Размяв пальцы и немного поморгав, я снова взялась за карандаш. Третий час сижу за книгами, в глазах рябит. Хоть бы кто поджег уже эту дурацкую библиотеку и меня вместе с ней.

Вздохнув, я снова принялась старательно вчитываться в текст, но тут же где-то в кармане наброшенной на спинку стула куртки тревожно завибрировал мобильник. Мама, стопроцентно мама.

— Алло?

— Кэрол?! Кэрол, где ты?

— Все в порядке, ма. Я в библиотеке, я же предупредила, что буду там. — Какой мой голос контрастно тихий и усталый по сравнению с ультразвуковым маминым.

— Уже девятый час! Я позвоню отцу, и он заедет за тобой.

О боги, ну как все сложно.

— Не стоит, я уже договорилась, что меня довезут до дома. Не надо беспокоиться, правда.

Пауза.

— Кто?

— Что — кто? — Как-то я после всех этих книг туговато соображаю.

— Кэрол, не действуй мне на нервы! Кто повезет тебя до дома? — Я очень люблю свою маму, но от ее требовательного тона режет в ушах.

— Одноклассница, — уже по повисшему молчанию поняв, что совершаю этой «одноклассницей» катастрофическую ошибку, я поспешно уточнила:

— Вилл Стюарт, мам, та девочка с белыми волосами, с которой я ходила в кино месяц назад.

— На мотоцикле? Ты с ума сошла? Она тебя убьет!

— Не убьет, она водит очень аккуратно. — И, поняв, что этот разговор может длиться бесконечно, я добавила:

— Все, мам, я в читальном зале, тут нельзя разговаривать по телефону.

И сбросила. Ну да, теперь меня ждет очередной нагоняй от родителей, но зато хотя бы еще час я буду жить нормально. По ощущениям, совесть чесалась, но не особенно сильно.

Взглянув на часы, я обнаружила, что Вилл уже ждет меня у входа. Аккуратно сложив все книги и быстро собрав рюкзак, я выбежала из зала, кивнув в холле всегда внимательной библиотекарше.

На улице было еще сравнительно светло, хотя небо на востоке понемногу серело. С удовольствием вдохнув прохладный воздух, я стала искать взглядом знакомый черный байк.

— Хей, книжный червяк! — кто-то подлетел сзади и обхватил меня руками. — Давай сюда свой чемодан и погнали!

Я обернулась, невольно вздрогнув и тут же устыдившись этого. Сзади меня стояла, радостная, как годовалый ребенок, разбивший свою первую тарелку с кашей, Вилл Стюарт собственной персоной. Кожаные перчатки, светлая майка, потрепанные джинсы, копна белых, как снег, волос и вечные бесенята в карих глазах — вот и вся моя одноклассница, если смотреть мельком. Хорошо все же, что родители видели ее только один раз и издалека.

Послушно вручив девушке рюкзак, я сморщила нос.

— От тебя пахнет пивом.

— Ясное дело, сегодня же вечер субботы. Тебе бы тоже не помешало, чтобы от тебя им пахло. Детка, на твое семнадцатилетие все пили молочные коктейли. Это патология. — Очаровательно жестикулируя в такт каждому своему слову, она пошла вдоль улицы к стоянке, увлекая меня за собой.

— Ты не была на моем семнадцатилетии, — пробурчала я себе под нос.

— Точно. Зато там были твои мама, папа, партнеры твоего папы по бизнесу, тетя Роза, дядя Тод, дедушка Кларк, которого можно называть только «сэр», миссис Смит и ее четыре терьера, парикмахер твоей мамы… — с готовностью принялась загибать пальцы Вилл.

— Уймись уже, а, — уныло попросила я, негласно признавая проигрыш.

Остановившись, Стюарт смерила меня долгим взглядом, а потом решительно обняла за шею и чмокнула в щеку.

— Если бы я не знала, что ты на самом деле классная девчонка, я бы решила, что ты адская зануда, клянусь своими трусами с логотипом Феррари!

Я закатила глаза, надела шлем и уселась на заднее сиденье мотоцикла, все еще усиленно делая вид, что дуюсь, однако внутри у меня и правда становилось легче, веселее, усталость куда-то девалась. Так, наверное, всегда бывает с людьми, которые попадают под асфальтовый каток обаяния Вилл.

Хмыкнув, она завела байк, и мы резко рванули с места.

Никому в этом никогда не признавалась, но ездить вот так мне нравится. Водит Стюарт просто как японский летчик-камикадзе времен Второй мировой, но меня это не пугает. Я ей доверяю, а даже если бы и нет — мелькающие огни, вывески, машины и еще какие-то пятна, входя в сговор с обдувающим со всех сторон ветром, всегда рождали где-то в животе то чувство замирания и восторга, которые можно испытать разве что катаясь на американских горках, и которое я ни за что на свете ни на что не променяю.

Как мы и решили заранее, Стюарт тормознула мотоцикл на углу моей улицы. Поблагодарив ее и попрощавшись, я неспеша побрела к дому, желая лишь одного — добраться до ванной. Как я ни старалась, а все же тяжело было отогнать назойливые мысли о том, что я так же молода и полна сил и жажды действия, как и подруга, но сейчас именно она поедет развлекаться с такими же сумасшедшими и яркими людьми и бог знает чем заниматься. Ну, а я…

— Ты совсем совесть потеряла? Где ты была столько времени?

Вот.

Стоило только ключ в замке повернуть — суровое лицо, сдвинутые на переносице колючие седеющие брови… О, Летающий Макаронный Монстр, дай мне сил.

— Мы выехали сразу, как мама позвонила, пап.

— Кто это — «мы»?

Все, я больше этого не вынесу.

— Тебе мама все подробно объяснит. — Еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, я скинула ботинки, поднялась наверх и закрылась в ванной комнате. Прямо как была, в куртке и с рюкзаком, набитым тетрадями.

— Кэрол! Кэрол, открой немедленно! Это похоже на бегство, ты не находишь?

Я включила кран в раковине, душ и оба крана ванной на полную мощность. Шум воды заглушил голос отца. Ну, фух.

— Не бегство, а капитуляция, папа, — резюмировала я себе под нос, скидывая одежду и погружаясь практически в кипяток. О да-а-а-ха-а.

Что-то я наглая в последнее время с родителями стала. Ухожу посреди разговора, трубки бросаю, грублю все время. Сказывается усталость.

Не дело так жить. Вообще-то у меня отличная родня, и мама с папой. Просто отец — воспитанный по пуританским обычаям консерватор, бывший политик-республиканец — страшно подумать. Ну, а мама ему под стать. Иногда мне кажется, что она не отдельный человек вообще, а бесплатное прилагательное к отцу. Причем согласованное. Б-р-р, опять вся эта учеба отовсюду лезет.

Сделав глубокий вдох, я зажала нос и погрузилась под воду. Вот, вот так отлично. Все шумит, гудит, не слышно ничего. И монотонно, спокойно так. Красота. Интересно, сколько продержусь?…

И ни одной мысли в голове…

Не выдержав, я вынырнула на поверхность. Не знаю, как много прошло времени, но я увидела в металлическом боку шкафчика со всякими шампунями свое искаженное отражение — мокрые прилипшие волосы, красное распаренное лицо — и мне захотелось плакать. Русалкой быть хочу! Ру-сал-кой! А я всего лишь Кэрол. Просто Кэрол.

Так, тпру, это все стрессы. Завтра первое сентября в конце концов, последний год в школе, вся фигня, вот я и психую. Это пройдет. Я молодец, весь август готовилась к началу уроков, из учебников не вылезала. Все будет хорошо.

Выключив воду, я улеглась, опершись на бортик ванной. Прислушалась, склонив голову, к неожиданной тишине. Посмотрела сквозь воду на свои пальцы, руки, тело. А что, если?… Моя ладонь непроизвольно потянулась к груди.

Так, стоп.

Я не Вилл, чтобы спокойно сказать что-нибудь типа «да я обдрочилась на этого гитариста за последние два месяца» прямо посреди разговора, на людях, и не париться потом. Я приличный человек. А онанизм — это очень неприлично. И я потом буду жалеть и мучиться.

Блин, утопиться, что ли, на фиг, а?

Я дала себе слово, что не буду вести себя, как Вилл. Никогда. Ну, или, по крайней мере, ближайшие много лет. А уж потом уж тем более. Там дети, семья, все такое… Смерть, опять же. Так, фу, не думать об этом.

Так вот, Вилл. Да, все в ее образе меня привлекает. Она общается с самыми разными людьми, слушает громкую музыку, зависает в каких-то клубах, ходит в лес в походы, спит со всеми, с кем хочет — и с парнями, и с девушками. И где хочет. И пьет, и курит вдобавок. И байк водит.

Хочу ли я жить так же? Ответ лежит на поверхности. И заключается он в том, что я должна…

Должна, должна, должна.

Да.

Эх, как я хотела бы, чтобы был кто-то понимающий. Кто-то рядом. Дальше родителей только звезды, та же Вилл — да, она классная и хорошо ко мне относится, но ведь она относится так ко всем без исключения — просто хорошая знакомая. Ценная, но мы слишком разные, чтобы дружить. Кто у меня еще есть? Друзья с занятий танцами, куда я хожу с самого детства. Ну, как друзья. Те, кто выдержал эту пытку и не спасся бегством, просто люди в одной лодке, то есть в одном аду, со мной, и этим объединенные. Раз-два-три, раз-два-три… Мрак.

О, ЛММ, тебе молюсь, приведи мне в жизнь правильного человека!

Снова вибрирует телефон. Где? А, куртка на полу. Тянусь прямо из ванной, капая водой на разбросанную одежду. Оп, достала. СМС-ка. От Вилл.

Информативно, блин, обалдеть. Нет, приятно, конечно, что кто-то мне пишет… Но физика меня не интересует, вообще никак. Мне языки в конце года сдавать, между прочим.

Первое сентября началось идеально, с маминых фирменных вишневых блинчиков. Да, есть и некоторые плюсы в том, что мать домохозяйка, хотя я бы все же скорее предпочла подобно своим ровесникам трескать фастфуд перед компом в своей комнате, нежели сидеть с прямой спиной и чинно и молча поедать завтрак в кругу семьи. Хотя бы раз.

Ну, жаловаться мне тоже не пристало. Может, кто-то сейчас как раз мечтает о богатых правильных родителях. А у меня вот они раз — и есть.

Набив полный живот, я поблагодарила маму и помчалась наверх умываться и краситься, а заодно собирать школьную сумку, которую я, разумеется, вчера вечером оставила девственно нетронутой. Вышла почти не опаздывая, в восемь двадцать, и поэтому решила пройтись дворами.

Школа моя совсем простая, и учусь я, как все, хотя наше финансовое положение и позволяет купить ее со всеми потрохами и директором в вечное рабство. Это потому, что, когда я только шла учиться, отец еще все эти немалые деньги прокручивал в каких-то махинациях, где-то вертелся, и жили мы втроем в обычной однокомнатной квартирке. Дела пошли в гору только когда я переходила в девятый класс, и бабушка тогда, я помню, заступилась за меня — мол, пускай ребенок отучится спокойно в обычной нормальной школе, насладится жизнью, а потом уже запихивайте ее во всякие свои золотые колледжи-шмолледжи. Бабушка меня очень любит.

Так, вдвоем нам удалось отвоевать мне эти два года. Ну, уже один. Взамен я пообещала родителям офигительно учиться по нужным мне предметам и поступить в самые лучшие универы страны, штук эдак сразу в пять. И еще кило полтора такой же лапши.

Хотя почему лапши, учусь я действительно отлично, и к экзаменам уже почти готова. Обещание свое я выполню, а вот этой самой нормальной спокойной жизни, за которую боролись мы с бабушкой, как-то не прочувствовала. Вот мне интересно, поче…

— Ай!

На меня наскочило что-то маленькое, испуганное, серое, завертелось у меня в ногах, в ужасе пискнуло и помчалось в сторону городской свалки, мимо которой я как раз шла.

Пока я соображала, что это было, в том же направлении в паре метров от меня с лаем пронеслись две средних размеров собаки.

Как я буду отгонять двух дворовых и по всем признакам невоспитанных псов, я не знала. Зачем крысе, которую они преследовали, моя помощь — тоже.

Короче говоря, ни разу не думая своей пустой головой, я, дубина малолетняя, рванула за ними.

Два раза споткнувшись и удержав равновесие, я проявила все чудеса акробатики и догнала всю эту компанию где-то в глубине свалки, там, где решетчатый забор образовывал угол, куда они и загнали грызуна, зло гавкая и сверкая огромными, острыми и явно нестерильными слюнявыми клыками.

— Фу! Прочь! Вон пошли! А ну, брысь! Кыш отсюда, я сказала!

Израсходовав весь запас известных мне кинологических терминов, я замахала на псов сумкой. Они, правда, не особо обращали на этот процесс внимания. Крыс был на грани обморока.

Разозлившись, я перелезла через кучу мусора, огибая собак сбоку, и оказалась в результате между ними и их жертвой.

— А ну, заткнулись!

Я даже топнула ногой. И тут до меня дошло, что я ору на пустой свалке на двух дворовых псов.

Мда, ситуация. Собаки заткнулись и впрямь. Они смотрели на меня, я — на них. Они — на меня. Я — на них.

Смутно вспоминая, что там говорили по Би-Би-Си насчет того, что надо уверенно смотреть в глаза и прижимать локти к бокам, я попятилась назад, уже подозревая, что сейчас упрусь лопатками все в тот же злополучный забор. Но прежде, чем это случилось, слева раздался шум. Псы синхронно навострились.

Несколько секунд томительного ожидания — и мимо проехал здоровенный древний грузовик, гремя всеми своими частями. Когда он поравнялся с нами, псы, прижав уши, развернулись и потрусили куда-то в сторону больших нагромождений шин и некой резиновой гадости. Я перевела дух.

Ругаясь на себя и все еще отходя от пережитого потрясения, выброс адреналинчика в кровь, опять же, я отловила несчастного крыса, оказавшегося весьма потрепанным, и, держа его в руках, направилась в сторону выхода со свалки. По дороге я поскользнулась и растянулась на асфальте, предварительно проехавшись по нему щекой и уткнувшись в результате лбом в раскисший старый матрац. От неожиданности крыс подскочил и попытался слинять, но я его не выпустила. Он тяпнул меня за палец.

Да уж, идеальное начало дня. Воистину, как пелось в опере, куда мы с папой ходили на выходных.

В школе я появилась, когда торжественная часть уже закончилась и все разбрелись по классам. Стараясь не думать о том, как я выгляжу, я тихонько прокралась наверх к нашему кабинету, попутно придерживая карман сумки, в котором крыс все же согласился остаться и даже устроил себе гнездо. Молясь, чтобы он не вздумал поговорить на своем, мышином, в разгар урока, я толкнула дверь, приготовившись извиняться.

— …и профессионально катаюсь верхом на лошади вот уже много лет.

Раздались аплодисменты. Не поняла. Это мне, что ли?

Как раз в тот момент, когда я уже начала по-идиотски улыбаться, из небытия подскочила наша классная руководительница. Только тут я обратила внимание на нее и сногсшибательную блондинку в зеленой кофточке, которой, надо полагать, и принадлежала фраза про лошадей. Ну, и были адресованы овации.

— Ну вот мы и познакомились с нашей новенькой, — засюсюкала классная, приобнимая нас обеих за плечи. — Теперь все мы знаем немного о Гортензии и очень этому рады. А это, если кто-то помнит, наша Кэрол.

Это, вестимо, была отменная шутка. Наверное, испугавшись моего похоронного выражения лица, учительница поспешно провозгласила:

— Итак, девочки мои, садитесь на свои места, занимайте, какие вам удобно.

Место рядом с Вилл было уже занято ее парнем, мое любимое место у окна тоже. Оставалась…

— Первая парта! — мелодично пропела Гортензия, или как там зовут эти ноги с бантиком, и грациозно уселась на самое видное место.

— Ну, вот и отлично! — встрепенулась классная. — Уверена, вам понравится сидеть вместе.

Э! Э! Э! Речь шла о том, что мы выбираем место для каждого в отдельности!

Я встала посреди кабинета, жалобно открывая и закрывая рот. Новенькая ехидно смотрела на меня своими синими глазищами. Ну еще бы, курица эпилированная, то-то у тебя шпильки под десять сантиметров, а у меня кеды, от тебя пахнет дорогими духами, а от меня помойкой. Вот и радуйся, можешь даже поулыбаться, пока зубы…

Так, стоять. Ну откуда во мне столько агрессии?

— Что случилось, Кэрол? Ты не хочешь занять свое место рядом с Гортензией?

Я-то займу, ох я щас как займу. Я так займу, что она… спокойно. Что мне дела до этой куклы Барби?

Просидев весь урок, как на иголках, я с облегчением умчалась в столовую, где во всеобщем шуме и толкотне меня заметить было трудно. Я как раз собралась сосредоточенно выдохнуть по китайской системе, успокаивающей нервы, и проверить, в порядке ли мой невольный пассажир, когда передо мной материализовалась Кортни — местная сплетница. Бесцветная косичка, напоминающая облезлый хвост, бегающие глаза, метр с кепкой роста — вот и вся достопримечательность. Многие девчонки основательно изменились за лето и вообще последний год, даже я как-то заметно похудела и лицо у меня стало более пропорциональным и правильным, черты выровнялись. Так вот — Кортни была не из тех, кто изменился. По крайней мере, не в лучшую сторону.

— Ты слышала новость?! — ох уж это маниакальное выражение лица. К слову, фразой «ты слышала новость?» начинался любой диалог с ее непосредственным участием.

Помучившись немного, я все же решила быть великодушной и ее не отшивать. Во-первых, это было бы невежливо, а такое поведение не в моем стиле. Во-вторых — ну, видимо, ей совсем уж не с кем побазарить, если она прилепилась ко мне. Или новость такая масштабная. Так или иначе, если не выговорится, ее сейчас разорвет.

Так что решив, что мои бедные уши и мозг не так важны, как новая рубашка, которая в случае взрыва непременно бы пострадала еще больше, я благосклонно ответила:

— Какую же?

Где-то внутри Кортни открылся кран. Или, может быть, шлюз.

— Гортензия запала на нашего брутального красавчика!!

О боги, пойду повешусь от счастья на мамином шарфике за триста баксов.

— Какого красавчика? — рассеянно спросила я, уже разворачиваясь, чтобы уходить. Все тут понятно.

— Как, ты не в курсе? А, ну да, тебя же не было в начале дня. Короче, слушай: у нас в этом году дополнительные курсы по физике. Час в неделю, который ведет практикант из какого-то там крутого университета…

Я мысленно закрыла лицо ладонью.

Из Гарварда, тупица. Из одного из самых известных высших учебных заведений в мире, входящего в тройку лучших. Из первого университета, который появился на землях этой страны, мать вашу!

Хотя ты, конечно, вряд ли вообще в курсе, как называется страна или хотя бы материк, на котором ты живешь, ведь твой крохотный мозг забит сведениями о новых босоножках Джинджер и количестве калорий, съеденных на ужин Мелиссой Стоун, а еще ты…

Мои внутренние излияния прервало нечто, а точнее, кто-то, появившийся в поле зрения. Все раздраженные мысли о тупости и посредственности Кортни, а также мысли вообще, отрубило как по команде. Я мгновенно стала бессловесным мычащим идиотом, растением.

Дело в том, что за учительским столиком сидел, читая какую-то книгу и преспокойно попивая школьный чаек с сахаром, настоящий рыцарь из «Властелина Колец». Фи, как прозаично, — тут же вмешалось ехидное сознание, остатки которого еще не убило появлением этого ангела, — сидит и чай пьет. Типичный столовский чай с сахаром, еще и холодный, наверняка. Рыцарь не должен так спокойно пить противный общественный чай из стакана со сколотыми краями, он должен или умирать от любви, или нестись на лошади вперед, занеся копье.

Но лошади вокруг него не было, разве что Гортензия ошивалась где-то неподалеку. И чего ей тут надо?… Зато были слегка вьющиеся каштановые волосы, по краям у висков из которых были сплетены две абсолютно восхитительные косички, серьезное и немного небритое лицо, тоже крайне романтичное, широкие мужественные скулы и совершенно отпадные руки, которые, правда, было видно совсем чуть-чуть — на рыцаре была обтягивающая белая кофта с длинным рукавом. Обо всем, что она обтягивала, я уже вообще молчу.

Когда я уже стала приходить в себя и начала смутно подумывать о том, чтобы вытереть слюни, рыцарь поднял глаза от книги, видимо, почувствовав, что на него смотрят, и встретился со мной взглядом. Прямым, внимательным, чистым взглядом из-под до неприличия пушистых ресниц, который буквально заставил меня растечься по выложенному белой плиткой полу восторженной лужицей.

— …и вернул ей карандаш, который она на самом-то деле наверняка уронила специально, — как сквозь вату, донесся до меня голос Кортни.

— Кто вернул? — на автопилоте выдохнула я, все еще находясь под чарами рыцаря и явно мало соображая, что вообще происходит.

— Ну как, кто? — та рассердилась. — Эй! Эй! Ты слушаешь меня вообще? Да он вернул, учитель новый, ей, Гортензии!

— Угу…

Проследив направление моего взгляда, Кортни сообщила:

— Да вот же он, практикант этот, сидит чай пьет. Это на него ты смотрела?

ТАК. Главное — спокойно.

— Кортни, расскажи мне все! — выпалила я, цепко хватая сплетницу за локоть и поспешно отводя в сторонку. Она наверное, решила, что я припадочная — ну и пусть. Мне нужна вся информация, и как можно скорее!

Вечер, я сижу дома наверху в своей комнате, бинтуя крысу лапу и периодически поливая ее зеленкой. Он, только что вымытый, мокрый, страшный и жалкий, лежит и терпит. Дается уже, нормально.

Вот так разбиваются хрустальные мечты.

— Ты прикинь, — убито вещаю ему я. Крыс внимательно слушает. — Он, оказывается, никакой не рыцарь, а байкер. У него руки потому закрыты так основательно, что там одни татуировки от запястья до плеч. Финиш! Кортни сказала, он сегодня после знакомства с классом пошел играть с ними в баскетбол, сказав, что первый день, солнечно и учиться все равно никто не будет. Учитель! Физики! Рыцарь! А ты бы видел эти косички!… А он с Дином из параллельного уже месяц на скалодром ходит, и Дин говорит — ни одной юбки на улице не пропускает. Он матерится при классе! Это же ужас! И слушает всякую сатанинскую музыку вдобавок! А я в этого уголовника чуть не влюбилась, как его только в школу взяли!

Я всхлипнула. Мне было обидно и досадно, было чувство, что мне подарили киндер-сюрприз, внутри которого ничего не оказалось. Хотелось пойти и отпинать этого Клайда (да, у него еще и имя мелодичное такое, ужасно несправедливо) за то, что он такой красивый, а потом заставить съесть орфографический словарь. А что, пусть учится нормально разговаривать!

А голос у него, наверняка, тоже офигенный.

С того момента, как я его увидела, и до того, как Кортни открыла рот, я уже успела себе напланировать свадебное платье с белыми розами, рыцаря, несущего меня на руках и страстно открывающего бутылку французского шампанского прямо зубами, и дальше по списку. Все радужные мечты, правда, были весьма размытыми. Как выглядит вся эта ваша любовь на самом деле, я представляю довольно смутно в свои семнадцать лет и пять месяцев.

Но ведь это не значит, что мне ее не хочется!

Яростно вытерев нос, я завязала последний узелок на бинте, подставив крысу ладонь, перенесла его в пустующую сейчас сумку от ноутбука, где было решено устроить ему домик, и с головой забралась под одеяло прямо в одежде.

Ну их всех, этих кретинов. Всех этих рыцарей, на поверку оказывающихся рокерами, всех этих Гортензий, сверкающих стразиками на ухоженных ногтях, весь этот дурацкий неправильный мир!

— Кэрол, мне нужно с тобой серьезно поговорить.

— Конечно, папа. Что-то случилось? — Меня бросает в холодный пот. Неужели мама нашла крыса?

Впервые за семнадцать лет отцовский «серьезный разговор» меня пугает. Впервые — потому, что раньше я никогда ничего не скрывала.

Правда, нет никаких соображений, как так вышло. Как я, дочка таких… таких идеально правильных родителей, приперла домой грызуна с помойки, в наш большой чистый новый дом с антикварной мебелью и картинами. Я думала, думала и решила просто не анализировать. Ну зачем? Так и двинуться недолго. Все же мне что-то подсказывало, что из всех моих поступков это единственный яркий и самый достойный, самый бессмертный поступок. И еще мне казалось — и это рождало внутри вскипающую досаду и еще что-то, что-то неясное — мне казалось, что этот поступок был как раз очень в моем стиле, просто раньше как-то не подворачивалась возможность совершать подобные прекрасные глупости. И я не жалела, что спасла крыса и принесла его.

Но если его присутствие обнаружится — то это будет катастрофа, размеров которой я при всем своем прекрасном воображении придумать не могу. Хуже может быть только, если бы на Землю летел огромный метеорит из фильма «Армагеддон», а Брюс Уиллис уже не тот…

— К нам едет твой потенциальный супруг — Джоэл Аллан Адамсон собственной персоной, — откашлявшись, провозгласил папа.

Ох, уж лучше бы метеорит.

— И? — осторожно вопросила я, ожидая самое страшное.

— Вся его семья прогостит у нас три дня, мы с мамой займемся его родителями, а ты будешь должна организовать досуг Джоэла.

Блеск. На метеорит теперь одна надежда.

Джоэл Аллан Адамсон мне знаком, чтобы не соврать, последние лет семь, и за эти семь лет меня ни разу не покинуло навязчивое желание окунуть его головой в унитаз. Когда в семье папиного самого крупного инвестора появился, как выражается Джоэлова мама, «пупсичек», папочка первым подсуетился и забил место, чья новорожденная дочь в будущем станет пупсичку надеждой и опорой в этой трудной несправедливой жизни.

Так что аллилуйя — через несколько дней мне снова предстоит созерцать бульдожий лик Джоэла и слушать о том, как его отец разбогател на рыбном бизнесе. Черт возьми, да я биографию его семьи знаю лучше, чем Джорджа Вашингтона, и это при том, что про Вашингтона я в свое время прочла книг десять. И мемуары. Да.

— Здорово, пап. Я могу идти? — моя жизнь — кусок дерьма собачьего от и до.

— Нет, подожди, это еще не все.

— Еще не все-е? — Ой, как-то я по ходу переборщила с неземным восторгом в голосе.

— Это не просто очередной визит, мы даем, если так можно выразиться, праздничный бал.

«А что, кто-то умер?» — чуть не спросила я, но вовремя осеклась и, засунув свою личность куда подальше, торопливо сделала понимающие внимательные глаза, полные радостного ожидания.

— В честь вашей с Джоэлом помолвки.

Это очень неприлично, но моя челюсть потерялась где-то между резных дубовых ножек маминых любимых кресел.

— Доченька, я вижу, что ты рада, но зачем же делать такое… м-м-м… лишенное интеллектуального достоинства лицо. Постарайся пережить это как-то более сдержанно. Можешь поблагодарить нас с мамой и родителей Джоэла потом, в более официальной обстановке. Занимайся, умница моя, — и папа нежно похлопал меня по щечке и вышел из комнаты, как всегда аккуратно прикрыв за собой дверь.

Пиздец.

Почувствовав, что у меня дрожат губы, я затрясла головой и захлопала себя по лицу. Так, я мужик, или кто? Надо собраться, и…

Из глаз моих хлынули слезы, и я без сил обрушилась на кровать, всхлипывая и завывая самым страдальческим образом. На душе скребли даже не кошки, а целые бронтозавры. Ну за что мне это? Сколько веков уже никто не заключает браков по расчету? Почему именно я?!

У меня начиналась истерика. Ну и пусть, останавливать ее мне не хотелось. Я каталась по постели, кусая наволочку, заламывая руки и стараясь все же особенно не орать, чтобы не прибежали родители и не узрели это шоу. У мамы будет приступ чего-нибудь.

А может, и не будет, раз они так запросто отдают своего несчастного ребенка на растерзание семейству Адамсонов!

Всю свою жизнь я жила, зная, что рано или поздно мой «крайне удачный брак» должен состояться, но тогда я была маленькая, и еще оставалась какая-то надежда на, скажем, кровоизлияние в мозг (причем не важно, у Джоэла или у меня — и то, и то пойдет). Теперь же все это роскошное будущее стало материальным, и снящиеся мне в кошмарах глазки будущего мужа так и сверлили меня отовсюду. И с катушек съехать недолго.

Что-то маленькое, живое и светящееся внутри меня, то, что не могло быть обмануто и видело сквозь все мои ухищрения вроде самоиронии, юмора и других изгибов психики — что — то маленькое тихо говорило о том, что теперь есть два очевидных пути. Сломиться или бунтовать. И если первое было отвратительно и заживо хоронило всю мою молодую все же жизнь, то о втором я даже не могла и подумать.

Прорыдав пол воскресенья вместо того, чтобы выспаться, в понедельник я явилась в школу со здоровенными синячищами под красными глазами, все с тем же крысом в сумке, которого я побоялась оставлять одного дома, и в помятых джинсах, прекрасно сочетающихся со взрывом на голове. Видели бы родственнички, как неопрятно их девочка выглядит в школе, свои дипломы об образовании бы сожрали, причем держа вилку и нож в не тех руках.

Грызуна я, к слову, назвала Спарки. Да, знаю, собачья кличка, все такое. Но больше ничего мне на ум не шло, а назвать его было как-то надо.

Еще на первом уроке, на физкультуре, когда мне в самом начале игры зарядили волейбольным мячом по затылку, я начала подозревать, что день сложится не очень удачно.

Эта гипотеза подтвердилась на третьем уроке, на диктанте, когда в гнетущей тишине, нарушаемой только скрипом ручек моих усердно трудящихся одноклассников, Спарки решил то ли соорудить подкоп в соседний карман, то ли художественно прогрызть сумку, и устроил в результате возню, которую было слышно на весь кабинет. Пока я краснела и мямлила что-то про вибрирующий телефон, который все не могу найти и отключить, класс буквально ухохатывался.

И на шестом, когда я пошла за листком для теста и споткнулась о сумку невинно хлопающей накладными ресницами Гортензии, которая совершенно случайно оказалась в проходе между рядами.

И после него, когда я уже собиралась домой, предвкушая спокойствие и тишину, и староста класса примчалась прямо в раздевалку, размахивая руками и разбрасывая кругом возмущенные децибелы на тему того, что «куда вы все бежите, у нас же сейчас факультатив». Запоздало соображая, какой к черту факультатив, я вспомнила лицо рыцаря из столовой и захотела убиться об стену.

Но о том, чтобы прогулять его, конечно, речи идти даже не могло.

Так что я обреченно поднялась в нужный кабинет, топая позади всех, уселась за последнюю парту, которая к моему безграничному счастью оказалась пустой, раскрыла чистую тетрадь и уставилась перед собой. Мне хотелось разреветься и пожалеть себя. И желательно, чтобы другие присоединились.

Прозвенел звонок. Все как сидели, так и продолжали сидеть.

Прошло минут пять, не меньше, прежде чем открылась дверь и в классе появился радостный, отдувающийся (видимо, бежал по лестнице) рыцарь, держа в руке какую-то папку. Кинув ее на стол, он тут же уселся рядом, то есть, я хочу сказать, прямо на столешницу, скрестив ноги. Перевел дух и, улыбнувшись, окинул взглядом класс.

— Всех приветствую, — выдал он, ничуть не смущаясь. — Рад вас видеть. Давайте проведем небольшую перекличку и отметимся, а то без этих бумажек нынче никуда.

Пока он называл фамилии учеников, кому-то улыбаясь, с кем-то перешучиваясь, я украдкой разглядывала его лицо и пыталась решить для себя, есть ли в этом татуированном монстре хоть что-то хорошее, кроме косичек. По всему выходило, что нет.

Ну, может быть, еще улыбка, хотя и она какая-то слишком хищная.

— А кто тут Кэрол Девенпорт?

Я подняла руку. Он сделал отметку в блокноте.

— Почему не была на уроке первого сентября?

«Потому что не люблю баскетбол» — хотела съязвить я, но голос разума вовремя заткнул мне рот.

— Обстоятельства, — осторожно проговорила я, тщательно подбирая подходящие слова. Ничего не шло на ум, и я уже начала впадать в легкую панику, когда физик отвлекся на разговор с Гортензией, которая, бедняжка, не могла понять, почему одинаково заряженные тела отталкиваются. Увлеченно просвещая ее сбившийся с пути науки затуманенный разум, Клайд отложил блокнот и вообще, похоже, забыл о прерванном диалоге и моем существовании, равно как и о том, что половина списка осталась неотмеченной. Впрочем, это никого не смутило.

Нащебетавшись с Гортензией, которая так и истекала сахарным сиропом изо всех анатомических отверстий, Клайд наконец соизволил обратить внимание на остальной класс.

— Итак, сегодня мы поговорим о черных дырах, — снова обворожительно улыбнувшись, озвучил он.

Какого лешего?!

Я подняла руку.

