошлась по избе. Хотелось выйти на улицу, но я не могла найти ни одной щели, куда смогла бы пролезть. Подошла к двери и толкнула ее головой. Она поддалась, но совсем чуть-чуть. Я навалилась на нее лапами, она приоткрылась, и я вывалилась на улицу. Дверь со стуком закрылась за мной.

В глаза сразу же ударил яркий свет, и я зажмурилась. Голова закружилась от обилия запахов. Я еще больше зажмурилась, уже от удовольствия, и поводила носом, втягивая свежий запах леса. Чистое наслаждение! Мой нос после затхлых запахов города жадно ловил все малейшие нотки ароматов, различая их так явственно. Вот пахнет ель, ее душистая кора с капельками смолы и свежими иголочками. Вот старая трава, кое-где проглядывающая сквозь тающий снег; ее прелый запах был сильным, но не вызывал отторжения. И еще десятки других, не менее ярких запахов. Я уже и забыла, как это приятно, иметь такой острый нюх, как у кошки. Все видится и чувствуется по-другому: более ярко и трепетно.

Я немного прогулялась вокруг избы, осматриваясь кругом, и вернулась на крылечко, где, пригревшись на солнышке, стала ждать хозяина избы. Он появился нескоро. Когда я уже стала переживать о том, как бы мне вернуться в избу, издалека увидела его высокую фигуру. Он шагал со стороны озера, и я сразу заметила какие-то изменения, но не могла понять, в чем дело. Но когда он подошел ближе – обомлела. Это был другой человек! Я даже встала и подалась вперед, рассматривая его. Он сбрил всю растительность с лица и обрезал волосы так коротко, что стал виден его высокий лоб и даже уши. И хотя язвы по-прежнему портили его лицо, если не смотреть на них, то можно было сказать, что он был красив. Даже очень! Я стояла и пялилась на него, даже не моргая. А он подошел ближе и сказал:

– Ну как, Синеглазка, мне так лучше?

А я едва удержала себя, чтобы не закивать головой в утвердительном жесте. Вот бы он удивился! Поэтому пришлось отвернуться и направиться к двери, намекая на то, что меня нужно впустить внутрь. Он так и сделал: пропустил меня вперед, а сам зашел следом, прихватив с улицы большое деревянное корыто.

Мне еще никогда не было так неудобно, как в следующие два часа. Я физически чувствовала, как горят мои щеки от смущения, хотя, разумеется, кошки не умеют краснеть. Но я и вправду не знала, куда себя девать. Этот Сероглазый решил приводить себя в порядок на глазах у всего честного народа в лице единственной меня. Он поставил корыто у печи и быстро наполнил его водой из бочки у двери, а также добавил в воду настой трав. И пока я принюхивалась к запаху, он разделся догола так быстро, что я даже не успела понять, что происходит, и успела разглядеть все, что незамужней девушке видеть до свадьбы не положено. Я аж подпрыгнула и отвернулась так стремительно, что если бы он сейчас смотрел на меня, то точно заподозрил бы что-то неладное. Но он, к моему счастью, был занят тем, как разместить свое длинное тело в уже не казавшемся мне таким большим корыте. Я бочком прокралась к печке, стараясь не смотреть на него, быстро запрыгнула на свою лежанку и отвернулась.

По звукам я догадалась, что он моется, и, когда они затихли, выждала еще время, которое ему понадобилось, чтобы одеться, прежде чем посмотрела в его сторону. Мой взгляд уперся в голый зад мужчины. Да что за безобразие такое? Я зажмурила глаза. Что он там столько времени делает голышом? И любопытство взяло верх. Приоткрыв один глаз, я посмотрела в его сторону. Он стоял и, зачерпывая из горшочка мазь, наносил ее на язвы по всему телу. Ах, вот оно что! Я принюхалась, определяя состав. Жир, сок итавы, ромашка и еще какие-то еле различимые запахи. Для таких язв, конечно, не стоило использовать мази на жиру, лучше использовать что-то, что бы подсушивало язвы. Но если уж жир, то здесь явно не хватало перетертого корня илангока. Мерзкая трава, что растет на болотах, запах у нее тоже премерзкий, но корни почти без запаха ярко-синего цвета. Это было последнее средство, которым лечили различные лишаи, бородавки, язвы и прочие кожные болезни, так как синий цвет со временем только усиливается и еще долго потом держится на коже, а кому же захочется ходить синим? Если где-то под одеждой, то еще ладно, а вот на лице – мало, кто решится – засмеют. Зато действовал илонгок быстро и сурово, практически выжигая кожу, потому и смешивали его с жиром, чтобы смягчить действие.

Ну что же, стало понятно, по крайней мере, какое средство стоит попробовать в первую очередь против этих язв, что так уродовали его тело. А это тело так и маячило перед глазами, призывая посмотреть на него. И я не удержалась. Он был высокий и широкий в плечах, узкие бедра переходили в стройные ноги. Даже болезненная худоба не портила его, а там, где можно было рассмотреть, кожа была слегка загорелой и, наверное, приятной на ощупь. Отогнав от себя непозволительные мысли, я взяла себя в лапы, отвернулась и свернулась калачиком, стараясь заснуть. После некоторых усилий и нескольких десятков подсчитанных баранов в моей голове мне это удалось.

Проснулась ночью, резко вскочив на лапы. Опять этот крик. Мужчина метался в своей кровати, что-то крича. Не в силах больше слушать эти звуки, я соскочила с печки и вскочила к нему в кровать. Легла прямо ему на грудь, вытянув лапы и прильнув мордочкой к открывшейся в вороте рубахи голой груди. В попытках его успокоить у меня как-то само собой получилось, что я запела. Запела так, как могут петь только кошки. Тихонько, не спеша, успокаивая. До этого я очень мало мурлыкала, только тогда, когда была хоть на мгновенье счастлива в своих кошачьих жизнях, а это было так редко. Но сейчас получилось все быстро и просто, мое тело как будто само знало, что делать, а мне оставалось только петь про себя. И я пела. Пела о девушке, что встретила лунной ночью у озера парня и влюбилась в него. И хотя уже была обещана родителями другому жениху, ходила к нему на свидания. Как они вдвоем любовались светом луны, сидя на берегу озера. Пела о том, сколько слез она пролила, когда отец узнал, велел прогнать и запретил ей видеться с ним. О том, как была не мила ей будущая жизнь с нелюбимым. И как остановилось на миг и разбилось на части ее сердце, когда узнала она, что больше нет ее любимого на этом свете. Как бежала она сквозь лес к их озеру и, не думая ни минуты, кинулась на самое его дно к своему любимому, который встретил ее в подводном царстве. Как венчал их подводный царь, и жили они долго и счастливо в подводном мире, и любовь их крепла день ото дня. Мужчина подо мной успокоился и больше не метался по кровати, а я не заметила, как сама погрузилась в сон.

Это было такое странное чувство. Я знала, что сплю, но в то же время все было таким реальным. Огляделась по сторонам. Я стояла на деревянном настиле на берегу озера. И стояла я не на четырех лапах, а на своих любимых двух ногах. Не веря своим ощущениям, я посмотрела вниз и увидела босые ноги. Это были мои ноги! И руки, и волосы, и все остальное! Я стояла и ощупывала себя, как ненормальная. Какое же это удовольствие – снова быть собой! И я счастливо закружилась на месте.

Немного успокоившись, еще раз осмотрелась вокруг. Стояла теплая летняя ночь. Месяц вовсю сиял в чистом ночном небе, освещая все вокруг своим нежным серебристым светом. Вокруг был темный лес, а я стояла на берегу небольшого лесного озера. Его вода была безмятежна, и в глади ее отражался месяц. Сладкий запах летнего леса пьянил и щекотал ноздри. Все ощущалось таким реальным, что я застыла, боясь проснуться от любого неверного шага. Прошло время, а я все так же не спешила просыпаться, и, наконец, решилась. Пока я тут, нужно постараться получить как можно больше ощущений из той, старой жизни, к которой я уже никогда не вернусь. Смело стянула сарафан и нижнюю рубашку. Оставшись совершенно нагой, я нырнула в озеро. Дух захватило от ощущения слегка прохладной воды, окружившей мое тело. Какое же это блаженство! Я вынырнула и счастливо засмеялась. Покружилась в воде и поплыла. Тишина, теплый ночной воздух, нежная озерная вода, которая скользит по голому телу, и нежный свет луны дарили неземное чувство блаженства. И пусть это всего лишь сон, но как же похоже на реальность! Я не скоро забуду эту чудесную ночь!

Устав, я выбралась на подмостки и, как была нагая, так и улеглась на них. Тело слегка продрогло, но я не обращала внимания, любуясь россыпью звезд. Пусть это никогда не заканчивается! И я лежала, слушая шелест легкого ветерка в макушках деревьев и наслаждаясь тишиной спящего леса. Вдруг мой слух уловил посторонние звуки со стороны леса. Вот хрустнула ветка, а вот зашелестели кусты. В лесу кто-то был. Страх взметнулся в груди, и я, схватив одежду, быстро оделась.

– Кто здесь? – крикнула я в темноту.

