27 декабря 1570 года от Рождества Христова, Калабрия

Колокольный перезвон разливался над тёмными тихими улочками приморского городка Кротоне, возвещая об окончании вечерни. Звучал он негромко, размеренно и как-то даже лениво, отчего Паоло сразу представил себе зевающего звонаря и от сей мысли сам немедленно зевнул, не удосужившись прикрыть рот ладонью. Сиракузец покосился на своего спутника, одетого в чёрную сутану с вышитым на груди серебряным восьмиконечным крестом ордена госпитальеров. Во взгляде рыцаря угадывалось неодобрение.

— Я вторую неделю в пути. Не высыпаюсь, — смущённо объяснил Паоло.

Рыцарь ничего не ответил. Посторонился, пропуская немногочисленных прихожан, что неспешно выходили из церкви Святой Марии Профостанарис.

Зимнее солнце уже скрылось за южными отрогами хребта Аспромонте и земля погрузилась во тьму. Улицы освещал лишь бледный огрызок растущей луны, да пара фонарей. Некогда могущественный и богатый Кротоне ныне не отличался достатком и уличное освещение здесь почитали расточительством. Возле церкви фонарь повесить, конечно, сам бог велел, но дальше — тьма, хоть глаз выколи.

У дверей церкви поджидал слуга. Он подал Паоло узкий "меч для платья", espadas roperas, и кинжал-бискаец. Госпитальер остался безоружным. Не иначе полагал, будто для обороны от возможных проходимцев ему достанет чёток. А может уповал на то, что тихий Кротоне — всё же не Флоренция или Неаполь.

— Ты теперь в гостиницу, Мартин? — спросил Сиракузец, обращаясь к рыцарю.

— Да, завтра выходить в море, нужно как следует выспаться, — ответил тот.

— Не лучше ли подождать? Погода прескверная, да и посланник проведитора так и не появился.

Рыцарь поморщился.

— Ты слишком много болтаешь, Паоло.

— Брось, — усмехнулся Сиракузец, — не больше, чем ты. Мне же раскрыл суть своей миссии.

— Её ничтожную часть, — поправил рыцарь, — дабы не искушать тебя грехом дознания.

— С каких это пор простое любопытство стало грехом? И неужели ты думаешь, что вон за тем углом притаился шпион агарян? В Мессине или в Светлейшей ещё куда ни шло, но что им делать в этой сонной дыре?

— Ты слишком беспечен, мой друг, — покачал головой рыцарь, — а насчёт погоды… Я же не могу ждать до весны. Было условлено — если человек от Барбариго не прибудет до Святых младенцев Вифлеемских, я должен отплыть на Корфу.

— Не понимаю этой спешки, — сказал Сиракузец, — всё равно от Ордена ничего не зависит. Всё решат Филипп и его Святейшество.

— Что-то они не спешат ничего решать, а между тем дела на Кипре идут совсем скверно.

— Вам-то что до того? — удивился Паоло, — пусть это беспокоит венецианцев.

— Да как ты можешь говорить такое?! — вспыхнул госпитальер, — агаряне льют христианскую кровь, а братья Ордена Святого Иоанна Крестителя должны отстранённо взирать на это? Вот из-за таких разговоров нас и бьют.

— Не кипятись, — примирительно поднял руки Паоло, — меня всего лишь возмущает то обстоятельство, что эта встреча для Светлейшей должна быть более важна, нежели для Ордена, а между тем ждать приходится тебе.

— Кто знает, что могло его задержать, — пожал плечами рыцарь, — та же погода.

Он зябко поёжился. Зимний ночной бриз пробирал до костей. Сиракузец, одетый в плотный испанский хубон с "гусиным чревом" набитым хлопком, в отличие от рыцаря не мёрз и явно не спешил вернуться в гостиницу.

— Ты не идёшь спать? — поинтересовался госпитальер.

— Нет. Я имею настроение прогуляться.

— Пойдёшь в кабак? — неодобрительно спросил рыцарь.

— Ну почему сразу в кабак? Прогуляюсь в благопристойное заведение, дабы скоротать вечер за игрой.

— Паоло, ты когда-нибудь доиграешься, помяни моё слово.

— Что ты здесь видишь предосудительного? Я же не в кости играю. Шахматы — благородная игра, одобряемая Его Святейшеством. Или ты решил быть святее Папы?

— Но ты же играешь на деньги.

— Ну и что? Не все получают хлеб насущный за просто так, как некоторые братья рыцари.

— За просто так, значит… — усмехнулся госпитальер и добавил, — а ведь тут едва ли сыщется для тебя достойный соперник, так что игра получается совсем нечестной.

— Нечестная игра, это когда кости свинцом утяжеляют и подкидывают из рукава, — отмахнулся Паоло.

Рыцарь более ничего не возразил. Они уже собрались распрощаться, как их окликнули.

— Сеньор Бои? Вы ли это?

Сиракузец обернулся на голос. Из темноты в освещённый фонарём круг выступили трое. Двое мужчин и женщина.

Первый муж красовался огненно-рыжей шевелюрой и лопатообразной бородой, доходившей до груди. Он был одет по венецианской моде в роскошный джуббоне с пышными рукавами и меховым воротником. На груди толстая золотая цепь, на голове бархатный берет, а у бедра на богатой перевязи висела столь любимая в Венеции скъявона, "славянка", легко опознаваемая по корзинчатой гарде. Лет мужчине на вид было около сорока, так же, как и Паоло.

Второй держался поодаль, чуть в тени. Он выглядел намного скромнее своего нарядного спутника, моложе, и походил на слугу. Правда у бедра висел меч, на вид совсем недешёвый, с испанской гардой из колец.

Женщина тоже была одета скромно, как испанка. Испанская мода тогда распространилась по всей Италии, кроме Венеции. Позднее Паоло выяснил, что цвет верхнего платья дамы был тёмно-красным, но в ночи оно, разумеется, выглядело совсем чёрным. Украшений Сиракузец не разглядел, да и не высматривал. Он дар речи потерял от восхищения — дама была просто невозможно красива. Паоло даже приблизительно не смог определить, сколько ей лет, ибо в ней юность удивительным образом сочеталась со зрелостью.

— Добрый вечер, сеньор Бои, — поприветствовал рыжебородый.

— Сеньор Игнио? — спросил Сиракузец, — какими судьбами вы здесь?

— Дела, дела, — заулыбался рыжебородый.

Обратив взор на госпитальера, он поклонился.

— Мы незнакомы. Имею честь представиться, Игнио Барбаросса, купец из Венеции.

Рыцарь вежливо кивнул.

— Имя вам подходит, сударь.

— О да! — улыбнулся купец и отшагнул чуть в сторону, поворачиваясь к даме, — господа, позвольте представить вам мою спутницу, госпожу Ангелику, вдову барона де Торре Неро.

Господа склонили головы в поклоне. Рыжебородый учтивым жестом указал на Паоло.

— Госпожа баронесса — перед вами мой старый знакомец, достойнейший Паоло Бои, прозванный по месту рождения Сиракузцем. Наизнаменитейший и непревзойдённый магистр шахмат, удостоенный чести играть с его католическим величеством Филиппом и самим Папой, неоднократно побивавший их в этой божественной игре.

— Я счастлива познакомиться с вами, сеньор Паоло, — проговорила баронесса, — весьма наслышана о вас.

Голос её оказался очень мелодичным и приятным.

Паоло повернулся к рыцарю.

— Сударыня, сеньор Игнио, позвольте представить вам доблестного рыцаря Милости Господней и Преданности в Послушании, Мартина де Феррера. Брат Мартин — урождённый арагонский идальго, а ныне не последний в иерархии Ордена Святого Иоанна.

— Сеньор, — сделала реверанс баронесса.

Де Феррера посмотрел на спутника венецианца.

— Это Диего, мой телохранитель, — пояснил Барбаросса, перехватив его взгляд.

— Испанец? — удивился рыцарь, — на службе у венецианца?

— Вы находите это противоестественным? — спросил купец.

— По меньшей мере странным. Я бы не удивился, увидев испанца в услужении у генуэзского купца.

— Случается всякое, — пожал плечами венецианец, — Диего служит у меня не первый год. Когда он рядом я чувствую себя одетым в броню.

— Что ж, это делает ему честь, — похвалил рыцарь.

Телохранитель всё это время оставался подобен каменной статуе.

— Господа, — вновь заговорил Барбаросса, — господин де Феррера, я счастлив познакомиться с вами. Должен сказать, что меня явно привела сюда счастливая звезда, ибо мои дела в Калабрии таковы, что некоторое участие в них прославленного Ордена госпитальеров будет весьма кстати.

— Вот как? — удивилась баронесса, — вы ничего не говорили об этом, сеньор Игнио.

— Это пустяк, не стоящий вашего внимания, сударыня.

Венецианец повернулся к рыцарю.

— Не сочтите меня невежей, сеньор, но не могли бы вы уделить мне немного вашего времени? Я лишь обозначу тему, а вы решите, заслуживает ли она вашего внимания.

— Я слушаю, сеньор Барбаросса, говорите, — предложил арагонец.

Венецианец замялся.

— Боюсь, сеньору Бои и госпоже баронессе это будет… Несколько неинтересно. Давайте отойдём.

— Как вам угодно, — пожал плечами рыцарь.

Венецианец учтиво поклонился.

— Госпожа баронесса, сеньор Бои, ещё раз прошу простить меня.

— Пустое, сеньор Барбаросса, — благодушно ответил Паоло.

Венецианец, его телохранитель и рыцарь удалились на десяток шагов. О чём они говорили, Паоло не слышал, да и не пытался прислушиваться. Всё его внимание было поглощено прекрасной дамой.

А разговор купца и рыцаря вышел таким:

— Domine quid multiplicati sunt qui tribulant me multi insurgunt adversum me. Multi dicunt animae meae non est salus ipsi in Deo[1], - прошептал венецианец, оглядевшись по сторонам.

При первых словах псалма рыцарь заметно вздрогнул, но моментально взял себя в руки и вновь приобрёл невозмутимый вид.

Когда купец замолчал, повисла недолгая пауза, по прошествии которой рыцарь столь же негромко ответил:

— Tu autem Domine susceptor meus es gloria mea et exaltans caput meum[2].

— Я счастлив познакомиться с вами, сеньор де Феррера, — сказал купец.

— Вы весьма пунктуальны, сеньор Барбаросса, — медленно проговорил рыцарь, — я бы даже сказал чересчур.

— Простите, если заставил вас ждать.

— Пустое. Вы посланник генерального проведитора?

— Разве псалом не убедил вас в этом?

— Подтверждение будет не лишним.

— Да, я послан Барбариго.

— Что ж, похоже, именно с вами я искал встречи, сударь.

— Как и я с вами, сударь.

— Полагаю, о делах нам следует переговорить не здесь.

— Бесспорно.

Венецианец повернулся к баронессе и виновато развёл руками.

— Сударыня, я вынужден покинуть вас. Увы, важнейшие дела.

Он посмотрел на Сиракузца.

— Сеньор Бои, спасайте. Диего едва ли сможет развлечь сеньору.

— Не беспокойтесь сударь, — улыбнулся Паоло, — госпожа баронесса ни в коем случае не будет скучать. И я обещаю вам, что она прибудет в свои апартаменты без всяких приключений.

— В таком случае ещё раз извините и позвольте откланяться, — венецианец повернулся к рыцарю, — пойдёмте, сударь.

Он кивнул телохранителю, дескать, ты остаёшься, и они удалились. Вдова и Паоло остались одни, если не считать слуг. Несколько растерянный внезапным знакомством, Паоло лихорадочно выдумывал тему для беседы. В голову ничего не лезло и дабы не длить паузу, он спросил наобум:

— Сударыня, вы случайно не играете в шахматы?

К его великому изумлению вдовствующая баронесса Ангелика де Торре Неро в шахматы играла. Она рассказала, что обучил её отец, а покойный супруг сие увлечение не только не осуждал, но всячески поддерживал. Он сам был неплохим игроком.

В тот вечер они прогуливались и беседовали недолго. Вдова интересовалась перипетиями всем известных партий Сиракузца с самим Папой Павлом III, а также Хуаном Австрийским. В последнем эпизоде роль фигур исполняли живые люди и лошади. Баронессе было интересно, как в игре изображались башни. Паоло проводил даму до гостиницы "Юнона", где она жила с единственной служанкой и откланялся.

На следующее утро к Сиракузцу зашёл де Феррера.

— Я всё же отплываю сегодня. Пришёл проститься.

— Как прошла встреча?

— Я не имею полномочий удовлетворить твоё любопытство, Паоло, — усмехнулся рыцарь.

Он присел на стул. Было видно, что его что-то заботит или даже гнетёт. После продолжительной паузы рыцарь спросил:

— Ты хорошо знаешь этого купца?

— Не так чтобы очень, — ответил Сиракузец, — пару раз встречались при дворе его светлости герцога Урбино.

— И что можешь сказать о нём?

— Ну… Он явно богат. Всегда одевается броско, сорит деньгами. Ведёт дела по всей Италии. И он не уроженец Светлейшей. Скорее, далмат.

— Да, я тоже уловил лёгкий акцент, — согласился де Феррера.

— Из "новых нобилей"?

— Вероятно. Барбаросса… Это же явно прозвище. Не фамилия. И мориск в услужении. Интересно.

— Кто?

— Мориск. Этот Диего. Крещёный мавр. Ты не заметил?

— Нет.

Де Феррера промолчал.

— Что тебя тревожит, Мартин? — спросил Паоло.

— Сам не понимаю. Ладно, — он поднялся, — мне пора в путь. Всего тебе хорошего, Паоло.

— И тебе, Мартин. Храни тебя Господь. Ещё свидимся.

— Непременно.

Рыцарь удалился. Паоло остался разгадывать головоломку из недосказанностей, которой тот его наградил.

В дверь постучали. Паоло открыл. На пороге стоял мальчишка, сын хозяина гостиницы.

— Вам письмо, сеньор.

Это было послание от баронессы. Она приглашала его к себе. В гостинице "Юнона" она снимала самые лучшие апартаменты. Статус вдовы предоставлял её куда больше свободы, нежели замужней женщине. Не осуждаемая обществом, она могла принимать кого захочется и посещать кого вздумается, не утруждая себя измышлением приличествующих поводов, чем с удовольствием и пользовалась.

Паоло помчался на зов, как голодная собака, которую поманили куском мяса.

Сиракузец вдоль и поперёк исколесил Сицилию, Италию и Испанию, повидал всякого, имел хорошо подвешенный язык и потому дама в его обществе не скучала ни минуты. Они сыграли несколько партий и Паоло с удивлением отметил, что вдова играет очень неплохо. Более того, в какой-то момент ему показалось, что она поддаётся. Они беседовали, гуляли по городу, вместе обедали. С каждым часом, проведённым вместе, эта женщина всё сильнее интриговала и влекла его.

Де Феррера уехал. Барбаросса тоже исчез. Бои и думать о них забыл, все его мысли были поглощены бурным развитием романа с прекрасной вдовушкой, и всё шло к тому, что утром тридцать первого декабря он проснулся с ней в обнимку в чём мать родила.

Канун нового года ничем особенным не отличался от трёх предыдущих дней, разве что до обеда любовники провалялись в постели. Вечер они встретили в гостинице, где жил Паоло.

После ужина Ангелика уже привычно расставила фигуры на доске. Бросили жребий и Сиракузцу достались белые.

— Может быть сыграем на интерес? — предложила вдова.

— На деньги? — улыбнулся Паоло.

— Нет, на интерес.

— И какой-же?

— Например, на желание. Если я выиграю, ты исполнишь моё желание.

— Тогда я буду счастлив проиграть.

— Нет, — нахмурилась Ангелика, — если ты станешь поддаваться, я рассержусь.

— Хорошо, не буду. Стало быть, если я выиграю, ты исполнишь моё?

— Разумеется.

— Что ж, ты уже можешь начинать раздеваться, — сказал Паоло, подцепив пальцем шнуровку нижней рубашки Ангелики.

— Фу, — поморщилась она, — какое банальное желание.

— Увы, рядом с тобой я едва способен думать. Ты вскружила мне голову, будто я совсем зелёный юнец.

— Ну уж ты попытайся. Если выиграешь, тебя ждёт приз помимо того, что ты загадал.

— Давно меня так не интриговали, — улыбнулся Сиракузец и сделал первый ход.

Ходов через десять он уже угодил в весьма затруднительное положение. Эту партию Ангелика играла невероятно сильно. Паоло вдруг осознал, что за всю его жизнь ему ещё не попадался столь сильный противник. Он едва отбивался.

Задетый за живое, Сиракузец всё же сумел собраться и переломил ход партии. Из фигур у Ангелики оставались два коня и башня, а у Паоло две башни, конь, епископ и дама, когда он поднял на женщину взгляд и произнёс:

— Сегодня ты по-настоящему удивила меня. И всё же чашу поражения придётся пить тебе. Два хода и белая дама убивает чёрного короля.

Вдова улыбнулась и откинулась на спинку кресла.

— А где ты видишь белую даму, Паоло?

Сиракузец тоже улыбнулся. Взглянул на доску. Улыбка исчезла. Вместо белой дамы на доске стояла чёрная.

Паоло мотнул головой, отгоняя наваждение. Чёрная дама никуда не исчезла. А ещё одна, битая, стояла рядом с доской.

Сиракузец похолодел.

— Два хода и вам мат, сеньор Бои, — торжествующий голос, прозвучал прямо в его голове.

— Кто ты? — прошептал Паоло.

Сиракузец хотел встать, но почувствовал, что ноги не слушаются. Попробовал дотянуться до перевязи с рапирой, но та исчезла.

— Ходите, сударь, — улыбнулась Ангелика, — не отвлекайтесь.

Взгляд Паоло лихорадочно метался по доске, ища спасения. Он уже понял, что от следующего хода зависит даже не жизнь его, а нечто большее.

"Ты исполнишь моё желание".

Трясущейся рукой он переставил коня, угрожая чёрному коню.

Ангелика с торжествующей улыбкой двинула другого коня и сняла с доски белую башню. Под угрозой оказалась вторая башня.

Паоло снова двинул коня. Выпрямился.

— Шах и мат.

Он не услышал собственный голос и потому что было сил прорычал снова:

— Мат!

Паоло поднял взгляд на Ангелику. Только что сидевшая в ночной рубашке, теперь она была одета в то самое тёмно-красное платье, которое было на ней в ночь знакомства. Вот только грангола не белая, а чёрная. Спокойное лицо, кажется совсем не расстроено. Невозмутимый взгляд.

— Поздравляю, мастер. Вы хотите исполнения загаданного желания?

— Нет! — отшатнулся Паоло, уронив стул. Ноги снова слушались его.

— Вы жалеете о том, что было между нами?

— Я бы хотел… Обратить время вспять… — прошептал Сиракузец, — и никогда не приезжать в этот город…

Женщина кивнула.

— Я обещала вам ещё один приз. Когда в следующий раз вы увидите, как белое станет чёрным, вы сможете исполнить своё желание. Сможете обратить время вспять. Всего вам доброго, Паоло Сиракузец.

Она поднялась из-за стола и бесшумно вышла из комнаты.

Паоло сполз по стене на пол и просидел так всю ночь. Наутро он велел слуге собрать вещи, но перед отъездом поручил хозяйскому мальчишке сбегать в "Юнону" и выяснить, не покинула ли баронесса город. Он совсем не удивился, когда узнал, что ни одна женщина в минувшие два месяца не останавливалась в этом заведении.

2 октября 1571 года, бухта Игуменицы, Эпир

В год Господа нашего тысяча пятьсот семидесятый, посол Блистательной Порты передал дожу Венеции Альвизе Мочениго ультиматум, согласно которому Светлейшая должна была уступить его величеству султану Селиму Кипр, ибо он по мнению его величества являлся неотъемлемой частью Османской империи.

Дож ответил, что крайне удивлён тем, как быстро султан Селим разрывает совсем недавно заключённый договор о мире. О передаче Кипра не может быть и речи, а у Венеции в достатке сил, дабы с Божьей помощью защитить остров.

Такой ответ устроил османов. Началась война.

Венеция обратилась за помощью к христианским государствам, но откликнулись лишь госпитальеры, Папа Пий V, да король Испании Филипп, который, однако, воевать собрался преимущественно руками своих вассалов и послал к берегам Кипра эскадру под началом известного генуэзского кондотьера Джованни Андреа Дориа.

Дела христиан с самого начала кампании шли прескверно. Турки брали города Кипра один за другим, а объединённый флот повернул назад сразу после падения Никосии, так и не встретившись с врагом. Из всех венецианских крепостей ещё держалась Фамагуста, но её защитники пали духом, поняв, что помощи ждать неоткуда.

В стане союзников начались дрязги. Венеция обвиняла Дориа в предательском бездействии, в двурушничестве. Ему припомнили десятилетней давности поражение от мусульман в битве при Джербе, когда погиб христианский флот, а его командующий, Дориа, как-то подозрительно легко ускользнул. Поползли слухи, что Дориа ходит под пятой бейлербея Алжира, что он уже и не христианин вовсе, а проклятый ренегат.

Беспокоились мальтийские рыцари-госпитальеры. Предполагая, что после Кипра Селим по примеру своего отца, Сулеймана Великолепного, возьмётся за Мальту, они посылали эмиссаров к венецианским губернаторам Ионических островов и в саму Светлейшую. Стремились узнать тамошние настроения и увериться, что в случае повторения великой осады, имевшей место пять лет назад, христианские державы не бросят Орден на произвол судьбы. Сил отбиться самостоятельно они за собой уже не чувствовали. Однако переговоры всё больше вгоняли их в уныние.

Король Филипп, более заинтересованный в безопасности своих владений в Северной Африке, чем в борьбе за Восточное Средиземноморье, намеревался плюнуть на всё и громко хлопнуть дверью.

В воздухе витала безрадостная максима — каждый сам за себя.

Единственным, у кого болела душа за идею защиты от разбушевавшихся агарян не порознь, а сообща, оставался Его Святейшество Папа. Сколько душевных сил он положил, дабы переубедить Филиппа, сколько дипломатических сражений дал, одному Господу известно. Несколько месяцев, роковых для защитников Фамагусты, Филипп Испанский противился Престолу Святого Петра. Даже дав принципиальное согласие на создание Священной Лиги, он тянул время в бесконечных согласованиях должностей.

Словно карты тасовались кандидатуры полководцев. Этот не устраивал одних, а тот других. Наконец, был назван человек, который устроил всех. Почти всех. Им стал двадцатичетырёхлетний сводный брат Филиппа, Хуан Австрийский.

Двадцать пятого мая тысяча пятьсот семьдесят первого года Папа провозгласил создание Священной Лиги. Король, дож Венеции, церковные и орденские иерархи тряхнули мошной и выставили невиданный прежде по мощи галерный флот. В него вошли силы Светлейшей, Папы, испанцев, их итальянских вассалов, госпитальеров, а также многочисленные мелкие отряды кондотьеров со всей Европы, объединённые общим командованием.

В конце августа флот собрался в Мессине, а через несколько дней стало известно о падении Фамагусты. Горевестники рассказывали жуткие вещи: турки обещали христианам жизнь и беспрепятственный выход в обмен на капитуляцию, но слово не сдержали. Вырезали всех. Перед шатром командующего османов Лала Мустафы насыпали гору из отрезанных голов, а с начальника гарнизона, Марко Антонио Брагадино содрали кожу живьём.

Венецианцы воспылали жаждой мести, и благодаря грамотной огласке сего печального события смогли воспламенить сердца всех остальных.

Флот вышел в море, проследовал до Кротоне, там простоял неделю, из-за разыгравшегося шторма, после чего совершил двухдневный переход и достиг берегов Эпира. Здесь, в бухте Игуменицы, Священная Лига едва не прикончила сама себя.

После загадочного происшествия в Кротоне, о котором он помалкивал, и последовавшего краткого визита на родину, Паоло Бои на несколько месяцев осел при дворе Гвидобальдо делла Ровере, герцога Урбино. Герцог был страстным шахматистом и покровительствовал Сиракузцу. Это был уже не первый визит Паоло в сию безопасную и щедрую гавань. Однако на сей раз надолго залечь в праздности, занимаясь только шахматами и ничем более, у Паоло не получилось. Герцог был последователем идеи Папы и активно готовился к будущей войне. Дабы как-то отплатить своему патрону, Паоло присоединился к его сыну Франческо и вместе они отправились в Геную к Дориа, где вскоре поступили под знамёна дона Хуана.

За всё время пути до Эпира офицеры всех контингентов Лиги с завидной регулярностью испытывали Сиракузца на прочность в шахматах. Вокруг него довольно быстро сложился некий "кружок", куда в числе прочих входил и де Феррера, служивший на флагманской галере госпитальеров. Играли на всех стоянках. Не отступили от этой традиции и в Игуменице.

В тот день шатёр маркиза делла Ровере расположился возле бивака команды галеры "Грифон", которой командовал Онорато Каэтани, герцог Сермонета. Сей двадцатидевятилетний опытный офицер морской пехоты был женат на сестре Марко Антонио Колонны, командующего силами Святого Престола. Опытный моряк и храбрый воин, в грядущей битве он рассчитывал на почётное место в непосредственной близости от "Реала" дона Хуана, где ожидалось самое жаркое дело.

Начитанный Каэтани слыл знатоком Плутарха, а вот в шахматы играл скверно и терпел от Бои уже пятое поражение подряд, при этом ни разу не сделав и двадцати ходов.

— Онорато, ты ведёшь себя эгоистично, — посмеивался Колонна, который присутствовал здесь же, — нам уже наскучило смотреть на избиение младенца. Отдай нам мастера.

— Сейчас, — огрызнулся Каэтани и передвинул своего белопольного епископа.

Паоло усмехнулся и перепрыгнул конём его оборону.

— Вам мат, ваша светлость.

— Проклятье, — пробормотал Каэтани, — как я мог не заметить…

— Как обычно, — констатировал Колонна, — пусти-ка лучше меня.

— Господа, — поднял руки Паоло, — господа, дайте передохнуть. Вы так навалились на меня. Может быть сыграете друг с другом? Я хочу выйти на воздух.

— Идите, — усмехнулся Колонна, — но, пожалуйста, не слишком надолго. Я жажду схватки с вами!

Паоло вышел из шатра и почти сразу наткнулся на Мартина де Феррера. Рыцарь был ни на шутку встревожен.

— Его светлость Маркантонио здесь?

— Да, — сказал Паоло, — что случилось?

Де Феррера не ответил. Он буквально вбежал в шатёр.

— Беда, ваша светлость!

— Что стряслось? — поднял голову Каэтани.

— Испанцы разодрались с венецианцами!

— Опять? — раздражённо спросил Колонна.

— На этот раз всё очень серьёзно, ваша светлость, — ответил арагонец.

— Где?

— Отряд Квирини.

— Все за мной! — скомандовал Колонна и рывком поднялся на ноги.

Де Феррера придержал за рукав Сиракузца.

