Капитан Колесов стоял на насыпи, курил папиросу за папиросой. Насколько видел глаз — всюду потемнело, будто окружающая местность попала под мутный стеклянный колпак. Видимость резко ограничилась. Где-то впереди вспыхивали огни, и время от времени слышались глухие хлопки взрывпакетов. Каждая вспышка тревожно отзывалась в груди. Колесов делал глубокие затяжки и нервно покусывал губы.

Рядом стоял представитель штаба дивизии майор Никулин. Он тихо, будто рассуждая про себя, говорил:

— На войне как на войне. Бой без конца не бывает: или ты его, или он тебя. А скорее всего — он тебя.

Колесов растоптал окурок, взглянул на майора. «Это мы еще посмотрим, — подумал он. — Рано предвещаете исход преследования».

Никулин извлек из кармана часы, взглянул на циферблат, щелкнул крышкой.

— Четырнадцать. К двадцати должна подойти сюда головная колонна. — И, застегнув полы плащ-накидки, стал спускаться вниз, где стояла машина.

Еще в начале преследования Колесов был твердо убежден, что капитан Мухин, зная данную местность только по карте, непременно прельстится земляным валом, чтобы на этом рубеже подольше задержать наступающих. Вал тянулся по фронту на несколько километров, и не требовалось особой тактической грамотности, чтобы оценить его выгодность для обороны. «Вал, как магнит, притянет тебя, капитан Мухин, — рассуждал Колесов. — Здесь ты непременно остановишься, ну и… попадешь в ловушку: скрытые подступы к валу для тебя неведомы, а на изучение местности у тебя времени не хватит…»

Эти предположения подтвердила разведка. Из ее доклада было видно, что Мухин «клюнул» на земляной вал, приступил к спешной отрывке окопов и установке огневых точек. Колесов, предчувствуя победу, вопреки железному закону преследования — не отрываться от противника, не давать ему возможности закрепляться на промежуточных рубежах — ослабил темп продвижения…

И вот теперь все сложилось не так, как хотелось… Мухин сдал рубеж без боя. Попросту говоря, он обманул Колесова, произвел блестящую демонстрацию работ по отрывке окопов, ввел в заблуждение наступающих, выиграл время для того, чтобы оторваться от наседавшей на него роты Колесова и закрепиться на более выгодном рубеже.

Колесов посмотрел в бинокль. Сквозь сетку дождя виднелась ровная местность.

— Как на футбольном поле — ни одной складочки, — прошептал он и, вложив бинокль в футляр, снова закурил, бесцельно блуждая взглядом по набухшей и почерневшей равнине.

Колесов великолепно знал этот рубеж по опыту прошлых тяжелых боев. В дни войны ему вместе с другими пехотинцами пришлось вложить немало труда и воинской сметки, чтобы сбить гитлеровцев с земляного вала.

На этом дело не кончилось. Противник, оставив вал, сумел зацепиться за небольшой перешеек, расположенный между двумя непроходимыми болотами, как раз там, где сейчас закрепился капитан Мухин со своей ротой. Наша пехота предприняла несколько попыток сбить врага с перешейка. Они ни к чему не привели. Только умелый фланговый обход решил исход дела. Но подобный маневр не по плечу роте, а идти в лобовую атаку бесполезно: подступы к перешейку совершенно открыты, атака захлебнется.

Сомневаясь в собственном практическом знании местности, Колесов выслал разведку на фланги обороняющихся с целью найти ближайшие пути обхода Мухина, личным наблюдением изучил прилегающую к перешейку местность. Но это занятие ничего утешительного не принесло, только лишний раз убедило его в непроходимости болот, прилегающих к перешейку.

«Трудную задачу поставил мне Мухин, — подумал Колесов. — Ловко он спутал мои расчеты!»

…Знакомый рубеж, знакомые предметы. Что-то остановилось в горле, часто-часто забилось сердце. Будто наяву, в мыслях возник фронтовой сержант Николай Орлов, вот здесь, как раз на этом валу, погибший в горячей схватке с врагом. Он имел удивительно музыкальный голос, все говорили, что из него выйдет прекрасный певец. А когда смертельная рана стала сдавливать ему дыхание, он поднял голову и, словно виноватый во всем, что произошло, тихо сказал: «Вот и не вышел из меня певец. А жаль! Какая жизнь впереди… Петь бы только…»

И вдруг, набравшись сил, крикнул:

— Что стоите? Идите вперед! Вперед!..

Колесов вздрогнул. «Да, Никита, нужно идти вперед, — пронеслось в голове. — Вперед… Но как, как идти, когда кругом такая местность?! А идти надо, останавливаться нельзя».

Раздумывая, он стал искать выход из создавшегося положения, перебрал десяток вариантов решений… Вывод напрашивался один — частью сил идти в тыл Мухину через болото, а одним взводом вести наступление, отвлекая обороняющихся от совершаемого маневра.

Но тотчас возник вопрос: как преодолеть непроходимое болото? И снова Колесов мучился в поисках решения… Вдруг в его глазах вспыхнул огонек, на лбу расправились морщины, взгляд устремился вдаль, вместо знакомой панорамы местности в мыслях возникла картина: он в числе разведчиков направляется в тыл гитлеровцам. Путь пересекает река. Поверхность ее схвачена непрочным ледком: наступи на него — и он под тяжестью немедленно затрещит, лопнет. Но не тут-то было. Разведчики ложатся на животы и по-пластунски ползут вперед. Лед трещит, но не ломается. Кто-то говорит: «Площадь давления велика, сосредоточишь тяжесть на одной ступне — к водяному пойдешь. А вот если бы доски были, тогда совсем надежно: клади их попеременно и смело шагай — даже самый тонкий лед выдерживает».

Колесов отвлекся от воспоминаний. Подул ветер. Вместе с его дыханием откуда-то со стороны прилетела песня. Молодые голоса, полные силы и красоты, славили родные просторы.

Позади послышался шорох. Колесов обернулся. Перед ним стоял связной от первого взвода рядовой Нестеров. Солдат доложил о прибытии и, широко улыбаясь, кивком головы показал в сторону, откуда лилась песня:

— Пятихатские поют, товарищ капитан. Здесь я жил до учебы в ФЗО. Очень хорошо знаю эти места.

— Жили, говорите?

— Так точно. А знаете, товарищ капитан, это село во время войны фашисты дотла сожгли. А нынче-то вон как они поют! Слушать одно удовольствие.

«Пятихатка! — молнией пронеслось в голове Колесова. — Как же мне не знать этого села». И капитан вслух сказал:

— Разор Пятихатки я видел, товарищ Нестеров, своими глазами. Помню, что было в сорок третьем, как мы входили в это село. Сожженные дома, обгорелые трубы да вихри пепла, поднятые ветром, — вот все, что тогда нас встретило в Пятихатке…

Колесов умолк. Его лицо сделалось сосредоточенным. Он торопливо достал карту, что-то наметил там карандашом и так же торопливо захлопнул планшет.

— Значит, товарищ Нестеров, эти места вам знакомы?

— Я ведь вырос здесь, товарищ капитан.

— Отлично. Вот вам срочное задание: сходите в колхоз к председателю, да как можно быстрее, скажите ему: не может ли он дать нам десятка три досок или горбылей? Завтра они будут возвращены. Словом, товарищ Нестеров, доски должны мы иметь…

А дождь все шел и шел. Проводив взглядом быстро удаляющегося солдата, Колесов подошел к краю насыпи и стал смотреть в направлении перешейка. Вдали время от времени вспыхивали огни взрыв-пакетов. Мокрые, потяжелевшие кусты шиповника льнули к земле, внизу, под насыпью, переговаривались солдаты. Колесов прислушался.

— Ты вот, Гвоздев, говоришь: «Чего сидеть, в атаку надо идти». Броситься в атаку немудрено! А что из этого выйдет? Видишь, какая местность: одним пулеметом можно всех атакующих покосить. Понимать надо. Эх ты, горе-тактик! — корил кто-то рядового Гвоздева.

Тот отвечал:

— Да я и сам это понимаю. Сидеть неохота. Что-то надо делать…

— А что делать, — отвечали Гвоздеву, — капитан знает. Через болото поведет, а в противной стороне спину не покажет.

— Верно! Наш ротный такой, — отозвался ефрейтор Николаев. — Поди, он сейчас уже и решил, что нам делать. Факт!

Колесову стало приятно от услышанных слов. Они как бы подтверждали его решение. Раз солдаты думают то же, что и командир, они пойдут на все.

Капитан стал спускаться с насыпи в направлении голосов. Вдруг он остановился и подумал: «Трудно будет в самом узком месте, болото имеет около двухсот метров в ширину. А все же пройдем. Это для Мухина будет неожиданностью. Очень хорошо». И он сел писать донесение.

Солнце только что спряталось за лес, а на болоте уже стемнело. Хилые кустики травы, кочки, видневшиеся до того, теперь слились с черным бархатом вязкой грязи. С каждым новым шагом путь становится труднее. Колесов, продвигаясь в середине цепочки, внимательно следил за направляющими сержантом Нестеровым и ефрейтором Николаевым. Сейчас от них зависит многое: на пути все чаще попадаются окна воды, требуется большое знание болот, чтобы вовремя определить опасные места, выбрать правильный путь, подать четкую команду. Вот Нестеров, балансируя, идет по доске, другую держит в руке, потом кладет ее продолжением первой. И, повернувшись лицом к Николаеву, поднимает первую доску, чтобы продолжить дальше путь по этому своеобразному подвижному мостику. Доска набухла, и поднять ее трудно. Но солдат упорствует, тянет на себя отяжелевшее дерево и вдруг соскальзывает с подмостка, по пояс врезается в холодное брюхо топи. Ему на помощь спешит Николаев. Слышится голос Нестерова:

— Забирай, забирай правее! Здесь опасно!

Тяжелая птица, хлопая крыльями, проносится над головой Колесова и с шумом опускается где-то впереди. Раздается всплеск воды. Капитан на минуту останавливается и еле слышно шепчет:

— Вот это чутье! Молодец Нестеров, точно определил опасное место.

А по цепи уже летит шепоток:

— Держаться правее!..

— Держаться правее!..

И снова — ни звука. Колесов всматривается в темноту. Теперь уже левее ухают взрыв-пакеты мухинцев, совершенно не подозревающих, что вот-вот, точно из-под земли, вырастут у них в тылу наступающие и ночная мгла наполнится шумом атаки.

— Так должно быть, — заключает Колесов. — В таких случаях только смелые, дерзкие действия наступающих, их проникновение в тыл «противника» обеспечивают успех преследования.

Тяжелые вьюки с пулеметами, боеприпасами качаются на спинах солдат. Под их тяжестью трудно работать с досками. Это соскользнул с опоры Николаев. Колесов видит, как идущий за ним солдат бросает ему доску и говорит:

— Держись за землю. Становись на опору.

Николаев, барахтаясь в липком месиве, сердито ворчит:

— Чертово болото! Так и тянет в свою брюховину. Погоди со своей доской, я уже на опоре, — и, продолжая путь, добавляет: — Все равно пройдем. Не такое видали.

— Пройдем!

Капитан с силой рванул доску, пробежал по лежащей тесовине и, чуть пригнувшись, положил доску на качающийся грунт. Потом снова проделал эту операцию, и снова, и снова… Метр за метром — вперед.

Капитану невольно вспомнились бои у Пятихатки. Тогда вот так же было тяжело, даже труднее приходилось, но люди шли вперед и побеждали. Колесову хотелось, чтобы его солдаты были во всем похожи на героев тех битв.

— Николаев, почему остановились? — спросил он.

— Берег, товарищ капитан. Земля.

— Берег? Значит, прошли, — вслух подумал Колесов.

— Похоже так, — отозвался Нестеров. — Как на войне прошли, товарищ капитан.

На берегу было светлее. Подошли остальные воины, отстающих не было. Сложили доски в штабель. Колесов велел командиру второго взвода дать сигнал для группы, оставшейся на той стороне для атаки с фронта. Над головой лейтенанта замигал карманный фонарик.