— Извините, сэр, — стоило бы поубавить обороты в своем обличающем тоне, разговаривая с учителем, но слишком уж много за последнее время произошло всего, что меня доконало. — Вообще-то сейчас мы проходим по программе кинетическую энергию, и я не понимаю, почему на факультативе мы вместо того, чтобы тренироваться и решать тесты и задачи с целью улучшить знания класса…

— Потому что это интересно, — оборвал меня насмешливый низкий голос. Я задохнулась от негодования. — Я ответил на ваш вопрос, Кэрол? У вас еще есть, что мне сказать?

— Вообще-то сидеть на столе плохо, — пробурчала я себе под нос, усаживаясь на место.

— Быть занудой — не менее плохо, — услышала я реплику Гортензии. Весь класс, разумеется, тоже. Я молча закрыла лицо руками.

— Если хотите, можете записать определение, — Клайд между тем мягко, как большой кот, соскочил со стола и принялся разгуливать по кабинету, держа в руках найденный в столе оранжевый резиновый мячик. — Чёрная дыра — область в пространстве-времени, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть её не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света, в том числе и кванты самого света.

Я поспешно схватила ручку.

— Она имеет гравитационный радиус и горизонт событий. Кто мне скажет, что такое горизонт событий?

Читала что-то. В который раз на этом уроке поднимаю руку. Оранжевый мяч летит мне в ладони.

— Не вставайте, Кэрол, не надо.

— Ну… — Я немного ошарашено вертела в пальцах мягкий шар. — Надо полагать, это граница черной дыры?

— Совершенно верно, — и мячик снова отправляется к нему через два ряда. — Какое романтичное название, не правда ли?

— Романтичное, — как эхо, отозвалась я.

— Ну что же, теперь подробно разберем вопрос о радиусе. Зарисуйте у себя такую схему…

Он направился к доске и принялся что-то чертить. Через пару минут Клайду стало жарко, и он снял рубашку, под которой обнаружилась свободная футболка с каким-то агрессивным рисунком. Его руки действительно были покрыты татуировками, как рукавами, и взгляд скользил и цеплялся одновременно, выхватывая из замысловатого рисунка звездочки, ноты, пауков, черепа и какие-то немыслимые вензеля. Интересно, больно делать?…

«И не надо путать черную дыру и коллапсировавшую сверхновую…»

Ох уж этот взгляд василиска.

Не знаю, сколько я уже не могу уснуть. У меня не идут из головы его слова о том, что звезда, коллапсируя, как бы выворачивается наизнанку. Раньше она жила благодаря тому, что сама излучала энергию и немыслимый свет, сопротивляясь всему в мире и горя. А потом схлопнулась, стала черной дырой. И живет уже за счет пожирания всего вокруг.

Походя он отметил, что это совсем как люди. Английская пословица, сказал он, гласит: «кто в сорок лет не консерватор, тот страдает недостатком ума; кто в семнадцать лет не революционер, тот страдает недостатком сердца».

Какая простая, тихая истина.

И я ворочаюсь с боку на бок, думая о том, когда же я успела коллапсировать. Почему я не горю, не выделяю энергию, не сопротивляюсь? Страдаю ли я недостатком сердца, или это просто серо-голубой ночной бред?

А звезда ли я вообще? Человек ли я? Может, просто тень, скользнувшая по лобовому стеклу чьего-то дорогого авто?…

Как раз когда я подумала про это, в сумке из-под ноута заскребся Спарки. Нет, тут же радостно брызнул светом ответ внутри меня, не тень. Я живая. Только живые приносят домой крыс с помойки.

В пятницу той же недели меня разбудил в половине восьмого утра требовательный стук в дверь. С трудом встав, я услышала из-за приоткрытого окна шорох гравия и чьи-то голоса. Подойдя, разглядела через закапанное мелким осенним дождем стекло паркующийся у дома автомобиль и суетящихся вокруг родителей. Вздохнув, я побрела в ванную. Школа сегодня отменяется.

Принимать душ, одеваться и приводить себя в порядок пришлось в ударном темпе, досматривая остатки сна. Когда я спустилась в гостиную, где уже сидели наши гости, вполне опрятно одетая и аккуратно накрашенная, миссис Адамсон, увидевшая меня первой, поморщилась:

— Мина, скажи, почему наша милая Кэрол в джинсах, этой ужасной шахтерской одежде? Ей некому помочь с выбором достойных вещей?

Я сжала зубы. Эта выскочка всегда разговаривает с моей матерью так, словно та — служанка, только потому, что папин бизнес зависит от ее мужа.

Пока мама что-то спокойно объясняла миссис Адамсон, я окинула взглядом присутствующих. Женщины, отец, сидящий в кресле с чашкой чая, похожий на большого старого льва, мистер Адамсон, вечно прячущий полноту в дизайнерских костюмах за полторы штуки баксов… А вот и кислая физиономия Джоэла, будь он неладен. Сидит и пялится на меня, кстати.

Следуя давно заложенной программе, я присела рядом с ним на краешек дивана. Завязался очередной «светский» разговор, в течение которого мне положено было изредка кивать и мотать головой. Все это убаюкивало меня, навевало тоску и какое-то оцепенение.

Вдруг я подумала о том, как хорошо сейчас на улице. Холодный, свежий, пронизанный серебряными нитями дождя воздух, светло-акварельное, почти осязаемо мокрое небо, лужи под ногами, по которым еще можно бегать босиком, потому что асфальт еще теплый этой непозволительно ранней осенью. Мне захотелось заорать, надеть легкое платье на голое тело и пробежать вот так по лужам квартал за кварталом, и поймать в ступню бутылочное стеклышко, и чтобы кровь растворилась в дождевой воде. А я бы, хромая, добрела до дома и заклеила бы пятку пластырем, предварительно промыв ранку. Может, остался бы шрам, и я бы иногда смотрела на него, с трудом вывернув ногу ступней наружу, как маленький белый осьминог.

— Джоэл?

— Да?

— Ты не хочешь пройтись?

Упс. На меня уставились четыре пары пораженных глаз. Сообразив, что только что ляпнула, я с трудом сглотнула.

В комнате воцарилась гробовое молчание, слышно было, как тяжело с сопением вырывается воздух из некрасивого в общем-то носа мистера Адамсона.

— Но ведь пупсичка простудится, — подала голос миссис Адамсон, видимо, настолько ошарашенная тем, что нужно объяснять такие шокирующее очевидные вещи, что даже обратилась прямо ко мне.

И правда было такое чувство, что я сказала что-то вроде «давайте соорудим гильотину, засунем Джоэла туда и посмотрим, что будет». Мне даже как-то стало неловко.

Но живительный шум дождя уже проник куда-то в горло, он звал меня, он звал присоединиться к своей сумасшедшей смеющейся пляске на грани жизни и смерти. Я поняла, что задыхаюсь в этой комнате. Что-то искрилось, билось внутри, не давая мыслить здраво, звало: «Прочь, прочь! В путь! В путь, там твое призвание, ты нашла его! Иди, ищи дальше, больше! Иди!»

Я поняла, что, если не выйду сейчас вон, потеряю себя навсегда.

И Кэрол Девенпорт, просто Кэрол, резко встала.

— Что же, тогда я, пожалуй, пойду одна. Желаю всем удачного дня.

Миссис Адамсон стиснула тонкую ручку чашечки из сервиза. Челюсть Джоэла отвисла. Папа был не в силах вымолвить слова, мама в ужасе закрыла глаза. Как же, Кэрол, будущая половинка Джоэла, его тыл, надежда и опора, призванная… как там… всю жизнь организовать досуг, служить верой и правдой и быть рядом и в горе, и в болезни…

Вприпрыжку, с удовольствием стуча ногами по дорогому паркету, я подбежала к двери, подхватила кеды и прямо в носках, как была, выбежала на улицу раньше, чем кто-то из присутствующих сумел оправиться и сказать хоть что-то.

Я вышла. Как вы думаете, кто меня встретил прямо у порога?

Свобода!

Первая в моей жизни, неуверенная еще в себе, наивная, маленькая, но имеющая силу настоящего цунами живая свобода. Свежая, непонятная, чудовищно могущественная. Я могла все, и я все хотела.

И еще Клайд Хедэйк. Да. Правда, он не у порога, а на углу где-то третьей из пройденных мной улиц. Я шла, не чувствуя усталости, прямо в носках по лужам, зажав кеды в левой руке. Заставить себя надеть их я так и не смогла, снимать носки почему-то не стала, и теперь была похожа на сбежавшего прямо в пижаме из сумасшедшего дома больного, рванувшего оттуда во время тихого часа. Так оно, по сути, и было.

Так вот, Клайд. Этот-то что тут забыл, в моем личном дожде?

Я натолкнулась на него, точнее, влетела на полном ходу в его мокрую грудь, пахнущую лесом и кожаной курткой. Слегка заблудившись в надписях на темно-синей футболке, я подняла взгляд выше и увидела косички и улыбку, и все остальное тоже. Я торопливо отшагнула на безопасное расстояние.

— Здрасте.

— Кэрол? — учитель был, кажется, приятно удивлен. Скорее моим видом, чем появлением. — А ты чего такая… Сумасбродная?

Вот верно, то слово подобрал. А почему по имени?

Вот и узнаем.

— А почему по имени? — кретин, блин, надо ж было как-то завуалировано спросить.

— А почему нет? — Клайд даже не смутился. — Я ведь разрешаю ученикам называть меня по имени, так почему мне вас нельзя?

Есть такое, только я к этому так и не могу привыкнуть. Я опустила глаза, ковыряя большим пальцем ноги выбоину в тротуаре и прикидывая, можно ли за нее зацепиться роликами и насколько плачевно. Пауза затягивалась.

— Ты пиццу любишь?

Я ослышалась?

Мне захотелось завопить, расцеловать колючие щеки учителя, залезть на него с ногами, как абориген на пальму, и ликовать. Вместо этого я безразлично-презрительно подняла бровь и посмотрела на него в упор. Этот жест должен был сказать ему все, что я думаю о такого рода подозрительных предложениях, а также намекнуть о наших чисто деловых отношениях и устыдить развратного учителя, но из-за прилипшей ко лбу мокрой челки желаемого эффкекта не вышло.

Поэтому мне пришлось сказать:

— Люблю.

— Тогда пошли, — только тут я заметила у него под мышкой большую коробку. — Я нашел здесь недалеко классное место и направляюсь туда уничтожать еду. Ты составишь мне компанию? Я так посмотрел, не думаю, что ты идешь куда-то с какой-то целью…

Стоп, стоп! Щеки горят, щеки горят… Кто, он? Мне? Куда?! Ах, черт, неважно! Но почему? Ни за что не пойду, это ужасно! И вообще, я… Я же просто серенькая ученица, просто мышь на фоне всяких там Гортензий, просто, просто…

— Кэрол?

— Я иду, да.

Как мне хотелось взять его за руку всю дорогу, пока мы шли куда-то! Так хотелось, до дрожи, до жара, до головокружения. Я не взяла, ни за что бы не осмелилась, но даже не это было важно. Я чего-то хочу.

Я!

Я даже не запомнила дорогу. Мы дошли до стройки, которую остановили полгода назад. Я плохо знала эти места, только из окна машины. Но меня ничего не напугало.

Собак не было, или прятались от дождя. Мы перелезли через забор, помогая друг другу, забрались на предпоследнюю площадку. Было сухо. Дождь лил стеной, а мы за ней прятались.

Клайд устроился поудобнее прямо на бетонном полу, я присоединилась к нему без раздумий. Он открыл коробку, восхитительно запахло пиццей, хотя я не люблю такую простую и вредную еду, лучше уж салатик с креветками или еще чем-нибудь, или, может…

Но ни одна креветка не сравнится с ощущением жизни и молодости, это да.

Некоторое время мы ели молча, просто сидя рядом, как старые друзья. Потом Клайд ткнул кусочком в открывающийся вид и неэстетично, но очень обаятельно жуя, сказал:

— Опиши этот дождь одним словом?

— Вкусный, — тут же ответила я, отковыривая от коржа сыр.

— Почему это?

— Я шла довольно долго, задрав голову и высунув язык, — пояснила я. — Можешь поверить мне на слово.

Клайд смотрел некоторое время куда-то сквозь все. Потом снова открыл рот.

Коробка опустела за разговорами о Ньютоне и яблоке, звездной пыли, вкусе дождя, компьютерах, о том, насколько сильно привязаны чайки к океану и больно ли ему, когда они умирают. Это был очень важный вопрос.

— Но ведь они едят его рыб, — горячо спорила я. — Да они просто потребители!

— Они кричат ему, — отвечал Клайд, и даже в его голосе была улыбка. — Ты ведь не знаешь, что именно они кричат, так что не можешь и судить о них и о нем.

В общем, какие-то весь день были мокрые темы.

Мы уже успели высохнуть и поговорить обо всем, что шло в наши опустошенные ливнем головы, а я даже, кажется, ненадолго уснула, когда все закончилось. Закат из нашей части дома видно не было. Это было, конечно, ужасно.

Мы собрались и пошли прочь. Спустились вниз, собаки все так же не было. Мне стало щекотно, когда руки Клайда приподняли меня, помогая преодолеть забор. Я засмеялась и изогнулась, но тут же притихла, чего-то испугавшись и прислушиваясь.

Он довел меня до дома. Я даже надела кеды, чтобы выглядеть респектабельно.

Я почему-то рассчитывала на поцелуй в щеку, как в дурацких мелодраматических фильмах, и не могла дождаться конца пути, но он просто сказал:

— Ну что же, Кэрол, свою учительскую миссию я выполнил.

— Какую?… — Я все еще таяла от мыслей о прощальном поцелуе.

— Ну как же, встретил тебя под ливнем совершенно разбитую и потерянную, накормил, проследил, чтобы ничего с тобой не случилось…

Ау, какой больный разрыв шаблона.

Он развернулся.

— Пока, Кэрол, удачи. Не опаздывай больше на мои уроки, — помахал рукой.

На прощанье, блин.

Мне захотелось заржать и упасть, катаясь по земле. Поняв, что начинается очередная истерика, я укусила себя за руку, отрезвляя. Так. Собраться.

Разговор с родителями был долгий и нудный. Порешили, что у меня был жар. Пообещала публично извиниться перед кланом Адамсонов (конечно, а потрахаться им не завернуть?), отпустили спать.

Рухнула на кровать без сил, свернулась в клубок. Значит, учительский долг. Угу.

Конечно, я была расстроена. Но гораздо больше я злилась, и еще думала о том, что все же что-то значу и могу. Чувство новизны и восторга переполняло меня до краев, все так же грозя расплескаться. Значит, Гортензия у нас звезда, а Кэрол — просто Кэрол? Ну-ну. То-то ты со мной не затыкался часов так несколько.

А может, это обычная вежливость?

Отставить сопли, тряпка половая. Фу, как двусмысленно.

Ниче, вы у меня еще попляшете, мистер Хедэйк. Прямо таки брейк нижний станцуете, не будь я…

А кто я?

Это тоже выясним. Спарки, иди ко мне под одеяло, холодно же.

Ненавижу ходить в школу по субботам. Нет, это не лень, это обостренное чувство справедливости и только оно. Ну а что, разве честно, что вся начальная школа и половина средней будто вымерла, а мы, как идиоты, пашем четыре академических часа вместо того, чтобы выспаться нормально? Вот так идешь по пустому этажу, на котором гулко отдаются шаги, а у тебя между тем только первый урок закончился и еще весь трудовой день впереди.

Правда, сегодня утро-исключение. В школу я рванула с удовольствием, лишь бы не видеть эти адамсоновские рожи. И то отпустили меня только потому, что «пупсичек Джоэл» все равно будет дрыхнуть без задних ног до середины дня (ребенок отсыпается после вчерашней тяжелой дороги), и аудитория для рассказов о папочкином бизнесе ему не нужна.

Пока что мне, правда, удалось еще ни разу не попасть под выносящее влияние речей Джоэла, потому что вчера после своей незапланированной прогулки я пришла поздно, а сегодня вот сбежала практически в семь утра. Так что, если задуматься, ситуация на данный момент не такая уж и дерьмовая.

На первом уроке была контрольная по истории, и я на время выпала из реальности, вспоминая в мельчайших подробностях, которым народам Октавиан Август успел надрать задницу за свою долгую и продуктивную жизнь, а которым нет. Здесь я была в своем течении. Названия битв и имена полководцев вспыхивали в моей голове со сверхъестественной яркостью еще до того, как я успевала четко сформулировать, что мне нужно, цепкая память услужливо рисовала в сознании карты, лица, судьбоносные решения и ошибки. Я писала с удовольствием, не думая ни о чем, лишь краем глаза замечая иногда пялящуюся под спрятанный на коленях дорогой сенсорный мобильник Гортензию, которая все так же сидела за моей партой. Интересно, она там гуглит, кто такой Цезарь, или просто переписывается с каким-нибудь парнем, наплевав на контрольную?…

Урок закончился неожиданно, и мой листочек лег на стол первым. Вздохнув, я поплелась обратно за парту. Следующий у нас здесь же. Усевшись, я положила подбородок на сложенные руки и стала исподлобья рассматривать трещину в штукатурке под потолком. Моя работа как была, так и оставалась пока единственной на столе.

Чувства удовлетворения нет, есть ощущение, что внутри вулкан и он готовится извергнуться. Воображение сразу же очень реалистично выдало мне закипающую на плите турку, в которой из-под слоя кофе вот-вот полезет коричневая пена. Если не среагировать вовремя — зальет все.

Мне было интересно, что же наполняет мой вулкан; этого не знала даже я. И еще казалась любопытной, хоть и совершенно бунтарской, мысль о том, успеют ли окружающие не дать катастрофе случиться. Насколько быстро они поймут, что надо скорее выключать газ? Впрочем, времени у них будет не особо много. С момента, когда кофе вскипает и до того, как пена полезет через край, проходят считанные мгновения. Уметь подхватывать турку с огня — это искусство.

С несколько фоновым удивлением я поняла, что сама-то играю в этом матче на стороне вулкана. Я сделаю все, чтобы обезопасить свое стихийное бедствие от грязных рук блюстителей порядка.

Я быть хочу. Во всех смыслах этого слова, а не как сейчас.

Постепенно другие тоже заканчивали контрольную, и класс наполнялся гулом и разговорами. Надо бы пройтись по коридору, размяться, пока звонка нет, но там еще холоднее, чем в классе. Ночью осень уже окончательно вступила в свои права, а отопление еще не включили. Приходилось мерзнуть.

Я рассеянно окинула взглядом всех, кто меня окружал, посмотрела в окно: за ним метался листопад. У нас перед школой очень много деревьев, и вся северная часть двора засажена полностью, поэтому здесь ветки всегда тычутся в стекла. Летом от них радостно, кажется, что зеленые листья машут нам и говорят: «Эй, неудачники! Хватит сидеть в душном здании!», а зимой они похожи на сдавшихся бездомных, и иногда особенно темным утром усталый черный силуэт даже может напугать прежде, чем учитель включит свет и начнется урок.

Кто-то засмеялся. Я обернулась. За партой сзади Вилл решительно согнала с соседнего места Беллу Симс и улеглась на придвинутые друг к другу стулья, закинув руки за голову. Похоже, она спала.

Белла же, симпатичная светловолосая девчонка в голубом свитере, что-то оживленно обсуждала со своей лучшей подругой. Мимо пронеслись парни, сшибая по пути парты, пытаясь не то подраться, не то поиграть таким образом. По привычке мне захотелось фыркнуть и отвернуться от этих неандертальцев, но тут же подумалась кощунственная мысль, что это, может быть, здорово. Жизнь кипит.

Когда прозвенел звонок на урок — по субботам перемены всегда урезанные — учительница начала что-то говорить о проектах на тему «Деятель американской истории, которого я считаю великим» и все такое. Я вздохнула и села ровно, стараясь по возможности сохранять осмысленное выражение лица. Про проект я знала и уже начала его готовить. Я думала взять какого-то президента, но родители настояли на религиозных деятелях, потому что любой политик — слишком спорная фигура. Скукота.

Я сняла со спинки стула шерстяную кофту и хотела ее надеть, когда почувствовала, что в ней что-то шевелится. Жуткая догадка пришла мгновенно. Я несла кофту в рюкзаке вместе с учебниками, в котором, помимо всего прочего, сидел и Спарки, как обычно. Видимо, пока я шла наверх, он успел перебраться в нее, скажем, в карман, потому что там теплее, и когда я вешала кофту на спинку, то не заметила… Замерев так в одной позе, я панически соображала, что делать. Ответ пришел сам собой, как только крыс завозился в кармане именно в тот момент, когда Гортензии приспичило на меня посмотреть.

— А у Кэрол что-то… — ошарашенно начала она, поднимая изящный пальчик.

— Мне нужно выйти! — крикнула я и рванула к выходу из класса прежде, чем она договорила. Я даже не забыла захватить сумку. Вдогонку мне отправился возмущенный крик учителя.

Я неслась по пустому коридору сломя голову, прижимая злополучную кофту к себе обеими руками. Моей целью был маленький закуток в конце холла, где обычно хранили швабры и тряпки. Это было ближайшее к кабинету истории уединенное место, и мне оставалось надеяться, что завхоз оставил его открытым.

Я не добежала каких-то пяти футов, когда навстречу мне из-за угла вдруг вылетел… мистер Хедэйк, он же Клайд. Столкнувшись со мной нос к носу и чуть не сбив с ног, он панически замахал руками, показывая, что вопить ни в коем случае нельзя, и поспешно втолкнул в ту самую несчастную подсобку. За нами захлопнулась дверь.

Было тесно. Сначала я безумно обрадовалась внезапному желанию учителя уединиться со мной, но потом поняла, что он просто стоит, прислушиваясь, очень неудобно прижимая меня спиной к стеллажу, с которого, между прочим, каждую секунду грозил рухнуть какой-нибудь порошок. Так что губу, раскатанную на интим, пришлось закатать обратно и для надежности закрепить пластырем, оторвав его от в очередной раз разбитого нежного девичьего сердца. В спину мне упирались ручки швабр, а некоторые, покороче, даже и не в спину. Пахло кислыми тряпками. Спарки, которого я все еще держала в руках погребенным под смятой кофтой, похоже, затеял революцию.

Романтика, блин.

Мы не двигались так десять секунд, двадцать. У меня начала затекать нога. Клайд все так же стоял, прижавшись ухом к двери, напряженный, как большой кот перед прыжком. Я уже было собралась плюнуть на интригу и рассердиться, чтобы хотя бы узнать, а что тут, собственно, все-таки происходит, когда послышался громкий раздраженный стук каблуков. Протопав куда-то в конец коридора, каблуки развернулись, голосом химички сказали «Тьфу!» и сердито застучали обратно. Когда звук затих и где-то хлопнула дверь, Клайд облегченно выдохнул.

— Пронесло, — радостно прошептал он и только тут, похоже, вспомнил о моем присутствии. Слава богам, а то мне уже хотелось поднять руку. «Мистер Хедэйк, мне тут ручка швабры в попу упирается, не могли бы вы подвинуть свою сексуальную спину на несколько дюймов?»

Мда. Но, так или иначе, он заметил меня сам.

— Девенпорт, а ты что тут делаешь?

Я храбро посмотрела на учителя и решила идти на штурм.

— Я то же самое могу спросить у вас, — я хотела сказать что-то еще такое же гордое и наступательное, но у меня зачесалась нога и я не выдержала. — Уыауа! Давайте уже вылезем отсюда, а?!!

Впечатленный звуком, который я издала, Клайд послушно открыл дверь. Я с достоинством отряхнула юбку и вздохнула. Ногу чесать мне тут же расхотелось, а просто так, уже в комфортных условиях прижаться к спине Клайда все-таки воспитание не позволяло.

— Так зачем вы прятались от химички в подсобке? — Я почувствовала себя как минимум Понтием Пилатом, который допрашивает Иисуса. Не зная, насколько долго продлится этот приступ воинственности, я торопливо продолжила:

— И, тем более, зачем было запихивать меня в глубину швабр?!

К моему разочарованию, мистер Хедэйк даже не смутился. Он поправил воротничок черной рубашки, которая отпадно демонстрировала всем желающим просто-таки шварценеггероподобные бицепсы, и ответил привычным своим весело-беспечным тоном:

— Я чуть не поджег ее кабинет. Мне было интересно, что будет, если смешать бесцветную и сиреневую жидкости в пробирках для лабораторной работы у восьмого класса, и, видимо, в этой их химии что-то пошло не так…

«В этой их химии», ну да. Просто у кого-то руки не из того места растут.

Именно это я и хотела сказать, только более литературно, и уже даже подняла палец вверх, когда Спарки вдруг пискнул что-то злобное, причем так, что я подскочила. Наверное, расстроился, что ему внимания не уделяют, маленький.

Вот только при Клайде это был поступок нецелесообразный. Точнее — ебанутый.

Потому что он, разумеется, заметил и звук, и мою реакцию, и с любопытством спросил:

— А что это там у тебя?

Я по ходу покраснела.

— Крыса.

Нет, а что мне было делать?

Почему-то я ждала осуждения, насмешки, требования немедленно валить из школы с этим грязным животным и появляться только с родителями, попытки самоутвердиться, как неопытному учителю, за счет накосячившей ученицы-неудачницы. Но на лице физика вдруг расцвела совершенно детская улыбка, которая меня, как бы я ни отпиралась и ни смеялась над всем этим, очень глубоко тронула. Широкоплечий высокий Клайд, рассуждавший с такой легкостью о самых сложных вещах и державший в голове формулы на половину страницы, стал похож на тринадцатилетнего мальчишку. Он подошел ко мне, смешно и неуверенно переступив с ноги на ногу, и выдал:

— Ух ты! А дашь посмотреть?

Я на абсолютном автопилоте развернула складки ткани, под которыми обнаружилась зубастая, сердитая, усатая и растрепанная морда Спарки. Даже я со своей склонностью его идеализировать понимала, что сейчас эта бандитская рожа навевает скорее желание пристукнуть его веником или на худой конец засосать в пылесос, но никак не умиление. Но Клайд, похоже, был на седьмом небе от счастья. Его улыбка стала еще более широкой и очаровательной.

— Классный! А чем ты его кормишь?

Слово это в устах учителя резануло слух, но я только отмахнулась от привычных серьезных мыслей. Пусть хоть азбукой Морзе изъясняется, мне отныне все равно.

— Разным… Ну, там, сыром, хлебом, сосисками иногда… Вот он сам ест всякое… Ну, карандаши, свитера, провода…

Физик засмеялся, а потом поднял на меня глаза. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, потом он сказал:

— Странная ты, Кэрол Девенпорт.

— Почему это еще? — Вот какой-какой, а странной меня еще никто никогда не называл.

— Ну, такая… Сухая и лаконичная в общении, строгая, серьезная… Мысли у тебя в голове такие правильные… А вот, крыса на уроки таскаешь.

Я хотела возразить, но поняла, что так оно и есть. И совсем уж неожиданно для всех ответила:

— Да это не в моей голове мысли, Клайд, это в головах родителей и всяких авторитетных людей. А вот что в моей голове…

Лицо Клайда вдруг погрустнело. Внезапно, как будто на что-то решившись, он присел передо мной на корточки, оказавшись даже так ростом до моей груди. Ух, ну и малявка я.

— Я вижу, что ты ищешь и не знаешь, что там, и переживаешь. Я тоже пока не знаю, но одно тебе могу сказать точно: солнечный свет там есть. — Он взялся за мою руку, в которой сидел Спарки, и улыбнулся. Уже — как взрослый.

Знаете, это были самые важные слова, сказанные кем-либо в моей жизни.

Клайд так и сидел, думая о чем-то своем и глядя на меня снизу вверх, я стояла, не смея разорвать руки и нарушить что-то хрупкое, что в этот момент начало появляться. Я даже дышать не хотела. Мне и так было хорошо.

Слишком долго он меня касается, слишком долго для учителя. Ну и пускай, разве не наплевать?

Прозвенел звонок. Как досадно. Клайд, словно очнувшись от чего-то, встал, кивнул мне и пошел по коридору. Потом спохватился, вернулся и сказал, что проводит меня на следующий урок.

Что-то невозвратимо изменилось во мне в последнее время, причем это не был длящийся годами закономерный процесс, это был взрыв, апогей меня, то самое извержение вулкана — да, стихийное бедствие в моей голове свершилось, и как ни странно, принесло мне облегчение. Да, меня кто-то будет ненавидеть, да, кто-то презирать. Но я не пончик, чтобы нравиться всем. Я знаю, кто я есть, знаю, кем хочу быть. О глобальных вещах я больше не думаю уныло — «ну да, каждый человек в мире ищет себя», и даже больше — я не ищу себя, я себя создаю. Каждый день, каждый, час, каждую гребаную секунду — я есть, я заметна, я дышу до боли в ребрах. Это похоже на пик, стремительный взлет моей жизни — такие души не длятся долго, они вспыхивают и сгорают дотла. Я это понимаю, и чувствую, что этот восторженный хаос и тотальное понимание всего, что происходит вокруг, всесилие и всезнание — не будут длиться вечно. Боюсь ли я это потерять, потерять себя? Да.

Но страх лишь делает меня еще более отчаянной и настоящей.

Я вдруг обратила внимание, что у меня серые, бледные, почти прозрачные глаза. Как слеза, говорит сестра. Нет, Нэнси, не слеза. Скорее уж нитроглицерин.

Я и та самая сплетница Кортни готовимся к совместному докладу по биологии. Не знаю, как меня угораздило попасть с ней в пару. И я снова в библиотеке — там, откуда история берет свое начало. Я еще вернусь сюда, и не раз, но сейчас мне хочется бежать. Что я и делаю — захлопнув толстый, переплетенный вручную фолиант. «Места обитания и повадки медведей». Как можно было написать такую жирную книгу на такую лаконичную тему?

Закрыв ее, я замерла в одной позе, прикусив губу и о чем-то глубоко задумавшись. Я не заметила, как ко мне смазливой тенью скользнул бесцветный тип, выползший из-за одного из стоящих вдоль стен и маразматически гудящих старых компов. Не помню, как его зовут, но знаю, что часто тут трется, и иногда буквально затылком чувствую на себе его заинтересованный взгляд. Сейчас он осмелился подойти ко мне впервые за несколько месяцев.

— Привет, — голос не то чтобы неприятный, но тон такой… побитого жизнью и молью мачо.

— Вечер добрый, — привычку к вежливости так просто не изживешь, хотя лицом я его и опустила весьма красноречиво ниже всякой ватерлинии.

Тип немного стушевался, но потом, видимо, вспомнил, что он неотразим, и воспрял духом.

— Слушай, ты… Э-э-э-э… Не хочешь пройтись и немного развлечься? А то сидишь тут вся такая… хе-хе…

На этом словарный запас бедняги кончился. Подождав немного с непроницаемым лицом, найдется ли парень, какая же я хе-хе тут все-таки сижу, и не дождавшись обещанного контекстом эпитета, я ответила, раздраженно передразнивая его мычащий тон:

— Нет, э-э-э-э-э, не хочу. Это окончательное «нет». Не отвалишь — подойду к библиотекарю и попрошу проверить, на каких сайтах ты тут шаришься.

Не ожидавший такого поворота событий неотразимый тип впал в состояние когнитивного диссонанса. Пока он соображал, что же такое оригинальное на мой отказ ответить, я впервые подняла глаза и внимательно, цепко его оглядела. Фигура неплохая, поза проштампованного и готового к употреблению альфа-самца, бегающие глаза, какая-то душная напряженность. Потрахаться и разбежаться, и даже если потрахаться как-то изощренно — все равно не то. Поэтому, видя, как он набирает в грудь воздуха, чтобы шокировать меня очередной гениальной фразой, я закончила разговор вкусно, цитируя Воннегута:

— Выражаясь пунктуально — прощайте.

Швырнув на стол книгу прямо перед оторопевшей одноклассницей со словами «ебать твоих медведей», я подхватила рюкзак, направилась к двери, но, внезапно передумав, открыла окно, влезла коленями на подоконник, не давая себе сомневаться и уже пьянея от холодного вечернего воздуха, выбралась на парапет. Весь читальный зал остался в ахуе, позади.

Я закрыла окно, заботясь о здоровье невольных свидетелей моего побега, и, пошатываясь, сделала несколько мелких шагов. Мне стало смешно. Ушла, блин, эффектно.

Зачем?

Я этого не знала. Я просто шла.

Ступать приходилось осторожно. Начали мерзнуть пальцы. Этаж четвертый. Позвоночник сломать можно вполне, но меня это почему-то не заботило. Я двигалась вперед, к углу, уже спокойно шагая и поражаясь собственной легкости и грации. Казалось, если оступлюсь, не упаду — взлечу.

Мне понравилось так рисковать, чтобы сразу всем и без раздумий. Это было просто. Меня ничто не заботило.

Я добралась до поворота и обнаружила, что библиотека почти упирается в девятиэтажку, точнее, одним корпусом она к ней прилеплена. Как-то раньше я этот факт упускала. В частности, потому, что редко смотрела по сторонам и потому, что стоянка так или иначе с другой стороны, и автобусная остановка тоже. Так что я прозрела.

Почти во всех окнах горел свет. Поедаемая любопытством, я подошла ближе, одно из окон заканчивалось где-то на уровне моих колен. Нагнувшись и присев на корточки, я заглянула внутрь.