— Ты знаешь, кого я там видел?

— Кого?

— Этого мориска Диего! Телохранителя Барбароссы.

Паоло ощутил, как по спине мурашки пробежали.

— С венецианцами?

— Вот и нет! Среди испанцев! И, похоже, он зачинщик!

— Но ведь его хозяин — человек Барбариго… — пробормотал Сиракузец, — а стало быть, как раз он должен гасить эти конфликты с испанцами и людьми Дориа, а не разжигать их.

— Я сам уже ничего не понимаю, — сказал рыцарь, — пойдём.

Венецианскими силами Лиги командовал престарелый генерал-капитан Себастьяно Веньер, отличавшийся бешеным нравом. Дориа он ненавидел лютой ненавистью и всегда выступал его обличителем. Об этом прекрасно знали и дож, и Папа, и Филипп, потому для смягчения страстей в высшее командование были включены люди сдержанные — венецианец Агостино Барбариго, старый испытанный моряк (ныне генеральный проведитор, он заведовал снабжением флота), Марко Антонио Колонна, и дон Луис де Реквесенс, наставник молодого главнокомандующего. На всех военных советах им троим пока что удавалось гасить громы и молнии, которые метал в генуэзца буйный старик.

Второго октября, незадолго до полудня, комиссия генералов осматривала все галеры и галеасы, оценивала их готовность к сражению. Состояние большинства кораблей вполне удовлетворяло ожидания дона Хуана. Хуже всего дела обстояли в отряде Марко Квирини. Эта эскадра венецианцев пришла с Крита. Галеры Квирини, интенданта флота, единственного уцелевшего в Кипрской войне старшего офицера венецианцев, уже побывали в боях и понесли потери. Рангоут и такелаж побит турецкими ядрами, недостача в гребцах и моряках. Солдат морской пехоты и того меньше.

Ещё в январе Квирини перебросил с Крита на осаждённый турками Кипр шесть тысяч венецианских пехотинцев, и теперь у него самого осталось всего по двадцать солдат на галеру. Матросов и гребцов тоже не хватало. Часть галер, трофейные, турецкие, в ужаснейшем состоянии. Четыре из них дон Хуан забраковал совсем, повелев снять с них всё ценное, в первую очередь пушки, вёсла и паруса, а команды распределить по другим кораблям.

Дориа предложил посадить на галеры венецианцев солдат испанских терций. Главнокомандующий согласился.

Из-за этого и случился конфликт. Размещение испанцев на своих галерах венецианцы ещё переварили. Однако, когда туда же явился, якобы с инспекцией, сам всеобщий раздражитель, его изгнали, осыпав оскорблениями.

Этот инцидент стал тем фитилём, что едва не спалил общее дело. Испанцы венецианцев не любили, Дориа считали "более своим" и когда увидели его позорное изгнание, возмутились. Возмущение очень быстро переросло в драку со стрельбой.

Когда Колонна со свитой добежал до расположения критского отряда, оно было затянуто пороховым дымом. Это Веньер, прибывший самолично с подкреплениями, железной рукой наводил порядок. По всему галечному пляжу валялись трупы.

Бой уже подходил к концу. Венецианцы задавили бунтовщиков численным превосходством и вовсю вязали уцелевших.

— Смотри! — вытянул руку вперёд де Феррера.

В указанном направлении Паоло разглядел горстку безоружных, сильно помятых испанцев в окружении венецианских аркебузиров. Среди них стоял Диего, телохранитель Барбароссы.

К ним приближался Веньер со свитой.

— Зачинщики? — спросил он одного из своих офицеров.

Тот кивнул.

— Некие Муцио Алтикоцци и Диего Вибора.

— Муцио? — переспросил Веньер.

— Генуэзский наёмник! — отрапортовал офицер.

— Ах генуэзец! — зарычал Веньер, как показалось Паоло с некоторым даже торжеством, — вздёрнуть на рее этих мерзавцев!

Пятерым зачинщикам завернули руки за спину и поволокли к баркасам.

— Что вы себе позволяете, Веньер?! Какого чёрта здесь происходит?! — прокричал подоспевший Колонна.

Поминание беса устами воина ватиканской гвардии…

— Я вершу правосудие! Не вмешивайтесь, Колонна!

— Вы сошли с ума!

— Это всё происки Дориа! Его подстрекатели! Я лично пристрелю эту генуэзскую собаку!

— Мессир Себастьяно! Мессир Себастьяно, успокойтесь, ваше превосходительство! — в центр бури протолкался Барбариго, — нам всем нужно успокоиться! Иначе мы прикончим "Лигу" прямо здесь, на радость туркам!

Красное лицо Веньера дёргалось от напряжения.

— Агостино, уведите его, прошу вас, — проговорил Колонна.

— Пойдёмте, ваше превосходительство, — Барбариго положил руки на плечи Веньера, — всё образуется.

Паоло огляделся и почти сразу в набежавшей толпе народу увидел Барбароссу, собственной персоной. Тот стоял в первых рядах, скрестив руки на груди и некоторое время бесстрастно наблюдал, как его слугу волокут к баркасу, а потом повернулся и начал проталкиваться прочь.

Сердце Паоло бешено колотилось.

С Ангеликой его познакомил Барбаросса. Они как-то связаны и именно рыжебородый — ключ к тайне баронессы. Паоло хотелось привлечь внимание к венецианцу, объявить Диего его слугой и тем самым добиться ареста "купца" и последующего дознания, но он очень боялся сделать это, ибо понимал, что тут замешана какая-то дьявольщина. И всё же жажда разгадки мучила его не меньше, чем страх.

Колонна собачился с Веньером, их окружила целая толпа. Возле Паоло остались только Каэтани и де Феррера.

— Ты видел Барбароссу, Мартин? — потянул друга за рукав Сиракузец.

Тот мрачно кивнул и сказал:

— Что-то мне это всё не нравится. Не покидает чувство, что рыжий к Барбариго не имеет отношения. Думаю, его нужно задержать.

— Боюсь, он сейчас скроется, если всё это его рук дело, — осторожно сказал Паоло, — нам нужно остановить казнь телохранителя.

— Согласен.

Рыцарь повернулся к Каэтани.

— Ваша светлость, один из зачинщиков подозревается в преступлении против Ордена.

— Прекрасно, — пожал плечами Каэтани, — сейчас его повесят, и он ответит за свои злодейства.

— Вы не поняли. Этот человек нужен нам для дознания.

— Хорошо, я понял вас, Мартин. Пойдёмте.

Они поспешили к баркасу и успели как раз вовремя, он собирался отчалить.

— Именем Святого Престола, остановитесь! — крикнул Каэтани, — среди арестованных находится человек, необходимый для проведения дознания. Передайте его нам.

— Я не имею права, — ответил командир баркаса, — приказ Веньера — повесить.

— После дознания злодей получит по заслугам, но сейчас он нужен живым.

— Не имею права, — повторил венецианец.

— Моё имя Онорато Каэтани, герцог Сермонета. Я заместитель генерал-капитана Колонна. Все дела с Веньером я улажу.

Венецианец посмотрел на берег, где Колонна и Веньер продолжали орать друг на друга, и скептически хмыкнул.

— Да ладно тебе, Пьетро, — сказал другой венецианец, — это же люди Папы. Ты хочешь потом иметь дело со Святой Инквизицией?

— Ну хорошо, забирайте, — через силу согласился начальник.

Связанного Вибору столкнули в воду. Де Феррера рывком поднял его на ноги.

— Вы заберёте его с собой? — спросил Каэтани, когда баркас отчалил.

— Да, ваша светлость, — ответил де Феррера, — благодарю вас.

Он толкнул Вибору в спину.

— Пойдём-ка, парень. Нужно поговорить.

Паоло последовал за ними.

Когда об инциденте доложили дону Хуану, он пришёл в неописуемую ярость. Казнённые находились под юрисдикцией Испании и принц поклялся за смерть своих офицеров (как минимум Алтикоцци имел офицерский чин) повесить самого Веньера. Назревала катастрофа. Венецианцы и испанцы навели друг на друга пушки. Веньер обозвал всех своих вчерашних союзников предателями, объявил, что разрывает все отношения с "Лигой" и отдал приказ сниматься с якоря.

Несколько часов дон Луис де Реквесенс, Колонна и Барбариго ходили все вместе и каждый по отдельности между шатрами дона Хуана и Веньера, пытаясь потушить пожар и, Бог свидетель, преуспели в этом каким-то чудом. Однако дон Хуан всё же заявил, что более не желает видеть Веньера и отныне будет иметь отношения только с Барбариго. Веньер лишь злобно усмехнулся в ответ.

План будущего сражения обсуждался без него. Уже никто не сомневался, что столкновение с противником произойдёт со дня на день. Ещё накануне инцидента дозорная эскадра Жиля д'Андрада обнаружила турецкий флот в глубине Патрасского залива, в порту Лепанто.

Третьего октября христианский флот вышел в море и двинулся на юг, навстречу противнику.

Диего Вибора сидел связанным в трюме флагманской галеры госпитальеров, а его хозяина, Игнио Барбароссу, де Феррера так и не нашёл, хотя прочесал со своими людьми весь христианский лагерь.

За всей этой сварой и суматохой никто не обратил внимания на одинокого всадника, во весь опор мчавшегося в сторону Лепанто.

7 октября, Патрасский залив

Туман. Ни света, ни тьмы. Сумеречное безмолвие плотной пеленой застилает глаза. Какой маленький мир… Ничто посреди нигде.

Бесполезно вглядываться вдаль. Галеры, идущие рядом, всего в нескольких саженях, видны, как размытые тёмные силуэты. Их будто бы и нет. Лишь плеск сотен вёсел, мерное поскрипывание уключин и негромкие голоса призраков негромко звучат в пустоте…

Как-то жутковато. Каэтани медленно оглянулся на своих офицеров. Смотрят. На него смотрят. Нет, страха на его лице они не увидят.

— Передайте Анжело, чтобы держал дальше от берега. Здесь отмели.

Гребцы работали вполсилы. "Грифон", увлекаемый неторопливыми взмахами вёсел, двигался сразу за "Капитаной" Колонны. Флот христиан огибал остров Оксия с двух сторон, выходя на простор Патрасского залива.

Хотя простор — слишком сильно сказано. Здесь сплошные отмели, маленькие островки, узкие проливы. Очень непросто маневрировать. Если сейчас встретится противник, то не будет другого выхода, кроме как принять бой.

Но ведь затем и шли.

Каэтани видел, как от галеры его шурина отделился небольшой десятибаночный фрегат[3] и быстро исчез в тумане. Им командовал опытнейший моряк Чекко Пизано. Колонна поручил ему высадиться на скалистый островок, тёмный силуэт которого просматривался сквозь мутную пелену прямо по курсу.

Спустя полчаса, когда "Капитана" поравнялась с островком, Пизано вернулся и поднялся на борт для отчёта.

— Ну что? — спросил Колонна.

— Выпускайте когти, сеньор, — вполголоса ответил Чекко, — нужно сражаться.

— Сколь их?

— Две сотни. Они уже почти построились в боевой порядок.

Едва он договорил, где-то далеко на востоке выстрелила пушка. Сигнал к бою.

— Ну вот мы и обнаружены, — сказал Колонна, и повысил голос, — господа, полагаю, через два часа мы вступим в сражение.

— Господи Иисусе, — прошептал кто-то за его спиной, — спаси и сохрани. Дай нам сил своротить эту глыбу, Господи. Отче наш, Сущий на небесах… Да святится имя твоё…

Накануне вечером, на совете в ставке Муэдзинзаде Али-паши, главнокомандующего турецким флотом, Улуч Али, паша Алжира, которому поручили ведение разведки, сообщил, что у кафиров всего сто сорок галер, против двухсот восьми, составлявших флот правоверных.

Эти сведения доставили наблюдатели, заброшенные на острова Корфу и Кефалонию. Истинное положение дел знал Гассан-эфенди, лазутчик паши Алжира. Он прибыл перед самым советом. Привёз две новости. Хорошую и плохую. Хорошую Улуч Али рассказал на совете. Плохая была в том, что у неверных всего на две галеры меньше, чем у османов. Наблюдатели не посчитали отряд Дориа, который держался в стороне от главных сил. Однако об этом Улуч Али докладывать не стал. Сила неверных его не смущала, в собственной он не сомневался, а вот другие паши колебались. На совете Улуч Али взял слово первым и выступил за то, чтобы исполнить волю повелителя в точности и самым наилучшим образом. То есть, дать кафирам сражение всеми силами флота.

— Хватит сидеть в безопасном порту! Где ваша доблесть, правоверные?

Следом поднялся Мехмед Сулик, по прозвищу Сирокко, паша Египта. Несмотря на то, что ему уже доводилось командовать эскадрой, репутацию Сирокко имел скорее сухопутного полководца, нежели "амира аль бахр".

— Совсем скоро осенние шторма. Кафиры будут вынуждены убраться восвояси, и оставят Морею в покое. Потянув время, избегая прямого столкновения можно добиться более выгодных позиций для продолжения войны. Весной мы будем господствовать на всём побережье до самой Венеции и не позволим собраться столь большому флоту кафиров второй раз.

— Я согласен с почтенным Сулик-пашой, — поддакнул Пертау-паша, командующий сухопутной армией османов, посаженной на галеры, — неверные не так уж и слабы. Прямое столкновение сулит неопределённый исход, а немного подождав, мы добьёмся большего.

— Приказ повелителя, — напомнил Али-паша.

— Повелитель требует разбить неверных, — возразил Пертау-паша, — не всё ли равно, как?

— Если неверные сохранят флот, можно ли это считать их поражением? — поинтересовался Улуч Али.

— Христиане наступают смело, — заметил Сирокко, — это говорит об их уверенности в собственных силах.

— Или об их гордыне и слепоте.

Капудан-паша мрачно переводил взгляд с одного на другого, наконец, ему надоел спор, и он поднял руку, призывая к тишине.

— Я принял решение. Почтенный Гассан-эфенди донёс о расколе в стане кафиров. Они вцепились друг другу в глотки. Это нам на руку. Мы выступим против них. Если они примут сражение, разгромим их, как требует его величество. Если, увидев нашу мощь, неверные дрогнут и станут отходить, высадим войска на Корфу. Пертау-паша возглавит осаду крепости, а флот встанет на зимовку в ближайших гаванях. Весной нанесём удар по Венеции. И да поможет нам Аллах!

По плану дона Хуана перед строем галер должны были занять позиции галеасы, но эти гиганты двигались медленно. Два галеаса братьев Брагадино уже догнали северную баталию Барбариго и вышли вперёд. Третий и четвёртый пробирались между галерами центральной баталии. Пятый и шестой, которые были приданы Дориа, безнадёжно отстали.

Османы не стали дожидаться, пока противник построится. Их фланги нависали над христианскими и выдавались вперёд, обгоняя центр. Едва поднявшийся ветер разогнал туман, они начали движение.

Дон Хуан решил выказать себя рыцарем и обозначить флагман. Оторвавшись от подзорной трубы, он приказал:

— Отсалютуйте.

Грянула куршейная пушка "Реала"[4] и рамбат[5] заволокло чёрным дымом.

— Храбрец, — отметил Муэдзинзаде Али, — не боится показать себя.

Капудан-паша вытянул вперёд руку с булавой, указывая своим офицерам на галеру главнокомандующего кафиров.

— Держать на этот корабль. И ответьте ему. Пусть не думают, что мы уступим неверным в чести и доблести.

Дон Хуан с удовлетворением отметил появление на носу одной из турецких галер белого облачка[6] и закрыл забрало глухого, украшенного золотой чеканкой шлема-армэ.

Битва при Лепанто началась.

Османы не торопились открывать огонь, зная про низкую дальнобойность своих орудий, и первыми заговорили пушки северной баталии христиан. Уже третий выстрел "Лантерны"[7] Барбариго нашёл цель. Пятидесятифунтовое ядро проломило борт одной из передовых галер Сирокко, да так удачно, что та в считанные минуты пошла на дно. Флоты ещё не сошлись в кровавой бойне, где за огнём и дымом не разобрать кончиков пальцев вытянутой вперёд руки и гибель османской галеры видели все. Христиане возбуждённо закричали, а турки зароптали.

— Дурное предзнаменование…

Османские барабаны, отбивавшие темп гребли, на несколько мгновений замолчали. Али-паша, нервно теребивший бороду, обернулся, увидел несколько бледных лиц, но паникёра не вычислил.

— Ещё слово и отрежу язык, — пригрозил главнокомандующий, не уточнив, к кому именно относится угроза.

Круглые, похожие на крепостные башни носовые надстройки галеасов братьев Брагадино плевались огнём, внося хаос в ряды османов. При промахах тяжёлые ядра пенили море, взметая фонтаны воды, а каждое попадание обращало борта турецких галер в щепки. Снаряды рвали плоть, окрашивая деревянные брызги алым.

— Нужно как можно быстрее приблизиться к ним! — распорядился Сирокко, — на дальней дистанции мы не сможем противостоять такому огню!

— На воду — раз! — кричат надсмотрщики над гребцами-кандальниками.

Сто девяносто два гребца, как единый живой организм, встают и делают шаг, наступая на банку впереди сидящего. Лопасти вёсел погружаются в воду.

— Два-а! — срывают голос надсмотрщики, нещадно обдирая кожу со спин нерасторопных кнутами.

Гребцы, с усилием откидываются назад и падают на свои банки, толкая галеру вперёд. И вновь встают.

— Раз!

Слитный рёв почти двух сотен охрипших глоток.

— Два!

Скрипят уключины, кипит вода за бортом.

— Алла-а-а!

Залп!

— …акбар!

Орудия отскакивают назад, скользя по политой маслом палубе, врезаются в укреплённые позади мешки, туго набитые шерстью.

— Заряжай!

Помощники канониров выскакивают на шпирон, широкий надводный клюв-таран галеры. Дымящееся жерло изнутри остужают мокрым банником. Ковшом-меркой на длинной ручке засыпают порох, уплотняют прибойником. Теперь пыж и ядро. Порох в запальный канал. Фитиль.

— Огонь!

— Заряжай!

С момента открытия огня христиане успели сделать четыре залпа, османы — три. Первые турецкие галеры миновали галеасы. Амброджо Брагадино приказал развернуть свой корабль так, чтобы продолжать бить главным калибром носовой батареи по обходящим его с севера османам. Гребцы левого борта пересели по направлению к носу и ворочали вёслами в обратном направлении. Вёсла очень толстые, ладонями не охватить, а ручки для хвата расположены только с одной стороны и грести наоборот крайне неудобно.

У испанцев на вёслах сидели каторжники, причём большинство — бунтовщики-мориски или пленные пираты-берберы. На венецианских галерах гребцы свободные, но на галеасах из пяти гребцов на каждом весле — четыре прикованных кандальника и только один загребной — наёмник. Уж очень адская здесь работа. Вёсла ударили вразнобой, но всё же тяжёлый гигант начал разворачиваться. Галеас Антонио Брагадино остался на месте.

Эскадры столкнулись, вошли друг в друга, как зубцы двух скрещённых гребней для расчёсывания волос. Огонь вёлся уже из всех стволов, во все стороны.

Османы шарахались от галеасов, их галеры чудом избегали столкновений друг с другом (некоторым всё же не везло). Пройдя мимо гигантов, мусульмане стремительно сближались с галерами христиан, дабы скорее бросить в бой янычар. Венецианцы, отчаянно маневрируя, пытались, как можно дольше удержать врага на расстоянии артиллерийским огнём. Но бесконечно так продолжаться не могло.

— Они стараются держаться дальше от берега! — заметил Сирокко.

— Не знают расположение отмелей, — кивнул стоявший рядом капитан галеры Сулик-паши.

— А ты знаешь?

— У меня хорошие лоцманы, ваше превосходительство.

— Отдашь их Сулейману. Сулейман-бей, ты здесь?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Возьмёшь двадцать галер и обойдёшь неверных с фланга. Протиснешься между берегом и кафирами. Чтобы они тебе не смогли помешать, остальные сорок галер их крепко повяжут.

— Будет исполнено, ваше превосходительство!

— Да хранит тебя Аллах! Ступай, — Сирокко повернулся к другому офицеру, — Кара-Мустафа, я не вижу галиоты с подкреплениями.

— Они отстают, ваше превосходительство.

— Просигналить, чтобы подтянулись! Сейчас мы окажемся в самом пекле. Ибрагим-реис, направьте корабль прямо на галеру военачальника кафиров!

Отряд Сулейман-бея оторвался от галер Сирокко и начал окружать Барбариго. Османы продвигались вперёд очень осторожно, ибо глубины здесь совсем невелики. Пожилой венецианский флотоводец видел манёвр противника, но не рисковал противодействовать. Краткое время, когда ещё можно было успеть ответить своим манёвром, Барбариго упустил. Через несколько минут галеры сблизились на дистанцию прицельного выстрела из аркебузы.

— Проверить фитили! — закричал начальник венецианских аркебузиров.

Голос его приглушала широкая лицевая пластина, спускавшаяся с козырька каски-капелины.

— Целься!

С турецкой галеры полетели стрелы морских пехотинцев-левентов, выплюнули смерть длинноствольные тюфеки янычар. Вся куршея окуталась дымом. Несколько моряков-венецианцев упали и больше не поднялись.

— Пли!

Аркебузиры ударили не вразнобой, а слитным залпом. Насколько он успешен, не видно, всё в дыму.

— Руль на правый борт! — скомандовал Барбариго.

"Лантерна", исполняя приказ командующего, послушно взяла левее. Словно опытный фехтовальщик, обманывающий противника финтом, рулевой избежал удара в борт широким надводным тараном и нанёс его сам. Обрубок шпирона[8] въехал в носовую надстройку галеры Сирокко. Затрещало дерево.

— Во имя Господа! Вперёд!

Командир морских пехотинцев выхватил из ножен скьявону и прямо с рамбата перепрыгнул борт противника, прикрываясь маленьким щитом. Сразу же скрестил клинок с кривым мечом чорбаши, полковника янычар, который не стал дожидаться, пока враг перейдёт на борт его галеры.

— Аллах акбар!

С обоих сторон орали так, что заглушали треск ружейных выстрелов.

Барбариго, оставшийся возле майстры[9], вскинул к плечу арбалет и нажал на спусковой рычаг. Командующий венецианцев — один из немногих воинов, кто одел латы: закрытый шлем-армэ, кирасу с горжетом, наплечники, наручи и тассеты. Падение за борт — неминуемая смерть. Большинство офицеров ограничились кирасами или бригантинами. А на солдатах из железа только шлемы-морионы с высоким гребнем и широкими загнутыми полями либо кабассеты с островерхой тульёй и нащёчниками.

Левенты и янычары также сражались без доспехов, а большие начальники османов и спешенные кавалеристы-сипахи перед сражением облачились в кольчуги.

Барбариго передал арбалет слуге, тот сунул ему в руку другой, заряженный, и торопливо принялся крутить вороток у первого. Стрелки спешно перезаряжали аркебузы, а некоторым уже пришлось отставить их в сторону и взяться за мечи. На банках гребцов, на куршее, на рамбате — всюду лязг стали и отборная брань. Янычары сдержали первую атаку венецианцев и начали их теснить. Спустя десять минут после столкновения османы выбили христиан со своей галеры и сами перешли в наступление. Венецианцы откатились с носа, отдали туркам тринкет[10], но у второй мачты встали насмерть.

— Защищайте мессира!

Венецианцы образовали вокруг Барбариго живой щит и дрались, как злющие бойцовые псы. Однако янычары, настоящие волки, намного превосходили их выучкой.

Сулейман-бей обходил противника с севера. Сирокко, тоже напирал преимущественно на северное крыло баталии Барбариго, а галеры южного крыла всё ещё не вступили в ближний бой, ограничиваясь обстрелом врага с дальней дистанции. Центральная баталия и вовсе отстала от сил мессира Агостино. Галеры испанцев и кровавую бойню у берега отделяло пространство почти в треть мили. Галеасы братьев Брагадино дрались, облепленные галерами, лёгкими галиотами и фустами османов, как медведи пчелиным роем.

— Стоим тут без дела, а там наших теснят! — Марко Квирини, командующий правым крылом северной баталии христиан, опустил подзорную трубу и повернулся к старшему офицеру, — нужно немедленно ударить и не дать агарянам окружить Барбариго!

— А как же приказ сохранять строй?

— Так и будем его держать, пока наших не перебьют всех до одного?! — рявкнул Квирини, — просигналить всем — "Следуй за мной!"

Его галера вышла из строя и взяла к северу, кренясь на правый борт. Остальные двинулись следом. Словно огромная дверь захлопнулась за спиной османов. Сулейман-бей оказался отрезан от эскадры своих галиотов с подкреплениями. Квирини, действуя решительно и быстро, прижал его к отмелям. Метким огнём христиане в считанные минуты пустили треть галер Сулеймана на дно, после чего Квирини ударил в тыл Сулик-паше и даже сумел прорваться к его галере, атаковав её с кормы. Османы очутились между двух огней, и это сразу же решило исход дела. Одна за другой турецкие галеры выкатывались из боя на отмели. Солдаты и матросы прыгали в воду и, спасаясь, отчаянно гребли к близкому берегу. А христиане, добивая отряд Сирокко, освобождали своих торжествующих братьев, прикованных к банкам турецких галер.

Центральные баталии дона Хуана и Муэдзинзаде Али ещё только вступили в бой, а правое крыло турок уже было разгромлено.

Бортовой залп галеаса "Сан-Лоренцо" в одно мгновение смёл всё живое с палубы галеры, прикрывавшей флагман османов от огня гиганта. Ядра переломали вёсла. С треском подломилась одна из мачт и, обрывая снасти, повалилась набок. На банках гребцов — кровавое месиво. Там уже и не кричит никто. Некому. Немногие уцелевшие вёсла рухнули в воду, не удерживаемые более руками гребцов.

Гребцы левого борта ещё работали, занося нос галеры вправо, прямиком на галеас. Никто их уже не подгонял, но они сами остановиться не могли, столь велик шок от пережитого. Стремительно увеличивался крен на правый борт. Окровавленное море жадно затягивало полумёртвую галеру в свою пучину. Оцепенение прошло, уцелевшие гребцы закричали все разом, пытаясь освободиться от цепей…

Строй баталии Муэдзинзаде Али сломался, разделился на три колонны, огибающие венецианские галеасы. Гигантам османы почти не отвечали, это бессмысленно: бить по галеасу из лёгких бортовых пушек, установленных на вертлюжных станках — всё равно, что выйти с вязальной спицей против быка. Крупный калибр на всех галерах только курсовой. Он работал по наступающему фронту христиан и галеасам османы ничего не могли противопоставить. Лишь злее надсмотрщики полосовали спины рабов, заставляя их грести быстрее, дабы скорее выйти из зоны досягаемости вражеских пушек.

Спасаясь от огня "Сан-Лоренцо", "Султанша" взяла южнее. Теперь "Реал" оказался на её правом траверзе, однако желание Али-паши скрестить клинки именно с командующим неверных, и ни с кем иным, не уменьшилось.