В ответ лишь тишина. А я пристально вглядывалась в лес, где, как мне показалось, у дерева стояла темная фигура. Стало жутко, но я постаралась взять себя в руки. Деваться мне все равно некуда: если там кто-то и есть, то он стоит на пути к моему спасению. И, набравшись смелости, я снова громко сказала:

– Выходи, кто бы ты ни был, или уходи отсюда!

Я старалась, чтобы мой голос не дрожал, но все же в конце он предательски дрогнул, и уже тише я проговорила:

– Ты меня пугаешь.

Темная высокая фигура отделилась от дерева и направилась ко мне. Сердце колотилось в груди, как бешеное, и я непроизвольно стала отступать назад. На освещенные месяцем подмостки вышел высокий мужчина, и, как только его лицо осветил неяркий свет луны, я негромко ахнула и сделала еще шаг назад. Это был он! Сероглазый! Только он был совсем без язв и выглядел более крепким и здоровым. Темная рубашка прилипала к широкой груди и натягивалась на крепких руках. Он слегка улыбался, и такие уже знакомые глаза его отливали серебром.

Еще шаг назад, и я не чувствую опоры под своей ногой. Нелепо взмахнув руками, уже приготовилась искупаться повторно, но сильные руки дернули меня вперед, и я оказалась в кольце его рук. Так близко, что я почувствовала его запах, уже такой знакомый мне запах. Я замерла в его руках, а он не спешил отпускать меня. Я чувствовала, как его горячие сильные руки крепко сжимают меня. Казалось, что их тепло проникало даже сквозь сарафан. Они обжигали меня, и мысли в моей голове метались. Мне нравились эти ощущения, но в то же время было страшно. А вдруг не отпустит? И я стояла в нерешительности, уткнувшись носом ему в грудь и вдыхая его терпкий аромат. Голова шла кругом от нереальности всего происходящего. Ведь это всего лишь сон! Ведь сон? Но я уже и сама в этом сомневалась.

Он не спеша наклонил ко мне голову и прошептал прямо в ухо:

– Не бойся, я не обижу тебя.

Его губы почти касаются меня, а горячее дыхание щекочет мне волосы у виска, и от этой близости дрожь пробегает по моему телу. Сладкая, тягучая. Она бежит по спине и собирается тугим комком внизу. Что со мной? Почему я не вырываюсь? А он тем временем продолжает говорить тихим нежным шёпотом мне в ухо:

– Это всего лишь сон.

От этих слов я вздрагиваю и мне становится не по себе. Все слишком похоже на реальность. И я, набравшись сил, вырываюсь из кольца его рук и уже хочу убежать, и вдруг резко просыпаюсь. В голове все еще звучат его полные тоски слова: “Не уходи”. Но я резко открываю глаза. И снова я кошка! Как же больно возвращаться к реальности! Как хочется снова вернуться в свое тело! Я все так же лежу на груди мужчины. Подняв голову, посмотрела ему в лицо. Он спокойно спал и даже чему-то слабо улыбался во сне.

Скоро уже утро. Я чувствовала его приближение по слабым лучам света, пробивающимся сквозь ставни. Соскочив с его кровати, я вернулась к себе на лежанку. Мне было, о чем подумать. Что это за странный сон? И сон ли это? Все это выглядело пугающе. С одной стороны, снова чувствовать себя человеком, пусть и во сне, это так приятно, но с другой стороны, этот сон пугал меня, было в нем что-то неестественное и мистическое.

Я так и не смогла заснуть. К моему удивлению, хозяин избы, наоборот, проспал сегодня до позднего утра. А когда встал, был в хорошем расположении духа, что-то напевал себе под нос, и иногда на его лице я могла видеть какую-то загадочную улыбку. Мне это все не нравилось. А если это и вправду был необычный сон и каким-то образом это он был в моем сне. Или, наоборот, я в его сне? Или это все мои фантазии?

Эта загадка не давала мне покоя весь день. А Сероглазый не спешил поделиться со мной причинами своего приподнятого настроения. И я мучилась в неведении. В конце концов, мне надоело сидеть в избе, и я, как и в прошлый раз вытолкав дверь, вышла на улицу, чтобы разведать, не растут ли поблизости нужные мне растения.

С усилием пробираясь по снегу, я, в итоге, нашла нужный мне куст лапотника. Раскидистый и высокий, он рос недалеко в лесу, и я порадовалась, что мне не придется далеко ходить. Но радость моя была преждевременной, так как содрать нужное количество коры оказалось не так-то просто. Я царапала, грызла и шипела от злости. И только спустя час, потеряв пару когтей, я плелась обратно к дому с несколькими полосками коры. Как их пронести в дом, мне еще предстояло придумать, а пока оставила их в укромном уголочке на завалинке и побежала к дому. Дверь была закрыта, и мне пришлось, как последней кошке, мяукать и скрестись в дверь. Долго ждать не пришлось, и вскоре я уже лежала на своей мягкой лежанке и размышляла о том, что мне, пожалуй, нравится здесь жить. В этом доме, с этим необычным мужчиной, которому я искренне хотела помочь. Может, я была не права и даже в обличье кошки можно наслаждаться жизнью и даже приносить пользу?

Дни текли незаметно. Весна, как всегда, наступила стремительно. Неделю назад казалось, что ее еще ждать и ждать. Кругом лежал снег, и деревья стояли сонные. Но стоило только солнышку пригреть посильнее, как снег сошел быстро и совсем незаметно, как будто его и не было. И только небольшие посеревшие островки под деревьями напоминали, что еще не так давно все было покрыто им. А природа как будто очнулась и засуетилась. Спешили пробиваться из старой пожухлой травы новые ростки. Они упорно тянулись вверх, не обращая внимания на прошлогоднюю листву и смело поднимая ее. Деревья тоже спешили: они распускали маленькие душистые смоляные почки. День стал длиннее, потакая капризам природы, которая требовала больше света и тепла.

Я радовалась этим изменениям. С удовольствием вдыхала все новые и новые ароматы, которые появлялись каждый день. Вот выглянула из-под земли мать-и-мачеха, ее горьковатый запах оседал на языке. Вот запахла нежная травка под названием «гусиные лапки». А тут ветер доносит смолистый запах новых нежных иголочек ели. Просыпалось и озеро. Оно скидывало с себя одеяло из снега и льда и подставляло солнцу свою блестящую гладь. Радовалась я еще и потому, что, наконец-то, смогу начать собирать нужные мне травы и грибы. Сероглазый сделал мне небольшой лаз рядом с дверью, и теперь я могла, когда захочу, входить и выходить из избы. Я этим пользовалась, и за печкой уже сушилась первая порция коры лапотника. Скоро ее можно будет как-то незаметно добавить в его травы, которые он заваривает ежедневно.

Как я видела, они не сильно помогали, может, немного сдерживали болезнь, но не более. Его кашель становился чаще и надрывней. Спал он по-прежнему плохо – хотя кричал во сне он нечасто, кашель не давал ему полноценно спать. Часто он просыпался ночью, заваривал себе все тот же сбор трав и сидел за столом, уставившись невидящим взглядом в стену. Иногда я просыпалась и приходила к нему. А он гладил меня и приговаривал:

– Прости, Синеглазка, я опять тебя разбудил. Ничего, скоро станет тепло, и я сделаю тебе лежанку в сарае, будешь уходить, когда захочешь выспаться.

И он грустно улыбался.

Я не любила эти ночи. Боролась с собой, чтобы не прийти к нему и не лечь на грудь. Было страшно убедиться в том, что та ночь не была сном и каким-то образом мы оказались вдвоем у озера, каждый в своем прежнем обличье. Может, это все не просто так и нас будут ждать последствия? И вряд ли они будут хорошими.

С каждым днем меня все больше угнетало чувство собственного бессилия – так хотелось помочь ему уже сейчас, но нужно было подождать еще совсем немного. Скоро, совсем скоро весна закончится, а там и лето. И вот сейчас я чувствовала, что время пришло.

Все дни я проводила в лесу или у озера. Я рыла, царапала, рвала зубами. Лапы уже болели неимоверно. Части когтей я уже давно лишилась, подушечки были стерты в кровь. Но я не сдавалась. За печкой уже сушился корень оководника, кора лапотника и еще пара трав для укрепления здоровья. Ростки были молодые, свежие, самые полезные. И я каждый день по нескольку раз шевелила их и проверяла готовность. Совсем скоро станет тепло, и я смогу сушить их на улице, тогда дело пойдет быстрее.

Сероглазый много времени проводил на улице, греясь на теплом весеннем солнышке. Вот уже несколько дней он что-то строгал и вытачивал. Я не особо интересовалась – все мои мысли были заняты поиском болота. Возле него я хотела найти илангок для его язв. А также везде, где бы ни ходила, принюхивалась к земле, в надежде уловить такой нужный мне сейчас запах. Запах «горелого» гриба, который рос глубоко в земле с ранней весны до поздней осени. Я надеялась на то, что если найду достаточное его количество, то выздоровление пойдет быстрее. Но пока мои усилия не увенчались успехом, и в ближайшем лесу я ничего не обнаружила. Стало ясно, что как только станет теплее, мне придется идти дальше в лес, и за один день я не управлюсь. Но это позже, а сейчас нужно подумать, как мне измельчить и подмешать в его травы мои.