Все было в светло-зеленых благородных тонах, комната была маленькая, квадратов восемь в длину, не больше. Работал телевизор, беззвучно сменяли одна другую бездарные и яркие до рези в глазах картинки рекламы. На деревянной кровати родом явно откуда-то из «Икеи» устроилась целая рать игрушек самого разного калибра и тематики. На полу среди обрывков бумаги и пластмассовых обломков сидел светловолосый разноцветно-чумазый мальчишка лет шести и сосредоточенно рисовал что-то гуашью. Убедившись, что взрослых в помещении нет, я постучала в стекло.

Обитатель комнаты поднял голову и, ничуть не удивившись, подошел. Взглянул на меня снизу вверх, для удобства опершись на подоконник локтями. Я смотрела на него своими нитроглицериновыми глазами и уже знала, что окно мне откроют. Так и случилось.

Распахнув его, ребенок впустил в маленькую и уютную, как и полагается детской, комнатку, порыв почти ночного ветра и меня.

— Ты инопланетянин? — серьезно спросил он, помогая мне забраться внутрь.

— Я Кэрол, — ответила я, осматриваясь и размышляя, что теперь делать и как отсюда выбираться.

Что-то старательно обдумав, малыш решительно протянул мне заляпанную оранжевой краской выше локтя руку.

— Я Майкл.

— Мне приятно, — я даже сказала это от души. — Майкл, скажи, а родители дома?

Он помотал головой, деловито закрывая за мной окно на шпингалет и задергивая шторки.

— Мама с папой в гостях, а Кристен сказала не делать глупостей и не шуметь.

— Кристен — это твоя няня?

— Не-ет, сестра. Она ушла на день рождения… — Мальчик наморщил лоб. — Я не помню, на день рождения кого она ушла, придет она завтра к девяти, ровно за два часа до приезда мамы.

— Ясно.

Что же, мне несказанно везет.

— Хочешь, я посижу с тобой?

На меня поднялись удивленные глаза.

— Я думал, раз ты пришла, то знаешь, что хочу.

— Я просто уточняю.

Майкл почесал в затылке. Лицо его приняло озадаченное и очень милое выражение.

— А что вы, инопланетяне, едите?

— У тебя попить есть что-нибудь?

— Кола есть.

— Вот, пойдет.

Все это было ужасно странно и захватывающе одновременно. Меня не отпускало ощущение нереальности ситуации, как будто все — подробный сон, и если я захочу сейчас, то непременно проснусь. Разбросанные по мягкому ковру, в котором тонул звук шагов, игрушки, тепло, незнакомые запахи, работающий, как выяснилось, без звука телевизор. Показывали записанный на диск мультфильм «Долина папоротников».

— А почему ты не смотришь со звуком? — поинтересовалась я, принимая высокий стакан из рук пришедшего Майкла. Он, похоже, был ужасно горд своей хозяйственностью.

— Я уже знаю этот мультик наизусть, — похвастался он. — Просто Кристен оставила его включенным, чтобы мне не было скучно. Но мне скучно все равно.

— Да уж, представляю, — я уселась на пол, поджав под себя ноги. — И часто тебя так оставляют?

— Угу.

Помолчали. Я подумала, что, раз уж я инопланетянин, надо делать что-то соответствующее, и сказала:

— Если ты хочешь, мы можем попробовать вылезти на крышу и посмотреть на звезды.

Мальчик помотал головой.

— Здесь не видно звезды. Мы же в городе: тут всегда облака и дым.

Мне стало обидно за Майкла, который в таком маленьком возрасте уже так обреченно знает, что в городах всегда не видно звезд. Сама я об этом даже не подумала. Обведя глазами комнату и остановившись на брошенном на полу листе бумаги, я рискнула снова:

— Тогда давай нарисуем их сами.

— А ты знаешь какие-то созвездия?

— Ну, совсем немного на самом деле. Да ладно, что мы, свои не придумаем?

И мы начали рисовать. Это оказалось не очень сложно, потому что красок нужно было всего три: белая, черная и немножко синяя. Мы склеили вместе два больших листка для черчения, и на них стали изобретать альтернативный космос. У нас получилось две туманности, восемнадцать созвездий и одно большое скопление в нижнем правом углу, и еще что-то непонятное, похожее на вывернутую наизнанку Солнечную систему. Майкл сказал, так мы выглядим глазами всех остальных жителей галактики.

Общаться с мальчишкой было очень просто, так, будто мы знали друг друга всю жизнь. Мы быстро разговорились, и я услышала вещи умнее и глобальнее, чем многие мои сверстники могли сказать. Способ скоротать время и сказанные от безысходности слова вдруг стали началом общения с равным мне, наверное, первым в этом мире равным мне человеком.

Ощущение сюрреалистичности всего происходящего лишь помогало. Все было легко и естественно, потому что все думалось, что это и не я. Майкл рассказал мне про то, кем работают его родители и про то, что он хочет стать уфологом, про соседского кота, который заглядывает иногда угоститься колбасой, и про ребят во дворе, которые не хотят с ним общаться. Я спросила, почему так. Он сказал, что они не верят в нас, то есть в таких, как я, а он верит. Это было обезоруживающе. Я ответила, что тоже иногда в себя не верю.

Когда мы почти закончили, он попросил:

— А нарисуй мне свою планету.

Я задумалась, какую краску взять. Потом обмакнула кисть в красную и вывела аккуратный маленький шарик с краю, стараясь, чтобы он был не очень заметным. Потом нарисовала вокруг него белый контур и два шарика поменьше, подумав, что на планете без луны жить бы все-таки не стала. Майкл сосредоточенно следил за моими действиями.

— Ну и как до нее лететь? — спросил он.

Я взяла серый цвет и нарисовала пунктир от угла с Солнечной системой до красного кружочка.

— Вот так вот. Так что теперь это — секретная карта. Надо ее спрятать. У тебя скотч есть?

— Есть. А что ты хочешь сделать?

Я взяла наш рисунок и клейкую ленту, разулась и влезла с ногами на кровать. Немного повозившись и измазав в черной краске все руки, я все же ухитрилась прилепить его к потолку ровно над местом, где по идее должна быть голова. Майкл был в восторге.

— Это ты здорово придумала!

— А то.

— Давай поиграем во что-нибудь?

— А спать тебе не пора?

Бровки малыша сдвинулись.

— Если я лягу спать, ты уйдешь.

— Ничего подобного. Моя тарелка вылетает только завтра на рассвете, — заверила его я.

— Правда?

— Правда.

Я глянула на часы. Время было к одиннадцати, и мой привыкший к распорядку организм требовал передышки.

— Давай один бой в космические стрелялки, и потом спать, — уламывал меня между тем повеселевший Майкл.

Против этого я устоять не могла. Я же, в конце концов, инопланетянин.

— Ладно, но кто проиграет, тот выполняет желание победителя!

— Пойдет, — Майкл рванул к полке с дисками и достал оттуда нужную игру, параллельно указывая мне, как и где подключать к телевизору приставку. Это удивительно, но подобным я занималась впервые в жизни. Раньше ни разу не играла в компьютерные игры, и даже не потому, что времени не было, я просто была так далека от этого мира… мира детства, пожалуй. Всегда. Такое ощущение, что я уже родилась сразу серьезной и ответственной.

Так что тыкать в кнопки, оглашая квартиру воплями и лежа на животе на полу рядом с шестилетним мальчишкой оказалось совсем неожиданным счастьем, которое жизнь была в состоянии подарить мне просто и совершенно бесплатно.

Выиграл нашу битву Майкл, и мне пришлось пообещать ему, что однажды я приду снова.

Потом мы решили лечь спать. Он улегся в кровати, я на полу рядом с ней. Мы еще долго разговаривали, глядя в поток, пока он не засопел тихо и уютно.

Я же лежала, закрыв глаза, без единой мысли в голове. Полный вакуум, безграничное и чистое космическое пространство. Что-то рушилось во мне, что-то строилось, и я каждой клеточкой тела это ощущала. Я понимала, что больше не буду прежней. Я лежала вот так вот, на новом месте, в квартире незнакомых людей, в которую я вошла через окно, Я-Кэрол, Я-инопланетянка. Мое дыхание было ровным, а чувства — четко оформленными. Случилось что-то странное, что разум простого обывателя не может просто так постичь. Кто-то пропал, кто-то вернулся, кто-то исчез и был создан заново. Не было ценности ни в чем, что вращалось в моей жизни до этого, и мне теперь нужно было ее отыскать, но не там, где я искала раньше. Я лежала и мне казалось: моя кожа становится бледнее, а кости тоньше. Мысли острее и точнее, душа — ближе к полнолунию за окном, чем была когда-либо.

Я не заметила, как уснула, а проснулась в пять утра — резко, легко, как вдох чистого воздуха, распахнулись мои глаза. Я встала, свернула одеяло, на котором спала. Посмотрела на спящего Майкла.

Я как раз решала, как быть с дверью, когда сзади раздались тихие шаги.

— Ты уже уходишь?

— Я же говорила, что мне придется, иначе я опоздаю к отлету домой.

— Как называется твоя планета? — смешной, сонный, взъерошенный Майкл был так трогательно готов как угодно оттягивать мой уход до последнего. Мне даже стало больно. По-настоящему больно, и это тоже было так ново для меня.

— Она называется Мевен, — первый набор звуков, всплывший у меня в голове. — Закроешь за мной?

— Угу… — похоже, кое-кто был готов разреветься.

Перед выходом я протянула Майклу руку.

— Я даю слово вернуться. До встречи, друг.

Как все-таки здорово назвать кого-то другом.

Я добралась до дома за полчаса, пришлось взять такси. Все спали, что удивительно: я думала, меня тут ищут и весь город на уши поднят. Я прокралась к себе в комнату, переоделась и, поразмыслив, сунула в рюкзак все деньги, которые копила уже давно и в общем-то бесцельно. Карманных мне всегда давали больше, чем я могла истратить.

Я выскользнула из дома, одергивая легкую куртку и с наслаждением ловя кожей последние лучи рассвета, стремительно теряющие где-то над одинаковыми высотками свой розовый оттенок. Когда я шла мимо угла, из стоящей у дороги синей машины выскочил Клайд. Я даже не удивилась.

— Кэрол! — заорал он, не давая мне поздороваться. — Где тебя носит всю ночь?

Внезапно. Как-то я все же ждала таких вопросов от родаков, которые мирно спят, а не от учителя физики, вообще непонятно откуда взявшегося. Да что тут, черт возьми, происходит?

— А какого черта вам надо?

Ой.

А все, же как ни крути, говорить не подумав приятно.

— Что значит какого черта? — Впервые вижу Клайда вне себя. А он ничего, когда злится. Мужественный такой. — Ты сиганула из окна библиотеки! Эта твоя одноклассница, не помню, как ее зовут, обзвонила всю школу, чтобы поделиться эпической новостью! Я еле убедил всех успокоиться и не говорить твоим родителям, сам позвонил им и наплел про внезапную научную конференцию за городом, уже когда приехал на место и не нашел под окнами кусочков тебя… Ты, значит, по крышам гуляла! Я всю ночь по городу колесил!

Я, и правда, заметила помятый вид учителя. У меня тут же появилась масса интересных вопросов. Как новость дошла до него, откуда он знает, что мои родители истерики и почему им лучше было ничего не сообщать, почему он не знает до сих пор имени Кортни, зато мое выучил прекрасно, зачем именно учителю физики было срываться искать нерадивую ученицу и уж тем более — тем более почему он не позвонил в полицию или вообще на это не забил, а всю ночь потратил на это сам? Зачем было не только спасать мою гипотетически находящуюся в опасности жизнь, но и защищать меня от проблем насущных вроде злящихся родаков, напиздев им и рискнув репутацией хорошего учителя?

Но вопросов было много, а времени мало. Оно поджимало. Мне нужно было скорее вершить то, что я не успела за много лет. Хотя постойте-ка, Клайд тоже… входил… в список вершения.

Шагнув к нему, я улыбнулась. Не страшно, легко. Взявшись пальцами за расстегнутый воротник все той же черной рубашки, что и вчера днем, я потянула опешившего учителя к себе, а сама встала на мысочки.

Поцелуй был вкусным, как тот самый обманутый дождь. Я зажмурилась, а Клайд, кажется, так и не закрыл полных непонимания и шока глаз. Он не ответил, но я думаю, потому что не понял, что произошло, или просто не успел. Мне чудились привкус табака и еще чего-то горького, но в целом было неплохо. Губы у учителя оказались сухие, теплые и неожиданно мягкие. Как странно при таком брутально-мужественном облике иметь такие мягкие губы.

Я только на миг прижалась к нему, но мне хватило, чтобы сорвало крышу и захотелось еще и еще. Но время, как уже было сказано, торопило.

Поэтому это так и осталось одним-единственным прикосновением. А я отскочила, широко и весело улыбнувшись, прижала руку к виску, словно отдавая честь, развернулась и побежала к автобусной остановке.

Мне ужасно, до зуда в черепной коробке хотелось обернуться и глянуть на оторопевшего от такой наглости Клайда, увидеть его лицо и узнать, что он чувствует. Но утренние силы распирали меня, и я, спотыкаясь, бежала вперед, стараясь не расхохотаться. Одна улица, вторая… Редкие прохожие улыбались, видя меня, и я, если успевала, улыбалась им в ответ. Это было прекрасное и неуловимое ощущение неведомого товарищества, родства со всеми, кто был здесь, даже с самыми далекими. Это было хорошо. Раньше они не только не улыбались, даже не замечали меня, словно я тень.

Но я-то не тень. Я источник света. И я докажу, докажу это всем.

— Остановка «Бульвар на пересечении Третьей и Восьмой авеню». — Голос металлический, как у самого настоящего киборга. Интересно, а киборги-девочки бывают?…

Автобус затормозил, и я очнулась от полусна, боднув лбом стекло. Схватив рюкзак, я выскочила в почти закрывшиеся двери.

День выдался солнечным. Блики путались в ряби на поверхности луж, плясали в маленьких черных глазах голубей, которые, не обращая ни на кого особого внимания, дрались, общались и женились прямо посреди засыпанного красными листьями тротуара. Мимо меня промчался велосипедист, чуть не сбив с ног. Я посмотрела ему в след и подумала, что тоже хочу свой транспорт. Было тепло и безветренно, я даже сняла куртку и завязала ее рукавами на поясе.

Прежде всего, стоило подкрепиться. Поразмыслив, сколько у меня денег и времени, я решила забежать в первую же кафешку. Помимо всего прочего, к такому выбору располагал мой внешний вид: потрепанные черные джинсы и бежевая толстовка явно никак не годились для дорогого ресторана, в которых я привыкла обедать.

Пройдя взад-вперед по Третьей улице, которая причудливо пересекалась со всеми четными номерами в самых неожиданных местах и чуть не заблудившись, я зашла в небольшую забегаловку. Меня привлекли крупные деревянные буквы над входом: «У Питта».

У Питта так у Питта, кто ж против.

Я влезла на диванчик за самым крайним столом и сделала заказ забавному парню с бородой, как у Роберта Дауни-младшего. Подмигнув мне, он умчался в кухню.

Я улыбнулась и стала с нетерпением ждать, пока меня покормят, немного беспокойно оглядывая помещение, хотя прекрасно понимала, что ни партнеров отца по бизнесу, ни маминых богемных подруг в «Питте» не обнаружить при самых тщательных поисках. Все равно было тревожно. Всю дорогу, пока я шла сюда, меня не покидало ощущение, что вот сейчас у дороги притормозит «БМВ», и двое с иголочки одетых папиных «мальчиков» отвезут меня на весьма эмоциональную встречу на Эльбе с родителями. Но потом я вспомнила, что сказал Клайд — я сейчас на какой-то там конференции у черта на рогах, и заметно повеселела.

У меня в голове с готовностью всплыли все черты его лица до самых мелких подробностей. Вот уж точно, говорящая у него фамилия[1]. Я вспомнила его серьезное мужественное лицо, такое растерянное в тот момент, когда я его поцеловала, невыносимое тепло его тела, вспомнила, как он хмурит брови, когда кто-то чего-то не понимает на уроке — он-то всегда думает, что сам виноват, не может объяснить нормально, вот и сердится на себя. Я этот нюанс уже давно отметила. Вспомнила, как подобострастно класс всегда смеется над отпускаемыми на уроке пошлыми шуточками и напряженное выражение охотящегося кота. Клайд, Клайд… Насколько сильно ты запутался в этом всем? Какой ты настоящий?

Из раздумий меня вывел завибрировавший в кармане мобильник, но я не успела ответить: принесли еду, и урчащий желудок взял верх над мучающимся догадками мозгом.

Тарелка спагетти с морепродуктами оказалось необъятной, я при всем своем желании смогла уничтожить только две трети. Проверив, не смотрит ли кто-то в мою сторону, я потянула за шнурки, стягивающие рюкзак, и незаметно сунула Спарки купленный специально для него хот-дог. Думать о чем-либо важном я себе строго-настрого запретила.

Когда мы закончили наш маленький пир, я расплатилась, поблагодарила милого официанта и отправилась в путь. После такой сытной трапезы немного потянуло в сон, но я пообещала себе выспаться позже — сейчас было не до этого.

Начала я осуществление безумных планов с похода в парикмахерскую. Вместе с девчонкой лет двадцати пяти-двадцати семи мы долго выбирали, что же такое намутить на моей голове. Она спросила, не жалко ли мне волосы. Я ответила, что ни разу.

Потом я уселась в кресло, она распустила мне хвост, и длинные каштановые прядки одна за другой полетели на синий линолеум. Ножницы монотонно щелкали, легкие холодные пальцы девушки приятно перебирали волосы. На полке шумело радио. Я смотрела в зеркало, перед которым сидела, и безостановочно улыбалась. Мои нитроглицериновые глаза светились, нос казался еще более вздернутым и смешным, чем обычно. Постепенно голове становилось все легче, а возбуждение и восторг охватывали меня все больше. Видя мое состояние, парикмахер улыбалась тоже.

Прошло каких-то два с половиной часа, и вот она уже сняла с моих волос полотенце и полиэтиленовую шапочку и принялась смывать краску. В раковину побежали кислотно-алые струйки воды. Мне не терпелось узнать, как же я выгляжу, но я жмурилась, старалась на себя не смотреть. Мне хотелось эффекта неожиданности, я прекрасно понимала, что увиденное в результате будет очень отличаться от картинки в журнале.

Но вот зашумел фен, девушка, которая, кстати, носила очаровательное имя Таня, еще раз прошлась по моим теперь почти невесомым волосам расческой и где-то что-то закрепила приятно пахнущим косметическим воском. Она еще долго трогала отдельные пряди, сравнивая их друг с другом и критически оглядывая свою работу, но потом наконец довольно сняла с меня ткань с логотипом сети парикмахерских, которая крепилась на шее. Итак, откладывать дальше стало некуда.

Выдохнув, я глянула в зеркало. На меня смотрел кто-то неопределенного пола, но все-таки скорее мальчишка, с ярко-красными, отливающими малиновым короткими волосами, торчащими во все стороны, короткая челка бунтарски топорщилась и лишь чуть-чуть закрывала лоб. Виски были чуть длиннее, чем все остальное, зато чересчур большие уши обозревались прекрасно. Этот некто в зеркале выглядел гораздо младше, чем я всегда, и внезапно я поняла, что это и есть нормальный мой возраст. Я сдвинула брови, заценивая уже не прическу даже, а свою внезапно открывшуюся мордашку. Кожа на контрасте с алым цветом волос была еще белее, чем обычно, возможно, даже болезненно-белой. Черты не были правильными, но детскость и живость этого лица была неоспоримой, торчащие из-под серой майки ключицы только подчеркивали беззащитность. Я не знала, кто это такой, я никогда не встречала никого подобного раньше, но этот кто-то все же был невероятно привлекателен, своеобразен, мог кого угодно покорять прозрачными глазами, которые обещали минимум спокойствия и одни только взрывы. Я протянула руку, и мои пальцы встретились с ровными пальцами отражения.

Больше не было той утилитарности, с которой я относилась к своему телу. Была какая-то хрустальная уникальность, которая сводила с ума.

Страха не было.

Видя мою реакцию, Таня просто чуть не прыгала от восторга. Горячо поблагодарив ее, я заплатила ей нехилую сумму, добавив еще сверху неплохих чаевых, и выбежала на улицу. Ходить просто я уже не могла.

Забежав за первый же угол, я провела ревизию рюкзака. В мусорку отправились вслед за ворохом салфеток розовая помада, кремового цвета лак и голубые тени, десяток заколок с какими-то непонятными цветочками, аккуратный блокнотик, который я раньше всегда таскала с собой и делилась с ним разного рода переживаниями. Извини, дневничок, но моя дальнейшая жизнь не подлежит конспектированию, а к записыванию оценок и жеванию романтичных соплей я возвращаться не намерена. Прощай.

Так, видимо, мне предстоит еще и пройтись по магазинам.

Поспрашивав у прохожих и немного поплутав, я отыскала громадный торговый центр «Европа». То, что надо.

Наверное, чувствуя мой подъем, люди просто притягивались ко мне, как магнитом. Еще на эскалаторе со мной попытались познакомиться двое парней, в каждом магазине подскакивал консультант, и вместо того, чтобы опустить голову и буркнуть привычное «спасибо, ничего не надо», я с энтузиазмом расспрашивала их о том и об этом. Какие джинсы удобнее, какой крем, по их мнению, пахнет вкуснее, чем стирать белую рубашку, почему натуральный шампунь лучше обычного, хорошо ли идут дела? Они отвечали все, и я буквально упивалась непринужденным общением, чувствуя себя самым настоящим энерговампиром.

Было куплено немного косметики, которая теперь действительно шла к моему лицу, бриджи с кучей молний, множество рубашек, футболок и булавок в декоративных целях, джинсовая жилетка с кучей карманов и совершенно нереальные ботинки до середины голени, подошвой которых можно было оглушить средних размеров маньяка. Правда, маньяки меня больше как-то не смущали, я скорее сама таковым была.

Уже выходя из центра, я вдруг увидела в каком-то недорогом молодежном бутике, в который бы раньше и не подумала зайти, черно-фиолетовое платье. Сверху был корсет с очень наивными маленькими бантиками, а юбка представляла собой что-то рвано-торчаще-невообразимое, смутно напоминающее балетную пачку. Платье оказалось самой смелой и самой восхитительной моей покупкой.

В зоомагазине я захватила большую корзинку с целью разместить там Спарки. Убегать он все равно не станет, смысла в клетке нет, а вот постоянное место жительства устроить все-таки надо человеку. О том, что так его быстро найдут родители, я не беспокоилась: отныне я собиралась запирать комнату на ключ, даже когда ухожу.

А вот ибо нехуй.

Оставалось последнее, так сказать, гвоздь моей программы.

Полчаса поковырявшись в картах в ближайшем интернет-кафе, я записала адрес и села в трамвай, который довез меня до небольшого двухэтажного дома. Обойдя его кругом, я нашла во дворе еще один корпус и спуск в подвал. Он-то мне и нужен был.

Я толкнула дверь. Звякнул колокольчик.

В помещении был полумрак. Было тепло и чисто, у стены рядом с дверью стояла огромная витрина с серьгами всех калибров и конфигураций, на стенах висели фотографии работ разных мастеров и дипломы об участии в каких-то конкурсах, в рамочке покоилась лицензия. За стойкой обнаружилась невысокая кудрявая девушка.

— Здрасте, — я огляделась по сторонам и направилась к ней. — На когда у вас записаться можно?

Она немного недоверчиво оглядела меня, но все-таки ответила:

— Пирсинг у нас без очереди, татуировку можно будет сделать через полчаса, когда мастер освободится. А вас что интересует?

— Все, — решительно ответила я, чувствуя, как от собственной храбрости волосы на теле дыбом встают. — А где у вас можно подождать?

— Тут, — смерив меня все таким же подозрительным взглядом, девушка удалилась куда-то в соседнее помещение, откуда было слышно монотонное жужжание и звук работающего телевизора. Я плюхнулась на вполне дружелюбно выглядящий мягкий диванчик, насвистывая прилипчивый мотив. От страха и предвкушения спагетти в моем желудке явно скрутились в морской узел, попутно сдавив половину внутренностей. Сердце ушло туда же, в общую кучу.

Из смежной комнаты появился черноволосый улыбчивый парень в фартуке, больше всего напоминающем атрибут дела мясника, снимая на ходу резиновые перчатки. В брови у него было колечко, а вокруг левой руки извивался дракон. То, что надо.

— Привет, — обратился он ко мне. — Ты на пирсинг?

— И туда, и туда, если можно, — слегка заикаясь, ответила я.

— Хорошо, — он отметил что-то в журнале, который лежал на стойке. Кудрявая девушка тут вообще была явно лишняя. — А тебе уже есть двадцать один? Несовершеннолетним без разрешения родителей не делаем, табличку у входа видела?

— Есть, конечно.

— Паспорт есть?

— С собой нету.

Парень усмехнулся.

— Ну, смотри. У нас политика такая: сколько тебе лет, мне наплевать вообще-то, но если завтра к нам придут твои родители с воплями и обвинениями, я скажу, что ты принесла поддельные документы, угрожала самоубийством, умоляла меня на коленях и убеждала, что тебе под сорок, ясно?

Фух.

— Ясно, пойдет.

— Хорошо, выбрала уже, что делать будем?

— Не-а. Только кое-какие соображения есть.

— Ладно, пошли, — парень кивнул и пошел куда-то. Я торопливо подхватила рюкзак и последовала за ним.

Мы прошли через белую комнату с койками, только на одной из которых лежал мужчина лет тридцати, которому набивали что-то на пояснице. Увидев его непроницаемое лицо, я немного приободрилась.

Мы зашли в помещение в углу, огороженное тремя ширмами. Там все было такое же белое и пахло аптекой. Я влезла на койку, на которую он мне указал, болтая ногами.

— Ну что, что пробивать будем?

Я вспомнила свои открывшиеся миру уши.

— Правое ухо тут и вот тут, — я показала две точки сверху, он деловито поставил маркером отметины. И губу. А потом татуировку. Цветную, на плече сзади. Я вам набросаю эскиз, я неплохо рисую.

— А денег у тебя хватит? — усомнился парень.

— Ну а то. Я ваш прайс видела.

— Ну, смотри. Не боишься?

— Боюсь, — честно ответила я. — Больно это?

Он покачал головой, доставая из выдвижного ящика одноразовый катетер и распаковывая его.

— Да не то чтобы очень. Ну, разворачивайся. Выдохни и подумай о зеленых лугах.

Я хихикнула. На зеленых лугах моя нездоровая фантазия мне упрямо изображала полуголого Клайда почему-то с топором.

Уай!

Не сказать кстати, чтобы сильно больно. Ухо больнее, чем губу. Приколен звук, с которым разрывается кожа и мышечные ткани.

— А меня Лео зовут, — вещал между делом парень, вкручивая шарик очередной сережки. — А ты чего тощая такая? Голодом тебя морят, что ли?

Поскольку как раз в этот момент в моей нижней губе находилась игла, мне оставалось только протестующе замычать, стараясь, чтобы слюни не очень капали на общительного пирсера.

Потом мы пошли делать татуировку. Я дольше объясняла, чего хочу, чем ее делали, хотя это тоже было весьма долго и нудно. Мне все время хотелось вертеться, что-то говорить, чихать или на худой конец почесать то место, где создавался пожизненный шедевр. В конце концов, мне догадались дать книжку, и мой разум стопроцентной отличницы надежно залип в печатном слове.

Татуировку, не дав мне даже как следует повертеться перед зеркалом, заклеили повязкой и сказали не снимать до вечера, не ковырять и не скрести, а потом сразу протереть и намазать мазью. Вручив список препаратов, которыми можно и нельзя промывать все эти дырки и рисунки, содрали с меня далеко не символическую сумму и отпустили с миром. Мой мучитель Лео даже попросил меня оставить свой телефон.

Я купила в аптеке все, что нужно было для промывания. С удивлением обнаружила, что время уже к шести. Есть мне еще не хотелось, тем более я теперь смутно представляла, как же это делать с колечком в губе, а вот в сон уже клонило изрядно. Хотелось свернуться клубочком прямо на нагретом солнцем асфальте и забыть обо всем, но на остановке уже ждал мой автобус. Я дошла до нее пешком, не стала садиться в трамвай. Я наслаждалась последними шагами этого прекрасного дня, из последних сил отгоняя чувство, что сейчас я приеду домой и праздник закончится. Из меня вытащат весь металл, покрасят обратно в коричневый и наденут паранджу, а потом запрут в клетке, и выпускать будут только к Джоэлу на свидание, которое будет происходить прямо в гостиной, где за нами будут следить четыре пары заботливых родительских глаз.

Я уютно угнездилась на самом заднем из сидений автобуса, поджав под себя усталые ноги. Впереди было долгое путешествие домой, а все плохое случится только потом, пока же я — еще я. Автобус долго не отходил, и я подумала, не лучше ли будет написать Вилл, вдруг она рядом на байке и заберет меня. Она с друзьями, да и вся молодежь города, часто тусуются в торговом центре. Там кино, магазины, кафе, все такое… Как-то вот только теперь я их понимаю.

Шмыгнув носом, я полезла за мобильником в карман и вдруг вспомнила, что еще в кафе мне пришла СМС-ка и я ее не прочитала.

Я открыла сообщение и чуть не выронила телефон. Похоже, самому дьяволу понравилось, как я живу, и он решил дать мне еще время, чтобы полюбоваться этим хаосом. А как иначе объяснить пришедший с номера отца текст:

Стараясь не впасть в истерику от восторга, я трясущимися пальцами набрала номер Вилл. Не анализируй, а то сойдешь с ума от счастья. Просто делай, что собиралась, не думай…

— Алло?

Голос Стюарт прервал гудки именно тогда, когда автобус тронулся, поэтому говорить что-то о забирании меня отсюда было уже не нужно. Но, тем не менее, я была рада услышать ее. Мне так хотелось всем поделиться хоть с кем-нибудь! Ну да ладно, еще успеется.

— Ну что, как там у вас? Школа уже не стоит на ушах из-за моего внезапного выскакивания в окно?

Раздался удивленный смешок.

— Выскакивания куда? Кэрол, ты о чем вообще?

— Ну как, — уже не очень уверенно ответила я. — Кортни же вчера всем растрепала о том, что я учудила в библиотеке, а мистер Хедэйк спас всю ситуацию и всех успокоил, за мной уже хотели полицию отправлять, а он сам отправился на мои поиски… вот как он, кстати, всю школу во главе с учителями успокоить ухитрился?

— Кэрол, я не знаю, о чем ты, но мистер Хедэйк ушел вчера, как и ты, в самом начале дня. Ты ушла после второго урока, когда вы поехали в библиотеку, а он на третий уже не пришел. И на ушах никто не стоял, Кортни вообще никому не звонила вчера ни с какой новостью, иначе бы мы все уже…

Опа, а вот это уже интересно.

— Значит, про окно в библиотеке никто ничего не знает? Ни учителя, ни дети, никто? Только физик? И Кортни ничего никому не говорила? И Клайд ушел вчера из школы сразу за мной?

— Точно. Кэрол, а что все-таки случилось? Ты какая-то взволнованная.

— Да нет, ничего, ложная тревога, все в порядке. До связи, Вилл.

Мне захотелось пойти и расцеловать каждого пассажира, шофера и кондуктора, а потом станцевать что-нибудь зажигательное посреди салона. По моему лицу снова расплылась улыбка, на этот раз еще и облегченная, и я вдруг совсем мягко провалилась в сон, который длился до самого приезда домой.

Вечер воскресенья. Я в этом баре уже десять минут, а ко мне никто даже и не думает подойти.

Черт бы побрал эту идиотскую жизнь.

Таких баранов, как я, свет еще не видывал!

Я совсем не умею разбираться в людях. Или, точнее, в Кэрол. Потому что когда я вчера, вдохновленный крысой в ее руках, погнался за девчонкой аж в городскую библиотеку, я никак не ожидал, что она решит вылезти в окно четвертого этажа за миг до того, как я наберусь смелости зайти в зал, в котором она сидит. Пока во всеобщей суете и криках я пытался разобраться, что произошло, птичка упорхнула.

Я не знал, куда она делась, но быстро понял, что, упади Кэрол с такой высоты, исчезнуть так бесследно она не смогла бы. А значит, она прошла по стене и скрылась в чьем-то окне. Я обежал всю библиотеку и все соседние дома, отгоняя мысли одну ужаснее другой: как маленькая фигурка бредет по парапету, рискуя свалиться каждый миг и стать в лучшем случае инвалидом, как она залезает в чью-то квартиру, а там ее уже ждет толпа извращенцев или, на худой конец, какая-нибудь злобная семейка, которая сдаст ее полиции. Когда через сорок минут беготни я не смог найти Девенпорт, то предположил, что она смылась как-то на улицу, а я не заметил, и стал колесить по кварталам в автомобиле, высматривая одинокий силуэт, торчащие из-под капюшона толстовки темные волосы, которыми она так старательно закрывает лицо. За каждым поворотом я ожидал ее увидеть, прокручивая в голове момент нашей встречи, что я скажу ей, как постараюсь убедить не пугаться и сесть в мой автомобиль. Каким хрупким, запуганным созданием она казалась мне тогда, о, как я ошибался!