— Лево на борт! — скомандовал Муэдзинзаде, — курс на золотую баштарду[11]! Я лично заберу голову капудан-паши кафиров!

"Реал" зеркально повторил манёвр "Султанши". Дону Хуану так же не терпелось схватиться именно с Али-пашой.

Флоты сходились. Османы открыли огонь из курсовых орудий раньше христиан, хотя выгоды от этого поимели немного. Их сухопутная осадная крупнокалиберная артиллерия числилась лучшей в мире, тогда как корабельная уступала ей по всем статьям, и значительно проигрывала христианской.

Испанцы могли начать обстрел противника с больших дистанций, но не сделали этого, ограничились лишь рыцарским салютом в начале сближения. Главнокомандующий приказал открывать огонь лишь на расстоянии пистолетного выстрела. Чтобы, не тратя огненный припас, разить наверняка. Вели огонь только галеасы. Венецианцы опасались янычар и старались подольше затянуть артиллерийскую дуэль, тогда как испанцы полагались на свою морскую пехоту.

Молчание испанских пушек нервировало османов, они суетились, стреляли нестройно, неточно. Хладнокровие сохраняли только янычары, заполонившие рамбаты галер в ожидании скорого абордажа. Суровые воины в синих кафтанах и высоких белых шапках невозмутимо покручивали длинные висячие усы и раздували фитили длинноствольных тюфеков.

Каменное ядро снесло голову золочёному Нептуну, украшавшему рамбат "Реала", и оторвало ногу одному из канониров. Тот повалился на палубу, дёрнулся пару раз в агонии и замер. Следующее ядро превратило в щепы поручень куршеи в двух шагах от закованного в латы дона Хуана, раскололось о палубу и убило двух гребцов. Главнокомандующий даже не поморщился.

— Пятьдесят саженей, ваша светлость, не больше, — госпитальер Матюрен Лескот по прозвищу Ромегас, капитан флагмана и главный кормчий флота, смерил опытным глазом дистанцию до турок.

Дон Хуан приподнял забрало армэ и, взмахнув мечом, прокричал:

— Огонь!

Семь носовых орудий "Реала" ударили залпом, отчего у всех на галере заложило уши. Рамбат заволокло дымом. Мгновением позже примеру флагмана последовал Каэтани, чей "Грифон" шёл по левую руку от дона Хуана, а за ним и все остальные. Десять турецких галер, растерзанных галеасами, горели, медленно погружаясь в воду, но и сами османы дорвались наконец до дистанции, на которой их орудия по производимым разрушениям уже не уступали христианским.

Первый же залп оказался для "Реала" последним. Перезарядить пушки канониры уже не успели. Перед самым столкновением по рамбатам надвигавшихся друг на друга флагманов с обеих сторон пробежала трескучая эстафета огня аркебузиров, а через несколько секунд в застилающем глаза пороховом облаке раздался душераздирающий грохот. Передняя мачта на "Султанше" рухнула вперёд, задавив насмерть нескольких янычар, но остальных это не остановило.

Османы, проигрывая артиллерийскую дуэль, умудрились обскакать испанцев в плотности ружейного огня. Под треск тюфеков второй линии, воины Али-паши бросились на абордаж. Испанцы, ошеломлённые тем, что враг на один залп ответил двумя, замешкались и янычары сразу же захватили инициативу.

— Аллах акбар!

Как и венецианцы на флагмане Барбариго, испанцы сначала попятились, позволив османам занять весь рамбат, но довольно быстро опомнились и продвижение противника закончилось. Бились мечами, топорами, даже алебардами, малопригодными в толчее. Отважный дон Хуан рубился в первых рядах. Одолеть его было непросто, королевского брата никак нельзя назвать неумехой в ратном деле, а тяжёлые латы исправно тупили клинки ловких янычар. Те видели, кто перед ними и из кожи вон лезли, чтобы свалить стального воина, но тот, окружённый отборными солдатами оставался неуязвимым.

Али-паша в ближний бой не полез, но и на корме не отсиживался. Имея репутацию лучшего стрелка из лука на всём турецком флоте, капудан-паша без промаха разил христиан с борта "Султанши".

На помощь своему флагману спешили галеры берберских корсаров Кара Ходжи и Кара Джали. Путь им преградил "Грифон" и, едва шпироны турок врезались в его борт, Каэтани удержав равновесие, разрядил в сторону врага рейтарский пистолет, выхватил меч и ринулся в бой.

— Во имя Господа!

Дон Хуан, прикрываемый телохранителями, отошёл с первой линии к корме, дабы оценить ситуацию вокруг "Реала". Из-за дыма немного тут можно разглядеть. По правую руку галеры Колонны. По левую — Веньер и Каэтани. Последний неожиданно даже для самого себя оказался очень прыток и умудрился захватить обе атаковавших его галеры. Однако больше маневрировать он не мог, вокруг стало слишком тесно.

Командир турецкого арьергарда, Амурат Драгут-реис пришвартовался к корме "Султанши" и начал снабжать её подкреплениями. Он составил из своих галер и галиотов настоящий мост, по которому непрерывным потоком переправлялись янычары. Но точно так же поступил и командир христианского резерва, Альваро де Басан.

Вода за бортом, запруженная обломками галер, кипела, как варево в котле. Сотни людей барахтались в этой чудовищной похлёбке, отчаянно пытаясь спастись, а некоторые из них, захлёстываемые бьющей через край ненавистью, забыв о самосохранении, топили друг друга.

"Реал" и "Султанша" очутились в огненном кольце, мышеловке, из которой не было выхода. Что творилось на севере, у Барбариго, и на юге, у Дориа, дон Хуан не знал. В дыму пальцы вытянутой вперёд руки иной раз не видно.

На юге, между тем, происходило следующее. Против генуэзских и испанских галер стоял властитель Берберского берега, грозный Улуч Али. Ему было пятьдесят два года, и он считался лучшим флотоводцем Блистательной Порты из ныне живых.

Он не стал сближаться с Дориа, а сразу же после рыцарского салюта командующих взял курс на юго-юго-запад. Дориа сразу разгадал его манёвр — хочет обойти. Он ответил зеркально и обе эскадры, растягиваясь в нить, начали стремительно удаляться от основных сил.

В азартной гонке за лучшей позицией для атаки прошло около часа. Два приданных эскадре Дориа галеаса совершенно отстали и плелись где-то в хвосте. Зная о тихоходности гигантов, Джанандреа ещё до сражения приказал капитанам четырёх своих галер взять их на буксир.

Солнце достигло зенита. К тому моменту, когда на юге выстрелила первая пушка, сражение на севере уже шло три часа. Первым открыл огонь Улуч Али. Галеры заволокло дымом и под его густой завесой часть кораблей бейлербея Алжира резко изменила курс, повернув на северо-запад.

Первым осознал, что происходит Джованни ди Кардона, который шёл в хвосте испанско-генуэзского отряда. Произошло это спустя десять минут после начала манёвра Улуч Али.

— Ты погляди, что они делают! Куда смотрит Дориа?!

По правому борту в двадцати саженях от "Капитаны" ди Кардона шла галера "Воскресший Христос". Джованни что было мочи прокричал её командиру:

— Бенедетто! Посмотри-ка, что нехристи затеяли! Видишь!

Бенедетто Соранцо поднёс к глазам подзорную трубу, взглянул в указанном направлении и мгновенно сориентировался в обстановке.

— Прямо в подбрюшье нам метят!

— И я о том! Дориа, похоже, не видит!

— Что делать?

— Надо их перехватить!

Соранцо размышлял недолго.

— Действуем, Джованни!

Шестнадцать галер ди Кардона двинулись наперерез семидесяти пяти кораблям Улуч Али. Через десять минут те и другие открыли огонь и только теперь Дориа понял, что его переиграли. Он сразу же повернул вслед мусульманам и даже приказал поставить паруса, но было поздно.

Бейлербей Алжира буквально разметал отряд ди Кардона.

"Воскресший Христос" и "Капитана" продержались дольше других, но, когда Соранцо увидел, что помощи нет, а почти все его люди уже мертвы, он взорвал пороховой погреб.

От взрыва пострадала "Капитана", которая ещё сопротивлялась неподалёку. Сам ди Кардона получил ужасные ожоги, но туркам досталось куда сильнее. Сразу пять их галер загорелись и вышли из боя. Это спасло горстку ещё живых людей Джованни, поскольку пока османы перегруппировывались, Дориа наконец-то вступил в сражение. Ему удалось связать боем отставшие галеры Улуч Али, но самого пашу генуэзец остановить не смог.

Улуч Али устремился было на помощь Муэдзинзаде, но видя в подзорную трубу одни только кресты на обгоревших знамёнах, осознал, что помогать тут, похоже, уже некому.

К этому времени Муэдзинзаде был мёртв. Альваро де Басан удачным манёвром двух галер сумел отсечь "Султаншу" от поступавших подкреплений. Через несколько минут христианам удалось оттеснить оставшихся янычар к корме. Али-паша был ранен выстрелом из аркебузы, упал и один из испанцев отсёк ему голову. Совсем ненадолго пережил его Пертау-паша, галера которого сцепилась с "Капитаной" Колонны.

К часу пополудни турки в центральной баталии поняли, что сражение проиграно и принялись сдаваться, но распалённых битвой христиан было невозможно остановить. Началась резня. Множество моряков оказалось в воде, их добивали пиками, колотили вёслами по головам, не слушая мольбы о пощаде.

Когда Улуч Али понял, что всё кончено и начальства над ним больше нет, он принял решение прорываться и направил свои галеры на запад, в брешь между центральной баталией и Дориа. Вот тут-то, в самом конце великой битвы и произошли события доселе невиданные, пером неописуемые.

Потрёпанный "Грифон" Каэтани подошёл к борту "Реала", и папский гвардеец перепрыгнул на флагман. Онорато побывал в самом пекле, но не получил и царапины.

— Ваша светлость! — крикнул он принцу, — есть вести с северной баталии. Победа полная, но мессир Барбариго тяжело ранен!

— Как ранен? — крикнул дон Хуан.

— Стрела попала в глаз. Он ещё дышит, но говорят, что не жилец.

— Проклятье… Бедняга…

— Сирокко взяли в плен так же еле живым. Он попросил избавить его от мук.

— Прикончили?

— Так точно!

На корму флагмана немного прихрамывая прошёл Колонна. В схватке с Пертау-пашой его галера, маневрируя, врезалась прямо в "Реал", отчего в трюме главной испанской лантерны открылась течь. Маркантонио поднял забрало шлема.

— Онорато, ты жив!

— А что мне сделается! Мы с Агнесиной ещё настрогаем тебе полдюжины племянников!

— Двоих тебе мало? — захохотал Колонна.

Они обнялись. Оба залиты чужой кровью с головы до ног и ещё не выпустили из рук мечи.

— Есть вести от Дориа? — спросил дон Хуан.

— Я сам мало что видел, — ответил Колонна, — мне рассказали. Луччиали переиграл Дориа манёвром, разметал его баталию и теперь уходит на запад.

— Сколько у него галер? Кто-нибудь смог сосчитать?

— Около трёх десятков, ваша светлость, — ответил один из офицеров Колонны.

— Его нужно преследовать и добить! — энергично воскликнул дон Хуан.

— Я бы не стал этого делать, ваша светлость, — возразил подошедший Ромегас, — ветер крепчает. К ночи будет шторм.

— Что же, просто позволить ему уйти? — возмутился дон Хуан.

— Нужно отправить отряд, чтобы проследить, куда он направится, — сказал Колонна.

— Позвольте мне, ваша светлость! — подался вперёд Онорато, — отправьте меня!

— Ты ещё не навоевался? — удивился Колонна.

— Хорошо, Онорато, действуйте, — согласился принц, — но ваша галера изрядно пострадала…

Взгляд его пал на Альваро де Басана, который тоже уже поднялся на борт флагмана за дальнейшими распоряжениями.

— Дон Альваро, передайте господину Каэтани десять галер из резерва.

— Онорато, не вздумайте вступать в бой, — напутствовал Ромегас, — просто проследите за ним. Возвращайтесь до темноты в Порто-Петала. Мы все перейдём туда, чтобы переждать шторм.

Наскоро составили приказ и Каэтани на баркасе в сопровождении верных офицеров отбыл к выделенным ему галерам из числа тех резервных, которые дон Альваро сберёг почти не тронутыми. Их команды поучаствовали в сражении, когда оно уже почти подошло к концу.

Улуч Али уходил, увеличивая разрыв между собой и преследователями. Половина его баталии ещё сражалась с Дориа, но бейлербей Алжира дожидаться развязки не намеревался и бросил своих людей. Он шёл на прорыв с тридцатью пятью галерами, когда увидел нечто, что подействовало на него, как красная тряпка на быка.

На правом траверзе, чуть в стороне от других христианских кораблей дрейфовала флагманская галера госпитальеров. Рыцари приводили её в порядок после боя. Улуч Али устремился на перехват. Госпитальеры поздно спохватились и не успели набрать ход.

Четыре турецких галиота-калите окружили флагман Ордена, берберы ринулись на абордаж. Рыцари сопротивлялись отчаянно, но силы были чудовищно неравны, и горстка госпитальеров оказалась прижата к корме, где они пытались защитить знамя Ордена. Его держал Мартин де Феррера.

На выручку уже спешили галеры Каэтани и Дориа, но первыми подоспели остатки отряда ди Кардона, девять галер. На свою беду.

— Вы ещё хотите? — удивился Улуч Али, глядя на развороченные борта атакующих "генуэзцев", — хорошо, будет вам ещё.

Берберы схватились в рукопашной с солдатами испанских терций и, несмотря на отчаянное сопротивление, сумели захватить восемь галер из девяти.

На флагмане госпитальеров один за другим пали все его защитники. Последним погиб знаменосец. Де Феррера рубился, будучи неоднократно раненным, но даже испуская дух не выпустил знамя из левой руки.

Он рухнул на колени. Глаза заволокло кровавой пеленой, и он с трудом различил лицо человека, стоявшего перед ним.

— Луччиали… Сдохни, проклятый ренегат…

— Может и свидимся в аду, — невозмутимо ответил паша, — но ждать тебе придётся долго.

Он держал в руке саблю, но не стал наносить удар, ибо видел, что противник уже мёртв.

Де Феррера завалился на бок.

— Заберите знамя, — приказал паша.

Один из левентов схватил древко, но пальцы Мартина не разжимались. Тогда турок взмахнул саблей…

Торжество Улуч Али было недолгим. Каэтани почти настиг его, однако первой из преследователей в борт мальтийцев врезалась галера Франческо делла Ровере.

Грохнуло несколько выстрелов, защёлкали арбалеты, и генуэзцы с испанцами начали перепрыгивать на борт безжизненного флагмана госпитальеров.

Паоло Бои шёл в первых рядах. В этом сражении он поучаствовал, если можно так сказать, мельком. Делла Ровере находился в баталии Дориа, но большую часть всего дела провёл в погоне за агарянами. Конечно, пришлось и пострелять и даже взять одну из галер на абордаж. Тут Сиракузцу довелось и мечом поработать, но не слишком долго.

Оказавшись на борту мальтийского флагмана, Паоло едва не поскользнулся в луже крови. Над ухом свистнула стрела, раздалось ещё несколько выстрелов.

Паоло вскинул к плечу приклад аркебузы, раздул фитиль и выстрелил, практически наугад. В пороховом дыму мало что было видно.

Берберы убрались на свою галеру в самый последний момент и забрать трофей не успели. Пришлось рубить верёвки абордажных кошек и отваливать под плотным огнём.

Прогремел пушечный залп. Это Каэтани нарушил приказ не вступать в бой. У борта флагмана Улуч Али взметнулись фонтаны воды. Одной из его отставших галер повезло меньше: ядра разворотили вёсла, убили нескольких гребцов. Галеру повело в сторону, она начала терять ход. Онорато видел, что кое-кому из рабов удалось освободиться и они схватились с левентами, используя как оружие обрывки цепей и обломки вёсел. Каэтани приказал поднажать и быстро догнал почти обездвиженного противника. Абордажники ринулись в бой.

Тем временем Паоло опустил аркебузу и беспомощно огляделся.

— Есть тут кто живой?

Никто не отзывался. Сиракузец прошёл на корму и содрогнулся.

— Мартин!

Он подбежал к другу и рухнул перед ним на колени. Принялся тормошить.

— Мартин! Очнись!

— Смотрите! — крикнул один из испанцев.

Паоло поднял взгляд на удалявшийся флагман паши Алжира. На его мачте под зелёным знаменем с тремя полумесяцами развевалось красное полотнище с белым крестом Святого Иоанна. На корме галеры, не таясь, презрев огонь христиан, стоял Улуч Али. Он смеялся.

Сиракузец не мог оторвать взгляд от двух знамён, его трясло, словно в ознобе. Что было силы он стиснул ещё тёплую правую руку рыцаря, мёртвой хваткой вцепившуюся в рукоять меча, и зарычал в бессильной ярости.

— Будь ты проклят, тварь!

По щекам его градом катили слёзы.

Вдалеке сверкнула молния, потом ещё одна и ещё. Молнии секли пепельный западный небосвод, словно плеть-девятихвостка.

Грома Паоло не слышал. Куда-то исчезли все звуки и посреди сдавившей голову железным обручем мёртвой тишины ему вдруг почудился женский смех. Через мгновение в глазах его потемнело, и Сиракузец потерял сознание.

Река разлилась на два мира, небесный и земной. Золотые, рыжие и багровые облака и там и тут застыли неподвижно в безветренной сумеречной синеве. Лишь струи подводных ключей порождали лёгкую, едва заметную рябь на поверхности холодного зеркала, лишний раз напоминая, что никогда земному не сравниться с небесным.

Сонное солнце щедро рассыпало по речной глади горсть самоцветов и из них соткался слепящий глаза драгоценный ковёр, посреди которого парила между мирами чёрная лодка-однодревка. На ней, выпрямившись во весь рост, стоял человек. Его тёмная фигура неподвижна, будто под ногами не утлый чёлн, у которого даже борта не насажены, а твёрдая земля.

Фёдор стоял у самой кромки воды, и она обжигала его босые ступни осенним хладом, но он не замечал этого и заворожённо смотрел на лодочника.

"Что же ты? Идём со мной".

Слова прозвучали гулко, будто были сказаны в храме. Фёдор вздрогнул, услышав знакомый голос.

"Батя, ты ли? Нешто я помер, коли вижу тебя?"

Лодочник повернул голову к берегу, но Фёдор всё равно не видел его лица.

"Нету смерти, сынок. Идём со мной".

Словно рухнули оковы, державшие Фёдора на берегу, и он шагнул в реку, не замечая её ледяных объятий. Вошёл по колено. По пояс. По грудь. Откуда ни возьмись появилось нежданно сильное течение. Сбило с ног, подхватило, понесло. Воды сомкнулись над головой, неведомая сила потащила вниз, и он рванулся к поверхности, одолевая её. Вынырнул.

Голова мотнулась от удара и мир завертелся. Перед глазами на миг возникла чья-то оскаленная рожа и тут же исчезла. Грохот и красные брызги вслед. Лязг и треск. Что-то толкнуло в спину, и он полетел вперёд. Упал на четвереньки, ударился головой, в глазах снова потемнело, но тут же прошло. Рядом, хрипя и булькая, упал человек. Из разорванного горла торчала деревяшка, щепа. Из раны толчками била кровь. Фёдор вгляделся и узнал тщедушного грека Паисия, товарища по веслу. Его всегда сажали к самому борту, где работа с одной стороны полегче, но с другой гнёт спину так, что в могилу сойдёшь быстрее загребного.

Грек бился в агонии, одной рукой вцепился в деревяшку, а другой судорожно шарил вокруг, будто искал спасения. Растопыренная пятерня плясала прямо перед лицом Фёдора. Вот ведь судьба. Надсмотрщики всё ждали, что Паисий скоро помрёт, а он никак не помирал. От другого кончился.

Фёдор рванулся в сторону и вдруг осознал, что его ничто не держит. Железный обруч всё ещё сидел на левой ноге, но от цепи, приклёпанной к нему, осталось всего полдюжины звеньев.

"Чем это? Ядром? Вот свезло, могло бы вместе с ногой…"

Свезло, ага. В трёх локтях впереди другое ядро превратило борт в облако щепок. Едва глаза успел рукой закрыть. Висок обожгло болью, но вроде вскользь.

Фёдор пытался подняться, но на него два или три раза наступили, каждый раз сбивая с ног. Вокруг орали и толкались гребцы. Весь борт пришёл в расстройство. Рядом с Фёдором, на куршее, на четвереньках стоял янычар и будто телок бестолковый мотал башкой. Кто-то из рабов проворно схватил ничего не соображавшего турка за ворот и утянул на банки. Душить.

Над головой снова грохнуло, и Фёдор опять распластался. Он прополз пару банок к корме, когда галера всем своим деревянным телом вздрогнула от сильнейшего удара. Немалых трудов стоило подняться на ноги. Прикрываясь будто щитом телом какого-то бедняги, Фёдор огляделся.

Вокруг кипел бой. Христианские воины перебирались на басурманскую галеру. Трещали тюфеки и аркебузы, лязгала сталь. Со всех сторон неслась брань и проклятия на нескольких языках. Около десятка гребцов, кому удалось освободиться, схватились с турками голыми руками. Другие орали и пытались вырвать цепи. Многие рабы безвольно повисли на вёслах. Мёртвые? Не все. Иные начинали шевелиться. Непонятно только, с чего бы это они чувств лишились. К удивлению Фёдора, он разглядел, что и несколько басурман сидели на куршее и покачивались, обхватив головы руками.

Осматривался он недолго. В двух шагах перед ним один из янычар отмахивался от наседавшего христианина. Фёдор бросился на басурмана со спины, захватил его руку, и христианин тут же проткнул жертву коротким "кошкодёром". Что-то крикнул Фёдору. Тот не разобрал. Вывернул из разжавшихся пальцев убитого ятаган. Вовремя. На него самого кинулся ещё один усатый. Тут бы Феде и конец, ибо то был чорбаши, "начальник супа", воин не из последних. Вот только здесь не дуэль. Янычара отбросил арбалетный болт, ударивший под ключицу. Стреляли с рамбата христианской галеры.

— Федька!

Он встрепенулся, оглянулся на голос. Грохнула пара ружейных выстрелов. В облаке белёсого вонючего дыма Фёдор споткнулся о чей-то труп, нога сорвалась с куршеи и он упал на колени. Это его спасло: над самой головой свистнула сабля. Он успел заметить слева мелькнувший синий кафтан и, извернувшись, ткнул в него ятаганом. Почувствовал: попал.

— Федька!

Кричали ближе к корме.

— Никита, иду!

Он рванулся, походя рассёк самым кончиком клинка толстое брюхо полуголого надсмотрщика с топором, толкнул в спину левента, целившего из лука.

— Фе-едь… ка… — голос хрипел.

— Держись!

Никите, похоже, освободиться от цепи не удалось, но и под банкой он не прятался. Сграбастал в объятия какого-то верзилу, вцепился в горло. Самого Никиту Господь телесным здоровьем не обидел. Косая сажень в плечах. Да вот на беду, противника он себе нашёл и вовсе гиганта. Турок одолевал, а помочь Никите было некому. Четверо его товарищей по веслу, да и соседние, похоже отдали душу Господу. От оружия христовых воинов или басурман — то уже не важно.

Фёдор подскочил, ударил здоровяка в спину. Тот сразу обмяк и навалился на Никиту. Фёдор помог другу выбраться из-под туши нехристя. Никита закашлялся. Прохрипел:

— Цепь…

Федя пошарил вокруг глазами, но ничего подходящего не нашёл. Не ятаганом же её царапать. Он потянул цепь, и она неожиданно поддалась. Тоже порвана, но где-то далече. Вместе они быстро протащили её сквозь кольца на ногах кандальников, освободив ещё троих. Одного, правда, тут же зарубил какой-то басурман, но двое других вцепились убийце в ноги и повалили.

Никита сидел крайним и на его ноге цепь заканчивалась. И снять нечем. В руках оказалась железная змеюка, сажени в три. Он подобрал её, свил в несколько петель, оставив конец свободным, и этим-то концом, будто кистенём с размаху приложил подбежавшего усатого.

Встали спина к спине.

Христиане к тому времени захватили почти всю галеру. Турки оставили противнику куршею и ещё сопротивлялись на рамбате и юте. Здесь они отчаянно пытались свалить рыцаря, от макушки до колен закованного в железо.

Рыцарь орудовал тяжёлым бастардом, вражеские клинки самоуверенно парировал левым наручем. Недешёвые латы хорошо пригнаны по фигуре и двигался рыцарь довольно свободно. Он зарубил последнего из янычар, а потом без особого труда загнал двух оставшихся лучников-левентов под навес над ютом и там прикончил. Вышел наружу и остановился, осматриваясь.

Бой уже стихал. Рыцарь поднял забрало и опёрся о меч. Последние ещё живые турки попрыгали в воду и на баке раздались торжествующие крики. В этот момент Фёдор заметил, как за спиной рыцаря из люка под навесом высунулась усатая рожа. Вслед за усами показалось ружьё-тюфек.

— Сзади! — заорал Фёдор.

Он был слишком далеко и не успел бы даже оттолкнуть рыцаря, но на счастье того вовремя сориентировался и явил проворство Никита. Он взмахнул цепью и захлестнул ею ствол. Грянул выстрел. Пуля расщепила палубную доску возле ноги рыцаря, тот обернулся.

Турок не стал ждать, пока его насадят на клинок бастарда, как барана на вертел и нырнул в трюм. Рыцарь что-то крикнул своим, несколько человек уже спешили к нему, спотыкаясь о трупы, коими завалена вся куршея и банки гребцов.

Латник повернулся к Никите.

— Grazie. Mi hai salvato la vita. Non lo dimentichero.

Он сдёрнул с головы одного из покойников шапку, вытер ею клинок и вложил в ножны.

— Ты понял, что он сказал? — шепнул Никита.

— Благодарит, — ответил Фёдор.

— Разумеешь по-ихнему? — удивился Никита.

— Есть немного.

— Где насобачился?

— Живы будем, расскажу, — отмахнулся Фёдор, — дай дух перевести. Что-то голова кругом идёт.

Голова кружилась не у него одного. Перед самым абордажем Онорато неожиданно стало плохо. В глазах потемнело. Когда он очнулся, как ему показалось, спустя мгновение, то обнаружил себя стоящим на четвереньках. Немедленно вскочил, сгорая от стыда при мысли, что все, несомненно, видели его слабость и могли навыдумывать всякого. Каково же было его изумление, когда он обнаружил, что внезапная дурнота накатила не на него одного.

Впрочем, долго размышлять над этим некогда. Галеры столкнулись, и он бросился в драку. А вот теперь, остывая и приходя в себя, Онорато прислушивался к своим ощущениям и раздумывал, что это было.

