После ужина, когда она прочла благодарственную и вечернюю молитву и хотела уже выйти из комнаты, богатый сын Шульца взял ее за руку и привел к матери, ее, совершенно бедную служанку свою, говоря: «Матушка, благослови нас, — ее хочу взять себе в жены или не женюсь вовсе. Она меня просто очаровала!»

— Она и нас всех очаровала, — ответила старуха Шульц. — Она так же набожна, как и красива, так же скромна, как и невинна. Да благословит вас Господь! От души рада принять ее в дочери.

И вот случилось то, что бедная служанка сделалась самой богатой крестьянкой во всей деревне, да к тому еще и самой счастливой. А у скупого крестьянина, который пришел в ярость из-за нескольких капель молока и вытолкал на улицу верную служанку, все пошло под гору. С исчезновением ужа-золотая коронка исчезло и его счастье; вскоре ему пришлось продать всю скотину, а затем и все поля. Богач Шульц скупил все это, и жена его, украсив зелеными венками своих любимиц, повела их к себе в хлев, гладила их, давала им лизать свои руки и снова сама доила и кормила их.

Однажды, когда она опять была в хлеве, появилась там вдруг и белая змейка. Молодая женщина скорей вынула из кармана золотую коронку и подала ее змейке со словами: «Как хорошо, что ты пришла сюда! Теперь ты получишь каждый день столько молока, сколько хочешь, — а вот, возьми и золотую коронку, благодарю тысячу раз, что ты так помогла мне ею! В настоящее время она мне больше не нужна, — любовь, верность и труд уже сделают меня и вперед счастливой да богатой».

Белая змейка взяла обратно свою коронку и поселилась в хлеву у молодой женщины, в доме которой всегда царили мир, благодать и Божье благословение.

Он осмотрелся кругом и видит, как из расселины скалы выходит седой, как лунь, сморщенный, маленький человечек в коричневой грубой одежде и говорит ему каким-то особенным голосом такие слова:

— Куно фон-Сайн! Зачем нарушаешь ты наш покой? К чему взрываешь в своих владениях самые недра земли? Ты желаешь, чтобы по этим скалам прошла дорога? Ты хочешь назвать своей наследницу замка Фалькенштейн, которая сидит там наверху одинокая и грустит и томится по тебе? Все будет по-твоему, дай только одно святое обещание и клянись, что сдержишь его!

Появление старичка и его речь смутили рыцаря, ему стало жутко, он подумал, что это — искушение злого духа, и что за все счастье ему придется, пожалуй, заплатить ценой собственной души; поэтому он и спросил не без робости:

— Чего ты требуешь?

Тогда старичок сказал:

— Дай мне твое рыцарское слово в том, что завтра же ты велишь в своих владениях засыпать все шахты, рудники и подземные галереи, которые мы и без того, если бы захотели, могли уничтожить, затопив их, — тогда, нынешней же ночью мы сравняем все скалы; так что, если ты обещаешь с своей стороны исполнить все, чего я требую, завтра же, среди бела дня ты прискачешь к замку на своем коне и напомнишь владельцу Фалькенштейна о данном им слове.

Страшно обрадовался рыцарь, услыхав эти слова, согласился охотно исполнить все, чего требовал гном, и спокойно отправился спать. С наступлением ночи началось кругом замка Фалькенштейн удивительное движение: что-то грохотало, что-то стучало, гремело, копали киркою, сгребали камни лопатами, — это тысячи маленьких горных духов спешили исполнить великую задачу, — это тысячи карликов, одаренных гигантской силой, работали для общего дела. И, лишь только утром пропели первые петухи, оно было окончено, а когда солнце поднялось над дальними горами Спессарта, Куно фон-Сайн скакал уже по новой дороге и трубил в свой рог к великому удивлению сторожа с башни Фалькенштейна.

Однако, еще сильнее было удивление самого владельца замка; он от души порадовался, увидав желанную дорогу, и сдержал свое рыцарское слово, отдав дочь в супруги верному Куно. Рыцарь Куно также сдержал слово, данное карлику: он тотчас же приказал засыпать землей и уничтожить все свои серебряные рудники. Дорога же, которую по скалам проложили гномы, и до сего дня зовется Чертовой дорогой.

В это время с горы съезжал молодой парень, он сидел на осле, посвистывал и напевал песенки. Повстречавшись с бедным торговцем, он спросил, почему тот так плачет и отчаивается. Узнав, что за несчастье приключилось, человек на осле пожелал узнать, как же велика потеря и весь убыток.

— Ах, от восьми до девяти талеров, считая барыши, которые я имел бы от разбитого товара! — рассчитал торговец, вздыхая.

— Я рад помочь тебе, простофиля ты этакий, — сказал сидящий на осле, — но у меня самого нет ни гроша. Однако, знаешь ли что? Внизу, в долине живет мельник, плут преестественный и трактирщик к тому же. Он так обмеривает мукой, словно у его посетителей и глаз нет, и так же, — по христиански, — обмеривает и обсчитывает своих гостей, когда те изредка завертывают в его трактир. Он — олицетворенная жадность и страсть к наживе, и вот, пусть в наказание он-то и вознаградит тебя за убыток.

— Да как же возможно, чтобы скупой и корыстолюбивый человек сделал это сам от себя? — возразил торговец стеклом, шагая рядом с наездником и услужливо ведя под уздцы его осла, когда им приходилось спускаться слишком круто.

— Сам от себя? — сказал тот с насмешкой. — Нет, любезный приятель! Сам от себя мельник ничего подобного не сделает, в том я убежден, — но он должен будет сделать это. Мы продадим ему моего осла, который, между нами, стоит двенадцать талеров. Если ему уступить осла за девять талеров, то он с радостью согласится на эту цену да еще накормит нас в придачу.

— Да, но… добрейший господин, неужели вы… желаете? — спросил торговец робким голосом, — желаете вашего осла… Из расположения ко мне?..

— Продать мельнику, — добавил наездник. — А почему же нет, приятель? Это мне ничего не стоит: ослов ведь существует еще много.

Торговец стеклом еле мог верить своему счастью. Ему казалось невероятным, чтобы человек, у которого, как он сам сознался, не было ни гроша, отказался в пользу другого от довольно ценного осла, — ведь он, разумеется, и не подозревал, что владелец осла был никто иной, как шутник горный дух, благодаря которому и случилось все несчастие и весь убыток.

Вскоре оба путника добрались до мельницы, у дверей которой стоял мельник и радовался при виде подъезжающих гостей. Он одобрительно взглянул и на статного, по-видимому, хорошо откормленного ослика; такими на вид, сильными да гладкими, отнюдь не были ослы на его мельнице.

Гости велели подать себе хлеба, колбасы, пива; слово за словом, и торговец рассказал о своем горе: мельник так и покатился со смеху, надрывал себе животики и держался за свои толстые бока. Это бесило торговца, и его спутник не раз делал ему знаки, чтобы он оставался спокойным.

Когда мельник нахохотался вдосталь, послышалось вдруг ржание и крик осла, которого привязали снаружи у дверей; мельник тотчас перевел разговор на него: «Право, славный у вас осел! Сколько лет?» — «Четыре» — «Что стоит?» — «Не продажный.» — «Жаль, мне бы он пригодился! На прошлой неделе у меня околел один осел». — «Закормили, господин мельник», — подъязвил гость. — «Ого, вот уж наоборот», — оговорился мельник. — «Вот как? Жаль было бы тогда моего осла, если бы он попал к вам в руки. Мой осел привык есть хорошо».

— Ну, разумеется, — поправился мельник, — ведь и моему ослу ни в чем недостатка не было. Я только хотел сказать, что мой осел сам не хотел ничего есть, вот оттого и извелся. Я бы предложил за вашего хорошенькую сумму — талеров семь.

— Ого-го! Их-то мне и недоставало! — пошутил владелец осла. — Куда хватили! За такого чудного осла семь талеров? Не продам и за двенадцать.

Тут мельника чисто одолела страсть купить осла. «Дам восемь талеров!» — вскричал он, сунул руку в карман и зазвенел деньгами. — «Давайте одиннадцать и по рукам!» — «Нет, девять — пусть это будет мое последнее слово!» — вскричал мельник. — «Десять, вот мое последнее слово, и по счету за нашу еду ни гроша», — сказал владелец осла.

Мельник почесал затылок, поторговался еще, но гость оставался непоколебим.

— «По счету не платим, да еще десять талеров, ни гроша, ни полушки меньше, вот что!» — «Да вы настоящий камень!» — жаловался мельник. — «О, да! Скажите лучше — целая каменная глыба!» — слышался возражающий голос гостя.

У мельника больше сил не хватало отказаться от осла. Охая и кряхтя, отсчитал он и положил на стол десять талеров, но никак не крупными монетами, а мелочью — грошами, да тоненькими полушками с прилипшими к ним мукой и плесенью. Пересчитав несколько раз гроши мельника, гость сложил их в кожаный мешочек и передал своему спутнику, между тем как мельник выбежал из комнаты, чтобы поскорей увести своего осла в конюшню.

Торговец стеклом был совершенно поражен такой щедростью, собрался благодарить своего благодетеля, но тот перебил его:

— Отложи-ка в сторону свою благодарность! Я должен тебе девять талеров, десятый получай за свой испуг. Теперь ступай в конюшню, посмотри, что делает мельник, да и убирайся отсюда по добру, поздорову! Если мельник спросит обо мне, то скажи ему, что мой и след уж простыл.

Обрадованный торговец взвалил на спину корзину с осколками и двинулся через двор к конюшне, где только-что купленный осел уже без уздечки стоял у яслей. Собственноручно подостлал ему мельник свежий вереск и разбросал по яслям душистое, нежное сено.

Каково же было удивление торговца стеклом, и каков был испуг мельника, когда осел обернулся к нему, посмотрел на него самым странным образом, покачал сомнительно головой и своими длинными ушами, рыгнул, открыл широкую пасть и заговорил грубым человечьим голосом: «Ты до-до-добрый малый, до-о-обрый мельник, — жаль, но я не ем се-е-ена! Я ем только все ва-а-ареное да жа-а-ареное!»

В ужасе вылетел мельник из конюшни, чуть не сбил с ног торговца стеклом и закричал:

— Сам дьявол в конюшне! Где же этот негодяй, который продал мне такую нечисть?

— От него уж след простыл! — закричал ему торговец и залился таким же смехом, каким перед тем мельник смеялся над его горем.

Мельник созвал всех своих работников и с криком рассказывал каждому о говорящем осле; все это происшествие казалось ему слишком невероятным, — он еще мало видывал видов на белом свете; его работники тоже удивлялись и думали, что их хозяин с ума сошел. И вот, он повел их всех в конюшню, чтобы показать осла, — но что же? — перед яслями висел на недоуздке пучок соломы. Тут уж мельник стал уверять всех убедительнейшим образом, что он сам битый осел.

Между тем торговец отправился своей дорогой, благословляя горного духа и от всей души радуясь, что недоброжелательный мельник сам испытал, что значит убыток и досада.

Но мальчик надел шапку, сделался невидимым, и они ничего не могли поделать с ним. Тут они подняли все вместе жалобный визг и плач и стали просить невидимого вора, чтобы он, во что бы то ни стало, возвратил им шапку.

— Во что бы то ни стало? — переспросил карликов умный малый. — Это для меня дело подходящее; мы можем сторговаться. Сперва мне только надо сообразить, в чем именно это «что» состоит. Прежде всего спрашиваю: где мои братья? — «Они внизу, в недрах зеленых гор!» — ответил карлик, которому принадлежала шапка-невидимка. — А что они там делают? — «Служат нам». — Так, они служат вам, а вы — мне. Живо! Подавайте их сюда! Их служба кончена, начинается ваша!

И вот подземные людишки должны были покориться земному человеку, так как обладанием шапки-невидимки он добился власти над ними.

Встревоженные и опечаленные карлики пошли теперь со своим повелителем к отверстию, которое вело во внутрь зеленой горы; оно со скрипом открылось и все быстро исчезли за ним. Подземелье представляло из себя массу огромных палат, длинных галерей и маленьких комнат и каморок, приспособленных для различных потребностей карликов. Не успев еще хорошенько оглядеться, мальчик первым долгом приказал привести к себе братьев. Они явились, одетые, как слуги, и закричали, увидав брата:

— Ах, вот и ты здесь, наш милый, добрый брат, наш малыш! Вот мы и все трое вместе, но теперь мы все под властью этих подземных духов и не увидим никогда ни света Божьего, ни земных лесов, ни цветущих полей!

— Милые братья, — возразил младший брат, — мне думается, что и на нашей улице будет праздник. Подать сюда роскошные барские одежды для моих братьев и для меня! — приказал он карликам, крепко держа в руках драгоценную шапку-невидимку.

В одну минуту приказ его был исполнен, братья переоделись, и покоритель карликов велел подать обед, состоящий из самых изысканных блюд и лучших вин. Затем началось пение, музыка, театр и танцы, — во всех этих искусствах карлики были мастера, каких и свет не производил. Потом принесли роскошные постели для отдыха. После отдыха во всем подземном царстве зажгли великолепную иллюминацию, привезли хрустальную карету, запряженную чудными лошадьми, и братья поехали кататься по зеленым горам, чтобы осмотреть все, что было в них достопримечательного. Они проезжали по ущельям, усыпанным драгоценными каменьями, видели грандиозные водопады и водоскаты, любовались, как цветут металлы, подобно цветам, — туч были и серебряные лилии, и золотые подсолнечники, и медные розаны, — все сияло блеском, роскошью и великолепием.

Наконец, властелин карликов начал торговаться с ними из-за шапки-невидимки и предложил им тяжелые условия. Во-первых, он потребовал напиток из чудесных целительных трав, сила которых так хорошо была известна карликам; этим напитком он хотел исцелить больное сердце своего отца и вызвать в нем любовь ко всем трем сыновьям. Во-вторых, он потребовал такое сокровище, какое лишь подобает подарить царской невесте, — его он назначил отдать своей любимой сестре. В-третьих, он потребовал целый воз драгоценных каменьев и художественной утвари, какую только карлики умели изготовить, и еще целый воз золотых монет, — ведь говорится: деньги каждого соблазняют, а братьям так от души хотелось пожить богачами. Затем он пожелал иметь для каждого из братьев по карете самого удобного устройства, с хрустальными стеклами, и чтоб к каждой карете было все необходимое: кучера, лошади, роскошная упряжь.