Как все перевернулось, когда я увидел ее с утра выбегающей из дома и впервые в жизни набросился на ученицу с криками, и когда она нагло просто взяла и…

У меня до сих пор в голове не укладывается. Как мальчишку!

Нашла тоже развлечение себе, малявка.

Наконец подошел кто-то. Даже не глядя на миловидную в общем-то девушку, я потребовал спиртного покрепче, даже не помню, что заказал, вкус не чувствовался, и снова углубился в свои мысли.

И все же как я ни возмущался, из головы не шла одна простая вещь. Если бы она просто поцеловала меня, предлагая себя, я бы сразу оттолкнул ребенка, воззвал к здравому смыслу, устроил бы лекцию, и был бы очень горд собой в результате. Но она лишь слегка коснулась моих губ своими, и тут же убежала, будто играя, оставив лишь сомкнуть пальцы на пустоте. Что это было? Откуда такая жестокость? Именно это и привлекало. Несерьезность, легкость, показная, но такая искусная.

Поставив стакан на стол и вздохнув, я улыбнулся. А все же, ловко ты меня. Обвела вокруг пальца, зацепила, умчалась куда-то. Что же ты за человек такой?

В любом случае, все теперь поменялось, и из неуловимо привлекательной жертвы, за которой я мчался в библиотеку, боясь напугать и смутить таким поведением, стала вдруг непредсказуемой бунтаркой, с первого же шага послала к дьяволу мои правила игры, а своих, похоже, у тебя нет; ты импровизируешь.

И теперь вот, именно мне, когда я днем зашел на работу отнести тетради, в учительской поливавшая цветы историчка пожаловалась на твое поведение: ты сбежала с урока. И сказала мне: «Клайд, вы ведь все равно на машине, завезите девочке дневник и пенал, она оставила их на парте, когда убегала». Я же был так разбит этим утренним поцелуем, что даже не отказался.

Так вот. И теперь они лежат передо мной на этом самом столе, а я даже не представляю, что делать.

Ладно, не мужик я, что ли? Не могу справиться с десятиклашкой?

Я залпом допил содержимое стакана, оставил на столе деньги и вышел, хлопнув дверью. До дома Девенпорт ехать не больше двадцати минут.

Припарковав машину на углу, я вышел в ночной воздух. Откуда-то гремела тяжелая музыка. Я хмыкнул. Знаю эту группу.

Интересно, как же пай-девочка Кэрол терпит, что на ее улице у кого-то вопит такое, пока она делает уроки?

Какой длинный день. Правда, спать я не хочу, потому что после того, как забрал этот несчастный дневник, в ужасе поехал домой и лег, потом побегал вокруг дома, сходил в душ и вполне бодрячком поехал сюда. Только вот по дороге не выдержал и завернул в бар накатить для храбрости и осмыслить хотя бы часть всего, что произошло. Стоял вопрос, как родители Кэрол отреагируют на то, что от физика любимой дочки несет алкоголем за полмили, но это было дело третье. У меня, в конце концов, дар красноречия, да и талант не дышать перегаром в сторону каких бы то ни было родителей еще с подросткового возраста.

Чем ближе я подходил к нужному дому, тем сильнее росло мое недоумение. По всему выходило, что музыка орала оттуда.

Прокашлявшись и не зная уже, чего ожидать, я позвонил в дверь, приготовив на лице заранее неубиваемую дежурную улыбку.

Дверь открылась, и звук стал раза в три громче. Похоже, у кого-то стоит неплохой такой сабвуфер. Хотя чего ожидать от такой семейки снобов, все должно быть только самое лучшее.

Это все я подумал очень четко, пока мой мозг отказывался принимать то, что открыло мне дверь.

Кэрол Девенпорт стояла передо мной в голубой майке и трусиках в полосочку, а также кружевных носках. Это было еще более-менее приемлемо. Но никак не то, что от копны ее всегда причесанных волос остался только ярко-алый радостный растрепанный еж, в аккуратном, слегка порозовевшем ушке торчали агрессивного вида серьги, в нижней губе, накрашенной вместо привычного жемчужно-розового никакого цвета прозрачным блеском, сверкало серебряное колечко. Почти стеклянные и оттого будто светящиеся глаза, которые и без того были как блюдца, теперь еще были подведены черным карандашом — это было единственное яркое пятно на сверхъестественно бледном личике, если не считать раскрасневшихся сейчас щек.

Судя по погрому в квартире и неровно вздымающейся груди, Девенпорт до моего прихода прыгала по диванам, и, судя по зажатой в ее руке большой расческе-щетке — это был микрофон.

— Здрасте, — ее коронное, беззаботное такое, как солнечный зайчик.

— Эм… кхм… а… а у тебя родителей, что ли, дома нету?

— Не-а! Они уехали. Хочешь сока апельсинового?

— А… я… я вот тебе дневник твой принес, не теряй больше, — сердито сказал я, протянул его и уже развернулся, чтобы уйти, но тут ее горячие пальцы соприкоснулись с моими.

— Ой, — звонкий голос вдруг зазвучал обеспокоенно. — У тебя руки ледяные. Заходи, погрейся.

И она втянула меня за рукав в дом.

Я стоял неподвижно, опустив голову, держался рукой за дверь. Сложно описать, что творилось у меня внутри.

Кэрол между тем сообразила, что ситуация все-таки немного внештатная, но застесняться даже не подумала.

— А я вот тут музыку слушала, сейчас выключу… м… вот только пульт найду… — И она принялась метаться по гостиной, переворачивая валявшиеся на полу подушки и раскидывая всякую домашнюю утварь. В конце концов она, что-то виновато бормоча, полезла под диван, и мне открылся прекрасный вид на стройные ножки и очаровательную попу все в тех же полосатых радужных трусиках. Я сглотнул слюну и постарался успокоиться. Сел в кресло, положил руки на колени.

Наконец пульт был отловлен и музыка выключена. Кэрол подошла ко мне.

— А мне вот интересно, — хитро начала она. — А как это так вышло, что никто в школе, кроме вас…

Знал же, что поймет, не знал только, что так быстро. И что она будет в этот момент такой привлекательной.

Кэрол продолжала что-то вещать с победной мордашкой. Я знал все, что она мне скажет, и уже готов был признать вину, как и любую другую, что она захочет на меня возложить. Мне вдруг стало все равно.

Я увидел, как она, нащупывая слова, комкает тонкими пальцами подол майки. Черт подери, ну как можно быть такой непосредственной?!!

Это стало совершенно невыносимо, и я понял, что все мои баррикады рухнули. Прерывая девушку на полуслове, я притянул ее к себе. Она с готовностью положила руки мне на плечи. Ее лицо оказалось совсем рядом с моим, и Кэрол первая потянулась, чтобы поцеловать меня.

Я сидел, а она стояла, и ей приходилось наклоняться, а мне задирать голову. Это было забавно и приятно одновременно. Как всегда с ней, все не как у людей.

Я старался не проявлять инициативы, наблюдая за ней. Если хочет вести эту партию, пускай. Я стал уже совсем лояльным, когда вдруг почувствовал, что она улыбается.

— Ах ты, лиса! Одурачила все-таки?!

Кэрол расхохоталась. Громко и очень по-детски. Это напоминало радость трехлетнего карапуза, который спрятался под столом и умирает от восторга, предвкушая, как родители будут его искать, и совершенно лишало способности хоть как-то сердиться.

— Ну, держись!

Я встал, крепко прижимая смеющуюся девушку к себе, опрокинул ее на распотрошенный диван, нависнув сверху. Еще пара нежных прикосновений к губам, к щекам, и я задрал ей майку, то целуя, то слегка кусая живот. Захлебываясь хохотом, Кэрол извивалась и отпихивала меня.

Наконец, навеселившись вдоволь, она требовательно потянула меня наверх, я послушно поднялся на уровень ее лица, чтобы снова почувствовать ее сумасшедшие поцелуи. Постепенно смелея и изучая меня все более внимательно, она начала быстро и неуверенно проводить кончиком языка по моим губам и прикусывать острыми зубками. Ее руки, сначала смиренно лежавшие у меня на плечах, начали двигаться, осторожно, сантиметр за сантиметром, гладить мою грудь. Вот теплые ладони пролезли под футболку, заставив рвано выдохнуть и замереть, чтобы унять головокружение, вот ее пальцы потянули меня за волосы, когда я провел языком по шее.

Кэрол была восхитительна. Она отдавалась процессу полностью, будто болея тяжелой лихорадкой, закрывала глаза, вздрагивала, крепко прижималась ко мне своим горячим уже телом, нисколько не стеснялась стонать, когда я случайно задевал ладонью, двигаясь от талии к шее, ее маленькую аккуратную грудь. Она вся была как одно большое лакомство, которое предназначалось только мне: это-то и сводило с ума. Она еще не раз обидит меня, поступит может быть подло, несправедливо, но именно в тот день и час я не мог бы с уверенностью сказать, что она меня не любит.

Я не заметил момента, когда совсем опустился на нее и почувствовал через ткань джинсов, как отчаянно близки ко мне самые мягкие и теплые участки ее тела. Она была совсем беззащитной, лежа подо мной, стараясь поймать мои губы, позволяя исследовать языком ее доверчиво приоткрытый рот. Казалось, если я встану и уйду сейчас, она умрет. Да и я бы, честно говоря, в таком случае вряд ли выжил бы. Нас не было двое в этой комнате, мы были неразделимы.

Когда я целовал ее за ухом, Кэрол вдруг вскрикнула и задрожала, вцепившись в меня руками и откинув голову. Не удержавшись, я все-таки положил ладонь на ее грудь, легко поглаживая. Это было последней каплей и для меня, вжавшись в нежное тело девушки, я зарычал, чувствуя, что кончаю.

Мысли как мокрой тряпкой стерли. Ничего, только наслаждение и неровное, глубокое дыхание Кэрол у уха. Не хотелось ничего делать, думать, говорить. Возможно, погибнуть сейчас, потому что лучше уже не будет. Пальцы прекрасно понявшей, что произошло, Кэрол успокаивающе перебирали мои волосы и гладили по голове.

Наконец, я все-таки соизволил приподняться.

— Ты чего? — беспокойная, напуганная, взгляд непонимающий, как у щенка, которого ударили. Я успокаивающе поцеловал ее в висок.

— Ничего, просто хочу слезть с тебя, а то раздавлю же.

— Нет! Не надо, мне не тяжело, останься так. — Она крепко обняла меня, и я почувствовал себя игрушкой, которую сжимает в руках перед сном засыпающий ребенок. Правда, в нашем случае игрушка была раза эдак в три больше ее обладателя.

— Хорошо, как скажешь. — Я послушно опустился обратно и замер, стараясь все же не сильно давить человеку на грудную клетку своей внушительной тушей. Мне захотелось снять хотя бы футболку, потому что было жарко, я уже не говорю о мокрых трусах, но двигаться было слишком лениво.

Нам потребовалось больше пяти минут, чтобы отдышаться. Мне стало тоскливо. Захотелось уснуть и не просыпаться, или проснуться и знать, что ничего этого не было — тогда было бы не так хреново.

— Клайд?

— А? — Ну вот, сейчас начнется что-то нехорошее.

— А сколько тебе лет?

Смешная.

— Скоро будет двадцать четыре.

— Что, серьезно?

— А есть сомнения?

— Ну, ты выглядишь… Старше.

— Да что ты! — усмехнувшись, я все-таки перевернулся на спину, перекатившись, насколько позволял не очень широкий диванчик, но остался в области досягаемости, чем и воспользовалась тут же прижавшаяся к моему боку Кэрол.

— Значит, ты еще учишься? — она вцепилась рукой в футболку, уткнулась лбом мне в шею, но, видимо, этого показалось мало, и она решительно уцепилась за мою ногу своей. Правда, как ребенок, который боится, что игрушку отнимут. Я успокаивающе взял ее ладонь и осторожно погладил запястье.

— Нет, я закончил школу экстерном, и первое высшее образование получил достаточно рано.

— А планируется второе?

— Ну, когда-нибудь. Вообще, физика это так, вроде хобби. Так-то я музыкант.

— Да ну? — она даже подняла голову и перевернулась, положив острый подбородок мне на грудь, чтобы лучше видеть мое лицо. — А что ты играешь?

— Пост-рок. У меня группа, но сейчас у нас вроде творческого кризиса, а деньги откуда-то брать надо. Вот я и пошел курсы вести. Месяц побегаешь между тремя школами — на жизнь наскребается вполне сносно.

— А какой у тебя инструмент?

— Виолончель.

— Ого!

— Что?

— Ну… внезапно как-то.

— И ничего и не внезапно. — Я вдруг повернулся на бок, обнял ее и зарылся лицом в алые волосы. Просто, захотелось. А пахнет каким-то цитрусом. Кэрол повозилась немного, но потом затихла. Я подумал, что, если так долго лежать, она уснет. И я тоже усну.

— Ну и что же нам делать-то теперь? — услышал я хриплый шепот, и только через пару секунд понял, что свой собственный. Тоже блин, нашел, у кого и что спрашивать. Совратил подростка, да еще ученицу, да еще дочь самой богатой и влиятельной в городке семьи. Вот действительно блядь, что ж делать?

Кэрол приподнялась на локте и сделала задумчивое лицо. Мне тут же остро захотелось поцеловать ее в щеку, что я и сделал, и сразу пришла мысль, что жалеть все-таки о том, что натворил, не приходится. Как ни крути, это было счастье.

— Значит, так, — озвучила между тем она итог своих размышлений. — Нам надо помыться и лечь спать.

Несмотря на всю критичность ситуации, я усмехнулся.

— Долго думала?

— Сравнительно нет. — Девушка с сожалением выбралась из моих объятий и принялась командовать:

— Значит, так, душ наверху, я тебе постелю в своей комнате на диванчике и потом случайно к тебе приду, или лучше ты ко мне, будильник я поставлю на… Ай!

Не удержав равновесие, Кэрол взмахнула руками и чуть не скатилась на пол. Я подхватил ее в последний момент и внимательно заглянул в полные блаженства глаза с расширенными зрачками. Улыбаясь, я обнял ее и принялся укачивать.

— Ну вот и куда ты собралась? Ты же вообще не ориентируешься в пространстве сейчас.

— Как пьяная, — пробормотала Кэрол.

— Ага… у тебя голова не кружится?

— Кружится.

— Сам вижу. Переизбыток эмоций.

— Еще бы, с такого!

Я вдруг серьезно задумался. Внезапно понизившимся голосом задал единственно верный простой вопрос:

— А у тебя так раньше уже… было?

Кэрол замотала головой.

— Что, ни разу? Ни с кем? И даже вот подобных… эм-м… ласк?

— Даже ни с кем не целовалась, — сообщила Кэрол, обхватывая меня руками за шею.

Черт, трижды черт, я хренов извращенец.

— Ладно, — я подхватил ее на руки. — Показывай, где у вас тут что. Сама по лестнице не пойдешь. — С девушкой на руках я подошел к стене и выключил свет, двинув по выключателю затылком. Дэвид, сука, Копперфильд. Интересно, в темноте до лестницы дойду?…

— Уберемся тут завтра с утра. Родители же не сразу утром приезжают?

— Они приезжают во вторник.

— А где они, кстати? Сюда, направо?

— Если душ, то прямо по коридору… уехали в горы выгуливать моего будущего мужа.

Я чуть не уронил несчастное создание с лестницы.

— Кого?

— Меня хотят выдать замуж насильственными методами, — пояснила она. Мы вошли, точнее, я вошел, в большую светлую ванную комнату, занимавшую, похоже, пол-этажа. Я осторожно погрузил Кэрол на закрытую корзину для белья.

— А ты что думаешь делать? Дальше сама справишься?

Личико Кэрол впервые за весь день стало грустным.

— Я ничего не думаю. Не хочу. Да, справлюсь, — она поймала меня за цепочку на джинсах. — Клайд?

— М?

— А ты не уйдешь, пока я тут буду?

Я присел перед ней на корточки, тут же вспомнив сцену в школьном коридоре. Ну вот куда я от такой от тебя уйду?

— Если хочешь, я сяду в коридоре под дверью и буду с тобой разговаривать.

— Хочу.

— Хорошо.

Я вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Послышался шум воды.

Как и обещал, я уселся на пол, скрестив ноги, и прижался спиной к двери. Через минуту оттуда послышался голос Кэрол:

— Клайд, а как ты все-таки оказался в библиотеке?

— Я ехал за тобой от школы, но в один с тобой автобус не полез, а следующий прозевал, — пояснил я. Воспоминания об этих событиях больше не вызывали раздражения. Все казалось таким нереалистичным по сравнению с цветочным запахом мыла, гудящими от поцелуев губами и тем, с какой легкостью Кэрол называла меня по имени, что заморачиваться и сердиться на нее было уже никак нельзя. — Когда я нашел нужный зал, тебя уже не было. — Я усмехнулся, вспоминая всю эту суету. — Мне пришлось пообещать твоей однокласснице халявную тройку в семестре, чтобы она не трепала ничего в школе.

— Что, правда? А зачем ты за мной ехал вообще?

— Меня очень впечатлил мышь. Я долго думал о том, какой непредсказуемый ты все-таки человек. И мне показалось, что у тебя проблемы с пониманием и поиском себя. Я решил провести воспитательную беседу как ученика с учителем, причем в непринужденной обстановке. Хотел случайно тебя встретить.

— Ты проведешь? — дверь открылась, и она появилась из душа, замотанная в желтое полотенце. Я поднял на нее глаза. Красивая.

— Проведу, только теперь мне кажется, что это у меня проблемы с пониманием себя или кого бы то ни было. — Я взял ее ладошку и прижал к щеке.

— Ладно, потом разберемся, — и откуда, ну вот откуда такая легкомысленность? Я снова сбит с толку. — Иди, я тебе воду не выключала.

И она упорхнула куда-то, видимо, в спальню.

Я быстро сходил в душ, постоял под холодной водой, стараясь привести мысли в порядок. Надел джинсы на голое тело, не идти же к ней… я потряс головой. Ну давай, Клайд, натвори делов еще больше, если такое вообще возможно.

Со второго раза я попал в нужную комнату. Было темно, только из окна еле-еле пробивался свет уличного фонаря. Кэрол лежала на кровати, уютно свернувшись в клубочек. Я присел рядом.

— Ну и где мой обещанный диван?

— Ну мне было так лень стели-и-и-ть, — она перевернулась, как играющий котенок, и потянулась. — Иди ко мне, а?

Ну что ты со мной делаешь?!

Я послушно улегся, обхватив за плечи тут же оказавшуюся рядом Кэрол.

— Опять ты холодный, — сердито пробурчала она. — Когда ты снова успел замерзнуть?

— Ну, для согреваний у меня теперь всегда есть ты, — слово «всегда» вдруг крепко сжало что-то внутри. Какое невозможное слово, ужасное слово, потому что нет его на самом деле. Слово есть, а явления нет. Не бывает «всегда» в жизни, а хочется. И почему так несправедливо?…

Теплые руки обхватили мою шею. Я рассеянно погладил Кэрол по спине и вдруг зацепился пальцами за что-то.

— Что у тебя на плече?

— Где?

— Сзади, где лопатка.

— А-а-а, это… Там пластырь.

— Ты где-то поранилась?

— Не, это татуировка.

Боже правый.

— Что, настоящая татуировка? — как полный кретин, переспросил я.

— Нет, блин, из пенопласта, — Кэрол недовольно завозилась, вставая. — Кстати, надо уже снимать эту хрень. Где тут протиралка номер один?… — Она принялась копаться в рюкзаке, шурша пакетами. В руки мне полетели ватные диски и белая бутылочка. — Поможешь же мне?

— Давай.

Кэрол включила торшер и села, развернувшись спиной ко мне, задрала пижамную кофту. Я осторожно отлепил пластырь, стараясь не очень лапать ее теплую спину своими ледяными руками.

Это был рисунок, выполненный в пастельно-голубых тонах. Взлетающая чайка.

У меня руки тряслись, когда я водил по ней мокрым ватным диском.

— Все, — наконец сказал я, закрывая бутылку. — Не болит?

— Не-а, только чешется, — отмахнулась Кэрол, кидая все куда-то на письменный стол, выключая свет и снова устраиваясь рядом со мной. — А ты узнал эту чайку? Помнишь, мы говорили, когда дождь шел?…

— Помню, — прошептал я, обхватывая ее покрепче руками. Только бы не отпускать.

— Интересно, о чем же они все-таки кричат океану?…

Божественную тишину безнадежно разрушил зашкаливающий от бодрости голос:

— Детка, доброе утро. Сегодня понедельник. — Пахнущий моей зубной пастой поцелуй в щеку. Я нащупала левой рукой край одеяла и неуклюже натянула его на голову.

— Иди в жопу, Клайд. До будильника еще куча времени.

Деятельность вне одеяла определенно продолжалась. Прохладные руки нащупали мое расслабленное и неспособное на сопротивление тело и потянули его наружу.

— Серьезно? А если скажу тебе, что он звонил сорок минут назад?

Я хотела возмутиться, но нахуй.

Еще надеясь досмотреть сон, я безвольно повисла в объятиях Клайда, стараясь принять максимально неудобную для ношения меня по дому позу. Трюк не удался, и меня подняли на руки и потащили куда-то вниз. Мы, то есть он, потопал по ступенькам.

«Кухня», определила я по запаху. Соблазн посмотреть, что же здесь такое готовится, был велик, но глаза все еще не открывались, и я лишь тяжело вздохнула. Клайд тем временем осторожно погрузил меня на стул, чмокнул в макушку и куда-то умчался. Я демонстративно сползла вниз, рухнула лбом в столешницу и раскинула руки, показывая, как мне плохо. Правда, через пару минут мне все же пришлось подвинуть весь этот спектакль, потому что на столе появились тарелки со вполне приличного вида кашей и тосты с джемом.

— Ух ты! А как ты все это нашел? Я имею в виду, еду? — я благодарно потянулась за кружкой с чем-то дымящимся. Оказалось, какао.

— Очень просто, — улыбнулся Клайд, усаживаясь рядом. Черт возьми, как же он все-таки хорош собой. — Ты раскидала вчера по полу все содержимое холодильника и вообще все, что было в шкафах.

— Оу, — я сделала вид, что речь не обо мне. Потом плюнула:

— Ну да, вчера было весело.

— Между прочим, с едой так нельзя. Что угодно швыряй куда угодно, но еду — это кощунство, — назидательно ткнул в мою сторону бутербродом Клайд.

— Ой да ладно, у нас вечно полные завалы всего. Родители покупают, как перед войной, и только все самое лучшее. Надо будет, кстати, мороженое поискать в морозилке. Давно мороженого не ела.

— Надо будет убраться.

— Зануда.

— Вообще-то практик.

Я надулась, но силы воли хватило только на две минуты тишины.

— А что, ты теперь всегда будешь так по утрам меня будить? Таскать на руках за стол и кормить кашей? — хитро поинтересовалась я, с сожалением облизывая ложку. Маловато как-то вышло.

— Только если ты будешь прилично себя вести на уроках, — съязвил Хэдейк, вставая и убирая посуду. Он кинул взгляд на наручные часы. — Беги давай, одевайся, времени совсем не осталось.

— Ай! Мне же еще в душ надо!

Клайд довез меня до парка рядом со школой. Всю дорогу я пыталась причесаться и придать надетым с утра новым бриджам и белой рубашке с длинным черным галстуком менее воинственный вид. Все же как-никак, а немного нервничать приходилось.

— Ну все, рыжая, приехали. — Клайд сделал радио потише и разблокировал двери. — У меня сегодня здесь уроков нет, я поеду домой переоденусь, потому что так где-либо появляться неприлично, в два у меня лекция в городской обсерватории… часам к пяти-половине шестого я буду у тебя. Я помогу тебе убраться, а потом, если хочешь, свожу познакомить с ребятами из моей группы. Только сделай уроки.

У меня даже сердце чаще забилось.

— Хочу, конечно!

Клайд улыбнулся краем рта. Это он зря.

Я вдруг вспомнила все, что вчера было, и мне захотелось еще. И побольше. Я потянулась к нему, отстегивая ремень безопасности. Миг — и наши губы встретились. Целовался Клайд превосходно, и мне все никак не удавалось отвевать у него инициативу. Разозлившись и возбуждаясь все больше и больше, я решительно перебралась к нему на колени. Пока его руки смиренно лежали на моей талии, я времени зря не теряла. Коснуться волос, провести по щекам, шее, очертить пальцами ключицы. Чертовы пуговицы на рубашке, как вас много.

Карие глаза полыхнули возмущением.

— Думай, что делаешь! У меня стекла не затемненные вообще-то! Соблюдай приличия, будь добра!

Я поерзала у него на коленях и капризно заявила:

— А ваши приличия мне, мистер Хэдейк, в попу сейчас втыкаются — это ничего?

Я думала, он меня сейчас убьет. Стоило прикусить язык, но со слетевшей крышей так просто не управишься. Однако физик вдруг мило покраснел и опустил глаза. Он убрал руки и положил их по обе стороны сиденья, сжав кулаки.

— Извини. Я… я стараюсь держать себя в руках, но… ты… ты такая…

О, боже!

Я схватила обе ладони Клайда и прижала к себе обратно, потом снова прикоснулась к его губам, отвечающим мне неуверенно и удивленно. Наконец справилась с дурацкими пуговицами, и мои пальцы впервые заскользили по голой коже его груди. В машине становилось жарко, Хэдейк обнимал меня все крепче, его поцелуи были все глубже, поглаживания все смелее. Наверняка прохожие оборачивались, но мне было не жалко, наоборот заводило еще больше чувство риска. Двигаясь вниз от безупречно плоского живота, я потянулась к ремню, но его руки тут же остановили меня. Ладно, как скажешь, все еще успеем. Пока же я просто подвинулась и положила ладонь на выпирающий бугорок на джинсах.

— Ай!

Клайд не сдержался и прикусил меня за нижнюю губу. Не давая мне возмутиться, он запустил пальцы в мои волосы, заставил запрокинуть голову, оставил несколько чувствительных укусов на шее.

— Этого ты хотела?!

Я не могла ответить, я задыхалась. Мне вдруг стало страшно находиться с ним в этой тесной машине, с таким большим и сильным. И привлекательным.

— Клайд… еще…

Вдруг все закончилось. Его руки развернули меня, усадили рядом. Я оказалась крепко обнимаемой и прижатой к широкой груди.

Стараясь отдышаться, он провел рукой по волосам и потряс головой. Я с любопытством наблюдала за физиком снизу вверх. Что это, интересно, за мазохист такой, который не дает сам себе кончить, держа на коленях любимую девушку?

— Все, пора, до первого урока всего несколько минут. — Он застегнул рубашку, поправил воротничок. У-у-у, тиран проклятый. Пуританин блин. Да у тебя стоит, как пограничник на посту, а ты тут из себя…

Меня поцеловали в нос. Дверь открылась. Ну вот, даже обидеться не получилось.

Я взяла сумку и выскочила из машины.

В школьном туалете я умылась и предприняла очередную попытку расчесаться. Мда, видок был колоритный. На шее следы от зубов и пара засосов, губы припухли, зрачки наркоманские. Это если не принимать во внимание все то, что я сотворила с собой вчера и чего еще не видели одноклассники. Я постояла немного у зеркала, похлопала себя по щекам. До звонка было полторы минуты, раскачиваться дальше некуда. Давай же, не трусь. Соберись, тряпка.

Резко выдохнув, я решительным шагом вышла в коридор.

Еще когда я подходила к двери кабинета, старательно делая вид, что ничего не происходит, на меня начали оборачиваться и шушукаться. Все затихли с мои появлением, и волна шепота, нарастая, покатилась прочь, как от эпицентра взрыва. Я спокойно шла вперед, стараясь не думать обо всем этом и надеясь, что мое невозмутимое лицо еще больше бесит и интригует окружающих. Почему-то сейчас мне нравилось быть в центре внимания, мелькнула приятная мысль о том, что наконец-то я буду причиной скандалов, примером для подражания, объектом сплетен и жарких споров. А мне будет наплевать. Главное — пройти сейчас это, первое испытание известностью. Не смотреть ни на кого, все в порядке… До двери оставалась всего пара шагов, когда кто-то поймал меня за ремень сумки. Я обернулась.

Сал Хантер, темнокожий капитан баскетбольной команды, у которого была толпа фанаток во всех классах с начальной школы до педагогического состава и который раньше бы не обратил на меня внимания, приди я в школу голой и станцуй перед ним ирландский степ, буквально пожирал меня взглядом.

— Девенпорт?! Это точно ты? — парень обворожительно улыбнулся.

— А ты знаешь, как меня зовут?

— Конечно, знаю! — Самоуверенное лицо на миг отразило тень сомнения. — Керри, не так ли?

— В точку, — буркнула я, вырываясь и разворачиваясь.

— Эй, ты чего?

— Отвали. — Сказала я одновременно с тем, как прозвенел звонок.

— Наша Кэрол зазвездилась, — промурлыкала Гортензия, грациозно усаживаясь рядом со мной. — Не бери в голову, Сал, эта выскочка того не стоит.

Но все же баскетболист был задет. И это было блаженством.

Уроки шли один за другим. Учителя удивлялись, кто-то, в основном, конечно, те, что помоложе, улыбались мне, поздравляли со сменой образа. Некоторые морщили нос. Мне было наплевать и на тех, и на этих. Я летала, у меня все получалось. Задачки решались быстрее, чем на доске записывали условие, иностранные слова приходили на ум сами, формулы будто подсказывал кто-то заботливый на ухо. Не успевала я задумчиво зарыться пальцами в алые волосы и сделать серьезное лицо, ответы на вопросы слетали с языка. «И о чем только девочка думает, — слышно было отовсюду. — Ведь родители этого не переживут». «Я знаю это, это кризис подросткового возраста, у моей Матильды было такое в двенадцать лет», «Эта богачка Кэрол уже не знает, чем себя занять, ботаничка контуженная» — шипело, шептало, плевалось, истекало кислотой отовсюду. А мне было насрать. Всем им я могла подойти и показать в лицо средний палец. Это было естественно.

Это была жизнь.

Я убежала с последней физкультуры и позвонила Клайду, сказав, что буду дома, когда он освободится. Приехав, я навела порядок в большей части дома, в основном для того, чтобы найти домашний телефон. Трубка отыскалась на полочке в ванной, и то только тогда, когда я догадалась на нее позвонить.

Подумав несколько секунд — память на номера, цифры и детали у меня цепкая — я набрала номер бальной студии. Со второй попытки трубку сняла миссис Роуз, пожилая тощая особа, которая гоняла меня на этих сатанинских «раз-два-три» с четырех лет. Она всегда меня унижала, была снисходительна и высокомерна, никогда не хвалила за победы: они считались ее заслугой. После долгих годов обучения мне было нисколько не жалко прекращать занятия.

— Мистер Девенпорт? — видимо, у нее определился номер. То-то она залебезила, аж противно. — Вы звоните справиться о поведении Кэрол?

— Нет, это Кэрол, и я звоню сказать, что мы больше не нуждаемся в ваших услугах, — в тон ей ответила я.

— То… то есть как?

Ага, проняло тебя, старая морщинистая задница. То-то. Вспомнить бы тебе каждый свой детский синяк и каждое оскорбление. Ну да ладно, черт с ним, тем более, раздался звонок в дверь. Наверняка Клайд.

— А вот так. Ваши спартанские методы воспитания, преследование на соревнованиях личных целей и психологический недотрах плохо влияют на детей, — и я бросила трубку. Торжество справедливости в действии, с дошкольного возраста мечтала это сказать.

Я побежала к двери, на ходу натягивая джинсы. Клайд стоял на пороге, улыбаясь. Меня переполнил восторг от понимания, что эта улыбка предназначалась только мне и никому больше, как и весь учитель. Он теперь мой парень, и эта мысль удивительно легко уложилась у меня в голове, я уже привыкла считать его своей собственностью, хотя и понимала прекрасно: каждую секунду все грозит разрушиться. И наверное, именно поэтому я развлекалась по полной, пользуясь всем, что получила нелегально и что так скоро у меня отнимут.

— Привет, — он сделал шаг ко мне, обнял, поцеловал в макушку. Я зажмурилась от удовольствия, вдыхая малознакомый, но родной и приятный запах. Надо срочно привыкать к нему, скорее, совсем немного времени осталось.

Время… Ненавижу. То, чего всегда нет.

Я уткнулась щекой в грудь Клайда.

— Привет. Как прошел день?

Он усмехнулся.

— Быстро и мимо. Я скучал.

— И я.

Постояли, помолчали. Было хорошо, хотя поза была нелепой, из-за открытой входной двери дуло. Не суть. Клайд.

— Тебе помочь убраться? У нас еще есть время.

Я скорчила рожицу и высунула язык, демонстрируя все, что об этом думаю, но Хэдейк не унимался. Перфекционист чертов. Ненавижу перфекционистов, я сама такой была семнадцать с лишним лет.

Мы убрались быстро, разговаривая в основном о музыке. Мне хотелось побольше узнать о жизни Клайда, его детстве, планах на жизнь, но я пока не решалась устраивать подобные допросы. Тем более, мы ведь собирались ехать к его друзьям сегодня, а значит, уже какую-то часть его жизни я увижу. Меня радовала эта перспектива. Сложный акт доверия для двух почти незнакомых людей.