Подбежал Бартоломео Серено, старший из его офицеров.

— Проверьте трюм, — распорядился Каэтани, — только осторожно, возможно этот ублюдок там не один.

— Ваша светлость, прошу простить…

— Оставьте, Бартоломео. Позаботьтесь об этих гребцах, они спасли мне жизнь. Снимите с них кандалы.

— Будет исполнено.

— Галера наша! — доложил капитан Хуан Васкес де Коронадо, рыцарь-госпитальер, представительный мужчина лет сорока пяти.

— А что остальные? — спросил Онорато.

— Насколько вижу, все свои отбили, — ответил де Коронадо, — ренегат не стал за них цепляться.

— Он уходит, — добавил Мартин де Чир, старший помощник Хуана Васкеса, — будем догонять?

Каэтани покачал головой.

— Нет. Я и так нарушил приказ Ромегаса. Надо помочь людям ди Кардона.

Он снял шлем и вытер лоб ладонью.

— Им сильно досталось. Дон Хуан, надо поднять тяжелораненых на "Журавль" и "Маркизу". Пусть спешно идут в Порто-Петала, может быть раненым там смогут помочь. А мы пока осмотрим галеры ди Кардона и равномерно распределим гребцов. Дон Хуан, вы слышите меня?

Онорато коснулся рукой локтя капитана. Тот как-то странно смотрел вслед галерам Улуч Али, до ближайшей из которых уже было не меньше двухсот саженей.

— Что с вами?

Де Коронадо вздрогнул, будто очнулся.

— Ваша светлость… Вы не находите странным, что гроза как-то очень быстро прекратилась?

"Прекратилась? А ведь и правда".

Юго-западный ветер, который совсем недавно свирепо трепал знамёна и забирал последние силы гребцов, сменился лёгким северным бризом. Горизонт, только что затянутый свинцовыми тучами, иссечённый нитями бело-голубого огня, теперь был чист. Только на западе виднелась бледная полоска облаков, пуховая перина в которую собиралось улечься солнце. По небосводу разливался багрянец.

"Да тут даже не с грозой странности…"

— Дьявольщина… — пробормотал де Чир.

— Солнце сядет через час, — растерянно сказал Каэтани, — сколько мы гонялись за Луччиали? Неужели так долго?

— Мы начали преследование в два часа пополудни, — сказал де Коронадо, — я записал в журнал. Время прикинул Мартин на глаз, но он не ошибается, точен, как миланские дворцовые часы. Готов поклясться, когда галеры ренегата сцепились с беднягой Джустиниани, они были на расстоянии не более двух миль…

Хуан Васкес оглянулся на северо-восток, дабы прикинуть расстояние до затянутого дымом места основного сражения и осёкся.

— Как это… возможно?

Никакого дыма, догорающих галер, вообще никаких следов недавней бойни там не было. Только далёкий берег просвечивал в синей дымке. Более того, бесследно исчезли и десятки галер Дориа.

— Дьявольщина, — повторил де Чир с какой-то обречённой убеждённостью.

— Спаси, Господи… — прошептал один из стоявших рядом солдат и перекрестился.

— Этого не может быть, — пробормотал де Коронадо.

Он потёр глаза, поморгал, будто отгонял наваждение.

— Что с вами? — спросил Каэтани.

— Не понимаю… — буркнул Хуан Васкес, — какая-то резь в глазах, головокружение. Мерещится всякое…

— И у вас тоже? — удивился Каэтани.

— В каком смысле "тоже"? — удивлённо переспросил де Коронадо, — вы что, испытываете нечто подобное?

— Лёгкое головокружение, да. А перед самым абордажем… Как бы ж это описать… Словом, у вас не темнело в глазах?

— Да, такое было, — кивнул де Коронадо.

— Вам не мерещится, дон Хуан, — сказал Каэтани, — мы все видим одно и то же. До заката остался час. Менее часа. Нет следов сражения, будто весь наш флот уже ушёл в Порто-Петала. Мы все словно проспали несколько часов, и даже не заметили этого.

— Это всё он! — с остервенением прорычал де Коронадо, — проклятый ренегат! Я давно подозревал, что он продал душу Дьяволу. Человек не может быть настолько удачлив.

Несколько человек перекрестились, но Каэтани лишь дёрнул уголком рта в усмешке. Особая ненависть госпитальеров к Луччиали давно стала притчей во языцех. Он немало попил их крови во время осады Мальты, а два года назад в малом сражении одержал победу с соотношением приложенных сил и достигнутых результатов столь обидным для Ордена, что рыцари до сих пор при упоминании имени ренегата теряли самообладание. И вот опять досаднейший удар, да ещё в какой ситуации, от потерпевшего поражение, отступающего противника.

— Ренегат ставит паруса, ваша светлость, — сказал Мартин де Чир.

Каэтани посмотрел в сторону противника. Там будто треугольные драконовы зубы вырастали. Тридцать две галеры ренегата уже почти растворились в сумерках, но теперь снова стали видны. Повернули на юг.

— Знать бы, куда он направился, — сказал де Чир.

— Теперь мне нет до него дела, — ответил Каэтани, — пусть бежит. И лучше, если он зароется в какую-нибудь нору поглубже. Надо идти к нашему флоту. Но сначала я хочу подняться на борт к Джустиниани.

Абордажная партия вернулась на "Капитану" де Коронадо. Туда же перешли выжившие гребца с турецкой галеры, которую взяла на буксир "Тирана" Хуана де Риваденейра. Остальным капитанам де Коронадо приказал оказать помощь отряду ди Кардона.

"Капитана" подошла к галере госпитальеров. Хуан Васкес перешёл на неё первым. Между банками бродили люди маркиза делла Ровере, собирали оружие убитых.

Де Коронадо громко выкликал командующего госпитальеров, Пьетро Джустиниани, Мартина де Феррера и других орденских братьев. Никто не откликался. Генуэзцы смотрели на него исподлобья, дескать: "Хватит уже без толку драть глотку".

Каэтани тоже ступил на палубу мёртвой галеры и его почти сразу же окликнули:

— Ваша светлость!

— Сеньор Бои, вы здесь?! Рад видеть вас в добром здравии!

— Да, — ответил Паоло, — Бог миловал.

Каэтани отметил, что Сиракузец чрезвычайно бледен, будто вся кровь отхлынула от лица.

Рядом с Паоло стояли ещё человек пять. Рыцарь в добротных латах и солдаты в простых кожаных куртках и шлемах-морионах. Один, простоволосый, почему-то был связан, хотя не очень-то походил на турка. Онорато пригляделся и узнал в нём того самого испанца, которого они с Мартином де Феррера спасли от виселицы.

Рыцарь выступил вперёд, коротко поклонился.

— Дон Онорато.

— Дон Франческо, — кивком ответил Каэтани.

— Вам знаком этот человек, дон Онорато? — делла Ровере указал на Диего.

— Да, мне уже приходилось его видеть при весьма печальных обстоятельствах. Предполагаю, вы тоже знаете, кто он.

— Не знал, но Паоло просветил меня. Некий преступник, которого хотел допросить несчастный де Феррера.

— Несчастный? — нахмурился Каэтани.

— Увы, он пал. Сражался, как лев. Вокруг места его гибели целая гора из трупов нехристей.

— Печальное известие, — сказал Каэтани и осенил себя крёстным знамением, — смилуйся и упокой, Господи, душу новопреставленного раба твоего Мартина, храбрейшего воина, жизнь положившего за Святое дело.

Сопровождавшие его солдаты обнажили головы.

— Паоло, вы не знаете, выведал ли де Феррера то, что хотел у сего молодчика?

— Увы, ваша светлость, мне это неизвестно. После ухода из Игуменицы я всего раз виделся с Мартином в Кефаллонии, да и то мельком. Все готовились к сражению. Было не до расспросов.

— Что ж, печально. Видать придётся мне.

Каэтани подошёл вплотную к Виборе, глядя глаза в глаза. Тот взгляд не отвёл, и вообще оставался невозмутим, будто разговор никоим образом его не касался. Минуту спустя герцог хмыкнул и повернулся к Паоло.

— А ведь обстоятельства дела де Феррера мне не известны. И как прикажете теперь поступить с ним?

Паоло сглотнул, будто собираясь с храбростью (а так и было).

— Мне кое-что известно, ваша светлость.

— Вот как? Уже лучше. Но займёмся этим позже, солнце уже скоро сядет.

Подошёл де Коронадо. Каэтани обратился к нему.

— Дон Хуан, возьмите эту галеру на буксир.

— Трупы нехристей за борт?

Каэтани пожал плечами.

— Разумеется. Не забудьте снять с них всё ценное.

Через несколько минут, когда край солнечного диска уже коснулся горизонта, христиане взяли курс на север. Пошли против ветра и на тех венецианских галерах, где перед боем срубили мачты[12], ставить их назад не стали.

К десяти галерам Каэтани прибавились восемь из отряда ди Кардона и три захваченных турецких. Отдав распоряжения по эскадре, герцог спустился вниз, перевести дух. Каютой любезно поделился де Коронадо. Конечно, вдвоём здесь было не повернуться, тесновато, койка всего одна, но спать Каэтани надеялся в своей палатке, которую, разумеется, уже должен был развернуть в Порто-Петала расторопный и исполнительный капитан "Грифона" Алессандро Негрони.

Слуга Хуана Васкеса помог разоблачиться, подал воду для умывания и Онорато, не снимая сапог растянулся на койке.

Расслабиться никак не получалось. Перед глазами как наяву вставали кровавые картины минувшего дня. Ему захотелось перечитать Геродота, тот эпизод, самый любимый, посвящённый Саламинскому сражению.

В его каюте на "Грифоне" на полке стояли книги, с которыми он не расставался даже на войне. Плутарх, Геродот, Юстин, три тома из недавно открытого и изданного на языке оригинала обширного труда Диодора Сицилийского. Онорато любил читать именно на древнегреческом, хотя знал его не так хорошо, как латынь, и первоначально познакомился с трудом Отца Истории в переводе Лоренцо Валлы, изданном ещё в прошлом веке. Книги в дорогом и отлично сохранившемся переплёте за внушительную сумму приобрёл его дед Камилло незадолго до своей смерти. Онорато было тогда восемь лет и как всякий мальчишка он жадно интересовался древней историей, предпочитая, разумеется, рассказы о войнах и воинах. Правда до древнегреческих текстов добрался попозже, отроком.

И вот он самолично испытал всё то, что выпало на долю Фемистокла и Аристида, его любимого героя. Сейчас, как никогда прежде хотелось вновь погрузиться в эти строки, сравнить ощущения, давние мальчишеские грёзы и обретённую реальность.

Да, она оказалась куда суровее, чем он мог вообразить, а ведь то был не первый его бой. Ему уже приходилось сражаться с берберскими пиратами, но с нынешней бойней те стычки и близко сравниться не могли.

Увы, де Коронадо не был книжником. Оставалось надеяться, что библиотека в каюте "Грифона" не пострадала от какого-нибудь случайного ядра, прошившего борт.

Мало-помалу тело расслабилось, но возбуждённый переживаниями разум отдыхать не собирался и жаждал деятельности. Онорато кликнул слугу и велел привести к нему тех двух гребцов, благодаря которым он остался жив.

Гребцы вошли в каюту в сопровождении Серено. Тот из бывших рабов, что был постарше, верзила, столь ловко обращавшийся с цепью, треснулся лбом о дверной косяк и ругнулся на непонятном языке.

Онорато сел на койке.

— Я ещё раз благодарю вас за спасение. Прошу вас, назовитесь, расскажите, как попали в плен. Обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, дабы помочь вам вернуться на родину.

Верзила нахмурился и вопросительно уставился на товарища, который на вид был помоложе. Весь облик здоровяка говорил о том, что из тирады Каэтани он не понял ни слова, отчего Онорато заключил, что бывшие рабы конечно же не итальянцы, и вряд ли испанцы. На греков или далматов они тоже не были похожи — оба светлокожие и русоволосые.

Товарищ верзилы некоторое время морщил лоб и жевал губами, будто подбирал слова. Наконец медленно, спотыкаясь через слово, заговорил по-итальянски. С чудовищным и совершенно незнакомым акцентом.

— Мы, светлейший князь, государя Ивана Васильевича служилые люди. Я зовусь Федька, Михайлов сын Ломов, подьячий пушечного стола Разрядного приказа. А товарищ мой — Никита Андреев Ветлужанин, сын боярский. В полон мы угодили нынешним летом при татарском разорении, когда царь крымский Москву спалил.

Некоторые слова Фёдор не смог перевести и сказал по-русски. Онорато разобрал не более половины фразы. Главное, однако, уловил.

— Вы московиты?

Фёдор кивнул. Каэтани усмехнулся.

— Да, признаться я взял на себя весьма непростые обязательства, но долг — есть долг. Моё имя Онорато Каэтани де Сермонета, и я всегда плачу свои долги. Теперь отдыхайте. Когда мы высадимся, вас накормят. Позже побеседуем ещё. Признаться, я впервые говорю с московитами.

— А ничё ты по-фряжски шпаришь, — уважительно заявил Никита, когда они вышли из каюты, — что хоть он сказал-то?

— Сказал — должник наш.

— Ну, то нам нелишне, — хмыкнул Никита, — а как звать боярина?

Фёдор назвал имя.

— Как? — хохотнул Никита, — Нарата Китанин? Вот же дал Господь имечко[13]. А ведь боярин, а то и князь. Ох, чудны дела твои, Господи…

Галера "Капитана" была лантерной, то есть несла на корме три больших фонаря, позволявших собирать корабли в темноте. На остальных галерах было по одному фонарю меньшего размера, но в отряде ди Кардона и они уцелели не все.

Наступила ночь, и вереница огней приближалась к берегу. Де Чир, ныне главный кормчий отряда, справедливо рассудил, что в темноте слишком рискованно идти проливом между Оксией и материком, поэтому остров обогнули с запада мористее.

К счастью, ночь вышла безоблачной и серебряный диск луны облегчал задачу рулевым. Измотанные гребцы еле ворочали вёслами, их никто не подгонял. Разве что две галеры с ранеными Каэтани выслал вперёд и велел поторопиться.

Бухта Порто-Петала по прикидкам де Чира уже должна была появиться, но её всё не было.

— Ну не могли же мы её проскочить, — удивлялся Каэтани, который вновь поднялся на палубу, — там весь наш флот. Всё в огнях должно быть.

— Я не узнаю примет, ваша светлость, — растерянно бормотал де Чир.

— Да какие приметы можно разглядеть в темноте? — удивился Хуан Васкес.

— И верно, — поддакнул Каэтани, — не беспокойтесь, Мартин, просто мы идём очень медленно, люди устали.

Помощника эти доводы, похоже, не очень убеждали. Он напряжённо всматривался в темноту, не отрывая взгляд от пары далёких огоньков — фонарей "Журавля" и "Маркизы".

— Они приближаются, — сказал он через некоторое время с нотками удивления в голосе.

— Кто? — спросил Каэтани.

— Наши. "Журавль" и "Маркиза". Огни приближаются.

Примерно через полчаса галеры достигли ушедших вперёд и выяснилось, что "Журавль" сел на мель, а "Маркиза" пытается его снять.

— Дон Онорато, — сказал Хуан Васкес, — мне кажется, нам надо высадиться здесь. Дальше продвигаться вслепую рискованно. Уже давно должна быть бухта, она совсем недалеко от Оксии. Мне кажется, мы заблудились. А что не видели огней, так может мы отклонились западнее и миновали её за островом Макри?

— А как же раненые? У нас нет ни одного лекаря.

— На всё божья воля, — покачал головой де Коронадо, — всё равно мы никак им не поможем, если будем всю ночь плутать среди здешних островков или, чего доброго, напоремся на скалы.

— Ну хорошо, — неохотно согласился Каэтани.

"Капитана" повернула к берегу.

Когда до него было уже рукой подать, Диего Вибора, который до этого смирно сидел на куршее возле задней мачты со связанными за спиной руками, внезапно распрямился, как пружина, и впечатал колено в грудь стража. Тот такой прыти совсем не ожидал и растянулся на палубе. Диего упал сам, но сразу же по-кошачьи извернулся, подкатился к солдату спиной, вслепую нащупал рукоять меча. Поднимаясь, вытянул его из ножен. После чего, запрыгнул на постицу[14] и бросился в воду. Остальным солдатам и гребцам сил достало только на то, чтобы проводить его прыжок взглядами.

Один из испанцев вскинул к плечу аркебузу, но тут же чертыхнулся и опустил. Не заряжена, и фитиль не зажжён. Другой начал торопливо крутить вороток арбалета, но было поздно, Вибора скрылся во тьме.

— Тьфу ты, зараза, — в сердцах сплюнул аркебузир.

— Может утоп? — понадеялся арбалетчик, — руки-то связаны.

— Да хоть бы и утоп. Спрос-то с нас будет…

Узнав о случившемся, Каэтани семиэтажно выругался, но ничего предпринимать для поимки беглого не стал. Собственно, он всё равно понятия не имел, что делать с Виборой.

Галеры встали на якорь, не выбирая места. Оставалось лишь молиться, чтобы ночью не начался шторм, который пророчил (и, похоже, ошибся) Ромегас.

Команды высадились, разбили лагерь. На галерах остались лишь гребцы-каторжники, да немногочисленная охрана.

Ночь прошла довольно спокойно. А наутро христиане поняли, что чудеса минувшего дня — это ещё цветочки. Как рассвело, Хуан Васкес, де Чир и с ними ещё трое капитанов поднялись на близлежащие холмы, дабы осмотреть береговую линию и сориентироваться.

Новость, ими принесённая, повергла всех в шок.

— Это какой-то чужой берег, — мрачный, как туча де Чир раскрыл свою толстую тетрадь-дерротерро, описание берегов, — когда шли сюда, я записывал все приметы, любую мелочь.

— И что? — спросил Каэтани.

— А то, что вон у того холма очень приметная вершина со скалой и я это отметил.

— Ну это же хорошо, — сказал Каэтани, — значит мы знаем, где находимся.

— Ни черта мы не знаем, — в сердцах сплюнул де Чир, — этот приметный холм был островом.

Его именем пугали детей. Христиане, даже люди военные, избегали поминать его иначе, как "Ренегат", часто добавляя эпитет "Проклятый". А ведь он был не единственным, кто отринул христову веру и произнёс шахаду. Далеко не единственным. Одни, подобно боснийцу Бойко Соколовичу, ныне великому визирю Мехмед-паше Соколлу, родились на землях, захваченных османами. Другие попали в плен, как предшественник Мехмед-паши, сын греческого рыбака Ибрагим, один из ближайших друзей султана Сулеймана Кануни, именуемого также Великолепным.

И тот, и другой попали к османам детьми. Их никто не спрашивал, желают ли они принять ислам. У того, что ныне носил имя Улуч Али и наводил ужас на христианские берега, выбор был. Не слишком большой — произнести шахаду или сдохнуть за веслом галеры. Берберские пираты всем пленникам мужчинам предлагали вернуться в истинную веру. Некоторые соглашались сразу, но юноша по имени Джованни Галени к таким не относился.

Он родился в Калабрии, в деревушке Ла Кастелла в семье рыбака, который мечтал, чтобы сын стал священником. В семнадцать лет Джованни отправился в Неаполь, чтобы стать послушником в монастыре доминиканцев, но судно, на которое он сел, атаковал пират Али Ахмет. Этот капитан состоял на службе у великого и ужасного Хайр-ад-Дина Барбароссы. Треугольные паруса галиотов-калите рыжебородого эмира аль-бахр в ту пору появлялись у берегов Сицилии и Калабрии столь часто, что стали обыденным злом.

Мало кто знал, какова была причина, побудившая Джованни принять ислам. Злые языки поговаривали, будто он хотел скрыть под тюрбаном лишай. Те же, кто почитал его, как господина и бея над беями, предпочитали другую историю. Рассказывали, что он был избит моряком из Неаполя, но будучи рабом не смел ответить. Вернувшись в истинную веру, он получил свободу и смог наказать обидчика.

Так оно было или иначе, весло Джованни вращал несколько лет, прежде чем превратился в Улуч Али. Сам он о своих мотивах не распространялся и смотрел на сплетни сквозь пальцы. К тому моменту, когда он стал знаменит, свидетелей его рабского бытия осталось не так уж много. Бурная жизнь пиратов не слишком способствовала долголетию. Однако для Улуч Али на этом пути будто ангелы ковёр расстилали.

Его восхождение было стремительным. Несколько лет службы рядовым головорезом на галерах знаменитого корсара Тургут-реиса, триполитанского паши, и вот уже награбленного добра хватило на собственный калите. Улуч-реис женился на дочери своего бывшего хозяина. Его ум, храбрость и способности командира настолько впечатлили Пияле-пашу, третьего человека в империи, что тот рекомендовал султану назначить тридцатилетнего пирата управляющим островом Самос.

Потом была неудачная для османов осада Мальты, стоившая жизни Тургут-реису, однако Улуч-реис и здесь отличился. Султан Сулейман назначил его пашой Триполи, потом беем над беями Александрии и, наконец, Алжира.

Десятки набегов, множество громких побед над христианами, благосклонность султана, слава и власть. До сего дня он не знал поражений. У кого другого на его месте от успехов закружилась бы голова, и от столкновения с новой неприятной реальностью могла земля уйти из-под ног, но только не у него.

Поражение потерпел Муэдзинзаде. Добродетельный, благородный, мягкосердечный человек, он обещал в честь победы освободить гребцов. Был храбрым и умелым воином, но прежде не командовал даже лодкой. Христиане побили его, как и лошадников Сирокко и Пертау-пашу.

Морской волк Улуч Али свою битву не проиграл.

В самом конце боя он почувствовал себя дурно. В глазах потемнело.

Немудрено — в схватке с галерами христианского арьергарда шальная пуля на излёте ударила в шею. Верный Махди Аль-Джабир попытался увести своего господина в каюту, но паша отмахнулся. Ерунда, блошиный укус, не более. Его настолько захватила возможность вновь поглумиться над мальтийцами, что он даже не замечал боли и лишь когда знамя Ордена затрепетало на мачте под тремя полумесяцами, отдал себя в руки врача.

Теперь госпитальеры все зубы в труху изотрут. Тут их позор куда больше, чем в той памятной, двухлетней давности погоне Улуч Али за Сан-Клеманом. Тогда паша взял отличную добычу, три мальтийских галеры, битком набитые отборными сицилийскими винами. Одна из галер, лантерна, стала его флагманом. Успех мог бы быть и больше. Трусливый и жадный иоаннит Франсуа Сан-Клеман вместо того, чтобы защищать знамя Ордена, спасал своё добро. Если бы не один из рыцарей, который не забыл о чести, да помогавший ему отважный и ловкий писарь, Улуч Али владел бы уже двумя орденскими знамёнами.

Ну ничего. Зато какое удовольствие ему потом доставили новости о метаниях обгадившегося Сан-Клемана, который даже бегал к Папе, дабы тот защитил его от гнева мальтийцев. Понтифик спасать труса не пожелал, посоветовал ответить за свои дела. Суд, позор и казнь. Поделом дураку, который мог бы встретить берберов лицом к лицу и тогда кто знает, как бы всё повернулось. Отличные пушки были у Сан-Клемана, великолепные галеры. Его "Капитана", теперь именуемая "Аль-Бахт"[15] — чудо как хороша.

В каюте Улуч Али зашатало, и он грузно сел на койку. Ноги будто ватные. Едва смог снова встать, чтобы с помощью слуги снять доспехи — чернёный дорогущий донеми зир[16] и шлем-чичак, дамасской ковки, украшенный золотыми изречениями из Корана.

Паша разоблачился до шальвар. Нижняя рубашка возле ворота побурела от крови. Ему повезло, стреляли издалека, кроме того, пуля сначала чиркнула о науш шлема. Вошла в тело неглубоко и не задела важных артерий.

Когда Махди Аль-Джабир принялся его осматривать, Улуч Али позволил себе поморщиться.

— Что-то ты бледен, Аль-Джабир. Ты сам случаем не ранен?

— Прошу тебя помолчи, мой господин, пока я не закончу. Нет, я не ранен. Просто не так давно накатила внезапная дурнота. Уже прошло. Не знаю, что это было, но видел, как несколько человек тёрли глаза, один стоял на четвереньках, а двое блевали через борт.

Улуч Али со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы: врач нащупал пулю.

— Ещё чуть-чуть, мой господин, потерпи. Вот и всё. Твоя пуля.

Он показал её паше на окровавленной ладони.

Улуч Али усмехнулся. Слуга подал врачу чистое полотно и тот принялся перевязывать пашу.

В дверь каюты постучали.

— Кто там Тарик? — спросил Улуч Али, — впусти.

Дверь отворилась и извечно немногословный, невозмутимый Тарик Аш-Шахин, телохранитель бейлербея, пропустил внутрь капитана "Аль-Бахт".

— Что там происходит, Ибрагим-реис? — спросил Улуч Али.

— Мы оторвались, мой господин. Кафиры отстают. Всего вырвалось двадцать пять кадирг и семь калите.

— Ветер?

— Резко изменился, дует с севера. И что-то странное творится, мой господин.

— Странное?

— Сейчас закат.

— Какой закат, что ты несёшь, Ибрагим-реис? Тебя ударили по шлему?

Капитан согнулся в поклоне.

— Нет, мой господин. Я в своём уме и сознаю, что мои слова звучат, как речь безумца, но сейчас действительно закат. Солнце садится.

— Дай руку.

Капитан протянул руку паше и помог ему встать.

— Мой господин… — попытался было урезонить пашу Аль-Джабир, но тот лишь отмахнулся.

Слабость отступала. Улуч Али глубоко вздохнул, мягко оттолкнул капитана, давая понять, что способен стоять на ногах без помощи. Слуга подал ему шёлковый халат, после чего все присутствующие поднялись на палубу.

— Шайтан… — прошептал Улуч Али, оглядев горизонт.

Подобно Каэтани и его людям он отметил отсутствие следов сражения.

— Поистине, шайтан и его войско видят вас с той стороны, которой вы не видите… — пробормотал Ибрагим-реис. — О, Аллах, я прибегаю к тебе от наваждений шайтана…

— Может быть это мир джиннов? — предположил врач.

— Впервые слышу, чтобы в мир джиннов можно было попасть посреди моря, — сказал Улуч Али.

— Что нам предпринять, мой господин? — спросил Ибрагим-реис.

Улуч Али некоторое время молчал, разглядывая галеры Каэтани. Они явно удалялись, сбились в кучу и судя по всему, преследовать его отряд не собирались. Потом он долго смотрел на багровеющий небосвод. Никто из окружения не смел вымолвить и слова.

Наконец. паша распорядился:

— Ибрагим-реис, я буду говорить с людьми.

Капитан кивнул, прошёл на середину куршеи и прокричал:

— Воины! Внимайте слову паши!