Слушая эти приказания, карлики только переминались с ноги на ногу, изгибались в три погибели, имели такой жалостный вид, что камень растрогался бы; но их стон и охи ни к чему не привели.

— Ну, если не хотите, — говорил грозный повелитель, — отлично, — тогда мы остаемся у вас; здесь жить недурно, а я еще от вас всех отберу шапки-невидимки. Тогда увидите, что будет с вами, — убьют каждого, как только завидят. Этого еще мало! Взберусь я наверх, на землю, наберу жаб да и пущу их на ночь в постель каждому из вас.

Лишь только повелитель произнес слово «жаба», как все карлики бросились в отчаянии на колени и завопили: «Смилуйся! смилуйся! Ради всего на свете, только не это! Только не это наказание!» — ведь жабы для карликов чистая смерть и ужас. Вздыхая, согласились они на все и тотчас же отправились на работу, чтобы добыть все требуемое и в точности исполнить повеления своего строгого властелина.

А между тем на мельнице угрюмого мельника дела шли неважно. Когда младший сын также ушел, старик заворчал:

— Ну, и тот пропал, словно сквозь землю провалился, — так-то оно всегда: расти детей, а они тебе спину поворачивают. Хорошо еще, что девочка со мной, мое сокровище, моя любимица!

Любимица же сидела смирно да плакала.

— Опять ты плачешь! — ворчал старик. — Думаешь, так я и поверил, что ты плачешь о своих братьях? О том несчастном убиваешься ты, который собирается посвататься за тебя. У него нет ни гроша, у меня ни гроша, — у нас всех троих вместе, значит, ни гроша. Слышишь ли, как мельница стучит? Не слышишь? Я тоже не слышу. Мельница стоит, — я не могу работать, а ты не можешь ехать венчаться, — или ты желаешь справить нищенскую свадьбу? Что скажешь на это? — Такого рода речи слушала дочь ежедневно и изводилась от своего тайного горя.

И вот, в одно прекрасное утро три кареты подкатили к мельнице; малютки — кучера правили лошадьми, малютки-лакеи отворили дверцы карет; три красивые молодчика, одетые, как какие-нибудь принцы, вышли из них.

Множество прислуги стало возиться около других экипажей: снимали, разгружали, отвязывали ящики, тюки, тяжелые сундуки, — и все это потащили на мельницу. Немые от удивления, стояли мельник и его дочь.

— Доброе утро, отец! Доброе утро, сестрица! Вот и мы явились! — вскричали все три брата разом. Однако, ни отец, ни дочь все еще не двигались и смотрели на них, выпуча глаза.

— Чокнемся же за наше возвращение, милый батюшка! — воскликнул старший сын, взяв из рук одного из лакеев бутылку благородного напитка, который он налил до краев в золотой бокал самой искусной работы и подал его отцу. Тот выпил, передал дальше, и все пили.

Чудесная теплота разлилась по всем жилам старика, согрела его холодное сердце; теплота эта стала огнем, пылающим огнем любви. Отец заплакал, бросился обнимать сыновей, целовал и благословлял их. Тут явился и жених дочери, он тоже отведал чудесного напитка.

От всей этой радости быстро завертелись мельничные колеса, так долго стоявшие без движения, — клипп да клапп, — еще и еще, — клипп да клапп, — вертятся они еще и еще.

Старушка спросила: «Что, нравится тебе эта собака?» — «Это прекрасный пес, — отвечал он, — но мой был еще лучше». Тогда старушка закричала: «Догоняй!» Вошла собака еще больше ростом и красивее, а старушка спросила. «Ну, какова эта?» — «Она мне тоже очень нравится, — отвечал молодой мясник, — но моя была мне милее». Тут старушка крикнула еще раз: «Летун!» — и в хижину вскочила огромная борзая собака прекрасного сложения. Молодой мясник и не ждал вопроса старушки, нравится ли ему этот пес, а воскликнул тотчас же:

— Вот это пес, так пес! Точно такой на вид был мой «Хватай», и если бы я своими глазами не видел, как пристрелили его, я сказал бы, что это он самый и есть.

— Я подарю тебе всех трех собак, — заговорила старуха, — но не забывай меня, бедную старую обитательницу леса и не презирай меня за бедность!

Так как молодой парень обещал помнить ее, то она вытащила из кармана свисток и, подавая его парню, сказала:

— Береги хорошенько этот свисток, потому что им во всякое время ты можешь позвать собак на помощь!

Поблагодарив добрую старушку, наш путник расстался с ней и бодро зашагал по дороге, которую она ему указала, как самую верную. Все три собаки весело понеслись, то забегая вперед, то отставая; они играли друг с другом, гонялись по дороге, и молодой человек забавлялся, глядя на них.

К вечеру добрался он до гостиницы, которая стояла совсем уединенно все еще в том же огромном лесу, которому, казалось, конца не было. Перед домом стояла молодая служанка и мыла деревянные кадки. Она точно испугалась, увидев юношу, и стала делать ему знаки, чтобы он не входил в дом. Но тут дверь отворилась, показался сам хозяин и пригласил запоздалого путника войти, при чем объявил ему, что он сам тоже мясник.

Как-то больно защемило сердце у юноши, но рассуждать было некогда, наступала ночь, а тут он все же был под кривом, да и голод и жажда давали себя знать. Он вошел в горницу, присел, и все три собаки улеглись у его ног. Он заказал себе кушанье; ждать не пришлось, сейчас же подали ему большой кусок мяса с жирной подливкой и хороший кусок хлеба. Наш путник принялся за еду, а хозяин сел на скамью, около печки и посматривал на гостя; других посетителей в доме, невидимому, не было.

Не успел еще молодой человек поесть хорошенько, как дверь отворилась, и вошла хозяйка с тарелкой в руках; на тарелке лежали три куска хлеба, намазанные жиром. Хозяин встал и шепнул что-то своей жене.

— Приятного аппетита! — сказала хозяйка путнику, который только что отодвинул свою тарелку.

— Благодарю покорно, хозяюшка! — ответил тот.

— Ну, пойдем, покажем ему, где он ляжет спать, — обратилась она к мужу и подала ему свечку. — Собак надо отправить в конюшню!

— Нет, я беру собак с собой, — возразил на это молодой мясник.

— Это мы увидим, — проговорила хозяйка.

Хозяин пошел вперед со свечей и открыл дверь в следующую комнату; за гостем шла хозяйка; она несла три куска хлеба, намазанные жиром, и исподтишка показывала их собакам, возбуждая этим их аппетит. Вошли в комнату; в ней висело всевозможное вооружение, тут же лежали цепи, веревки, кандалы и другие подобные вещи, посредством которых делают людей беззащитными.

— Однако, как много здесь оружия, — заметил гость с удивлением.

— Да, когда живешь в этом лесу так уединенно, — отвечал хозяин, — приходится подумать обо всем; моя прислуга умеет хорошо обращаться с оружием.

При этих словах хозяин отворил вторую дверь и прошел вперед, хозяйка же бросила на пол один из кусков хлеба «Кусай» схватил его. Но, пока собака ела хлеб, хозяйка захлопнула дверь и закрыла ее на замок, так что «Кусай» остался замкнутым в комнате с оружием.

Совершенно необыкновенный вид имела вторая комната, точно это была кладовая какого-нибудь торговца платьем в большом городе. У всех стен стояли вешалки, завешенные всевозможными роскошными одеждами, мужскими, женскими и детскими. Молодой человек смотрел на все это с удивлением и недоумевал, для чего бы нужны были все эти одеяния. Между тем, хозяин открыл уже третью дверь и приглашал гостя пройти в нее. Тут хозяйка бросила второй кусок хлеба. «Догоняй» схватил его, и пока он с жадностью пожирал этот кусок, она быстро захлопнула дверь, и вторая собака оказалась в плену.

Третья комната, в которую попал молодой мясник, следуя за хозяином, была великолепно убрана. В ней стояли бочки, полные золотом, а по стенам размещены были шкапы со стеклянными дверцами, за которыми все сияло и блестело: тут были и драгоценные украшения, и золотая, и серебряная утварь, отделанная дорогими каменьями. Еще никогда ничего подобного не приходилось видеть молодому мяснику, и он не мог вдосталь надивиться, не мог представить себе, каким образом все это попало в уединенную лесную гостиницу.

Теперь хозяин отпер четвертую комнату, а хозяйка бросила третий кусок хлеба. За ним поспешно прыгнул голодный «Летун» — хап! — дверь захлопнулась, и добрый пес остался в комнате, где хранились сокровища. А надо заметить, что его господин и понятия не имел о том, что около него нет ни одной из его верных собак, а только с любопытством последовал за хозяином в четвертую комнату. Она была совершенно пустая и имела ужасный вид — настоящий каземат; стены ее были забрызганы кровью, на полу повсюду тоже виднелись пятна запекшейся крови.

Страх обуял молодого человека, а хозяин сказал грубым голосом:

— Парень, многие гости расстались здесь со своей жизнию, и тебе предстоит то же, если ты не согласишься сделаться нашим сообщником по грабежу и убийствам.

У бедняги от ужаса душа ушла в пятки, но он все-таки собрался с духом и сказал:

— Лучше умереть, чем стать вашим товарищем!

— Как желаешь, — проговорил хозяин. — Приготовься же, сейчас ты должен умереть, — и он взял в руки тяжелый блестящий топор.

Становилось совсем жутко, заметно было, что хозяин не шутит. Оглянувшись, молодой мясник, наконец, увидел, что его собаки исчезли, и он остался один, безо всякой помощи. Тут он взмолился хозяину:

— Если уж смерть для меня неминуема, то дай мне хоть столько времени, чтобы я прочел «Отче наш»!

— Пожалуй, помолись, — сказал хозяин.

Тогда молодой человек начал горячо молиться и среди молитвы вспомнил про свисток, который ему дала добрая старуха, и которым он мог созвать всех трех собак. Сейчас же вынул он его из кармана и засвистал.

— Это что за молитва, парень! — закричал хозяин в ярости и замахнулся топором. Но не успело еще страшное оружие опуститься на несчастную жертву, как «Летун» с быстротой молнии вскочил в комнату, схватил хозяина за затылок, а «Догоняй» и «Кусай», очутившиеся тоже тут, набросились на него, и все трое разорвали его на тысячи кусков.

— Слава Богу! слава Богу! теперь я спасена! — воскликнула хозяйка, бросившись на колени.

— Нет, баба! — закричал теперь гневно молодой человек. — Ты сообщница убийцы, ты тайно удалила моих собак, чтобы сделать меня беззащитным и забрать под свою власть!

— О, будь милосерд! — умоляла хозяйка. — Я принуждена была исполнять волю этого тирана, который однажды тоже захватил меня и так все время держал в плену. О, не убивай меня! оставь мне жизнь, я подарю тебе золотую табакерку!

— Вот, что еще придумала! Не надо мне табакерки, я никакого табаку и не нюхаю! — возразил молодой мясник.

— Да этого и не надо, — эта табакерка вещь заколдованная! Всякий, кто понюхает из нее, когда ты повернешь крышку направо, остается в стоячем, сидячем или лежачем положении до тех пор, пока ты не повернешь крышки налево. Ради самого Бога, оставь мне жизнь! Сделай это и ради самого себя, — ведь твои приключения еще не кончились. Одна я знаю, где живут все сообщники моего мужа: их целая шайка — разбойников и убийц; ты не уйдешь от них и при помощи своих собак.

Тут хозяйка указала ему вход в тайный разбойничий притон, куда, как в подполье, вела подъемная дверь. Молодой мясник поднял ее и впустил вперед своих трех собак, с которыми никто не мог справиться, и они в один миг загрызли всех разбойников.

Тогда молодой человек собрал все сокровища, отослал из них часть доброй старушке, благодаря которой у него были такие славные собаки; столько же драгоценностей и денег отослал своей матери, остальное поделил между слугами, особенно наградив ту служанку, которая предостерегала его. Затем, сопровождаемый своими тремя собаками, отправился он дальше.

В один прекрасный день повстречалась ему по дороге карета. Она имела очень печальный вид, так как вся была покрыта черным, даже и кучер и лошади были в черном. Молодой человек расчувствовался и остановился, печально глядя на карету. Кучер, порядочный болван и грубиян на вид, раскричался на мясника:

— Эй, ты, повеса, чего зеваешь? Прочь с дороги, не видишь разве, что принцесса едет?

Такое невежливое обращение оскорбило доброго малого, и он крикнул, чтобы «Летун» поучил кучера хорошим манерам. «Летун» вскочил на козлы, взял кучера за ворот, потряс его, как зайца, стянул с козел и окунул в лужу так, что грязь текла с него ручьями. После такой операции «Летун» опять втащил кучера на козлы; тот заметно присмирел, а наш путник посоветовал ему, если он желает избегнуть подобных испытаний, быть впредь повежливее даже с теми людьми, которые идут пешком. При этом он бросил любопытный взгляд внутрь траурной кареты и увидел в ней принцессу, одетую во все черное и плакавшую горькими слезами. А так как он совершенно скромно спросил о причине ее горя, то принцесса и рассказала ему о своей печальной судьбе.

— Я дочь короля, владеющего здешней страной, — начала она. — Могучий и злой волшебник наслал на нас голод и дороговизну до тех пор, пока я не соглашусь принадлежать ему. Отец мой любит свой народ и свою землю больше меня и самого себя, он согласился пожертвовать мною, — и вот меня, несчастную, везут теперь к этому злодею.

— Но, прелестная принцесса, зачем же вы едете так одна-одинешенька? — спросил путник.

— Да, любезный молодой человек, — отвечала принцесса, — всякий побоялся сопровождать меня. Только кучер согласился ехать со мной, да и он, я думаю, сделал это только потому, что сам тоже злодей и сообщник волшебника.

— Прекрасная принцесса, — сказал тогда путник, — дозвольте мне служить вашим камергером, может, мне и удастся действительно сослужить вам службу, избавив вас от когтей злого колдуна.

— Ах, как мне приятно это слышать! — ответила принцесса. — Будь моим камергером, войди ко мне в карету! — Путник исполнил ее желание и всю дорогу так прекрасно занимал ее, что она начала смеяться и немного забыла о своем горе.

Вскоре приехали они к волшебнику. Тот представлял из себя маленькое, уродливое создание; он сидел на обрубке дерева и уже довольно долго поджидал свою высоконареченную невесту; он очень удивился, заметив, что принцесса приехала не одна.