— Вперед! — скомандовал Колесов и сразу почувствовал какое-то облегчение: легко стало на душе, расправились плечи, губы застыли в улыбке, будто и не было этого действительно трудного и опасного болота, которое осталось позади и которое теперь уже не будет называться непроходимым…

Когда закончились учения, к Колесову подошел майор Никулин. Он пожал ему руку и спросил:

— Сам догадался или кто подсказал?

— Генерал-опыт подсказал, товарищ майор, — улыбнулся Колесов.

Майор засмеялся.

— Хорошо сказано: «генерал-опыт»! Боевой опыт — прекрасный советчик. Пойдемте к командиру дивизии, он желает вас видеть.

Раннее утро. На берегу реки стоит капитан Максимов. Он пришел сюда, чтобы наметить место для предстоящего занятия по плаванию. Медленно очищается река от тумана. Серые облачка, чуть дрожа, тянутся кверху, обволакивают верхушки верб. За спиной офицера слышится то глухой топот ног, то дробные хлопки множества рук. И по тому, как слабеет этот шум, Максимов догадывается — физическая зарядка в роте подходит к концу. Пора бы прибыть с докладом Орлову…

Орлов, солдат-первогодок, сегодня в свободной смене внутреннего наряда. Уходя на реку, капитан приказал ему сообщить об окончании физзарядки. Максимов мог бы и не требовать этого, но хотелось проверить исполнительность подчиненного. Максимов принял роту недавно, до этого работал секретарем комсомольского бюро части. И теперь старается использовать каждую возможность для знакомства с людьми, которыми придется командовать не один год.

Опоздание Орлова заставляет капитана отвлечься от реки. Максимов поднимает голову и видит неподалеку от себя командира восьмой роты майора Басова, стоящего у крутого обрыва.

— Ты чего здесь торчишь? Иди сюда, новость сообщу, — зовет его тот, уперев руки в бока. Они закончили одно военное училище. Вместе прибыли в полк. Но служба у них сложилась по-разному: Максимова избрали секретарем комсомольского бюро части, Басов же стал командиром роты. Он обычно подшучивал над работой Максимова, но, когда узнал, что тот принимает роту, да еще девятую (на то она и девятая, говорили в полку, чтобы первой не быть), был немало удивлен. «Алешка, комсорг ты мой правильный, ты с ума сошел! Зарежет тебя девятая», — заявил он в первый же день заступления Максимова на новую должность.

Алексей подходит к Басову. Тот, словно забыв, зачем позвал, по-медвежьи поворачивается к стоящему рядом солдату:

— Раздевайся, Рыжов, не тяни волынку.

— Глубоко тут, товарищ майор, — передергивает плечами Рыжов. — Могу утонуть, я ведь степняк…

Басов молча сбрасывает с себя обмундирование и, ни слова не говоря, прыгает в воду. Вынырнув, кричит:

— Прыгай, тебе говорят! Не утонешь, командир рядом!

— Вот напасть-то, — жмется солдат, глядя на Максимова.

Алексей знает Рыжова, ему не раз, будучи секретарем, приходилось разговаривать с солдатом. Робкий, с ним, вероятно, надо быть поаккуратней. Максимов быстро раздевается и берет Рыжова за руку:

— Вместе пошли, не робей… Вот так…

Басов округляет глаза, что-то хочет сказать капитану, но сдерживается и только крутит головой.

— Портить людей и я могу, — говорит Басов Максимову, когда они выходят на берег, и, повернувшись к Рыжову, повышает голос: — Плавать вы будете, а сейчас — марш в отделение… Степняк!

— Эх, Алешка, ты что думаешь, рота — детский сад? — оставшись с Максимовым наедине, продолжает сокрушаться Басов. — Нет, брат, если ты с каждым, как с малым дитяткой, будешь цацкаться, ты не командир. Командир — это… — Он выразительно смотрит на капитана и, не найдя подходящего слова для сравнения, надолго умолкает.

Идут с реки рядом, нога в ногу, не спеша. Роща, палатки, лес уже залиты солнцем.

— Может быть, ты и прав, — тихо отзывается Максимов. Подумав о чем-то, он начинает доказывать, что к Рыжову, безусловно, нужен подход.

— Учи рыбу плавать! — прерывает Басов и, заметив идущего навстречу солдата, замедляет шаги: — Твое чадо — Орлов спешит. Посмотрю, с какой ты стороны к нему подойдешь, — уже свернув с тропинки, бросает он Максимову. Удаляется Басов напрямик, через саженцы, раздвигая своими широкими плечами деревца, которые, выпрямляясь, с укором покачивают ему вслед кудрявыми головками.

Басов нравится Алексею, чем именно — он и сам до конца не понимает. Может быть, вот этой уверенностью, с которой тот так легко и прямо решает любое дело, решает с убежденностью, что по-другому нельзя, а только так, как он думает. «Прыгай, тебе говорят!» И баста! Вот так бы и ему, Алексею, поступить с Орловым: рубануть без оглядки, ведь на пять минут опаздывает с докладом. «И накажу, — решает капитан, искоса поглядывая на подошедшего солдата. — Что же тут рассуждать?»

Орлов стоит перед ним, вытянувшись в струнку, под гимнастеркой угадываются крепкие мускулы, и весь он тугой, плотный. Только лицо не по фигуре — суховатое, чуть вытянутое, с мягким, доверчивым взглядом серых глаз. Максимов мало знает солдата, слышал лишь от командира взвода, что рядовой Игорь Орлов хорошо крутит на перекладине «солнце».

— Сколько сейчас времени?

— На пять минут задержался. Умывальник приводил в порядок, сальник заменил: пять дней течет.

«Ну и рубани, рубани, опоздал же, — назойливо стучит в голове Максимова. — Что же стоишь, накажи…»

— Разберусь, — наконец произносит капитан и медленно шагает к своей роте. Орлов идет за ним тихо, словно его и нет тут. А когда командир скрывается в палатке, солдат спохватывается:

— Мне-то как?

— Входите сюда… Читайте вот это место, — подает Алексей Орлову раскрытую книгу.

— Вслух читать?

— Читайте про себя, вслух не надо, я это уже читал, — говорит Максимов и вдруг вспоминает, что Басов так и не сообщил ему новость, о которой намеревался рассказать. «Вероятно, учения», — с робостью думает он и весь отдается этой мысли: ему не хочется, чтобы учения состоялись в ближайшие дни, рано…

А тем временем Орлов читает:

Орлова заинтересовала книга, ему хочется читать дальше, узнать о судьбе Ивана и Василия, но командир, видимо, ждет, что скажет он, Орлов, по поводу прочитанных строк, — ведь не без цели же дал капитан книгу.

— Иван, видать, был хорошим бойцом, — робко подает голос солдат.

— Какой Иван?

— Я вот о книге, товарищ капитан.

— Иван! — повторяет Максимов. — Да, хорошим… — Он медленно поднимается и выходит из палатки. Солдат спешит за ним.

— Вы свободны, — говорит ему Максимов, направляясь к умывальнику. Орлов долго смотрит вслед капитану.

— Ну и ну, хотя бы отругал, что ли, — вздыхает он. На душе у Орлова какая-то тяжесть.

Проверив умывальник и найдя то, что искал, Максимов успокоительно шепчет:

— Толково отремонтировал. А вот другие этого не сделали, — минуту капитан разглядывает сальник. Все же оплошность, которую допустил Орлов, еще продолжает волновать Максимова.

— Алексей! — появляется вдруг из-за угла постройки Басов. Он успел уже побриться, сменить полинявшую гимнастерку на новую и теперь выглядит помолодевшим: округлые щеки так и пышут здоровьем.

— Я же обещал тебе новость, — подходя к умывальнику, говорит майор. — Не догадываешься, какую?

— Догадываюсь. Учение наметил генерал…

— Точно. Командирский нюх у тебя еще остался. Эх, Алешка, местность там песчаная, не грунт, а вода!

— Думаешь, не справлюсь, Сергей?

— Ничего я не думаю, — скороговоркой отвечает Басов и, помолчав, добавляет:

— Признайся: ведь многое забыл на комсомольском посту?

— Может быть…

— Может быть, — в тон Максимову повторяет майор и снова торопится по своим делам.

После занятий в жизни лагеря наступает небольшое затишье. Басов сидит на скамейке, в квадратике для курения. Вдруг он привстает, заметив на песчаной дорожке, брошенный кем-то лист бумаги: «Кто же это сорит мне тут?..»

Басов перепрыгивает через небольшой штакетник и поднимает не листок, а конверт. «Рыжову Ивану Ивановичу», — чуть скривив левую бровь, читает он надпись. Иван Иванович! Вот как! Такой тихоня, а Иван Иванович. Прочитать бы, что пишут солдату. Он ведь никогда не разговаривал с Рыжовым о доме, все как-то времени нет, и, откровенно говоря, этими делами у него комсомольский секретарь занимается. На одно мгновение что-то кольнуло: неловко стало перед самим собой. Но уже через минуту майор решительно заключает: «А захламлять дорожки не разрешено… Иван Иванович!»

До его слуха вдруг доносится голос Максимова. Басов выпрямляется и сразу замечает группу солдат, склонившихся над огромным ящиком. Возле Максимова стоит Орлов, что-то отвечает капитану.

«Колдует Алешка», — думает Сергей и, когда Максимов остается один, направляется к нему. Подойдя к ящику, долго смотрит на окопчики, вырытые в песке и укрепленные оплеткой из тонких лозинок.

— Сам придумал или инженер полка подсказал?

— Коллективно, вместе с командирами взводов, — отвечает Алексей. — Хорошо получается! Теперь солдаты каждый день будут тренироваться. Знаешь, Орлов таким смекалистым оказался — любую вводную решает. Думаю, на учениях последним не будет.

Басов садится на край ящика. Он замечает Рыжова, показавшегося возле палатки.

— А знаешь, Алешка, Рыжов-то мой — Иван Иванович. Письмо я нашел…

— Какое письмо?

— Обыкновенное. Вероятно, от матери.

— А ты что, не знал, что он Иванович?

Нет, конечно, он знал, но только по спискам ротной канцелярии, которые помнятся, подчас, не сердцем, а умом. Главным для Басова всегда было то, что Рыжов — солдат, а он старший командир в роте и что подчиненный обязан с полуслова понимать его. А вот Иван Иванович внес в привычные понятия какое-то беспокойство, но признаться в этом Басов сейчас не хотел.

— У командира и без того дел хватает, — поднимается Сергей. — Через два дня учения. А хорошо ты придумал с ящиком-то. Хорошо… — повторяет Басов.

Ночь душная, сухая. Наверное, от этого звезды кажутся искрами, неподвижно висящими в темном небе. Трудно идти по песчаной местности: земля уползает из-под ног. Но Максимов не может сидеть на месте, почему-то тревога одолевает: а вдруг там, в окопах, что-нибудь случилось, обвалилась земля и придавила Орлова. «Почему Орлова?» — спрашивает себя Алексей и торопится на левый фланг, на стык с восьмой ротой, хотя в действительности знает, что там ничего особенного не может произойти. Чуть ли не с каждым солдатом в отдельности разговаривал, подсказывал, как себя вести, что делать, да и командиры взводов и отделений немало потрудились. И все же не сидится на месте. «Старая привычка, — думает капитан. — Комсомольская работа, она без людей — ноль без палочки».

Возле окопчика, расположенного на стыке с восьмой ротой, Алексей останавливается. Из темноты доносится разговор. Максимов узнает голос Орлова. «Что же беспокоился, ведь все в порядке», — с удовлетворением думает он. Подойдя к солдатам, Максимов сразу включается в беседу. Деловые вопросы, веселые реплики людей радуют капитана. Хорошо! Мысли командира и подчиненных идут в одном русле.

На востоке появляется светлая полоска зари, капитан спешит на свой наблюдательный пункт.

— Сосед! — грудным голосом окликает Басов Максимова. Рядом из окопчика виднеется голова связиста. — Что, волнуешься, комсорг? — спрашивает Сергей.