Когда все дела были закончены и гостиная прямо таки заблестела (наводить порядок в собственной комнате я наотрез отказалась: впервые за мою жизнь там был бардак, и это приводило в неописуемый восторг), мы по-быстрому перекусили и стали собираться. Клайду позвонили, и он вышел в прихожую поговорить, я же отправилась наверх переодеваться.

Встав к зеркалу, я задумалась, что надеть. По правилам этикета выглядеть следовало в тон кавалеру, а на кавалере была футболка с матерными надписями, кожаная куртка и хлопковые штаны с кучей карманов, в которых при каждом шаге бряцала мелочь, гайки и черт знает что еще. Да уж, та еще задачка.

Порывшись в шкафу, я откопала синюю кофту с длинным рукавом, сравнительно более чистую, чем та, что была надета на мне сейчас. Подкинув двадцать пять центов, выбрала между ветровкой и толстовкой в пользу последней, посадила в капюшон Спарки, он давно не выгуливался. Из-за кровати были выужены кеды, на всякий случай я накрасила ресницы.

Осмотрев результат своих изысканий, я вдруг поняла, что всю жизнь была девочкой, а потом стала девушкой. Подростком мне побыть так и не дали. Я не смотрела идиотских мультиков и порнухи, не лепила жвачки в общественных местах, не падала с велосипеда, не играла до середины ночи в компьютер, не бродила по крышам, не раскидывала одежду, не разбивала нос ни себе, ни другим, не слушала музыки на полную громкость, никогда. Раньше. Самое беззаботное, живое, сумасбродное, настоящее время, которое у некоторых и не заканчивается никогда, у меня отобрали, не дали попробовать. Кто? Родители, среда, в которой я жила.

Но я все верну. Все, что принадлежит мне по праву.

Я спустилась вниз, Клайд уже закончил разговаривать и ждал меня. Как только я подошла, он взял меня за руку, так по-хозяйски, запросто. Это было хорошо.

Молча мы вышли в становящуюся все более осенней вечернюю прохладу. Город шумел, жил кругом. Я подумала, что скоро наступит зима, и я буду скучать по сухому асфальту.

— Садись вперед, — Клайд снял машину с сигнализации.

— А что сзади?

— Там расположилась виолончель.

— Что, серьезно?

— Да. Ты же не против, что мы немного порепетируем? Тебе не будет скучно сидеть?

Меня берут на репетицию группы Клайда! С ума сойти!

Доехали быстро. Я всю дорогу рассказывала о том, что было сегодня в школе. Внезапно ляпнула, что хочу научиться кататься на горных лыжах. Потом говорили о горах и снежных шапках на них.

Ребята занимались в большой четырехкомнатной квартире в спальном районе. Дверь открыл парень с красивыми кошачьими глазами и тонкими пальцами — Мэтт. Он был похож на потерянного художника, такой отрешенный, с длинным хвостом черных волос. Клайд сказал, он вокалист. Другие парни, их было двое, мне понравились чуть меньше, наверное, потому, что Мэтт интриговал своими тягучими повадками дикого зверя, завораживал как-то. Остальные — здоровенный широкоплечий Мефодий-барабанщик и очень похожий на него Кларк-басист были братьями. Все они отнеслись ко мне удивительно хорошо, хотя я и размышляла с тоской все это время, как часто Клайд водит знакомиться с ними своих девушек. Так или иначе, было весело, и я решила не заморачиваться. Они поиграли минут сорок, но дело не клеилось — не пришел второй виолончелист. И тогда мы все вышли на балкон смотреть на окутывающие город сумерки и тихо разговаривать.

— Ты уже решил, где будешь праздновать свой день рождения?

Я не сразу сообразила, что вопрос адресован Клайду.

— А у тебя скоро день рождения? — Встрепенулась я.

Он поморщился.

— Да, в пятницу. Я думаю не отмечать вообще.

На Клайда обратились сразу четыре пары удивленных глаз.

— Что, совсем?

— Да брось, чувак, — Меф подмигнул мне. — Стоит отметить этот год. В нем было и хорошее, и плохое… Тем более, у тебя впервые за четыре года появилась девчонка, монах ты наш в изгнании. Это тоже стоит… ай!

Клайд пихнул парня в бок локтем, мне же захотелось его расцеловать. Значит, первая за четыре года!

Мэтт сделал страшные глаза. Мы еще немного пообсуждали то и это, но диалог все равно постоянно скатывался на вечеринку, и рассерженный Клайд в конце концов заявил, что нам уже давно пора. Мне было жалко уходить, но выбора особо не было. Попрощавшись с парнями, мы ушли, захватив с собой Мэтта. Кажется, мы довезли его до автобусной станции, а Клайд уговаривал его согласиться, чтобы подвезти прямо к дому. Я не очень хорошо помню, я уснула, положив голову ему на плечо.

Очнулась я уже когда мы свернули на мою улицу. Машина остановилась, Клайд вышел и открыл мне дверь. И тут я поняла, что он сейчас уйдет.

— Ты не остаешься ночевать, да? — Я вцепилась пальцами в сиденье.

— Кэрол, завтра твои родители приедут, ты не забыла? С утра. Будет ужасно, если они обнаружат меня в твоей комнате.

У меня затряслась нижняя губа.

— Но… но это не честно!

Клайд вздохнул и присел передо мной на корточки.

— Ты же знаешь, что я никуда не денусь. Если хочешь, я заеду за тобой с утра. Я буду ждать тебя, где скажешь. Я позвоню, когда ты проснешься. Но завтра они приедут, и я ничем не могу помочь, ты должна будешь вынести все сама.

— Если меня пустят в школу, — пробурчала я и вдруг крепко обняла его за шею. Мне не было страшно, он не понимал. Мне было обидно, досадно, внутри вскипала злость от одной мысли, что у меня все отнимут, что меня завтра накажут за то, что я имею право делать потому хотя бы, что живая.

— Кэрол, прости меня. Я хотел бы защитить тебя, чем-то помочь, поговорить с ними. Ведь я… я твой парень. Но черт возьми, проблема в том, что только мы это знаем. Так-то я твой учитель.

Наступила тишина.

— Ты злишься?

— Да.

— На меня?

Клайд покачал головой. Он потянул меня за руку.

— Идем, тебе надо выспаться. Я завтра буду ждать тебя, хорошо? Позвони сказать, как оно все, если не отпустят.

Я вздохнула. Какая-никакая, а забота. Я виновато уперлась лбом в его плечо.

— Влюбил ты меня в себя на свою голову, а теперь мучаешься.

Лицо Клайда приняло странное выражение.

— Я никогда ни о чем не жалею. Хотя бы потому, что не имеет смысла. Спокойной ночи. Удачи.

И я пошла домой. А он остался на улице. И уехал.

Мне хотелось в ванную. А лучше уснуть. А лучше — вернуть время назад.

Но ведь я все равно не стала бы ничего менять.

Сегодня я открыла глаза с четкой мыслью о том, что настал этот самый день. Вторник, день расплаты.

На часах было всего шесть сорок. Я поворочалась, забираясь поглубже под одеяло. Стоило бы урвать еще хотя бы полчаса спокойствия, но по сосудам от мозга уже начал разливаться липкий страх, делая картинку мира все более ясной. Поняв, что снова уснуть уже не удастся, я поднялась и свесила босые ноги с кровати.

Одно было понятно совершенно однозначно: вставать без Клайда — не айс. Утро не было добрым.

Потягиваясь, я прошлась по комнате, отдернула шторы, полюбовалась сереющим за окном городом. На всякий случай собрала сумку в школу. Спарки, копошившийся в своей корзинке, получил щедрую порцию крысиного корма, мне же кусок в горло не лез. Перед зеркалом в ванной я старательно отвинтила все металлические шарики с лица и ушей, надев на те штанги, на которые можно было, заранее купленные украшения поменьше, и розовые. Издалека и смотря невнимательно, их можно было принять за родинки или прыщики.

Я оделась как можно более привычно старому стилю, хотя и противно было лезть в белую блузку с цветочками и доставать из шкафа серую шерстяную юбку. Ну, ничего, на улице сегодня прохладно. Будем считать так. Я даже надела на голову ободок с бантиком, и моя безумная прическа стала смотреться чуть менее мальчиковой. Все, больше сделать было ничего нельзя. Приготовив простенький завтрак на всех и накрыв на стол, я поднялась в свою комнату и стала ждать. Заняться было нечем, и я включила компьютер.

В числе прочего на моей почте вылезла реклама — требуются молодые энергичные работники на радио в Теннесси. «Странно, — подумала я, — почему объявление вылезло за столько миль от туда…» Видимо, по возрасту я подошла, в анкете на Гугле указан чуть больший, чем на самом деле. Для удобства.

Из любопытства нажала на картинку. Загрузился сайт, на котором абитуриентам и выпускникам филологических факультетов предлагалось пройти большой тест и написать эссе. Я подумала, что по языкам всегда имела отличные оценки, музыку слушаю хорошую и неплохо в ней разбираюсь. Плюс ко всему, нужно было убить время, чтобы не нервничать попусту. Ну, и не последнюю роль сыграл вечный дух соперничества.

Так что я просто стала бездумно кликать на ответы. Тест мне понравился, помимо грамотности и красивого построения фраз, были вопросы типа «Как лучше преподать такую новость, учитывая формат станции?» или «Какую из этих двух песен поставит грамотный диджей после десяти вечера?». Все это развлекало и настраивало на деловой лад одновременно. Я так разошлась, что даже написала эссе.

Я как раз заканчивала оформлять контактные данные (нет, понятно, что за мной уже место в Оксфорде и вообще мне уготовано счастливое массовое материнство по жизни, так что такая работа мне не уперлась, но результаты-то узнать интересно), когда послышались голоса и шаги на лестнице. Я вся напряглась, как олень, в лоб которому уже нацелено охотничье ружье. Раз шаг, два…

Дверь приоткрылась лишь на пару дюймов.

— Кэрол, милая, иди за стол! — радостный голос матери. Даже не скользнула по мне взглядом… а зачем, собственно.

Двигаясь, как робот, я послушно спустилась. Все были в сборе. Сидели за столом. Лица лучились счастьем.

— Кэрол, папочка и мистер Адамсон на выходных подписали контракт с очень большой фирмой… милая, а что с твоими волосами?!

— Э-э-э… понимаете, мне в школе залепили жвачку в волосы. Кроме того…

— Как безвкусно, — пропищала миссис Адамсон.

Впервые я мысленно поблагодарила эту пафосную кочерыжку за привычку перебивать. Ведь что «кроме того», я так и не придумала. Но стоило сосредоточиться на отце. А он, похоже, был в прекрасном расположении духа, как и все присутствующие. Даже по кислющей физиономии Джоэла нет-нет да и проскальзывала мечтательная улыбка. Небось новый комп пообещали тебе, убожество?

Разговор между тем завязался об акциях и новых спортивных авто, в которых Адамсоны, как и их личинка, смыслили чуть меньше чем ни черта.

Поняв, что грозы не будет, я осторожно уселась за стол, стараясь все же как можно меньше отсвечивать, и принялась жевать свою порцию венских вафель, которые вместе с чаем с молоком всем то и дело подкладывала порхающая вокруг мама. Клайдова торопливая каша с комочками по сравнению с этими самыми вафлями мне вдруг показалась произведением кулинарного искусства. Где-то через пятнадцать минут о моем существовании вновь вспомнили.

— Это, конечно, невежливо, Кэрол, что ты не встречала нас с утра, когда все приехали, как настоящая хозяйка, — проговорил отец, после того, разумеется, как тщательно прожевал еду. Я подумала, что в следующий раз, когда Хэдейк примется говорить с набитым ртом, я расцелую его в обе щеки. — Кроме того, эта твоя прическа… Ну, ничего, вот выйдешь замуж за Джоэла, станешь приличной, степенной женщиной, а пока… в общем, мы позже об этом поговорим.

Я вспыхнула. Терпеть, терпеть… терпеть ради нас, ради себя. В нагрудном кармане завибрировал мобильник. Мама тут же сделала замечание:

— Кэрол, как бестактно! Твой телефон включен, когда вся семья за одним столом и трапезничает?

Это Клайд, это непременно был Клайд.

— Простите, это мой учитель, — я вскочила со стула. — У нас как раз сегодня после школы курсы, и он наверное спрашивает, приеду ли я! Мама, папа, это очень важно для поступления!

И я выбежала из гостиной. Боже, как давно я научилась так легко лгать, ведь еще в самом детстве. Еще до того, как… до всего.

Как хорошо, думала я, прислонившись к стене в своей комнате, что для них учеба — это святое, даже святее семейного приема пищи… пока. Папа уже почти пришел к мысли, что я — дочь, жена Джоэла, а значит, должна быть надеждой и опорой в семье, хорошей матерью, а учиться мне и не так уж… От этой мысли меня чуть не вывернуло. Мир закружился. Я села на корточки. Не хочу быть женой, не хочу быть матерью, хочу быть человеком! Жить хочу!

По щекам покатились горячие слезы. Как несправедливо. Я могла бы стать ученым и открыть лекарство от смертельной болезни. Я могла бы стать военным и умереть за свой народ. Я могла бы стать бездомным и бродить по миру, я могла бы стать писателем и создать великое творение, я, черт возьми, могла бы просто пиздеть на радио без остановки с утра до вечера, радуя мир своим голосом!

Но мне суждено стать моей мамой — бесплатным прилагательным к мужчине. Боже, это отвратительно. Домохозяйкой, красивым украшением комнаты.

Так, СМС-ка. Клайд. Сосредоточиться. Трясущимися пальцами я достала мобильник. Три сообщения.

Я вытерла нос. Курсы, да. Очень важные.

Через пару минут я уже спускалась в новых джинсах, пряча под коротким черным пальто цепочку на них, натянув капюшон толстовки как можно сильнее. Все-таки не удержалась и накрасилась.

Папа, как выяснилось, уже уехал по делам, женщины ушли отсыпаться после дороги. Внизу сидели Джоэл и его тучный отец, разговаривая о чем-то. Дьявол, как же меня бесят эти рожи, когда же они уже уедут. Видимо, нескоро.

— Куда собралась? — поднял глаза мистер Адамсон.

— На учебу, — пробурчала я, натягивая ботинки. Подхватив рюкзак, вышла, хлопнув дверью. Ничего, этот не мама, с ним можно особенно не церемониться.

Я прождала Клайда больше десяти минут, все нервно теребила телефон. Среди прочих мелькнула даже мысль, что он не приедет, хотя это и было исключено. Клайд не собирался меня предавать. Ни тогда, ни когда-либо еще. И все же когда его автомобиль затормозил в назначенном месте, я кинулась к нему чуть ли не бегом.

Я перевела дух, только когда дверь хлопнула и карие глаза учителя вопросительно поднялись на меня. Несколько секунд я просто сидела, упиваясь наставшим вдруг умиротворением и обеспокоенностью этого внимательного взгляда. Наконец потянулась приветственно поцеловать Клайда в щеку и произнесла:

— Все в порядке, сейчас мне действительно лучше. Родители думают об удачной сделке, им на меня сейчас наплевать. Отцу так забило мозги циферками, что он даже не обратил внимания на мою прическу, ну а мама… она вся в нем, что бы ни было. — Я криво усмехнулась.

Клайд смотрел на меня внимательно и неотрывно. Потом протянул руку и крепко сжал мою ладонь. Я отвернулась к окну. Спокойно размышлять о происходящем было легко, пока я была одна, теперь же на глаза навернулись слезы. Все потому, что он начал меня жалеть. Не надо было.

Ненавижу это чувство в принципе. Оно унижает. Жалость пассивная бесполезна по определению, активная же случается редко и часто бывает не нужна. На жалость подсаживаются хуже, чем на любые наркотики, и тогда несчастный человек становится несчастненьким. Вот тут его лучше пристрелить.

Меня трясло. Резко выдохнув, я продолжила звенящим от напряжения голосом:

— И, кроме того, это не играет большой роли. Совсем скоро я стану женой Джоэла, и вот уже тогда… тогда буду выглядеть, как подобает. А пока…

Я вдруг почувствовала, что мой голос стал совсем отчужденным, холодным. Голосом будущей светской львицы, которую уже соответственно воспитали. Никаких эмоций, никакой боли, ничего. Прямая спина, стеклянные факты.

Клайд все так же молча обнял меня за плечи. Я не выдержала. В горле стоял ком. Живое полезло наружу. Позволяя себя успокаивать, я разревелась — впервые в жизни при ком-то — всхлипывая, цепляясь пальцами за его куртку, кусая губы. Мне было тоскливо, плохо, больно. А он просто был рядом.

Через какое-то время первый поток эмоций отхлынул, я стала успокаиваться, улеглась головой Клайду на колени, обхватив себя руками. Он гладил меня по волосам, и хотелось просто закрыть глаза и отдаться этому чувству опустошения, но почему-то я продолжала говорить, причиняя этим боль и себе, и ему:

— Ну почему, Клайд?! Почему они не наорали на меня, не посадили под домашний арест, не лишили телека? Они не поняли больше, чем кто-либо, они просто досадуют, что я потеряла товарный вид, но это не перевесило радости от каких-то там успешных дел… Они предали меня, Клайд! Я что, дорогая собака, что со мной так обращаются? Неужели не понятно, что что-то давно идет не так? Почему нельзя поговорить со мной, ну, наказать в конце концов, а не просто… просто как с предметом…

Клайд поднял меня на уровень своего лица, легонько встряхнул, заставляя не отворачиваться, смотреть ему в глаза. Я смотрела, полубессмысленно. Он поцеловал меня, крепко, сердито, решительно и, как мне тогда показалось, отчаянно. Потом прижался своим лбом к моему.

Так и сидели в припаркованной в неположенном месте машине, пока у меня не затекла спина. Наконец, он заговорил, впервые за сегодня. Только тут я поняла, как скучала на самом деле по его голосу все это время.

— Я не знаю, как тебе помочь, потому что сам в таких ситуациях никогда не оказывался. Я даже толком ничего сказать не могу. А что я скажу? «Бедненькая»? «Понимаю»? Не это ведь тебе нужно. Если ты скажешь… я сделаю что угодно, чтобы тебе помочь. Я поговорю с ними, это я точно понял. Пока — как твой учитель. Я найду, что сказать.

Я зажмурилась. Клайд, глупый, ты сделаешь только хуже.

— Не надо. Не надо. Лучше… лучше отвлеки меня как-нибудь. Это все равно закончится. Все всегда заканчивается, все всегда заканчивается плохо. Я не хочу об этом думать сейчас, — я улыбнулась. Наверное, это выглядело не совсем убедительно. — Давай же, не будем о грустном.

Клайд зарылся лицом мне в волосы. Мне было щекотно, когда он выдыхал, и внутри все разрывалось от понимания, как скоро я этого лишусь.

Наконец он выпрямился и взялся за руль.

— Хорошо. Я не согласен с тобой, но, правда, давай отложим все немного. Тебе нужно развеяться. Как и мне… как и всем нам.

И машина тронулась с места. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Мне не было важно, куда мы едем. Лишь бы ехать, вперед, сейчас. Потом я буду вспоминать голубизну этого утра, и это будет все, что я буду иметь. Так пускай оно отпечатается как можно ярче и будет выцветать медленнее, ведь когда воспоминания обесцветятся и исчезнут, я умру.

Да. Я не скажу этого Клайду, но это так. Я вижу свой дальнейший путь удивительно четко: совсем скоро, когда скажут, я повзрослею, и тогда потянутся одинаковые серые дни, дни в тени все толстеющей фигуры ненавистного мне Джоэла. Я буду терпеть столько, сколько смогу, ради семьи, которая дала мне воспитание, ради всех своих родственников, которые так многого от меня ждут, потом ради детей. А Клайд будет жить здесь, снаружи. Он потоскует немного и заведет девушку. Она будет хорошая, будет много читать и слушать его любимую музыку, класть ему голову на колени так же, как я, держать его за руку, она понравится Мэтту и остальным ребятам, если группа еще будет существовать, если все, что я знала, будет существовать. Он будет жить снаружи, да, и постепенно я перестану причинять боль, стану просто хорошей эмоцией из прошлого. Потом, может, и вовсе исчезну, и это лишь принесет облегчение. А вот когда из моей уставшей больной головы исчезнут воспоминания о нем — я умру, увы. И ничто меня не удержит, никакой святой долг, ни перед кем. Я умру, красивая, строгая, серьезная женщина, пока внутри еще будут тлеть вот-вот готовые исчезнуть искорки, зародившиеся так недавно. Ведь это все, что у меня есть.

Я проснулась от того, что Клайд нежно гладил мою ладонь. Открыв глаза, потянулась, недоуменно оглядываясь вокруг. Место было незнакомым, снаружи раздавался непонятный шум. Я вопросительно посмотрела на учителя.

— Ты костяшки пальцев кусаешь, — с сожалением и горечью сказал он. Горечью, которую я чувствовала в тот момент и у себя во рту.

Я поморщилась.

— Где мы сейчас?

— На пляже. Сейчас никого нет, ведь октябрь. Холодно. Зато небо красивое и море светлое. Пойдем, я покажу тебе.

Я послушно вышла из машины. Покопавшись в багажнике, Клайд извлек оттуда что-то громоздкое, неуклюжее и ярко-алое. Я подошла, вжимая голову в плечи, зябко натягивая на кисти рук рукава. Ступать по песку было неудобно, ноги проваливались и то и дело съезжали, ступни подворачивались.

— Что это? — с недоверием спросила я.

— Воздушный змей. Пойдем, тебе понравится, — он взял меня за руку, поставил машину на сигнализацию, и мы пошли.

Пока Клайд копался со своей конструкцией, я стояла чуть поодаль. Холодным ветром, дувшим, разумеется, с воды, согнало последние остатки сна. Я не чувствовала пальцев на ногах и руках, кончик носа наверняка покраснел. Поеживаясь и дыша в сложенные лодочкой ладони, я ждала, чувствуя, как внутрь проникает пахнущий солью и йодом воздух.

Когда змей был собран, Клайд разбежался, распутывая леску. С третьего раза порыв ветра подхватил алое пятно, и оно стало подниматься все выше и выше. Я стояла, задрав голову, забыв уже и о том, что замерзла, и о том, что заперта в клетке. Здесь, на пляже, она не чувствовалась. Змей летел, и я летела вместе с ним, там, в чистом голубом небе. Я сорвалась с места и побежала рядом с Клайдом, расставив руки. Я смеялась. Он тоже.

— Ты дашь мне подержать?

— Да, только смотри, не отпускай.

Я взяла в руки моток с леской, почувствовав, как она дрожит. Крепко сжала. Самое большое разочарование детства — когда она рвется, змей не улетает прочь, все выше, а падает. Ужасно. То, что не дает ему взлететь выше, его же и держит в воздухе.

И снова бегом, сначала в одну сторону, потом в другую, поскальзываясь на белом песке, скатываясь и тут же вскакивая, высоко подняв руку и задрав голову. Я не знаю, сколько часов прошло. Клайд смотрел на все это, улыбаясь, он не останавливал меня. Пляж был длинный, нам со змеем хватало. Я бежала, и небо менялось местами с морем и песком под моими неуклюже переставляемыми ногами. В ушах болело от порывов холодного ветра, глаза слезились, но я продолжала запрокидывать голову каждый раз, чтобы посмотреть наверх. Змей казался мне даже красивее Солнца тогда.

Когда я остановилась перевести дух и упала на колени, рядом появился довольный Клайд. Он накинул мне на плечи свою кожаную куртку, сразу стало теплее. Осторожно забрал леску. Пока он сматывал ее и снова разбирал змея, я так и сидела неподвижно, упершись коленями в песок и сложив руки. Он обнял меня сзади, ткнулся лицом в шею. Все, чтобы меня согреть. Ну уж нет, я вам не какая-нибудь там Белоснежка!

Я вскочила, закатала джинсы, расшнуровала обувь. Клайд недоумевающе смотрел, как я снимаю носки и старательно запихиваю их в ботинки. Закончив с этим, я чмокнула его в щеку и решительно пошла к воде.

— Эй! Простудишься ведь! — Он побежал за мной.

Ноги обожгло ледяными брызгами, но было уже поздно. Я стояла, немного увязнув в мокром песке, и волны, то накатывая, то оставляя на еще более холодном ветру, до мурашек пробирали, насквозь. Я стояла и жмурилась от удовольствия. Побегала босиком туда-сюда, играя с морем в догонялки, уронила куртку Клайда в соленую воду, с восторгом смотрела, как от моих шагов разлетаются искорки брызг. Потом снова встала, как статуя, спиной к земле. Солнце постепенно уходило из зенита, давно началась вторая половина дня. Синели погруженные в воду ступни, тряслись пальцы. Я улыбалась побледневшими губами, заставляла себя сжать зубы, чтобы не стучали. Вдыхая все глубже и глубже, с трудом и благоговением, словно затягиваясь сигаретой, смотрела по сторонам, медленно поворачивая голову. Пляж был прекрасен. Слева был пирс, но довольно далеко, полмили минимум, справа же все терялось в белом тумане. Мне хотелось туда, в этот туман, хотелось раствориться. Какой восхитительный берег, здесь почти ничего не видно. Где-то там же, справа, я с трудом разглядела маяк. Мне показалось, что я лечу на слабоватое алое мерцание, сливавшееся в моем замученном сознании с образом воздушного змея, когда я вдруг поняла, что нахожусь уже в горизонтальном положении. Мир покачивался. Кто-то шел, держа меня на руках и молча бережно прижимая к сильной груди. Кто-то положил меня на заднее сиденье автомобиля, укрыл свитером, заставил надеть носки. Хлопнула дверь. Мы тронулись.

Я не спала. Клайд думал, что я сплю, а я не спала. Я считала. Ни одной мысли в голове, только цифры. Хорошо.

Я дошла до восьмисот тридцати семи, когда мы остановились. Открылась та дверь, что была рядом с моей головой. Клайд помог мне встать, обуться, надел на меня тот самый свитер, это был его свитер, черно-белый, полосатый. Колючий и пахнущий табаком, особенно рукава, которые я то и дело прижимала к носу, чтобы согреть его.

Мы вошли в маленькое помещение со стоящими рядами высокими столами из какого-то темного дерева. Клайд усадил меня на скамейку рядом с окном, ровно под ней была батарея. Я поджала ноги под себя и стала смотреть, как он разговаривает с официантом, вытирает мокрую куртку, садится рядом со мной. Мне казалось, что я сторонний наблюдатель, когда он подвернул мне через чур длинные рукава. Я наслаждалась этой заботой, нагло пользуясь всем, что мир мог мне предложить.

Клайд стал говорить о чем-то, кажется, рассказывал про пляж и его историю, как приехал сюда впервые с друзьями, как познакомился с хозяином кафе, в котором мы сидели, как его товарищ получил сотрясение мозга, занимаясь виндсерфингом. Я внимательно слушала. Принесли заказанное, и я послушно стала есть, обжигая пальцы о жареную картошку и глотая из огромной кружки бульон, от которого все внутренности становились теплее и, кажется, шире. Я прижалась к боку Клайда.

— Ты будешь еще кушать?

— Нет, я наелась.

— Точно? А может, все-таки?

— Клайд, спасибо тебе.

— А? За что?

Я сорвалась на шепот.

— За все за это. Это замечательно, правда. Как бы я хотела, чтобы я могла… — Я замолчала, потому что грудную клетку снова дернуло не начавшимися еще рыданиями. Не надо. Хватит на сегодня.

Пошел дождь. Клайд немного помолчал, ковыряя вилкой котлету. Потом сказал:

— Тебе спасибо. Я надеюсь, ты не заболеешь. Я дурак, что догадался вытащить тебя из воды так поздно. Ты там стояла такая… такая красивая, холодная. И одинокая.

Мои пальцы переплелись с его, и он их благодарно пожал.

— Мы поедем домой?

— Да, я думаю да. Тебе к вечеру надо быть дома, и чем раньше, тем лучше, согласись.

— Ага. — Я вздохнула. — Мне жаль, что море так далеко от города. Точнее, конечно, город от моря, — я нервно засмеялась.

— Ты бы хотела, чтобы калитка заднего двора выходила сразу на пляж?

— Да, я бы подолгу читала бы там такими осенними днями.

— Я бы научился красиво рисовать и рисовал бы тебя в такие дни.

— «Бы», — коротко повторила я. Как жестоко, но мне нужно было это сказать. — Не давай нам надежды, Клайд. Не надо.

Он сжал мою ладонь до боли, но я не собиралась ее убирать. Я знала, что он чувствует.

Мы приехали поздно, в городе уже начали зажигать фонари, а может быть, их и не гасили. Где-то к пяти время было. Темнеть начинает так рано и стремительно, наверное, скоро только в полдень светло и будет. Я не могла оторваться от Клайда. Мы приехали к нему домой, я с тоской в глазах смотрела на царящий в однушке на окраине города творческий хаос и разгром. Он сказал, что хотел бы завести собаку. Я сказала, что тоже хотела бы, большую, лохматую, пускай белую. Он согласился. Как жаль, что это будут разные собаки.

Он налил мне чаю с медом и вышел на балкон покурить. Я разглядывала карандашные заметки и ноты на обоях и улыбалась. Я подумала, что всю жизнь теперь буду пить только чай с медом.

Потом он пришел, и я без разговоров потянула его в спальню, на небольшую светлую кровать. Мы целовались, долго, с упоением, до звездочек перед глазами. Иногда нежно, иногда страстно. Так прошел еще час, или, может быть, два. Если бы у меня было больше времени, я бы разделась, но Клайд был неумолимо нежен и осторожен, боялся меня напугать, хотя от одной его близости у меня захватывало дух, а по венам разливалась волна мгновенно потеплевшей крови, и он это прекрасно знал.

Потом мы лежали, обнявшись, на смятом покрывале.

— Ты согрелась?

— Да.

— Я отвезу тебя домой.

— Я знаю.

— Прости, так надо.

— Я знаю.

— Идем?

— Идем.

И мы пролежали еще полчаса. Потом, конечно, все же встали и пошли. И он отвез меня домой, и я молчала всю дорогу, отвернувшись к окну, наказывая его за то, как я несчастна.

— Ты, может, все-таки разрешишь мне поговорить с твоими родителями? — Спросил он, когда я уже вылезала из машины.

— Я подумаю, — честно ответила я, целуя его в подбородок. — Все, до завтра.

Дома перед сном я долго стояла в пижаме у окна. Где-то в уголках сознания копошилось беспокойство. Сегодня, вернувшись, я открыла один учебник, потрогала пальцем другой, третий, но буквы так и не лезли в мою голову, и я это дело забросила. Таким образом, впервые в жизни я не выполнила домашнюю работу. Но это было так, фоново. Дело в том, что дождь продолжался.

Скоро он превратится в снег. Это должна была быть наша зима, и осень эта должна была быть очень-очень веселой. Но мне некому об этом сказать.

— Ты знала?!

Черт, с тех пор, как мы с Клайдом начали встречаться, эта фраза вечно заставляет напрячься. Не то чтобы я так боялась, что нас раскроют, а просто не хотелось бы лишать его работы.

Хотя судя по тому, что фраза обращена ко мне, речь пойдет не об этом.

Вообще странно, что кто-то cо мной заговорил. За последнее время со своей уверенностью в себе и чувством собственного достоинства я окончательно всех заебала, и от меня отвернулась вся школа. Не знаю, просек ли кто-то фишку, что я теперь с физиком, сплетен на эту тему я не слышала, но мне и без того хватает популярности.

Да, я изменилась. Я не молчу, если хочется выразить свое мнение, я не боюсь прилюдных оскорблений. Теперь иногда со мной здороваются старшеклассники, а девушки обходят стороной, особенно после того, как я снова послала Сала, того шикарного парня из баскетбольной команды. Гортензия тихо строит какие-то мелкие козни, но и она теперь не страшнее и не значимее букашки. Даже Вилл, внешне оставшаяся дружелюбной, больше не садится со мной за одну парту и не зовет в кино. Она недоумевает: привыкла к снисходительному общению с серой мышью, с неуверенной в себе ботаничкой.

Это не смущает меня. Мне наконец пришло в голову, что у меня классные ноги, и что я могу надеть в школу, скажем, вот как сегодня, джинсовую юбочку в складку с красивой вышивкой, которая еле прикрывает то, что должна, и агрессивно выглядящие сапоги, а не разношенные бежевые балетки и скучные, хоть и вычурно дорогие, брюки, и мне это нравится. Мне нравится ловить на себе взгляды, появляться в школе в джинсах за шестьсот баксов, я теперь действительно получаю удовольствие о того, что учусь лучше всех. Мне нравится моя теперь простая, но офигенно дорогая одежда, манеры и умение держать себя аристократки, целая библиотека в голове, идеальный беспорядок из волос, нравится небрежно кидать в сумку самый навороченный в школе плеер. Ходить по ней с видом хозяина положения, а не опустив смиренно голову. Парни меня хотят, девушки завидуют, учителя боятся спорить, потому что я вполне могу оказаться права. Я теперь местная звезда, с которой никто не связывается, и по успешности, и по безбашенности, и это чертовски приятно — быть выше всех остальных.