В один из дней я стащила со стола чистый кусок холстины, через который он обычно процеживал молоко, и укрылась с ним за печкой. С травами все прошло хорошо – я их просто помяла лапами, а вот кора и коренья были слишком твердыми и крупными. Пришлось грызть. Хорошо, что он никогда не узнает об этом. После часа измельчения в труху кореньев и коры мой язык онемел, а зубы ломило так, что, казалось, еще немного, и они выпадут все разом, и буду я до конца жизни лакать только молоко. Но дело было сделано, и я, дождавшись, пока Сероглазого не будет в избе, закусила холстину в зубах и с большим трудом вскарабкалась на скамейку, что стояла прямо под полкой, где у него стояли мешочки с травами. Только с третьей попытки, зацепившись лапами и подтянувшись наверх, забралась на узкую полку. Стараясь не смахнуть ничего лишнего, я довольно быстро нашла нужный мешочек и аккуратно скинула его лапой вниз на скамью. Сама соскочила следом. Немного повозившись с завязочками, я вытряхнула содержимое мешочка на скамью и смешала с тем, что принесла. Придирчиво рассмотрела результат своей деятельности и, поправив мешочек, чтобы смотрелось более естественно, спрыгнула со скамьи. Расчет был на то, что он подумает, что мешочек упал и трава рассыпалась. Он соберет все травы обратно, туда же попадут и мои снадобья. Они равномерно перемешаются, и он будет принимать их каждый день. Я облегченно выдохнула. Ну вот, хоть что-то сделала. Теперь подожду тепла и отправлюсь на поиски болота и гриба.

Весна уже вовсю вступила в свои права и готовилась к тому, чтобы передать свою сезонную эстафету лету. Мы проводили дни в неспешных делах, каждый в своих. Вроде порознь, но всегда было ощущение его близости. Он занимался хозяйством и ходил в лес, принося иногда оттуда свежую дичь. В самый первый раз он попробовал накормить меня сырой заячьей печенкой. Меня чуть не стошнило. Ну никак я не могла пересилить себя и начать есть сырое мясо и рыбу. Мужчина оказался догадливым и приготовил мне ее на открытом огне, после чего я с удовольствием ее съела. После этого случая он кормил меня едой из своего чугунка. Готовил он вкусно и сытно. Видно, сказывалось долгое пребывание в солдатских лагерях. Он ставил мою мисочку на стол и садил меня рядом, на циновку из соломы. Иногда, когда он сидел, пригревшись на солнышке, я приходила к нему и он брал меня на руки и гладил. Это были те минуты слабости, которые я позволяла себе, искренне наслаждаясь ими. А вечерами мы иногда сидели перед топившейся печью и смотрели на огонь. Он недавно закончил работу над большим деревянным креслом-качалкой, и мы сидели в нем, медленно раскачиваясь. Мерное покачивание успокаивало, дарило ощущение покоя. Иногда, очень редко, он пел. Голос его немного окреп, и пение выходило глубокое, с голосовыми переливами, и очень эмоциональное. Мне так хотелось ему подпеть, услышать, как переплетаются наши голоса, но я могла только мурлыкать, лежа у него на коленях.

Лечение стало приносить свои плоды. Спустя почти две недели я с удовольствием заметила, что ночью кашель у моего пациента стал реже, и, хотя днем он все так же часто заходился в неудержимом кашле, изменился его характер. Из сухого и надрывного он стал отхаркивающимся. Действовал корень оководника, начиная выводить из его груди излишки жидкости. Но меня тревожили язвы: они начали сильнее гноиться, и теперь стало совсем тяжело смотреть на него. Болезнь разрасталась. Память все еще крепко держала воспоминание его другого. С чистым мужественным лицом, освещенным тусклым лунным светом, с четко очерченными линиями носа и губ. Все это притягивало взгляд. Им хотелось любоваться, дотрагиваться кончиками пальцев, очерчивая четкую линию скулы. И сейчас, когда я смотрела на это обезображенное лицо, на сильные руки, покрытые язвами, мне хотелось выть, хотелось подойти и провести рукой, смывая все это с него, стряхнуть и выкинуть навсегда. Так не должно быть! Он не должен гнить заживо!

И я решилась. Хотя ночи все еще были холодными, я решила отправиться на поиски болота – мне нужен был этот корень илангока. В один из дней, прихватив с собой всю ту же холстину с завернутым туда куском хлеба, который только утром испек Сероглазый, я отправилась в путь. Выбрав направление, в котором, мне казалось, может находиться болото, я уверенно зашагала туда, держа в зубах свою ношу. Я отгоняла от себя страх и сомнения. А если я иду не туда? А если не смогу найти путь назад и не вернусь? А если умру от голода, ведь пищу я умела добывать себе плохо. Но стоило только вспомнить обезображенное язвами лицо мужчины, как я, крепче сжав зубы на своей поклаже, ускоряла шаг. Не время сдаваться. Я должна ему помочь. Ведь у меня уже начало получаться. И получается лучше, чем у того лекаря, что подбирал лекарства для него. Наверное, он был не таким уж и сильным лекарем, если не дал Сероглазому более сильных снадобий. Или посчитал его уже трупом и не захотел переводить ценные составляющие. Что бы там ни было, я не оставлю его на съедение болезням. И я шла. Шла сквозь дремучий лес, отгоняя мысли о его жителях и о том, чьей добычей я могу стать. Уже начинало вечереть, лапы устали, челюсть свело от тяжелой для меня ноши, но по-прежнему не было видно ни одного признака болота, да и «горелым» грибом не пахло. Ничего. Только стремительно темнеющий лес, полный шорохов и звуков. Я позволила себе съесть кусочек хлеба и, отыскав какую-то впадину, напилась несвежей, застоявшейся водой. На языке остался мерзкий привкус тины. Ночевала я, забравшись на нижнюю ветку дерева. Спала плохо, постоянно просыпаясь от малейшего звука. Поэтому наутро чувствовала себя разбитой, но, немного перекусив, двинулась дальше.

Так я плутала по лесу еще три дня. Хлеб давно закончился, и уже сутки я не могла найти себе даже воды. Силы заканчивались. Надежда на то, что я смогу найти болото, стала меня покидать. В то, что мне удастся вернуться обратно, тоже почти не верилось. Я, конечно, оставляла следы когтей на молоденьких деревьях, где хватало сил оцарапать кору. Но как я смогу их все найти? Немного свернешь не в ту сторону – и все, ты потерян в этом кажущемся бескрайним лесу.

Сейчас я понимала всю безуспешность моей затеи. Разве предыдущий опыт меня ничему не научил? Как можно искать что-то вслепую, когда не понимаешь даже, в какой это стороне. Весь день я шла, еле-еле передвигая лапы, уже не понимая, куда я иду. Просто шла, не разбирая дороги. А ночью меня закусали комары, и утром я была злая, как черт. Голодная, холодная, с дикой жаждой и непрекращающимся зудом во всем теле. Я пыхтела и пыталась почесать все сразу. Терлась о деревья и каталась по земле. Да откуда их столько взялось? И тут меня осенило! Рядом вода! Возможно, даже болото. Надежда хлынула в меня живительным потоком, и с новыми силами я принялась ходить вокруг в поисках хотя бы признаков воды.

И мне повезло! Спустя час я увидела в лесу просвет, и начавшая меняться растительность подсказала мне, что я все-таки нашла болото. Дело осталось за малым: найти илангок. Сейчас пора его цветения, поэтому, если он здесь есть, я его найду по мерзкому запаху, источаемому его цветками.

Немного отдохнув и попив болотной воды, принялась за поиски. Я аккуратно перескакивала с кочки на кочку, лапы находились постоянно в воде. От холода я их уже не чувствовала. Пару раз проваливалась в трясину, но успевала выбираться. За час поиска я намокла, вся покрылась болотной жижей и замерзла. Но мои страдания были вознаграждены – я нашла несколько кустов илангока. И мне опять пришлось поработать когтями и зубами, но к вечеру я сидела на краю болота со своей добычей в виде нескольких крупных кореньев. Положив их в холстину, я нашла удобное дерево и моментально заснула. Даже комары в эту ночь не могли меня разбудить. Мне было все равно: пусть они хоть до косточек меня обгладывают, это не нарушит мой сон.

Утро встретило меня пасмурной погодой, еще и мелкий дождик зарядил. Просто замечательно! А то я была недостаточно сырой и замерзшей? Усталость и злость кипели во мне. Теперь нужно как-то вернуться обратно, да еще и с ношей. Таща за собой холстину, я медленно продвигалась по лесу, находя свои метки и стараясь не терять их из виду. Силы заканчивались, голод все больше давал о себе знать. Если я сейчас что-нибудь не съем, то просто не дойду. Но что я могла съесть в этом лесу? Ягод и грибов еще нет. Охотиться я не умею. Да и кого я тут поймаю? Птицу, белку, мышь? От вставших перед глазами картин стало нехорошо. Живот болезненно заныл, а тошнота подступила к горлу. Но если я этого не сделаю, то просто не смогу вернуться обратно. В прошлых жизнях я бы так и сделала: легла бы и позволила себе умереть, но сейчас моя помощь нужна Сероглазому. Я должна вернуться, чего бы мне это ни стоило.

Ночью я вышла на охоту. Постаралась отключить все человеческое, что было во мне, и отдаться на волю инстинктам. Мышку я почуяла нескоро, еще дольше я сидела в засаде у ее норки. Я вспоминала сероглазого мужчину, что пришел в мой сон. Это все ради того, чтобы он снова стал таким, каким должен быть. Что для меня жизнь одной мышки по сравнению с его жизнью?