— Есть немного, — признается Максимов.

— Слышал, какого нам посредника подбросили?

— Нет.

— С двойной фамилией, подполковник Волков-Краснощеков из штаба дивизии. Знакомая личность?

— Знаю, очень точный человек.

— Вот и я говорю: очень точный Волков-Краснощеков. В прошлом году он твоего предшественника майора Зубкова утопил на проверке, как былинку, срезал на вопросах. Учти, Алешка, — предупреждает Басов и поворачивается к связисту: — Сазонов, потревожь командиров взводов, как у них там дела? Пусть проверят готовность отделений. Ох, не люблю тишины! И светает так медленно. Ты что, там был? — Взглядом он показывает на передний край.

— Был.

— Ну и что же? Беседку провел?

— Провел…

— Похвально, Алеша, — уже вслед Максимову бросает Басов.

Заря все шире и шире разводит розовую заводь. Краски свежие, молодые, и от этого как-то веселее делается на душе, ощутимее чувствуется ожидание «боя». А вот и сигнал к атаке. Как бы ни готовился к нему Максимов, зеленая ракета появляется внезапно. Началось! Капитан берет у телефониста трубку. Откашливается — почему-то сразу пересохло в горле, ждет секунду, потом твердым голосом предупреждает командиров взводов:

— К танкам держитесь ближе, к танкам вплотную… Понятно?

Ему хочется отдать еще какое-то распоряжение, но он только приподнимается на носках, нетерпеливым взглядом окидывает всхолмленную местность. Она лежит перед ним, как лежала и до этого — совершенно безучастная к его тревожно-приподнятому настроению. Ей дела нет до того, что сейчас переживает Максимов.

Через несколько минут картина меняется. Алексей видит в бинокль, как по песчаному подъему катятся к высоте изломанные цепи атакующих солдат, вспыхивают и тут же гаснут разрывы снарядов «противника». На левом фланге особенно выделяется фигура офицера. «Басов», — определяет Максимов и решает выдвинуться вперед. Он связывается по радио с командирами взводов, потом просит комбата усилить артиллерийский огонь по второй траншее «противника» и спешит к намеченному месту.

Вот-вот начнется штурм высоты. Внезапно «противник» ставит огневую завесу. Ярко-желтая стена разрывов, колыхаясь и вздрагивая, тянется на несколько десятков метров, окаймляя подступы к опорному пункту. Алексею кажется, что он слышит тяжелое дыхание солдат, прижатых огнем к земле.

В поле зрения попадается Орлов. Он, видимо, как и все, ждет от него, Максимова, команды, распоряжения, чего-то такого, что прервало бы эту тяжелую мертвую паузу.

— Эй, девятая, какого черта бездействуешь! — кричит Басов, находящийся метрах в пятидесяти. Сразу делается легче: вместе они быстро примут правильное решение.

— Сергей, слушай! — кричит ему Максимов. Но тот отчаянно закрутил головой, молча провел ребром ладони по горлу.

— Не пойму! Что случилось?

— Этот Волков-Краснощеков вывел меня из строя. Я убит, — в голосе Басова злость.

Опять на глаза попадается Орлов. На одно мгновение мелькает мысль: броситься туда, в залегшие цепи бойцов, поднять роту в атаку, как это делали в критический момент командиры на фронте. Но он тут же отказывается от этого решения: «Нет, этим сейчас «противника» не возьмешь, да и потери могут быть большие». Мгновение капитан думает и поворачивается к связисту. Радист скорее понял по взгляду Максимова, чем расслышал цифры кода, позывные командира артиллерийской батареи.

— Артиллерия противника уничтожена, — через минуту сообщили ему. Он поднялся и сразу, одним взглядом, окинул всю роту, подал команду «В атаку!».

— Ура!!

— А-а-а… — отозвалось по всему фронту.

Максимов увидел Орлова. Тот бежал не так, как другие: он словно летел на крыльях. Капитана охватило вдруг острое желание оказаться рядом с ним, подбодрить: вот так и держись в службе!

Рота Басова брилась, чистилась, наглаживала обмундирование: через час солдаты едут к шефам, в колхозный клуб, на смотр художественной самодеятельности, Майор еще с утра проинструктировал старшин, поговорил с секретарем комсомольской организации. Ему захотелось сказать несколько слов и солдатам, но остановила мысль: «Не на стрельбище отправляются, да и секретарь с ними едет».

Басов пытался собраться с мыслями. Почему все-таки девятая оказалась на учениях впереди восьмой, получила более высокую оценку? Когда там, в поле, он услышал фразу генерала: «А девятая на этот раз подходяще выглядит» — не придал ей особого значения. А вот теперь, после официального разбора, никак не может освободиться от назойливого вопроса: «Почему, почему?»

У здания клуба толпятся солдаты. Сейчас сюда подойдут машины, и люди уедут в колхоз. Среди отъезжающих Басов вдруг заметил Максимова. Алексей рассказывает солдатам, видимо, что-то веселое, забавное — время от времени раздается громкий хохот. «Делать ему нечего, вот байки и сочиняет», — думает Басов, садясь на скамейку. А как только скрывается за воротами последняя машина, направляется в учебный класс. Здесь, обложившись бумагами, методической литературой, он долго сидит, склонясь над столом: дня через два нужно провести инструкторско-методические занятия с сержантами.

Басов углубляется в работу. А когда поднимается из-за стола, вновь ловит себя на мысли: «Почему же девятая выглядит теперь подходяще?» Сергей подходит к окну, смотрит на знакомые сопки, за которыми угадывается безбрежная водная ширь. Шесть лет он, Басов, служит у берегов этого Тихого, а по существу, вечно беспокойного океана. «Беспокойного, — вслух произносит Сергей. — Да, Максимов тоже с виду тихий, а вот обскакал на учениях. Да что я в самом деле? Алешка да Алешка!» — упрекает он себя.

Выйдя из класса, Басов увидел сидящего на скамейке Рыжова.

— Почему здесь? — подойдя к солдату, спрашивает Басов.

— Отдыхаю, товарищ майор. Только что сменился, дневальным по роте стоял.

— Дневальным? Та-ак… А что это у вас за книга?

— Рассказы о фронтовиках, рядовой Орлов из девятой подарил. Он мой земляк, товарищ майор.

— Из одного села?

— Из одного.

— Разрешите-ка посмотреть. — Басов берет книгу, листает и тут же передает ее солдату.

— Ну-ну, читайте, это хорошо.

— Тут, товарищ майор, о моем отце написано. А книжку капитан Максимов разыскал.

— Об отце?

Первые строчки очерка Басов читает бегло, не видя знакомой фамилии: солдат, наверное, что-то напутал. Но вот…

Майор наконец отрывается от книги, долго молчит. Нет, он не думал, что отец Рыжова — герой. А что он может сказать о сыне, вот об этом Иване Ивановиче? Плавать не может — это-то он точно знает. А вот Максимов и тут успел.

Басов пытается продолжить разговор с солдатом, но чувствует, что беседа не клеится. И когда в воротах показываются машины, возвращающиеся от шефов, он облегченно вздыхает.

Из кузова головного грузовика выпрыгивает Максимов. Лицо у него немного усталое, но глаза с живинкой.

— Алешка, что же ты не сказал мне, что едешь к шефам? — упрекает Басов капитана.

— Учи рыбу плавать, — смеется Максимов.

— А-а, какая там рыба! — Басов отводит Алексея в сторону. — Ты вот эту книжку читал?

— Читал.

— И знаешь, что Рыжов — сын?

— Знаю…

— Эх, Максимов, Максимов, сосед ты мой правильный, что же ты молчал? — вздыхает майор. — Понимаешь, что-то у меня муторно сегодня на душе. Всегда, с самого начала службы все ясно было, а вот сегодня сомнение одолевает…

И, о чем-то подумав, он заключает:

— Кое-чему ты меня все же научил, сосед Алешка!

Утром, едва появились на небе первые мазки рассвета, на КП к майору Бурмину пришел политрук Бугров.

— Молчат? — спросил он, всматриваясь через проем каменной стены в мглистую даль, изорванную во многих местах пожарами. — Командарм принял решение: создать узел сопротивления. — Бугров вытащил из сумки карту и, подсвечивая фонариком, показал на красный кружочек: — Вот здесь… Я ведь теперь, Гриша, порученец у командарма, в курсе всех дел. Сюда стягиваются артиллерия, бронебойщики. Так что, Гриша, назад можешь не оглядываться, твой тыл надежен… В крайнем случае есть куда отойти.

— Отойти? Нет, Саша, хватит, не могу…

— Ну-ну, смотри сам, но есть такой приказ.

— Хватит, говорю, отходить! — выкрикнул Бурмин. — Вчера они листовки разбрасывали с самолета. Сукины сыны, что пишут?! Улепетываете, как зайцы, мол, в панике и страхе бежите. Вот брехуны!

— А что ты думаешь, Гриша, — подхватил Бугров. — Кончится война, и какой-то недобитый фашист напишет о нас: бежали, как зайцы, обросшие, с бородами до колен и разутые. — Он достал суконку, старательно почистил сапоги. — Как сороки застрекочут…

Бурмин схватил телефонную трубку и, мигая вдруг вспыхнувшими глазами, потребовал:

— Шатров, что там у тебя? Так… Понятно… А у соседей справа? Тоже? Без шума наш тыл обеспечен.

Бросил трубку и — к Бугрову:

— Ты у меня в батальоне останешься или к себе пойдешь? Сейчас начнется, и ты посмотришь, как Бурмин драпает. Взрыва душа просит. Взрыва! Останешься?

— Останусь, Гриша.

— Хорошо. У меня есть танк, трофейный. Поработаем напоследок, Саша? — предложил Бурмин. — Еще не разучился стрелять из орудия? В танковом полку, помню, стрелял хорошо.

— Что ты предлагаешь?

— Я ведь не намерен оставлять этот рубеж. Хочешь, покажем сорокам, как мы драпаем? — Лицо Бурмина сделалось землистым. — Гаджиев, что там, почему не докладываете?! — крикнул он лейтенанту, наблюдавшему за боем через пролом стены. — Санечка, комиссар ты мой сердешный, скоро начнется.

«Ну, завелся комбат, — подумал Бугров, — теперь не остановишь. Сегодня он какой-то особенный. Придется задержаться здесь».

Через час после начала боя над землей, еще зябкой от холодной росы, повис тяжелый желто-черный полог пыли и дыма. Его рвали снаряды с треском и грохотом, дырявили взрывы бомб, полосовали пулеметные очереди, но пробоины и окна тут же вновь оплывали, затягивались, и желтый полог не пропускал ни солнечного луча, ни струйки свежего воздуха. Это была жаровня, в которой люди, обливаясь потом и кровью, молотили друг друга, не зная ни страха, ни усталости. Немцам нужно было выйти к берегу, выйти для того, чтобы увидеть край земли, той земли, которая за дни наступления показалась им бесконечной, выйти на этот край, чтобы вздохнуть наконец без тревожного ожидания смерти, которая так густо вихрилась на их пути…

Посланный в роты для уточнения обстановки, лейтенант Гаджиев возвратился только в полдень. Лейтенант как бы выдавился из черно-желтого массива белозубым чертиком, весь продымленный и пропитанный гарью. Он доложил:

— Капитан Шатров просит поддержки. Он со своей ротой все еще в садах. Ему требуется поддержка, иначе немцы обойдут нас слева.

Бурмин бросил взгляд на танк, приткнувшийся к заводской каменной ограде. Резервы были исчерпаны, остался только этот трофейный танк. Бурмин крикнул водителю, чтобы тот заводил. Из башни до пояса высунулся рыжеголовый боец, с досадой в голосе бросил:

— Нет же его, товарищ майор, еще вчера раненного отправили.

— Да-да, Сазонов ранен, — вспомнил Бурмин. — Как же быть? Гаджиев, где твоя гвардия?