Юноша тотчас же вежливо подошел к нему, представился, как камергер принцессы, и приветливо предложил взять щепоточку табаку из его золотой табакерки. Сердце у него запрыгало от радости, когда он увидел, что тот действительно схватил табакерку и взял из нее порядочную понюшку табаку.

— Итак, высокочтимый господин колдун, — начал молодой человек свою речь, потянув обратно к себе табакерку, крышку которой он повернул в правую сторону, — теперь мы можем поговорить друг с другом совершенно спокойно, — ведь вы теперь прикованный человек.

— Это что значит, дурак! — вскричал волшебник и хотел вскочить, но не мог двинуться с места, точно его пригвоздили к обрубку дерева, на котором он сидел.

— Что же, долго продолжится эта глупая шутка? — спросил обманутый колдун, изводясь с досады. — Я уже устал сидеть. Кончай скорей! — пусть-ка испытает это удовольствие кто другой!

— Ну, я скажу вам что-то, высокоблагородный господин колдун! — шутил молодой мясник. — Можно в скором времени помочь вам. Освободите только эту принцессу и кроме того обещайте никогда вперед не насылать на землю ее отца ни голода, ни дороговизны, ни мятежа, ни других подобных глупостей. Все эти обещания вы обязаны скрепить собственноручной подписью; да еще позаботьтесь о том, чтобы и самая персона ваша больше не попадалась мне на глаза.

Волшебник охал, кряхтел, потел и изворачивался на все лады, ничто не помогало, — ему пришлось согласиться на требования принцессиного освободителя. Тогда последний вынул опять табакерку, повернул крышку налево и сказал вежливо:

— Не угодно ли еще понюшечку?

Волшебник ударил по табакерке со всего размаху, так что весь табак разлетелся, поднялся со своего седалища и, как буря, понесся прочь.

Тогда принцесса вошла со своим освободителем в карету, и они поехали к королевскому замку уже самой короткой дорогой. Король и весь его двор приняли их с большой радостью. Освободитель принцессы понравился всем, особенно же ей самой.

— Его хочу взять себе в мужья и никого другого! — сказала она.

Старый король был этим очень доволен, — и вот, храбрый молодой мясник сделался вскоре женихом прекрасной принцессы и наследником старого короля.

Она протискалась сквозь скалистую теснину и, пораженная, увидела, что перед ней открылся совершенно новый мир.

Звуки раздавались сильнее и росли в ее ушах, свет становился необыкновенно ясным, цветы блестели новыми красками. И все эти цветы были из сияющих драгоценных каменьев, а их листья из зеленых изумрудов самых разнообразных оттенков. Маленькие существа, вышиною не более двух футов, копошились в долине; этот бесчисленный народец вскоре целой толпой окружил Ильзу, приветствовал ее, доверчиво, даже навязчиво вертясь кругом нее.

— Кто вы такие? — спросила Ильза удивленно. — Никогда я не видала вас и никогда не слыхала о вас!

— Мы горные обитатели, гномы, — ответило одно премиленькое существо тонким, резким голоском, похожим на трескотню кузнечика. — Не удивляйся тому, что ты нас не знаешь. Только в известные дни и в известные часы открываются наши гроты, и глаз человеческий может тогда взглянуть на нас.

— Да я даже никогда и не слыхала о горных людях, о гномах, — продолжала Ильза, как будто очнувшись от какого-то сна.

— Постарайся узнать нас и ты полюбишь нас! — возразил маленький оратор. — А если ты полюбишь нас, то сама сделаешься нашей, — можешь быть даже нашей царицей!

Царицей — как приятно содрогнулось молодое Ильзино сердце при этом слове! О царицах она, конечно, знает из разговоров в замке ее отца. Она знает, что все царицы очень богаты и, но большей части, очень красивы, что им все служат и повинуются; даже кормилица часто рассказывала ей об этом. Почему же и Ильзе не сделаться царицей? Она охотно последовала за малютками, своими новыми, потешными знакомцами, и обошла с ними все подземное царство, очаровавшее ее своими чудесами, ослепившее великолепием и своими мелодичными звуками наполнившее восторгом ее душу. Тихий ропот журчащих ручейков, далекий шум водопадов, стремление бурных потоков, прорывающихся из-под земли к свету, мягкие сумерки, не похожие на сумерки солнечного заката, — все это пленяло и мысли и чувства Ильзы, которая была еще сущий ребенок!.. К тому же, гномы так любезничали с ней, с ними можно было так мило поиграть, что Ильза захотела навсегда остаться в подземном царстве. Да и ничто не тянуло ее вернуться домой: отец, угрюмый, суровый рыцарь, никогда особенно не заботился о ней, а кормилица не сумела завладеть сердцем девушки, да и жить-то ей осталось недолго. Дома Ильзе пришлось бы печально коротать свои дни в уединенном замке, куда не заглядывал ни один человек. А между тем гномы соблазнительно нашептывали ей:

— Останешься у нас, так никогда не состаришься! Будешь вечно цвести блеском юности. Каждый день будет для тебя новым торжеством! Все, что ты пожелаешь иметь, будет предоставлено тебе в лучшем виде!

Увлеченная такими словами, осмотрелась Ильза кругом и вдруг увидела стадо овец. Они были ростом не более ягняток, а шерсть у всех была золотая, даже у резвой собачки, прыгавшей около этого стада. Пастуха не было видно, хотя пастушечий посох и стоял тут же. Внезапно охватило Ильзу желание пасти это стадо, и вот, она вздумала испытать гномов и сказала:

— А если бы я осталась у вас, добрые гномики, и захотела бы взять себе это стадо и сама пасти этих овечек, — дозволили бы вы мне это и исполнили бы вы мое желание?

— Да, да! — раздались тысячи нежных голосков.

Одно условие, однако, назначили ей гномы: она не смела ступать на покинутую ею землю и обязывалась тщательно заботиться о том, чтобы ни одна из бесценных овечек не пропала. Затем, гномы передали ей золотой посох, украсив его серебряными лентами, и стали приветствовать ее, как свою, с большим ликованием.

Живя теперь в подземном мире, Ильза потеряла всякий счет дням, месяцам, годам, даже не замечала перемен времени года. В замке заметили ее отсутствие, думали, придумывали, куда бы она могла исчезнуть, жалели, тосковали по ней, а потом и забыли ее. Кормилица умерла, отец погиб в бою, его враги опустошили и разрушили замок, так что он представлял собою груду развалин на вершине горы, кругом которой зеленела роща. Но и последняя изменила свой вид: столетние деревья были все срублены, а на их месте зеленел молоденький лесок. — Прошло много долгих лет, а Ильза все еще пасла свое золотое стадо, играла с малютками-гномами, узнала от них многое таинственное из жизни природы, много чудес подземного царства; воспоминание же о том мире, в котором она жила прежде, проносилось в ее голове, как какой-то сон. Однако, воспоминание это не заглохло, напротив, представлялось ей все живее и живее, и обратилось, наконец, в страстное желание повидать тот покинутый мир. Постепенно Ильза убедилась, что некоторые из гномов имеют общение с внешним миром, отправляются туда по каким-то делам, между тем как ей строго воспрещено сноситься с тем, что находится вне подземного мира. Все чаще и чаще спрашивала она себя, достигнуто ли истинное счастье, и печальные размышления все более и более нарушали ее душевный покой.

«К чему мне это стадо? — думала Ильза. — Я пасу его, но оно ведь не мое; я не могу ничего сделать с ним. Меня обещали выбрать царицей гномов и обманули: я стала чем-то совершенно противоположным — бедной пастушкой. Все стремится кверху, к чудному, великолепному солнечному свету. Коренья набирают из недр земли только силу и соки, чтобы потом поднять их кверху, гнать по деревьям до самых их верхушек. Ручьи и все подземные воды стремятся наружу и, свирепея, прорывают себе путь. Где то голубое небо, которым я когда-то любовалась? Где то веяние весны? Где тот торжественный звон колоколов? — У гномов нет Бога, нет церквей, нет неба. Я же хочу снова увидеть небо, — хочу, хочу».

И вот Ильза объявила гномам о своем желании. Те грустно повесили головки, они уж догадались обо всем раньше.

— Ты ведь дала обещание остаться у нас навсегда, — уклонялись они от прямого ответа.

— А вы обещали мне исполнять все мои желания, — возражала Ильза.

— Но мы поставили тебе первым условием, чтобы ты не возвращалась на землю, — напомнили ей гномы.

— Да я и не собираюсь возвратиться туда! — сказала Ильза. — Я только хочу опять взглянуть на землю и на голубое небо, хочу подышать чудными весенними ароматами.

— Но тогда ты больше не принадлежишь к нашему миру, — возражали гномы, — лишь только до тебя коснется дуновение ветра, ты подвергнешься общей участи смертных людей, которых жизнь уносится куда-то, подобно ветру: ты отцветешь, состаришься и умрешь. Только в нашем царстве цветет вечная юность.

Ильза замолчала, но она стала грустить; ее страстное желание становилось сильнее, она не обращала внимания на своих овечек, ничто не радовало ее: она перестала болтать даже с гномами, которые горевали и жаловались: «Потеряна она для нас так или иначе — приходится исполнить ее желание».

Все случилось так, как она хотела. Она вышла на землю, освещенную солнечным светом, через то самое ущелье, через которое она попала на вершину подземного царства. О, как ярок показался ей луч солнца! Восхищенным взором посмотрела она в ту сторону, где возвышался замок ее отца — и какое-то странное чувство овладело ею. Между верхушками дерев так же, как и прежде, дрожали золотисто-зеленые лучи солнца, темно-голубое небо словно улыбалось; старые скалы остались все те же, но деревья стали другие; пропала та дорога, по которой когда-то Ильза дошла до ущелья; между деревьями рощи проросла высокая трава. Ильза взглянула на ту вершину, на которой стоял когда-то великолепно отстроенный отцовский дом, с зубцами, башенками, вышками, — и испугалась. Там ничего не было, виднелись только остатки каменной ограды, над которой возвышалась высокая, серая сторожевая башня, между зубцами ее с пронзительным криком носились соколы.

— Что это значит? — спрашивала себя Ильза. — Мое пребывание под землей, думается мне, было так коротко, а между тем времени прошло страшно много! Сколько же мне теперь может быть лет?

Ильза стала смотреть дальше: она увидела вновь построенные города, новые замки, а все то, что прежде было ей так хорошо знакомо, исчезло совершенно. Она не осмелилась двинуться дальше, и осталась в глубине ущелья, — так обещала она гномам, когда они, наконец, согласились дозволить ей взглянуть на внешний мир. И несколько дней потом ходила она, задумавшись, взад и вперед вдоль ущелья. Гномы позволили ей даже взять с собой ее золотое стадо и пасти его на лужайке перед входом в ущелье. Но делать это она могла только в назначенные дни и часы: в первый день мая месяца, в день Вознесения Господня, в Троицу, в последнее воскресенье перед Рождеством, называемое «золотым воскресеньем», в полдень Иванова дня, когда солнце стоит на своей высшей точке, а также в каждую полночь накануне этих священных дней. В эти дни жители окрестных мест любят бродить по вершинам гор, — таков был обычай еще в языческие времена: все ищут тогда целебные травы и выкапывают волшебные корешки. И вот, иногда люди видели Ильзу, эту отчужденную от них девушку; она являлась им, как бледное, спокойное, со строгим выражением лица привидение в одежде белой, как снег, и всегда новой. Многие видели даже ее золотое стадо, но, как ни старались, не могли схватить ни одной золотой овечки. Собака с золотой шерстью хорошо сторожила их, и лишь только она начинала лаять, как Ильза подымала свой золотой посох, и мгновенно все стадо и собака делались невидимыми.

Иногда добрые, чистые душой люди, заметив Ильзу, смело подходили к ней, задавали ей разные вопросы: она отвечала им, но лишь тогда, когда эти вопросы были серьезны. Иногда ее речь имела двоякий смысл: она то предостерегала людей от опасности, то уговаривала их, то пророчествовала. Люди вспоминали, что во времена язычества в древних священных рощах жили мудрые жрицы-прорицательницы, и назвали Ильзу Альрауна — имя, которое носили те жрицы.

Однажды в сумерки, когда Ильза сидела у входа в свое ущелье и мечтала о том времени, когда кончится ее вольное заточение в подземном царстве под властью гномов, на лужайке, где паслось ее стадо, появилась женщина чудной красоты. Этой женщине были известны многие тайные силы природы. Она окликнула Ильзу и заговорила:

— Божественная Альрауна, зачем ты сидишь вечно одинокая здесь на высоте, в твоем ущелье? Сойдись же опять с людьми! Чувствуй их чувствами и дели с ними и радость и горе! Люби и будь любима!

Печально отвечала ей Ильза:

— Я связана данным словом, а не то я охотно ушла бы со своим стадом!

— Тебе стоит только захотеть этого! Ты обладаешь волшебной силой! — воскликнула женщина. — Своим посохом начерти крест в глубине ущелья, и оно закроется навеки. Ни один из гномов не может тогда последовать за тобой, и ты сделаешься совершенно свободной!

Ильза еще колебалась, не зная, какое принять решение, как появился юноша замечательной красоты и заговорил с ней:

— Доверься мне, прекрасная дева! Там, наверху, в замке своего отца, который я заново отстраиваю, должна ты вместе со мной владычествовать над всей этой цветущей местностью. Женщина, которая с тобой говорила, моя мать, — наша власть велика.

Тогда Ильза начертила крест в глубине ущелья. Раздались не нежные звуки, а жалобные вопли, которые издавали обманутые гномы, потерявшие свое стадо. Вдруг, женщина закричала противным, пронзительным криком торжества, а ее сын стремительно бросился к Ильзе, намереваясь обнять ее. Такое поведение показалось Ильзе очень странным; она строго подняла свой посох и окрестила им юношу, — мгновенно все колдовство пропало, и тот, который перед тем явился ей таким красавцем, съежился и обратился в отвратительное, уродливое существо. Женщина же повалилась на землю, каталась в судорогах и стала на вид настоящей, ужасной ведьмой.

— Подожди, придет и твоя очередь! подожди, проклятая! — закричала ведьма, вскочила на ноги, понеслась к ущелью и приложила к скате корешок разрыв-травы. Послышался взрыв, подземное царство гномов открылось снова, и женщина закричала пронзительным голосом: — Выходите, гномы! Возьмите ваше стадо и накажите эту вероломную нарушительницу данного слова! Накажите ее вечным разочарованием и вечной тоской!

В одну минуту целые толпы гномов закопошились кругом Ильзы и теснились между нею и женщиной с сыном.