Вот только бывают дни, когда Клайд занят до ночи или уезжает зачем-нибудь, и тогда мне становится немного одиноко. Хочется просто позвать кого-то погулять, или чтобы меня звали. Нет, я, конечно, могу позвонить любой из своих одношкольниц, и избранная вмиг станет всеми уважаема, будет долго планировать и мечтать об этой встрече, готовиться больше, чем к самому важному в жизни свиданию, весь день смотреть мне в рот и ловить каждое мое движение. Только к черту, уж лучше быть одиночкой.

— Так ты в курсе? — нетерпеливо переспросили над ухом, прервав поток мыслей.

— В курсе чего? — безразлично ответила я, занятая больше рассматриванием ногтя. Мне вдруг показалось, что черный лак отколупывается сбоку. Местные новости меня не интересуют.

— У нас еще одна новенькая! Их прямо наплыв в этом году какой-то! Она должна была прийти еще позавчера, — оказалось, что разговаривает со мной Белла. Она сидит сзади меня.

— Еще одна Гортензия? Физрук не перенесет. — Да нет, вроде, с лаком все в порядке.

Послышался подобострастный смех. Как я от этого устала, больше, чем раньше от вечной незаметности. Скорее бы начался урок. Я глянула на любимые цифровые часы — еще целых двенадцать минут перемены. Гребаная привычка приходить в школу раньше всех. Первого урока ждать всегда ужасно долго.

Скрипнула дверь класса, и все затихли. Вошла миниатюрная девушка с белым рюкзачком на плече и наша пухленькая староста Марта. Я к ней отношусь хорошо. Будучи совсем недалекой, она милая и добрая.

Не успела я как следует приглядеться к вошедшей, как Марта огласила:

— Ребят, знакомьтесь! Это та самая новенькая, испанка, которая будет с нами учиться!

Все загалдели. Девушка наморщила носик.

Кожа у нее была смуглая, и при слабом электрическом освещении оттенок казался холодным и зловещим. Да она скорее из преисподней, чем из Испании, где все девчонки имеют вкусный золотистый загар. Золото — это вообще явно не то слово, которое можно было употребить с ней в одном предложении. Я поймала себя на мысли, что, чем больше смотрю, тем больше новенькая мне нравится, и, судя по перешептыванию, остальной класс как раз убеждался в обратном. Больше всего, если описывать ее одной фразой, девушка напоминала отражение луны в черной и спокойной водной глади. Это привлекало.

Волосы прямые и серебристо-пепельные. Они доходили ниже плеч, и были похожи на легкие платиновые цепочки, повешенные на витрине близко друг другу одним матовым водопадом. Черты лица острые, кости тонкие.

— Новенькая, значит? Ну-ну. — Гортензия выползла из-за парты. Черт возьми, она меня все-таки бесит. В основном ведь тем, что постоянно лезет к Клайду, хотя и беспочвенно, разумеется, она-то ему триста лет не сдалась. — Вообще-то новенькая здесь я. Ничего, знаешь, нормальное место. Главное — научись дружить с правильными людьми.

Кто-то заржал в голос. Через пару секунд я поняла, что это была я, и поспешно заткнулась. Мне не хотелось мешать спектаклю.

Девушка быстро взглянула на меня. Внимательный, острый взгляд царапнул лицо. Умный. Она улыбнулась, одними глазами, и только мне. Мы поняли друг друга.

Минуя самозабвенно трещащую Гортензию, равно как и всех остальных, она двинулась вперед. Миг — и ее рюкзак оказался на соседнем с моим месте.

— Здесь же не занято? — Ее голос показался мне даже не тихим, а шелестящим.

— Нет. Вообще-то тут сидел Рик, но он уже уходит.

— Да? — Рыжеволосый парень соскочил с подоконника и обиженно на меня уставился.

— Да, — отрезала я, отворачиваясь от него и снова переключая все внимание на новенькую. — Садись, если хочешь.

Она принялась доставать тетради и ручки. Помедлив, я протянула руку.

— Кэрол Девенпорт.

— Левиафан Дуарте. — Она устроилась на стуле, подтянув колено к подбородку, и пожала мою ладонь. Пальцы холодные и хрупкие, как фарфор. Новое знакомство захватывало меня все больше и больше.

— Имя странное какое, — подала голос Гортензия, выросшая слева. Черт, она так просто не отлипнет.

— У меня нормальная испанская фамилия. Я знаю, что такие слова звучат странновато для жителей Штатов, но ведь у вас тут традиционно поддерживают национальное многообразие, разве нет?

Гортензия запнулась. Видимо, про национальное многообразие она не знала.

— Левиафан — это что-то мифическое? Связанное с водой? — Мне срочно нужно было перетянуть внимание на себя. — А разве это не мужское имя?

Край рта девушки дернулся.

— Мой дядя — археолог и историк. Он помешан на таких вещах. Зови меня Леви и не парься, хорошо?

— Пойдет. Слушай, а семья Дуарте — это не та, которая…

— Та, — кивнула новенькая.

Значит, я не ошиблась. В городке появилась еще одна богатая знатная семейка.

Вошел учитель. Я сосредоточилась на уроке, краем глаза продолжая наблюдать за Леви. Она показалась мне чрезвычайно интересной, и я даже почувствовала прилив новых сил.

После третьего урока я вышла в туалет глянуть в зеркало и накрасить губы. Все были на завтраке, который я принципиально проигнорировала. Жутко хотелось забежать к Клайду в кабинет и сделать какую-нибудь глупость, скажем, по-дурацки хихикая, подскочить сзади и закрыть ему глаза ладонями. Отгоняя от себя все эти навязчивые мысли, я достала из сумки учебник химии и принялась листать его, облокотившись на раковину и ничуть не заботясь своим странноватым местоположением, да еще и напевая себе под нос. Я искренне надеялась, что моего терпения хватит еще хотя бы на несколько часов.

Открылась дверь крайней кабинки, и оттуда выскользнула Леви. Она подошла ко мне, заглянула через плечо.

— Неплохо поешь, надо будет как-нибудь послушать тебя серьезно и подобрать хороший аккомпанемент. А это фетиш такой — читать химию в сортире?

— Да я даже не читаю на самом-то деле. Я пытаюсь забить голову чем-нибудь, — вдруг честно ответила я.

— А что в ней?

— Мой парень, — я захлопнула учебник. — И правда, глупо получилось. Пошли?

— Ты не хочешь рассказать мне?

Я взглянула на часы.

— Когда? Перемена уже заканчивается. Сейчас прозвенит звонок.

— А тебе не наплевать?

Поразмыслив, я сообщила:

— Наплевать.

Новенькая потянула меня за рукав.

— Ну, тогда чего ты стоишь?

— А мимо охранника нормально проскочим?

— О, не проблема! Я пообщалась с ним сегодня с утра на тему его коллекции оловянных солдатиков, он очаровательный малый.

— Фрэнк? У него коллекция солдатиков?!

— Ну да. Он сходит с ума по Наполеону и всему, что с ним связано. Так ты идешь?

— Наполеону… не знала. А? — Я тряхнула головой, состыковывая образы усатого пожилого охранника вечно с газетой в руках и одного из величайших полководцев в истории этого глобуса. — Да, иду!

Мы пошли в парк. Всего две трамвайных остановки, мы решили добраться пешком. Вчерашним дождем умыло всю аллею из кленов, тихо и ненавязчиво греющее солнце заставляло на контрасте с прохладой деревьев кожей ощущать присутствие радуги где-то за спиной, стоит только повернуть голову. Я щурилась на него, жалея, что не взяла темные очки, и при этом это было именно то исключительное солнце, на которое почти можно смотреть незащищенным взглядом — поистине волшебный дар, снисходящий на людей лишь осенью. Листья падали, замысловато кружась, и ложились на мокрый асфальт. Они прилипали к нему, и мне вспоминались гробовые плиты. Один листок, желтый с красным контуром, запутался у Леви в волосах. Она достала его и осторожно положила между страницами учебника.

Мы купили булочки, причем я свою слопала сразу, а Леви раскидала все тут же слетевшимся голубям, не взяв в рот ни кусочка. Потом она облизала пальцы, задумчиво вздохнула и вновь заговорила:

— Так что там с твоим парнем?

Я отвлеклась от созерцания умильно беседующей на скамейке, мимо которой мы шли, пары похожих друг на друга седых старичков. Мне сразу вспомнилась статья из научного журнала о том, что, если жить долго с одним и тем же человеком половой жизнью, микрофлоры становятся почти идентичными. Общие бактерии, как это классно. Гораздо больше сближает, я думаю, чем подпись, поставленная под марш Мендельсона. Вообще, это гораздо более романтично.

— А, ничего особенного. Ты видела нашего учителя, который ведет факультативы по физике?

— Кажется, еще нет.

— Шатен такой, волосы длинные и вьются. Ну так вот, мы с ним вроде того… вместе.

Если Леви и удивилась, то виду не подала. По крайней мере, возмущена она точно не была.

— Он тебе нравится?

— Очень.

— Это здорово. Вы спите?

— Нет.

— Почему?

Я сунула руки в карманы и сердито шмыгнула носом. Вот хотела бы я знать, почему.

— Не складывается пока. Мгновение ловим.

Леви серьезно на меня уставилась.

— А разве оно не сейчас, когда вы вместе? Мгновение? Что тогда ты собираешься ловить, как не его?

Я пнула пустую банку. Не рассчитала силы, она улетела на добрых тридцать футов вперед и врезалась в бордюр, чуть не убив голубя. Я мысленно выругалась. Потом спохватилась и выругалась вслух. Леви вновь подняла на меня полные насмешки глаза.

— Легче стало?

— Чуть-чуть. Знаешь, а ведь ты права.

— Я всегда права.

— Не удивлюсь, если так.

Мы прошли до конца аллеи и свернули обратно.

— А что ты там говорила о моем пении? — спросила я. На самом деле, этот вопрос интересовал меня довольно давно, но я не решалась задать. Леви задумчиво куснула ноготь на безымянном пальце.

— Голос у тебя классный. Я бы поработала с таким.

— А ты… эм… имеешь отношение к музыке?

— Я играю на гитаре с восьми лет. Родители настояли, но тут наши вкусы с ними сошлись. Правда, не сразу, — девушка сдвинула пепельного цвета брови, глядя куда-то в одно ей известное прошлое. Я подумала, что не у меня одной желания родителей — сплошной геморрой. — Приходи ко мне сегодня вечером или завтра с утра. Если хочешь петь, конечно, не в нужнике с химией в руках, а серьезно. Я думаю, у тебя такая возможность есть.

Я даже не знала, что сказать.

— Лев, спасибо тебе огромное! Знаешь, я… я вроде всегда этого хотела. Ну, петь, — кажется, я начала слегка заикаться.

— «Вроде». Это самая главная наша проблема. Мы вроде хотели. Когда-то. Не позволяй себе так думать. Хоти, даже если это противоречит инстинкту самосохранения.

Мне показалось, что эти слова прозвучали, словно самое главное правило моей жизни, наконец озвученное. Как гимн, надпись на знамени, под которым не стыдно навсегда закончить свой путь. Лев, Лев, где же ты была раньше…

— Ты всегда всех так идеально понимаешь? И вообще, у тебя много друзей?

— Понимаю многих, друзей у меня нет абсолютно, — Леви грустно улыбнулась. — Я сама себе друг. А о том, о чем говоришь ты, я просто знаю по собственному опыту.

— Мы похожи?

— Именно.

— Вот и я думаю. Жизни похожи.

Мы немного прошлись молча. Добрели до пруда, покидали кусочки земли в воду в надежде испугать лебедей. Леви чуть не свалилась за ограду. Лебеди нас высокомерно игнорировали. Не удержавшись, я рассказала ей и про наши с Клайдом отношения, и про родителей, и про Джоэла, и про обреченность. Она слушала внимательно, не перебивала. Сцепив хрупкие белые пальцы, она сидела неподвижно на замерзающей траве, пока я, захлебываясь в эмоциях, то вскакивая, то начиная нервно расхаживать взад-вперед, выкладывала ей все, что так долго копилось. Меня не колыхало, что мы знаем друг друга всего пару часов. Леви была хорошей. Это был уже второй прекрасный и хороший одновременно человек, раньше я таких не встречала.

Мы разговаривали до самой автобусной остановки. Тихий, порой бесстрастный голос пробирался под ребра, успокаивая. Я не жалела, что столько выболтала. Мне нужно было. Лев понимала. Все.

Мой автобус приехал первым, и я видела в окно, когда он тронулся, как Лев помахала мне тонкой рукой. Мне понравился этот жест. В нем была вселенская прощальная тоска.

В автобусе я позвонила Хэдейку и сказала, что забирать меня из школы не нужно. Я сбежала с уроков с новым другом. Клайд засмеялся в трубку так хорошо, что я засмеялась тоже. Он был рад за меня. Он пообещал ждать меня в шесть на нашем месте, на углу улицы. Мы своим ходом, без машины, поедем возможно в кино и вообще в город, развлекаться.

Я была дома уже к половине четвертого. В гостиной никого не было. Папа наверняка был на работе, мама спала. Адамсоны куда-то делись, но обольщаться на их счет не стоило: машина все так же стояла на заднем дворе.

Я перекусила тем, что нашла на плите и в холодильнике, написала записку маме на случай, если уеду раньше, чем все вернутся, и со спокойной душой оправилась в ванную. Я взяла с собой радио. Хотя родители и были бы в шоке от такой выходки, на данный момент их все равно не было дома и можно было не париться.

Простояв несколько минут под теплыми струями, я настроилась на спокойное расположение духа. Сегодня было лучше, чем вчера, и, даже если завтра всему наступит конец, сегодня-то останется вечным. Пепельные волосы Леви, ее странная фамилия, желтые листья на блестящем асфальте, напыщенные лебеди, мокро щелкающие клювами и забавно трясущие головами, облегченный смех Клайда в трубку. Это все останется навсегда и будет убито только вместе со мной.

Я вылезла из душа и замоталась в махровое голубое полотенце, взъерошила перед зеркалом вымытые волосы, скорчила рожицу.

— Крепись, Кэрол, — сказала я себе, обеспокоенно потрогав пальцами грудную клетку. Твердая пластина между ребер, ровно под шеей, казалась прочной и нерушимой, как последнее слово ребенка. — Крепись, оно все равно не перестанет болеть.

Радостная рок-н-рольная песенка сменилась прозрачно-тяжелой инструментальной композицией, медленной, плавной, но одновременно надрывной. Мне она напомнила голубых стрекоз над болотом. Вся ванная комната была заполнена паром, от духоты кружилась голова, и я стала танцевать под эту мелодию, смешно и как-то болезненно двигая руками. Меня кружило по комнате, как листочек на ветру, это было приятно. Мне показалось, что я устала, но я тут же отбросила эту мысль без сожалений. Нельзя. Не сметь. Мне вдруг стал представляться наш с Клайдом гипотетический первый секс. Интересно, будет ли он? Вопрос лишь во времени, которого не хватает. Никогда.

Я вышла довольно скоро, по крайней мере, мне так показалось. Сразу, как закончила танцевать. Я переоделась в домашнюю одежду, забралась на кровать, свернулась клубочком. Стоило прочитать на завтра пару параграфов по географии, этим я и занялась. Я не заметила, как задремала.

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Пискнув, спрыгнул с подушки обосновавшийся там крыс. Розовый облезлый хвост исчез под креслом. Спарки, похоже, ненавидел людей так же, как и я. Неудивительно, что нам так хорошо живется вместе.

— Иду, уже иду! — Потягиваясь, я поднялась с кровати и отложила в сторону учебник. Черт, ну кого там принесло?

Я открыла дверь. Оказалось, принесло Джоэла. Он прокашлялся.

— Здравствуй, Кэрол, — тут я очень живо представила себе хук слева с очень неспортивным, но действенным добиванием коленом в печень. — Я к тебе по делу.

— Ну, заходи, раз пришел, — я передернула плечами, отошла от двери и плюхнулась в кресло. Меня всегда беспокоило и немного напрягало то, как фанатично Джоэл на меня смотрел. Уж кто-кто, а он был воспитан идеально, то есть впитал все, что втирали родители, и еще спасибо сказал. Он-то никогда не сомневался в том, что хочет, чтобы я была его невестой, а папа мой мог внушать ко мне благоговение. Джоэл и не думал перечить. Оловянный солдатик, мать твою.

Парень осторожно присел на край кровати. Все так же неопределенно на меня глядя, он начал:

— В общем, как ты знаешь, сегодня мы с мамой и папой ездили в большой город, ну, покупали всякий стафф в дорогу. — Аллилуйя, они уезжают!! — Вот, и мы заехали еще кое-куда.

Джоэл достал из кармана светлую коробочку и протянул ее мне. Я механически взяла, очень по-идиотски на нее глядя. Внутренний голос вовсю орал, что нужно срочно бросить бяку и выскочить, смешно размахивая руками. Он орал, а я все никак не допирала, в чем прикол.

Видя, что я никак не реагирую и тупо верчу украшенный бантиками бархатный кубик в руках, Джоэл смущенно запустил пятерню в русые волосы и снова прокашлялся.

— Кэрол Девенпорт! Ты — моя невеста с тех пор, как наши семьи так решили. Я официально делаю тебе предложение, и обещаю уважать и почитать тебя, как женщину, защищать тебя и заботиться о тебе и о твоих детях, а так же… а так же любить тебя и сейчас, и в старости. И экономически обеспечивать.

Встав, Джоэл наклонился и неловко поцеловал меня в щеку. Опустив глаза, он вышел из комнаты.

Я на автомате потянула за голубую ленточку и чуть не захлебнулась слюнями. Столько бешеных денег на квадратный дюйм я не видела даже на картинках. Я с трудом могла сказать, что это за металл. Белое золото? Скорее всего. Делали, наверное, на заказ. Изящные, выложенные из сногсшибательно дорогих камушков сердечки переливались, перетекали одно в другое, сверкали и искрились. Я перевела дух и прикинула, что, если отколупать один такой брюлик и продать, можно не работать пару лет, питаясь при этом в ресторанах и, скажем, каждые выходные посещая бордель.

Я сидела, не в силах двинуться с места, и вертела в пальцах колечко, завороженно разглядывая замысловатый узор. Да, отец Джоэла очень богат, больше, чем папа, гораздо больше, и его состояние растет. Если я останусь с Адамсоном-младшим, я не просто не буду ни в чем нуждаться. У меня будет абсолютно все, что человек вообще может пожелать. Все материальное, я имею в виду. Мне никогда не придется париться, никогда.

На подушке укоризненно завибрировал онемевший мобильник. Клайд. Пора собираться. Не зная толком, что делать с кольцом, я боязненно сунула коробочку на полку между книг. По-моему, даже в моей комнате таких восхитительных вещей еще не бывало.

Я одевалась нарочито медленно, вновь анализируя образ Джоэла. Он был ничего. Чуть менее мускулистый, чем Клайд, но зато и не такой самоуверенный поэтому. Вкус как будто есть. Выше меня на полголовы или около того. Забавная прическа, мягкая светлая щетина, довольно мужественная физиономия. Вот только глаза… рыбьи какие-то, затравленно-бессмысленные. И готовые к повиновению. Он неглуп, но ведь Клайд умнее. Или просто умеет набивать себе цену.

Я вышла на улицу, пряча нос в разноцветном шарфе, концы которого свисали мне ниже колен. Чертовски холодная осень. Хэдейк уже ждал меня, разумеется. На его лице читалось беспокойство, впрочем, оно исчезло сразу, как я появилась.

— Вечно вы, девочки, опаздываете, — буркнул он, приветственно целуя меня в нос.

— Кто это — мы? Ты еще кого-то ждешь?

Во взгляде Клайда появилось непонимание, и мне стало немного стыдно.

— Эй, ты чего? — Он примирительно сжал мою ладонь. — Пойдем, на один автобус мы уже опоздали, так хоть следующий хорошо бы не прозевать.

— Хорошо бы.

— Как прошел твой день?

Всю дорогу я рассказывала про Леви, потом почему-то попросила Клайда объяснить мне последнюю тему по физике, сказав, что многого в ней не понимаю. Про кольцо и помолвку я так ничего и не сказала. Ничего.

Мы приехали, и Клайд потащил меня куда-то дворами, пока мы не дошли до большого шумного парка. Он не был похож на наш, потому что там был тихий, наполненный смертью листопад, а тут его заглушали звуки музыки и смех. Клайд сказал, что сегодня День города. Удивительно, я и забыла. Раньше всегда помнила о числах и датах.

Мне хотелось спокойствия и неподвижности, тогда как Клайд всеми силами тянул меня затеряться в пестрой многоликой толпе. Никогда не понимала, что за сорт удовольствия он от этого получает, наверное, какой-то совсем особенный. Все кричали, хохотали, в небе то и дело появлялись цветные кляксы улетевших у кого-то шариков. Туда-сюда сновали ребята в костюмах индейцев, Дяди Сэма, ковбоев, английских денди, шутов, супергероев и прочих-прочих-прочих. Я видела двух Шрэков и одного тибетского монаха. Те, у кого не было дурацкого костюма, ограничивались дьявольскими рожками или на худой конец заячьими ушами. Мне наступали на ноги, меня толкали, пачкали мороженым. Я боялась не успеть за Клайдом или потеряться в этом хаосе. Я хотела домой.

Впрочем, уже через двадцать минут я перестала капризничать. Атмосфера праздника все же захватывала, и вот я уже тоже с любопытством сновала от палатки к палатке, стараясь не упустить из виду широкую спину своего бойфренда. Мы нашли старый скрипящий аттракцион и два круга покатались в осьминоге, который поднимал лапы, если нажать на рычаг. Клайд утверждал, что эту карусель ставят здесь каждый год. Я видела ее впервые. Мы долго спорили.

Город превратился во что-то сумасшедшее. По улицам ходили пони со смешными заколочками в гривах. Отовсюду гремела музыка, и везде разная. Повсюду были флаги, воздушные шары, маски и дети, целая армия детей. Мы видели настоящего верблюда. Я не могла отойти от него больше получаса. Мне разрешили покормить его с руки, и он чуть не слопал мои перчатки.

Мы участвовали в изумительно глупых конкурсах, и выиграли хлопушку и голубой плетеный браслет, в котором были разноцветные бусинки в виде игральных кубиков. Клайд повертел его в руках, пожал плечами и отдал мне. Разговор завязался об азартных играх. Он пообещал научить меня хорошо играть в техасский покер.

Когда начало темнеть, мы влезли на дерево. Я не была уверена, что здесь можно лазить по деревьям, но Клайд сказал, что иначе мы не увидим праздничный салют. Я полезла. Хуле.

Я ободрала локоть в кровь о твердую кору, под нами два раза прошлись полицейские, но, слава богу, голову не подняли. Кажется, это была сосна. Молодая ветвистая сосна, которая лезла мне ветками в глаз. Эпичности процессу добавляла большая порция намотанной на палочку сахарной ваты и кола из «Макдональдса», на которые Хэдейк гордо потратил последние деньги. На что мы поедем домой, я благоразумно не спрашивала.

Мы устроились. Я вертела в руках ленту фотографий, сделанных в автомате, на которых мы корчили рожи, смеялись и целовались, и хлюпала в стремительно пустеющем стакане трубочкой. Салют все не начинался. У меня затекла спина и начали мерзнуть ноги. Невольно мне вспомнилась адамсоновская вилла в Греции, на которую мы приезжали минувшим августом. Горы экзотической еды, бассейн и корт для большого тенниса. И выход с заднего двора прямо на пляж. Мда, та жара сейчас бы не помешала.

Я перевела взгляд на лицо Клайда. Он сидел, прислонившись щекой к стволу, и думал о чем-то своем. Меня начало бесить, что его не беспокоит, удобно ли мне, и что вообще девушек вечером логично водить в ресторан, а не на сосну. Вот Джоэл непременно повел бы меня в самое крутое место в городе, если не в стране. Если не вообще в мире.

Над головой раздался оглушительный шум. Клайд оживился и, как маленький мальчик, с восхищением уставился наверх. Я посмотрела на осветившие темнеющее небо всполохи и вздохнула, стараясь не вспоминать, как на День независимости ездили на берег Детройта и смотрели, как пускают салют с обоих сторон, наши и Канада. Сколько там тонн пиротехники тратится на это шоу каждый год?… У нас были одни из лучших мест тогда.

Все-таки не так просто искоренить во мне ценности, которые вдалбливались с рождения. Тело жаждет комфорта, а душа покоя. Будущее Клайда, если задуматься, бесперспективно, а он сам неприлично беден по привычным мне меркам. И, к тому же, мы так по-разному воспитаны…

— Идем?

— А?

— Кэрол, ты здесь вообще? Я говорю, все уже закончилось, идем отсюда?

— Что закончилось? — холодея, спросила я.

— Салют. Эй, детка, ты точно в порядке?

— Лучше не бывает, — буркнула я, неуклюже слезая с дерева прямо на глазах у пораженной дамы с коляской. Это было как отрезвляющий холодный душ, это все.

— Клайд, на чем мы поедем домой?

— О, ты не представляешь, какой сюрприз тебя ждет. — Спрыгнув, Хэдейк расплылся в довольной улыбке и направился куда-то решительным шагом. Я хмыкнула, вприпрыжку догнала его и уцепилась за руку.

— Ты не расскажешь, куда мы? — Во мне разгоралось любопытство.

— Потерпи, сейчас все увидишь сама.

Через двадцать минут быстрой ходьбы мы пришли в какую-то очень заброшенную часть города. Повертев головой, Клайд свернул куда-то и потащил меня перелазить через забор. Я со стоном поддалась, и моему взору открылась…

— Э-э-э… заброшенная взлетная полоса?

— Так точно, — Клайд просто светился от самодовольства. — А вот и обещанная Мэттом взаимопомощь.

У дороги стоял побитый синий «опель». Пошарив на земле, Хэдейк победно поднял зажатые в ладони ключи.

— Вуаля! Прошу, мадам, на ваш первый в жизни урок вождения.

Мне не нужно было повторять дважды.

— Это машина Мэтта? — спросила я, влезая на водительское сиденье. Кажется, мозги начали плавиться. В происходящее не верилось.

— Его брата. Старая, — Клайд уже сидел рядом и закрывал дверь. — Так. Азы знаешь?

— В теории.

— Не боишься?

— Нисколько!

— Ладно, тогда начнем.

Я и не заметила, как прошло два с половиной часа. Вот это был драйв! Столько эмоций я вряд ли еще когда-то испытывала. Клайд сказал, я способная ученица. Что же, он был прекрасным учителем. А автомобиль, хоть и был дряхлым и страшным, запомнился мне на всю жизнь как самый прекрасный и чуткий в мире. Впервые я держала в руках руль. Это было удивительно. Как же я была благодарна!

Остановились мы, когда позвонила мама. Я даже не помню, что врала. Но, и правда, было уже поздно. А потом состоялся тот диалог.

— Кэрол, я хочу с тобой серьезно поговорить, — сказал он тогда, устало потирая лоб.

— Говори, — я с готовностью повернулась к нему, представляя себя сейчас: глаза горят, щеки румяные, улыбка на пол лица.

— Я понимаю, что тебе сейчас весело, и все же…

— Что?

— Знаешь, ты ведь не можешь все время лгать родителям. Это, в конце концов, просто нехорошо.

— Ой, да ладно, я всю жизнь им вру, — я только отмахнулась. Блин, думала, правда что-то стряслось. — Давай еще круг?

— Нет, рыжая, послушай. Подумай, что будет, если все твое вранье раскроют. Что будет с нами обоими.

Я наморщила нос. Ну почему всегда все нужно портить? В машине повисло напряженное молчание. Мы сидели, почти не двигаясь. Наконец он произнес:

— Ладно, выбирайся. Я отвезу тебя домой.

И мы поехали домой, а что еще оставалось делать.

Я успела как раз к ужину. Меня отчитали, что из-за такого опоздания его пришлось перенести, но это меня не колыхало. Я смиренно выслушала все нотации, стараясь не встречаться взглядом с Адамсонами, ни с кем из них. Я рассказала за столом про свою новую подругу. Семью Дуарте мои родители знали. Мама обрадовалась, что у меня завелась знакомая моего круга. Отцу было главное, сколько стоят сейчас акции компании дяди Лев. Мистер Адамсон отозвался о ней, как о странной и подозрительной, хотя видел ее всего один раз. В общем и целом, оценка была нейтрально-положительной.

Я поднялась к себе в комнату и долго сидела на постели, водя пальцем по невидимой линии туда-сюда. Спарки спал. Я испугалась, что он заболел: он спал весь день сегодня. За окном окончательно стемнело, да и внутри тоже. Я впала в какой-то анабиоз.

Пискнул мобильник, оповещая, что на почту пришло письмо. Я автоматически полезла за компьютер. Пришли результаты теста, который я недавно проходила. Теннесси, да. Семьдесят девять балов из ста и идеальное сочинение. Вы приняты на работу диджеем, мисс Девенпорт. Позвоните нам по такому-то телефону в течение недели.

Я обессиленно закрыла окно. Как жаль, что я никогда не буду там работать. Как многого мне в последнее время жаль.

Я открыла файл с завтрашним проектом. Тем самым, про религиозного деятеля, потому что политик — фигура слишком спорная… Мои родители и Адамсоны обещали завтра прийти на защиту. А потом, вечером, они уедут наконец-то. Хоть этот камень с души упадет. Надо бы завтра не облажаться.

Я стала щелкать по слайдам презентации, но буквы не складывались у меня в голове. Мысли снова и снова возвращались к коробочке с обручальным кольцом и событиям сегодняшнего дня. Не выдержав, я встала и взяла его с полочки. Достала, повертела в пальцах. Тяжелое. Сверкает, как вся обещанная им жизнь.

Моя рука потянулась в карман. Я не поменяла одежды, приехав домой. Дешевый выигранный браслетик и смятая лента фотографий были еще там. Я достала их на свет божий.

Камушки на кольце переливались, завораживая, не хотелось отводить взгляд.

Короткие гудки. Боже, пожалуйста. Еще раз, еще. Давай же, ну.

— Алло?

— Леви?! Леви, мне нужна твоя помощь.

— Что случилось?

— Ты что, спала?

— Нет. Я никогда не сплю. Так что случилось?

— Лев, слушай. Я должна сделать выбор. Прямо сейчас. И навсегда. Что мне делать?

— Выбор важный?

— Чертовски. Выбор всей моей жизни.

— О'кей. Подкинь монетку.

— Что?! — я тупо уставилась на трубку, не веря своим ушам. — Хей, я вообще-то серьезно!

— Подкинь монетку, говорю тебе, — невозмутимо вещала Леви. — Давай. Я всегда так делаю.

— И в чем прикол? — я начинала здорово злиться.

— Прикол в том, что, пока она будет в полете, ты уже будешь знать, на что надеешься.

Гудки отбоя.

Я медленно села на кровать. Минута, две, три прошли в гробовой тишине. Я слышала, как бешено колотится мое сердце. Потом удары стали ровнее. Проснулся Спарки.

Я выскочила из комнаты, зажав в пальцах кольцо. Бегом по коридору, мелькнуло размытое лицо вырулившего из своей комнаты Джоэла, но я только отпрянула, обогнув его. Я направлялась в ванную комнату.

Прощально сверкнули бешено дорогие камни, раздался характерный звук бурлящей воды, когда я победно нажала на кнопку смыва. Вот вам мой ответ, меркантильные ублюдки. Получите и распишитесь.

Я вернулась в коридор. Мой бледнеющий жених был тут как тут. Видимо, он заметил в моих руках кольцо, когда я бежала. И его отсутствие сейчас.

— Что. Ты. Сделала? — сглатывая и нервно теребя край свитера, выдохнул он. А он прямо умный, если речь идет о делах смертельной важности.

— То, что должна была сделать. — Я бесстрашно прошла мимо, направляясь обратно в свою комнату. — Отсоси, Джоэл. Можешь даже у себя.

— Что-о-о-о?

— Аутофелляция. Погугли. — Я захлопнула дверь.

Так, теперь осталась еще пара вещей. Первое: я достала мобильник и быстро набрала СМС-ку.

Клайд не ответил. Он, наверное, уже спит. Что же, значит, увидит утром и улыбнется.

А мне еще предстоит бессонная ночь. Я собираюсь кардинально переделать свой проект по истории.

Противный писк будильника, и я свесила ноги с кровати. Кажется, за те полтора часа, что я спала, мозг не успел прекратить напряженную работу. Мне было просто и ясно. Даты и термины не забылись. Кружка с остатками кофе была еще теплой.

Я потянулась и взяла с захламленного стола флешку. Сунула ее в сумку. Потерла ладонями лицо, включила радио. «Температура за бортом — семь градусов тепла, ветер северо-северо-восточный». Умыться, одеться, ничего не забыть. Родители не повезут меня: все прибудут на защиту проектов позже. Школьная рубашка не желала заправляться, и я чуть не пропустила свой автобус.

Тучи бродили по небу, и, садясь в него, я мысленно попросила их следовать за собой. Кто знает, может быть, они в состоянии защитить меня от чего-то губительного. Всю дорогу я ехала, прилипнув лбом к стеклу. Удивительно, но спать не хотелось; напротив, мной овладела жажда деятельности. Все казалось мне происходящим слишком медленно — интересный такой обратный эффект, как у колес, вращающихся на огромной скорости.