— Там! — махнул рукой лейтенант в сторону садов, объятых огнем: тягучее пламя свисало с веток, кровавыми каплями падало на землю, с треском пожирало остатки плетня.

— Там разведчики, — повторил Гаджиев.

— Понятно! — Лицо Бурмина стало совсем черным. — Саня, так как, стрелять из танка можешь? — Он схватил бурку, подбежал к танку. Теперь, после Сазонова, только он мог управлять трофейным танком. — Бугров, и ты, Гаджиев, садитесь! Шатрова поедем выручать… Бежать не будем, Санечка, — сказал Бурмин, когда Бугров занял место наводчика, а Гаджиев устроился возле пулемета. — Не мазать, бить только наверняка, — выговорил Бурмин жестким, приказным голосом.

Бугрову стало не по себе: «Понесет его сейчас безумная натура, никакая вожжа не остановит».

Танк крутнулся на месте и, ревя, сиганул через кювет, ходко пошел, огибая огненный омут садов. Длинные жилистые руки Бурмина сразу срослись с рычагами управления: он, как бы неся тяжелую машину, вертел ею с упоением и страстью, бросал танк на такие препятствия, на которые в условиях тактических учений никогда не осмелился бы послать.

Обогнув горевшие сады, Бурмин вывел машину на небольшую равнину, по которой шли немецкие пехотинцы, шли во весь рост, уперев в тощие животы автоматы.

— Гаджиев, Бугров! — закричал Бурмин. — Огонь!

Но они уже стреляли, и Бурмин видел, как гитлеровцы, роняя автоматы, разбрасывали руки, падая то сразу плашмя, то, словно опьянев, делали круги и уже потом, приседая, ложились тихо, без крика.

Бурмин пропахал танком вдоль вражеских цепей, развернулся, чтобы проложить вторую борозду, и увидел на пригорке гнездовье вражеских орудий. Хоботки орудий покачнулись, и он понял, что сию минуту ударят по танку не одним, а несколькими снарядами, и что Бугрову, который уже открыл по ним огонь, не справиться с вражеским гнездовьем, и что только он сможет спасти экипаж и машину. Решение созрело мгновенно: бросить танк в гущу бежавших назад немецких пехотинцев. Выжав предельную скорость, он погнал толпу, вошел в нее и некоторое время вел машину тихим ходом. Немцы бежали спереди и сбоку, недоверчиво оглядываясь на свой танк. Бурмин видел их лица, искаженные страхом и беспомощностью. Один верзила в очках, с засученными по локоть рукавами, все пытался сцепить связку гранат, но Бурмин прибавлял скорость, и немец, оглядываясь, что-то кричал, показывая на танк.

Вражеская пехота все же залегла, и танк снова оказался один-одинешенек. Немцы взяли его под прицельный огонь. Разрывы снарядов гонялись за ним, но никак не могли догнать: Бурмин бросал танк то вправо, то влево, то мчался по прямой.

— Григорий! — кричал Бугров. — Поворачивай. Сумасшедший, куда прешь?!

Бурмин не отзывался. В смотровую щель он опять увидел знакомое гнездовье орудий, понял, что зашел с тыла, что немцам потребуется немало времени, чтобы развернуть свои орудия в сторону танка, и, наконец, что он может опередить их.

— Санечка, смоли!

Бугров выстрелил раз, другой. Прислуга метнулась, посыпалась в щели. Григорий поддал газу, и танк перепрыгнул через щели, ударил лбом в хоботистое, похожее на какую-то птицу орудие. Бурмин лишь увидел полет колеса, прочертившего желтое небо. Тут же вновь развернул танк: орудие надвигалось быстро и на какое-то мгновение закрыло собой и землю, и небо. Танк содрогнулся, высек гусеницами огонь, и опять Григорий увидел землю, выскочил на маковку взгорья и, не задерживаясь там, повел машину в очередной таран, теперь уже на орудие, успевшее развернуться стволом в его сторону.

— Гаджиев, огонь!

Пулемет дал короткую очередь и тут же захлебнулся.

— Кончились боеприпасы, — сообщил Бугров. — Гони под гору! Григорий, не теряй разума!

Хоботок вражеского орудия дохнул огоньком. Снаряд чиркнул по башне. Бурмин отметил: «Касательный» — и, не сбавляя скорости, опрокинул орудие. Оно, став на дыбки, свалилось набок, потом, перевернувшись раза три, легло на «спину» и шибко засеменило резиновыми лапками. Григорий дал крутой разворот, намереваясь расплющить орудие, подергивающее короткими ножками, но в это мгновение полыхнуло впереди, процокали осколки по покатому лбу танка. Григорий налег на правый рычаг, и танк ринулся в сторону. Он шел ходко, и оттого, что машина бежала, утрамбовывая под собой землю, Бурмин понял, что взрыв не повредил гусеницу, что «бегунки» исправно бросают траки и мотор по-прежнему несет стальную махину. И оттого, что все было в порядке, ему страшно захотелось вернуться и начисто докончить, разорить проклятое гнездо немецких артиллеристов. И он повернул бы, несмотря на то что Бугров, трезво оценив обстановку, настойчиво требовал выйти из боя, но как раз в то мгновение, когда Бурмин напружинил правую руку, чтобы развернуть танк, из-под земли брызнули огненные фонтаны. Снаряды ложились вокруг, и уйти из этого опасного ожерелья было почти невозможно. Но Бурмин все же нашел подходящую щель, направил исхлестанный осколками танк в щербатинку, узкой улочкой выскочил на захламленный пустырь.

Бурмин выключил мотор, вышел из машины. Позади, там, где маячил прибрежный поселок, стрекотали пулеметы, звонко тюкали пушки, а здесь, на пустыре, и вокруг было тихо и безлюдно, похоже, что этот кусочек земли противник обошел. Из танка вылезли и Бугров с Гаджиевым. С минуту они смотрели на Бурмина, как на диковинку, не зная, что сказать этому хмельному от боя человеку.

— Орудие заклинило, нельзя вести прицельный огонь, — робко доложил Бугров. — Придется пешком выбираться отсюда.

— Я — танкист, мотор работает, в машину!

И опять Григорий Бурмин слился с танком. Обогнув кружным путем горевшие сады, он вывел машину на равнину, жадным взором окинул пространство. В поле зрения попалась дымящаяся походная кухня, возле которой толпились немцы. Он мог бы их обогнуть, проскочить небольшой лощиной, но пронеслась мысль о том, что «враг спокойненько ужинает», в то время как он, Григорий, задыхается в нагретом танке, задыхается потому, что думает о тех, кто сейчас осваивает узел сопротивления, чтобы здесь окончательно остановить врага. Григорий направил танк на таран, влетел в живую гущу, легко, словно консервную банку, сплющил кухню и помчался дальше, оставляя за собой кровавую рябь следа. Но Бурмин этого не видел, он лишь догадывался, что проехался прочно, что под гусеницами ничто не уцелело: ни кухня, ни немцы, попавшие под раскаленный и тяжелый танк.

В душе кипели и радость, и отчаяние, и злость. Злость брала верх, как бензин, вспыхивала, раскаляла, мгновенно слизывала мысль об опасности и осторожности. Бугров кричал ему изо всех сил:

— Григорий, не кидайся! Бери правее. Слышишь, правее держи!

Бурмин скрипел зубами, выдавливая из себя:

— Правее, левее — одна сатана!

Он узнал позиции капитана Шатрова: картофельное поле, исконопаченное одиночными окопами, и прилепившаяся к нему черной кляксой сгоревшая делянка садов — они надвигались сбоку. И он бы проскочил знакомый рубеж, но возле черной кляксы, там, где уцелела от огня низенькая дощатая оградка, заметил жерла шестиствольного миномета и прислугу, которая копошилась у ящиков, сложенных штабелем. Вражеский наводчик крутанул механизм наводки, и жерла миномета огромным револьверным барабаном уперлись в лоб танку. Григорий понял: если чуть отвернуть — вся тяжелая обойма миномета влепится в борт. Бурмин не свернул, танк взревел, смял ограду. Шесть темных, круглых глазниц миномета стремительно надвигались и где-то там, выше смотровой щели, разлетелись, со скрежетом пробороздили по округлой башне. Это видел сквозь щель Бугров. Он также заметил вздыбленные остатки миномета и бежавшие в разные стороны темно-зеленые комочки людей. Ярость завладела им, цепко схватила за душу, и он закричал сорвавшимся голосом:

— Гриша, дави их! Гаджиев, огонь!

Бурмин развернул танк. Теперь и он видел, как бежали немцы по опаленной земле, будто зеленые катушки, подхваченные тугим порывом ветра.

— Вот так мы поступаем! — прошептал иссушенными губами Григорий.

Он повел танк вдогонку. На пути выросли огненные всплески. Они, эти всплески, выхватывали землю, швыряли в поднебесье черные комья. А он, Бурмин, прилипший к рычагам и сиденью, никак не мог свернуть, объехать и все гнал и гнал по страшному частоколу, гнал, пока танк не дотянул до зеленых катушек. Теперь немецкие пехотинцы были возле, как и в тот раз, во время бешеного гона по вражеским позициям. Он видел их сгорбленные спины, головы, вобранные в плечи, с торчащими, как у дикобразов, волосами, видел, уже не чувствуя никакого желания уничтожить. Они бежали, а он вел танк, стараясь не отстать. В душе образовалась пустота.

— Это черти! — вдруг закричал Григорий. — Черти… Ха-ха-ха! Черти… Смотри, Санечка…

На пути выросла стена, изодранная и избитая взрывами и осколками. Григорий остановил танк, клацнул крышкой люка, не спеша вышел из машины. Бугров подбежал к нему и начал хвалить за то, что вывел танк из-под огня и привел к расщелинам и скалам, почти к месту своего командного пункта. Бурмин смотрел на него каким-то отсутствующим взглядом.

— Гриша! — с дрожью в голосе крикнул Бугров.

— Куда делись черти? Ха-ха-ха! Они провалились сквозь землю. Ха-ха-ха!

— Гриша!

— Ха-ха-ха!..

— Бурмин!

— Вон их сколько пляшет на косогоре. Вон сколько их, чертей-то… — протяжно вывел Бурмин и вдруг, надломившись, рухнул на землю.

И только тогда Бугров заметил: низ живота у Бурмина в крови. Гаджиев и Бугров положили Григория на бурку и понесли вниз по расщелине.

А танк еще некоторое время стоял у обрыва. Немецкие артиллеристы видели его, продымленного, исполосованного осколками, и он казался им живым, страшным.

Немцы гадали:

— Вряд ли наш. Неужели Отто свихнулся и давил своих?

— Все может быть в этой круговерти.

— Надо этот танк расстрелять, а потом определим, чей он.

— Отто может свихнуться, он лунатик.

И танк расстреляли.

Выстрелы пробудили Бурмина. Он потребовал, чтобы поставили его на ноги. Острая боль полоснула по всему животу, перед глазами поплыли красные круги. Потом эти круги растаяли, и Григорий увидел горящий танк.

— Может, отсюда и начнется… — прошептал Бурмин. — Поворот в событиях, говорю, пойдет отсюда.

Гаджиев посмотрел на Бугрова.

— Я верю. — Бурмин выше поднял голову, отсветы огня заиграли на его бледном лице.

Бугров ответил:

— Все будет, как ты сказал. А теперь ложись на бурку, к врачу понесем.

Бурмин покорно лег, увидел на небе звезду: она мигала живым, ярким светом. Лучик улыбки тронул его пересохшие губы. Гаджиев заметил это, с облегчением проговорил:

— Понэмаешь, у нас в Осетии все улыбаются и поэтому живут долго-долго… Вэк живут, два живут…

Но Григорий этих слов уже не услышал — улыбка была последней: что-то холодное вдруг подкатилось к груди, липким охватило горло… Он еще увидел звезду, потом рука дрогнула под буркой… И лишь Бугров почувствовал, как отяжелел Григорий Бурмин.

— Понэмаешь… — хотел было еще что-то сказать лейтенант Гаджиев, но тут же умолк.