— Ты наша и останешься нашей! — сказал старший из гномов. — Только тогда, когда перестанет звучать звон колоколов, когда не будет существовать ни одной церкви, когда переведутся все злые люди, подобные этой женщине, — тогда наступит час твоего избавления! — но не раньше! До тех пор жди и паси наше стадо! До тех пор не увидишь ты света Божьего! Только раз в каждые семь лет можешь ты выйти за границу нашего царства.

Так все и случилось; до сих пор в полдень, каждые семь лет, можно видеть бледную, одинокую, печальную деву в белоснежном одеянии; она все еще пасет свое стадо, ибо все еще злые люди живут на свете, и все еще, благодарение Создателю, церковные колокола сзывают добрых людей в храмы Божии.

Мальчик пошел за старухой, а она тащила его все глубже и глубже в лес, наконец, привела к поросшему ольхой болоту, на котором стояла маленькая полуразвалившаяся хижина. Обросшие мхом стены были сложены из торфяных кирпичиков, крыша покрыта тростником. В хижине никого не было, кроме маленькой красивенькой девочки, по имени Лизочки; старуха не сказала, дочь ли она ей или чужая. Три огромные жабы были тоже там; над низким очагом висел котел, в котором варилась какая-то похлебка из гусиных и заячьих потрохов и разных косточек. Старуха посадила на порог одну из жаб, как сторожа; другую жабу послала на чердак отыскать там постель для мальчика, а третью жабу оставила на столе, чтобы та освещала комнату. Но, как эта жаба ни старалась светить поярче зеленовато-желтым огнем своих глаз, все-таки она не давала свету более, чем светящийся червячок.

Вот старуха и Лизочка стали ужинать и мальчика посадили есть ту же похлебку, но ему это было противно. Он жаловался на усталость; ему указали на разостланную солому, на которой он вскоре и заснул, думая о том, как завтра утром начнется его обучение колдовству, и как было бы мило, если бы именно Лизочка учила его. Между тем, старая ведьма шепнула девочке:

— Поймали еще одного! Славное жаркое будет! Разбуди меня завтра пораньше, до восхода солнца, тогда мы его и зарежем.

И старуха с девочкой тоже улеглись на покой. Но Лизочке не спалось; ей стало жаль красивого мальчика, который должен умереть. Она встала с постели, подошла к нему и залюбовалась на его румяные щечки, на белокурую головку; она вспомнила, что глазки у него были голубые, как незабудочки. И ей стало ужасно думать, что она служит старой, злой ведьме, которая много лет тому назад, когда девочка была еще малюткой, украла ее у родителей, утащила ее к себе в дремучий лес и потом научила, как колдовать: летать стрелой по воздуху, делаться невидимкой, оборотнем.

Лизочка полюбила мальчика всем сердцем и тотчас же решила, если возможно, спасти его. Она тихонечко разбудила его и шепнула:

— Милый мальчик, встань и иди за мной! тут тебя ожидает смерть!

— Разве я не научусь здесь колдовать? — спросил Фридель (так звали мальчика).

— Лучше будет, если ты этому искусству никогда не научишься; да и впереди у тебя еще довольно времени и для ученья, — отвечала Лизочка, — теперь не медли, — беги, и я побегу вместе с тобой!

— О, с тобой я охотно пойду всюду, — сказал мальчик, — ведь я вовсе не хочу оставаться у этой уродливой старухи с ее гадкими жабами.

— Так пойдем же! — сказала Лизочка и потихоньку открыла дверь, посмотрев сперва, крепко ли спит старуха; та спала еще, так как на дворе была темная ночь.

Теперь Лизочка и Фридель вышли из хижины, и Лизочка плюнула на порог, через который они оба быстро переступили. Открывая и запирая дверь, дети все же произвели маленький шум, а старые люди, как известно, спят очень чутко. Ведьма проснулась и закричала: «Лизочка! Кажется, уж рассветает!» Тогда Лизочкина слюна, которую она заколдовала, закричала с порога Лизочкиным голосом: «Полежи еще, пока я приберу комнату и соберу сучья и сухие листья для топлива». Старая ведьма полежала еще немного, а беглецы между тем все неслись вперед да вперед.

Однако, старуха не могла заснуть и закричала опять: «Что же ты, развела огонь?» И слюна с порога ответила снова: «Нет еще, листья попались сырые, а дрова только дымят; полежи еще немножко, пока я раздую огонь». Старуха полежала еще немного, а беглецы все больше и больше удалялись от хижины.

Солнце уже взошло, когда ведьма, которую порядочно скрючило от старости, обеими ногами за-раз вышла из постели и закричала:

— Ах, ты, чертенок! Солнце уже встало, а ты и не думаешь будить меня! Куда же ты запряталась?

На этот вопрос ответа не последовало, — солнце успело уже высушить всю слюну на пороге. Тут ведьма начала бегать и крутиться по хижине, как волчок, а детей и след простыл. Старуха страшно озлилась. Она схватила помело и ударила им по двери, — хижина исчезла; она ступила на гриб-дождевик, — из него тотчас образовалась дождевая туча; ведьма села на помело и понеслась по воздуху вместе с тучей. С высоты она увидела, в какую сторону бежали дети, и с быстротой ветра тучей понеслась за ними.

Однако, Лизочка все время оглядывалась, — она ведь знала все уловки старой колдуньи, — и сказала:

— Видишь ли ты тучу там, на небе? Это ведьма; бежать дальше не стоит, она все-таки догонит нас. Теперь я начну пробовать свое искусство. Я обращусь в терновый куст, а ты в одну из ягодок на нем. — И вдруг Лизочка стала терновым кустом, который стоял на бугорке; на кусте было много ягодок, Фридель был самой нижней из них.

Ведьму во время ее путешествия одолела жажда, и когда она увидела терновый куст с множеством ягод на нем, она сказала сама себе: «Воздух слишком сух и изнуряет меня, надо спуститься и сесть пару терновых ягодок».

Это она и сделала и рвала ягодку за ягодкой, приговаривая: «От кислого только веселее становится». Скоро она поела все ягоды, оставалась только одна, — это был Фридель, и скверная старушонка отлично знала это. Она несколько раз собиралась схватить ягодку, но терновый куст так и колол ее длинные, костлявые пальцы. Она, однако, приловчилась и собралась схватить ягодку, которая совершенно запряталась за шипами.

Тогда ягодка отвалилась и покатилась вниз с бугорка. И вдруг терновый куст обратился в озеро, а ягодка в маленькую уточку, — все это случилось по Лизочкину колдовству, которому она научилась от старухи. Тут ведьма бросила в воздух один из своих башмаков, который тотчас же обернулся хищной птицей, устремившейся на уточку. Но та поскорее нырнула, и лишь только птица коснулась своим клювом воды, озеро заволновалось, а волна подхватила птицу и потопила ее, уточка же вынырнула снова.

Рассвирепевшая старуха швырнула тогда в воду второй башмак, который стал крокодилом. Крокодил устремился на уточку, чтобы проглотить ее. Тогда утка взлетела на воздух и опустилась в воду в другом месте, а вода хлынула в раскрытую пасть крокодила и обратилась в камень; крокодил стал таким тяжелым, что пошел ко дну.

Тут старая ведьма легла на берег озера и стала пить из него воду, намереваясь выпить се всю, чтобы заколдованной утке не осталось больше воды, и она, коснувшись земли, обратилась бы снова в маленького Фриделя. А между тем вода, которую пила старуха, в ее внутренностях обратилась в огонь. Раздался страшный взрыв и ведьмы не стало — она лопнула и исчезла. Уточка стала снова мальчиком-Фриделем, огонь обратился в Лизочку, и с этого времени Лизочка и Фридель навеки остались верны друг другу.

Готлиб же всыпает муку в один мешок, а отруби в другой, который он прихватил с собой, и отправляется в обратный путь.

— Силы небесные! — завопила помещица. — Этот пентюх жив и идет домой!

Однако, вскоре ей пришла на ум новая уловка.

— Надо вычистить колодец! — приказала она на другой день. — Вода стала отвратительная на вкус и отзывает землей. Готлиб может спуститься в колодец. — А между тем она потихоньку шепнула другим работникам: — Как только он будет внизу, смотрите, чтобы не обвалились камни с края колодца и не попали на голову этому обжоре, который всех вас обедает.

Работники поняли ее злой намек. Поэтому, как только Готлиб очутился внизу, они сдвинули камни, лежавшие на краю колодца. Камни с шумом скатились и попадали на силача Готлиба, а тот только закричал:

— Эй, вы, что дурачитесь! Кто это там вздумал сыпать песок в чернильницу? Подождите только, вот подымусь наверх, так я вам покажу!

Тут испуганные работники пустились бежать и попрятались, а Готлиб выкарабкался наверх, как трубочист по дымовой трубе.

Теперь несчастная барыня и не знала, что начать, чтобы спровадить Готлиба со двора, как вдруг она вспомнила, что в замке, на вершине ближней горы тоже водится нечистый дух. Там появлялся древний великан, который в былые времена совершил много злых деяний, а потому и был навеки заключен в этот замок. Когда-то давно он при продаже имения постыдным образом и на большую сумму обманул предков теперешнего помещика.

К нему и послали Готлиба, говоря, что в замке живет прежний владелец имения, который должен теперешним господам большую сумму денег, так, если Готлибу удастся их получить, он может удержать себе значительную часть из них. Силач-работник сейчас же отправился в путь. Вскоре он был на вершине горы и оглядывался с удивлением.

— Гм, гм! — проговорил он. — Внизу все рассказывали, что на горе стоит старый полуразвалившийся замок, а я между тем вижу перед собой совершенно новый красивый дом. В нем наверно живут богачи.

Он подошел к воротам чудного здания, а так как звонка не было видно, то он постучался; однако, дверь оставалась запертой, совсем, как на мельнице.

— Вот глупо-то! — ворчал Готлиб, — опять придется играть роль слесаря и справить дело природными отмычками.

Рассудив так, он приналег на ворота, они содрогнулись и полетели со страшным грохотом. Лишь только Готлиб переступил за порог, как его окружила целая толпа духов; во главе их был тот самый отвратительный великан, в которого Готлиб пустил жерновом.

— Ага, старый знакомый! — воскликнул Готлиб. — Так ты, пожалуй, и есть тот самый господин, который никогда не платит долгов и отбирает деньги у добрых людей? Прочь с дороги!

— Ах, ты, червь! — зарычал великан и состроил ужаснейшую рожу. — Как осмеливаешься ты говорить это? Берегись, я заставлю тебя плясать по своей дудке, карапузик ты этакий!

— Ого, может, еще наоборот выйдет! — вскричал Готлиб, схватил одну половину ворот и бросил ее в лоб великану, прямо на то место, где еще виднелся синяк от удара жерновом. Затем швырнул и другую половину ворот, — тут великан скорее дал тягу и бросил Готлибу мешок, полный денег. Работник поскорей забрал мешок да и был таков.

Помещик хотя и чрезвычайно обрадовался получить целый мешок денег, которые Готлиб все отдал ему, однако ему так жутко становилось при мысли о получении неизбежной плюхи, что он только и мечтал о том, как бы поскорей отослать к праотцам силача-работника. Помещик даже уговорил своего овчара, обещав ему большие деньги, принять вместо него пощечину. Кроме того он придумал такую уловку: созвал всех работников, исключая Готлиба, и объявил, что рано утром посылает их всех в лес за дровами, при чем требует, чтобы все они были дома к известному сроку, а запоздавший работник лишается своего места, к тому же он дал им понять, что ему желательно, чтобы именно Готлиб был запоздавшим. Работникам это было нáруку. Рано утром все поспешили на работу, Готлиба же никто и не разбудил. Когда же он полузаспанный попался на глаза помещику, тот закричал на него:

— Эй, ты, лентяй! Все ушли давно за дровами, я прогоню того, кто вернется последним!

— Вот как, — сказал Готлиб, потягиваясь, растянул руки и зевнул, — это что-то совершенно новое, — надо, значит, отправляться!

Он взял топор и пошел в лес. Вдруг он видит, что все работники уже возвращаются домой. Скорей бросился он к большому новому пруду, через отводный канал которого был перекинут мост, а через мост этот надо было идти работникам. Готлиб сорвал этот мост, пустил все балки вниз по течению, затем сорвал все шлюзы у пруда: вода хлынула страшным потоком в отводный канал, который тотчас обратился в широкую реку. Тогда он спокойно пошел на встречу товарищам, которые между тем смеялись над ним и радовались, что его сегодня погонят со двора.

— Очень-то не торопитесь, обождите немного, я скоро вернусь! — закричал он им и пошел к лесу.

Они же вскоре подошли к несущемуся шумному потоку и не нашли ни моста, ни дощечки, чтобы перейти через него. Тут поневоле им пришлось дожидаться, пока не подошел Готлиб, легко и быстро окончивший всю свою поденную работу. Он нес толстое, длинное бревно, с помощью которого, упершись в дно потока, он, словно самый ловкий гимнаст, перепрыгнул на другой берег.

Потом он перебросил бревно через поток и закричал: «Прыгайте теперь, как я!» — Но из всех его товарищей нашлись только такие, которые вдвоем еле подняли это бревно, так что все принуждены были остаться по ту сторону потока и ждать, пока из пруда не вытекла вся вода, а это заняло целый день.

Наконец, чтобы избавиться от Готлиба, помещик сказал, что готов рассчитаться с ним, что есть у него человек, который вместо него получит должную плюху, после чего Готлиб может считать себя удовлетворенным и отправляться, куда ему угодно. На это Готлиб сказал:

— Пусть этот человек даст себя испытать, ведь я тоже когда-то был сперва на испытании.

Овчар выступил, как заместитель. Готлиб посмотрел на него жалобным и насмешливым взглядом: «Это ты? Истинная правда, тебя не надолго хватит!» — взял его на руки, поднял наверх, как какого-нибудь щелкунчика и закатил ему такую оплеуху, что овчар взлетел на воздух, как мяч, брошенный мальчиком, да так и пропал.

Теперь помещик и помещица увидели, какова эта плюха; они крестились, благословляли свою судьбу и радовались, что плюха не досталась самому помещику. Готлибу они сказали: «Ну, теперь ты можешь уходить».

— Что? — заметил Готлиб шутливо, — уходить? — и не воображаю, даже и не могу этого сделать. Ведь я с вами делал условие, значит, с вами и расплата. Сейчас вы говорили, что я могу идти, куда угодно. Говорили вы это?