В эту ночь, трясясь от холода и голода, я поняла, что отгрызла бы головы сотням мышей, лишь бы он жил. И только эти мысли не дали мне выпустить из цепких когтей маленькое, бьющееся под моими лапами тельце и заставили вгрызться в его шею острыми клыками, забирая жизнь. Сдерживая рвотные позывы, я проглотила ее целиком, изо всех сил стараясь удержать свою добычу в желудке. Чувствовала я себя просто омерзительно. Живот успокоился, получив порцию еды, но меня мутило от осознания того, что внутри меня сейчас находится мертвая мышь. И, стараясь не думать об этом, я заснула на ближайшем дереве.

Утром меня разбудил какой-то шорох, и я сразу подскочила, испугавшись, что какой-то зверек утащил мои припрятанные внизу коренья. И я почти не ошиблась. Внизу сновали белки. Они бегали туда-сюда, что-то рыли в земле, а одна из них уже подбиралась к моей холстине с корешками. Я, как ошпаренная, соскочила вниз и кинулась на наглую белку. Но та увернулась, и только пушистый хвост мазнул меня по морде. Я встала над своей добычей и стала наблюдать за зверьками. Их было трое. Рыжие, с еще не полинявшими клочками серых зимних шубок они выглядели смешно. Занимались они тем, что усердно что-то копали, только земля летела в разные стороны от их стараний. И вдруг одна из них что-то извлекла из земли и, схватив это, помчалась вверх на дерево, остальные помчались за ней в надежде это что-то отнять. А до меня донесся знакомый запах. «Горелый» гриб! От такой удачи даже закружилась голова. Эти грибы растут кучно: где один, там есть еще. Молясь про себя, чтобы эти мерзкие белки не выкопали все грибы, я начала ползать вокруг, уткнувшись носом в землю в надежде почуять их запах. Удача! От захлестнувшей меня радости я рыла землю не хуже белок. Один гриб есть! Потом еще один! И еще! Вернулись белки и попытались украсть у меня уже выкопанные грибы, но я коршуном бросилась на них. Я дралась, как безумная. Клочья их зимних шуб летели во все стороны, я кусалась, царапалась и угрожающе шипела. В итоге белки ретировались, оставив меня в покое. Ну хоть полинять до конца им помогла. Все пространство вокруг было усыпано клочьями их шерсти.

До позднего вечера я рыла и собирала грибы. Их оказалось аж двенадцать штук. Они были разбросаны по большому пространству, и, если бы не мой кошачий нюх, я бы их точно все не нашла. Настроение было преотличнейшее. Да с таким количеством грибов я его точно восстановлю! И хотя я не знала наверняка, но польза от этих грибов точно огромная, он точно поправится. Только бы добраться обратно. Ночевать я решила, забившись под пень и свернувшись клубочком вокруг своей добычи. Теперь не выпущу ее ни на миг.

Неделю я добиралась обратно. Тащить тяжелую холстину с грибами и кореньями сквозь лес было непросто. Пару раз я сбивалась с пути, но ведомая какой-то силой снова находила свои метки. Охотилась еще всего пару раз. Никогда не смогу к этому привыкнуть. Это омерзительно. Поскорей бы оказаться дома и поесть нормально. При воспоминании о тушеном кролике с кашей текли слюнки. Как там Сероглазый? Заметил ли, что меня нет? Конечно, заметил! А я поняла, что соскучилась по нему.

Прошло уже больше десяти дней, когда я, надежно спрятав свою добычу в хозяйственных пристройках, забралась через лаз в избу. На дворе уже сгущались сумерки, и в избе царил полумрак. Что-то сразу насторожило меня. В избе было холодно. Так, как будто здесь не топили пару дней. Сероглазый обнаружился на своем топчане. Он лежал навзничь, одеяло сползло на пол, обнажая голую грудь. И это в таком холоде? Страшные подозрения скользнули в душу, и ее сковал леденящий ужас. Неужели я опоздала? Нет! Только не это! И я в несколько прыжков оказалась у него на груди, пытаясь уловить дыхание.

Жив! Слава Всевышнему! Дышит! Он был без сознания и весь горел, слабое дыхание выбивалось сквозь пересохшие губы. Сколько он так тут лежит? Если бы я только пришла раньше! Как помочь? Первым делом я схватила чистую холстину с полки и одним прыжком забралась на край кадки с водой. Намочив ее, я вернулась к мужчине, что метался в беспамятстве. Приложив холстину к его губам я, как смогла, выжала ему воды в рот. Он жадно втянул ее, и я повторила все снова. И снова. Затем положила холстину ему на лоб. Хотя он весь и горел, но в избе было холодно, и я, приложив последние силы, натянула покрывало и укрыла его. Силы заканчивались, и я не могла пока больше ничего для него сделать. Неделя скитаний обессилила меня. Я легла ему на грудь и замурлыкала. Только бы он не умер! Живи! Я лежала и плакала про себя. Только бы жил. И дело уже не в моем искуплении – я поняла, что мне нравится этот мужчина и я всем сердцем хочу, чтобы он жил и радовался каждому дню, как он того и хотел. Хочу, чтобы он полностью поправился и смог жить полной жизнью. Нашел себе подходящую милую девушку и обзавелся семьей. Я не сомневалась, что он будет хорошим мужем и отцом. От этих мыслей стало еще хуже. Конечно, я ему этого желаю, но как же я? А что я? Как бы я ни хотела быть на месте его будущей избранницы, этому никогда не бывать. И я с тоской прижалась мордочкой к его груди, слушая неровный стук его сердца, и не заметила, как заснула.

Я снова стояла на берегу озера и снова была человеком. Та же теплая ночь, только месяц стал полной луной. Она висела в темном небе огромным светящимся диском, полностью отражаясь в глади озера и создавая блестящую лунную дорожку. Проследив за ней взглядом, я посмотрела на деревянный настил и заметила, что на нем кто-то лежит. Это мог быть он. И я бросилась туда. В босые ноги впивались мелкие камушки, но мне было все равно. Подбежав, я увидела его. Он лежал, закрыв глаза. Даже здесь, в моем странном сне, он был без сознания. Сев рядом, я прижала свою холодную ладошку к его горячему лбу, а он вдруг открыл глаза.

– Пришла, – прошептал он слабым голосом и чуть заметно улыбнулся.

– Да, я здесь, все будет хорошо, – ответила я дрогнувшим голосом, поглаживая его растрепавшиеся волосы.

– Не уходи, – попросил он, заглядывая мне в глаза.

– Не уйду! – твердо ответила я и, уложив его голову к себе на колени, нежными движениями гладила его лицо, волосы.

Я никуда не уйду, не оставлю его одного, а если все же проснусь, то наемся сон-травы и снова вернусь к нему. От моих поглаживаний его лицо немного разгладилось, а дыхание выровнялось. Глаза были закрыты, но он не спал. Мы просидели так довольно долго, пока он не нарушил тишину, спросив слабым голосом:

– Это ведь сон?

– Да, всего лишь сон, – ответила я, не уточняя, чей именно это сон.

– Я так хотел увидеть тебя снова, – прошептал он так тихо, что мне пришлось наклониться ниже, чтобы слышать то, что он говорит. – Я боялся даже надеяться снова тебя увидеть, но вот ты здесь. И кто же ты?

– Ты можешь звать меня Улиной.

– А ты меня Яримом, – он приоткрыл глаза и посмотрел на меня. – Это так странно, Улина. Все кажется таким настоящим, особенно ты.

– Ярим, – задумчиво протянула я, попробовав на языке его имя. Красивое и так ему идет.

Время шло, а он все так же весь горел. Иногда из его тяжело вздымающейся груди вырывались хрипы. Он совсем впал в беспамятство и уже не приходил в себя. Оторвав от края нижней сорочки лоскут ткани, я протирала его лицо водой из озера и не знала, что делать. Паника охватила мое тело и разум. Я молилась всем богам только об одном: чтобы он жил. Жил! Сдержать слезы я уже не могла, и они текли по моему лицу, падая на его обнаженную грудь, где билось сердце, которое никогда не станет моим.

Наверное, я выплакала все накопленные за последние годы слезы, и, когда они закончились, мой разум немного прояснился. Что я за идиотка такая? Я же лекарь! Еще и считаю себя не самым худшим лекарем. И я бегом помчалась к лесу. Ночь все никак не хотела заканчиваться, и в лесу было темно. Только слабый свет луны, пробивавшийся сквозь развесистые лапы елей, освещал мне дорогу. Я знала, где и что искать, поэтому сочные побеги аргон-травы нашла быстро. Свежий сок этой травы снимал лихорадку, и я порадовалась тому, что нашла именно ее. Бежала обратно я сломя голову. Ветки хлестали по лицу, но я не обращала на них внимания. Пару раз спотыкалась о выступавшие коренья и падала. Но, не думая о боли в голых ногах, я бежала. Хорошо, что земля в лесу была мягкая, усыпанная старыми иголками и прошлогодними листьями.

