— Сегодня взрывать не смогу, — сказал Джамиль. — Кажется, заболел.

Я смотрел на него сверху и чувствовал, как внутри закипает бешенство. Дали бы волю — взял бы пистолет и пустил пулю в этого симулянта. Завтра, может, так и сделаю. Два последних дня Джамиль выдумывал то один повод, то другой, лишь бы не приступать к работам. Сегодня он, видите ли, заболел.

— Чем ты заболел, ублюдок? — спросил я, едва сдерживая гнев. Не пристало командиру выходить из себя.

— Вот, смотри, — не поднимаясь, Джамиль вытянул трясущуюся руку. — Я не смогу установить взрывчатку, пока это не прекратится.

Его лоб блестел от испарины, глаза налились красным, но я все же чуял обман. Может, он и не симулирует, но что-то скрывает. Я всегда чувствую такое — недаром же обучался искусству допроса, трудился на пакистанской таможне и дважды был женат.

— Твое счастье, что других специалистов нет, — сказал я. — Слышал, что стало с прежним?

Конечно же, он слышал. Пять дней назад присланный из города взрывник сорвался с высоты и сломал ногу. Лечить его не стали. Абдул, глава нашего отряда, изрешетил его из автомата и велел найти нового. Из Кабула привезли этого Джамиля — отыскали его на какой-то стройке. Теперь он нещадно тянул время. Целый день ему понадобился на осмотр объекта, потом он уехал за собственным скалолазным оборудованием и потерялся на двенадцать часов. Сегодня у него тряслись руки.

— Говорят, ты работал с шурави? — спросил я.

— При чем здесь это?

— Ты афганцев убивал?

— Конечно, нет! Я работал на стройках. Строил школы и больницы. И скалы взрывал, чтоб дороги прокладывать.

— Ты строил дома захватчикам и предателям. Ты прокладывал дороги, чтобы их танки продвигались дальше и убивали нас. Ты взрывал мечети.

— Что?! — Он вытаращился от удивления и страха. — Не было такого!

— Если ты не взорвешь эти проклятые статуи — будет так. Завтра же! А если твои ручонки не перестанут трястись, клянусь, я их отрублю!

Он опустил голову.

— Хорошо, я постараюсь.

— Постараешься? — переспросил я, понизив голос. — Не знаю такого слова — «постараюсь». Либо да, либо нет.

— Я сделаю, как ты сказал. Взорву их.

Буддийские статуи пытались уничтожить уже как минимум трижды, каждый раз убеждаясь, что сделать это непросто. Огромные фигуры, высеченные прямо в скале, не сдавались человеку. Со своей пятидесятиметровой высоты они безмятежно взирали поверх долины с чахлой растительностью, поверх вспаханных угодий и городка, в котором минареты едва выглядывали из-за малоэтажных строений. Казалось, что помыслы идолов столь же возвышенны и чисты, как афганское небо. Правда, с недавнего времени надменности у них поубавилось. Лицо одной из статуй повредили артиллерийским огнем, а на голове второй подожгли автомобильные покрышки, и она закоптилась до черноты.

Нынешние события в Бамианской долине, где дислоцировался мой отряд, будоражили весь мир. После того как мулла Омар призвал уничтожить идолов, культурные деятели планеты в один голос завопили о варварстве, хотя до этого, я был уверен, знать не знали о статуях. «Дикость удручает и озадачивает», «Талибы посягают на культурное наследие человечества», «Ужасно видеть расчетливое хладнокровие», «Решение „Талибана“[1] бросает тень на весь ислам»… Читая западные газеты и журналы, мы хохотали над подобными заголовками, они придавали нам уверенности. Все мировые лидеры привыкли болтать, а здесь, в Афганистане, на красивые речи и правильные слова не обращают внимания. Здесь уважают силу.