А звезда мигала и мигала своим вечным таинственным светом…

За спиной рокотало море. От ударов волн покачивалась земля. Серое низкое небо без конца сеяло дождь. Никто не знал, когда утихнет шторм, когда, обессилев, выдохнется небо. Десантники поглядывали на комиссара и ждали ответа. Так уж повелось — комиссар все может. И даже предугадать погоду. По крайней мере обязан.

В промозглой хляби густо хороводили разрывы мин и снарядов. Раскаленная докрасна подкова переднего края неизменно приближалась к каменоломням, в которых десантники уже вторую неделю, отбивая атаки врага, ожидали поддержки с Большой земли.

Противник стремился сбросить десантников в море — в гремящую желтую пучину: волны дыбились, тяжело били по скалистому берегу. Самый беспокойный из десантников Пронька Бабкин, взятый в группу из погранотряда как хорошо знающий участок десантирования, подполз к комиссару и гаркнул во все горло:

— Товарищ комиссар, вот те крест, шторм на две недели! Подохнем с голодухи! Надо поселок брать! — Тронул рукой комиссарское плечо и скривил большой рот: Шпагин подергивался мелкой дрожью.

— А-а, — вздохнул Пронька и тяжелой глыбой покатился на свое место, под штабелек камней.

Повар группы Мухтар Мухтаров ожег Проньку свирепым взглядом:

— Сапсем сдурел! Ти зачем на комиссар кричал?

А Пронька Мухтару на ухо:

— Дрожит, ни жив ни мертв. Понял?

— Твоя неправда, Бабкин!

— А жрать нечего — тоже неправда? — Пронька отстранил Мухтарова от пулемета, ударил длинной очередью по живым согбенным фигуркам, вдруг показавшимся на мокром взгорье, неподалеку от домика. Немцы шарахнулись в сторону, но двое из них, покружив на месте, упали. Пронька был убежден — эти гитлеровцы больше не поднимутся. Оглянулся к Мухтарову и своим глазам не поверил: на желтой ладони азербайджанца лежала румяная лепешка…

— Бери, ти хорошо стрелял. Бери…

Пронька проглотил слюну, заколебался было.

— Бери. Всем хватит.

— Пошел к черту! — решительно отказался Пронька и припал к пулемету. — Уходи, я не голоден…

Это еще не приступ малярии — предполье болезни. Приступ начнется после обеда — Шпагин знал, в какое время начинается приступ, а он обязан сегодня, как и все эти дни болезни, держаться…

Так уж повелось — комиссар все может!

Сегодня тем более: получена радиограмма, что в пятнадцати километрах севернее каменоломен высажен новый десант наших войск и что необходимо соединиться в одну группу. План прорыва уже разработан. «Эх, Пронька, а вчера что ты сказывал? Не паникуй, мамаша! Фрицу конец пришел».

Они, Шпагин и Пронька, вчера ходили в разведку. Утром вдруг начался дождь. На пригорке, у подножия которого укрывались разведчики, показались три расплывчатые фигуры. Послышались сердитые голоса, кажется, шла перебранка. Пронька протер глаза, сказал:

— Смотрите, товарищ комиссар, бабы корову гонят.

Корова, с белой шеей, черными боками, уперлась в скользкую землю короткими ногами, рыжее вымя ее с толстыми, распухшими сосками волочилось по мокрой траве. Худенькая девчушка, промокшая до костей, комариком носилась вокруг рогатой, подстегивая ее тонкой хворостинкой. Корова бугрила бока. Женщина, одетая в солдатскую фуфайку и большие кирзовые сапоги, с отчаянием говорила:

— Куда мы попали, из пушек перебьют. Зинка, горе мое… Может, вернемся? В этих катакомбах тоже немцы. Давай вернемся.

И тут Пронька не выдержал:

— Не паникуй, мамаша! Фрицу конец пришел.

Корова вдруг тряхнула головой и ходко пошла под гору. Женщина сняла с себя фуфайку, набросила ее на девчушку и, заметив сидевших на корточках Шпагина и Проньку, укрытых с головой плащ-накидкой, с упреком выкрикнула:

— Ишь, спрятались от дождя! А там немцы людей убивают, — ткнула она костлявой рукой в сторону поселка. Хотела сказать еще что-то, но лишь покачала головой и, приподняв отяжелевшую, забрызганную грязью юбку, побежала в сторону катакомб, хлюпая сапожищами по раскисшему суглинку.

…К Шпагину подполз командир десантной группы, весь перевязанный, виднелись лишь одни глаза, сиплым голосом приказал:

— После обеда, ровно в четыре часа, начинайте. — Передохнул и еще тише добавил: — Командиров взводов я проинструктировал, как и договорились… На кургане поднимут красный флаг, и вы рвите, комиссар, на соединение… Через поселок самый короткий путь.

Командир группы был намного моложе Шпагина. Умирая от ран, он храбрился, делая вид, что тоже не лыком шит и что еще повоюет. И все же, когда спустились в каменоломни, признался:

— Кажется, все. За себя оставил старшего лейтенанта Воронова. Дай твою руку, товарищ комиссар. — Держал ее минуты две и все смотрел и смотрел в глаза Шпагину: — Вы, товарищ…

— Нет, нет! — поспешил Шпагин успокоить умирающего капитана. — У меня все отлично. И Воронов хороший командир… Будем пробиваться, как ты приказал, по твоему плану.

Но капитан уже не слышал этих слов.

Приступ малярии начался сразу же после того, как Шпагин похоронил капитана в дальнем отсеке, похоронил тайком, чтобы уберечь десантников от слуха о гибели командира. Обговорив с Вороновым план соединения и место впередсмотрящего в бою, Шпагин лег на холодный каменный пол, как всегда кутаясь в бурку. Он был доволен тем, что и на этот раз никто не увидит его мучений и он, больной, останется для бойцов крепким и здоровым. В ушах стоял сплошной звон. Страшный озноб прокатывался по всему телу. Его ломало и трясло безжалостно. За ребристым поворотом горел фонарь, слышались невнятные голоса.

Но вот в ушах звон угас. Голоса стали разборчивыми. Шпагин услышал:

— Пронька, а как там наверху? Скоро пойдем на соединение?

— Скоро, дядя Мухтар.

— Хочешь лепешка? Вкусный лепешка, на молоке. Зинка корову доила. Вазьми…

— Сам ешь…

— Зачем сам! Ти не говори так. Я — повар. Запах в нос дает и кушать сафсем не хочется. Вазьми…

— Я сыт, дядя Мухтар…

— Ти сит? Когда сит? Там, на энпе, немес угощаль?

— Угощал минами да снарядами…

— А флаг на кургане видаль?

— Да, развевается…

— Красный?

— Красный, наш флаг.

— Счастливый ти, Пронька. Красный флаг хочу смотреть. Говорят, кухня работай. А кухня — смотришь: на один человек — ложка пшенки, пять граммов жира. Мука — одна лепешка испек. Какой это кухня! Кухня не хочу работать. Немес пойду стрелять.

Шпагин поднялся, шатаясь вышел на свет. Возле котла на ящиках сидели Пронька и Мухтар. Низкий потолок навис над ними серой глыбой. В печке потрескивали поленья, из трубы, выведенной в сторону, кудрявился дымок.

— Здравствуйте, — сказал Шпагин. — Обед готов?

Он прошел к котлу, открыл крышку. Паром охватило лицо: из-под желтоватой, пузырящейся пены торчали белые мослы. Мухтар поправил колпак на голове, пощипывая жидковатую бороденку, обнажил белозубый рот:

— Суп, товарищ комиссар. Пшенный суп, на вчерашних мослах. Мяса нет, а запах будет. Пожалуйста, проба возьмите…

— А готов?

— Конэшно, готов. Всегда готов, товарищ комиссар. Почему не готов? Попробуйте, самый раз готов.

Мухтар наполнил миску жижей, поискал в котле длинным черпаком подходящую косточку, поставил миску на стол, покрытый клеенкой. Два-три жировых пятнышка, похожих на чечевичные зерна, сиротливо плавали на прозрачной поверхности.

— Бульон с жирком, — сказал Мухтар, всматриваясь в бледное, исхудалое лицо Шпагина. Ему показалось, что комиссар еле держится на ногах, и жалость сосущей болью отозвалась в груди начпрода. «Лепешка отдать комиссару, — решил Мухтар. — Лепешка!..»

Шпагин покачнулся. Мухтар взял его под руку, посадил на ящик:

— Бульон с лепешка кушай, товарищ комиссар. — Мухтар положил на стол твердый кусочек и, взглянув на Проньку, принялся полотенцем протирать миску.

Подошла Зинка. На ней был белый не по росту халат. Она молча села рядом с Пронькой и озабоченно, по-взрослому поведала:

— У коровы совсем пропало молоко, а раненые просят. — Ее темные глаза вдруг заморгали, она увидела лепешку, ноздри расширились, и бледный рот слегка приоткрылся.

— Мухтар, — сказал Шпагин, — лепешек-то много у тебя?

— Всем хватит, товарищ комиссар, — покривил душой Мухтар: лепешка была одна, она переходила из рук в руки и вновь возвращалась к повару.

— Угости Зину. — Шпагин закрыл глаза, чтобы не видеть ни лепешки, ни Зины, похожей сейчас на голодного птенца с раскрытым желтым зевиком. Мухтар засуетился, делая вид, что ищет что-то. Потоптался среди вещей, подошел к Зинке, сказал:

— Ти, дочка, ходи к своей мать и скажи ей, пожалуйста, пусть придет на кухню. Сходи, сходи, ми важный вопрос должны решить.

— Погоди, Зина, — остановил девочку Шпагин. — Вот тебе лепешка, садись и поешь.

— Что вы, товарищ комиссар, я сыта. Кушайте сами. — Зинка вспорхнула белой птицей и скрылась в темноте.

Шпагин стоял у котла согбенный и притихший.

— Зачем вам потребовалась Зинина мать?

— Ай, комиссар, не спрашивайте. Лепешка кушай, потом все объясню… Пронька, на сколько килограммов корова потянет?

— Пудов двадцать будет, — понимающе ответил Пронька.

— На целую неделю всему гарнизону — кушай мясо, — подхватил Мухтар. И чтобы ублажить комиссара, пустил в ход все восточные вежливости, упрашивая, чтобы тот съел и лепешку, и суп.

Лепешку Шпагин возвратил Мухтару:

— Раненым отдайте. Суп похлебаю.

Он сел за стол. Руки его еще тряслись от слабости. Мухтар, жестикулируя, подсказывал, как зачерпнуть ложкой, чтобы поймать пшенинки, мелькающие в прозрачной жижице. Но Шпагин взял кость, белую, вываренную до стерильности. Потянул носом и начал обсасывать ее. Во рту повлажнело, и стало легче: притупилось головокружение. Немного повеселевший, он спросил:

— Взводам пищу отправили?

— А как же, товарищ комиссар, всех накормили. Вот и Пронька сейчас понесет на энпе. — Мухтар взял двухведерный бачок, начал наполнять его супом.

Из темноты выплыла женщина, Зинкина мать. Никто не знал ни ее фамилии, ни отчества, называли просто тетей Дусей. Она приблизилась тихой, беззвучной походкой. Вслед за ней появилась и Зинка. Пронька уступил тете Дусе место, стал рядом с Зинкой, чувствуя худенькое тельце. Мухтар подал тете Дусе миску супа.

— Что это? — помешав ложкой, спросила женщина.

— Пища, — сказал Мухтар. — Если сюда положить баранью ногу да кусок коровьего желудка — получится хаш по-бакински, самый хороший еда. Хаш мы едим утром, рано-рано, еще до восхода солнца. Ай, язык проглотишь. Кушай, кушай, это почти хаш. — Он подмигнул Шпагину: мол-де, начинай о корове.

Но не успел Шпагин подняться, загудело все подземелье. Теперь люди бежали сплошным потоком. В кухонный отсек заскочил ординарец командира группы Федя Силыч.