За время моего отсутствия ничего не изменилось, чему я была неимоверно рада. Положив в лоскут ткани аргон-траву, я начала выдавливать ее сок в его приоткрытый рот. Он никак не отреагировал, но я упрямо повторяла свои действия, пока не увидела, как кадык мужчины дрогнул и он проглотил сок. Я облегченно выдохнула и стерла выступивший пот со лба. Так, что дальше? Его нужно охладить. Оглянувшись вокруг, я поняла, что если сброшу его с подмостков, то он скорее всего утонет – наглотается воды, а я не успею его подхватить. Остается только как-то дотащить его до берега и уже там постепенно опускать в воду.

Я осмотрела мужчину и вздохнула. Он был большой и весил, наверное, немало. Придется тащить волоком. Я сняла свой сарафан, оставшись только в одной нижней рубашке, укороченной до самых бедер, и подложила его под спину Ярима. Тянуть придется аккуратно: мостки деревянные, жалко будет расцарапать всю его спину. Почему он, интересно, без рубашки?

Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я каким-то чудом дотащила его до берега, переборов смущение, стянула с него штаны и волоком затащила за собой в воду. Села на небольшой камень, видневшийся над водой, и погрузила его тело в озеро, положив голову себе на колени. Вода была прохладная и почти закрывала мне колени. Я крепко держала его голову, не допуская того, чтобы его лицо погрузилось в воду.

Вскоре я почувствовала, что жар начинает спадать и он дышит ровнее. Дыхание стало более глубоким. Я сидела и рассматривала его, пытаясь впитать в себя его образ. Легкими движениями пальцев скользила по его высокому лбу и высоким скулам, провела большими пальцами по густым бровям, погладила нос, впалые щеки и замерла у губ, не решаясь прикоснуться. Спустилась ниже, обвела четко вычерченный волевой подбородок и скользнула по мускулистой шее. Я уже не могла остановиться. Его кожа манила, блестя мокрыми каплями в лунном свете. Кромка воды плескалась на его плоском животе, и я могла рассмотреть его грудь. Широкая, мускулистая, она вздымалась от каждого его вздоха, и я с замиранием сердца положила на нее ладошки. Погладила, наслаждаясь ощущениями от твердых мышц. Огладила плечи и вернулась к лицу. Меня манили его губы, и пальцы в нерешительности замерли у уголков его рта. Потом как-то сами собой очертили их контур и погладили. Вдруг я почувствовала, как его губы захватили мой палец и горячий язык дотронулся до него. От этого жаркого прикосновения разряд удовольствия промчался по всему телу. Я посмотрела в его глаза, которые оказались открытыми, и утонула в их серебре. Глаза обжигали, манили, и было в них что-то такое, от чего любой порядочной девушке нужно было бежать, как от огня. Но я не шелохнулась. Наверное, нужно было убрать руку от его губ, но я и этого не сделала, а только опустила взгляд на его губы, которые теперь поочередно целовали мои пальцы. Нежно, волнующе. Иногда его язык проходился по подушечкам пальцев, и меня снова бросало в дрожь. Разве такое возможно? Получать такое удовольствие от этой простой ласки! Я услышала легкий всплеск – это он поднял руку из воды и, взяв мою руку в свою, прижал ее к своим губам и замер, шумно втягивая воздух.

– Поцелуй меня, – слабым голосом попросил он.

Его глаза смотрели на меня с такой нежностью и тоской, что я не смогла противиться и несмело наклонилась к нему. Он протянул руку и нежно провел ею по моей щеке, задержавшись большим пальцем на моих губах, слегка погладил и переместил руку на шею, подталкивая меня. Я не возражала и, склонившись еще ниже, коснулась губами его губ. Они были слегка шершавые, но теплые и нежные. Я никого до этого не целовалась и не думала, что это может быть настолько приятно. Его губы ответили мне, легко и невесомо целуя в ответ. Стало горячо, и тело охватила странная волна жара. Но все быстро закончилось, и он отстранился, заглядывая мне в глаза.

– Ты, наверное, замерзла? – сказал он заботливым тоном. – Давай выбираться отсюда, мне уже немного лучше.

Мы с трудом перебрались обратно на мостки и оделись. Мельком я заметила его обжигающий взгляд, который прошелся по моей фигуре, плотно облепленной мокрой рубашкой. Но, поймав мой ответный взгляд, он быстро отвел глаза и стал натягивать штаны. Своей наготы он, по-видимому, не стеснялся, а я всеми силами старалась не смотреть в его сторону.

Закончив с одеванием, он растянулся на мостках и, когда я подошла, потянул меня за руку и уложил рядом с собой, удобно устроив мою голову на своем плече и обняв за плечи. Мы молча смотрели в звездное небо, и мне было так уютно в его объятиях, что хотелось плакать от счастья. Разве я могла знать, что объятия мужчины могут быть такими правильными и до дрожи нужными? И пусть это все не по-настоящему, но я-то это чувствую! Чувствую его тепло, его сильную руку, что сжимает меня и поглаживает. Да пусть это хоть сто раз сон! Мне все равно! Я знаю, всей своей душой ощущаю, что это правильно. Правильно для меня и для него. Мы как будто связаны друг с другом, и я физически ощущаю эту нить, что вьется сейчас между нами. Как так получилось, что мы можем видеться во сне? Может, это какая-то магия, неизвестная мне? Или последствия того, что я кошка? Ведь недаром их считают ведьмовскими отродьями, способными на хвосте приносить с собой несчастья или удачу – кому как повезет. А может, это его магия? Может быть, у него так проявляется остаточная магия, которая выходит наружу только во сне? Не знаю. Да и хочу ли знать? Чем мне это поможет? И, устав размышлять, я решила насладиться остатками этой такой беспокойной, но в то же время такой трепетной ночи. Но желанию моему не суждено было сбыться. Я вдруг почувствовала, как что-то тянет меня, и поняла, что пора просыпаться. Грустно вздохнув, я повернула к нему голову, чуть задрав ее вверх, и тихонько сказала:

– Мне пора.

И тут же почувствовала, как напряглась на моем плече его рука, еще крепче прижимая меня, и он как-то обреченно спросил:

– И я никак не могу тебя удержать?

– Нет, – уверенно ответила я, сама не понимая, откуда взялась эта уверенность.

Меня все сильнее тянуло, хотя я сопротивлялась этому, за что почувствовала боль в висках.

– Ты придешь еще? – спросил он, с надеждой глядя мне в глаза, с трудом приподнявшись на локте.

– Да, – тихонько ответила я.

Да, я приду еще раз, а затем еще столько раз, сколько смогу. Вся моя прежняя решимость этого не делать растаяла, как хрупкий лед на осенних лужах при первых лучах солнца. Разве смогу я удержаться после того, как увидела, как он смотрит на меня и просит прийти? Посте того, как поняла, что сама хочу этого не меньше. Разве вправе я лишать нас этой радости, так нечаянно нагрянувшей в нашу не самую радостную жизнь? Будь что будет, но я приду снова.

Об этом я размышляла, уже лежа у него на груди и ласково потираясь о нее мордочкой. Ярим уже не так сильно горел. Он спокойно спал, и только неровное дыхание выдавало его болезненное состояние. Я снова напоила его из тряпицы и решила, что мне пора заняться моей добычей, которая так тяжело мне досталась. Выскочила на улицу и зажмурилась от яркого света. Утро было уже в полном разгаре, и день обещал быть теплым и солнечным. Прибежав в свой тайник, я долго сидела перед грибами и размышляла, каким же образом мне отдать их Яриму. Приготовить отвар из них я сама никак не могу, значит, он должен их найти сам. Но ведь не на крылечко мне ему их выложить? Сразу поймет, что дело нечистое. Он ведь бывший маг, может и догадаться, а нам это сейчас ни к чему. Решение пришло неожиданно, и я приступила к его выполнению, пока Ярим спал. Как же приятно знать его имя!

Быстро сделав все во дворе, я прихватила корни илангока и побежала к дому. Вот с ними мне предстоит помучиться. Пробравшись в дом, я удовлетворенно отметила, что Ярим все еще спит. Обтерев о мокрую холстину корни илангока, потащила их за печку. Он не должен видеть, если проснется, что именно я делаю. А делать я буду совершенно безумную вещь. Надеюсь, после этого я не лишусь языка. Стащив зубами со стола маленькую деревянную плошку из-под соли, которую высыпала на стол, я побрела за печку, где меня ждали корни илангока. Набравшись храбрости, я надкусила первый корень. В прошлые времена я бы их мелко нарезала и измельчила в ступке до полной кашицы и уже потом добавила бы в мазь. Сейчас же я была лишена такой возможности и поэтому принялась усердно откусывать и жевать их, выплевывая кашицу в деревянную плошку. Язык жгло, на глазах выступили крупные слезы. Рот я уже не чувствовала, но продолжала упорно жевать, думая о том, что это должно помочь Яриму хоть немного. Как ни странно, но закончила я с несколькими корешками довольно быстро: они были мягкие и сочные. Я от всей души порадовалась этому и побежала к кадушке с водой – нужно было срочно прополоскать рот. Закончив и убедившись, что он все еще спит, замотала плошечку с драгоценным грузом в холстину и вцепилась в ее концы зубами. Осталось совсем чуть-чуть. Прыгнула на стол, а оттуда на узкую полку с травами и горшочками, где нашла нужный. Стянув лапой завязанную веревкой плотную ткань, служившую крышкой, я, аккуратно держа в зубах плошку и помогая себе лапой, вывалила ее содержимое в мазь и, быстро засунув туда лапу, тщательно все перемешала. Мазь приобрела неяркий синий цвет. Облегченно выдохнув, я постаралась вернуть все на свои места, как было, и поплелась к кадке с водой. Язык опух и приобрел ярко-синий цвет, это я видела, даже не глядя в отражение в воде. Теперь неделю нужно держать рот на замке, чтобы он не увидел.