— Да, конечно, я так сказал, — сознался помещик, — чего же тебе еще от меня надо?

— Если так, — сказал Готлиб, — то мне угодно пойти в свою постель и оставаться у вас в имении, пока это мне нравится.

Тут помещик страшно рассердился и раскричался:

— Так и оставайся, черт возьми! Тогда я уйду! У меня нет ни малейшей охоты жить в одном месте с тобою и подвергать себя опасности, как бедный овчар, обратиться или в воздушный шар или в блуждающий по небу метеор! Бери тут все и сам обращайся хоть в самого сатану!

И вот, бывший помещик и его прекрасная половина, раздосадованные и разгневанные, отправились прочь. Готлиб стал хозяйничать; оставил у себя в услужении всех прежних слуг, привез в замок старуху-мать, дал ей позолоченную кровать с шелковым одеялом и такими же подушками, велел подавать ей лучшее вино и кушанье, чтобы она жила в радости и великолепии, как какая-нибудь графиня.

Год спустя, как-раз во время сенокоса, когда все работники и работницы были заняты уборкой сена, вдруг что-то свалилось с неба: это был овчар. Он весь год носился по свету, перелетел через все земли и через все моря, остался цел и невредим и спустился целым и невредимым, только благодаря тому, что упал на огромный стог сена, — и хорошо сделал, а не то, все смеялись бы над ним: летал, летал, носился по всей вселенной — цел оставался, попал на землю — разбился.

Угрюмый путник потребовал небольшую закуску, и хозяйка пошла приготовить ее. Путник остался вдвоем с мальчиком, на которого не обращал ни малейшего внимания; он подошел к окну, выходящему на восток, вздохнул и долго стоял неподвижно, упорно смотря вдаль, через пустынную степь, расстилавшуюся перед ним.

Мальчик между тем с любопытством рассматривал посох чужестранца. На рукоятке посоха были вбиты серебряные гвозди, образующие форму креста. Гвозди сияли, как новые, и посох все более и более привлекал к себе внимание мальчика и возбудил в нем страстное желание завладеть им. Яков, так звали мальчика, боязливо оглянулся на чужестранца, неподвижно стоявшего у окна, и робко протянул руку к посоху, который стоял возле больших стенных часов в коричневом резном футляре. Яков тихонько открыл дверцы часов и тихонько схватил посох. Его рука, разумеется, дрожала, когда он дотронулся до посоха, но он все-таки взял его, поставил в футляр часов и закрыл дверцу на ключ.

Вошла хозяйка и принесла закуску. Яков прокрался вслед за ней вон из комнаты.

— Вот, извольте кушать! — сказала хозяйка своему гостю. — Да благословит Господь вашу трапезу! Садитесь же!

Чужестранец наклонил голову в знак благодарности, взял стакан, обмочил в него свои бледные губы, однако не сел. Старой женщине становилось жутко в присутствии этого человека.

Уже вечерело. Хозяйке не хотелось, чтобы чужестранец остался на ночь под ее кровлей, и она спросила:

— Будете вы ночевать здесь? Теперь уж вечер, — разве вы не устали, что не хотите сесть?

— Остаться я не могу, должен идти дальше, должен все странствовать, — кто же спрашивает, устал ли я? О, Боже мой! — последовал глухой ответ.

Хозяйке стало еще страшнее. Странник положил на стол монету, хозяйка не дотронулась до нее. Тогда он подошел к двери, протянул руку в угол и спросил: «Где же мой посох?» — «Разве у вас был посох?» — спросила хозяйка. — «У меня был посох, и я поставил его в этот угол!» — глухо ответил высокий, мрачный гость. — «Боже мой, да куда же он мог деваться! — воскликнула испуганная женщина. — Ищите его, — может быть, вы ошибаетесь? Может, вы поставили его в другое место?» — «Он пропал. Он не принесет счастья тому, чья рука взяла его», — глухо, сжатым голосом проговорил странный человек. — «Взяла его? — сердито сказала хозяйка. — Кто же мог взять его? Здесь ведь никого не было, кроме вас, меня и»… — тут она остановилась. — «И вашего сына», — добавил чужестранец. — «Царь небесный!» — вскричала женщина, выбежала из комнаты и закричала так, что ее голос раздавался по всему дому: «Яков! Яков!»

Мальчик не откликался; он спрятался, так как знал, зачем звала его мать, и боялся показаться ей. Запыхавшись, вернулась хозяйка и сказала:

— От мальчишки и след простыл, — не знаю, он ли тут виноват или он тут не при чем. Подождите же еще минутку! — Хозяйка вышла, но тотчас же возвратилась с другим посохом, хотя и старым, но очень хорошим, она протянула его страннику: — Вот, возьмите пока палку моего покойного мужа, — вы, верно, зайдете сюда еще раз? Если ваш посох отыщется, то возвратите мне мою палку.

— Благодарю вас, хозяйка! — сказал странник и ушел. Уже совсем стемнело, туман расстилался по степи и бледный путник исчез в нем.

У хозяйки отлегло на душе, когда этот странный гость покинул ее дом. Она взяла оставленные им деньги, — это была старинная маленькая серебряная монета; хозяйка не могла понять ни букв, ни изображения на ней; она не знала, что монета была вычеканена еще при римском императоре Тиберии, в царствование которого в Иерусалиме Христос носил терновый венок.

Дверь потихоньку отворилась, и Яков робко проскользнул в комнату.

— Несчастный! — вскинулась на него мать. — Говори, ты взял посох чужестранца?

Яков молчал отчасти из-за упрямства, а отчасти из боязни разгневать мать и получить от нее строгое наказание.

— Ты молчишь, значит, ты взял его, безбожный мальчишка! — бранилась хозяйка. — Где палка? куда ты ее затащил? Сейчас же подай ее сюда и беги с ней вслед за чужестранцем! Пусть он отдаст тебе обратно палку твоего отца, с которой он по воскресеньям ходил в церковь, и которую я дала чужестранцу, чтобы он потом не рассказывал повсюду, как его обокрал в моем доме мой собственный ребенок!

Яков был страшно упрямый малый, он стоял на месте и не говорил ни слова. Тут мать пришла в ярость, больно побила его и отослала спать без ужина.

На другой день, пока мать была занята в кухне, Яков вытащил посох. С удовольствием и в то же время со страхом рассматривал он его, — семь серебряных гвоздиков блестели каким-то особенным блеском; самый посох был холоден, как лед, как застывшая змея; а между тем казалось также, что посох этот живое существо. Якова точно потянуло, точно толкнуло что-то пойти с этим посохом в путь, — и он пошел. Шел, шел, — далеко, далеко отошел от дому, перешел степь, — вот уж и отчий дом совершенно скрылся из виду. Неутомимо, против воли вел посох Якова все вперед, и ужас смерти объял мальчика. Куда, куда вел его посох? Куда увлекал его? Странствовать, все странствовать дальше и дальше, — бродить без отдыха, без покоя, не останавливаясь нигде, ни у одного источника.

Наконец, когда день уже стал клониться к вечеру, в сером тумане заката, перед Яковом мелькнули вдали, как видение, какие-то мрачные силуэты домов, к которым он и направился; с удивлением он заметил, что пришел к своему собственному дому. С бранью встретила его мать; она вообразила, что он сбежал, и послала работника и работницу разыскивать его. Яков же так устал, о, — так страшно устал! Он, шатаясь, дошел до своей постели и повалился на нее почти без сознания; он даже не заметил, как посох выпал из его руки.

Прошла целая неделя; посох стоял спокойно в футляре стенных часов. Яков так и не мог припомнить, спрятал ли он сам его туда; он остерегался дотрагиваться до него, однако, время от времени он посматривал на него, и ужас охватывал его всего: на темном фоне футляра блестели, как бриллианты, семь точек, образовавших крест.

Настала пятница, тот самый день, когда Яков тайно спрятал посох, и вот — вдруг Яков чувствует, что посох снова в его руке и снова что-то тянет его идти, бродить без устали, без отдыха до тех пор, пока на небе не засияют звезды. Бледный, молчаливый, уставший до смерти, вернулся Яков домой. Когда же он наконец заговорил, то становилось страшно слушать его. Он прошел множество деревень и по лицу каждого встречного видел, умрет ли тот в нынешнем году или нет; при виде каждого дома он знал, спалит ли его пожар, при виде каждой нивы, — побьет ли град ее посев. — И так, всякую пятницу, Яков, влекомый посохом, отправлялся в путь и всюду, куда бы ни привел его посох, видел всякую предстоящую беду, всякое предстоящее горе, о чем и рассказывал потом своей матери.

В конце-концов, измученные, и мать и сын решили избавиться от посоха. Во время одного из странствий Яков зашел в какую-то гостиницу, поставил посох в уголок, закусил немного, заплатил и ушел, не взяв посоха. Но не успел он отойти и тридцати шагов, как хозяин гостиницы нагнал его крича: «Эй, эй, остановитесь! Вы забыли свою палку!» — и бросил вслед ему посох, который тотчас же сам собой очутился в руке Якова.

Яков переходил через журчащий ручей. «Ага, теперь нашел, — радостно подумал он, и посох с мосточка полетел в катящиеся волны и, точно змея, стал извиваться в пучине. — Ну, теперь он уж не пустится за мной!» — решил про себя Яков и пошел домой с облегченным сердцем. Однако, не долго было у него легко на душе: только до той минуты, когда в темноте часового футляра он снова увидел блестящее созвездие рокового креста.

Теперь и служанка явилась со своим советом.

— Заколотите же гвоздями старый ящик, тогда и горю конец! — воскликнула она. — Ведь все равно, идут ли часы или нет.

Совет был прекрасен, только жаль, что он ни к чему не привел. Лишь только пришла следующая пятница, посох очутился в руке Якова, — он и сам не знал, как это случилось; и пошел Яков странствовать снова, бродить с утра до вечера. Жалкий, усталый, как никогда, вернулся он домой. Тогда умный работник Фельтен предложил изрубить посох на куски. И это попробовали сделать, но напрасно: на куски разлетелся топор, а не посох. И так, всякую у Бога пятницу Яков бродил, — слабый телом, больной душой, он все странствовал и предвидел всю тяжесть человеческого горя, которое скрывается от глаз обыкновенного смертного для его же блага.

Однажды он попал в деревню, охваченную пламенем, которое перебегало с одного дома на другой, с одной крыши на другую. Новая мысль мелькнула у Якова: в пламень посох! И посох полетел, — но повис на горящем стропиле одного дома, накалился сперва до красна, потом до бела, а серебряные гвоздики креста запылали голубыми огоньками. Яков пошел домой без посоха. Вдруг стенные часы затрещали, дверца открылась сама собой, несмотря на гвозди, которыми была заколочена, — посох стоит на своем месте целешенек! Без сознания упал Яков на руки своей матери, он был уничтожен; и они вместе опустились на колени и жалобно взывали к небу.

А Яков все еще должен был странствовать и бродить! Но далеко он уже не мог более заходить, силы его были истощены, самая жизнь надорвана: пятьдесят два раза волей или неволей пускался он в путь, — здорового или больного посох тащил его за собою; если даже всю неделю он лежал, не шевеля от усталости ни одним членом, в пятницу странствование начиналось снова. Однако, посох стал милостив к нему, он вел путника кругом отцовского дома все более и более короткой дорогой. Наконец, Яков так ослаб, что шел целый день тот путь, на который не нужно было более часа. Он стал походить на дряхлого старика, и цвет его лица стал серый, как пепел.

Яков, его мать и все, кто его видели, думали, что уж приходит его конец. И вот, накануне пятьдесят третьей пятницы приснился Якову сон: ясно, как наяву, увидел он, что дверцы старых стенных часов раскрылись, посох вышел и подошел к самой постели, в которой лежал Яков.

— Яков! — заговорил он торжественным голосом. — Я очень древнего происхождения. Со мной в руке перешел патриарх, имя которого ты носишь, реку Иордан. Я был и в руке Моисея, когда он говорил с Богом; я был обращен в змея, а затем стал опять посохом. Я был в руке Аарона, был снова обращен в змея, чтобы поглотить всех змеев фараоновых волшебников. И я снова попал в руку Моисея, и Красное море разделено мною. Мною же Моисей ударил по скале, и из скалы в пустыне полилась вода, утолившая жажду всех жаждущих, и людей и животных. Юноша, ты не в силах понять, чей посох я теперь! Ты совершил большой грех, похитив посох, опору несчастного странника; за это ты сам принужден был странствовать по мрачной долине и вкусить всю горечь жизни. Но с этого времени Господь укрепит твою душу и поставит тебя на верный путь. Жезл и посох Господний дастся тебе!

Когда посох кончил свою речь, Якову показалось, точно крылья ангелов повеяли на него небесным блаженством. Усталости он больше не чувствовал, сладко задремал и проснулся обновленным человеком. Наступило утро пятницы, — то была страстная пятница. Яков каждую минуту думал, что сейчас придется ему опять начинать свое странствование, но посох не появлялся.

Под вечер Яков завел с матерью серьезный разговор на возвышенную тему. Вдруг дверь отворилась, и высокий путник, одетый в темную одежду, вошел и приветствовал их: «Мир вам!» Ужас объял и мать и сына, оба узнали путника. Тут дверцы часов открылись, и посох прямо направился в руку странника. В темноте вечерних сумерек светло горел крест на посохе. Странник сказал еще раз: «Мир вам!» — повернулся и ушел. На душу матери и сына повеяло благотворным миром: посох «горя» был взят от них.

Молча выслушал король и этот совет и передал слово третьему из своих советников, который с достоинством поднял свою опущенную голову, медленно открыл клюв и объявил следующее:

— Всемилостивейший король и господин! Почтенные ораторы, говорившие до меня, высказали свои искренние личные, хотя и противоположные, взгляды на наше общее дело. Мне кажется, что в борьбе с орлами трудно надеяться на победу, так как орлы очевидно сильнее, воинственнее и могущественнее нас; однако, и я не подам голоса за позорное бегство и добровольное изгнание. Пошли, государь, к орлам мудрого, красноречивого доверенного человека; пусть он спросит их короля, знал ли тот о нападении, что могло быть причиной такого поступка, чем мы вызвали его, в чем провинились? Может-быть, рассматривая этот факт, как недоразумение, возможно будет покончить дело полюбовно, путем переговоров. Может-быть, возможно будет откупиться от орлов, чтобы нам-то остаться спокойно в своем отечестве. Ибо существует слово древних мудрецов: мир лучше войны, и не позорно заплатить дань непобедимому врагу!