Обычно Улуч Али обращался к воинам с высокого рамбата, но теперь он хотел, чтобы его видели и гребцы, потому остался на юте. Бойцы сидели на палубе, отдыхали. Услышав призыв, поднялись на ноги. Насколько позволяла узкая куршея, приблизились к корме.

Улуч Али переводил взгляд с одного на другого. Пёстрое сборище. Здесь были его верные берберы-пираты, янычары и спешенные всадники-сипахи из сухопутной армии Пертау-паши, коих Муэдзинзаде повелел посадить на галеры. Суровые обветренные лица встревожены. У многих в глазах читается страх.

Паша начал речь:

— О, воины! Гребцы! Слушайте меня! Вы видите, случилось нечто загадочное. Время необъяснимо ускорилось, а многочисленный флот наших врагов почти весь исчез из виду. Нет дымов, и горизонт очистился. Не буду обманывать вас, я не знаю, что произошло, но напомню — всё в этом мире происходит по воле Аллаха! Время в его власти, а смертные не в состоянии постигнуть промысел Всевышнего. Воины! Гребцы! Изгоните страх из своих сердец. Мы уцелели в великой битве, а флот кафиров сгинул без следа, и лишь жалкие остатки его маячат на горизонте. Это ли не благое знамение?

Воины зашумели, некоторые переглянулись, кто-то закивал. Лица гребцов не выражали никаких эмоций, кроме смертельной усталости.

Улуч Али повернулся к капитану.

— Ибрагим-реис, просигналь всем остальным, пусть приблизятся. Передай им мои слова, и пусть по цепочке их узнают все. Пусть капитаны успокоят людей. Потом поставить паруса и взять курс на юг. Когда галеры кафиров скроются из виду, повернуть на восток. Мы возвращаемся в Инебахти[17].

— Будет исполнено, мой повелитель, — склонился Ибрагим.

Улуч Али вернулся в каюту. Некоторое время отдыхал, а потом велел привести писаря. Когда тот прибыл, уселся в углу каюты за раскладным столом, и разложил перед собой письменные принадлежности, бейлербей начал диктовать письмо.

То был отчёт султану.

Паше ещё никогда не приходилось выступать в роли горевестника и он тщательно взвешивал каждое слово. Как сообщить о поражении так, чтобы отвести от себя гнев Селима?

"Под Вашим великим руководством и Вашим непобедимым мечом флот захватил Кипр. Он подверг огню занятые неверными острова, уничтожив их жителей и захватив множество пленных. Мы, рабы Вашего величества взяли и разрушили Бетимо на Крите, вернули Сопот, уничтожили и захватили много венецианских галер. Наконец, флот встретился с армадой христиан и отважно сразился с ними…"

Улуч Али лежал на койке, осторожно поглаживал забинтованную рану и почти не мигая смотрел в потолок. Писарь терпеливо ждал продолжения.

"Али-паша поручил мне командование левым крылом. Я обратил в бегство правое крыло христиан. И хотя венецианские галеасы нанесли большой урон нашим галерам, Вы, мой господин, можете быть уверены, что потери Ваших врагов не меньше, чем наши потери".

Дверь приоткрылась. Раздался голос Тарика:

— Мой господин, Гассан-эфенди просит принять его.

— Пусть войдёт.

Телохранитель посторонился, пропуская посетителя. Если бы в каюте сейчас находился Паоло Бои, он бы, верно, дар речи потерял от изумления. Ибо вошедшим был никто иной, как Игнио Барбаросса.

— Присаживайтесь, Гассан-эфенди, — предложил Улуч Али по-турецки.

С этим человеком он никогда не говорил на арабском, хотя тот его знал.

Рыжебородый сел на предложенный стул. Писарь вопросительно взглянул на пашу. Тот глазами указал на дверь. Писарь встал, согнулся в поклоне и, пятясь, вышел вон.

— Что вы намерены делать дальше, мой господин? — спросил рыжебородый.

— Возьмите письмо со стола, — предложил Улуч Али, — прочтите.

Барбаросса пробежал глазами строчки. Лицо его при этом не выражало никаких эмоций. Он поднял взгляд.

— Когда мы придём в Инебахти, вы поскачете в Эдирне, — распорядился Улуч Али, — Его величество сейчас там. Доставите ему это донесение.

— Разве я плохо служил вам, мой господин? — спросил Барбаросса, — вы хотите, чтобы мне сняли голову?

На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Вы считаете, что слова недостаточно удачно подобраны, дабы умерить гнев Его величества? — спросил Улуч Али.

Барбаросса медленно покачал головой.

— Нет, мой господин. Едва ли я мог бы написать лучше в сложившемся положении.

— Чего вы боитесь в таком случае?

— Вам, мой господин, вряд ли что-то грозит. Флот можно выстроить новый, а вот опытных флотоводцев у Его величества не так уж много. Вы лишний раз доказали, что едва ли кто-то сравнится с вами. Но вот ко мне Мехмед-паша вряд ли будет благосклонен.

— Кому вы служите, Гассан-эфенди? — спросил Улуч Али.

Он повернулся на бок и приподнялся на локте.

— Мне или Мехмед-паше?

— Я служу Империи, мой господин, — ответил Барбаросса на итальянском.

— Интересно, чьей? Может быть Габсбургам? — также по-итальянски поинтересовался Улуч Али. — Вы убедили Муэдзинзаде, что христиане рассорились и Веньер непременно покинет Лигу, но я собственными глазами видел венецианские знамёна и в центре, и на северном крыле.

— Это был Барбариго, — ответил рыжебородый.

— Даже если так, чем это облегчило нам задачу? Галеры-то остались.

— Увы, я не всесилен, — спокойно ответил Барбаросса, — мне не удалось выполнить задание. Что же до вашего вопроса… Вы — бей над беями, но приказ самого великого визиря всё же перевешивает ваш.

— И даже приказ султана? Его величество совершенно точно дал понять, что желает победы в честном бою, без козней и интриг.

Барбаросса опустил взгляд, пряча улыбку. Он знал, что сей вопрос не требует ответа.

Селим Пьяница очень хотел сравниться победами со своим великим отцом, но Всевышний не наделил его ни талантом полководца, ни умением выбирать нужных людей. Очень многих удивило решение султана назначить капудан-пашой Муэдзинзаде. Одни придворные полагали, что выбор будет сделан в пользу Пияле-паши, второго визиря, победителя при Джербе, покорителя Хиоса, сына хорватского сапожника. Другие считали, что командующим будет завоеватель Кипра, Лала Мустафа-паша, который ко всему прочему родился в той же боснийской деревне, что и великий визирь.

Может быть, как раз в этом всё дело? Селим засомневался, стоит ли доверять людям, рождённым под крестом пророка Исы? Но из кого тогда выбирать? Ведь даже великие братья Арудж и Хайр-ад-Дин, флотоводцы Сулеймана Великолепного, были сыновьями гречанки.

Султан назначил капудан-пашой сына муэдзина, суфия и аскета, преисполненного многочисленных добродетелей. Политика перевесила военную целесообразность.

Барбаросса не поднимал глаз. Улуч Али смотрел на него и думал, что, пожалуй, было слишком самоуверенно считать, будто он знает об этом человеке всё.

Огнен из Делнице, он же Игнио Андретти, он же Гассан-эфенди. Его называют Барбароссой, так же как рыжебородых братьев, Аруджа и Хайр-ад-Дина. Он сам предпочитает именоваться не Гассан-эфенди, а Гассан-реис. Капитан. Мечтает о славе повелителя морей, третьего Барбароссы?

Капитан он неважный, а вот шпион отменный. Только в нынешнюю кампанию Улуч Али сообразил, что Гассан далеко не его одного называет своим господином. До этого он в течении десяти лет не давал повода усомниться в своей верности. Благодаря ему паша Алжира узнавал о том, что происходит в Риме, Генуе и Венеции задолго до того, как эти сведения достигали ушей Мехмед-паши Соколлу.

Однако в этот раз Гассан вёл игру, не посвятив в неё пашу Алжира даже поверхностно. Весьма неприятное открытие. Да, рыжебородый, конечно, не забыл о необходимости соблюдения своей легенды и Улуч Али узнал о существовании эскадры Дориа единственным из военачальников. Всех остальных сегодня утром ожидал неприятный сюрприз. Кто знает, согласились бы они на сражение. Улуч Али рассчитывал сделаться творцом победы и приложил к тому все усилия. Застолбил за собой левый фланг, а с ним возможность манёвра. Сухопутные Сирокко и Пертау-паша даже и не оспаривали это решение. Они жались к берегу, надеялись, что это их спасёт, если что-то пойдёт не так.

Всё пошло не так, но даже в этой ситуации Улуч Али не проиграл. Теперь главное убедить в этом султана, великого визиря и всех их советников. Они должны увериться, что не проиграли именно благодаря паше Алжира.

Достаточно ли будет этого письма? Хороший вопрос. Особенно с учётом новых обстоятельств касательно личности Гассана.

Может быть послать к Его величеству другого гонца? А Гассана на всякий случай прикончить? Нет. Пусть живёт. Он ещё послужит. И он будет гонцом. Это очень хорошо, что он провалил задание Мехмед-паши и не смог развалить Лигу до сражения. Теперь, спасая свою шкуру, вытащит из болота и пашу Алжира.

Или, наоборот, утопит?

Рискованно, очень рискованно.

Пауза затягивалась.

— Что вы думаете об этих странных явлениях? — спросил Улуч Али.

Барбаросса поднял взгляд.

— На всё воля Всевышнего, — пожал он плечами, — как вы и напомнили людям.

— Однако вы весьма спокойны. Признаюсь, даже мне на какой-то миг стало очень не по себе.

— Моя служба научила меня, что нужно быть готовым ко всему.

— Но не к такому! Или вам уже приходилось сталкиваться со сверхобычным?

Гассан, до этого сидевший прямо, будто меч проглотил, позволил себе прислониться к спинке стула и запустил пятерню в свою пышную бороду.

— В своей жизни я видел всякое, но едва ли смогу найти слова, дабы поведать вам о некоторых вещах.

Улуч Али некоторое время молчал и продолжал испытующе смотреть шпиону прямо в глаза. Тот больше взгляда не отводил. Наконец, паша сказал:

— Ступайте, Гассан-эфенди. Вы поедете в Эдирне и да поможет вам Аллах.

Барбаросса встал, поклонился и вышел.

Улуч Али смежил веки, но едва задремал, как его разбудили. Явился Ибрагим-реис. Вид он имел весьма испуганный.

— Мой господин, солнце село и странности продолжились.

— Что случилось? — недовольно проворчал Улуч Али.

— Едва небосвод потемнел, стал виден Калб-аль-Акраб[18].

— Он и должен быть виден, — раздражённо перебил капитана Улуч Али.

— Да, но в это время года над самым горизонтом. Ты же знаешь, мой господин, он почти сразу скрывается и восходит Ас-Сураййа[19].

— А сейчас, что, не так?

— Не так мой господин. Его высота двадцать три градуса.

— Ты не ошибся? — Улуч Али сел на койке. — Проверил зидж[20]? Чему соответствует эта высота?

— Да, мой господин. В этом году так было в шестой день сафара[21].

— Пойдём.

Они поднялись на палубу. Улуч Али потребовал астролябию, нашёл взглядом звезду и посмотрел на неё через диоптры. Всё верно, Ибрагим-реис не ошибся. Паша провёл в море большую часть жизни и без записей знал, что в это время года Калб-аль-Акраб не должен появляться так высоко после захода солнца.

Всевышний не ускорил время, он перенёс их назад, в шестой день сафара. Если это действительно так, если это не наваждение шайтана, то понятно, куда делся флот кафиров. Он ещё даже не собрался в Мессине.

Шайтан…

Но это было ещё не всё. Стрелка компаса не указывала на Аль-Рукабу[22]. Вместо положенных трёх градусов звезда отклонилась на все шестнадцать и теперь правильнее было Полярной звездой называть не её, а Аль-Кохаб, как это было тысячу лет назад, когда эта звезда и получила своё имя[23].

Паша Алжира решил, что верно повредился рассудком. Он поднял растерянный взгляд на капитана. В глазах Ибрагима плескался ужас. Его помощник, стоявший рядом, вполголоса торопливо молился.

Улуч Али с трудом поборол оцепенение.

— Подать сигнал Кари Али и Алемдару-паше. Пусть немедленно прибудут сюда.

Ибрагим кивнул.

Помигали кормовым фонарём, прикрывая и открывая его щитами. Наблюдатели на двух крупнейших после "Аль-Бахт" галер сигнал не проспали. "Аль-Муджахид" шейха Кари Али и "Аль-Зафира" Алемдара-паши, заместителя бейлербея Алжира, поочерёдно приблизились к корме флагманской галеры, и капитаны перешли на неё. На совет позвали так же Махди Аль-Джабира, ибо он слыл весьма образованным мужем.

Алемдар-паша, напряжённый будто лук, не спрашивал, зачем его вызвали. Он и его люди тоже обратили внимание на странное положение звёзд. Шейх Кари Али выглядел более спокойным, но перебирал чётки быстрее обычного, что так же выдавало волнение.

Улуч Али быстро обрисовал суть дела. Во время его речи Алемдар-паша мрачно кивал, а шейх, известный алжирский богослов и знаменитый воин, приглаживал седую бороду. От Улуч Али не укрылось, что пальцы шейха чуть дрожат. Кари Али был почти на десять лет старше паши Алжира, но все знали, что он крепок телом и до сих пор лично участвует в сражениях. Так было и в минувшей битве.

— Если это наваждение, ниспосланное шайтаном… — начал было Алемдар-паша.

— …то мы должны сообща усердно молиться, — перебил его шейх, — ибо сказано: "Придерживайтесь большинства и остерегайтесь разделения! Воистину шайтан бывает с одним, а от двоих он бывает дальше". Скажи: "Господи! Я прибегаю к тебе от наваждений шайтана".

— Твои слова, почтенный Кари Али можно истолковать и так, что шайтан не в силах сотворить подобный морок сразу для тысяч правоверных, — заметил Улуч Али.

— Воистину так, — кивнул шейх.

— Стало быть, это не его козни, а воля Аллаха?

— На всё воля Всевышнего, — подтвердил шейх.

— Но раз это так… — пробормотал Алемдар-паша, — раз мы не сошли с ума, звёзды и глаза не обманывают нас, какое же можно дать всему этому объяснение?

— Махди, что ты можешь сказать об этом? — спросил Улуч Али.

— Мой господин, я всего лишь скромный врач, — опустил взгляд Аль-Джабир, — не звездочёт и даже не моряк…

— Не скромничай, — перебил его паша, — я прекрасно знаю, что ты прочитал множество книг не только об исцелении болезней, но и о природе вещей.

— Что ж, насколько мне известно, с тех пор как люди обратили свой взор на небо, и записали законы движения звёзд, установленные Аллахом, те никогда не нарушались, — сказал врач.

— Не хочешь ли ты сказать, Аль-Джабир, что законы звёзд незыблемее воли Всевышнего и даже он не в состоянии изменить их? — недобро прищурился шейх. — Будь осторожен, костоправ, ты ведёшь опасные речи.

— Я вовсе не это хотел сказать. Отвечу тебе словами Аль-Кушчи[24], о достопочтенный Кари Али, — с улыбкой ответил врач. — Мы определенно знаем, что, когда мы покидаем наши дома, горшки и чашки не превращаются в учёных, рассуждающих о геометрии и теологии, хотя это и возможно волею всемогущего Аллаха.

Шейх поджал губы, но возразить не успел. За врача вступился Алемдар-паша.

— Любой моряк скажет тебе, о достойнейший Кари-Али — нынешнее положение звёзд никогда прежде не следовало за тем, что наблюдалось прошлой ночью. Однако и сейчас звёзды стоят на местах, определённых для них Аллахом. Просто места эти соответствуют иному времени года.

— Без сомнения, Аллах всемогущ, однако он не изменил собственные установления движения звёзд, — добавил Улуч Али. — Ты сам, почтеннейший Кари Али подтвердил, что мы не могли быть ослеплены шайтаном, следовательно, объяснение одно — Всевышний повернул время вспять. Сейчас лето. И на это указывают не только звёзды, но и спокойное море.

Складка меж бровями шейха разгладилась, и он медленно кивнул.

— Что ж, должен отметить, что и ночной хлад не пробирает меня до костей, как минувшей ночью. Потому я доверяю вашим знаниям и не вижу причин для спора.

— Но зачем Аллах сотворил такое? — задумчиво пробормотал Аль-Джабир.

— Может быть для того, чтобы мы могли предупредить Муэдзинзаде о грядущем? — предположил Алемдар-паша.

Шейх посмотрел на него с неодобрением, а на врача и вовсе покосился так, будто заподозрил в нём мунафика[25].

— Смертному не постичь мотивов Всевышнего, — сказал Кари Али.

Алемдар-паша опустил взгляд. Он был убеждённым кадаритом[26] и всегда с трудом принимал решения, если из всех предначертанных ему путей не видел очевидно праведного. Улуч Али напротив, слыл человеком решительным. При этом он считал, что Аллах уже испытал его и все последовавшие успехи есть следствие верно выбранного пути. Потому теперь сомнения посещали бея над беями достаточно редко. Он был человеком дела и быстрее всех справился с мимолётным смятением.

— Преждевременно обсуждать, как мы должны поступить, — сказал паша Алжира, — ибо есть ещё кое-что пока необъяснимое.

Это самое "пока" он выделил интонацией.

— Махди, напряги память, подтверди либо опровергни — верно ли, что в прошлом в неподвижном центре неба находилась Аль-Кохаб-аль-Шемали, а не Аль-Рукаба?

— Насколько мне известно, да, — кивнул врач. — я вроде бы встречал в книгах упоминание, будто эта звезда покинула неподвижный центр неба ещё до рождения Пророка, о чём сохранили память древние звездочёты.

Слова прозвучали и наступила тягостная тишина. Шейх прикрыл глаза и пальцами перебирал чётки. Губы его еле заметно шевелились. Махди тоже молился. Улуч Али переводил взгляд то на него, то на капитанов. Наконец, он не выдержал:

— Почтенный Кари Али, что ты можешь сказать нам?

Шейх не шелохнулся и не прервал молитвы. Закончив, открыл глаза, посмотрел на пашу Алжира и произнёс:

— Аллах скажет: "Войдите в Огонь вместе с народами из числа джиннов и людей, которые прожили до вас". Каждый раз, когда один народ будет входить туда, он будет проклинать родственный ему народ. Когда же они будут собраны там вместе, то последние из них скажут о первых: "Господь наш! Это они ввели нас в заблуждение. Удвой же их мучения в Огне". Он скажет: "Всем воздастся вдвойне, но вы не знаете этого". Тогда первые из них скажут последним: "Вы не были лучше нас. Посему вкусите наказание за то, что вы приобретали".

Всякий правоверный, кто читал Священный Коран, узнал бы аят из суры "Ограда". Улуч Али не стал спрашивать, почему шейх выбрал именно его. Вновь повисла долгая пауза, нарушил которую Алемдар-паша:

— О достойнейший из достойных, что ты прикажешь делать нам?

— Я вижу только один путь, — сказал Улуч Али, — мы продолжаем идти туда, куда мы шли.

— Но как нам теперь выдержать курс?

— Если Всевышний изменил только время, но не место — земля близко, — сказал Улуч Али, — звёзды изменили своё положение, но, я надеюсь, компас, как и прежде, указывает на север. Мы должны встретить людей и тогда многое прояснится. Если встретим наших, хорошо. Попробуем измыслить другое объяснение положению звёзд.

— А если нет? — спросил Алемдар-паша.

— Если верно то, что сказал костоправ, то мы встретим людей Бану Аль-Асафар, людей Рума, — буркнул шейх.

Улуч Али кивнул.

— От них узнаем, какой сейчас год от рождения пророка Исы. И дальше будем думать.

— Я читал сочинения Аристотеля, — пробормотал врач, — он не был ни аль-руманийя, ни христианином.

Улуч Али посмотрел на него, но ничего не ответил.

Галеры продолжили движение на восток. За час до рассвета они достигли узости Патрасского залива, того места, где он переходил в Коринфский, и легли в дрейф. Дальше продвигаться в темноте было опасно. Когда из порозовевшей утренней дымки поднялось солнце, Улуч Али, Ибрагим-реис и прочие капитаны осмотрели берега, промерили глубины. Галеры взяли курс на северо-восток.

Ещё через час Улуч Али увидел в подзорную трубу белые стены крепости. Но это была не Инебахти. Паша знал венецианское её имя — Лепанто. На французских картах встречал другое — Непант или Непахт.

Навпакт. "Место, где делают корабли".

Северный ветер ночью стих, а под утро сменился южным. Галеры мусульман приближались к крепости под парусами. Ибрагим-реис всё ещё надеялся, что в крепости свои, но паша не питал никаких иллюзий.

Их заметили. Улуч Али увидел, что навстречу вышли две галеры. Довольно странных. Они не имели шпиронов, рамбатов. Высокий форштевень одновременно напоминал рог носорога и дельфинью морду. На носу намалёваны глаза. Изогнутый дугой ахтерштевень увенчан деревянным рыбьим хвостом. Паша пытался разглядеть знамёна с византийской хризмой, но их не было.

Он обернулся к Ибрагиму и приказал:

— Убрать паруса. Самый медленный темп гребли. Зарядить пушки и ручницы.

Галеры сблизились. Борта встречных возвышались над палубой "Аль-Бахт", шли вровень с её рамбатом. Улуч Али видел гребцов, они сидели не на одном уровне, а на двух. Над их головами располагался помост, на котором стояли странно одетые голоногие люди с большими круглыми щитами, в необычных бронзовых шлемах.

Один из них прокричал:

— Тис имис?

Рядом с пашой стоял его топчубаши, начальник артиллерии, египтянин Абдалла Аль-Валид. Он некоторое время жил в Морее и хорошо говорил по-гречески.

— Что они говорят? — спросил паша.

— Я разобрал только одно слово, "вы", — ответил Абдалла.

— А больше и не нужно, — усмехнулся Улуч Али, — они спрашивают: "кто вы?"

— Что им ответить?

— Спроси, признают ли они пророка Ису. Вернее, не так. Спроси, веруют ли в Христа.

— Так и спросить? — удивился Аль-Валид.

— Так и спроси.

— Пистевете стон Христо? — крикнул Абдалла.

Голоногие переглянулись, принялись что-то обсуждать. Улуч Али несколько раз услышал слово "пистево". Похоже, только его и поняли. Повторили вопрос:

— Тис имис?

Улуч Али пытался разглядеть на шеях шнурки нательных крестов. Не видел.

— Они не понимают, — сказал Абдалла.

— Тем хуже для них, — ответил Улуч Али и надел шлем, — на абордаж!

Янычары дали залп из тюфеков. Он разом смёл с помоста встречной галеры почти всех людей.

— Аллах Акбар!

Абордажники пошли на приступ. Обе галеры были захвачены в считанные минуты. Гребцы пытались выбраться. Некоторым это удалось, и они попрыгали в воду. Остальных перебили. Улуч Али заметил, что они не были прикованы. Не рабы. Так же, как у венецианцев.

Оставив мёртвые галеры дрейфовать, мусульмане двинулись дальше. Улуч Али разглядывал берег в подзорную трубу. Он хорошо видел гавань с парой дюжин крутобоких кораблей у пирсов. Несколько из них были довольно крупными, могли поспорить размерами с испанскими нао.

Берег пришёл в движение. Засуетились, забегали люди. Заблестели на солнце круглые щиты воинов.

Галеры подошли на сто саженей.

— Абдалла, ты готов? — спросил Улуч Али.

— Да, мой господин.

— Огонь.

Солёный порывистый ветер пробовал на прочность парусиновую палатку. Её полог был распахнут и подвязан, и ветер норовил сбросить со складного столика карту, углы которой пришлось придавить циркулем, кинжалом и двумя стопками золотых дублонов. Поверх карты лежали две раскрытых тетради в пергаментных обложках. В одной из них разворот прижимала деревянная линейка. В другой желтоватые страницы ничто не удерживало и ветер свободно шуршал ими, перелистывал вперёд-назад, словно любопытный ребёнок, который ищет красочные миниатюры среди скучного текста.

Каэтани не обращал на это внимания. Он сидел за столом, прижав ладони к вискам, будто у него болела голова, и сверлил взглядом страницу, на которой убористым почерком были выведены положения звёзд и планет, обстоятельства соединений светил и созвездий.

Прямо над линейкой, будто подчёркнутая ею, на странице стояла дата:

"Luglio X".

Онорато очень хотелось спать. А ещё больше — проснуться.

— Дон Онорато?

Каэтани поднял голову. У входа в палатку стоял де Коронадо.

— Вернулась "Тирана", дон Хуан?

— Да. Риваденейра нашёл город.

Он отшагнул в сторону и в палатку заглянул капитан Хуан де Риваденейра.

— Город? — переспросил Каэтани, выпрямившись.

— В устье реки, — подтвердил де Риваденейра, — совсем недалеко от нас, за мысом.

— Город… — пробормотал Каэтани, — этого ещё не хватало… Он что, за ночь вырос? Как гриб?

— Я думаю, это Неокастро, — спокойно ответил де Коронадо.

Каэтани склонился над картой и пару минут очень внимательно её рассматривал.

— Судя по карте, Неокастро стоит в паре миль выше по течению.

— Возможно, карта не точна, — пожал плечами капитан, — город был скрыт от нас островом Курцолари.

— Н-да… — пробормотал Каэтани, — нужно опросить венецианцев, у них должны быть более точные землеописания.

— Я уже отдал распоряжения, — сказал Хуан Васкес.

Онорато взял в руки тетрадь и протянул её капитану.

— А это как объясните?

— Никак, — спокойно ответил де Коронадо, — Луиджи ошибся.

То, что осень внезапно сменилась летом, заметил Луиджи Бальби, капитан "Маддалены". Остальные были слишком заняты разглядыванием тёмного берега и промерами глубин. Когда Бальби поутру огорошил всех этой новостью, ему конечно же не поверили. Хотя многие отметили, что ночь пролетела как-то очень быстро, но это списали на всеобщую усталость. Как назло, утро выдалось пасмурным и измерить высоту солнца не представлялось возможным.

Заявление Бальби звучало, как бред сумасшедшего. Над капитаном "Маддалены" посмеялись. Он оскорбился. Каэтани уверил его, что как только небо прояснится, наблюдения будут непременно повторены. Бальби слова герцога не утешили. Испанцев, которые насмешничали более всего, он обозвал слепцами и дураками. Кое у кого вскипела кровь и Каэтани еле успокоил страсти.

Он убедил себя, что Бальби конечно же ошибся, но это никак не отменяло слов де Чира об изменении береговой линии и на душе было неспокойно.

— Вы высаживались на берег? — спросил он, обращаясь к капитану "Тираны".

— Нет. Даже не приближался. Посмотрел издали и сразу вернулся.

— И это именно город?

— Да, — кивнул де Риваденейра, — стены, башни, всё как положено.

Каэтани снова посмотрел на карту.