Силу… Последним, кто предпринял хоть какие-то действия, был Карим Халили. Он сумел поднять восстание в Бамиане и на несколько дней вытеснил нас из провинции. Несколько дней — всего-то! После трех выигранных сражений «Талибан» вернулся и надежно обосновался в долине, всерьез и надолго. Дело ведь не в поганых статуях: тут, в Бамиане, единственный проход через Гиндукуш. Это место стратегически важно.

Следующим утром, собираясь к Джамилю, я прихватил мачете, подаренное мне инструктором тренировочного лагеря. Я вправду намеревался отсечь взрывнику руку, если она по-прежнему дрожит. Дальше откладывать я не мог, мне самому могло не поздоровиться. Абдул поручил это мне, и скоро он должен вернуться.

Джамиль уже проснулся. Он был улыбчив и бодр. Свои инструменты сложил в армейский рюкзак, кое-что завернул в матерчатую сумку.

— Ты готов?

Он снова улыбнулся, глядя на мачете в моей руке, напялил голубую бейсболку и кивнул.

Мы погрузились в пикап. Я сел в кабину, а Джамиль — в кузов, где расположились шестеро рабочих.

Выехав из города, пикап обогнул несколько разрушенных домов и свернул на ведущую к скалам дорогу. В желто-оранжевой породе тут и там зияли гроты, похожие на открытые рты. Когда-то они служили пристанищем буддийским монахам. Целый монастырь в скале, муравейник.

Мы остановились у первой статуи. Каменный идол был настолько высок, что стоящий у подножия человек едва дотянулся бы до его щиколотки. Взглянув наверх, я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Да, повалить такую громадину будет непросто.

— Приступайте! — скомандовал я и отошел к стоящему неподалеку домику, в тени которого прохлаждались трое бойцов. Все были с автоматами, одеты в черные жилеты поверх просторных рубах, бороды блестели от пота.

— Я слышал, будто мулла Омар велел сохранить статуи, — сказал один из бойцов. — Говорят, что сюда туристов возить хотели.

— Кто сюда поедет? — усомнился другой. — Разве есть туристы-смертники?

Поначалу мулла Омар, действительно, хотел остановить разрушение. В Бамиан даже прибыла комиссия ООН и какой-то человек, занимающийся реставрацией и ремонтом дренажной системы. Однако политикам не удалось договориться. Что-то пошло не так, и амир призвал уничтожить «объекты культа».

— Слышал, что шведы предлагали много денег, — сказал мне боец. — Это правда?

— Правда, — ответил я. — Никто не дал афганцам денег, чтобы накормить умирающих детей. Всему миру плевать. Но ради идолов они готовы раскошелиться.

Я снова глянул на статуи. Джамиль и его помощники крутились у ног Будды и отчаянно спорили. Я не выдержал и подошел к ним:

— Что у вас происходит?

— Технический момент, — пояснил взрывник и улыбнулся. — Нужно рассчитать, куда заложить динамит.

Я почувствовал, как от гнева напрягся живот. В первый день Джамиль облазил весь объект, осмотрел его вдоль и поперек — и вот опять.

— Что решил? Куда будешь закладывать?

— Под ноги. Там наибольшая нагрузка.

— Взгляни туда.

Я указал наверх и, когда Джамиль поднял голову, врезал ему в солнечное сплетение. Он замычал и сложился пополам, а затем опустился на колени. Голубая бейсболка упала на землю. Рабочие стояли рядом и не знали, куда им смотреть.

— Вставай! — Я приподнял его за ворот рубашки и толкнул прямо на каменную ступню. Джамиль ударился головой и снова упал.

— Вставай! — повторил я и взялся за пистолет.

Он поднялся на трясущиеся ноги и посмотрел исподлобья. На висок из-под курчавых волос стекала кровь.

— Скажи еще раз, где заложить динамит?

— Под ноги, — пробормотал он и вдруг заорал: — Под ноги! Под ноги его заложу!

Я с большим трудом заставил себя убрать пистолет в кобуру, подошел к Джамилю очень близко и сказал:

— Так уже делали. Не видишь следы от взрывов? Эта статуя высечена в скале, она ее часть. По ней из пушек стреляли, из танков, из зенитных установок. Минами противотанковыми подрывали. А ты — «под ноги»!