— Товарищ комиссар, Воронов приказал всем к выходу. — И побежал, снимая на ходу из-за спины автомат.

Шпагин вытер платком лицо, разом подхватил автомат, гранатную сумку и неверной походкой поспешил к выходу. Его обгоняли, хотя он бежал изо всех сил. Под ноги попался камень. Шпагин споткнулся, плашмя упал на скользкий, холодный пол. Долго поднимался, но все же встал, прошел метров двадцать и снова упал. Ноги подламывались, и он присел, чувствуя, что дальше идти не может. «Вставай, вставай! — приказывал он себе. — Ну же, поднимайся, комиссар!» В кровь кусая губы и сознавая, что лихорадка совсем вывела его из строя и что он в таком положении не боец, он сам себе вслух сказал:

— Филипп, не имеешь права, приказываю… Приказываю встать!

Пронька раскаленным шаром подкатил к Шпагину, оглядел залитое солнцем пространство: действительно, на кургане развевался красный флаг, как и в тот раз, когда захлебнулась первая попытка прорваться к высадившейся группе десантников. Пронька дохнул горячим:

— Реет флаг, разве не видите?!

Шпагин смотрел в бинокль. Во рту его, обрамленном черными усами, дымилась самокрутка. Огонек уже припекал губы. Он выплюнул остаток самокрутки, передал Проньке бинокль:

— Глаза устали, посмотри-ка ты, чуть правее костра. Видишь колодезный журавль? С этого места и поступит сигнал атаки — зеленая ракета. По кодовой таблице сначала костер, потом ракета, — пояснил Шпагин, протирая уставшие, затуманенные глаза: его чуть-чуть знобило, и он боялся, что на этот раз приступ малярии может начаться раньше, чем поступит сигнал на соединение.

— Может, сбегать узнать, в чем задержка? — не терпелось Проньке.

— Шутоломный! Куда побежишь, каждый метр простреливается, стеганут из пулемета — и поминай как звали.

После того как захлебнулась в огне первая попытка соединиться с новой группой десантников, минуло еще три дня. Съедена корова, из продуктов ничего не осталось. Но солдаты держатся — коровья шкура тоже пошла в котел: Мухтар «наколдовал», и супу хватило на всех. Немцы, отразив атаку, теперь не проявляли особой активности: по утрам и на закате они открывали пулеметный огонь, стрекотали по часу, а то и больше, как бы напоминая о своем присутствии. Весь же день стояла тишина, изредка нарушаемая гулом танков, патрулирующих вдоль подковки — линии обороны. Танки не стреляли, а, как Пронька говорил, выкобенивались, они кружили вокруг поселка, иногда вплотную подходили к каменоломням; танкисты, высовываясь из люков, горланили всякую гадость. По ним не стреляли: Воронов отдал приказ — беречь боеприпасы для прорыва.

Танки, покружив, уходили на западную окраину поселка. В часы абсолютного безмолвия дежурившие на поверхности десантники видели на плоских крышах глинобитных домиков голых немцев: они загорали под лучами наконец-то появившегося солнца.

Журавль изогнутой ниточкой рисовался на небосклоне. Пронька напрягал зрение до рези в глазах, но ожидаемого сигнала не замечал. Опять напомнил Шпагину:

— Может, сбегать? — и повел биноклем правее: в окулярах замелькали домики. Около одного из них он разглядел группу гитлеровцев и, схватив винтовку, прицелился.

— Отставить! — приказал Шпагин. — Одним выстрелом все дело погубишь. Вот поступит сигнал, тогда и пали. Ты думаешь, мне легко смотреть на них…

Пронька подозрительно посмотрел на комиссара: «И для чего тебя, старика, кинули в десант? Опять губы дрожат». И так нехорошо стало на душе у Проньки, что он готов уже был высказать свои мысли напрямую, но в это время он увидел, как артиллеристы выкатили орудия на заранее, в ночное время, подготовленные позиции. В черной, шевелящейся живой ленте Пронька приметил и Мухтара в поварской закопченной куртке. А рядом с начпродом лежал у штабелька Федя Силыч. Пронька поискал глазами командира группы и, не найдя капитана, шумнул Силычу:

— Ординарец! Разжаловали тебя, что ли?

Шпагин сердито притормозил Проньку:

— Бабкин, перестать болтать!.. Капитан находится на правом фланге. Он ждет сигнала с кургана.

Прежний командир для многих десантников еще жил где-то, то ли на правом, то ли на левом фланге, действовал. И действовал он стараниями Шпагина.

— Есть зеленая! — вдруг закричал Пронька.

Живая волна людей взбугрилась и разом перекатилась через каменный вал. Немцев, сидящих на завалинках, как ветром смахнуло. Ударили пушки, заголосили пулеметы.

Пронька бежал рядом со Шпагиным, время от времени поглядывая на впереди бегущих Федю Силыча и дядю Мухтара. Ему не терпелось догнать их, но Шпагин придерживал.

Цепи атакующих натолкнулись на глинобитные домики и быстрыми ручейками потекли по тесным, искривленным улочкам поселка. Шпагин вскочил на крышу. Выхватил бинокль, чтобы обозреть ход боя. На глазах густел частокол разрывов, особенно в лощине, по которой должны идти на соединение: похоже было, что противник разгадал замысел соединения десантников.

— Бабкин! На правый фланг.

Пронька первым сиганул вниз. Пробежав метров сто, оглянулся: Шпагин выхватил из кобуры ракетницу и выстрелил в сторону каменоломен. Пронька аж заскрипел зубами: ведь красная ракета — это сигнал отхода!

— Труса играете, что ли?! — с гневом выкрикнул Пронька и взял автомат на изготовку. Черное пятнышко дула поднялось и застыло на уровне лица Шпагина. — Зачем сигнал отхода дали? Зачем? — Пронька перешагнул через ограду.

— Опусти оружие. Ну! Шутоломный!

Лицо Проньки покрылось испариной. Он, вдруг обессилев, опустил автомат, пьяной походкой поплелся за Шпагиным.

— Это сигнал для противника, а не для нас. Дурья голова, забыл, что ли? Военная хитрость — тоже оружие.

На соединение прорывались повзводно… В сутолоке боя Пронька оказался рядом с дядей Мухтаром и Федей Силычем. Они прикрывали огнем маневр первого взвода. И похоже на то, что будут отходить последними, — Пронька это определил по захваченному окопу. Окоп был хорошо оборудован для ведения огня. В пятидесяти метрах возвышался каменный дом, из него постреливали немцы.

Пронька приладил трофейный пулемет и только тут заметил, что в окопе, похожем на букву «П», находится комиссар. У Шпагина, припавшего грудью к брустверу, дрожала голова. Он подошел к комиссару, тихонько спросил:

— Холодно?

— А-а, Бабкин. Хорошо, что ты здесь. Мы должны продержаться здесь хотя бы три часа. За это время наши соединятся. Ложись за пулемет.

Пронька потер носком истоптанного сапога под коленкой, крикнул осипшим голосом:

— Слышали?

В домике что-то грохнуло, и Пронька первым увидел в проломе стены ребристый ствол крупнокалиберного пулемета, а в глубине, в полумраке, замаячила человеческая фигура. Пронька ударил по ней короткой очередью. И тотчас же в ответ горласто рыкнуло.

— А, черт, неужели промахнулся? — выругался Пронька и начал отстегивать гранату.

— Погоди!

— Учи рыбу плавать… — Пронька осекся: это голос комиссара.

— Да нет, постой, Бабкин. Мне, кажется, полегчало.

Шпагин поднялся с трудом. С минуту он силился помутневшим взглядом охватить поле боя, определить, что же там делается, не соединились ли… И ему удалось увидеть в бинокль: первые группки десантников уже карабкаются на взгорье. Полчаса! Их надо вырвать у врага. Он отцепил гранату.

— Живьем возьму… Надо соображать, Пронька, — подмигнул Шпагин Бабкину и пополз к домику. Но вдруг остановился, задыхающимся от высокой температуры голосом приказал: — Отходите, встретимся у той лощины. Ну, живей! Приказываю!

Пронька первым повиновался. Вслед за ним покинули окоп Силыч и Мухтар. И все же Пронька отстал от них. Круто развернулся и пополз к домику. Хотел было прямо в окно сигануть… Чем-то горячим и тугим шибануло в грудь — Пронька отлетел в сторону. Но тотчас же кинулся за угол, ползком приблизился к двери, из щелей которой клубился дым.

— Дядя Филипп, — позвал безотчетно, лишь бы приглушить возникшее чувство не то страха, не то одиночества. Дверь отворилась, и Пронька сначала увидел трясущуюся руку, потом самого Шпагина, тоже дрожащего.

— Дядя Филипп, ты их уничтожил?

Комиссара трясло, и он никак не мог переползти порог. Пронька помог ему спуститься во двор. Подхватив Шпагина под мышки, Бабкин с трудом дотащил его до окопа. Комиссар сильно стучал зубами. Пронька вытер ему искусанные и окровавленные губы. Потом, пошарив в своих карманах, предложил лепешку:

— Вот, дядя Филипп, ешьте…

— А-а, цела… Видишь, как бьет меня малярия, мучаюсь ужасно…

— Так вы… не от страха? — Пронька сунул лохматую голову в комиссарову грудь и, крутя ею, заплакал. — Ой, дядя Филипп, дядя Филипп…

Шпагин шевелил его волосы трясущейся рукой и все приговаривал:

— Эх, Пронька, Пронька, несмышленыш ты еще… Вот видишь, как она меня трясет… Ну, успокойся. Давай соображать, как нам выбраться.

— А вы поешьте, силы прибавится, а потом я вас на горбельке донесу куда угодно.

Пронька для этого и вернулся: хотя комиссары и все могут, но солдаты для них — опора превеликая. Пронька лишь подумал об этом, готовый на все, чтобы помочь Шпагину.

— Мне здесь каждая складочка местности знакома, слышишь, дядя Филипп?

— Знаю, Пронька, знаю…

Шпагин разломил лепешку надвое.

— Надо бы тебя наказать, приказ мой нарушил… — Комиссар улыбнулся, и Пронька опять прильнул к Шпагину лохматой головой.

— Ага, накажите… Я ведь весь такой, товарищ комиссар, вроде бы непутевый, что ли…

Вечер подоспел кстати: еще полчасика — и ночь, южная, темная ночь опустится на землю. Да что там говорить — Пронька уже прикинул, каким путем он понесет комиссара.

— Пижма, ты уходишь?

— Ухожу, Марушка…

— Опять один?

— Один…

Марушка потупила взор, словно хотела предупредить: видишь, живот какой, скоро, скоро…

Он так и понял: «Боится Марушка за его, Пижмину, жизнь, может сироту родить». На мгновение заколебался: «Она права, денька два побуду дома». На тумбочке лежала записка: «Пивочка пробовал «У двух кошек». Привет пражанам. Пижме две пули приготовил». Записку нашли на границе прибитой гвоздем к стволу сосны, отдали ему, Пижме: «Посмотри, Яноткина или нет». Он определил: точно, его, но тут же про себя решил: самого Янотки у старой сосны не было, кто-то другой оставил записку. Осмотрел местность, следов не обнаружил: хитрит, бандюга, искать Янотку надо в другом месте и быстрее, коли появились у него сообщники…

Марушка заметила колебания Пижмы, ей стало как-то не по себе: у мужа такое важное задание, а она своим страхом бабьим мешает ему, солдату Шумавы, оградить людей от наскоков Янотки: среди молодых лесорубов, пришедших недавно в шумавские леса, то и дело вспыхивает паника — Янотка стреляет сразу из двух пистолетов, одинаково и с правой, и с левой руки, а Пижма не боится этого бандита, и все верят, что это именно так, и она верит, но ей все же спокойнее, когда он дома, особенно сейчас…

Она застегнула халат, заставила себя улыбнуться. Пижма подошел к ней, взял ее за руки: от него, как всегда, пахло лесом и еще чем-то знакомым, шумавским — не то горами, не то речками-хохотуньями, бегущими невесть откуда и куда…

— Иди, Пижма, мне не скоро, — прошептала Марушка и присела на диван, глядя мужу в лицо.