— Странно. Отсюда до Лепанто нарисованы одни деревушки. Может быть форт?

— Великоват для форта.

Герцог взглянул на де Коронадо. Тот подошёл к столу, наклонился над картой. Пожал плечами.

В палатку заглянул Мартин де Чир с двумя венецианцами. Один из них был ранен в бедро и неловко перемещался, опираясь на костыль, выструганный из обломка весла. Каэтани предложил ему походное кресло.

— Благодарю, ваша светлость, — хриплым голосом проговорил раненый, — имею честь представиться — капитан "Торреды" Венеции, Людовико да Порто.

— Имею честь представиться, — отрекомендовался его товарищ, — капитан "Донзеллы" Венеции, Николо Империале.

Каэтани кивнул обоим.

— Сеньоры, полагаю меня вы знаете?

— Да, ваша светлость, — сказал Империале, — к сожалению, наш командующий, Джованни ди Кардона не может с вами говорить. Он очень плох. Боюсь, не доживёт до завтра.

— Это очень печально. Но к делу. Сеньоры, вы хорошо знаете эти места?

— Сносно, — ответил Империале.

— Приходилось бывать, — добавил да Порто.

— Тогда окажите помощь. Наши карты, похоже, не точны. Что это за город расположен в устье Ахелоя?

— Город? — удивился Империале, — здесь нет никакого города.

Каэтани и де Коронадо переглянулись.

— Вы уверены? — спросил Хуан Васкес.

— Разумеется. В двух милях выше по течению стоит форт Светлейшей, Неокастро. К сожалению, он давно захвачен нехристями. Может быть речь о нём?

— Нет, — сказал Каэтани, — сеньор де Риваденейра только что наблюдал город прямо за этим мысом.

— Быть того не может, — сказал Империале.

— Вы имеете в виду развалины? — спросил Людовико да Порто.

— Развалины? — переспросил Каэтани.

— Ну да. Там есть древние развалины. Полагаю, римские.

— Нет, Хуан говорил именно о городе, — возразил де Коронадо, — не о развалинах.

В палатку вошёл Серено и доложил:

— Дон Онорато, вернулась "Констанца".

Каэтани коротко кивнул ему.

— Вернулся второй разведчик. Сеньор Николо, соблаговолите проследовать за мной, на берегу и продолжим. А вам, сеньор Людовико, лучше поменьше двигаться. Благодарю вас, вы очень помогли.

Каэтани нацепил перевязь с мечом и все вместе они, исключая раненого, двинулись на берег.

Баркас с "Констанцы" не успел причалить, как капитан Франсиско Эрнандес Переа прокричал:

— Пусто! Нашего флота нигде нет! Как корова языком слизала!

— Вы нашли Порто-Петала? — крикнул Каэтани.

— Нет. Видел похожую бухту, но она меньше по размерам. Продвинулся дальше на север. Берега пусты.

— А рыбацкие поселения, Франсиско? Ты их видел? — спросил де Коронадо.

— Нет.

— К северу от Порто-Петала должно быть селение Драгонистре, — подсказал Империале.

Под килем баркаса зашуршала галька.

— Ничего там нет, — покачал головой Переа и сошёл на берег.

— Что-то мне всё это не нравится, — пробормотал Каэтани.

Он посмотрел на де Коронадо и распорядился.

— Дон Хуан, подберите человек двести. Пойдём посмотрим на этот город.

— Не лучше ли перейти туда морем? Сразу всеми силами? — возразил де Коронадо, — вдруг там турки?

— Пока свернём лагерь, погрузимся, уже стемнеет. А турки… Если кто из недобитых головорезов Сирокко и прячется за холмами, то скорее всего даст дёру, увидев нас. Они так драпали от Барбариго… Это уже не воины.

Онорато обратился к Империале:

— Сеньор Николо, вы говорите по-гречески?

— Свободно, сударь.

— Это очень кстати. Можете послужить переводчиком?

— Почту за честь.

Каэтани повернулся к заместителю.

— Бартоломео, если мы до заката не вернёмся, выручайте.

— Будьте спокойны, дон Онорато, я там всё с землёй сравняю.

В устье Ахелоя, на правом берегу реки действительно стоял город. Настоящий город, опоясанный каменной крепостной стеной.

К тому времени облака поднялись выше, в них появились разрывы и уже без астролябии было видно, что солнце стоит не по-осеннему высоко. Всё-таки Бальби оказался прав.

В голове Онорато галопом неслись мысли, одна бредовее другой. Разумных объяснений на ум не приходило. Хуан Васкес растерянно оглядывался по сторонам и тоже помалкивал. Но ситуация всё же требовала прояснения, поэтому Каэтани, поколебавшись, принял решение подойти к воротам, благо турецких знамён не наблюдалось. Аркебузиры на всякий случай запалили фитили.

Отряд заметили загодя и когда испанцы, две сотни солдат из Неаполитанской терции приблизились к воротам, над зубцами торчали несколько десятков копий и поблёскивали на солнце шлемы. Золотистые с зеленоватым или медным отливом. Бронза? Откуда хоть такие взялись.

На турецкий гарнизон эти воины совсем не походили. Как, впрочем, и на греков, если предположить, что греки воспользовались тем, что Али-паша обескровил окрестные гарнизоны, и захватили крепость. Каэтани остановился у ворот. Рядом встал Империале.

Герцог хотел представиться, но его опередили.

— Вы кто такие и что вам надо? — окликнули со стены.

Онорато посмотрел на Империале. Тот нахмурился. Он не понял фразы. А вот герцог едва дар речи не потерял от удивления, ибо к нему обратились на языке Геродота и Фукидида.

— Какой-то странный диалект… — пробормотал Империале.

"Да уж, чудес нынче, хоть отбавляй. Большинству до седых волос столько не встретить".

Каэтани ответил не сразу, он судорожно вспоминал правила произношения, которыми брат Антонио, монах-доминиканец, учивший его древнегреческому, не слишком допекал высокородного школяра, ибо не видел в том необходимости.

Со стены повторили вопрос тоном, в котором явно читалась угроза.

— Мы воины Священной Лиги! — крикнул Каэтани.

"Господи, хоть бы поняли".

К его немалому облегчению, действительно поняли.

— Какой ещё Священной Лиги?

Не знают про Лигу? Но про сражение-то должны знать. Оно же у них прямо под носом было. Или не было? Осень-лето… Дьявольщина…

— Мы из объединённого флота христиан. Вы видели вчерашнее сражение? Есть ли в городе турки?

— Какое сражение? Какие турки?

— Что они говорят? — нетерпеливо спросил де Коронадо.

— Какое-то безумие, — пробормотал Каэтани, — они не слышали про Лигу, не видели сражение. Будто с луны свалились.

Империале изумлённо переводил взгляд с герцога на воинов на стене. Он понял не более половины слов.

— Похоже это не они с луны свалились… — буркнул де Коронадо.

Он его недавней уверенности в том, что всё странности вполне объяснимы, не осталось и следа.

— Как называется этот город? — спросил Каэтани.

Ему не ответили, на стене что-то горячо обсуждали. Он выждал немного и повторил вопрос более требовательным тоном. Местные вновь обратили на него внимание и на сей раз снизошли до ответа.

— Эниады? — переспросил Империале, — впервые слышу про такой.

— Не так ли назывались те развалины, о которых говорил да Порто? — прошептал Каэтани.

— Что-то мне это всё меньше нравится, — мрачно сказал де Коронадо, — дон Онорато, спросите их, как называется река.

Он всё ещё цеплялся за соломинку, надеялся, что они просто заблудились.

Этот вопрос Каэтани задать не успел. В землю возле его ног вонзилась стрела.

— Убирайтесь прочь, ублюдки! — крикнули со стены. — Или вам здесь не поздоровится!

Испанцы моментально ощетинились алебардами, вскинули аркебузы и арбалеты. Родельерос в первом ряду прикрылись щитами. Каэтани инстинктивно схватился за пистолет, короткий колесцовый пуффер, торчавший у него за поясом, но тут же опомнился.

— Не стрелять! — заорал герцог.

Он повернулся к своим и вскинул руки вверх.

— Не стрелять! Всем отойти на пятьдесят шагов назад!

Испанцы попятились. Герцог остался стоять на месте.

— Дон Онорато, вы сошли с ума! — крикнул Хуан Васкес.

— Эниады, дон Хуан! Эти люди говорят на древнегреческом!

— С чего вы взяли, что это древний язык, а не какое-то местное наречие?

— Да потому, что я смолоду зубрил его, читая Плутарха! Посмотрите на эти стены! Посмотрите на солнце! Я не знаю, что за бесовщина тут творится, но это точно не наш мир!

— Дон Онорато… — попробовал возразить де Коронадо, но Каэтани оборвал его:

— Выполняйте приказ, дон Хуан! Сейчас не время препираться!

Каэтани слегка трясло от возбуждения. В эту вылазку он надел только кирасу и шлем. Не хотел лазить по холмам в трёхчетвертном миланском доспехе, а теперь вот нехорошо так зудело меж лопаток. Спинная броня тонкая, турецкий лук, да с близкого расстояния, осилил бы. Кто знает, какие там у них луки.

— Всем отойти! — приказал де Коронадо.

Каэтани повернулся, не опуская рук.

— Мы не причиним вам зла!

— Ложь! — ответили со стены. — Вы пришли грабить и убивать! Проваливайте!

Ещё две стрелы вонзились в землю у ног Онорато. Он не обратил на них внимания.

— Вы ошибаетесь! Мы пришли с миром! Моё имя Онорато Каэтани. Я и мои люди очутились на этом берегу случайно и нам нужна помощь. Позвольте мне одному войти в ваш город. Я бы хотел спокойно поговорить с вашими… — память услужливо подсказала нужное слово, — архонтами.

Люди на стене принялись совещаться. Каэтани терпеливо ждал. Руки он так и не опустил.

Наконец, заскрипели отворяемые ворота и наружу вышли человек двадцать воинов, вооружённых копьями и большими круглыми щитами. Один из воинов, в шлеме с гребнем из конского волоса, бронзовом панцире, повторявшем форму мужского мускулистого торса, выступил вперёд.

— Варвар, ты зайдёшь в город один. Если твои пираты сделают хотя бы шаг, ты умрёшь.

— Позволь мне сказать моим людям об этом, — попросил Каэтани.

— Говори.

Каэтани прокричал де Коронадо, чтобы тот не предпринимал враждебных действий и ждал. Тот нехотя подтвердил, что подчиняется приказу.

— Твоё оружие, — потребовал предводитель воинов.

Каэтани вытащил из ножен меч. Пистолет оставил себе. Его не потребовали. Когда герцог отдавал меч, услышал восклицание:

— Смотри-ка, такой же!

— Пришли с миром, значит… — злобно прошипел предводитель.

Каэтани в сопровождении местных вошёл в город. Ворота закрылись.

— Всем держаться начеку, — приказал де Коронадо, — следите за стенами.

Началось томительное ожидание. Испанцы раздували фитили аркебуз, тревожно оглядывались по сторонам. Хуану Васкесу казалось, что вот сейчас на близлежащих холмах появятся шеренги янычар, налетят конные сипахи…

Облака почти полностью рассеялись, солнце доползло до зенита и палило так, что пот катил градом.

Никто не мог сказать, сколько им пришлось ждать. Казалось — вечность.

Наконец, ворота снова отворились. Хуан Васкес стиснул рукоять меча, так, что побелели костяшки пальцев.

В створе появился человек.

— Это его светлость! — крикнул Николо Империале.

Каэтани был при мече, шлем нёс в руках и вид имел донельзя озабоченный. Хуан Васкес и Николо Империале двинулись ему навстречу. Ворота закрылись.

— Ну что? — не вытерпел де Коронадо, когда от герцога его отделяло шагов двадцать.

— Мы должны вернуться в лагерь и многое обсудить, — сказал герцог, — очень многое.

— Что вы узнали, дон Онорато?

— Они поймали нашего беглого. Этого Вибору или как там его. Мерзавец напал на каких-то купцов, хотел украсть лошадь. Убил пять человек, прежде чем его взяли.

— Ловок! — не удержался Империале.

Каэтани мрачно кивнул.

— Поэтому они и были настроены так враждебно. Сочли нас пиратами, а Вибору уже готовились побить камнями. Я с большим трудом уговорил их отсрочить казнь.

— Зачем вам этот ублюдок? — удивился де Коронадо.

— Сам не знаю, — пожал плечами Каэтани, — всё-таки хочется узнать, почему им так интересовался де Феррера. Хотя, скорее всего, это уже не имеет никакого значения.

— Почему?

— Потому что я узнал, какой сейчас год.

— Какой?

— Вы не изучали древнюю историю, дон Хуан? — спросил герцог.

— Как-то не сподобился, — хмыкнул де Коронадо.

— А вы, сеньор Николо? — Онорато взглянул на венецианца.

Тот покачал головой.

— Тогда это вам мало о чём скажет. Сейчас сто десятая Олимпиада.

— Олимпиада? Что это?

— Состязания мужей, весьма популярные in antiquitas. Это празднества в честь языческих богов и они были запрещены Христовой Церковью ещё в первые века её утверждения.

— В первые века? — озадачено пробормотал де Коронадо.

— Так… когда же была эта самая… Олимпиада? — спросил Империале.

Каэтани посмотрел в сторону города.

— Сто десятая. Эти состязания проводились раз в четыре года. И мне совершенно точно известно, что Александр Великий умер в сто четырнадцатую. Мы в далёком прошлом, сеньор Николо.

Возвращению отряда в лагерь местные не препятствовали, но Каэтани и не думал им доверять. Он отправил сто человек с аркебузами, тяжёлыми мушкетами и парой фальконетов на мыс, с которого хорошо просматривался город. Организовал посты ещё в трёх местах на расстоянии мили от места высадки.

В лагере герцог немедленно созвал совет всех старших офицеров. Оглядел озабоченные лица собравшихся и перешёл к делу без долгих предисловий.

— Сеньоры, не стану скрывать, дела наши — хуже некуда. Все вы свидетели необъяснимых явлений — флот наш пропал без следа, укоротилась ночь, изменились очертания берегов, а в устье реки возник город. Я вошёл в этот город и говорил с его правителями. Называется он Эниады. В нашем времени от него стались одни развалины.

— В нашем времени? — спросил капитан венецианской "Веры", Джанбатиста Контарини.

— Да, — кивнул Каэтани, — сейчас не тысяча пятьсот семьдесят первый год от Рождества Христова.

— А какой?

— Это сложный вопрос, — покачал головой Каэтани, — к сожалению, со мной нет моих книг, я могу полагаться только на память. Принимая во внимание услышанное в городе, и если я не ошибся в расчётах, могу сказать, что находимся мы в древней Элладе. Сейчас середина лета и в Афинах в должность архонта заступил Никомах, а римляне избрали консулами Гая Марция и Тита Манлия Торквата[27]. В Македонии царствует Филипп, отец Александра Великого. Собственно, Великим его ещё не называют.

— Александр Великий? — переспросил Контарини, — так он же жил чёрте когда.

— Вот именно, — кивнул Каэтани.

— Прости, Господи, — перекрестился капеллан испанцев, отец Себастьян, — спаси и сохрани…

— Что вы об этом думаете, святой отец? — спросил де Коронадо.

Капеллан не ответил, продолжал истово креститься. Большинство капитанов, глядя на него, обнажили головы и последовали его примеру. Все зароптали, зашумели.

— Я не помню, чтобы в Ветхом и Новом Заветах, хрониках, деяниях апостолов или житиях святых упоминались подобные чудеса, — сказал Каэтани, — Господь посылал пророкам видения о грядущем, но нигде не сказано, чтобы кто-то из них перемещался по плоти.

— Вы уверены, дон Онорато? — спросил Франческо делла Ровере.

— В определённой степени.

— То есть, не наверняка?

— Ну какое "наверняка" здесь может быть, дон Франческо? Однако всё, что мы наблюдаем вокруг, вполне укладывается в это объяснение и подтверждается словами местных.

— Но это же невозможно… — пробормотал делла Ровере, — как такое могло произойти?

— Понятия не имею, — мрачно ответил Каэтани.

— Отец Себастьян, не молчите! — перекрикивая шум, обратился к священнику де Коронадо, — что же это такое? Божье Провидение или козни Сатаны?

— Не упоминай Врага человеческого, сын мой! — строго сказал капеллан, будто очнувшись от транса, — если бы ему было по силам сотворить подобное, он бы давно низверг весь мир в Геенну огненную. Змий способен лишь искушать и вводить слабых духом во грех. Мы же оборонимся от него молитвою и крестным знамением.

— Так, стало быть, всё это случилось по Божьей воле? Но зачем?

— Неисповедимы пути Господни, — назидательно поднял палец капеллан.

— Сеньоры, тише! — Каэтани повысил голос в попытке перекричать шум, — прошу, успокойтесь! Сейчас не столь важно угадать волю Господа. Нам следует всё хорошенько обдумать. Мы теперь будто погорельцы или потерпевшие кораблекрушение на пустынном берегу. Первее всего надлежит счесть своё имущество. Отправляйтесь к своим людям и подготовьте подробные отчёты о наличных припасах, количестве раненых. И, по возможности, успокойте людей.

Каэтани ожидал, что лагерь менее чем через час превратится в разворошённый муравейник, но ничего подобного не произошло. Разумеется, мало кто остался равнодушен к известию, но, с другой стороны, никто и не впал в истерику, не рыдал и не бился головой оземь, возбуждая в других ещё большее смятение и страх. Люди переглядывались, некоторые осторожно обсуждали новость, кто-то молился, но подавляющее большинство не изменило обыденного поведения, разве что в глазах читалась тревога и преодолеваемый страх перед неизвестным.

— Слышал, что бают? — Фёдор, хрустя галькой, подошёл к Никите.

Тот развёл небольшой костерок в стороне от других биваков. Дерева на берегу хватало, галечный пляж весь завален корягами, число которых каждый год умножалось в сезон штормов. Никита сидел на сыром бревне, которое приволок от самой кромки воды. Фёдор мочить задницу побрезговал и уселся прямо на гальке, вытянул ноги к огню, красуясь сапогами. Ветлужанин покосился на товарища.

— Ты нынче богатый, смотрю. Не попорть добычу-то.

— Ничё им не будет. С мёртвого басурмана снял. К берегу прибило. Не просохли ещё. На тебя не было, звиняй. Да и поди найди ещё на копыто твоё.

Никита усмехнулся и потёр одну босую ступню о другую.

— Мне без надобности, я и так привычный.

— Ой ли? — прищурился Фёдор.

— Не веришь? Я, брат, c двенадцати лет при монастыре обитал. Да и до того не на перинах спал.

— Ага. Скажи ещё, что роду ты холопского, а что сын боярский — то соврал.

— Толку-то с того вранья, коли всё одно. Почитай — на той же скамье, что и ты сидел. Что сын боярский, что холоп, один хрен.

— Ну я-то не холоп. — сказал Фёдор и поинтересовался, — так и впрямь соврал?

Не знакомые друг с другом прежде, из всего московского полона лишь они двое угодили на галеру, захваченную Каэтани. Никита при нашествии на Москву крымского хана Девлет-Гирея бился на Таганском лугу в Передовом полку князя Михайлы Воротынского. Был оглушён и схвачен татарами. Фёдор попал в плен чуть позже, будучи легко раненым в сече у острога за Неглинной, того самого, с которого начался великий пожар, уничтоживший Москву. Случилось это в конце мая, а познакомились они только в начале сентября, уже на галере. Друг о друге знали мало, почитай ничего, кроме того, что земляки. Не очень-то на турецкой галере словом перекинешься.

— Не соврал, — сказал Никита, — роду я действительно знатного. Да вот только всё наследство моё — одна отцова сабля. Если бы не дед с белозерской братией, пошёл бы по миру. Или на Волгу с кистенём.

— Отец-то помер, стало быть? — поинтересовался Фёдор.

— От черемисской стрелы, — кивнул Никита. — Он под началом князя Ивана Мстиславского воевал. На луговой стороне. Мне тогда двенадцать годков было. Мамка горя не вынесла, слегла и не поднялась больше. Дед к себе забрал, в Кирилло-Белозерский монастырь. Там и жил, покуда в возраст не вошёл. Деда уважали. Он, покуда в монахи не подался, басурман крошил без счёта. И князь Иван его помнил, и у братии дед был в почёте. Потому снарядили меня в царёву службу честь по чести.

— Ишь ты… — проговорил Фёдор, задумчиво ковыряя прутом угли.

О себе он распространяться не стал. Некоторое время они молчали, потом Никита спросил:

— Так что ты говорил, бают-то?

— Не слышал?

— Где мне слышать-то? Тут все по-грецки, да по-фряжски.

— Говорят, князь, которого ты спас, ходил с людьми до города. Тут недалече. И там оказались не греки и не турки, а незнамо кто.

— Это как понимать? — удивился Никита.

— Как хошь. Вроде как не Селим-салтан тут правит, а додревний царь Александр. Слыхал про такого?

— Может и слыхал, — ответил Никита, не выказав никакого удивления этой новостью, — даже читал.

— Ты? — не поверил Фёдор, — читал?

— Не веришь? — Никита усмехнулся, — мне дед сие наказание храбрым витязям, и кулаком, и розгой по спине вбивал. Видать, до смертного часу не забуду.

Он выпрямился и важно продекламировал:

— Аще кто хощет со благоусердием да послушает. Повесть чудная и полезна добродетельна мужа Александра, царя макидонского, како и откуду бысть и како доколе прииде великия ради храбрости и мужества и добродетели всеи подсолночнои царь назвася и самодержец.

— Ишь ты! — восхитился Фёдор, — силён, брат. А я только Псалтырь да Евангелие читал. Ну ещё записки разные, фрягов, что при государе Василии Ивановиче пушки лили, да зелье делали.

— Оттого и насобачился по-фряжски?

— Не только. У нас там в пушкарском столе ещё кое-кто работал из них. Хотя, как Кашпир стал у государя первым мастером по пушкам, набежало больше немцев. Я и по-немецки могу.

— А я вот только по-татарски знаю, — вздохнул Никита, — и по-черемисски немного. Да только здесь оно, видать, без надобности.

— Ты не тужи, — хлопнул его по плечу Фёдор, — живы же. И воля теперь. Вернёмся ещё на Москву.

— Так нету её.

— Ну пожгли, поганые. Людишек побили. Горе, конечно, да не впервой же. Отстроимся.

Никита вздохнул. Фёдор внимательно посмотрел на него и спросил:

— Ты, брат, семейный?

Никита молча кивнул.

— Семья… в Москве была?

— Да не, — ответил Ветлужанин, — под Нижним они. Жена, детки. Двое, Андрейка и Дуняша. Увижу ли теперь…

— Увидишь, — бодро пообещал Фёдор, — где ж такое видано, чтобы в стольких передрягах уцелеть и сгинуть потом? Конечно увидишь.

— А ты-то сам? — спросил Никита.

— А я гол, как сокол. Сирота, с малолетства на побегушках был у приказчика боярина Молвянинова. Потом угораздило около мастеров осесть. Сам грамоту постиг, до подьячего дорос. Большим человеком стал.

Фёдор засмеялся. Никита тоже усмехнулся.

— Тебе годов-то сколько?

— Двадцать три.

— И уже подьячий? Далеко пошёл бы.

— И пойду, — уверенно сказал Фёдор.

Никита не ответил, уставился на огонь. Разговор про "додревнего царя" как-то сам собой позабылся.

От соседнего бивака к ним шатающейся походкой приблизился человек и, ломая русскую речь, обратился:

— Эй, московиты, чего одни сидите? Давай до нас! Я, Андор Хивай, угощаю!

Фёдор посмотрел на Никиту:

— Пойдём? Коли зовут.

Они встали, подошли к соседнему большому костру, за которым сидело человек пятнадцать, одетых весьма разнообразно. Например, пригласивший их Хивай платьем напоминал фряга, а глянешь на загорелую дочерна рожу, украшенную висячими усами — вылитый турок.

— Доброго здоровья всем честным людям, — поприветствовал Фёдор, представился сам и назвал Никиту.

— А добре здравы, милы чловек, — ответил самый старший из компании, седой как лунь мужик, с бородой-лопатой и кустистыми бровями. Он на фряга не походил.

— Московиты? — усмехнулся сидевший подле него франт в красно-синем немецком платье с пышными буфами и разрезами, в шляпе с пером невиданной прежде Фёдором птицы. Он толкнул локтем здорового детину в похожей одежде, и сказал, — правду си рекл братру Ктибор.

Детина держал на коленях двуручник и неторопливо правил клинок оселком.

— Престань, Янек, уклидни се уж, — строгим голосом одёрнул франта седой.

— Неближуй хости, — добавил верзила.

— Нерекл ясем зе со содомиты, — фыркнул франт Янек.

Одно слово Фёдор понял, и оно ему не понравилось. Он нахмурился. Никита сжал кулаки.

— Дост, пану, — поднял руки Хивай, — нени треба се хадат.

Он повернулся к московитам и сказал:

— Не серчайте, панове. Мы не хотим обидеть. Садитесь. Бывайте, как дома.

Компания освободила место на бревне возле костра. Фёдор и Никита сели. Хивай тоже устроился и принялся представлять товарищей, начав со старшего:

— То Адам Скокдополе из Троцнова. Ян Жатецкий. Ктибор Капуста из Липан. Они с Богемии. Чехи.

Затем Хивай начал представлять других членов компании. Некоторые из них переговаривались вполголоса, с интересом разглядывая московитов. Другие глядели равнодушно, и не проронили ни слова.

— Се Микеле ди Серра, Никола Гатто. Они с Венеции. А се Фернан де Санторо, Северино Агилар, Рамон Ортега.

Хивай назвал и других, но Фёдор уже плохо слушал. Его внимание привлёк Рамон Ортега, мальчишка лет четырнадцати, если не моложе. На поясе его висел "кошкодёр".

"Ишь ты. Воин".

Именно мальчишка молча преломил краюху хлеба и протянул Фёдору, а старик Адам поделился куском колбасы.

— Благодарствую, — низко поклонился Фёдор и половину отломил для товарища.

— Ну а я — Андор Хивай из Унгвара, — закончил представление усатый.

— А хорошо по-нашему говоришь, — заметил Никита.

— Унгвар вы зовёте Ужгородом, — пояснил Хивай. — И в Литве я бывал. Встречал уже московитов.

— Си веслари с турка? — спросил седой Адам из Троцнова.

Фёдор кивнул. Понял.

— Тежки осуд, — покачал головой Адам.

Фёдор вопросительно посмотрел на Андора.

— Говорит, тяжка доля, — перевёл тот.

Никита наклонился к нему и прошептал:

— Слышь, мил человек, а чего вон тот петух про содомитов нёс?

Хивай засмеялся.

— Не принимай к сердцу, брат. Ктибор давеча сказал, что тут де каждой твари по паре. А брат Ян заметил, что вас двое и одни сидите. Он не со зла. Посмеяться любит. Весёлый.