Он молчал некоторое время, затем размазал кровь по лицу и прошипел:

— Что ты хочешь от меня?

— Не изображай из себя придурка! Ты спустишься по веревке, просверлишь шесть дыр и заложишь в них взрывчатку. Все для этого есть в твоих вещах.

Водитель позвал меня, показывая спутниковый телефон, и я отошел. На связи был маулави Мохаммад — бамианский губернатор.

— Как продвигаются дела, Саид? Уже начали?

— Сейчас будут поднимать людей наверх. Часа через три, я думаю, заложим взрывчатку.

— Хорошо, я постараюсь приехать. И на камеру снимите, когда будете взрывать.

— Конечно.

Я вернулся к своим горе-рабочим.

— Сверху спуститься не получится, — заявил Джамиль.

— Почему это?

— Ниша слишком глубокая, до статуи не дотянешься.

— Считаешь меня идиотом, Джамиль? Не понимаю, чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы тебя отпустили — взрывай идола. Я ведь тебя по-хорошему прошу!

Я повернулся к рабочим:

— Приеду через два часа. Если в этой статуе не окажется ни одной новой дырки — начну убивать по одному человеку каждые полчаса. Все понятно?

Рабочие засуетились, перестав оглядываться на Джамиля. Они обсуждали, как лучше забраться на скалу, готовили инструменты и снаряжение.

Я уехал с тревожным чувством. Нужно было договориться с телевизионщиками и газетчиками, послать отчет в министерство информации. Общество сохранения культурного наследия Афганистана отправило своего наблюдателя, который пятый день не мог добраться до места — постоянно попадал в передряги.

Вернувшись через два часа, я обнаружил у статуи настоящий переполох. Стояло несколько машин. Оператор с камерой пытался снимать, но боец отпихивал его автоматом и кричал. Рабочие носились между ног идола — там, где чернел проход в пещеру. Один из вооруженных людей сразу же подбежал ко мне и доложил:

— Он повесился!

— Кто?

— Взрывник.

Только сейчас я разглядел лежащее около пещеры тело, возле которого склонились люди. Кажется, Джамиль шевелился.

— Так он жив?

— Да, его вовремя заметили. Он привязал пояс к перекладине на лесах, пока остальные взбирались на скалу.

Сжав кулаки, я протопал к пещере. Джамиль смотрел на меня с отчаянием. У него на шее красовался багровый след.

— Ты что творишь, ублюдок! — крикнул я, и окружающие исчезли. — Чего ты хочешь, я не пойму? Скажи мне!

Он не ответил, только посмотрел на меня как самый несчастный в мире человек. Молил о помощи? Или просил его добить?

— Мы проделали две дыры — в голове и шее, — раздался позади голос рабочего (Фарид — кажется, так его звали). — Наметили еще четыре: две в груди и две на животе.

— Глубина?

— Полтора метра, — сказал Фарид. — Дальше перфоратором не проберешься.

— Хорошо. Продолжайте. А этого отнесите в кузов.

Я все больше убеждался, что не понимаю чего-то. Это меня всегда раздражало, с детства. Я поломал четыре конструктора, не в силах с ними совладать, раскурочил мотоцикл, который не удалось починить, а теперь хотел пробить голову этому Джамилю и вытащить оттуда мрачную тайну, присутствие которой ощущал. Что он вытворяет? Почему не боится?

В городе взрывника перетащили в дом. Я связался со штабом, велел прислать врача.

Позвонил губернатор:

— Почему отложили, Саид? Меня все дергают.

— Взрывник заболел, перенесли на завтра, — ответил я. — В остальном все готово.

— Больше никто этого сделать не может? — В голосе Мохаммада ощущалась тревога.

— Лучше наверняка. Лишними попытками мы только портим себе репутацию. Не хочу, чтобы журналисты смеялись.