Оратор замолчал, а король обратился за словом к четвертому советнику. Тот был моложе других, браво поднял голову и сказал торжественным голосом:

— Древние мудрецы говорят также: кто покоряется врагу, тот помогает ему. До сих пор никто из уважаемых советников не выяснил еще, что было бы для нас самое полезное! Я протестую против мысли покинуть насиженное нами место; я протестую против неравной борьбы, которая окончится нашим поражением и постыдным рабством; я иду против переговоров с недостойными орлами, а, главным образом, против дани, которая также подчиняет нас им! Мой совет, не в указ вам будь сказано, — временно уступить, приобрести союзников в других государствах и тогда, как бы нечаянно, двинуться с целой военной силой, сотворить с орлами то, что они сотворили с нами, вернуть все то, что они забрали от нас!

Король задумчиво покачивал головой, он взвешивал в своих мыслях все сказанное и сделал знак пятому из своих советников, чтобы тот говорил.

— По моему мнению, — начал пятый советник, — ни один из данных советов не послужит к нашей пользе. Действительно, я также не могу согласиться с тем, чтобы начать борьбу с врагом, превосходящим нас силою. Хищники наводят на меня страх, да и вообще никто не должен пренебрегать своим врагом! А все-таки, ни позорный побег, ни позорная дань, а еще менее того наше почетное посольство, которое обязательно будет осмеяно, не могут быть одобрены мною. Мой совет и мое предложение следующее: действовать хитро и осторожно, посмотреть, что предпримут орлы далее, не выражать перед ними страха, но и не вызывать их ни на что решительное. Мудрец уже вперед видит свой ущерб и предохраняет себя от него заранее посредством легкого противодействия, хитрости и ума. Действуя так, и мы уклонимся, вероятно, и от войны и от рабства.

Тут король стал спрашивать последнего оратора:

— Как понимать твои слова? О какой хитрости ты говоришь? Как поступить с орлами? Выскажи все, что у тебя на уме!

— Слушай меня, государь мой и повелитель! — сказал тот. — Во-первых, следует успокоиться после того впечатления, которое произвел на нас испуг от неожиданного нападения врага, и тогда только мы, нравственно подкрепленные, можем принять какое-нибудь решение; во-вторых, нам должна быть вполне ясна причина этого нападения, как и вообще причина вражды орлов к нам, — вражды, которая началась еще в глубокой древности. Не зная этой причины и не взвесив всего, нам невозможно принять никакого разумного решения.

— Но где же нам искать эту причину? — спросил король.

— Она уже найдена, — я знаю ее, государь, — ответил оратор.

— Так открой ее нам! — приказал король.

— Это тайна, мой высочайший повелитель! — возразил мудрый оратор. — Древние мудрецы загадывали такую прекрасную загадку: чтó мало для одного человека, достаточно для двух и слишком много для троих? — Разгадка на это: тайна, и то, что я хочу сказать тебе, годится только для двух языков и для четырех ушей.

После этих слов король объявил заседание своего совета закрытым, попросил мудрого советника последовать за собой в другую комнату и там спросил его: «Что же известно тебе о причине такой открытой ненависти орлов к нам?»

— Корень всего зла, государь, кроется в той речи, которую однажды держал один ворон, — сказал советник.

— Так расскажи, в чем дело! — сказал король, и советник стал рассказывать.

— «Старый заяц так и сделал, — явился перед царем слонов и заговорил так: „К тебе, могущественнейший государь, посылает меня месяц, мой ночной повелитель. Выслушай его посольство и не заставь меня потерпеть что-либо неприятное, так как посланный есть только орудие пославшего его“. Царь слонов сказал: „Говори, что желает месяц!“ Старый заяц продолжал: „Через мои уста обращается к тебе месяц с такими словами: — „Сильный, надеясь на свою силу, вступает часто в борьбу с тем, кто сильнее и могущественнее его, а эта страсть к борьбе легко связывает его потом по рукам и по ногам. О, государь! ты не удовольствовался сознанием того, что ты величайшее и сильнейшее между животными, — нет, ты предпринял поход против моего бедного народа, против заячьего мира; твои подданные растоптали луга, принадлежащие им и их детям, и захватили мой и их колодец. Довольно, уйди со своим народом прочь отсюда, или я затуманю вам всем глаза, — так говорит месяц, — и сам в своем яростном гневе прогоню вас“. — Если же, о государь, ты не веришь моим словам, я принужден показать тебе полное гнева лицо месяца“».

— «Тут царь слонов испугался и пошел с зайцем к лунному колодцу; заяц велел ему посмотреть на поверхность воды в колодце и сказал: „Отведай твоим длинным хоботом воды, посвященной месяцу“. Слон сунул хобот в лунный колодец, вода тотчас же помутилась, и светло-отраженный в нем облик луны преобразился. „Посмотри, о могучий царь! — вскричал заяц, — как грозно на тебя смотрит месяц! Он возвещает тебе свой гнев за то зло, которое ты причинил его народу“! На это царь слонов сказал: „О, священный месяц! Никогда впредь не должен кто-либо из моих подданных идти против тебя и твоего народа! Охотно отступаем мы перед твоей святыней“».

— «Все это я рассказал вам, — обратился ко всем птицам красноречивый ворон, — как пример, чтобы и вы выбрали себе такого благоразумного правителя, который бы, подобно царю зайцев, уважал благоразумного советника, а не так, как орел, парил в высоте и только держался того, что придумает его ограниченная голова, или же легко поддавался на хитрость, как это случилось с царем слонов, у которого не хватило мудрости рассудить дело. Пусть лучше каждая порода выбирает своего царя: орлы выберут орла, коршуны — коршуна, каждая порода — подобного себе. Скажем к примеру: какой же царь для вас, слабой, боязливой голубиной породы, кровожадный орел? Он будет безжалостно купать свои когти в вашей крови и жадно пожирать вас. Истинно говорю вам, если вы выберете повелителя не из своей среды и покоритесь чужому, с вами и по-делом случится то, что случилось с зайцем и с птицей, которые в своем споре выбрали судьей постороннюю личность».

— «Как же это было? — спросили птицы, — расскажи нам об этом!» — «С вашего дозволения я готов рассказать вам и эту историю», — согласился ворон, оратор пернатого собрания.

Старый мудрый ворон обратился к своему государю с такою речью:

— Я принес тебе хорошие вести и провозглашаю победу и радость! Небо предает врага в наши руки. В настоящее время орлы поселились в ущелье скалы, недоступной ни для кого; там они живут все вместе, потому что внутри скалы находится большое пустое пространство, сухое, защищенное от дождя и жгучего солнца и никем не охраняемое, так как ни зверь, ни человек даже не могут близко подойти к узкому входу в ущелье. Но мы можем сделать это; поэтому не медли, государь, поднимись, — поднимитесь все вы, храбрые и верные вороны! Пусть каждый возьмет сухой сук дерева, такой величины, как он только в силах снести в когтях и в клюве, я же полечу вперед и захвачу с собой горящую головню.

С согласия короля все последовали совету старого ворона. Вся стая полетела за предводителем; каждый бросил свой сучок у входа в ущелье, где поселились орлы, а старый ворон подложил свою тлеющую головню; затем все птицы стали усиленно махать крыльями, и вскоре сухие сучья запылали ярким пламенем.

Смертельный ужас объял орлов и их царя, когда они пробудились после первого сна. Они засуетились, толкали друг друга и подняли отчаянный крик. Между тем дым и угар внутри ущелья увеличивались, орлы, судорожно подергивая крылями, падали один за другим. Погибая вместе со своими верноподданными, царь орлов в последнюю минуту воскликнул:

— Какой глупец тот, кто спасает врага и пренебрегает советом своего верноподданного!

Таков был конец царству орлов и их вражде к воронам. И если бы тот мудрый советник не удалился в горы со своим семейством, то порода орлов вообще прекратилась бы, их и так очень мало. Воронов же видишь всюду, их число значительно увеличилось; при случае они и теперь все еще держат длинные речи и все еще ненавидят орлов.

Через некоторое время он снова пас свое стадо на той же лужайке и в самый полдень стоял задумавшись у опушки леса. Вот в траве что-то зашумело, словно ящерица проскользнула в куст терновника. Мальчик взглянул туда и увидел маленькую змейку, которая держала во рту голубой цветочек и сказала:

— Добрый мальчик! спаси меня! Этим цветочком ты откроешь подземелье в старом замке Ауэрбаха, там лежат бочки, полные золота, — они будут твои! Возьми цветочек! возьми цветочек!

Но мальчику стало так жутко и страшно, — он никогда не слыхивал, чтобы змея говорила, — и он пустился бежать, как будто охотник гнался за ним, как за зайцем.

Пришла глубокая осень, и тот же мальчик опять пас свое стадо на том же самом месте, и опять ему почудилось, что нежная ручка погладила его по щеке, он оглянулся, и опять та же дева стояла перед ним и говорила умоляющим голосом:

— Спаси меня! спаси меня! Я дам тебе богатство и счастье. Лишь ты один можешь освободить меня. Я заколдована и должна столько времени блуждать по свету и не находить себе покоя, пока из вишневого зернышка, брошенного птичкой, не вырастет вишневого дерева, и пока оно не станет настолько толстым, чтобы из ствола его можно было сделать колыбельку. Вот, то первое дитя, которое качалось в этой колыбельке, и может освободить меня, если оно с этим голубым цветочком, который я держу, взберется к тому высокому замку и достанет его подземные клады. Ты-то и есть то самое дитя, которое качалось в вишневой колыбельке!

Как только мальчик услыхал эти речи, он весь затрясся, и мороз побежал по его телу, — у мальчика не было сердца, а раз человек бессердечен, он ничто. Мальчик только крестился да качал головой в знак отказа.

— О горе мне! Горе мне! — воскликнула дева. — Итак, я опять должна блуждать по свету и ждать целых сто лет. Горе и тебе! У тебя нет сердца, и ты нигде не найдешь его! — Тут она издала страшный болезненный вопль и исчезла.

С этого дня мальчик стал тих и бледен. Ничто на свете не радовало его больше, перед его глазами всегда мелькало грустное лицо печальной девы. Медленно стал он чахнуть и зачах совсем.

И как только старуха произнесла это заклинание, с ней сделался удар, и она повалилась мертвая. Мария же не успела ни охнуть, ни вздохнуть, как ее понесло вместе с прялкой быстро, быстро наверх, к месяцу; там сидит она, думает свою думу и все прядет да прядет. При светлом месяце ее можно ясно видеть, а ее чудесно-нежная и неуловимо-тонкая пряжа лучами спускается с месяца. В начале весны, когда девушки-пряхи кончают собираться на свои посиделки, и осенью, когда вечера становятся длиннее, и посиделки снова начинаются, ветер разносит Мариину пряжу по воздуху, как паутину, которая тянется от цветка до цветка, от куста до куста, сияя цветами радуги; люди и прозывают эти паутинки «Марииной пряжей», «шелковинками девы Марии», «летучим летом». Только те, кто не знает истории плясуньи Марии, в наказание попавшей на месяц, зовут это время, когда летают Мариины нитки, — «бабьим летом».

Тогда младшая дочь короля повернулась и со слезами ушла от жестокого отца; прошла через двор, прошла через свой родной город я все шла вперед далеко, далеко, куда глаза глядят. — Пришла она в одну гостиницу и стала проситься, чтобы хозяйка взяла ее к себе на службу, и хозяйка, тронутая ее покорным, невинным видом, ее молодостью и красотою, дала ей место служанки. Когда же дочь короля оказалась способной на все хозяйственные занятия, хозяйка подумала: «Жаль, если девушка не научится ничему порядочному; научу ее хорошенько стряпать». И так, дочь короля стала учиться стряпать, легко поняла это искусство и вскоре могла приготовлять иные кушанья удачнее и вкуснее самой учительницы. Гостиницу стали посещать гораздо больше только из-за того, что в ней так чудесно кормили; слава о хорошей кухарке, молодой, любезной, красивой, прошла по всей стране, и всюду, где затевался какой-нибудь роскошный пир, звали для совета знаменитую кухарку.

Случилось, что и при королевском дворе собирались праздновать свадьбу старшей принцессы. Решили призвать всем известную, знаменитую кухарку, чтобы она приготовила самые дорогие кушанья в честь такого торжества.

И действительно, свадебный обед удался на славу, хвалили каждое блюдо, появлявшееся на столе. Дошла очередь и до любимого кушанья короля, особо заказанного стольником. Король первый должен был отведать его, но только-что он взял первый кусок, как выражение его лица изменилось, он нашел кушанье страшно невкусным и обратился к стоявшему за его креслом камергеру:

— Это кушанье совершенно испорчено! Вкус его отвратительный, — скажи, чтобы блюдо не передавали другим, и позови сюда кухарку!

Кухарка вошла в великолепно убранное зало, и король сердито сказал ей:

— Как ты осмелилась испортить мое любимое кушанье! Ты испортила мне удовольствие, ты даже не посолила любимого моего кушанья!

Кухарка кинулась к ногам короля и сказала смиренно:

— Смилуйся, великий государь, прости меня! Как же я могла осмелиться положить соли в кушанье, для тебя предназначенное? Ведь я же своими ушами слышала из уст одного великого короля: соль не нужна, соль не есть самое необходимое; соль доказывает только образ мыслей, годный для крестьянки, а не для королевы!

По этим словам король догадался, что перед ним не простая кухарка, а его отторгнутая дочь. Он поднял ее и прижал к своему сердцу. Объяснив всем гостям, что произошло между ними раньше, он посадил свою младшую дочь рядом с собою. И тогда только началось веселое пиршество, король был счастлив, чувствуя, что все три дочери любят его.

Да, если соль и не так необходима, она все же полезный, святой дар Всевышнего!

Поевши хлеба, собака набралась немного силы и примкнула к обоим путникам.

Шествуя все трое вместе, они заметили в стороне, на проселочной дороге, презабавную парочку и удивленно посмотрели на нее. Это была старая, хромая кошка и старый петух, в хвосте которого уцелело лишь одно перо. Оба были страшно усталые на вид и еле двигались.