Ему нравились ее глаза, очень спокойные и светлые, как полуденное небо южной Чехии…

— Иди, — повторила Марушка, поднявшись, поправила на его плече перевернутую портупею от автомата-пистолета. — Горюшко мое, — подтолкнула она его в спину и отвернулась, чтобы не видеть, как он уходит. Оглянулась, когда скрипнула дверь, рванулась вперед, но поздно: он уже закрыл дверь. Она слышала его шаги, медленные и тихие: деревянная лестница, десять ступенек — скрип, скрип… И тишина…

Снег пахнет, как свежевыстиранное белье, и Пижма удивился, что сугробы, те самые сугробы, которые он месит ногами каждый день и каждую ночь, пахнут бельем. Он растер на горячей ладони комочек снега, вдохнул запах еще раз. «Как под навесом, где Марушка морозит белье после стирки», — подумал Пижма, глядя вдоль просеки, уходящей в глубь леса. Кругом царствовала темень, черные стволы деревьев сливались воедино, и только нехоженый снег, лежавший на просеке, белел небольшими кружочками. И Пижма знал, что, если Янотка появится на просеке, он, Пижма, все равно заметит его.

Янотку он никогда не видел — ни вблизи, ни издали. В управлении пограничных войск ему показали несколько фотокарточек, на одной из которых должен быть изображен Янотка. Пограничники задержали трех контрабандистов. Привели к полковнику Жишке, которого в министерстве внутренних дел называют «стреляным волком».«Один из них — он», — сказал Жишка. Ему поверили. «Старый волк» ошибся, ибо два дня спустя была найдена Яноткина записка.

Пижма убежден: ни на одном снимке, что ему показали, Янотки нет, но о своем убеждении он никому не сказал, щадит Жишку, которого глубоко уважает: старик в корпусе генерала Свободы служил, имеет русские ордена.

Ветер спугнул тишину, окрестность наполнилась шепотом ветвей. Теперь от снега веяло холодом: мерзли щеки, немели пальцы рук, казалось, не выдержать единоборства с морозом, хотелось встать, разогреться… Но подняться нельзя: только лежа можно заметить, если кто-то появится на просеке.

Просека тянется вдоль границы. Она довольно широка, чтобы ее пересечь — потребуется секунд пять, ровно столько, сколько нужно ему, Пижме, чтобы обезвредить врага…

Ветер подналег, с разбегу бросил в глаза пригоршню снежной пыли. Пижма даже не моргнул: он смотрел на просеку, чувствуя, как в уголках глаз тают снежинки, и оттого, что они тают, он понимал, что тепло еще не покинуло его и что он пролежит в неподвижности до утра, а с рассветом, как и раньше, пойдет в лес и будет долго кружить, осматривая местность: не попадется ли след Янотки — он отличается от следов всех живущих на Шумаве. Хотя Жишка и сомневается, что у Янотки на правой ноге нет большого пальца, но Пижму нельзя разубедить: он видел собственными глазами — правый носок обуви лишь слегка вдавливается в снег. Такие следы были обнаружены в лощине, что вплотную подходит к границе. Мало ли отчего так печатается след! Просто враг хитрит? О нет, товарищ Жишка, у этого человека правая нога с дефектом. Пижма непоколебим в своей догадке. И он найдет эти следы, а по ним и Янотку. Лишь бы обнаружить их и поспеть. Главное поспеть, чтобы Янотка вновь не успел уйти за границу, как в прошлый раз — только строчку следов оставил…

Густая темень зашторила окно. Марушке не хотелось включать свет. Она сидела на диване и неотрывно смотрела в темно-синий квадрат окна. Вплотную к дому подступал лес. Он шумел тревожно, с надрывными вздохами. Холодный серпок луны никак не мог зацепиться за верхушку высокой сосны: пьяное от крепкого ветра дерево крутило лохматой головой, и серпок то и дело соскальзывал с ее веток, вспархивал и вновь опускался, но не падал на землю, казалось — болтался, будто привязанный невидимой веревкой к чему-то там, в темном бездонье. Угадывалась дорога, ведущая к трактиру. Марушка заметила, как вспыхнули окна в бревенчатом домике. Она открыла форточку, прислушалась: до трактира — рукой подать, вместе с ветром, ледяным и колючим, в дом проникли слова знакомой песни… Марушка любила эту песню. Ее подарили шумавянам русские солдаты в сорок пятом году, когда она, Марушка, была еще девочкой и Пижме шел десятый год, он еще не был Пижмой, а просто его звали Соловейкой. Он первым выучил русскую песню, затем они пели ее вместе, несколько лет вместе, и уже потом врозь жить не могли.

В передней скрипнула дверь, кто-то вошел. Она сразу поняла, что это не Пижма: муж, прежде чем войти в переднюю, в коридоре снимает ботинки и уже в чулках переступает порог. Марушка включила свет. В дверях стоял высокий мужчина, одетый в форму лесоруба, и тупо смотрел на нее из-под густых, мохнатых бровей.

— Не узнаете?

— Узнаю, — тихо ответила Марушка.

— Память у вас хорошая, пани…

— Марушка, — подсказала она и, стыдясь своего большого живота, набросила на себя шаль.

— Да, да, Марушка, — улыбнулся мужчина и, отыскав взглядом стул, присел на краешек, словно давал понять, что зашел он всего лишь на минутку и сейчас же уйдет. И Марушка так его поняла, но все же предложила выпить чашку кофе.

— А я думал, не узнаешь, — снова улыбнулся гость.

Он был атлетического сложения, русые волосы слегка курчавились, очень шли к его продубленному шумавскими ветрами лицу. С какой-то изысканной аккуратностью он взял чашечку, и Марушка заметила на его среднем пальце обручальное кольцо. «Женился», — с облегчением подумала она. Мужчина отпил глоток кофе, закурил сигарету, сказал:

— Значит, не забыла…

— Янек… да я все знаю про тебя…

— Все? — Глаза Янека чуть-чуть потускнели, и он отпил еще глоток. — Неужто все?

— Конечно. И как ты жил в Праге, и как добровольно приехал на Шумаву. Статьи твои читала в газетах… Инженер лесного хозяйства Янек Кальман.

— Да, да… Я ведь и раньше жил на Шумаве…

— И это знаю…

— Откуда? Я никогда тебе об этом не говорил!

— Пижма рассказывал…

— Да, да. Ему по службе положено все знать. Он что, на заставе или в Прагу уехал?

— Янотку ищет, — сказала Марушка с оттенком гордости в голосе.

— Поймает, — утвердительно махнул рукой Янек и, о чем-то подумав, усмехнулся: — Вот как получается в жизни: любил тебя я, а вышла ты за Пижму, за ротмистра…

Марушка вскинула голову:

— Пижма хороший… Я его очень, очень люблю…

— Да, да, а инженер Янек Кальман плохой. — Он отодвинул чашечку на середину стола. — Инженер Кальман! — повторил Янек. — Помнишь, как я бросил учебу? Что-то тогда не понял…

— И пропал на два года, — подхватила Марушка.

Он ее не слушал, продолжал:

— Да, да, что-то тогда не понял… в новой общественной жизни… Потом осознал, увидел: коммунисты самые верные друзья чехословацкого народа, и снова взялся за учебу… Но… тебя упустил. — Кальман умолк, склонив красивую голову на грудь.

Марушка чуть не рассмеялась: такой здоровый, такой сильный, а может быть ребенком, но Янек вдруг расправил плечи, и в глазах его, больших и глубоких, блеснул холодный свет:

— Поумнел я теперь, Марушка… Правда, работа у меня подвижная — мотаюсь по всем участкам, приходится часто выезжать в Прагу. Он начал рассказывать об экономических возможностях Шумавы, о планах перестройки старых лесных заводов и кончил тем, что ему не хватает рабочих рук: лесорубы с неохотой едут в Шумаву, боятся Яноткиных пуль… Говорят, он неуловим, стреляет — что ни пуля, то наповал. — Боюсь я за Пижму, горяч, безрассуден!

Взгляд Кальмана скользнул на живот Марушки, и она почувствовала, как по телу побежали мурашки.

…Марушка не слышала, как под Кальманом проскрипели ступеньки, ее мысли были заняты Пижмой. Потом она погасила свет, попыталась найти серпок луны, но не нашла: небо и лес слились в единую плотную темень… А ветер гудел, как и прежде, тяжело, с надрывом. Вдруг Марушка увидела перед собой милое, серьезное лицо Пижмы. «Здесь проходит граница социалистического лагеря. Ты уж меня извини — жить будет нелегко».

Марушка вздрогнула, лицо Пижмы исчезло, а слышалась песня:

Это пели лесорубы, выходя из трактира и направляясь к своим домикам, расположенным здесь же рядом, на берегу горной речушки. Выделялся крепкий голос Кальмана:

Потом все стихло, погрузилось в привычную тишину. Марушка легла в постель, сомкнула ресницы, и, хотя не думала о Кальмане, ей тотчас же вспомнилось, как однажды перед футбольным матчем Янек поспорил с сыном полковника Жишки — Францем, тогдашним студентом и заядлым болельщиком команды «Шумава». Янек предложил пари: если «Шумава» одержит победу, то он, Кальман, босым провезет Франца на тачке по каменистой тропке, проходящей вдоль пограничного хребта. «Двадцать пять километров!» — воскликнул Франц. Он знал, что по этой тропе нельзя пройти и трех километров, и вовсе не потому, что она усыпана острыми камешками: подножие хребта теперь особая зона, чтобы туда попасть, надо иметь специальный пропуск. «Хоть сто! — упорствовал Кальман. — Не мне же босым тачку везти, а тебе, Франц…» «Ах так! — горячился Франц. — Я сделаю все для того, чтобы ты вез меня все двадцать пять километров… Марушка, будешь свидетелем».

«Шумава» выиграла встречу, а Франц достал пропуска на три человека…

Янек вез Франца, а Марушка шла вслед и хохотала безудержно… Потом… потом через три километра заметила, что ступни Янека кровоточат. Она уже не смеялась, умоляла остановиться. Но Кальман, обливаясь потом, вез и вез, поскрипывая зубами… «Сумасшедшие! — наконец заплакала Марушка. — Янек, пожалей свои ноги. Франц, прости его, спорить больше не будет». Кальман послал к черту и прощение Франца, и мольбу Марушки: он сполна отдал свой проигрыш и даже больше — в больнице, куда попал сразу по возвращении в город, ему напрочь удалили большой палец правой стопы…

Потом Янек ходил в героях, а у нее, у Марушки, возникло к нему какое-то странное чувство: она стала бояться Кальмана, и, когда Пижма вспоминал о нем, Марушка старалась уйти от разговора.

Она открыла глаза, поправила на себе пуховое одеяло, подумала: «Напрасно Пижма тревожился, я нисколечко не люблю Янека. Понял, Пижма, не люблю…»

И быстро заснула.

Утром Пижма повстречал рогатого красавца: козел стоял на самой вершине скалы и смотрел навстречу солнцу — красному шару, встававшему на востоке. Минуты три ротмистр любовался гордой осанкой животного, освещенного бледно-розовыми лучами. И это большое солнце, пришедшее оттуда, где, по убеждению Пижмы, всегда день, и шумавский красавец-крепыш, стоявший на горе, как-то сразу сняли с его плеч тяжесть ночного труда, и он тихо сказал:

— Вот так и держись в жизни!

Рогатый качнул головой и вдруг бросил свое крепкое тело вниз, на чернеющую площадку, и, не задерживаясь там, скрылся в чащобе. Пижма догадался: красавца кто-то спугнул и этот «кто-то», видимо, находится за скалой.