Утро уже подходило к своему концу, а Ярим все еще спал. Я бесцельно бродила по избе, ожидая его пробуждения. Что случилось за то время, что меня не было? Почему он так сильно заболел? Ведь мне казалось, что он шел на поправку. Совсем чуть-чуть, но становилось лучше, а не хуже. От размышлений меня отвлек шорох со стороны его топчана, и я подбежала к нему. Ярим лежал, повернув голову в мою сторону, и улыбался мне слабой вымученной улыбкой.

– Синеглазка, ты вернулась! – прошептал он и тут же закашлялся.

А я с большим трудом сдержала порыв помчаться к кадушке с водой и притащить ему мокрую тряпицу. Он очнулся и вскоре сможет сам дойти до нее. По крайней мере я на это надеялась.

– Иди ко мне, – сказал он и слегка похлопал рукой рядом с собой. – Я искал тебя. Сначала в лесу. Так боялся, что тебя загрызли звери. Потом дошел до города и поискал тебя в той подворотне и рядом с ней. Подумал, может у тебя там был дом, а я унес тебя оттуда. Мне просто хотелось убедиться, что с тобой все в порядке. Я так рад, что ты цела и вернулась ко мне.

Он улыбнулся так широко, как только смог, и еще раз поманил меня рукой.

Я застонала про себя от чувства досады. Ну зачем? Зачем он пошел меня искать? Теперь понятно, что он либо простыл, либо успел подцепить какую-нибудь новую заразу в городе. Теперь мне и от нее нужно будет искать ему лекарство. И тут же в душе встрепенулось и выпустило хрупкие ростки другое чувство. Радость. Он искал меня. Не забыл, как о чем-то временном и неважном, а искал. Думала я недолго. Запрыгнула к нему на грудь и потерлась о нее мордочкой. Он поднял обе руки и сжал меня в объятьях так крепко, что еще чуть-чуть, и мои кости начали бы трещать. А потом начал меня гладить и укоризненно приговаривать:

– Где же ты была, Синеглазка? Ушла, оставила меня одного. А я скучал, искал тебя. Но ты вернулась. Как же хорошо, что ты вернулась. Правда, придется тебя снова купать. Ты только посмотри на себя? Вся в грязи и в колтунах, – приговаривал он, поглаживая меня.

Он был рад моему возвращению и даже не пытался этого скрыть, и мне в который раз пришлось признаться себе, что я тоже очень рада его видеть. И не просто рада, а наслаждаюсь его обществом и готова пойти на многое, чтобы остаться с ним рядом.

С этого дня для меня все стало так просто и очевидно. Я хотела только одного: чтобы он был со мной рядом, и не важно, кошка я или человек. Я ластилась к нему и не отходила далеко, а он не гнал и в любой удобный момент старался погладить меня или взять на руки. Мое лечение давало плоды: он уже ходил более уверенно, кашель отступал, язвы уже покрылись тугой синей коркой, значит, скоро кожа начнет восстанавливаться. Я вспомнила тот день, когда он впервые намазался улучшенной мною мазью. Сначала он долго стоял и крутил в руках горшочек, принюхиваясь и примеряясь к нему. Он заметил изменения, произошедшие с мазью, но решил рискнуть. И как же он ругался, когда через пару часов покрылся ярко-синими пятнами. Это было до того смешно, что сдержаться я не могла и, когда увидела его, начала фыркать, не переставая. А он стоял и смотрел на меня с прищуром, видя, как я пытаюсь скрыть свой смех, но все мое тело сотрясает легкая дрожь, выдавая меня.

– Смешно тебе, Синеглазка? – нарочито строгим голосом спросил он. – А не ты ли тут постаралась? И как мне, скажи, теперь на люди показаться?

Я не смогла удержаться и огляделась по сторонам: мол, где ты видишь тут людей? Он в ответ не удержался и тоже засмеялся. Смех у него был красивый, глубокий, низкий и такой заразительный. Как же мне хотелось, чтобы он смеялся так почаще.

– Твоя правда, Синеглазка, свидетелей моего позора тут не так и много. Ты да я, ну, может, еще коза, но, думаю, ее не сильно заинтересует мое преображение, а мы с тобой потерпим.

Дни, наполненные неспешными домашними делами, походами в лес и вечерними посиделками в кресле-качалке у печи, текли медленно. Ярим чувствовал себя все лучше и лучше. Помогала настойка из грибов, которые мне пришлось выкапывать у него на глазах прямо под деревом у дома. Разумеется, я сама их туда заранее закопала и теперь с важным видом выкапывала обратно. Он был поражен моей, якобы, находкой и радовался, как ребенок, нашедший клад. Он знал, что с ними нужно делать, и так же, как и я, питал надежду на то, что с их помощью сможет восстановиться.

И если дни проходили не спеша, то, казалось, ночи бегут стремительно. И так хотелось замедлить их ход. Я приходила в его сон каждую ночь, и он всегда откликался. Или все было наоборот, и это он приходил в мой сон? Мне это было совершенно не важно, главное, что каждую ночь я была окружена его лаской и нежностью. Сначала мы не спешили, знакомились друг с другом, разговаривали о многом, сидя на теплых деревянных подмостках и любуясь окружающей нас безмятежностью. Он рассказывал о себе и о службе. Я же не могла ответить ему той же искренностью, поэтому молчала и на все его вопросы говорила, что не могу ему ничего рассказать. Он не настаивал, хотя было видно, как для него это важно.

Но нам быстро перестало хватать только общения – каждый помнил ту ночь и мимолетный поцелуй. Сначала были нежные касания рук, объятия и робкие поцелуи. Они были так волнительны, потому что мы оба понимали, что они всего лишь предвестники чего-то большего, того, от чего замирало сердце и сбивалось дыхание. Мы наслаждались этим ощущением, когда балансируешь на грани и знаешь, что внизу тебя ждет чудо, стоит только сделать шаг. И однажды мы вместе смело сделали этот шаг. Это было как буря, как огонь, что сжигает все на своем пути. Никаких страхов и ограничений – только он, я и это волнительное чувство, пропитанное ощущением нереальности. Все было таким естественным и необходимым. Только прикосновения. Нежные и страстные, заботливые и требующие, изучающие и дарящие успокоение. И ночь за ночью мы погружались в этот притягательный мир и уже не могли остановиться.

Однажды вечером, когда лето уже перевалило за свою половину, мы сидели на крылечке и любовались уходящим за макушки елей солнцем. Ярим сказал:

– Мне нужно в город, Синеглазка, – он задумчиво поглаживал мне спинку, а я насторожилась. – Знаю, это не безопасно для меня, я только начал поправляться и могу там насобирать себе новых хворей. Но я так больше не могу.

Столько боли было в его словах, что я вздрогнула.

– Я должен знать, что за девушка мне снится. И сон ли это? У меня есть знакомые, которые могут мне помочь. Я должен найти ее. Понимаешь, Синеглазка, должен. Она мне необходима, я люблю ее.

От его последних слов в груди разлилось тепло и накрыло жаркой волной все тело. Он любит! Любит меня! Какое счастье! Но радость мгновенно сменилась тревогой. Ему нельзя в город! Если он туда пойдет, то все мои усилия пойдут насмарку. Он снова заболеет, а ведь осталось совсем чуть-чуть до выздоровления. Его кашель почти прошел, язвы сходят, оставляя за собой небольшие рубцы, которые тоже понемногу сойдут. Силы возвращаются к нему, он окреп и начал обрастать мышцами. До конца лета он мог бы уже попробовать восстановиться, и тогда пусть идет, куда хочет, но не сейчас. Паника захлестнула меня. Нужно его остановить. Я должна что-нибудь придумать.

Но сколько бы я ни думала, понимала, что есть только два варианта. Можно рассказать ему все, как есть, и надеяться, что он не кинется меня спасать даже ценой собственной жизни. Этого я не смогу принять никогда. Значит, остается только второй вариант: попрощаться с ним и уйти так, чтобы он больше не искал меня. От этой мысли боль ударила в грудь и дыхание остановилось. С шумом выдохнув, я приняла именно это решение.

Тянуть больше нельзя: я и так достаточно насладилась не принадлежащим мне счастьем, буквально выкрала его у судьбы. Зачем теперь горевать? Я ведь с самого начала знала, что так будет, но все равно решилась, а сейчас пришло время расплаты. Моей расплаты, не его. Для него еще все возможно. Пройдет время, он поправится, забудет меня и уйдет из этой избушки. А я навсегда уйду и из его жизни, и из его снов. Даже если он возьмет меня с собой как кошку, смогу ли я смотреть, как он обнимает другую? Называет ее своей, растит с ней детей. И лишь иногда, проходя мимо меня, невзначай потеребит по шкурке. Нет, я так не смогу. Даже от этих мыслей становится нестерпимо больно. Я должна его отпустить.