После обоюдных приветствий и поклонов кошка, страдавшая по-видимому сухоткой, стала рассказывать о своем горе. Помяукав жалобно, она начала так:

— Прилежно и старательно ловила я мышей в доме своей госпожи. И вот, когда все мыши были пойманы, а я стала стара, пришла моя госпожа к такому рассуждению: кошка может питаться одними мышами, — и перестала давать мне хотя бы несчастную крошку хлеба. Когда же раз в своем отчаянии я попробовала слизнуть капельку молока, текшего по горшку, госпожа моя поймала меня; в ужасе, без всякой предвзятой мысли, я толкаю горшок и опрокидываю его. Тотчас же госпожа моя, вне себя от злобы, бросается на меня и беспощадно бьет меня железными щипцами. Только тем спаслась я от верной смерти, что прошибла стекло в окне и выскочила на улицу… Ах! — заключила кошка свою речь, — неблагодарность удел сего мира!

После этой печальной истории следовал такой же грустный рассказ петуха: он был постоянно весел, бодр, неустрашим и верен своему двору; куры больше не повиновались ему, лентяи-слуги не вставали вовремя, — во всем виноват был петух, и хозяин завел другого, молодого. Затем кухарка объявила, что старого петуха следует зарезать, хотя мясо его и будет такое жесткое, что не прокусишь зубами, но суп сварить можно.

— Тут уж я решил утекать, — прибавил петух, — по дороге, близ нашей деревни наткнулся я на кошку, мою теперешнюю подругу. Мы посетовали вместе на свою судьбу и, вздыхая, часто повторяли: неблагодарность удел сего мира!

Печальная участь всех этих животных растрогала доброго булочника, и он вздумал оставить их у себя, заботиться о них и посмотреть, не будут ли животные благодарнее людей.

Так как меньшие животные были все плохи на ноги, то булочник, желая помочь им, стал упрашивать осла посадить собаку на спину.

— Пожалуй, — согласился осел, — собака все же не так тяжела, как три мешка ржи, даже полегче одного мешка.

И так, собака взобралась на спину осла и в первый раз, после долгого времени залаяла от радости.

— Ну, а ты должна нести кошку, — сказал булочник собаке.

Последней это не слишком-то понравилось, — вообще собаки к кошке относятся недружелюбно; она почесала правой передней лапкой за левым ухом, но все-таки сказала:

— Пусть садится ко мне на спину, только хорошенько спрячет свои когти.

Тут петух захотел взлететь на кошку. Та, было, заартачилась, но булочник уговорил ее взять петуха. Так что вышло, — когда в товарищах есть согласье, дело их пойдет на лад: осел нес собаку, собака — кошку, кошка — петуха, и было отрадно видеть, что все четверо вели себя, как один.

Между тем настала ночь; о голоде и жажде наши путники уже давно заявляли, но нигде не было видно гостеприимной кровли, под которую они могли бы завернуть, чтобы подкрепиться; дорога шла лесом. Вдруг кошка навострила уши и вскричала:

— Я слышу издали шум, словно где-то справляют веселую пирушку.

Тогда собака потянула носом воздух и сказала:

— Я даже чувствую, как пахнет жареным мясом!

Тут и осел подтвердил общее предположение:

— Я уж предвкушаю добрый ужин и сладкий сон ночью!

Тогда петух слетел со спины кошки на дерево, обрадовался, что опять может покричать и запел:

— Кикерики! Я вижу дом: окна его освещены, в нем наверно справляют пирушку. Кикерики!

— Отлично! — вскричал булочник, — туда мы и отправимся.

Петух опять быстро занял место на спине кошки, и осел потащился тихим шагом со своей пирамидой животных к дому, который видел петух. Это была одиноко лежащая, неуютная на вид, лесная гостиница. Но голодный много не расспрашивает, уютно ли то место, где его могут накормить. В гостинице и правда справляли пир, шла страшная кутерьма: лисицы праздновали свадьбу и пировали вовсю; во всевозможных жарких и прочих яствах недостатка не было, также не было недостатка и во всеобщем веселье. В какой же ужас пришли все свадебные гости, когда среди них появилась наша компания! Все бросились улепетывать и через двери и через окна.

Пятеро непрошеных гостей без дальних разговоров уселись за покинутый стол и стали наедаться досыта. Затем каждый отправился искать себе подходящее ложе: булочник лег в постель хозяина, кошка выбрала себе скамью у печки, собака — порог у входа в комнату, в которой спал ее покровитель, петух уместился в курятнике, на насесте, а осел задумчиво потащился к открытой двери в конюшню, — в общем, все чувствовали себя чрезвычайно хорошо.

Хозяин гостиницы втихомолку стал пробираться к своему дому, — он хотел заглянуть, что там делается, и убедиться, тут ли еще враг. Но только вступил он во двор, как запел петух; только собирался он войти в сени дома, как проснувшаяся собака сильно укусила его за ногу. Хозяин вбежал в комнату, — тут кошка, ощетинившись, бросилась на него и стала его царапать. Скорей побежал хозяин в конюшню, чтобы спрятаться там, но осел стал так брыкать его задними ногами, что он завопил от боли и пустился бежать.

На другое утро все животные рассказали булочнику, что произошло ночью между ними и хозяином. Булочнику не понравилось такое самовольное отношение к законному владельцу лесной гостиницы, и он послал собаку разыскать его.

Когда же хозяин, дрожа и трепеща, явился по приглашению собаки, то булочник вежливо извинился перед ним за все случившееся и объяснил, что он появился здесь со своими животными безо всякого злостного намерения. Хозяину предоставлено было продолжать хозяйничать в тихой лесной гостинице, но по случаю пребывания в ней петуха предлагалось не пускать в нее лисиц, — петух должен был жить в полном покое, петь или не петь, как это ему вздумается. Для осла требовалось иметь в конюшне сено и солому. Кошке предоставлялось держать всех мышей и крыс на благородной дистанции от дома, за что ей полагалась ежедневно булка и молоко. Собаке дозволялось днем греться на солнце, сколько ей угодно, а ночью вести беседы с месяцем. Сам же булочник предложил трудиться для всех: печь хлебы, помогать хозяину варить и пить пиво, заниматься огородничеством и стряпать кушанье.

При таком разделе труда все были удовлетворены, зажили припеваючи и забыли думать об оскорбительном уделе сего мира — о неблагодарности.

В скором времени в яме показался котелок, наполненный всевозможными драгоценностями: золотыми монетами и украшениями, жемчугом и другими каменьями.

— Анна, подыми котелок! Вынь его из ямы! — стал шептать дух.

Но Анна ответила совершенно спокойно:

— Вынь его сама, мне не следует дотрагиваться до него.

Тогда женщина вынула котелок и пододвинула его к Анне, толкнув его так, что все лежащее в нем золото зазвенело, и зашептала:

— Анна, неси его наверх, в свою комнату!

— Неси сама, — сказала Анна, — мне это будет слишком тяжело.

Тогда женщина снова зашептала:

— Иди, Анна! Иди, Анна!

Но Анна возразила:

— Я не пойду вперед; тот, кто светит, идет вперед.

Так женщина и пошла обратно, вверх по лестнице, медленно, премедленно; ей тяжело было нести котелок, она стонала и охала, пока не дошла до Анниной комнаты. Там поставила она котелок, Анна же легла опять в постель, кругом которой снова запрыгал синий огонек. Анна перекрестилась и сказала:

— Если ты помогла мне, то пусть Господь Бог поможет тебе!

Вдруг на минуту перед Анной совершенно ясно появилась женщина в белом, с лицом, засиявшим чистой радостью. Анна заснула спокойно, а на другое утро подумала, что все это видела во сне. Но вот — перед ней стоит действительно котелок, полный сокровищ. С той ночи никакой нечистый дух не появлялся больше в доме старика.

Во время этого разговора портной пришел в себя, догадался, кто находился около него, и сдерживал, сколько мог, дыхание; между тем трое зверей уютно расположились отдохнуть тут же на зеленой лужайке.

— Ослепнуть это большое несчастье, — рассуждала лиса, — как и для нас, благородных животных, так и для скверных двуногих, называющих себя людьми и воображающих много о своем уме, а сами так глупы, что ничего не знают. Знали бы они то, что я знаю, так не было бы у них слепых.

— Ого! — вскричал волк. — И я кое-что знаю, да про себя разумею. Вот, если бы животные из ближней столицы, называемые людьми, знали это, они не страдали бы от жгучей жажды, от которой страдают теперь, и не платили бы по целому дукату за стакан воды.

— Гм, гм! — зарычал медведь. — Наш брат тоже не глуп. Мне тоже известна одна тайна. Откроем друг другу свои тайны, но поклянемся душой и телом никому и никогда не выдавать их.

— Нет, этого никто не смеет и не захочет сделать! — свято обещала лиса.

— В этом мы торжественно подаем другу другу правую лапу! — подтвердил волк.

— Хорошо! — сказал Мишка и протянул свою волосатую лапищу; когда же прочие звери ударили по ней своими лапами, то, шутки ради, медведь так пожимал и тряс их, что те поднимали страшный вой, чем пугали слепого портного.

— Я знаю, — начала лиса после того, как медведь вдоволь посмеялся над ее чувствительностью, — я знаю, что именно сегодня и есть та особенная целебная ночь, когда небесная целительная роса падает на все травы. Стоит слепому потереть глаза этой росой, как он становится зрячим; даже, если он лишен глазного яблока, у него вырастает новое.

— Это прекрасная тайна, — сказал волк, — но и моей тайной нельзя пренебрегать. Уже давно в нашей столице нет воды ни в одном колодце, и если это долго так будет, то — или все жители погибнут, или им придется покинуть город. А между тем под самым городом течет масса воды, а никто этого и не знает. На базарной площади мостовая состоит из плитняка, если поднять его, то из почвы забьет фонтан воды, вышиною с целую башню. Как рады были бы жители, если бы у них снова появилась вода! Но не смейте никто выдать им эту тайну, а не то, я выкушу вам всякому язык!

— Никто им ничего не скажет, серый приятель! — зарычал Мишка и заговорил: — Слушайте только, что я знаю: вот уже прошло семь лет с тех пор, как хворает дочь короля, и ни один доктор не может помочь ей, потому что никто не понимает причины ее болезни, хотя все и воображают о себе, что они чрезвычайно умны. Болезнь королевской дочери так ухудшилась, что король уже обещал отдать ее в жены тому, кто ее вылечит, он ведь рад был бы видеть ее живой и здоровой. Однако, тут никто не поможет, я один знаю, в чем дело.

— Ты подстрекаешь наше любопытство, милостивый государь, господин Топтыгин! — сказал волк, а Мишка зарычал:

— Имейте терпение! Неужели вы не можете немножко обождать?

Тут медведь фыркнул хорошенько и продолжал:

— Однажды принцесса должна была положить золотую монету в церковную кружку. Принцесса была еще молода, боязлива, робка, сконфузилась при виде стольких людей и в замешательстве бросила монету так неловко, что та упала мимо и закатилась в щель. После этого она и захворала и избавится от своей болезни лишь тогда, когда эта монета будет найдена и брошена в церковную кружку. Тут лечение самое пустое: стоит только кому-нибудь вынуть монету из щели и отдать ее королевской дочери, чтобы она положила ее в кружку.

Так все звери сообщили друг другу свои тайны, поднялись с лужайки и пошли каждый своей дорогой. Мишка почувствовал, как откуда-то понесло запахом меда, а оба другие хищника почуяли запах курятинки, и все отправились добывать себе завтрак.

Ганс очень обрадовался, узнав тайны зверей. Скорей помазал он росой, которая падала с неба, свои глаза; оба новые, светлые глазные яблока выросли у него на месте потерянных глаз, и он снова увидел сверкающие золотые звезды и темные вершины леса. Наступило утро, Ганс увидел и дорогу и тропинку и пошел вперед. В деревнях удалось ему выпросить еду и питье, так что он утолил и жажду и голод, мучившие его. Пришел он наконец в тот город, где люди так страдали от недостатка воды, что пили только вино, молоко и даже водку.

Ганс завернул в одну гостиницу и попросил у хозяйки дать ему стакан воды. Хозяйка выпучила на него глаза и стала браниться:

— Извольте полюбоваться на ловкача! У него гроша нет, чтобы заплатить за вино, а он вздумал раскутиться и пить воду! Не воображает ли этот мусью с протертыми локтями, что вода течет так ни за что, ни про что, и что ее можно иметь даром? Пусть воображает, что вода течет ему по усам, а в рот не попадает; вина или водки он может получить, а воды у меня нет.

— Значит, правда, что здесь так нуждаются в воде? — спросил Ганс. — Этой беде я мог бы скоро помочь: ведь я врач, открывающий минеральные источники.

Слова его услыхали некоторые молодые господа, члены городской думы. Они окружили Ганса и стали его расспрашивать, как это он поможет их беде.

— Почтенные и милостивые государи, — сказал Ганс, — чтобы такое дело было устроено, надо, чтобы я сам прежде всего был пристроен. Если бы мне назначили небольшое содержание, например, содержание тайного советника, — так от четырех до шести тысяч талеров ежегодно, — то вы увидели бы, милостивые государи, что и я на что-либо пригоден.

Известие о вновь прибывшем враче дошло до магистрата; там взвесили все обстоятельства дела и решили добыть воду, во что бы то ни стало, лишь бы не умереть всем от жажды. Магистрат представил нужду города на рассмотрение короля, прося у его величества дать чужеземному врачу чин тайного советника, жалованье же по чину город предлагал назначить из собственных сумм. Король согласился исполнить эту просьбу и велел изготовить назначение Ганса тайным советником, однако, с той оговоркой, что назначение это получает силу лишь тогда, когда вода действительно будет добыта и притом в достаточном количестве; в противном случае высокое назначение Ганса обращается в ничто.

И вот отправился Ганс на базарную площадь, уже издали разглядел плиту лежавшего там песчаника и обратился к сопровождавшим его знатокам дела с приказом разбить этот камень. И как только это было исполнено, к великому изумлению и радости всех присутствовавших забил целый фонтан воды с такой силой и в таком количестве, что во всех трактирах и гостиницах столицы цены на вино немедленно упали на половину.

Врача минеральных вод стали громко восхвалять по всему городу. В тот же день новый тайный советник по водоснабжению, успевший уже обзавестись и форменной одеждой, и каретой, и прислугой, был призван ко двору и важно отправился во дворец. Король наговорил ему много любезностей и в благодарность за услуги, оказанные его столице и резиденции, наградил его великолепным орденом, носимым на ленте водянистого цвета.

Во время аудиенции разговор перешел и на болезнь королевской дочери, и король обратился к новому тайному советнику, как к специалисту по минеральным водам, с просьбой указать, какой именно источник мог бы излечить принцессу.