Прямо подняться было невозможно: крутой каменистый скат возвышенности теперь, под лучами солнца, покрылся слоем талого снега, ноги скользили как по льду. Пижма решил идти кружным путем…

Деревья росли очень густо, настолько густо, что Пижма еле продирался сквозь них, то и дело цепляясь плечами за шершавые стволы молодых сосенок и елочек. Он был поражен, что эти стволы крепки и неподатливы, будто отлиты из металла: у него горели плечи, перед глазами появлялись желтые круги… Но круги быстро пропадали; в голове Пижмы властвовала одна и та же мысль: «Останавливаться нельзя, впереди Янотка…»

Пижма выбрался из плотной массы стволов так внезапно, что некоторое время чувствовал себя будто в полете: идти было легко, словно и не было под ним земли. Остановился лишь тогда, когда увидел перед собой темный, искривленный оскал расщелины. Он знал глубину этой пропасти, знал, что по ее дну течет горный ручей, течет так быстро, что упавшее с кручи бревно течение подхватывает, как щепку, и уносит бесследно. Пижма на мгновение остановился, но, не раздумывая, сжавшись в комок, напружинился и… прыгнул через расщелину. Что-то рыкнуло внизу, рыкнуло с дикой озлобленностью и тут же захлебнулось: под ним была земля, и Пижма даже не оглянулся, чтобы посмотреть в черную пасть смерти…

Снова начался лес, но теперь он был реже — участок отводился под разработки, и поэтому здесь царствовали чистота и порядок — ни травинки, ни кустика.

Пижма сообразил, что его белый маскхалат виден далеко среди потемневших стволов. Он сбросил его. Песочного цвета куртка, такие же брюки, спущенные на голенища теплых, на меховой подкладке, сапог, теперь почти сливали его с лесом.

«Сразу не заметит», — успокоился Пижма: он был почти убежден — козла спугнул Янотка. Ротмистр шел осторожно, ощупывая острыми глазами окружающую местность. К полудню он вышел к противоположной стороне каменной горы. Здесь вновь начался снежный покров, и Пижма облачился в белый халат, надвинув на голову башлык.

Нет! Не Янотка, Кальман… Инженер осматривал лес, топориком делал метины на стволах. Ну конечно же, для порубки. Настроение сменилось. Пижма отвернул башлык — кого теперь остерегаться. Он не подошел к Кальману, круто взял влево, чтобы проверить ловушку, которую смастерил сам в механическом цехе лесного завода. В поединке с Яноткой она была его последним козырем. О ловушке никто не знает, даже начальник отряда. Он установил ее ночью, по его мнению, в том месте, которое Янотка не может обойти, если попробует удрать за границу, — другие вероятные проходы он перекрыл круглосуточными нарядами.

Лощина оказалась пустынной, как и прежде, с нехоженым настом, по которому, пробегая, вихрились снежные дымки. Тростиночка, обозначающая замаскированную ловушку, дрожала на ветру. Пижма смотрел на нее долго, а видел не тростиночку — Янотку: громадный детина, одетый в меховушку, беспомощно пытается освободиться от железного капкана. Тянет, но куда уйдешь с такой тяжелой колодой, два шага не сделаешь — от боли закричишь на всю округу. На то и рассчитывал.

А вот лица Янотки так и не вообразил — ни разу не видел, каков он, этот Янотка. И рассказы лесорубов не дали четкого представления. Может быть, он вовсе не чех, а недобитый гитлеровец, мутит головы молодежи, запугивает. Пижме не хотелось, чтобы Янотка оказался чехом или словаком, пусть лучше под этой кличкой скрывается кто-нибудь оттуда, из Западной Германии…

Лес обрывался в двадцати шагах, далее начинался пустырь, изрытый воронками и траншеями. Это уже чужая земля. И как-то даже смотреть на нее неохота. Неохота — и только.

«Добрый Пижма, чудак ты из чудаков, земля сама по себе везде одинаковая». Не-ет, Марушка, ты мне это не говори, с той земли пришла война, а за ней лагеря для заключенных, колючая проволока, а за ней люди — старики и дети… С запада и Янотка пришел в наши леса, страх принес… Вот Кальман… ничего не боится, один стучит топориком — тюк, тюк. Лес валит, доски гонит для Праги. Пилит и строит…»

Марушка опять одна, ходит из комнаты в комнату, все прислушивается. Нет, не к ветру, гудящему за окном, — к шумной песне лесорубов. Приятно, когда слышится:

Как-никак, а на этой границе ее Пижма стоит, заставой командует — стережет землю свою.

Прислушивается Марушка к тому, кто скоро-скоро новой жизнью наполнит их квартиру. Дочь или сын — все равно: тогда, товарищ ротмистр, можешь гоняться за Яноткой днями и ночами, ей скучно не будет, заботушки хватит.

Она присела у окна — еще не вечер, но синевой уже тянет, и лес темнеет. Скоро повторится любимая Марушкина сцена: войдет пахнущий лесом Пижма, кликнет: «Марушка, ты дома?» Она, как всегда, не ответит, тихо, крадучись, сзади обхватит его голову и затем уже крикнет: «Я — король Шумавы Янотка!» А Пижма, ее здоровяк Пижма протянет: «Ты — король, а я — солдат Шумавы! Именем закона!»

И поцелует ее, и уж потом, когда разденется, повесит шубу, скажет: «У Янотки на правой ноге нет большого пальца». Она ему в ответ: «Заливаешь, ротмистр!» Пижма вдруг надуется, как самовар раскипится. А Марушке смешно, потому что знает: все это — видимость: у Пижмы очень доброе сердце.

Скрипнула лестница. Марушка накинула на плечи платок и стала к простенку, протянула руки…

— Кальман!..

— Здравствуй, Марушка. — И, как в прошлый раз, присел на краешек скамейки.

Что это он заладил? Марушке стало зябко, она подвинулась к печке. Эх, Кальман, Кальман, все уже былью поросло. Да ничего и не было.

— Слышал я, что товарищ Жишка приезжает на заставу…

— Не знаю.

— Как же так, разве Пижма не говорил? Он дома? — Кальман даже глаз не поднял, смотрел на свои ноги: он-то знал — Пижма в лесу, за Яноткой охотится. — Хотел просить товарища Жишку: пора кончать с бандюгой! — И опять не поднял головы, лишь усмехнулся уголком рта. — План горит. Не каждый идет на рубку. Трактора простаивают.

— А вот Пижма говорит: у Янотки нет большого пальца на правой ноге. Как у тебя, Кальман.

— Откуда он знает, что у меня нет большого пальца?

Поднялся, головой почти в потолок. Ой, какие страшные глаза у него.

— Кальман, что с тобой?

— Ты сказала? — Он подвинулся к Марушке вплотную.

— По следам определил… Правый носок не так сильно печатается на снегу. Он, наверное, придумал… все это.

— Погоди, кажется, Жишка подъехал. Сейчас вернусь.

Кальман сбежал по лестнице, потоптался на нехоженом месте. Боже мой! Точно, не так сильно. Вот он какой смекалистый, этот Пижма!..

Вернулся и сразу попросил кофе.

— Нет, ошибся, не товарищ Жишка. Чья-то машина проехала.

Кальман курил: три затяжки и один глоток кофе. Марушка открыла форточку и, не отходя от окна, поискала знакомый серпок луны…

— Закрой форточку… Поют всякую чепуху…

Повернулась от окна.

— Кальман! Янек!

— Молчи!

Он поднял топорик еще выше.

— Янек!..

Кровь залила лицо. Упала она позже, когда уже Кальман грохнул дверью и скрылся внизу с топориком за пазухой, уверенный — все равно упадет, умрет — удар был сильным.

«Пижма, ты уходишь?» — «Ухожу, Марушка». — «Опять один?» — «Один…» Это он, чтобы не уснуть, мысленно разговаривает с Марушкой. Всю ночь посты проверял, а на зорьке решил заглянуть в ловушку, не потревожил ли кто снежный покров, стоит ли тростинка или… «Ох это «или»!» — Пижма не досказывал, кто мог сломать одинокую и дрожащую на холодном ветру тростинку. Зорька лишь угадывалась в усиливающемся ветре да в шорохе просыпающихся ветвей. Еще было темно, с трудом разглядывались стволы деревьев, и Пижма шел почти ощупью, наугад. Усталость давила на плечи, слипались глаза.

И все же рассвет наступил как-то неожиданно, вдруг. Пижма огляделся, заметил белеющие отметины на стволах — Кальман оставил. Дальше запретная зона. Пижма хотел было обойти, чтобы не оставлять следов, которые могут сбить с толку пограничников, — шагнул в сторону и тут рядом заметил отпечатки ног. Он лег, начал рассматривать следы. Янотка прошел! Усталость как рукой сняло. Не останавливаясь, он прыжками выскочил к лощине.

— Янотка…

Человек бился в капкане, но не кричал. Пижма подходил к нему медленно, держа пистолет наготове. Сначала над ухом дзинькнула пуля, потом раздался выстрел. Пижма упал. Позади что-то шарахнулось, зашуршало в промерзшем кустарнике. Увидел рога, громадные и разлапистые. Они, покачиваясь, быстро удалялись к скале. Козел вскочил на гору и там, освещенный первыми лучами, застыл, могучий, словно выточенный из самой скалы.

Еще пропели две пули. Пижма крикнул:

— Стрелять бесполезно! Сдавайся!

Пуля не пропела, но выстрел раздался. Если пуля не пропела, значит, в цель. Это Пижма знал. Он поднялся во весь рост и пошел к затихшему человеку. Руки были разбросаны, а возле головы, лохматой, с посиневшим лбом, лежал тяжелый кольт.

— Кальман!..

Да, это был Кальман. И как бы Пижма ни сопротивлялся, ни отгонял мысль, страшную и невероятную для него, он не мог не признать Кальмана. Это был он, убийца Марушки. Но Пижма еще не знал о его злодеянии и поэтому все смотрел и смотрел в лицо Кальману, еще надеясь на какое-то недоразумение. Он освободил ногу от жима, снял сапог… Конечно, на правой стопе не было большого пальца. Потом подобрал выпавшие из сапога листки. На одном из них был список знакомых Пижме людей. В этом списке он нашел фамилию Жишки и свою, по счету предпоследнюю. Прочитал в конце подпись: Янотка, а в скобках стояла буква «К».

— Кальман! — крикнул Пижма и наконец понял, что Янотка и Кальман одно и то же лицо.

Шумавский красавец еще серебрился на солнце, доверчиво смотрел в сторону Пижмы. Ротмистр помахал ему рукой:

— Спокойно, дружище. Солдат Шумавы на посту!

Растаял снег. Шумава зашторила небо листвой. В чащобе полутьма. Будто бы спит лес. Но вот вздрогнула ветка, наклонилась, в прогалине — человек в пограничной фуражке: лицо настороженное, виски белые, словно снегом запорошенные. На какую-то долю секунды перед глазами Пижмы Марушка. Шепчет: «Ты уходишь?» Может быть, это ветер колышет листья над ухом, но Пижма отвечает: «Шумава — мой дом, в нем я навечно — Солдат».

Николай Иванович Камбулов родился в городе Каменске Ростовской области. После учебы в строительном техникуме был старшим мастером на Сталинградском железнодорожном заводе, секретарем комитета ВЛКСМ, тогда же начал сотрудничать в местной и центральной печати. С 1937 года — в рядах Советской Армии. Великую Отечественную войну он встретил на границе политруком заставы. Затем уже боевым корреспондентом прошел путь до памятного Дня Победы.

В послевоенное время Н. И. Камбулов окончил редакторский факультет Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Работая специальным корреспондентом центральных газет и журналов, он пишет репортажи с полей тактических учений, публикует статьи и очерки из отдаленных гарнизонов, принимает участие в войсковых маневрах. Одна за другой выходят в свет его книги о героизме советских людей в годы Великой Отечественной войны и о сегодняшних днях Советской Армии. За роман «Разводящий еще не пришел» автор был удостоен в 1968 году литературной премии Министерства обороны СССР.

Николай Камбулов — писатель с метким взглядом на окружающую нас действительность. Он пристально вглядывается в жизненные явления, вскрывает недостатки, которые мешают продвижению вперед, оптимистически рисует будущее и сам принимает активное участие в его завоевании.