В эту ночь я пришла к нему в последний раз. Стоя на подмостках и любуясь ночным пейзажем, который так и не успел мне надоесть за все эти дни, я ждала. Ждала его с таким нетерпением и страхом, что сердце колотилось в груди, как безумное. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Так хотелось плакать, и жгучие слезы уже набежали на глаза. Я запрокинула голову вверх, чтобы не пролить их, судорожно сглотнула. Луна ярко светила в небе, и мне не хотелось думать о том, что больше не будет этих волшебных ночей, немой свидетельницей которым она была. И слезы все-таки не удержались и промчались двумя дорожками по моим щекам.

Я обняла себя за плечи в попытке успокоиться и тут же почувствовала теплые и такие знакомые руки, обнявшие меня сзади, и горячее тело, прижавшееся к моей спине. Как же хорошо чувствовать его тепло и эти руки, обвивавшие меня! И я обмякла в его объятиях, откинув голову ему на грудь, подставляя для поцелуев шею. Ее тут же опалило горячее дыхание. Он уткнулся в нее носом и шумно втянул в себя воздух. Провел горячими губами вверх по шее и нежно, чуть прикасаясь, поцеловал меня за ушком. Ощущение блаженства накрыло меня волной, и все тело стало таким легким и невесомым. А он коснулся губами моего ушка и прошептал:

– Я скучал.

Эти два простых слова легли в мою душу, как легкие пушинки первого снега на черную осеннюю землю. Такие же нежные, хрупкие и такие прекрасные. И от того, что я их больше не услышу, мне хотелось выть и кричать во все горло. Хотелось выпустить все потоки жгучих слез, которые сейчас сдерживала моя такая хлипкая плотина контроля. Но это наша последняя ночь, и я хочу провести ее, наслаждаясь его ласками, а не роняя слезы ему на грудь. Собрав все силы и сглотнув тугой ком в горле, я тихо ответила ему:

– Я тоже скучала.

Он чуть крепче сжал меня в объятиях и прижался лицом к ямке между шеей и ключицей. Его дыхание приятно щекотало мне кожу, руки поглаживали плечи; я могла бы, наверное, всю ночь стоять вот так, чувствуя его дыхание и легкий мужской аромат. Но я развернулась в его объятиях и, вскинув руки, обхватила ладонями его лицо. Я всматривалась в него, пытаясь запомнить каждую его черточку. Больше всего я боялась, что когда-нибудь придет время, и я не смогу вспомнить, как он выглядел, как горели его глаза, когда он смотрел на меня, и какими нежными были его руки. Я так хочу запомнить все это, хочу впитать в себя его образ, чтобы в те немногочисленные и нерадостные дни, что останутся у меня, я могла закрыть глаза и представить его себе, как наяву.

Он уловил что-то в моем настроении и спросил, слегка нахмурив брови:

– Что-нибудь случилось? Ты выглядишь печальной.

– Просто я так соскучилась по тебе, – ответила я, стараясь, чтобы моя улыбка не выглядела грустной.

Его лицо разгладилось, и он лукаво улыбнулся.

– Так соскучилась за целый день, что мы не виделись? – спросил он, наклоняя ко мне голову.

– Да, – протянула я, поддерживая его игру. – Это целая вечность, когда тебя нет рядом.

И я счастливо улыбнулась ему в ответ, запрокидывая голову. Наши лица так близко, еще движение – и наши губы встретятся, а мы стоим и смотрим друг другу в глаза, наслаждаясь этим ощущением скорой близости. Я не выдержала первой и, приподнявшись на цыпочки, коснулась его губ. Такие любимые и знакомые. Он помедлил лишь секунду, и его губы тут же накрыли мои. Сначала осторожно, едва касаясь, но с каждым моим ответным движением они становятся все настойчивее и требовательней. Я таю в его руках, все сильнее вжимаясь в его тело, как будто желая слиться с ним в одно целое. Объятия сжигают, а руки опаляют уже оголенную кожу. Я столько раз чувствовала на себе его руки, губы, что, кажется, уже не могу испытать чего-то нового, но каждый раз ощущаю все заново, еще ярче, еще тягучей. А сегодня эти ощущения такие сильные; они смешиваются с острой болью скорой разлукой, и я стараюсь впитать в себя все, что он мне дает, и отвечаю ему тем же. Он как будто чувствует мое настроение и тоже старается отдать мне больше. Объятия еще крепче, поцелуи на грани жестокости, сильные ритмичные удары бедрами – он как будто старается впитаться в меня, проникнуть сквозь кожу и раствориться во мне. А я не сопротивляюсь – раскрываюсь ему навстречу. Это похоже на сумасшествие. Мы стали сумасшедшими от любви.

Лежа в его объятиях, я все не решалась начать разговор. Но время шло, и я могла просто не успеть. Поэтому, набравшись смелости, начала.

– Ярим, – негромко позвала я его и, убедившись, что он слушает меня, продолжила: – Ты много раз спрашивал обо мне, но я не говорила тебе.

Я почувствовала, как он напрягся, но промолчал, и продолжила врать:

– Я расскажу тебе, надеюсь, ты сможешь меня понять. Я не настоящая, меня не существует в реальном мире. Я озерный дух, живущий в твоем озере, и это я наводила на тебя эти нереальные сны. Наверное, мне не стоило этого делать, прости, – мой голос дрогнул, а он по-прежнему молчал, и я, чувствуя себя предательницей, продолжила: – В первый раз это получилось случайно, а потом я просто не смогла сдержаться. Ты мне так понравился, что я решила за нас двоих, решила, что мы имеем право на пусть не долгое, но счастье. И я была очень счастлива с тобой, эти ночи стали для меня чем-то волшебным, но я всегда знала, что они закончатся. Мое время в этом мире подошло к концу, и мне придется уйти навсегда. Нас отпускают сюда только один раз в жизни и то ненадолго. Никто не может этого изменить. Сегодня наша последняя ночь.

Я замолчала и повернулась, чтобы увидеть его лицо. В темноте оно казалось застывшей маской невозмутимости, он по-прежнему молчал.

– Ярим, прости меня за то, что околдовала тебя и не сказала, кто я на самом деле. Мне так жаль. Я буду помнить тебя всегда, но не хочу, чтобы ты всю жизнь провел в иллюзии. Ты должен выздороветь, уйти из этого леса, встретить хорошую девушку и жить счастливо. А меня забудь. Чтобы …

– Нет, – спокойным голосом прервал он меня.

– Ярим, но ты… – удивилась я и попыталась снова начать ему объяснять.

– Нет, – все так же спокойно ответил он и еще крепче обнял меня, прижимая к себе. – Я не собираюсь тебя забывать, и другая мне не нужна, я найду тебя.

И столько твердости было в его словах, что мое сердце предательски пропустило удар, и на миг мне показалось, что у нас и вправду все еще может быть. Но тут же одернула себя, прекрасно понимая, что этому не бывать. Не знаю, чего я от него ждала, но только не такой реакции. Не этого упрямого спокойствия в его голосе. И что теперь делать? Как убедить его, что это все бесполезно, что он просто будет тратить свое время? Я уже пожалела, что решила сочинить для него эту сказку. Но мне так не хотелось просто уходить и оставлять его совсем без объяснений.

– Ярим, – попробовала я снова его образумить. – Ты не сможешь…

– Не говори мне, чего я могу, а чего нет, – резким тоном перебил он меня. – Если понадобится, я переверну это проклятое озеро вверх дном, но найду тебя. Сделаю все, чтобы вытащить тебя оттуда. А тебя не отпущу. И мне все равно, даже если мы с тобой сможем видеться только во снах, я готов на это. Ты моя, а я твой. Все очень просто, Улина, – он нежно погладил меня по щеке и сказал уже более мягким тоном: – Поэтому сейчас ты мне расскажешь все, что может мне помочь найти тебя. Самое лучшее, что случалось со мной в этой жизни – это ты, и я не отпущу тебя, просто не смогу.

И он поцеловал меня. Поцелуй вышел с ноткой отчаяния и горечи, он пленял и завораживал.

– Не отпущу. Никогда, – прошептал он мне в губы.

И что мне теперь делать? Все пошло не по плану, хотя его, как такового, и не было. Просто я почему-то даже не подумала о его возможной ответной реакции. Решила, что он просто отпустит меня. А он как будто только обрадовался, и огонек решимости, что зажегся в его глазах, сказал мне о том, что я только ухудшила ситуацию своей ложью. Теперь он будет искать меня, но не там, где нужно. Черт! И что теперь мне делать? Нужно подумать, хорошенько подумать. Ночь подходила к концу, и я уже чувствовала, как меня тянет назад. Повернувшись, я погладила его по щеке и только успела сказать:

– Прощай.

Он исчез, и только быстрый горячий поцелуй, что успел опалить мою ладонь, все еще горел на ней. Вернее, на моей лапке. Я быстро соскочила с его кровати и метнулась на свою лежанку. Мысли путались, я ругала себя за поспешное решение, которое, очевидно, не только не остановит его от похода в город, но и ускорит его. Пока я лежала и перебирала различные варианты, как мне исправить ситуацию, Ярим проснулся и был мрачнее тучи. Я впервые видела его таким. Движения резкие, брови сведены, а в уголках рта хмурые складки. Он посмотрел на меня. Взгляд был задумчивый, но угрюмый и жесткий. Стало не по себе, захотелось зарыться в лежанку и скрыться с его глаз долой. Но выдавать себя нельзя, и я смотрела на него невинными глазами. Его взгляд потеплел, грустная улыбка появилась на губах, он подошел ко мне и ласково погладил.