— Действительно, — согласился губернатор. — Но слишком не затягивай, Саид. Завтра!

— Конечно.

Я снова позвонил в штаб и приказал выяснить, нет ли у Джамиля родных. Мне пообещали, что узнают. Спустя полчаса стало известно: в Кабуле проживает супруга взрывника и две дочери. Я распорядился, чтобы завтра утром их привезли к статуям. До столицы и обратно — четыреста километров. Должны успеть.

Когда врач оставил Джамиля, я зашел в дом, где было прохладно и пыльно. Взрывник валялся на узкой лежанке в углу и смотрел на меня с опаской. Глянул на мои руки — нет ли в них мачете или пистолета. Ничего не обнаружив, успокоился.

— Как зовут твою младшую? — спросил я, присаживаясь на стул.

— Младшую? — переспросил он и зачем-то покосился на оконце под потолком.

— Твою младшую дочь. Имя!

— Мариам. Зачем ты…

— Я не гарантирую, что первой убью именно ее. Имен спрашивать не стану. Просто выстрелю в ту, что выглядит моложе.

Он молчал. Да и что тут можно ответить?

— Завтра ты увидишь это, если не выполнишь задание. Сначала на песок к твоим ногам упадет Мариам, затем — вторая, старшая. А жену твою я убивать не стану. Пускай она стоит и смотрит на тебя.

Его губы дрогнули.

— А сегодня, — продолжил я, — ты расскажешь, почему так упорствуешь. Что скрываешь?

Джамиль сел и обхватил руками голову.

— Убей меня! — провыл он. — Я не стану взрывать! Не стану!

— Почему? Ты буддист?

— Буддист… — повторил он и засмеялся. — Это было бы слишком просто!

— Говори! У меня мало времени.

Он дернул себя за волосы и завалился на бок — лицом к стене. Полежал так с минуту, затем снова сел и смерил меня взглядом.

— Знаешь, что символизируют эти статуи? — спросил он.

Пожав плечами, я ответил:

— Это идолы. Буддисты поклоняются им… Поклонялись когда-то давно.

— Нет, не идолы. Статуи олицетворяют древнейшие расы. Расы гигантов. Когда-то они жили на земле. Первый монумент — более пятидесяти метров в высоту. Второй — около тридцати. В долине есть и другие статуи. Последняя из них не намного выше человеческого роста. Гиганты мельчали, пока не превратились в людей.

— Что еще за бред? Откуда ты это взял?

— Помню, — сказал он. — Я многое помню. Разные времена, разные жизни…

— Ты веришь в прошлые жизни, ублюдок?

— Хотелось бы не верить! Но как, если перед глазами сотни воплощений? Многие жизни я помню плохо, в общих чертах. А некоторые — будто бы вчера закончились.

Я понял, что должен разозлиться на него, но на душе было спокойно. Вместо того чтобы гневаться, я вдруг вспомнил разговоры моего отца с заходившим на чай другом — учителем истории. Философские беседы происходили в нашем доме регулярно — едва ли не каждую субботу, и всякий раз я подслушивал из своей комнаты, выхватывал сквозь стены умиротворяющие голоса, обрывки речей. Я мало слышал и еще меньше понимал. Да и не старался понять — меня зачаровывал сам ход беседы, ее плавное течение, с продолжительными аргументами и торжественными нотками в завершение каждого предложения. Я слушал разговоры, как слушают музыку. А вот беседу о реинкарнации я запомнил хорошо. Учитель выступал за возможность перевоплощений и приводил в доказательство цитату из Корана: «Он — тот, кто дал вам жизнь, и Он пошлет вам смерть, а затем снова дарует вам жизнь». Отец отвечал, что эта фраза с большей вероятностью относится к воскресению, нежели к реинкарнации, на что учитель заметил: «Мухаммед утверждал, что мудрость Корана зиждется на сокровенном значении слов, в каждом стихе имеется два значения — явное и скрытое. Возможно, там, где большинство читает о воскресении, на самом деле написано о перевоплощении».