У главного входа уже суетилась целая толпа народу, среди них — множество моих одноклассников, половина учителей и парень с телекамерой впечатляющих размеров. Все следили, чтобы зал наполнился, докладчики не умерли от инсульта на нервной почве, а школьный инвентарь не растащили толпы террористов. Я протолкалась сквозь весь этот хаос, ища глазами фигурку Лев, и скрылась в здании. Правда, внутри не было особенно лучше. Стараясь хоть как-то укрыться от толкучки, я встала в углу лестничного пролета на самом верхнем этаже и уткнулась в распечатки.

— Я полагаю, первого урока не будет, — потусторонне прошелестело рядом. Вечно она появляется из ниоткуда, эта явная родственница эльфов. Я вздрогнула.

— Утро, Лев. Мне тоже так кажется. Знаешь, они все так копошатся, как будто конец света близится.

И снова тонкая бровь изящно изгибается.

— В конкурсе будут участвовать сорок школ. Кроме того, у многих сразу по нескольку проектов. Ты бы тоже могла пойти к своему преподу и повторить материал.

— Нечего повторять, — хитро, но совершенно открыто улыбнулась я. — Пошли лучше, раз такие дела, я тебя с Клайдом познакомлю. У него и кофе можно хряпнуть, а то я всю ночь не спала почти. Идем.

Нежное плечико дернулось, но мы все же пошли.

Я толкнула дверь нужного кабинета, улыбаясь внутренним мыслям, и Клайд, милый Клайд, сидевший за столом над какими-то тетрадями, обеспокоенно поднял голову. Под глазами у него были невероятных размеров синяки. Мне захотелось запустить ладони во взъерошенные темные волосы и мурлыкать. Удивленный взгляд моего бойфренда между тем остановился на Лев и стал еще более непонимающим, когда я без колебаний уселась на его стол.

— Привет. Не волнуйся, это наш человек. Лев в теме. Это тот друг, о котором я рассказывала по телефону.

На измотанном рыцарском лице отразилась глубокая мыслительная деятельность, потом просветление. Учитель протянул девочке руку.

— Рад познакомиться, Левиафан.

— Лучше Леви, здрасте. Я тоже. Ваша девушка вчера смыла в унитаз обручальное кольцо примерно за пятьдесят тысяч баксов.

Брови бедного Клайда медленно поползли на лоб.

— Моя девушка что?

Я поспешно поцеловала Хэдейка в макушку и защебетала:

— Все подробности позже, а сейчас расскажи мне, почему у тебя такой убитый вид? Ты тоже практически не ложился?

— Ага. Вот, думаю допроверить лабораторные и поехать домой, отсыпаться.

— Как? Ты не послушаешь мое выступление? Тебе оно должно понравиться! Там и про тебя есть.

Клайд хлопнул себя по лбу.

— Точно! А я думаю, почему у меня всегда урок есть, а сегодня окно… Я постараюсь прийти, правда. Погоди… а что значит — про меня?

Но дверь за нами уже захлопнулась.

Зал был полон. Из-за кулис я не отыскала родителей и Адамсонов, но знала, что они там есть. Приехали. Одни понтануться дочкой, другие — поглазеть. Доклад высокой восьмиклашки-географа заканчивался, близился мой черед. Лев, уже в подробностях узнавшая все о моей затее, поправила мне воротник и еще раз обеспокоенно спросила:

— Ты точно уверена, что оно того стоит?

Снаружи раздались аплодисменты.

— Нет. Я постараюсь убежать сразу, жди меня у входа в раздевалку. Мы едем развлекаться, — я взяла у нее из рук папку, чмокнула подругу в щеку и вышла на сцену.

На свет. Сотни внимательных глаз, комок в горле, ватные колени. Я прокашлялась. Наступила тишина.

Внимание.

— Всем добрый день, приятно вас здесь видеть, — я улыбнулась и подала знак, чтобы показали первый кадр моей презентации. — Я — Кэрол Девенпорт, ученица десятого класса, и я защищаю свой проект по истории.

Прежде всего следует отметить, что изначально была заявлена совсем другая тема, слишком хорошая, и мне жаль разочаровывать всех, кто на меня надеялся, но я собираюсь говорить искренне. Мы готовились к рассказу о религиозном деятеле, о матери Терезе, к примеру, но все слишком однозначно. Ваши жития — ложь, а о кострах инквизиции и морях крови ни в чем не повинных людей пусть по праву говорит другой смельчак. У нас же есть топик — «Фигура американской истории, которую я считаю великой».

Молчание стало совсем полным. Кажется, никто даже не дышал. Я тряхнула алой челкой, подала знак, и слайд сменился с моей фамилии и темы доклада на фотографию. Обелиск, такой знаменитый.

— Бонни Паркер и Клайд Берроу, господа, — провозгласила я в полной тишине, наслаждаясь ахуем аудитории. — Великая экономическая депрессия, упадок, марши безработных и голодные марши. Это их не оправдывает. Давайте разберемся.

И мы начали с самых истоков биографий двух знаменитейших разбойников истории. Я говорила четко и не запинаясь, абсолютно сосредоточенно, а лица вытягивались, и рождалось приятное чувство тревоги где-то в животе. Бонни и Клайд, самые возмутительные любовники в мире, спокойно смотрели на всех этих людей со многочисленных фотографий сквозь цифры и факты. Столько-то ограблено, столько-то убито. Они смотрели, и, кажется, до сих пор бросали им всем вызов — потому что могли. Им было смешно, и мне тоже. Я чувствовала гордость.

Отведенные на доклад семь минут прошли так незаметно, дрожью в коленях и блестящими глазами запомнившись и мне, и каждому присутствующему. Столько злодеяний, и слайдов не хватало, чтобы описать все, и времени. Когда была сказана последняя строчка из запланированной речи, я подвела итог, продекламировав финальную строфу поэмы Берроу:

Кто-то улыбнулся в первом ряду. Ну да, такие наивные детские стихи. Я улыбнулась тоже.

— Предлагаю почтить минутой молчания память двух преступников, которые действительно были живыми.

Тишина действительно стояла несколько секунд, пока я наслаждалась триумфом. И тут встал заведующий кафедрой.

— Девенпорт, это возмутительно! — процедил он сквозь зубы. — Ваша работа снята с конкурса, а вы немедленно отправляетесь в кабинет к учителю, который ведет у вас историю… Я думаю, ему будет интересно пообщаться с вами о том, почему изменилась тема!

Я вскипела. Даже не дал поотвечать на вопросы. Но меня ведь слушали! От начала и до конца!

На руке пискнули часы. Восемь минут. Леви уже ждет меня у входа.

С трудом удержавшись, чтобы не показать средний палец, я выскочила через дверь позади сцены актового зала.

Коридор, еще коридор, бегом. Позади поднимался гул. Я едва сдерживала радостную улыбку. Лев уже стояла у раздевалки, держа на сгибе локтя мою ветровку.

— Как все прошло?

— Ты не видела?

— Только первые три минуты.

— Превосходно, — я взяла куртку, и мы направились к выходу из школы. — Немного пороха в этой бочке с ядом не повредит, да?

— С медом, — машинально поправила Лев, но, взглянув на мое лицо, задумчиво кивнула. — Точно. А куда мы идем?

— На стоянку. Там мы дождемся Клайда и поедем в одно место… тебе понравится. — Я достала мобильник и принялась набирать СМС-ку, но из-за угла вдруг вырулил знакомый автомобиль. Дернув Леви за рукав, я побежала к нему.

— Запрыгивайте быстрее, здесь не положено парковаться, — сообщила растрепанная голова Клайда, высунувшаяся из открытого окна, когда я требовательно постучала по двери. Мы поспешно забрались в салон. Машина тронулась тут же. Еще сзади я заметила, что Хэдейк как-то по-особенному нервно сжимает руль.

— Что-то случилось? — я предприняла попытку заглянуть ему в лицо с заднего сиденья. — Мы едем к Мэтту?

— Да.

Повисла пауза.

— Клайд?

— Зачем ты это сделала?

— Что?

— Ты настроила против себя всех.

Лев дотронулась до моего колена. Но я и не собиралась злиться. Я улыбалась. Да, настроила, и весьма успешно.

— Это красивые люди, а те, кто там сидел — зажравшиеся лжецы, которым свет правды уже кажется чем-то разрушительным. — Я раздраженно откинулась на спинку сиденья и сдула со лба челку. — Какой бы она ни была…

Минут десять мы ехали молча. Клайд сидел, напряженный. Красивый, похожий на статую. Мне стало грустно. Он ведь волновался за меня, за нас. Так это близко… Как опасно там фигурировало его имя. Бедный Клайд.

На светофоре я протянула руку и коснулась его волос, заправляя их за ухо. Задержала пальцы на щеке. Он взял мою ладонь и прижал ее к губам, глядя куда-то в бесконечность.

— Ты там была восхитительна, — наконец сказал он.

Мы затормозили у нужного дома, когда стрелка часов липла к одиннадцати. Я разбудила уснувшую в уголке заднего сиденья Леви, и мы вышли, потягиваясь. Холодный воздух бодрил, меня распирал восторг и прохладные, ясные силы. Очередная кульминация — мне снова было плевать, что будет дальше.

Лифт поднял нас на нужный этаж, и Клайд открыл дверь, просто нажав на ручку. Заперто не было.

Мы с Лев прошли в кухню, где вкусно пахло крекерами и джемом, а изрядно помятый Клайд отправился в душ. За столом сидели Меф, Мэтт и смуглый задумчивый Девид, тот член группы, которого я не видела в прошлый раз. Они играли в карты. Меня приняли запросто и с радостью, Мэтт изящным жестом пожал мне руку — он мне нравился все больше и больше. Нам налили чаю с лимоном, и меня наконец стало клонить в сон. Мне было спокойно и хорошо, так хорошо, как только могло быть. Я дышала размеренно, голоса, запахи и цвета казались родными и правильными. Я чувствовала себя четырехлетним ребенком, который после долгой прогулки по слякотному дождливому лесу сидит после душа на кровати в комнате, где лежат знакомые игрушки и горит торшер, и теперь ему сухо и тепло. Мне хотелось расцеловать всех присутствующих и сказать им спасибо, а потом расплакаться, спрятаться за широкую спину Мефа и сказать: не отдавайте меня в тот, внешний мир, не надо, не хочу, не исчезайте. С вами так твердо стоять, так хорошо.

Моя голова все больше наклонялась, веки опускались. В мозг стучалась бессонная ночь и все те бурные эмоции, которые я пережила за сегодняшнее утро, да и вообще за прошедшую неделю. Краем глаза я видела, как Леви, забившаяся на стуле в угол, поджав под себя ноги, скользит томным любопытным взглядом по мышцам на руках Мефа и что он не отводит от нее глаз тоже. Чашка, из которой Лев так и не сделала ни одного глотка, дымилась в похожих на покрытые инеем веточки пальцах, а Меф как бы невзначай пытался сесть к ней поближе. Все это совпадало с ритмом, в котором билось мое сердце, и я улыбалась снова и снова.

А потом пришел мокрый, посвежевший, разговорчивый Клайд с полотенцем на шее. Он обнял меня, и я, благодарно уронив голову ему на грудь, наконец позволила себе провалиться в спокойную, согретую кухней друзей темноту.

Вынырнула я из нее где-то после обеда, когда что-то острое упиралось мне в бок, а нога затекла. Я приподнялась на локтях и осмотрелась. Я лежала на застеленной кровати с фиолетовым покрывалом, до пояса заботливо укрытая пледом. Из соседней комнаты приглушенно доносилось гитарное соло. Да, звукоизоляция в этой квартире отменная. С картины над кроватью на меня смотрела шатенка в голубом свитере, рисованная пастелью. Я улеглась обратно и прикрыла глаза, собираясь с мыслями и силами встать. Вдруг открылась дверь, и стал слышен гул от шоссе, расположенного рядом с домом. Видимо, балкон?…

Тяжелые медленные шаги и легкие, почти не слышные — Левины. Я приоткрыла один глаз и из-под ресниц глянула на зашедших в комнату. Мне были видны только нижние части примерно до груди.

— Кто это? — спросила Лев, видимо, говоря о картине.

— Мама, — коротко ответил кто-то голосом Мефа, и Лев взяла его за руку. Они молча вышли.

Я села на кровати, тряся головой. Чем-то острым, упиравшимся мне в бок, оказалась пряжка моего же ремня. Я потянулась и прислушалась к себе. Стало немного стыдно, что я случайно подслушала разговор друзей. Интересно, а сколько Мефодию лет?…

Пошатываясь, я вышла в коридор. В комнате были трое. Дейв и Мэтт спорили о чем-то, тыча друг другу пальцами в тетради с нотами. Клайд сидел на стуле и настраивал бас, чутко прислушиваясь к каждому тихому отзвуку. Я села перед ним на пол, завороженно и уважительно глядя снизу вверх на его сосредоточенное лицо. Дневной сон, как всегда бывает, разбил сутки и сознание на неровные части. Неудобно. Я надеялась, что это чувство скоро пройдет. Я зевнула, прикрыв рот кулаком.

— А, все-таки встала, — Клайд поднял голову, но тут же вернулся к своему занятию. — А я вот боялся зайти. Леви сказала, что ты уже проснулась, но Меф был убежден в обратном, и я решил не рисковать.

Я залилась краской. Проницательная Леви с рентгеновским зрением…

— Тебе нравится, что они так… ты заметил вообще? — подала хриплый со сна голос я, чтобы прогнать мысли об этом. Случилось, так случилось. Ничего криминального тут нету.

Клайд кивнул, задумчиво водя пальцами по грифу инструмента.

— Это странно. То, как они… ну, знают друг друга так мало, а уже… нет, что удивительно, если бы они целовались на каждом углу квартиры и лазили друг другу руками под нижнее белье — это была бы слишком быстрая близость, да, но хотя бы нормальная, нормальная для двух особей разного пола, молодых и привлекательных друг для друга. Но тут другое… тут играет закон притяжения другого рода. Они просто молча сидят рядом, разговаривают последний час где-то — и делают это по умолчанию, как давно женатая пара. Это странно. — Хэдейк умолк.

— А мне кажется, это как раз вполне в духе Лев. Она очень не от мира сего, Клайд. — Я встала и потянулась. — Вообще-то на этой стадии знакомства людям положено проявлять симпатию только незаметно, подбираясь друг к другу, ну или на крайняк угощать друг друга коктейлями и демонстрировать заинтересованность нездоровым громким смехом. Но я не вижу, чтобы Леви тут где-то бегала и призывно хохотала, да и Меф не похож на шутника. Интересно бы узнать, о чем они разговаривают, да? Как будто знают друг друга сто лет, а не всего несколько часов. А может, это и правильно? Просто раз — и твой человек?

Клайд хмыкнул.

— Ну, вообще-то людям положено кривляться и что-то строить из себя, защищаясь и присматриваясь, когда они только ухаживают друг за другом. А чаще всего — и потом, дальше. — Он отложил бас.

— Но мы ведь не кривлялись, когда познакомились. Мы сразу нашли друг друга.

Клайд вдруг вскочил, схватил меня и, смеясь, приподнял, крепко прижимая к себе и зарывшись лицом мне в волосы.

— Ты находишь? А кто строил из себя пай-девочку на уроках? Кто в окна вылезал и по крышам бродил?

Хохоча и извиваясь в его объятиях, я вопила, что все неправда, как вдруг одно из слов будто ударило в висок. Окно. Крыши! Инопланетяне!

Мне срочно, срочно нужна Лев.

— Клайд, где Леви? — закричала я, вырываясь и захлебываясь в крике. — Скорее!

— А что такое? — Хэдейк удивленно на меня уставился. — Что-то случилось? Кэрол, да ответь же мне!

— Ты не понимаешь, я обещала!

Да.

Мы стояли у нужной двери, и, пока эхо от электрического звонка разлеталось по комнате внутри квартиры, куда было так необходимо попасть, я торопливо припоминала название планеты. Лев стояла рядом, и на худеньких плечиках болтался закрепленный за ремни чехол с гитарой, на присутствии которого она настояла, когда узнала, куда мы едем. Мы добрались без машины, своим ходом. Клайд остался репетировать — в пятницу группа выступает перед большой аудиторией. А мы — мы сейчас здесь.

Дверь открылась, и я немного испугалась. На пороге стоял похожий на побитого молью клерка мужчина лет сорока семи, одетый в полосатые пижамные брюки и халат. За ним вертелся, норовя просунуть голову между ног и взглянуть на гостей, маленький терьер. Мужчина поднял брови. Я уже подумала, увидев собаку, что ошиблась квартирой, но тут в глубине раздался тонкий голосок:

— Пап, ну кто там?

Тот, кому принадлежал голос, очень волновался. У меня к горлу подступил ком, и поняла, что он ждал меня, этот кто-то, все это время честно ждал. Я понадеялась, что он узнает сквозь алые волосы снова бессонный нитроглицерин моих глаз. И в этом не было сомнений.

— Я к Майклу, — выпалила я, храбро глядя в глаза мужчине. — Пропустите?

— Пап? — снова раздалось из коридора, и сердце пропустило два такта.

— Дело в том, что наша школа курирует детский сад, в котором учится Майкл. И мы, как волонтеры, пришли проверить, все ли у него хорошо. Мы можем поиграть с ним или посидеть, если вам необходимо.

Ох, Лев. Зашибись отмаза. А если спросит номер детского сада или школы? Или хотя бы фамилию Майка?

Но мужчина вдруг отступил внутрь квартиры, давая нам пройти. Я восхищенно выдохнула: Леви умела быть убедительной, как никто. К тому же, судя по всему, мужчина этот всего лишь был не из тех, кто просто так отказывался от халявы.

Мы прошли внутрь, и я наконец увидела объект своего поиска: мальчишка в джинсовом комбинезоне и с пятном зеленой краски на лбу смотрел на меня, а я на него. «Прямо явление Христа народу какое-то», — пронеслась в голове насмешливая мысль, но она тут же, как и любая ирония, растворились, стоило маленькой ладошке взяться за мою руку и гордо повести меня в комнату. Лев шла сзади. Отец Майкла проводил нас, предложил чаю, удовлетворенно услышал отказ и ушел смотреть телевизор в гостиную.

— Привет, — наконец выдохнул Майк. Его мордашка сияла. — Ты привела сородича?

Лев кивнула и деловито уселась на ковер, поджав под себя тонкие ноги. Она стала похожа на больного олененка. Я знала, кого брать с собой. Неестественно мрачный цвет кожи, глаза-рентгены, мертвенная грация в движениях, волна переливающихся пепельных волос — Лев была еще большим инопланетянином, чем я и чем вообще кто-либо смертный.

— Вот, я пришла к тебе в гости снова, — проговорила я, не зная толком, что сказать. — Майкл, а у тебя разве был щенок?

— Папа купил мне его недавно, он мой друг, настоящий, но глупый пока. Его зовут Мевен.

Я мысленно щелкнула пальцами. Вот оно, вот, как называлась планета.

А моя карта еще висела. Не сняли.

— Все люди такие, Майкл — настоящие, но глупые пока, — тихо озвучила Леви. Она открыто улыбнулась мальчику, который уже несколько минут с восхищением разглядывал ее волосы.

— Вы тоже пьете колу? — спросил он вежливо. Надо же, помнит. Это было трогательно. Никогда теперь не смогу пить колу просто так.

Майк переступил с ноги на ногу. Видно было, что его терзало много вопросов.

— А мальчики вы бываете?

Лев снова кивнула и стала доставать гитару. Она извлекла из кармана чехла листы и перебросила их мне. Мы оба с интересом за ней следили.

— Есть, и у одного из них скоро день рождения. В качестве подарка Кэрол будет петь, — я буду что?! — а я — играть. Хочешь послушать?

Майк кивнул. Ему было все равно, чем заниматься, лишь бы с инопланетянами. Я развернула листы. Текст песни был знакомым.

— Оззи Осборн? — удивилась я. — Под акустику?

— Да, у него тексты забойные, а под эту песню твой голос подойдет. Пробуй.

Лев заиграла вступление. Я стала пробовать петь. Лажанула, ужасно. Попробовала еще. И еще. Было стыдно. Лев не отставала. Петь грудной клеткой, петь изнутри, петь естественным образом, петь строго на выдохе — проще суслика на коленях в поле загонять. Мы пробирались сквозь дебри моей музыкальной запущенности. Майк сидел у меня на коленях, звонко хохотал и хлопал в ладоши в самые неподходящие моменты, а Мевен спал у Лев в ногах. Меня стало клонить в сон спустя литр колы и девять прогонов песни, которая была слишком прекрасна для такого бездаря, как я. Но Леви все не сдавалась, заставляя повторять все снова и снова, и меня постепенно начинал все больше восхищать тот факт, что мы готовимся ни к чему-нибудь — это подарок на день рождения Клайда. Да, вечером, всего через несколько часов, я буду отвечать за свое ужасное поведение перед родителями — за память Бонни и Клайда, и, вероятно, вообще никуда не попаду; да, всего через несколько часов закат, да, тогда Майкл ужасно расстроится что я не останусь на ночь, обнимет меня и скажет: «Больше никто не верит, что ты ко мне приходишь, а ты приходишь, я знаю». Да, скоро очередной конец всему.

Но скоро — это не сейчас. А сейчас — жизнь не задает вопросов, она просто есть.

Наконец-то настала пятница. Сегодня у Клайда день рождения, и я собираюсь сделать ему особенный подарок.

Утро и день в моем распоряжении. Он работает, я учусь и делаю уроки. А вечером он заедет за мной, и мы отправляемся в клуб, где будет играть его группа, до утра. Время в школе пролетело быстро. Леви на уроках не появилась, и я весь день пыталась до нее дозвониться. Нервничала, сломала карандаш. Отвечала невпопад, злилась сама на себя.

Я пришла домой раньше обычного и долго стояла под горячим душем. Два раза я помылась с мочалкой, старательно вспоминая терабайты просмотренного на заданную тему порно и прочитанных статей.

Да, ко дню рождения Клайда я готовилась основательно.

Я зашла в комнату, оставляя на полу мокрые следы, вытерлась полотенцем, натянула домашнюю одежду. Мной вдруг овладела апатия. Было страшно. Ничего не получится, я облажаюсь.

Откуда-то из-под подушек вылез Спарки, забрался мне на живот. Я почесала его пальцем за ухом. Хотелось разреветься. Так долго все планировала, и на тебе. Из раздумий меня вывел мамин голос.

— Кэрол, к тебе гости! Это дочь Дуарте, заниматься!

— Леви!!

Открылась дверь, и на пороге появилась подруга. Как всегда, тонкая, легкая, отстраненная. На лице потусторонняя улыбка. За спиной гитара в черном чехле.

— Лев! Я думала, ты не придешь!

— В магазинах очередь, — пояснила она своим звенящим голосом, снимая сумку-почтальонку с кучей значков.

— В каких магазинах?

Меня одарили уничижающим взглядом из-под черных, как уголь, ресниц.

— Надень свое платье, — потребовала она.

— Какое?

— Боже, Кэрол, прекрати! Ты знаешь, какое!

Я послушно подошла к шкафу и достала давно приготовленное и сто раз примеренное платье, то самое, сумасшедшее, черно-фиолетовое. Попыхтев, влезла в него.

— Помоги завязать корсет, — попросила я.

Леви закатила глазки.

— Дуб, лифчик сними!

— Что, серьезно?

— Ну конечно.

— Но я ни разу не носила вещи… ладно, сейчас. Да.

Наконец, когда все ленточки были завязаны, Леви критично оглядела получившуюся картинку. Ее пальчик стал обличающее тыкать во все, что казалось неправильным.

— Кэр, я понимаю, что ты у нас та еще лоля и что твоего извращенца это здорово заводит, но из-под этого платья торчат трусики, и не тру, когда они в горошек.

Я приуныла. В точку, а у меня других и нету.

— И что теперь делать?

Леви хихикнула.

— А ты спрашиваешь, причем тут магазины! — Она принялась сосредоточенно копаться в сумке. — Вот. Надевай.

В руки мне полетел пакет, развернув который, я обнаружила черные колготки в мудреную сеточку и нечто не менее в сеточку, скорее всего, олицетворявшее белье.

— Какой стороной оно надевается?

— О, горе мне!

Мы собирались больше трех часов, один из которых был полностью убит на сооружение из алой вакханалии на моей голове чего-то романтично-сексуального, как выразилась Лев. Сама она сделала из пепельных длинных волос начес, хитро скрепив конструкцию черными заколками. Под коричневой юбкой-карандашом и блузкой, в которых она заявилась ко мне домой, обнаружились джинсовые шортики с кучей булавок и прозрачный черный топ.

— Блин, ты чего-то того… хватила. Ты похожа на дорогую шлюху, Лев. Ты уверена, что Мефодий заценит такой вид?

— Это ночной клуб, Кэрол, а ты не занудствуй. — Девушка сосредоточенно покрывала черным лаком короткие аккуратные ногти. — И вообще, Меф слишком любит жесткий секс, чтобы ему не понравился такой прикид.

— Кто любит секс? Меф?!

— Ну да.

— Э-э-э-м… Я думала, он любит флейту и тайский бокс.

— Одно другому не мешает.

— Так, ладно. Мы еще прорепетируем мою песню?

Ровно в восемь вечера мы спустили из окна веревочную лестницу и выбрались наружу, оставив свет зажженным. Отлично, теперь для всех мы просто занимаемся допоздна. Я уже собралась отправить Клайду СМС-ку, когда перед соседним домом затормозил огромный внедорожник, из которого во всю гремела музыка. Переглянувшись, мы с Леви понеслись к нему. Бегать в босоножках на огромных платформах, вопреки ожиданиям, оказалось не проще, чем спускаться в них же по веревочной лестнице.

За рулем был Мэтт. Рядом на пассажирском сиденье — Клайд, Кларк и Дейв угнездились сзади. Вчетвером мы расположились там вполне удобно.

— Да, в баре «Рейнбоу»! В девять тридцать, мать твою! — вопил Клайд очередному знакомому в трубку.

Мы летели по стремительно темнеющим улицам, то и дело грозя куда-нибудь врезаться. Все смеялись, шутили, кричали, подпевали оглушительно орущей песне. Это было настоящее сумасбродство, шумное и молодое, затопившее всех нас.

Бар оказался большим хорошо отапливаемым подвалом с выкрашенными в черный цвет стенами и дикой светомузыкой. Собиралось все больше и больше народу, всем желающим наливали мартини и виски, я тоже выпила для храбрости. Клайда поздравляли, обнимали, пожимали ему руки, хвалили меня. Было очень приятно, что всем здесь было известно: я — его девушка.

Ребята отыграли шесть или семь песен. Я стояла в стороне, хотя меня и тянуло в толпу. Я смотрела на Хэдейка, на то, как он тряс головой с еще более длинными, чем в нашу первую встречу, темными вьющимися волосами, как он кричит что-то со сцены свихнувшейся пьяной толпе, как расстегивает мокрую от пота черную рубашку, которая так ему к лицу. Такой правильный, и только мой.

Наконец они устали, и настала наша очередь. У меня затряслись руки. Леви скользнула куда-то к диджею, шепнула пару слов. Парень кивнул, взял в руки микрофон.

— А теперь, дамы и господа — одна из многочисленных кульминаций сегодняшнего вечера! Поприветствуем прекрасную девушку Клайда и ее подругу!

Клайд бросил на меня заинтересованный взгляд. Я покраснела, но тут из толпы вынырнула холодная ладошка Леви и решительно потащила меня на сцену.

Я встала к микрофону, надеясь, что не сильно видно, как ноги дрожат. Леви хорошо, она с гитарой, для нее стул есть. Ну, да ладно.

Как она и советовала, я не стала смотреть в толпу, не стала смотреть на Клайда. Взгляд выше макушек, пустая голова, чистые мысли. Свет стал темно-синим, приглушенным, послышались первые ноты мелодии. Леви играла безупречно, ориентироваться было легко.

На нужном моменте я вступила, стараясь петь как надо, изнутри, не связками. Не горлом, а животом. В зале было тихо, в ушах шумел собственный пульс. Я надеялась, что все же попадаю в ноты.

Каждой клеточкой тела я чувствовала, что все присутствующие затихли и смотрят на меня, что их сознания сейчас объединят лишь одно — мой голос. Припев, второй куплет, еще раз припев. Когда начался бридж, я все-таки бросила взгляд в толпу, сразу отыскав там нужное лицо. Клайд улыбался. Улыбался мне. Я — самый счастливый человек на свете.

Заключительная часть. Восторг. Аплодисменты. Зал кричал, свистел, хлопал. У Клайда охуенная девушка, да. Ему повезло. Просто Кэрол. Я уже не слышала, что говорили дальше. Мы слезли со сцены, нам все пожимали руки. Леви чмокнула меня в щеку и куда-то упорхнула с Мефом. Это значит, что группа играть больше не будет. Это значит, пора переходить к десерту. Я нервно хихикнула. В буквальном смысле…

Снова замелькали стробоскопы, по ушам приятно била кислотная музыка. Среди разгоряченных извивающихся на танцполе тел сложно было что-то разобрать. Я думала, что буду нервничать еще больше, но эйфория от выступления уже затопила мой мозг. Теперь я понимаю, что каждый раз чувствовал Клайд!

Родные руки с такими знакомыми татуировками обхватили меня сзади. А вот и ты, виновник торжества.

Я развернулась к нему. Карие глаза светились восторгом.

— Кэрол, милая, родная, спасибо тебе! — Нежные поцелуи в щеки. — Это лучший подарок, правда!

Как обычно, начала кружиться голова. Тяжелее наркотиков нет. Я обняла его, пролезла руками под расстегнутую рубашку, обхватив за талию. Поднялась на мысочки, прошептала в самое ухо:

— А это еще не все…

И, не давая опомниться, потянула за собой за руку.

В мужском туалете, до него ближе идти, зеркала не было, но я и так знала, как выгляжу. Подведенные черным глаза, алые растрепанные волосы, бледные губы, безумное кукольно-панковское платье. Буксирую за собой ничего не понимающего вяло упирающегося Клайда. Эффектно же, ну.

Я втолкнула его в самую дальнюю кабинку и захлопнула дверь на щеколду. Музыку тут было слышно чуть тише, это мне понравилось.

Поцелуй обжег губы и низ живота. Похоже, призрачные трусики, презентованные Леви, промокли насквозь. Не желая, чтобы это осталось незамеченным, я решительно стянула платье, оставшись в тех самых колготках и босоножках. Платье же полетело на стенку кабинки, зацепилось и повисло. Кто-то снаружи увидит — ну и пускай.

Я взяла ладонь Клайда и положила себе на грудь, оказавшуюся теперь голой. Как сотни раз до этого, только теперь — без одежды. Я замерла. Ну же, давай, скажи что-нибудь.

Хотя полный восхищения взгляд все говорил сам. Теплая ладонь лишь осторожно сдвинулась, поглаживая, а мое тело уже отреагировало, как надо. Колени дрожали, я подалась вперед.

Зрачки Клайда занимали почти всю радужку. Он хрипло выдохнул, тихо спросил, сглотнув:

— Это и есть твой… твой… Главный подарок?

Я замотала головой и снова потянулась к его губам. Он не дал мне как следует насладиться поцелуем, тут же оторвался, спустился к шее, потом ниже и ниже. Я выгнулась, вцепившись в темные волосы, но тут же отпрянула.

— Нет, так не пойдет, день рождения ведь у тебя.

И вот уже я накрываю ртом и слегка покусываю один его сосок, лаская пальцами второй. Опускаюсь ниже, я на достигнутом останавливаться не собираюсь. Клайд слабо протестует, я, уже стоя на коленях, расстегиваю ремень на его джинсах и ширинку. Ну что ты пытаешься меня поднять, идиот, я все уже твердо решила гораздо раньше.

Один, последний, самый уверенный выдох. Я стягиваю с него трусы, Клайд наконец перестает протестовать, когда я целую его. Он тихо стонет и откидывает голову назад. Правильно, нечего отказывать мне в удовольствии.

Я возбуждена до предела. Он тоже. С члена буквально капает смазка. Я набираюсь смелости его лизнуть, сначала неприятно, горько, хочется выплюнуть, но я пересиливаю себя. Еще пара нежных поцелуев, я беру его в руки, начинаю легонько гладить и снова лизать, зная, что опыта в оральном сексе у меня нет, стараюсь компенсировать нежностью. Клайд стонет, тянет меня за волосы, зарывается в них пальцами. Ему нравится.

А я начинаю входить во вкус. Во мне снова просыпается псих, Кэрол-без-чувства-самосохранения. Я беру все в рот, насколько хватает. А что, пахнет он приятно, выглядит прикольно, не может быть, чтобы и на вкус мне не нравилось. Это с непривычки.

Подушечками пальцев я осторожно погладила тонкую чувствительную кожу, она казалась почти прозрачной. Еще раз прошлась кончиком напряженного языка по выступающим венам. Мне нравилось растягивать процесс, мучить Клайда, который и так уже был на пределе. Наконец я сжалилась над ним и сосредоточилась только на доставлении ему удовольствия, хотя собственное эстетическое наслаждение и было не менее важным. Клайд кончил быстро. Я была довольна.

Поднявшись с колен, я обняла его, уткнувшись носом в теплую грудь и слушая учащенное сердцебиение. Он дышал часто и быстро, стараясь успокоиться. Мне до сумасшествия нравился полученный результат. Почувствовав, что он постепенно отходит, я подняла голову.