– Что с женщинами не так, Синеглазка? Почему они думают, что стоит им принять какое-то очередное глупое решение, и все вокруг должны ему слепо следовать? – сказал он, наклоняя ко мне такое родное и уже практически чистое от язв лицо. – Она, видишь ли, уже все решила за меня, спланировала мою жизнь и помахала ручкой. А сама куда-то намылилась и даже не удосужилась посвятить меня в свои планы заранее. Ухожу – и все. Ну кто же так делает? – спросил он у меня укоризненно. – Вот найду ее и хорошенечко отшлепаю за это. Не сомневайся, Синеглазка, я ее из-под земли достану. Мне нужно только немного подумать.

Склонившись, он поцеловал меня в лоб и ушел на улицу. А я так и лежала, понимая, что я полная дура. И как я раньше не поняла, что он не отпустит меня так просто и будет искать? Значит, не верила ему и не думала, что он настолько любит меня. Стало так горько. Зачем я вообще все это затеяла? Нужно было держаться от него подальше, как и хотела с самого начала! Идиотка!

Ругала я себя еще долго, даже когда вышла на улицу. Утро было по-летнему теплым, и я с наслаждением потянулась, выгнув спину. Ярим стоял на берегу озера и смотрел куда-то вдаль, затем резко развернулся и решительной походкой направился к сараю. Оттуда он вышел с топором в руке и ушел в лес. Весь день я слышала яростный стук топора. Казалось, он решил вырубить весь лес, и я предусмотрительно держалась подальше от него.

Следующие два дня он с еще большим остервенением махал топором и уже завалил дровами часть сарая. Наверное, он злился, что я не прихожу ночью. А что я? Я ведь уже сказала, что прийти не могу, нужно хотя бы в этом быть последовательной. Кроме того, я боялась. Боялась, что, когда приду к нему, он сможет вытрясти из меня правду. А правду ему говорить я не собиралась. Никогда и ни за что я не позволю ему рисковать своей жизнью ради меня. Никогда! И я лежала ночью без сна, слушая его уже почти ровное дыхание.

На следующий день он встал с рассветом, когда я только-только сомкнула глаза. Позавтракал, собрал вещи и приготовил мне огромную миску с едой. Я следила за ним внимательно и, как только он надел тонкий плащ, слетела с печки и встала перед дверью. Я зашипела, как только он двинулся к ней. В моей голове билась только одна мысль: «Не пущу!» Он удивленно посмотрел на меня, слегка приподняв брови, и спросил:

– Ты чего, Синеглазка?

Я снова зашипела, зло смотря ему в глаза. А он лишь улыбнулся, подхватил меня на руки и крепко обнял.

– Я скоро вернусь, Синеглазка. Два дня – не больше. Ты пойми, я не хочу жить без нее. Она как кусочек души моей. Это кажется странным, но эти сны были не простым развлечением, это важно. Я должен ее найти. Я знаю, она ждет меня. В городе живет дед одного из моих старых друзей. Говорят, он многое знает и, возможно, сможет мне помочь. Я спрошу у него совета. И вернусь. Обязательно вернусь, я не брошу тебя здесь одну. Ты же теперь моя семья. Главное – не убегай и позаботься о козе, ей придется туго в эти дни, молоко некому будет забирать. А я скоро вернусь.

И он, опустив меня на мою лежанку, ушел. Теперь осталось только надеяться, что он вернется и снова не заболеет. А я осталась одна. В его доме, да еще и с этой паршивой козой. Отношения у нас с ней изначально не заладились: она гоняла меня при любом удобном случае, благо, хоть привязана была на веревку у столба.

Прошло два дня, а Ярим все не возвращался. Я забеспокоилась. А когда прошло еще два дня, я была уже в панике. Картины, одна хуже другой, мелькали перед глазами. А если и вправду что-то случилось? Где же его носит? Ведь обещал! Я нервничала и даже не уследила, как эта поганка коза подцепила меня на рога и подбросила высоко в воздух. Вот же зараза! А я ей еще травку специальную носила кушать, чтобы молоко в вымени не появлялось новое. Неблагодарная! Что с нее взять? Коза – она и есть коза.

Когда он не появился и через неделю, я уже была так взвинчена, что планировала свой поход в город. Этой ночью спала чутко и проснулась от первых вспышек грозы. Раскаты грома гремели где-то совсем рядом, но дождь пока еще не спешил поливать землю. До моего чуткого слуха донеслось блеяние этой негодной козы, и я с удовольствием подумала, что она, наверное, боится грозы. Так ей и надо, пусть немного подрожит от страха в своем сарае. Она уходила спать в свое стойло каждый вечер, все так же привязанная за длинную веревку, а утром так же спокойно выходила пастись на лужайку. Ей полезно немного побояться, а то совсем уже обнаглела. За эту неделю она меня садила на рога еще пару раз, подкарауливая в самый неожиданные моменты.

Я лежала и слушала ее блеяние, пока до моего носа не дошел слабый запах гари, и я, тут же подскочив, бросилась на улицу. Сарай, где была коза, уже весь был объят пламенем. Судя по всему, в него попала молния, а дождь еще только-только начинал накрапывать. Сухие бревна и мох между ними служили отличным горючим, и огонь уже вовсю плясал свой неугомонный танец. Где-то внутри надрывалась коза. Почему она не выбегает? Глупое животное! Стремглав я помчалась внутрь, и только на мгновение мне показалось, что где-то далеко услышала: “Синеглазка!”.

Сарай уже вовсю полыхал и внутри. Стопки поленьев, так старательно заготовленных Яримом, тоже стали заниматься огнем. Дым начал заволакивать все вокруг. С трудом пробравшись к загону козы, я увидела, что она запуталась в своих веревках и теперь не может выйти. Наверное, испугалась и рванулась не глядя. А я с горечью поняла, что не могу их распутать. Глупое животное! Я металась вокруг, пытаясь перегрызть веревки или хоть как-то переместить их лапами, но мне это не удавалось, еще и коза металась из стороны в сторону, все больше затягивая их. Дым уже заволок все внутри, а бревна, уложенные на крыше, начали угрожающе потрескивать. Скоро тут все обрушится. Я ничем не могла помочь этому животному. Коза уже не металась по загону, а начала опускаться на земляной пол. Пламя охватило солому на полу и уже подбиралось к нам. Дым достиг пола, и дышать стало совсем тяжело. Я с ужасом поняла, что уже не смогу выбраться отсюда. Вот и все. Случилось то, чего еще несколько месяцев назад я так желала. Почему же сейчас так страшно? Хотелось метаться в поисках выхода, но тело уже стало ватным, и я опустилась на пол. Сзади послышался треск обвалившейся части крыши. Волна жара добежала до нас, и воздуха совсем не осталось. Это конец. И я закрыла глаза.

Теряя сознание, я почувствовала, как сильная рука резко вздергивает меня за загривок и я куда-то лечу. Несколько секунд полета – и я резко вздрагиваю от тугих холодных струй дождя, бьющих по мне. Не знаю, сколько времени я лежала на земле и вдыхала запах мокрой травы. Холодно, но как же хорошо! Дождь смывает гарь и копоть с… моего голого тела. Осознание приходит с запозданием. Я с трудом сажусь и обхватываю колени руками. Я человек! И это не сон! Ведь не сон? Судорожно оглядываюсь вокруг.

Кругом темно, и только зарево от еще горящего сарая освещает поляну. Недалеко лежит коза, тяжело дышит, но жива. Это хорошо. Но как мы с ней здесь оказались? Поворачиваю голову и встречаюсь с горящим взглядом Ярима. Он сидит недалеко от меня на траве в остатках обгорелой одежды, смотрит в упор. А лицо такое счастливое. Широкая белозубая улыбка ярко выделяется на фоне черного от гари лица. Кажется, он застыл и не может отвести от меня взгляд и только глупо и счастливо улыбается.

А я вдруг поняла, что только что произошло. Он спас меня! Спас, рискуя своей жизнью! Проклятья больше нет, и я свободна. Свободна! От осознания этого я улыбнулась ему так же счастливо и не сдержала слез. Он тут же с большим трудом встал и, достав из мешка, что валялся недалеко от нас, свой плащ, подошел ко мне. Он шел медленно, не отрывая от меня взгляда. Ласковым движением накинул на меня свой плащ и заботливо укутал. Вблизи его глаза показались мне еще более яркими, и я никак не могла отвести от них взгляд. И было в них обещание всего, о чем я мечтала и на что боялась надеяться. Тут же перед глазами пронеслись картинки нашего совместного будущего. Небольшой домик в деревне недалеко от домика бабушки, дни, полные счастливых хлопот, и ночи, заполненные нежностью и страстью.

Он протянул ко мне слегка дрожащую руку и дотронулся до моего лица, словно боясь, что я, как видение, сейчас развеюсь в темноте ночи. Но я здесь! И теперь никуда не исчезну! Я потерлась щекой о его руку, а из его груди вырвался тихий вздох облегчения. Он прошептал, склоняясь к моим губам:

– Ну здравствуй, Синеглазка.