— Окажите, ваше величество, милость, дозвольте мне видеть высочайшую особу, вашу дочь, я несомненно найду, в чем кроется ее болезнь, — сказал тот.

Король обрадовался этому, и сам повел доктора к больной принцессе. Доктор пощупал ее пульс и тотчас же заметил, что принцесса была очень красива. Затем он сказал:

— Великий государь! Чтобы вылечить светлейшую принцессу, обыкновенные медицинские средства не достаточны, тут нужна помощь Божия. Дозвольте, чтобы принцессу снесли в придворную церковь, там она выздоровеет безо всякого сомнения.

Это предложение король принял сию же минуту; он был набожный человек и был доволен, что в новопроизведенном советнике также нашел набожного человека. В церкви врач велел показать себе церковную кружку, тотчас же нашел в щели около нее золотую монету, которую подал августейшей больной с просьбой бросить ее в кружку так, чтобы она прямо попала в скважину. Принцесса исполнила это и вдруг стала совершенно здоровой и начала расцветать, как розан. Тайный советник повел ее затем к королю. Насколько велика была его радость, и описать невозможно!

Тайный советник стал получать одну почесть за другой; его сделали членом государственного совета, потомственным дворянином, графом, князем — и наконец женихом выздоровевшей принцессы! После свадьбы новобрачные поехали прокатиться по всему королевству; они заехали и в ту деревню, из которой князь когда-то пошел странствовать, как простой портной. У ворот гостиницы они увидели точильщика, точившего ножи, между тем, как жена вертела ему точильное колесо, — это были Петр с Лизочкой, которая сперва ни за что не соглашалась выйти за него и решилась на это лишь после того, как Петр поклялся ей, что Ганс никогда больше «не увидит» ее.

Ганс сейчас же узнал Петра по его лукавому лицу, велел кучеру остановиться и закричал: «Петр!» Тот спросил, что угодно приказать господину.

— Ничего другого не желаю я приказать тебе, Петр, как только то, чтобы ты признал во мне Ганса, которому ты помог сделаться таким счастливцем. Как иной слепой голубь находит горошинку, так там, в лесу, нашел я, слепой, свое счастье. Там, под деревом, под которым я лежал, оно отыскало меня. На, возьми этот мешок денег, — прими их от слепого нищего, который стал зрячим и богатым, и который прощает тебя! Будь здоров… Кучер, пошел!

Петр стоял пораженный, точно с неба свалился. Долго смотрел он вслед за исчезнувшей каретой, затем отдал деньги жене, чтобы она их спрятала, и сказал:

— Слушай, ведь это был Ганс, — я должен пойти туда, где он нашел счастье, должен найти также слепое счастье. — И он скорей собрался и пошел, зашагал так быстро, как только мог, прямо к тому самому месту, где он совершил над бедным Гансом свой последний вероломный поступок.

Впереди Петра бежала лиса и как-раз остановилась на том месте. На встречу ей из чащи прыгнул волк, и не успел Петр обернуться, чтобы пойти обратно, как по дороге рысью бежал медведь. В ужасе Петр полез скорей на ближайшее дерево.

— Ах, вы, изменники, изменники! — закричала лиса, завыл волк и зарычал медведь, — все разом.

Они обвиняли друг друга в том, что не сохранили тайны, нарушили данное слово. Они огрызались друг на друга и бранились непристойными словами. Наконец медведь и лиса, оба вместе, напали на волка: он был изменником и за то должен быть повешен. Живо скрутила лиса веревку из еловой коры, сделала петлю; медведь крепко держал волка, а лиса накинула ему петлю на шею и вздернула барахтающегося зверя наверх. Волк только смотрел выпученными глазами и вдруг увидел Петра, сидевшего между сучками дерева, и завыл:

— О, лукавый, несправедливый род! Там сидит он, — тот, который выдал нашу тайну!

Теперь и оба другие зверя взглянули наверх и отпустили веревку, так что волк упал на землю. Тут медведь взобрался на дерево и стащил оттуда Петра. Лиса набросилась на него и в гневе сию же минуту выцарапала ему оба глаза. Затем волк стал душить его, а медведь раздавил его, как мышонка; потом все они пожрали его, так что от Петра не осталось ни одной косточки, — и за дело досталось так фальшивому, жестокому Петру.

Голодный мореплаватель не заставил просить себя два раза и принялся за еду безо всякого стеснения. Все было ему так по вкусу, как даже и за королевским столом в замке отца никогда не бывало. Когда он насытился, он выпил за здоровье своих обеих благодетельниц и пошел к своему кораблю, чтобы отправиться в дальнейший путь. Между тем молодая красавица, в которую принц успел уже влюбиться, догнала его и стала просить:

— Возьми меня с собой! Здесь жить так скучно, я не хочу оставаться здесь без тебя!

— Милое, хорошее дитя, — ответил принц, — я не могу сейчас взять тебя с собой: может, тебя тогда ожидает гибель; но я обещаю тебе вернуться за тобой, если мне самому посчастливится.

— Так сдержи же свое слово, — сказала девушка, — вот тебе скатерть-самобранка, возьми ее на память и раскладывай так, как это делала матушка. Береги скатерть и не забывай меня!

Обрадованный пошел сын короля на свой корабль, на котором матросы встретили его с искаженными от голода лицами. Но принц только усмехнулся, приказал принести на палубу такой большой стол, за который все могли бы усесться, накрыл его драгоценной скатертью и сказал:

Тут все матросы выпучили глаза, когда на столе появилось и жаркое с салатом, и сыр, и вино. Начался настоящий пир, и когда после долгого времени каждый наконец наелся до сыта, отправились в море с радостным сердцем.

К вечеру пристали к другому острову, который сын короля тоже захотел осмотреть. Остров был необитаем, так что, когда принц проголодался, пришлось обратиться к скатерти-самобранке. Но вот подходит какой-то человек, смотрит на принца с удивлением и говорит:

— Как? Вы тут преспокойно наедаетесь, а я, заброшенный бурей на этот голодный остров, должен умирать!

— Так будьте моим гостем! — любезно предложил принц и снова накрыл скатерть-самобранку, рассказав при этом, как она ему досталась.

— Ах, да, — сказал тот, — бывают разные чудеса; но не всякое чудо иному в пользу. Посмотрите вот на мою палку, она тоже заколдованная. Если я отверну набалдашник и скажу: сто, или тысяча, или сто тысяч пеших или конных воинов являйтесь сюда, — и они появятся и исполнят все мои приказания; а приверну я набалдашник на место, — они исчезнут. Да что же мне-то в том? Солдатам надо жить, а если самому жить нечем, что тогда? Вот такая скатерть-самобранка была бы мне пригоднее, за нее я сейчас же отдал бы волшебную палку.

— Так давайте меняться, — сказал королевский сын.

— Вы, право, предугадали мое тайное желание! — воскликнул обрадованный незнакомец: они тотчас же поменялись и расстались.

Немного времени спустя принц отвернул набалдашник у палки и закричал:

— Сотня конных солдат! — и сотня всадников живо прискакала. — Отправляйтесь скорей за моей скатертью-самобранкой! — приказал королевский сын.

С быстротой ветра исчезли солдаты и с быстротой же ветра вернулись они, — скатерть-самобранка, словно знамя, развевалась на пике одного солдата.

Тут принц разложил скатерть и приказал:

Скатерть-самобранка, накройся поскорей, Накорми, напой ты моих людей!

И солдаты напились и наелись до сыта. Тогда принц снова привернул набалдашник и в одно мгновение сотни как и не бывало.

Затем счастливый обладатель двух волшебных предметов отправился на свой корабль, поплыл дальше и на следующий день пристал к третьему острову, на который он опять вышел, ища новых приключений. Он еще не отошел далеко, как повстречался с древней старушкой, закутанной в пестрый плащ, сшитый из различных лоскуточков. На вид старуха была совсем больная, она охала все время:

— Ах, я умираю от голода и жажды, я уже два дня не ела ничего! Нет ли у вас хоть крошки хлеба с собою?

— С удовольствием готов угостить вас, чем хотите, матушка! — отвечал принц.

— Ах, ты, Господи! — вскричала старуха, — хоть бы мне получить чашечку кофейку! У меня в животе совсем пусто.

Тогда сын короля разостлал свою драгоценность и сказал:

Скатерть-самобранка, накройся поскорей, Дай старушке кофе, булок, сухарей!

И на скатерти появились чашки и блюдечки, и кофейник, и кружечки со сливками, и кружечки с молоком, — все теплое — и булочки, и пирожное, и разные торты, и сухари, и печенье, сахар, масло, мед, вино. Улыбка засияла на лице старушки; она попила, поела, развеселилась и бросила свой плащ в воздух. И вдруг все лоскуточки разлетелись кругом по острову, и куда попал красный или желтый лоскуточек, там стоял важный замок, куда попал зеленый — там вырос парк, куда попал синий — там появилось озеро; так что разом весь остров стал каким-то раем.

Это чудо чрезвычайно заняло королевского сына и он сказал старушке:

— Такой драгоценности, как ваш плащ, я, право, завидую!

— Да, да, он очень красив, — возразила старуха, — а только к чему мне и чудное озеро, и огромный парк, и великолепный замок, когда мне неоткуда взять ни чашки кофе, ни кусочка булочки? Ваша скатерть-самобранка мне лучше бы пригодилась.

— Так поменяемся, — предложил принц.

Старуха этому очень обрадовалась и захлопала в ладоши. Тогда все замки, парки, озера — все снова превратилось в лоскуточки, из которых образовался целый плащ; старушка передала его принцу, от которого с радостью приняла скатерть-самобранку. Но не отошла она еще и нескольких шагов, как принц отвернул набалдашник у палки, созвал сотню солдат и приказал им вернуть скатерть-самобранку, — мгновенно все было исполнено. Тогда принц отправился обратно на свой корабль и поплыл дальше.

На следующий день он открыл еще новый остров и пошел бродить по нему. На острове не нашлось никаких сокровищ, и принц, усталый, прилег заснуть в лесу на прелестном местечке.

Но вот его разбудили чудные звуки скрипки; он встал и увидел на скале, над своей головой, скрипача; они раскланялись, и принц стал хвалить игру скрипача.

Тот любезно заметил:

— Знайте, что я король между всеми скрипачами, которые просто дрянь в сравнении со мной. Стоит мне дотронуться до одной струны, как все люди, очарованные, закрывают глаза, падают и замирают от восторга. Лишь только дотронусь я до другой струны, они снова приходят в себя, начинают кричать и сходят с ума от восхищения. Моя скрипка волшебная, она сама играет все, что мне только на ум взбредет — и трогательное и веселое, все, что я пожелаю.

Принцу захотелось к прочим своим волшебным предметам прибавить и волшебную скрипку. И как только принц угостил скрипача дарами своей скатерти-самобранки, они тотчас совершили обмен скрипки на скатерть. Затем безо всякого затруднения, с помощью своих солдат, принц вернул скатерть себе.

Теперь он решил пуститься в обратный путь, домой. Плавание совершилось вполне благополучно и наконец пристали к родному берегу, и принц сошел с корабля вблизи своего замка. Так как это случилось ночью, то он и выбрал себе в парке около замка удобное местечко, где и проспал всю ночь. На утро король назначил в этом самом парке охоту на оленя, который предназначался к обеду. Отпущенные на свободу охотничьи собаки почуяли чужого, рвались и метались, лая без умолку, пока не нашли под деревом спящего принца. Но они сейчас же заметили, что это свой человек, узнали принца, замахали хвостами и стали кататься по траве и кружиться от радости. Король услыхал лай собак, пошел к дереву и нашел там своего младшего сына, который только что проснулся. Но он нисколько не выразил радости при виде принца, скорее наоборот.

— Тьфу ты пропасть! Вот и ты явился — сказал он. — Однако, у тебя такой вид, точно тебя обглодали собаки. Положим, я и не помышлял о том, что ты откроешь новые чудеса, но все же, как твой старший брат открыл страну с серебром, второй — с золотом, я думал, ты, пожалуй, найдешь страну бриллиантов и вернешься домой с богатым грузом, доставив этим мне удовольствие, а всей нашей стране пользу. Ведь мне пришлось впутаться в довольно скверную войну с соседом, который меня сильно прижал и отнял у меня многие области и замки. Все серебро и золото, привезенное братьями, пошло на вооружение и содержание войска, побитого уже в нескольких боях. Обстоятельства сложились так, что приходится опасаться, как бы враг не завладел всем моим государством и не прогнал бы меня с трона.

Пока король говорил это, явились гонцы с известием, что враги с большими силами сделали нападение на страну с трех сторон. Тут король и его оба старшие сына решили, что четвертая сторона только и остается свободной, чтобы пуститься в бегство. Но младший сын ничего и слышать об этом не хотел; он быстро отвернул набалдашник у палки и приказал: «Сто тысяч солдат пеших и конных являйтесь сюда! Гоните врага попарно!»

И вот вся страна закишела ратными людьми, и ровно через час не только ни единого врага не оказалось в ней, но даже вся земля соседа была покорена. После этого принц развернул свою скатерть-самобранку:

Скатерть-самобранка, накройся поскорей, Напой, накорми мне сто тысяч людей!

И в одно мгновение тысячи столов были накрыты.

— К такому торжеству нужна и музыка! — скомандовал принц. — Я сам сыграю вам на скрипке.

И он сперва сыграл на одной струне такую унылую мелодию, что все слушатели от грусти чуть не лишились чувств; затем он начал играть на другой струне, тут все и вся закричали: «браво! браво!» Король же и старшие принцы и весь придворный штат не могли придти в себя от изумления.

Но молодой принц сказал спокойно:

— Ну, а теперь постараемся восстановить все то, что разрушил нам враг; да сделаем это наилучшим образом, чтобы весь убыток, нанесенный войной, был вполне заглажен!

С этими словами он кинул кверху волшебный плащ — и вся страна покрылась новыми замками, дворцами, парками и озерами.

И так, с помощью скатерти-самобранки дано стране благосостояние и изобилие, волшебная палка даровала ей силу и в то же время уважение соседей, а волшебная скрипка вызвала любовь к музыке и вообще ко всем изящным искусствам.

Совершив все это, поехал принц на уединенный остров за той девушкой, которая была так добра к нему и оказала ему такую помощь; он взял ее себе в супруги, говоря: «Она сдержала слово, и мне следует сдержать свое!»

Также он отыскал и всех прежних обладателей волшебных предметов и доказал им свою благодарность заботой о них, — таким образом его несправедливые поступки относительно их были совершенно заглажены.