Фёдор подумал, что на весельчака Ян Жатецкий не очень походил. Ежели и впрямь весельчак, то скорее недобрый насмешник. И глядит надменно. Не из простых.

Никита дёрнул щекой и посмотрел на Яна исподлобья. Тот перехватил его взгляд и сказал с усмешкой, протянув Никите кувшин:

— Незлоби, пан.

Никита кувшин принял. Внутри плеснуло. Он сделал глоток. Одобрительно крякнул. Приложился ещё.

— Что ж, благодарствую, коли так.

Фёдор толкнул его локтем в бок:

— Чего там? Мне оставь.

— Вино.

— Вы, панове, бойовничи небо косовничи? — спросил Ян Жатецкий.

Фёдор и сей вопрос понял. Он вообще языки на лету схватывал. Не зря же "и по-фряжски и по-немецки".

— Спрашивает, холопы мы или воины, — шепнул он Никите.

"Как держать себя определяет. И впрямь непростой".

— Воины мы, — сказал Никита, — бойовничи. Я — сын боярский, а он — пушкарь.

То, что Федька скорее писарь, он благоразумно умолчал. Ян ответом удовлетворился.

Адам и Ктибор о чём-то вполголоса переговорили. Гишпанцы с фрягами так и молчали. Кое-кто жевал.

— Брат Ктибор плохо сказал, — снова заговорил Хивай, — тут не ковчег, а Вавилон. Сто наречий.

— Да вроде, как погляжу, всё больше гишпанцев и фрягов, — возразил Фёдор, — вы-то как среди них?

— Наёмники, — пожал плечами Хивай, — кто платит, тому служат. Немцев больше у Дориа. Богемцев с далматами у Светлейшей.

Немцев Фёдор уже видел. Их компания сидела неподалёку и оттуда время от времени доносились лающие возгласы и взрывы хохота. Ландскнехты. Все в вычурных кричащих разноцветных нарядах. Ктибор с Яном одеты очень похоже.

От подьячего не укрылось, что Хивай ответил так, будто себя из этой компании выделял и Фёдор не постеснялся прояснить это.

— Я-то? — переспросил Андор, — я — другое дело. У меня на турку особый зуб… — он вздохнул, будто вспомнил нечто неприятное и замолчал.

Повисла пауза, разорвал которую один из фрягов, именем Никола, худой и длинный парень. Он бросил краткую фразу, а Фёдор ответил. Фряг заметно удивился и сказал что-то ещё, подлиннее. Снова вступил в разговор Хивай. Фряг ответил и ему, после чего замолчал и задумчиво уставился на пламя. Похоже, потерял к разговору интерес.

— О чём толковали-то? — спросил Никита.

— Басурманы вырезали угорску крепость Сигетвар, — ответил Фёдор, — Андор и ещё шестеро одни из всех осадных сидельцев спаслись. А у басурман при осаде Салиман-салтан помер, вот нехристи и лютовали.

Вся эта пёстрая компания, как вскоре выяснил Фёдор, служила на галере "Падрона", капитана Джорджио Греко. Богемцы и мадьяр наёмничали. Ди Серра — рулевой, а Гатто — матрос. Гишпанцы состояли в Неаполитанской терции. Что это такое, Фёдор не знал, но переспрашивать не стал. Как и всем в отряде сицилийца ди Кардона им пришлось щедро пролить свою кровушку и эти вечерние посиделки были ещё и поминками. Немало товарищей полегло. Да и остальные вернутся ли домой?

О том, что все они угодили не иначе как к чёрту на рога, тут уже были наслышаны. Слухи быстро разлетелись, да капитаны и не скрывали. Герцог таких приказов не давал. Однако большинство восприняло сию новость довольно спокойно. Мало кто роптал. Одни просто не поверили, другие поверили, но до конца не осознали или не смели выказать слабость перед товарищами. Да и, наконец, братия подобралась бывалая, не со вчерашнего дня рука об руку со смертью танцующая. Живы же. А что до козней диавольских, то "Te Deum" и крёстное знаменье оборонят. Покамест вроде легионы бесов со всех сторон не лезут. Наоборот, за мыском обитают такие же смертные и по всему видать, сами братию боятся.

Компания, похоже, подобралась не самая плохая. Приняли, можно сказать, душевно и вроде без корысти. Фёдор и Никита приободрились. Поведали о себе. Разговор потёк свободнее. Речь чехов иной раз звучала непонятно, но Хивай толмачил, а фрягов Фёдор и без него понимал.

В сгустившихся сумерках, когда уже клонило в сон, вдруг раздались крики:

— Hey Leute, es gibt einen Kampf!

— Oh Scheiße! Es ist der Kapitän!

Где-то неподалёку лязгнула сталь. Фёдор толкнул клевавшего носом Никиту, тот встрепенулся.

— Цо е там? — вытянул шею Ян Жатецкий.

— Что-то стряслось.

— Это у палатки его светлости, — встревожено сказал Хивай и, подхватив саблю, поспешил на шум.

Вся компания потянулась следом.

В подсчётах припасов прошёл весь остаток дня. Каэтани слушал отчёты капитанов, а Серено и писарь Лука Марани перекидывали туда-сюда костяшки абака и тут же записывали столбиком результаты.

Двадцать одна галера. Из них десять в состоянии прекрасном, в бою сделали не более пяти выстрелов, не получили ни одной пробоины и потери в людях совсем невелики. Остальные изрядно потрёпаны. Галера госпитальеров и пара захваченных турецких галер в крайне удручающем состоянии. Онорато приказал снять с них всё ценное.

Пушек насчитали девяносто, из них семнадцать больших бомбард и вдвое большее число кулеврин.

— … и двести бочек пороха, — подсказывал писарю Серено.

Гребцов-кандальников, кто мог продолжать работу, сочли чуть менее двух тысяч. И ещё около тысячи вольных. Все вольные — с венецианских галер. Недостача народу на четверть от необходимого числа.

Солдат и матросов полторы тысячи. Это если свести до ровного счёта и учесть только тех, кто цел или легко ранен. Ещё сотни две тех, кто Божьей волей может ещё и выкарабкается. А может и нет. Лекарей нету. Конечно, плох тот солдат, кто товарища перевязать не сможет или, скажем, перелом в колодки взять. Да вот только когда плоть загнила, отнять руку или ногу так, чтобы раненный душу Господу не отдал, или горячку сбить, уже не всякому под силу. Потому кресты в скором времени колотить предстояло для сотни тяжёлых. А то и более. Среди этих несчастных числился и Джованни ди Кардона. Командир арьергардной баталии не приходил в сознание.

— Ежели всех считать, то сухарей, солонины, фасоли и вина на пять дней, — доложил Серено.

Каэтани поджал губы.

— Могло быть хуже, — заметил де Коронадо.

— Куда уж хуже… — буркнул маркиз делла Ровере, который сидел в тени и нервно разминал суставы пальцев, сцеплённых в замок, — что жрать-то вскорости будем?

— Будем торговать с местными, — ответил Каэтани.

— Чем торговать? Голой задницей?

— Вывернем карманы, — раздражённо бросил герцог. — Золото — всегда золото. Неважно, чей герб или профиль на нём отчеканен. Подозреваю, наследник герцогства Урбино отправился на войну не с пустым кошелём?

— Уже считаете чужие деньги? — недобро процедил делла Ровере. — Может лучше сами явите пример достойной щедрости?

— Явил бы, да моя казна сейчас от меня далековато. Осталась на "Грифоне".

— И это даёт вам право запустить лапу в чужой карман?

— Право мне даёт верховная власть в этом отряде, вручённая мне доном Хуаном Австрийским, о чём есть его письменный приказ. Если не ошибаюсь, вы лично присягнули ему ещё в Генуе?

— Принц сейчас там же, где и ваши деньги, — усмехнулся делла Ровере.

Он посмотрел на Хуана Васкеса.

— А вы что молчите, сударь? Вы тоже намерены подчиняться этому… — маркиз едва не сказал "этому выскочке", но всё же сдержался, — этому господину?

— Я видел приказ принца, — ответил де Коронадо, — и к тому же получил устное распоряжение маркиза де Санта-Круз, моего непосредственного начальника.

— Его здесь нет, как и принца. Да и что это за приказ такой? Ведь по всему выходит, он ещё не отдан. Сколько там лет до него? Тысяча? Две?

Он потёр виски пальцами.

— Господи, какая чушь… Какая невозможная чушь…

Каэтани бросил косой взгляд на де Коронадо. Тот сохранял внешнюю невозмутимость, но на скулах едва заметно играли желваки.

— Вы хотите реквизировать деньги солдат и офицеров и составить общую казну? — спросил Хуан Васкес. — Едва ли это хорошая идея. Да и согласятся ли местные торговать с нами? Они явно недружелюбно настроены и по всем признакам готовятся к осаде.

Разведчики доносили, что вокруг города не прекращается какое-то движение, суета. На небольшом отдалении от выставленной герцогом заставы крутились люди. Наблюдали за пришельцами. Их видели и к западу, и к северу от лагеря.

По западной дороге к Эниадам ползли упряжки волов, тянулись отары овец. Местные спешили укрыться за стенами. Через Ахелой туда-сюда метались однодревки. Порт покинула пара "круглых" кораблей.

— Дон Онорато, какие они могут собрать силы? — спросил де Коронадо. — Кто нам может угрожать?

— Понятия не имею, — вынужден был признаться герцог, — насколько я помню, Ахелой отделяет Акарнанию от Этолии. Про Акарнанию в известных мне книгах почти не упоминалось. Это какие-то задворки, ничем не прославленные. Этолийцы были сильными воинами, но вроде бы дни их громкой славы настали много позже царствования Александра.

— Они дружат или враждуют с этими… как их там… — Хуан Васкес споткнулся о труднопроизносимое слово, но Каэтани понял его и так.

— С акарнанцами? Скорее враждуют. Но я не уверен.

— Скверно… — делла Ровере постучал кулаком по колену, вскочил, едва не уронив раскладной табурет, и принялся нервно мерять палатку широкими шагами.

Каэтани взирал на него исподлобья. Он сидел вполоборота к столу и подпирал щеку кулаком. Зрачки качались, как маятник.

— Нельзя ждать, пока они соберутся с силами, — сказал маркиз.

Он остановился перед Каэтани и опёрся о стол. Выражение лица дона Франческо изменилось. Не осталось ни следа недавней растерянности, будто он решился на что-то и теперь ясно видел, как надлежит действовать.

— Предлагаете взять город? — поинтересовался де Коронадо.

— Это решило бы все проблемы.

— Не думаю, что это хорошая мысль, — осторожно заметил Хуан Васкес.

— Это ещё почему? — спросил делла Ровере.

— Нас горстка против целого мира.

— Вот уж от вас, сударь, я подобных речей меньше всего ожидал, — насмешливо заявил маркиз, — насколько мне известно, ваш родственник Франсиско захватил один из городов Сиболы[28] с тремя сотнями солдат.

— Ему противостояли дикари с дубьём. И вместо города золота он нашёл лишь жалкие хижины, — возразил Хуан Васкес.

— Кортес с пятью сотнями сокрушил империю язычников.

— Сударь, вы верно плохо знаете эту историю, — сдержанно ответил де Коронадо, — наслушались бравурных баек? Кортес заключал союзы с индейцами, и они предоставляли ему сотни, даже тысячи воинов.

— Что нам мешает действовать точно так же?

Вместо де Коронадо ответил Каэтани:

— То, что здесь навряд ли высадится Нарваэс, который привезёт ещё тысячу бойцов и боеприпасы. И если нам уготована "Ночь печали", то после неё мы уже не оправимся.

Делла Ровере улыбнулся так, что впору было бы говорить — "оскалился".

— А Кортес как-то оправился. И даже потом взял Мешико. И никто ему новых солдат-христиан не присылал. Одними язычниками обошёлся.

— Сударь, падению Мешико способствовало множество причин, — раздражённо заметил де Коронадо, — та же оспа.

— Ну да, ну да, — покивал маркиз, — вот знаете, сударь, я всё удивлялся, что чуть ли не все ваши дядья и братья перебрались в Индии и там прославились, а вы их примеру не последовали. А теперь всё прояснилось. Как и то, что вы оказались в резервной баталии.

— На что это вы намекаете? — начал закипать де Коронадо.

— Не намекаю, говорю прямо — вы трус, сударь.

Хуан Васкес побагровел. Бесконечно долгую минуту молчал, потом процедил:

— Я требую удовлетворения.

— Всегда к вашим услугам, — спокойно ответил делла Ровере.

Каэтани хлопнул ладонью по столу:

— Ну хватит! Нашли время!

— Задета моя честь, — не глядя на герцога, всё так же сквозь зубы проговорил де Коронадо, — вы, дон Онорато, должны лучше других знать, что это такое[29].

Каэтани скрипнул зубами, но ничего не возразил.

— Когда и где? — спросил маркиз.

— Немедленно.

— Как вам угодно, — пожал плечами дон Франческо.

Они вышли из палатки. Каэтани некоторое время неподвижно сидел с отсутствующим взором, потом повернул голову и встретился взглядом с остолбеневшим от неожиданности Серено.

"Открытое неподчинение. Да тебя тут ни во что не ставят, дон начальник, пустое ты место".

Каэтани показалось, что именно эту мысль он прочитал в глазах заместителя. Онорато витиевато выругался, схватил пистолет, лежавший на столе, и вышел следом за дуэлянтами.

— Если вы сошли с ума, чёрт с вами, деритесь. До первой крови, не более. Смертоубивца пристрелю на месте, как собаку!

Герцог красноречиво вскинул к плечу свой пуффер нюрнбергской работы.

Де Коронадо расстегнул и снял хубон, оставшись в белоснежной сорочке-камисе. Вытянул из ножен меч. Простой, без украшений. Гарда из колец, на рикассо клеймо знаменитого толедского мастера Антонио ди Баена. В левой руке испанца появилась дага.

Делла Ровере также избавился от верхней одежды, обнажил меч миланской работы с витым серебряным узором на чернёной гарде и рикассо. Вытащил из-за спины кинжал. В отличие от даги испанца тот не имел треугольного щитка, но зато отличался большей шириной и наличием на одной из сторон "пилы". Шпаголом.

— Что здесь происходит? — к палатке подошёл один из офицеров итальянца, баварец-наёмник Гельфрад фон Майер. И с ним полдюжины ландскнехтов в красно-жёлтых куртках с разрезами и таких же широченных штанах.

— Не вмешивайтесь, Гельфрад, — сказал Франческо.

На раздражённый голос герцога подтянулось несколько испанцев, они подозвали других. Возле палатки в считанные минуты собрался народ и образовался круг.

Франческо изготовился. Торс чуть наклонён вперёд, стойка фронтальная, оба клинка направлены в грудь Хуану Васкесу, руки немного согнуты в локтях.

Испанец повернулся к итальянцу правым боком. Стойка высокая, на почти прямых ногах, меч в вытянутой руке смотрит противнику прямо в глаза.

"Единственной защитной стойкой может быть та, в которой ты угрожаешь своему противнику и не даёшь ему атаковать тебя".

Весь мир затаил дыхание.

Хуан Васкес не слышал голосов, фигуры людей за спиной его противника превратились в бесформенную пёструю мазню ребёнка, дорвавшегося до красок. Только размеренный плеск волн никак не желал убираться из головы. Маркиз гипнотизировал испанца немигающим взором и дабы "смахнуть" этот взгляд де Коронадо двинулся по кругу противосолонь.

Итальянец ещё ни разу не сталкивался с этой школой фехтования, Дестрезой, именуемой одними уважительно, а другими пренебрежительно — "Испанским колесом". Испанец, практикующий Дестрезу, всегда пребывает в движении по ободу колеса, существующего лишь в его воображении, уходит от ударов противника, избегая столкновения клинков, пересекает круг по хордам и никогда по диаметру.

Итальянские мастера предпочитали атаки на прямой линии, отводы оружием, силовые приёмы. Учитель маркиза, придворный фехтмейстер дона Гвидобальдо когда-то посмеивался:

"Хотел бы я взглянуть, что сделает испанец против моего stoccata lunga, который я нанесу при первых признаках круговых блужданий".

Испанец непрерывно двигался приставным шагом по дуге налево-направо, вынуждая итальянца тоже перемещаться. Маркиз не пренебрегал перекрёстным шагом, испанец подобного избегал. Похрустывала галька. Клинок де Коронадо почти всё время находился в высокой позиции.

Франческо решился на атаку первым. Удар по клинку, шаг с глубоким выпадом. Испанец ушёл с линии атаки, будто тореадор, играющий с быком. Ответ противника делла Ровере парировал кинжалом, едва не захватив кончик клинка в "шпаголом". Ударил снова, но его меч опять провалился в пустоту.

Они снова принялись двигаться по кругу, перетекая из высокой стойки в низкую и обратно, финтили клинками, но не сближались.

Минуты через три таких блужданий делла Ровере заметил, что испанец чаще сгибает правую руку в локте. Меч не рапира, держать его в вытянутой руке гораздо тяжелее, а Хуан Васкес не отличался могучим телосложением.

Маркиз вновь атаковал, на сей раз с подшагиванием при выпаде, которое итальянцы вообще-то не практиковали. Хуан Васкес, отступая, парировал его клинок дагой так, что кинжал застрял в кольцах гарды итальянца. В ответном выпаде меч испанца метнулся в лицо Франческо. Тот поднырнул под клинком и в стремительном броске достал де Коронадо кинжалом.

Хуан Васкес отпрянул. На его рубахе подмышкой расползалось тёмно-красное пятно. На лице делла Ровера появилась торжествующая улыбка. Он не замечал алую дорожку, появившуюся на его левой скуле и шее. Кончик клинка испанца рассёк ему ухо.

— Довольно! — Рявкнул Каэтани. — Ещё один шаг, и я пристрелю того, кто его сделает!

Делла Ровере сплюнул, вложил меч в ножны. К бледному Хуану Васкесу подбежал его слуга. Каэтани опустил пистолет и обратился к маркизу:

— Сударь, убирайтесь с глаз моих! Идите к чёрту!

Делла Ровере снова сплюнул и направился к своей палатке. Ландскнехты потянулись за ним.

— Как вы, дон Хуан? — спросил герцог.

— Царапина, — отозвался де Коронадо, — жить буду.

— По вашему виду не скажешь, что просто царапина.

— Всё будет хорошо, ваша светлость, — пообещал слуга, — я перевяжу его, всё будет в порядке.

Каэтани кивнул и вернулся в палатку. Зеваки разошлись. Через несколько минут багровый диск солнца утонул в море.

Герцог отпустил Серено отдыхать и сам растянулся на ложе, не сняв сапог и не погасив лампу. Масла было ещё много. На час точно хватит.

Сон не шёл, Онорато трясло от злости. По своему обыкновению он вновь и вновь прокручивал в голове весь конфликт. "Махал кулаками после драки", как он нередко сам над собой посмеивался. Искал, где совершил ошибку. Понимал, что бессмысленно, но вот никак не мог отучить себя от этого.

Когда немного успокоился, вернулись другие мысли. Двойственные. Неприятно заныло внизу живота, как в детстве, когда он на спор прыгал в море с высоченной скалы. Только теперь эти ощущения дополнялись нарастающей эйфорией от перспектив и возможностей. Шутка ли — увидеть мир Великого Александра! Когда-то за такое он бы отдал… Да пёс его знает, что. Многое. Очень многое.

"Бойтесь своих желаний".

Онорато нащупал нательный медальон и раскрыл его. С одной половинки на него смотрела красивая темноволосая дама в зелёном платье и расшитом бисером бальцо. С другой — два мальчика, девяти и шести лет на вид, одетых по строгой испанской моде, очень серьёзных и оттого уморительно смешных.

"Агнесина, Пьетро, Филиппо".

Такова цена за исполнение мечты? Да и кто сказал, что она исполнится? Можно сдохнуть, не сходя с этого пляжа.

Да, в словах маркиза конечно был резон. Новую Испанию Карлу Пятому и Филиппу Второму подарила горстка конкистадоров. Какая всё-таки похожая ситуация. Ведь Кортес тоже высадился в совершенно чужом мире. И завоевал его. Не только сталью и порохом, но ещё и умом, хитростью, действуя по римской максиме: "Разделяй и властвуй!"

Но как бы ему не приходилось туго, он всегда знал, что за спиной Испания. Он всегда мог даже если не рассчитывать, то хотя бы надеяться на подкрепления, на припас для пушек и аркебуз.

А что за спиной Онорато и кому он подарит этот мир? Если конечно сможет покорить его.

Филиппу Второму? Какая ирония. Насмешка судьбы.

Что делать, как поступить? Глупо рассчитывать на то, что завтра взойдёт солнце и к берегу подойдёт галера с Маркантонио, который скажет: "Онорато, куда ты запропастился? Мы уже выпили всё вино за победу, тебе ни капли не осталось".

Может так и будет. Может это всё сон.

А если нет?

Что делать, как поступить?

Слава тебе, Господи, провизии пока хватает. В Кефаллонии заправились под завязку. Принц, конечно, ожидал встретить турок уже следующим утром, но могло случиться всякое. Больше на галеры не принять и грабить прямо сейчас Эниады, как намекал маркиз, в общем-то нет смысла. Но дальше что? Где-то нужно бросить якорь. Взять город сил хватит. Даже не эти захудалые Эниады, а покрупнее. Но вот удержать… Чужой, чужой мир.

Каэтани вздохнул, сковырнул коросту с обветренной губы.

Нет, действовать как Кортес не годится. Тут не Мешико.

В этом мире есть Рим, а ведь Онорато в определённом смысле римлянин. Податься туда? Преподнести предкам пушки? Некоторые офицеры и все капелланы знают латынь. Но нужно ли это испанцам, которых большинство? Нужно ли венецианцам, которые навряд ли ощущают себя римлянами? Пойдут ли они за ним? Ведь здешний Рим не тот, что во времена Цезарей. Это не Рим Сципионов, Катонов, Метеллов. Это провинциальный городишко, о существовании которого ещё даже не слышали греческие историки.

Да и кем там будет герцог Сермонета? Уважаемым союзником, другом римского народа, но всё равно при этом варварским вождём в штанах? "Путь чести" ему заказан. Нет, в этом мире суровой старины Тита Манлия Торквата Онорато себя не представлял. Видать, в жилах его текла кровь не благородных патрициев, а королей готов.

И был другой путь. Податься к Филиппу Македонскому. И он, и сын его Александр всегда радушно принимали полезных чужаков. Даже вчерашних врагов, если те покорялись. Он мечтал увидеть этих людей с детства. Мечтал быть, как они. Неужели упустит эту возможность? Служить королю Филиппу…

У входа кашлянули.

— Кто там? — спросил Каэтани.

— Это я, ваша светлость, Паоло Бои.

— Входите, сударь.

Шахматист вошёл внутрь. Онорато приподнялся на локте.

— Вас прислал ваш патрон?

— Нет, ваша светлость. Я тут своей волей и по другому делу.

— Говорите.

Паоло замялся. Было видно, что прийти сюда стоило ему больших усилий.

— Ну же, сударь, смелее.

— Тут такое дело… Похоже я знаю, из-за чего, вернее из-за кого мы угодили в это место.

— Вот как? — Онорато сел и предложил гостю, — присаживайтесь, сударь, я вас слушаю.

И Бои, смущаясь и заикаясь, рассказал ему историю своей встречи с чёрной дамой.

Каэтани слушал очень внимательно, не перебивал. Когда Паоло закончил, герцог некоторое время молчал, потом сказал:

— Вы рассказывали об этом кому-то ещё?

— Нет, ваша светлость. Даже Мартину.

— Мартину де Феррера? Он был вашим другом?

— Да. И он знал лишь часть истории.

Каэтани снова надолго замолчал, опустив взгляд и покусывая губу.

— "Когда белое станет чёрным…" Я всё-таки не совсем понял, с чего вы взяли, будто именно вы…

— Я подумал об этом далеко не сразу, — перебил его Сиракузец, — просто в тот момент, когда я стоял на коленях перед телом Мартина и смотрел, как полощется знамя ордена под полумесяцами на стяге Луччиали, я подумал… Даже не подумал, я не помню, о чём вообще думал в тот момент. Меня захлестнула ненависть, вот я и решил, что…

— Бросили таким образом некое проклятие?

— Ну… да… вроде того. Не совсем. Хотя, возможно…

— Вы привели в действие ловушку, — сказал Каэтани, — которую эта дама расставила для вас. Для всех нас.

— Да, ваша светлость. Похоже на то…

Они помолчали.

— Думаете, это был он? — тихо проговорил Бои.

— Кто?

— Ну он… Дьявол.

— Я не знаю, — покачал головой Каэтани.

Он встал, прошёлся по палатке. остановился.

— Никому об этом не рассказывайте, сеньор Бои. Всё это следует осторожно, очень осторожно обсудить с отцом Себастьяном и другими капелланами. Ваш рассказ многое представляет в новом свете. Мотивы этого… этой дамы. Мы ведь сейчас находимся в мире, где до Рождества Христова ещё лет двести, а то и триста.

Сиракузец втянул голову в плечи.

— Не бойтесь, Святой Инквизиции здесь нет. Мы тут все солдаты. Даже отец Себастьян, в определённом смысле. И вот ещё что. Этот Диего. Я хотел было плюнуть на него, но теперь нам нужно вызволить мерзавца. Утром я отправлюсь в Эниады и попытаюсь его выкупить. Если, конечно, его ещё не прикончили.

Так Онорато и поступил. Едва рассвело, он с Николо Империале и парой слуг выступил в город. Де Коронадо, рука которого висела на перевязи, пытался возражать и навязать большую свиту, но герцог остался непреклонен. Слуги тащили небольшой мешочек с золотом, которое Онорато занял у капитанов, а также турецкий доспех и оружие с одной из захваченных галер.

В город его пустили. Внутри он сразу заметил, что местные готовятся к осаде. Архонты, как показалось Онорато, были настроены ещё менее дружелюбно, нежели накануне.

— Ты лжёшь, варвар. Мы уже наслышаны, с каким "миром" вы пришли, — проговорил (Онорато показалось, что пролаял) архонт-полемарх[30], муж крепкого сложения в самом расцвете сил, — до нас дошли вести из Навпакта.

— Прошу тебя, уважаемый, повтори ещё раз свои слова, — стараясь, чтобы голос звучал как можно более учтиво, попросил Каэтани. Он уже понял, что силы свои несколько переоценил. Одно дело свободно читать и совсем другое понимать речь местных на слух.

Полемарх презрительно усмехнулся и повторил.

— Такие же корабли, с треугольными парусами, — медленно добавил архонт-эпоним.

Каэтани нахмурился.

— Я не имею к этому отношения.

— И снова ложь.

— Я не лгу! Те люди, которые напали на Навпакт, такие же враги мои, как и ваши.