— С днем рождения.

Вместо ответа Клайд меня поцеловал. Аккуратно, как будто я могу рассыпаться. В его глазах я вдруг увидела затаенное чувство вины.

— Зачем? — спросил он.

Приподнявшись на мысочки, я легонько коснулась носом его носа. Мне было легко и хорошо, я каждой клеточкой чувствовала любовь этого недоумевающего сейчас большого теплого существа. Легко и хорошо, как летящая птица.

Я предпочитала не думать о том, что летящая камнем вниз с крыши многоэтажки птица-калека, у которой нет права летать. Только так, только к концу всего.

Но это не суть.

— Клайд? Ты в порядке?

— Да… Спасибо. За двадцать четыре года это был лучший подарок. И песня… она прекрасна. Ты прекрасна. Спасибо.

— Давай приводить себя в порядок и пошли?

— Пошли.

Весь остаток вечера мы оба были странными и притихшими в гудящей шумной толпе. Клайд все время обнимал меня одной рукой и, каждый раз, когда оказывался сзади меня, задумчиво водил кончиками пальцев по татуировке на моей спине. Мы оба думали об одном и том же. О том, что крышу сносит слишком сильно, чтобы когда-то мы смогли расстаться и выжить. Мне не нравилось это напряженное ощущение на коже левой лопатки, он словно запоминал рисунок, словно готовился на всякий случай. Я с ужасом поняла, что не будет вместо меня никакой хорошей правильной девушки. Если я скажу ему сейчас «Береги себя, я тебя прошу», он лишь горько покачает головой. Скажет, что ради меня стал бы, а больше не для кого. Ради себя не будет.

Проблема Клайда-романтика в том, что он не повзрослел. Моя проблема в том, что я не повзрослела. Я не умею смириться с реальностью, она меня либо сломает, либо уступит мне. Он тоже.

И при этом я прекрасно понимаю, что чуда не произойдет. Нет. А значит, нам обоим суждено сломаться?

Это я спросила у него вслух, когда мы вышли подышать свежим воздухом. Я глянула на его наручные часы, время было к часу ночи.

— Клайд, значит, нам обоим суждено сломаться?

Он по-хозяйски обнял меня за плечо. Кто-то прошел мимо, смеясь. Я подумала: как хорошо, что тут можно не скрываться. Тут все свои. Впервые в моей жизни — все свои.

— Я боюсь, мне третьего не дано. — Он поморщился. Я обхватила его за поясницу руками, уже который раз за сегодня, пытаясь успокоить.

— Что же, значит, сгнием вместе, сломанные. Это лучше, чем могло бы быть, не будь тебя. Мне нравится говорить «ты». Это такое живое слово.

Где-то в небе летел самолет. Гудение отдавалось объемным эхом в гладком на ощупь псевдолетнем воздухе, лишь по ногам бродил, иногда невежливо наступая кому-нибудь на мысок, взъерошенный заспанный ветер. Движущаяся звездочка с мигающими по бокам алыми точками прочертила ровную белую полосу в светящемся небе и стала исчезать, прощально тускнея. Я помахала ему рукой.

— Инопланетяне? — спросил Клайд. Я кивнула. Он тоже помахал.

— Мои, — пояснила я, разворачиваясь и направляясь снова внутрь клуба. — Возвращаются обратно домой.

Клайд остался стоять. В воздухе повисло напряжение, граничащее с умопомешательством. Он смотрел на меня в упор, не отрываясь.

— А ты? Ты остаешься? — Он спросил это, четко разделяя каждое слово.

«Я не жалею ни о чем хотя бы потому, что это бессмысленно».

— Я — да.

— Лев, скажи мне, ты нормальный человек?

Ответом была холодная тишина. Носок легкой туфли нетерпеливо постукивал по асфальту. Испанка откинула со лба пепельные волосы и снова уставилась на шоссе, как волк на луну. Того и гляди завоет.

Я поплотнее закуталась в светло-сиреневый свитер крупной грубой вязки, поджала под себя ноги и отвернулась, обиженно выпятив нижнюю губу. Только Леви могла, придя вместе со мной в четыре утра домой, растолкать меня уже в семь сорок и сообщить, что мы едем к ее сестре в пригород. И избежать долгой и мучительной смерти.

Как бы там ни было, автобусов в такую рань не наблюдалось за последние полчаса ни одного. Автомобили пролетали мимо нас так редко, что невольно вспоминалась напряженная тишина фильмов о зомби-апокалипсисах. Я сидела на остановочной скамейке, чихала, злилась и повторяла, что еще немного — и мы сваливаем отсыпаться. Лев игнорировала меня и гипнотизировала перекресток своим драконьим взглядом, будто добивалась, чтобы транспорт соткался прямо из воздуха. Она была спокойна, как ледышка с большим стажем работы айсбергом.

— Откуда у тебя вообще сестра за городом? — прервала молчание я, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о своем безнадежно замерзающем юном теле и том, какому институту завещать органы.

— Она отшельница, — Лев вытянула руку, но очередная машина промелькнула мимо. — Живет одна в домике на отшибе, вся в религии.

— Христианка?

— Растафарианство.

— Вау! Она белая?

Лев уставилась на меня взглядом медсестры, со вселенским терпением объясняющей психу, что на шкафу ненамного безопаснее, чем в кровати. Спрут из унитаза все равно может настичь где угодно, когда ему понадобится свежая молодая кровь.

— Ты можешь себе представить, чтобы фамилию Дуарте носил негр?

Я фыркнула.

— Нацистка маленькая. А что у вас, прямо все в семье хрупкие, тощие и рожей напоминающие тень от Снежной Королевы?

Подошел автобус. Все-таки подошел.

— Узнаешь. Пойдем, или ты собралась сидеть тут до вечера?

Мы оккупировали заднее место. Леви села у окна, я улеглась и положила голову ей на колени. Автобус тронулся. Слегка покачиваясь на неудобном сиденье, я успокоилась и задремала.

Мне думалось об отце. Утром, когда мы выходили, он встретился нам в гостиной. Перехватив жесткими сильными пальцами под локоть, папа отвел меня к себе в кабинет. Он выглядел абсолютно расслабленно, только крылья носа дергались да нервно сжимала браслет дорогих часов левая ладонь.

— Кэрол, я не могу объяснить ничем твое поведение. Подробно с тобой все обсудит мама. Ничего, что не знала бы, я тебе не скажу. Только одно, возьму на себя ответственность сообщить: ты ходишь по лезвию бритвы. Я бы на твоем месте этого не делал, поверь мне.

Ничего, что ты не знала бы. Ничего нового. Карты открыты. Я пешка, и я буду принуждена исполнить свою роль в игре. Никто из окружающих, похоже, в этом не сомневается.

Я беспокойно спала вплоть до прибытия на нужную остановку, потом точно так же, пока светлая электричка неизвестного мне номера ползла мимо облезших осин все дальше и дальше от цивилизации. Лев не сомкнула глаз ни разу. Она смотрела в окно, не отрываясь. Ее мысли были явно где-то очень далеко.

— О чем ты думаешь? — не удержалась я, когда нас в очередной раз как-то нехорошо тряхнуло и я на мгновение вынырнула из дремоты.

— По краям рельс лежит мусор. Его количество прямо пропорционально числу мертвых дельфинов Тихого океана, как думаешь?

— Точно.

Лев была в своем репертуаре. Иногда мне чертовски хотелось залезть в эту непонятную голову и глянуть на мир через ее перевернутое мышление.

— Конечная остановка, — сообщил скрипучий динамик.

— Боже, в какую глушь ты меня затащила? — бормотала я, поспешно поднимаясь и ища под сиденьем рюкзак. — Только не говори, что нам еще на чем-то ехать или идти пешком.

— Всего пару минут.

И мы пошли.

Было холодно. Над нашими головами разворачивалась футуристическая картина подсвеченных изнутри грозовых туч, забивших высокое серое небо. Дышалось глубоко и легко. Мозг начал просыпаться.

Я принялась с любопытством осматривать стоящие вдоль асфальтовой дороги косоватые крепкие домики самых разных расцветок и калибров. Некоторые из них были откровенно заброшены, некоторые — не столь откровенно, но явно обжиты новыми, не совсем легальными хозяевами.

— Как, ты говоришь, зовут твою сестру?

— Лиза. Мы пришли. — Последний участок — дальше начинался редкий смешанный лес — был самым странным. Дом был богатым и достаточно большим, но по степени веселой небрежности, которая царила во всем, напоминал большой особняк, оставленный неосмотрительными родителями своим чадам-подросткам, которые по случаю решили закатить вечеринку на весь район. Пока я с любопытством разглядывала фасад крыши, Лев просунула ладонь в щель на стыке досок, из которых сделаны перила, и достала маленький невзрачный ключик. Раздался щелчок, и она подтолкнула меня в открывшуюся дверь.

Первое, что обратило на себя внимание — странный запах, приглушенные звуки регги и три серые кошки, соскочившие со спинки потрепанного полосатого дивана сразу же, как мы вошли. Лев просочилась в комнату за мной, аккуратно прикрыла дверь и потянула меня за рукав вниз, туда, откуда тянулся тот самый странно пахнущий дым.

В подвале — хотя он, надо заметить, был обжит получше нашей гостиной — царил приятный полумрак. На подушке посреди помещения сидела высокая девушка, все волосы которой, кроме челки, были заплетены в тонкие косички. Их цвет варьировался от русого до темно-красного. Напротив спал длинноволосый парень в рваных джинсах. Между ними стояло странное устройство, в котором я с некоторым трудом узнала старый, если не сказать старинный, кальян. В ногах у парня тоже лежал кот, на стене висел совершенно выцветший американский флаг.

— Лиз?

Девушка развернулась, и я поняла, что она гораздо старше, чем я думала. Лет двадцать шесть, не меньше. Она улыбнулась.

— Левиафан! А я знала, что ты идешь. Доброе утро.

Леви сморщила нос. Она не особо любила свое полное имя. Лиза, между тем, поднялась с пола.

— Кэрол, — она мне улыбнулась. Хорошо улыбнулась, просто. — Тебя, наверное, смущает здешняя атмосфера?

Я замялась, а Лев фыркнула:

— Ты разговариваешь с человеком, который два дня назад смыл в унитаз кольцо стоимостью в три годовых зарплаты среднего офисного рабочего, а вчера отсосал учителю физики в общественном туалете…

Я покраснела, но Лизу, похоже, тяжело было чем-то шокировать. Как, впрочем, и ее сестру, только с менее позитивной стороны.

— Вы голодны, девочки?

Поняв, что Лев сейчас собирается вежливо отказаться, я поспешно закивала.

Через пару минут мы уже сидели наверху, уминая странного вида тушеные овощи. Мне было наплевать на их подозрительную суть, поскольку я замерзла, а еда была горячей. Я размышляла, нравится ли мне сестра Лев, и, в общем и целом, вывод напрашивался положительный. Даже не смотря на ее отвергающую западное общество философию и некоторые странности, Лиза вызывала симпатию.

После импровизированного завтрака мы опять спустились вниз. Дуарте обсуждали что-то приглушенными голосами, я устроилась в углу на подушке, накинув на плечи цветастый плед, который мне дала Лиза. В комнате было тепло, но за стеной отчетливо был слышен вой ветра. Начиналась зима.

В который раз на меня нахлынуло ощущение умиротворения и безопасности, правильности всего происходящего. Я не знаю, засыпала ли я или это виноваты струйки дыма, щекотно проникающие в нос — запах незнакомых трав заставлял картинку плыть, а мысли двигаться подобно субстанции в лавовой лампе: медленно и плавно. Я сделала один глубокий вдох.

Клайд стоял напротив меня в одних джинсах, вьющиеся волосы рассыпались по плечам, на лице щетина, глаза запали. Он стоял босиком в мокрой траве, и я стояла в ней же, но мне не было некомфортно. Он смотрел на меня, не отрываясь, и я знала, что он хочет протянуть ко мне руку, я видела это в его напряженных глазах. Но он не шевелился. Мне захотелось двинуться и коснуться его отчужденно прохладной кожи, когда в воздухе что-то ощутимо задрожало. Послышался тихий свист, а затем звук взрыва, и скованный ледяной неподвижностью человек вдруг распался на миллион блестящих осколков. Я закричала и закрыла голову руками, пригнувшись, острые кусочки стекла царапали мне лицо и плечи. Когда я снова повернулась, то увидела фигуру с пистолетом в руках. Женщину. Себя, взрослую себя.

Она безразлично посмотрела на меня и снова подняла руку. Послышался выстрел.

— А-а-а-а-а-а-а-а!

Автобус, солнечный свет на обеспокоенном лице Лев. Судя по пейзажу за окном, уже наш город.

— Ты в порядке?

— В полном, — я присела, выпрямив спину, поморгала, вытерла со лба холодный липкий пот. — Когда я вырубилась?

— Сразу, как сели. — Леви задумчиво разглядывала меня. — Слушай, у тебя зрачки, как у патентованного нарика.

— Это кальян, который стоял в комнате Лизы, — я полезла за телефоном в рюкзак и поняла, что руки у меня трясутся.

— Ты ведь не курила.

— Но он там стоял!

— Ну и слабое у тебя здоровье. — Лев дернула бровью. Не стоило на нее орать. — Ладно, пошли, нам скоро выходить. И я бы на твоем месте надела темные очки сегодня.

Я истерично дернула молнию, и рюкзак наконец-то открылся. К черту темные очки, мне нужен Клайд!

— Ты домой? Спать?

— Да, домой. Не. Успею еще. Хочешь, идем ко мне? Родителей сейчас точно нет. Мама в больнице, а отец поехал отвозить Адамсонов в аэропорт. — Я чуть не врезалась в столб, пытаясь найти в телефонной книге мобильного номер Хедэйка.

Где-то за новостройками прогремел гром. Только тут я заметила, как на улице потемнело.

— Нет, спасибо. А что с миссис Девенпорт?

— А, ерунда. Поехала на обследование к семейному врачу, у нее что-то типа пищевого расстройства. Тошнит часто.

— Ясно. До дома сама дойдешь?

— А то.

— Ну смотри. — Лев чмокнула меня в щеку и перешла на другую сторону улицы. Оттуда она еще раз помахала мне рукой. Я почувствовала, что голова, и правда, кружится. Ну и пускай. Под долгие гудки в трубке я быстрым шагом направилась к дому. Даже хорошо, что Лев не…

— Алло? — хриплый заспанный голос Клайда чуть не заставил меня заорать на всю улицу.

— Клайд! Приезжай ко мне! Срочно, — я нащупала в кармане ключи и со второго раза попала в замочную скважину. Машины родителей не было.

— А… а все в порядке? Ты как-то странно звучишь.

— Нет, Клайд, не все в порядке. Ты нужен мне, приезжай скорее, — чуть ли не простонала я и сбросила вызов. Захлопнув дверь, я сползла по ней на пол. Так. Теперь нужно его дождаться. Не знаю, может, и правда, трава на меня так подействовала…

Запрокинув голову и прикрыв глаза, я изучала надоевший за годы идеально белый потолок так, как будто видела его впервые. Там, за этим потолком, было вздувшееся молниями небо, готовое пролить на нас тонны воды, стоит только попросить. Мне захотелось рассмеяться в лицо всему этому серьезному потребительскому миру, свернуться в клубок, как одному из Лизиных котов, и навсегда оглохнуть, онеметь, уснуть.

Но есть что-то лучше, и об этом мне напомнил настойчивый стук, тяжело отдавшийся в стене, к которой был прислонен мой затылок. Я поспешно вскочила на ноги.

Он все-таки не успел до начала дождя. Клайд тяжело дышал, он явно преодолел последние футы бегом. С его одежды и растрепанных волос ручьями стекала вода, в глазах, прямо как в той галлюцинации-сне, застыл вопрос.

— Все в порядке? Ты напугала меня. Я… — начал он, но я не дала договорить. Обняв парня за шею, я потянула его в дом, одновременно целуя в край губ.

Как только входная дверь захлопнулась, я принялась расстегивать Клайду куртку. Он неуверенно обхватил меня руками, отвечая на поцелуй, но когда мои пальцы коснулись ремня джинсов, напрягся и перехватил оба запястья:

— Кэрол, что на тебя нашло?

— Ничего, — я вцепилась в него изо всех сил. Не пущу. — Я хочу тебя.

Хрипло вздохнув, Клайд послушно освободился от куртки. Его синяя рубашка оказалась снята следом. Прежде, чем я добралась до молнии, он поднял меня на руки.

Ощущение дежа-вю. Мы снова по лестнице, и снова он несет меня, только в тот раз было — с утра и вниз.

Мы рухнули на мою кровать, цепляясь за одежду друг друга и часто, неглубоко, дыша. Клайд согрелся, я перестала каждый раз вздрагивать от прикосновений его рук. Когда моя майка полетела на пол и я судорожно потянула за край покрывала — все-таки я немного стеснялась — Хэдейк снова замер надо мной.

— Может, все-таки когда-нибудь потом? Чуть позже?

— Когда потом? — отчаянно вскрикнула я. — Ну когда?!

Стихия за окном бушевала. Казалось, еще немного — ливень проломит тонкую фанерную стенку. Это только придавало мне уверенности.

— Клайд, — зашептала я, прижимая к себе так похожего в этот момент на мальчишку — того мальчишку, который улыбался, увидев крысу у меня в руках — любимого человека. — Ну куда дальше? Ты не видишь? Мир кругом, он грозит рухнуть в любой момент! Все держится на лжи, поэтому все на свете ненадежно, а мы, мы умираем каждый раз, каждый гребаный раз, Клайд, мы так ничего не успеем…

Я сорвалась на всхлипывание, и его ладонь тихонько погладила меня по щеке. Ну вот, я все же разревелась. Наплевать. Мы снова целовались, как полные психи, мне казалось, на бедрах от его рук останутся синяки. Вся одежда скоро оказалась разбросанной по комнате, но мне не было страшно и холодно не было. Наоборот, казалось, с каждым смелым прикосновением температура подскакивает на треть градуса.

Вывернувшись из объятий Хэдейка, я нащупала в тумбочке у кровати неоткрытую пачку презервативов. Клайд закрыл лицо ладонью.

— Черт, ну я должен был знать, что у тебя как всегда!

— Что как всегда? — я ухитрилась улыбнуться, зубами открывая целлофановую упаковку.

— Все сумасшествие продумано наперед, — пробормотал Клайд, притягивая меня к себе.

Он лежал сверху. Во рту пересохло, где-то в горле бешено колотилось сердце. Вот так вот. У меня есть сердце.

Я вскрикнула, но скорее не от боли, а от страха. Больно не было. Было тепло и щекотно. Клайд всей тяжестью своего тела прижал меня к кровати, что давало некоторое чувство защищенности. Он задел какую-то точку внутри меня, кажется, я укусила его за плечо. Вдруг он ойкнул и перекатился на бок.

— Что-то случилось? — забеспокоилась я, но, увидев блаженное лицо Хедэйка, все поняла и расхохоталась.

— Сорок секунд, Клайд! Да ты крут!

Меня сердито сгребли в охапку.

— Чего ты хохочешь вот, а? Ну, подумаешь… бывает и такое…

Я начала икать от смеха.

— Между прочим, — пробурчал Клайд. — Для молодых парней это нормально. Мы быстро кончаем и… э-э-эм… перезаряжаемся быстро.

— Да? — я опрокинула его на спину и нависла сверху, касаясь кончика носа своим. — Тогда давай ждать, пока ты «перезарядишься».

— Я так понимаю, ты меня до пенсии теперь стебать будешь?

Я довольно закивала и откатилась на противоположный край кровати, благо, она большая. Так было удобнее наблюдать за Клайдом.

Он закинул руки за голову и закрыл глаза. Дыхание выровнялось, но он не спал. Я собственнически любовалась четко выделяющимися мышцами и смуглой кожей. Мне показалось забавным, что грубые черты лица, которые я видела сотни раз, в отличие от обнаженного тела, тем не менее, вызывают все еще такую же сумасшедшую реакцию.

— Ты чертовски красив.

— Ты тоже ничего, — ответили мне, не открывая глаз.

В Клайда полетела подушка.

Я перевернулась на живот и улеглась лицом к окну, болтая ногами в воздухе. Некоторое время я пыталась читать инструкцию к презервативам на китайском, но потом мне это надоело и я снова принялась доставать умильно сопящего Клайда:

— Какое было твое первое впечатление обо мне?

— Что ты заносчивая всезнайка и ботаник.

— А второе?

— Что я буду гореть в аду за секс с тобой.

— Что, правда?

— Ну, не совсем. Я подумал, что от тебя можно ожидать чего угодно, и через какое-то время это стало действовать как магнит. — Хедэйк повернулся на бок и уставился на меня, подперев подбородок ладонью. Теперь мы лежали друг напротив друга и как будто играли в гляделки.

— А у тебя обо мне?

— Что ты толкиеновский рыцарь.

Клайд заржал на весь дом. Отсмеявшись, он снова посерьезнел и спросил:

— Почему ты меня поцеловала тогда?

— Когда в первый раз?

— Да.

Я задумалась. Рационального объяснения как будто не было.

— Вообще-то сейчас моя очередь задавать вопрос. Почему ты потащил меня на стройку в сентябре, а не отвел домой?

— Я не знаю. У тебя широкие зрачки. Ты что, под наркотой?

— Нет, это все подвал сестры Леви.

— Сегодня?

— Ага.

— Расскажи мне.

И я начала рассказывать про нашу утреннюю поездку. Отсутствие одежды совсем перестало напрягать меня, я села на постель и с удовольствием потянулась всем телом. Клайд, не отрываясь, напряженный, как зверь перед прыжком, смотрел на меня.

— Что, перезарядка наступила? — Этот взгляд оборвал меня на полуслове. Мне хотелось еще как-нибудь подколоть Клайда, но я уже оказалась прижата лицом к стене. Я замерла, а за этим последовал чувствительный укус в шею сзади. Непонятные и крайне приятные ощущения.

Клайд провел пальцами по левой лопатке. Там чайки. Безумно необычно, когда тебя целуют в спину, особенно, если при этом крепко и даже нагло как-то держат за запястья, а другой рукой за подбородок. Я выгнулась, требуя внимания.

— Кла-а-айд.

— Что? — Невозмутимый негодяй.

— Да трахни ты меня уже.

Предложение, от которого в теории сложно отказаться.

Тем не менее, Хэдейк ухитрился помучить меня еще минут пять, прежде чем мы снова оказались единым целым.

Странное чувство, когда кто-то находится внутри тебя. Вроде и нежность, и одновременное осознание собственного безнаказанного всемогущества — вот она, взрослость, а точнее, просто жизнь, тот непостижимый ее аспект, который нам запрещают понять и потрогать до наступления совершеннолетия, или свадьбы, или чего угодно еще. Чушь, мы имеем на это право, как только полюбим.

А я люблю. Я понимаю, что люблю Клайда со всеми душевными силами, дерзостью и трагичным пониманием происходящего, на которые способна. Я говорю ему об этом. Он на мгновение замирает и прижимается пересохшими губами к моим. Он благодарен мне, а я — ему.

Я целиком доверяю себя и с ошеломляющей ясностью понимаю, что единственное существо, которому это нужно, которому нужна моя жизнь и мой мир со всем, что он содержит — вот он, передо мной.

А потому что наши миры совпадают.

Оргазм в объятиях своего человека — это как стоять в ледяной воде и видеть в уплывающем тумане далекие огни чьих-то маяков. Это как падать с небоскреба. Это как прижимать к себе брызжущего огнем феникса, который до костей опаливает руки, стараясь уберечь его и закрыть от чего-то неведомого своим телом. Это как со слезами на глазах находить надежду.

Мне было невозможно хорошо в тот момент, когда Клайд все еще продолжал движение, сам близкий к грани, когда я вдруг поняла что-то масштабное, когда я закричала, вцепившись ногтями в его кожу.

Когда все рухнуло.

Мы замерли, когда дверь открылась. Я не поворачивалась, но откуда-то знала, что на пороге стоит Джоэл.

— Кэрол?!

Меня всю передернуло. Как противно прозвучало это слово. «Кэрол?»

Ну конечно, а хуле еще можно сказать в такой момент. Классика жанра.

Клайд поступил очень мужественно. Под упорным пристальным взглядом моего несостоявшегося жениха он нащупал сбившееся покрывало, накинул его на меня и сел, скрестив ноги.

— Молодой человек, вас не учили стучаться?

Не смотря на всю катастрофичность ситуации и дикое желание сжаться в комочек и спрятаться, я чуть не хихикнула. С таким выражением лица Клайд обычно интересовался, почему не выполнено домашнее задание. Ему после этого «молодой человек» не хватило только жеста, которым поправляют очки.

Наверное, от шока я еще не совсем осознала происходящее.

Видя, что оторопевший Джоэл не особенно собирается сваливать, Клайд вздохнул, нашел трусы и принялся их деловито надевать. Это он вовремя, потому что на лестнице послышался топот, и в узкий дверной проем ввалились папа и мистер Адамсон. Я молча закрыла глаза.

Никогда не видела этих двоих в таком состоянии. Адамсон был близок к инфаркту, на лице и шее отца стало видно все вены. Еще бы, обесчестили дочку. Я полюбовалась на эту картину, замоталась в покрывало и на всякий случай спряталась за спину Клайда — это лучшее, что я смогла в тот момент придумать.

— Попрошу на выход, — дернул головой отец. На меня он даже не взглянул. Клайд легко пожал мою ладонь, натянул джинсы, встал и вышел. «Боже, — подумала я, — сейчас ему будут бить морду. Точнее, учитывая телосложение оппонентов, он этим двоим».

Все произошло так быстро… Я растерянно окинула комнату взглядом. К горлу подступил ком.

Джоэл продолжал тупо стоять у стены. Вскочив с постели, как была — в покрывале на манер римского императора — я накинулась на этого единственного козла отпущения.

— Джоэл! — заорала я, потрясая кулаком перед носом несчастного. — Какого члена вы вернулись? Все, а?

Адамсон-младший аккуратно отодвинул пальцем мой кулак, одернул свитер и с достоинством произнес:

— Мы вернулись отпраздновать знаменательнейшее событие нашей семьи.

— Какое, блин?

— Мина беременна.

Ну, заебись. У меня будет братик или сестричка. Этого еще не хватало. Так, а что значит «нашей»?

— Запомни, Джоэл, — прошипела я в лицо жениху. — Понятия. Наша. Семья. Никогда. А теперь — выметайся!

С каким удовольствием я хлопнула дверью. Вот разве что — это ничему не помогло.

Одевшись, компактно поплакав и даже успев умыться, я спустилась вниз. Сложно описать, насколько тяжело давался каждый шаг. И все же я спешила, как могла.

Клайд сидел, похожий на античную статую, красивый и очень-очень юный, несмотря на свою серьезность и напускную спокойность. Адамсон расхаживал по комнате. Отец стоял, скрестив руки на груди, а мама бормотала:

— Милый, нам не нужен громкий скандал… Пойми, если суд…

Что? Они хотят подать в суд? На кого? На нас с Клайдом?!

Я рванула к Хэдейку, встав рядом с креслом, в котором он сидел.

— Кэрол, отойди от этого маньяка сейчас же! — свирепость со стороны отца — что-то новенькое.

— Не отойду! Я…

— Делай лучше, как говорят, — тихонько шепнул Клайд.

И я опустила плечи, мигом растеряв всю ярость и решимость. Отойдя на пару шагов, но не сводя пристального взгляда с напряженного лица друга, я замерла, ожидая приговора.

В комнату ворвалась миссис Адамсон, стуча каблуками. Только ее тут не хватало.

— Я требую! — Взвизгнула она. — Я требую посадить этого педофила за решетку! А эту… малолетнюю правонарушительницу, в колонию ее!

— Совершенно верно, — подал голос отец. — Нужно звонить в полицию. Уж мы-то доведем дело до суда!

У меня по щекам снова покатились слезы. Злые, жадные дети, да чего вам в этой жизни не хватает? Почему вам надо еще коверкать и направлять куда бы то ни было мою судьбу?

Все было похоже на сумасшедший дом. Все орали что-то, стучали по столу. Клайд сидел молча, лишь иногда вставляя реплику или две, в основном, когда дело касалось оскорблений в мой адрес со стороны не в меру эмоциональной миссис Адамсон. Потом она умчалась наверх успокаивать бедняжечку Джоэла, который лишился полагающейся ему невесты, и стало чуть спокойнее. Я не слышала голосов, улавливая все на уровне эмоций. Я еще не отошла от потрясения всех этих секунд. У нас будет еще один ребенок. Его как-то назовут. Папа лишится контракта и спонсора. Я люблю Клайда, а он меня. Я еще чувствую внутри его тепло. Ничего уже не будет, как прежде.

Все продолжали друг на друга орать, а я почему-то смотрела на маму. Она избегала ко мне поворачиваться, но я знала, что занимает все ее мысли. «Мама, пожалуйста, — всем сердцем взмолилась я. — Хоть раз, сделай что-нибудь. Защити меня. Ну ты ведь мама. Пожалуйста».

И она услышала.

Подойдя к отцу, она тронула его за рукав. Я вдруг увидела, какая бережность теперь царит в его движениях по отношению к жене.

— Послушай, — произнесла она. — Ну зачем нам громкие скандалы? Мы вряд ли выиграем дело, а если и выиграем — какое пятно на репутации на нашей семьи. Ну… вырастили такую девочку, ну, так получилось. Давай не будем…

— Пап, — услышала я свой дрожащий голос. — Пап, не надо. Я прошу тебя. Я клянусь, я даю слово, я всегда буду верна Джоэлу, я буду хорошей, все, что угодно, только пожалуйста, я прошу…

Меня не удостоили даже взглядом, а я вдруг поняла, как больно Клайду было слышать эти слова. А отец думал. Напряжение росло.

— Хорошо, — наконец выдал он, глянув на мистера Адамсона. Тот коротко кивнул, повернулся на каблуках и вышел. — Мы сейчас едем в школу, где этот… этот гражданин публично признается в том, что он педофил, совративший малолетнюю ученицу, затем он собирает вещи и никогда больше не появляется в городе. А лучше, для его же безопасности лучше — в штате. Кэрол, ты завтра отправляешься в колледж Святой Луизы для девочек, где проведешь остаток времени до совершеннолетия, пока Джоэл не возьмет тебя в жены. Если он, конечно, возьмет, в чем я очень сомневаюсь. Ты и вы, — он с презрением взглянул на Клайда. — Едете со мной. Сейчас.

Колледж Святой Луизы. Не въезжать в штат. Если возьмет.

Я серьезно начала подумывать о самоубийстве.

— Парень, будешь вылезать, хлопни дверью как следует. Машины старые, казенные, новый штаб все никак не закупят.

Я заплатил таксисту и достал из кармана рюкзака распечатанную на всякий случай карту с Гугла. Итак, два квартала налево и можно сесть на трамвай, хотя вряд ли они ходят здесь в такое время. Автобусная станция на самой окраине округа.

Ну что же, теперь остается только вперед-вперед через ночные улицы, бежать из этого города. Я еще не осмыслил этого до конца, да и не хочу. Потом, пускай потом станет больно, не сейчас и не этой ночью, когда я по купленным согласно Ее совету билетам буду ехать по пустой дороге прочь от уходящего дня.

Трус ли я?

Я хочу верить, что все еще смогу вернуть. Однажды.

Так горько и так необходимо надеяться.

Я докурил сигарету, взял за ручку небольшой чемодан на колесиках. Эх, надо, надо однажды попутешествовать без всего этого, налегке. Надо, еще успеется.

Поплутав в золотисто-черных дворах, я вышел к трамвайной остановке. Действительно было пусто, и я решил дойти до станции прямо по рельсам. Всего-то миля, не больше, за пятнадцать минут осилю.

Еще одна сигарета, и я пошел.

Она стояла там, на путях, освещенная с одной стороны тусклым фонарем, с другой — луной. Я узнал синюю ветровку и огромные белые кроссовки еще издалека.

Нос Кэрол казался еще более вздернутым, чем раньше, а волосы — еще более красными и растрепанными. Наверное, они успели отрасти за все это время, я не знаю.

Она вертела в пальцах розовый прозрачный кулон, который болтался на шнурке на тонкой шее. Услышав шаги, Кэрол подняла голову.

— Это Леви подарила, — пояснила она. — Она приедет к нам через пару месяцев в гости.

Во рту у меня пересохло. Я не мог оторваться от серьезного взгляда такого родного мне подростка. Мысли метались. Меня шокировало не столько наличие запасного плана и то, что нам было, куда бежать — и не имейся ни у одного из нас работы где бы то ни было, я бы смог устроиться, уж это не впервой. Скорее, такое ощущения стабильности и прикрытого тыла нужно было ей. Нет, я все не мог поверить, что она решилась бежать. Со мной.

Из сбивчивых, кружащихся размышлений меня вывел вопрос.

— Клайд, что же все-таки чайки кричат океану?

Я шагнул к ней.

— Я люблю тебя.

Хитрая, совсем детская улыбка и довольно зажмуренные глаза — лучшее свидетельство того, что все сделано правильно.

— Да знаю я.

Headache — в переводе с английского «головная боль».