— И чем ты стукнулся, что вспомнил прошлые жизни? — спросил я Джамиля.

— Это случилось несколько тысяч лет назад. Тогда на земле была другая религия, а я был жрецом. Я попросил у богов бессмертия, но они мне отказали. Сказали: бессмертие — это проклятие, наказание. Тогда я разозлился и поджег храм. Я решил, что благодаря этой дерзости хотя бы мое имя останется в вечности. Люди будут помнить того, кто бросил вызов богам.

— Герострат, — вспомнил я. — Он уничтожил храм в Древней Греции.

— Храм Артемиды в Эфесе, — уточнил Джамиль. — Это случилось много позже. Но и это свое воплощение я тоже прекрасно помню.

Смутная догадка уже зарождалась у меня в голове:

— Так ты… постоянно уничтожаешь храмы?

— Я добивался бессмертия, и я это бессмертие получил. Боги сделали так, что я помню прошлые жизни. И знаешь, что за силы тащат меня через вечность? Силы разрушения, вызванные мной. В каждом воплощении я вынужден уничтожать святыни и никак не могу выбраться из заколдованного круга, из этой чертовой петли! Судьба подсовывает мне ценные книги, иконы, полотна, манускрипты, реликвии. Я участвовал в разрушении Иерусалимского храма, поджигал Александрийскую библиотеку, помогал Савонароле разводить костры, палил из пушек по Сфинксу. Я разбил говорящую голову — творение Альберта Великого. И еще много такого, о чем ты даже не слышал!

— А что уничтожил в прошлый раз?

— В прежней жизни я поджег Золотой храм в Киото.

— Зачем? Тебя заставили?

— Я был душевнобольным. Каждый раз возникают причины сделать это. Сейчас вы, мерзавцы, принуждаете меня. — Он снова лег и прошептал: — Как же я устал! Уже тысячу лет как дьявольски устал!

Я не знал, что ему сказать. Встал и налил в кружки холодный чай. Джамиль пить отказался, никак не отреагировал на протянутую кружку, и я поставил ее на стол.

— Ты знаешь, как избавиться от этого проклятья? — спросил я.

— Конечно, знаю! — Он встрепенулся и сел. — Один мудрец сказал, что для этого достаточно единственной жизни без разрушений. Если я однажды ничего не уничтожу, боги простят меня. Вот я и надеялся, что дожил до этого. Думал: здесь, в Афганистане, и уничтожать нечего, кроме скал и отслуживших свой век башен. Хотел жить спокойно со своей семьей. Нет, явились вы с дурацкой идеологией! Будьте вы прокляты!

Он вскочил на ноги, подошел к окну и жадно втянул воздух. Потом обернулся и спросил:

— Ты не веришь мне?

— Не верю, — подтвердил я.

— Так отчего я, по-твоему, не хочу их взрывать?

— Ты безумен.

— Ах да! Извечное объяснение! Все, что непонятно, — из области безумия. Немного лекарства, и все пройдет! Подлечить всех, и не останется ничего необъяснимого в этом мире! Все встанет на свои места…

— Угомонись! — приказал я. — Верю я тебе или нет — не имеет значения. Мы должны взорвать статуи. Завтра ты заложишь динамит, а я проконтролирую. Возможно, потом мы побеседуем о твоих прошлых жизнях.

— Потом? Это вряд ли. Обычно я недолго живу после уничтожения.

— Меня это не касается.

Я вышел, оставив его один на один с отчаяньем. В доме поставил караул — на тот случай, если Джамилю вздумается повторить суицид. Возвращался пешком, смотря вдаль, поверх приземистых домов. Приближался закат, это было заметно по едва уловимому оттенку света — будто кто-то уронил несколько гранул марганцовки и они растворились в воздухе.

Джамилю я не поверил, но воспоминания о философском разговоре отца с учителем истории что-то всколыхнули в моей душе.

Группировка «Талибан» — экстремистская организация, запрещенная в России.