Ему не верили, но и не гнали. Каэтани чувствовал, что архонты совсем не против побеседовать, дабы побольше узнать странно одетых пришельцев. Видать Луччиали (а кто бы там ещё мог быть?) крепко их напугал. Устав оправдываться, Онорато попытался перевести разговор на Вибору.

— Твой человек убийца и будет казнён, — отрезал полемарх, выслушав просьбу.

— Я согласен с тобой, уважаемый, — кивнул Каэтани и тут же придумал ответ, — но он не мой человек. Он из тех, кто напал на Навпакт. Я так же обвиняю его в убийствах, но он мне нужен живым ради дознания. Я готов щедро заплатить за него.

Каэтани развязал тяжёлый кошель и вытащил дублон с гербом Филиппа Габсбурга.

Они не верили. Онорато и сам понимал, что выглядит нелепо. Так просят за друга, а не за врага. Архонты снова начали допрашивать Каэтани о стране, из которой тот прибыл, хотя о ней он уже говорил накануне, назвав себя прибывшим из Испании. Про Испанию местные слышали от карфагенских купцов, но только то, что есть далеко на западе такая земля и оттуда карфагеняне плавают к ещё более далёким Касситеридам за оловом. Ну и ещё то, что халибское железо[31] испанцы делают лучше, чем сами халибы.

Онорато немедленно продемонстрировал турецкую саблю и шлем. Полемарха сие впечатлило куда больше золота, но он уже понял, что пришелец готов заплатить за пленного очень дорого, а значит нельзя продешевить.

В препирательствах и взаимном прощупывании прошло часа четыре. С Каэтани уже пот катил градом, а голова трещала так, будто её сдавливали тисками. К концу этой пытки смысл слов архонтов он уже скорее угадывал, нежели понимал.

Архонты согласились отдать Вибору. Каэтани пообещал не позднее, чем через день убраться из Акарнании.

Привели связанного Диего. Каэтани хотел было допросить мориска чуть ли не прямо за воротами, дабы не повторять своей ошибки, но понял, что не получится. Выглядел Вибора прескверно, еле переставлял ноги. Избит до полусмерти. Каэтани понял, что от казни преступника архонтов удержали всё те же вести из Навпакта. Тоже решили заняться дознанием. Вот только пленник им достался немой. Диего не говорил даже на новогреческом.

За полмили до лагеря их встретил встревоженный Франсиско Переа с двумя десятками солдат.

— Что случилось? — издали крикнул Каэтани.

— Ваша светлость, делла Ровере уходит!

— Как уходит?

— Объявил, что уходит на Сицилию и дальше в Рим. Домой. Что все мы тут сошли с ума и когда он достигнет Сицилии, морок рассеется. Риваденейра удерживает дона Хуана, тот порывается маркиза повесить. Маркиз подговорил Моретто и Гарибалдо и ещё захватил одну из турецких галер. Пока лаются. Думаю, скоро начнут стрелять.

— Fottuto pezzo di merda! — зарычал Каэтани. — Fottuto frocio! За мной! Бегом!

Он опоздал. Побоище в лагере началось и закончилось очень быстро. Каэтани успел увидеть две удалявшихся галеры. Не четыре, две.

На берегу лежало два десятка трупов. Над одним из них стояли несколько офицеров и капитанов, во главе с де Коронадо. Каэтани узнал в лежавшем человеке Бартоломео Серено.

— Жив? Ранен? — крикнул герцог.

Мрачный Хуан Васкес помотал головой.

— Наповал. Ублюдок выстрелил в упор, когда Бартоломео пытался задержать его, — де Коронадо повернулся и указал на два других тела, — этих зарубил фон Майер, чёртов колбасник, чтоб чёрти для его жопы вертел побольше подобрали. Ну а дальше пошла стрельба и мясорубка. Ещё человек тридцать раненых…

— Людей Гарибалдо мы разоружили, — тихо сказал Хуан де Риваденейра, — его самого связали. А Моретто ушёл.

— Франсиско сказал, что ублюдок захватил ещё турецкую галеру, — пробормотал Каэтани, опустившись на колени перед заместителем.

Де Коронадо кивнул.

— Он пытался утянуть её на буксире за "Пьемонтессой", но "Журавль" стоял очень удачно. Первым же залпом из всех стволов упокоил. На дне она. Тех, кто выплыл, повязали.

"Журавль" под командованием Луиджи де Хереда охранял выход из гавани. Пушки у него были заряжены. Но выстрелить второй раз венецианцы не успели. Делла Ровере и сицилиец Оттауриано Моретто вместе со всеми ландскнехтами сумели вырваться. Второй сицилиец, Николо Гарибалдо, попался.

Сицилийцы, германцы… Испанцы и венецианцы за делла Ровере не пошли. Маркиз подбил на мятеж только сицилийцев (что, в общем, объяснимо), а также наёмников Дориа, оказавшихся подле галер Каэтани в тот миг, когда Паоло…

Онорато обвёл взглядом обступивших его плотным кольцом людей и увидел бледного Сиракузца.

— Вы не пошли за своим патроном? Почему?

— Он сошёл с ума, — прошептал Бои, — и я не верю, что он вернётся домой. Вы знаете причину…

Каэтани молча мотнул головой, как бы говоря: "Ни слова больше".

— Дон Онорато, — обратился к герцогу Хуан Васкес, — он захватил часть припасов. Прикажете преследовать мерзавца?

— Нет, — покачал головой Каэтани, — нет…

Патры

— Как ты несёшь, олух, как ты несёшь?! Побьёшь все амфоры! — возопил краснолицый толстяк, перегнувшись через борт пришвартованного у пирса судна. — Дропид, куда ты смотришь?

Бритоголовый, кряжистый надсмотрщик в кожаной безрукавке, оскалился, выхватил из-за пояса кнут и стегнул одного из рабов, что вереницей спускались по шатким сходням на борт здоровенного "круглого" корабля. Рабы тащили амфоры и тот, кого ударил надсмотрщик, едва не выронил свою ношу. Купец, увидев это, заверещал ещё сильнее, только уже на Дропида.

— Чего шумишь, почтенный Салмоней? — спросил толстяка мужчина в красной хламиде.

— Это ты, друг Телемах? — повернулся на голос купец, — как сегодня спалось? Вижу, на лицо уже не зелен.

— Твоими молитвами, похоже оклемался!

— Долго же ты был недужен, — усмехнулся Салмоней, — один переход всего остался. К вечеру будем в Коринфе.

— Увы, похоже нет у меня в крови морской стихии, — развёл руками Телемах, — отец мой и дед всю жизнь в Коринфе прожили, а сколько раз в море выходили пальцами одной руки счесть можно. Как шли на Сицилию я тоже всю дорогу блевал. Только в Сиракузах отпустило.

— Так Дионисий потому и сдался, что навалил под себя со страху кучу при виде твоей зелёной рожи? — захохотал купец. — Давай, поднимайся скорее на борт. Сейчас отходим.

Телемах послушался.

— Ну как тебе у Креонта? — спросил купец, — клопы не слишком докучали?

Телемах, который ночевал не на судне, а в городе, ответил, что постелью вполне доволен. Хотя и дорого, но чисто и вообще весьма прилично.

— А я что говорил? У Креонта лучший заезжий двор в Патрах, — довольно заметил Салмоней.

— А сам что не пошёл к нему?

— Да так… — замялся купец, — дельце одно надо было провернуть.

— С местными "глубокоуважаемыми"? — нахмурился Телемах и покосился на амфоры, — что там у тебя? Вино?

Купец кивнул.

— Мы, видишь ли, теперь прямо в Коринф безостановочно, а там такие пошлины… А тут у меня склад есть.

— Салмоней, — покачал головой Телемах, — ты же говорил, что под завязку. А для своего груза, стало быть, местечко изыскал?

— Ты в обиде разве? Всё ваше уместилось. Или варварским броням зазорно ехать в одном трюме с дарами лозы сицилийской?

Телемах не ответил, только усмехнулся.

"Барыга".

На восточном небосклоне зарозовели персты богини в шафрановых одеждах. Телемах потянулся до хруста в суставах.

— Отходим что ли?

— Отходим.

Матросы налегли на шесты, отваливая от пирса.

— Вёсла на воду! — крикнул кормчий.

Вёсла у "Тавромения", по пять на каждом борту, предназначались только для маневрирования в гавани. Ворочали ими матросы, стоя, а потом убирали. Слегка покачиваясь на низкой волне, здоровенный плойон-стронгилон неторопливо пополз к открытой воде. Кормчий, командуя гребцами, какому борту табанить, а какому приналечь, искусно обогнул волнорез и избежал столкновений с другими судами, коих в гавани Патр скопилось немало.

К "Тавромению", звавшемуся так по имени родного города Салмонея, присоединилось ещё три "круглых" корабля, а также две триеры. Вся эта флотилия поставила паруса и взяла курс на северо-восток, к устью Коринфского залива.

"Тавромений" был столь велик, что подле своих попутчиков смотрелся быком в стаде овец. Шутка ли, стронгилон мог принять на борт четыре тысячи амфор, а три других "круглых" корабля, что держались за его кормой, все вместе не подняли бы и тысячи. Сходство со стадом подчёркивалось двумя триерами, что сопровождали караван, будто пастушьи псы.

Флотилия вышла из Сиракуз девять дней назад. Первую стоянку сделали в Мессане. Потом два дня ждали ветра в Кротоне, посетили Керкиру, Левкаду, Кефаллению и прибыли в Патры. Здесь снова ждали ветра, приняли попутных пассажиров, Салмоней провернул свои мутные делишки, после чего двинулись дальше в последний день месяца скирофориона[32].

Караван сей состоял не из купцов. То есть, обыкновенно "Тавромений" как раз оным "купцом" и являлся, возил грузы между своей родиной, Коринфом, Сиракузами и Тарентом, но на сей раз он был нанят для другого дела.

В те летние дни на Сицилии завершались поистине великие дела. Несколько лет назад коринфяне, устав безучастно взирать на то, как их колония изнывает под пятою тиранов и рискует в скором времени и вовсе угодить под власть чужеземных захватчиков, послали на Сицилию достойнейшего из своих сынов, Тимолеонта, сына Тимодема. Сей муж был уже весьма немолод, но отличался мудростью, честностью и благородством, ещё в юности приобрёл репутацию умелого воина и опытного стратега, а более всего в жизни ненавидел тиранов, двое из которых привели Сиракузы к краю пропасти.

Гикет, правитель города Леонтины разбил в сражении тирана Сиракуз Дионисия, сына Дионисия и занял большую часть города. Побитый заперся на острове Оргития, главной цитадели Сиракуз, а порт захватили карфагеняне, союзники Гикета. Тимолеонт высадился с тысячей воинов в Тавромении, где получил поддержку архонта Андромаха.

Сицилийские эллины не спешили присоединяться к Тимолеонту, подозревая в нём очередного властолюбца, но некоторые всё же ему поверили и прислали помощь. Коринфянин одержал победу над одним из отрядов Гикета, после чего сам Дионисий, потерявший всякую надежду достичь могущества своего отца, вступил в переговоры и предложил сдаться. Тимолеонт послал на Оргитию четыреста человек под началом лохагов Телемаха и Эвклида, а низложенный Дионисий, лишённый всякой власти, как частное лицо отбыл в Коринф, где стал вести жизнь бедного философа и в скором времени едва не уподобился известной "собаке" Диогену[33].

Тем временем Гикет призвал на помощь карфагенянина Магона и тот занял Сиракузы огромным войском. Коринфяне удерживали только Оргитию. Сам Тимолеонт находился на севере Сицилии, вскоре он получил подкрепления из Коринфа. Пожилой стратег всё равно по числу воинов значительно уступал противнику, однако боги вынули для него счастливый жребий: Магон поддался подозрениям, будто нанятые им эллины намереваются предать его и перейти к Тимолеонту. Не вняв уговорам Гикета, который пытался доказать мнительному карфагенянину, что дела обстоят совсем не так, Магон неожиданно для всех посадил войско на корабли и отбыл в Африку. Без его поддержки Гикет очень скоро потерпел поражение и Сиракузы освободились от тиранов. Тимолеонт разослал гонцов, дабы они повсюду призывали сиракузян-изгнанников возвращаться на родину. Город снова ожил, а Тимолеонт взялся за других сицилийских тиранов.

Магон внезапно осознал, что ему не избежать обвинений в трусости, и, не вынеся стыда, покончил с собой. Однако разъярённые его малодушием карфагеняне этим не удовлетворились и распяли на кресте труп полководца. Войско отдали под начало Гасдрубала и Гамилькара и вновь отправили к берегам Сицилии с намерением раз и навсегда покорить весь остров. Огромный флот перевёз семьдесят тысяч воинов, боевые колесницы, разобранные машины. Одних ситагог[34] насчитывалось несколько сотен.

Захватчики высадились в Лилибее. Весть о размерах вражеского войска вселила в сердца наёмников Тимолеонта великий страх и когда он объявил, что выступает навстречу карфагенянам, многие решили, будто старик совсем рехнулся. Как можно противостоять такой силище, шестикратно уступая ей в числе? Многие дезертировали, а оставшимся Тимолеонт невозмутимо заявил, что это даже хорошо — трусы обнаружили себя ещё до битвы.

Тимолеонт выступил навстречу варварам. По дороге ему попались мулы, гружённые сельдереем. Воины сочли это дурным знаком, ибо сей травой украшались надгробия, однако пожилой стратег дал другое толкование. Он напомнил, что венками из сельдерея коринфяне награждают победителей Истмийских игр, следовательно, боги послали доброе предзнаменование.

Два войска встретились возле реки Кримис незадолго до солнцеворота. Над рекой стоял густой туман и ничего не было видно, однако шум, не стихающий гул явственно давал понять — впереди, скрытые клочьями серой мглы, движутся тысячи, десятки тысяч людей и лошадей.

Когда солнце поднялось выше, туман частично рассеялся и лишь вершины холмов оставались будто скрыты облаком, которое легло на землю. Однако стало видно, что речную долину занимает огромное войско и оно уже приступило к переправе. Впереди шёл "Священный отряд", отпрыски знатнейших семейств Карфагена. Их было легко узнать по дорогим доспехам и белым щитам. Позади толпились полчища разноплемённых наёмников.

Тимолеонт не медлил ни минуты. Увидев, что "Священный отряд" переправился, он отдал приказ коннице атаковать его, и сам с пехотой начал спускаться в долину. В спину эллинов подгонял усилившийся ветер. Он развеял остатки тумана, но светлее не стало — солнце заволокло тучами, стремительно приближалась гроза.

— А верно говорят, будто сам Астрапей[35] варваров ударил молниями? — спросил лохага Салмоней.

— Не врут, — подтвердил Телемах, — врезал так, что лично я там чуть не обосрался. А мне же не к лицу. Начальник, как-никак. Сколько лет на свете прожил, а такой жуткой бури не видывал. Зевс, конечно, варварам знатно приложил, да только малость не доглядел, что и мы там в грязи копошимся, гимны ему орём, так что и нас заодно не слабо нахлобучило.

Карфагеняне выдержали первый натиск эллинов, но тут грязно-серую вату над головой с треском и жутким грохотом рассекли нити бело-голубого огня и на смертных обрушилась стена ливня. Воды с неба хлынуло так много, что Кримис вспучило в считанные минуты. Он вышел из берегов и сделал переправу совершенно невозможной. Бурные потоки даже легковооружённым не давали выплыть, а закованным в панцири река сразу стала могилой. "Священный отряд" вяз в грязи, тяжёлые доспехи, промокшие долгополые одежды сковывали движения бойцов. Эллинам, сражавшимся в льняных панцирях, приходилось легче.

Карфагеняне не выдержали и обратились в бегство, но перед ними была взбесившаяся река, которая забирала жизни десятками. В спины жалили эллинские копья. Поистине, пришельцы понесли бы куда меньшие потери, если бы нашли в себе мужество продолжать бой лицом к лицу с противником.

Ливийские и нумидийские наёмники, увидев избиение "Священного отряда", бросились врассыпную. Войско Гасдрубала и Гамилькара перестало существовать.

Победа была полная, а добыча невиданная. В руки Тимолеонта попало множество пленных и лагерь карфагенян со всем добром. Вокруг шатра пожилого стратега победители сложили горы оружия и доспехов. Ещё три дня по берегам вниз по течению реки собирали трупы. И все эти три дня эллины сооружали огромный трофей.

По возвращении в Сиракузы Тимолеонт нанял несколько торговых кораблей для перевозки части добычи в Коринф, дабы выставить напоказ в храмах и подать благой пример всем полисам, ибо повсюду храмы украшены добычей, взятой у соседей в междоусобицах, и только в Коринфе они будут прославлены оружием, отнятым у варваров.

Этой добычей и был нагружен "Тавромений", а также три судна поменьше. Они везли тысячу самых дорогих и красивых панцирей и шлемов. Несколько сотен мечей и белых щитов. Золотые украшения, снятые с трупов несчастных сыновей властителей Карфагена. И эти дары были лишь малой долей от привалившего Сиракузам добра.

Часа через три после выхода из Патр флотилия достигла самой узости залива, а ещё через час вышла на простор. Кормчие держались берега Пелопоннеса, что и понятно — так путь в Коринф короче.

Ещё до полудня, когда только-только миновали город Эгион, проревс[36] "Тавромения" с тревогой позвал навклера[37].

— Смотри-ка, хозяин!

Впереди показалось какое-то судно. Оно шло на вёслах навстречу флотилии. Паруса убраны.

Купец прищурился.

— А вон ещё! — проревс вытянул руку, указывая на северо-восток.

Там виднелся низкий длинный силуэт, с двумя едва различимыми мачтами без парусов.

— Не нас ли пасут, Салмоней?! — крикнул кормчий.

— Только боги знают… — проговорил купец, напрягая зрение.

— Да не, вряд ли специально нас караулят. Скорее просто на удачу рыщут, — предположил проревс.

— Кто это? — спросил купца Телемах.

— Алифоры, — пожал плечами тот, — кто же ещё?

По виду толстяка нельзя было заподозрить, что он испуган или хотя бы встревожен. Само спокойствие.

— Пираты? — переспросил лохаг.

— Ага. Борт низкий. Скорее всего две гемиолии.

Гемиолия была изобретением киликийских пиратов. У судна с двумя рядами вёсел убрали в носовой части половину банок верхнего ряда и настелили там сплошную палубу. Получилось отличное оружие в умелых руках. В погоне за добычей гребли полтора ряда вёсел. На открытой носовой палубе собирались застрельщики, которым не мешались банки под ногами. При сцеплении с жертвой верхние гребцы вступали в бой, а нижние готовились в случае неудачи проворно отработать назад.

— У каждой по две мачты, — сказал проревс с некоторым удивлением в голосе.

— Видать, критяне чего-то нового намудрили, — ответил Салмоней, — с них станется.

— Думаешь, полезут? — спросил Телемах.

— Рискнут сунуться, наши отгонят, — купец кивком указал на триеры сопровождения. — Да вряд ли сунутся. Я бы не рискнул.

— Ты бы? — удивился лохаг.

Толстяк усмехнулся, но не ответил.

Передняя гемиолия стремительно приближалась. Триеры увеличили темп гребли, вышли вперёд. Матросы на них начали убирать паруса, стало быть, там предполагали, что возможно придётся маневрировать для атаки. Паруса помешали бы.

— Рисковые парни, — цокнул языком купец, с нотками удивления в голосе.

— Кто? — спросил Телемах.

— Разбойные. Кто бы это мог быть? Жадный Ойней в эти воды не суётся. Да и Зоил, уж на что его Безумным кличут, на триеры полез бы только при большом превосходстве и твёрдой уверенности, что добыча того стоит. А Кимон Крохобор и подавно.

— Поднять щит, хозяин? — спросил проревс.

— Не надо, — покачал головой купец, — если эти дурни совсем страх потеряли, то сейчас и кой-чего другое потеряют.

— Что это за щит? — спросил Телемах.

— Знак. Щит с калидонским вепрем. Дескать, навлон[38] уплачен.

— И что, верят?

— Через раз. Но хоть сразу резать не кидаются. У меня ещё пергамент есть с критским клеймом. Ему верят. Конечно, бывает, совсем беззаконные ублюдки лезут, на знаки им плевать. Но то чаще всего мелкие сошки. И ловят себе подобную мелкую рыбёшку. Как выстроил я "Тавромений", да стал на нём ходить, такие не лезли. А с "глубокоуважаемыми" у меня дела в порядке. Я, почитай, пять лет за меч не брался.

Телемах скосил глаза на необъятное пузо купца и скептически хмыкнул.

И тут случилось странное.

Нос приближавшейся гемиолии заволокло белым облачком и почти сразу раздался грохот, будто Громовержец перун свой метнул. Телемах недоумённо поглядел вверх. Неужто туча незаметно подкралась? Нет, чистая синева.

Одна из триер, первая, будто споткнулась. Её повело в сторону. Люди на катастроме, боевой палубе, забегали, засуетились. Телемаху показалось, что их вроде бы стало меньше. Гемиолию снова заволокло белёсым дымом, раздался треск, на сей раз потише, будто полотно разрывали. Донеслись крики.

— Это что ещё такое? — нахмурился Салмоней.

— Смотри, хозяин! — закричал купец, указывая на вторую гемиолию.

На ней подняли два невиданных треугольных паруса, она повернула к конвою и быстро приближалась. Чуть ли не против ветра!

Первая гемиолия тем временем проворно увернулась от тарана второй триеры и сцепилась с ней. Там заплясали мечи.

— Что-то мне это всё не нравится… — пробормотал Телемах, нащупал меч на бедре и бросился в трюм, за щитом и шлемом. Наматывать на себя лён уже не было времени.

Снова раздался грохот и борт "Тавромения" взорвался дождём щепок. Несколько человек закричали и повалились на палубу. Четверо уже не поднялись. Один матрос держался за живот, катался по палубе, поджав ноги, и выл. Другой орал, глядя на окровавленный обломок кости, торчавший из плеча вместо руки.

Телемах вернулся на палубу в тот момент, когда чужой корабль ткнулся в развороченный борт "Тавромения". От удара лохаг едва не скатился обратно в трюм. Еле удержал равновесие. Снова раздался треск, палубу заволокло дымом из которого появились фигуры странно одетых людей в необычных бронях. Они сцепились с гоплитами Телемаха. Замелькали кривые мечи. Пираты что-то орали, но лохаг ни слова не разобрал. А вот крики моряков "Тавромения" звучали понятно:

— Спасайся!

Телемах увидел Салмонея. Толстяк лежал на палубе ничком, а возле головы его растекалась тёмно-красная лужа.

— Аллах Акбар!

На лохага бросился чужак, с ног до головы закованный в железо. Телемах прикрылся от удара щитом, припал на колено и сделал выпад в бедро, но его клинок бессильно проскрежетал по мелким железным колечкам, напоминавшим рыбью чешую. Следующий удар расколол край щита лохага. Телемах с колена рывком бросился вперёд и сбил чужака с ног. Сам вскочил, но тут же столкнулся с кем-то. Хрипящая перекошенная рожа. Горло вскрыто, кровь бьёт фонтаном.

Телемах попятился. Чужак поднялся, походя рассёк мечом пробегавшего мимо моряка. Ещё один матрос упал на колени, закрылся руками.

— Пощади!

Взмах кривого клинка и голова катится по палубе, скользкой от крови.

— За борт, ребята! Спаса-а-а…

Лохаг затравлено бросил взгляд направо-налево. Пираты резали его и салмонеевых людей. Двое гоплитов ещё сопротивлялись, остальные лежали или барахтались в воде. И верно, надо рвать когти.

Телемах метнул в железного убийцу щит, и перевалился через борт. Ударился о воду спиной. Вода попала в нос и лохаг в панике задёргался, выпустил меч и стащил шлем. Извернулся и вынырнул. Рядом с его головой что-то плеснуло. Не иначе стрела или дротик. Телемах судорожно вздохнул и снова нырнул, успев выхватить глазами близкий берег.

Афины, семь дней спустя

В тот день Аполлон особенно зверствовал. Жарило так, что уже ни широкополая шляпа, ни полотняный навес не спасали от злых Фебовых стрел. В полуденном мареве казалось, что плавятся стены храмов и общественных зданий. Несчастные рабы, выставленные на продажу, обливались потом и массово лишались чувств. Особенно худо приходилось тем, кто родился в странах с менее жарким климатом. Совсем взбесился Феб. Рассердился, что ли, на кого?

Агора начала стремительно пустеть чуть ли не на два часа раньше обычного и на Панафинейской улице вновь, как и утром, возникла людская река. Два потока — один в сторону Акрополя. другой к Керамику. Покупатели, нищие, воры и всякий праздно шатавшийся люд, спешили убраться в тень. Торговцы, трапедзиты-менялы не высовывали носа из-под камышовых навесов. Некоторые плюнули, оставили товар на попечение доверенных рабов и отправились по домам в надежде, что на вечерней прохладе народ ещё подтянется. А многие начали сворачиваться, рассудив, что навара сегодня уже не предвидится.

Возы зажиточных селян, покидавших Афины по Элевсинской дороге, создали возле Священных ворот затор, из-за чего вывели из себя всадника, который пытался проехать в город.

— Ну чего ты плетёшься, как беременная вошь! Давай быстрее!

Разгорячённый конь под всадником нетерпеливо пританцовывал, ожидая, пока пара волов степенно протащат почти пустую телегу, на которой восседало два человека. Один из селян невозмутимо показал всаднику неприличный жест. Тот в ответ обложил его семиэтажной бранью. Под это дело один из волов решил удобрить посыпанную гравием улицу.

— Пусти деревню, весь город засрёт! — прошипел всадник и толкнул коня пятками в бока, торопясь проскочить, пока в ворота не полез следующий воз.

Разгоняя народ и собачась с недовольными, всадник кое-как доехал до храма Урании. Здесь свернул направо и мимо храма Тесея проехал переулками до восточной оконечности холма Нимф. Здесь находилась цель его путешествия, небольшой неприметный домик.

Всадник спешился и постучал в дверь. Внутри немедленно раздался собачий лай. Открыл привратник, старый раб-домоправитель.

— Кто там ломится? — спросил он недовольно, — а, это ты, господин Ликург.

— Демосфен дома? — спросил всадник.

— Дома, где ж ему быть, в такое-то пекло. Экклесия не собиралась сегодня.

— Прими коня. Пусть отведут на заезжий двор "У Посидея". Он возле Мелитских ворот.

— Знаю я, — недовольно сказал раб.

— Посидею скажешь, что сей конь Филиска из Элевсина и за наём уже уплачено. А ещё не мешкая пошли кого-нибудь за Гиперидом.

— Кого-нибудь… — недовольно проворчал раб, — полный дом бездельников у нас, посылать кого-то куда ни попадя…

— Ну сам сбегай! Дело важное! Промедлишь, попрошу Демосфена палкой тебя угостить.

Раб скорчил кислую рожу и принял поводья, а Ликург, немолодой уже, но крепкий коренастый муж, провёл рукой по лысине, стирая пот, и поспешил в перистиль, где его встретил крупный пёс. Ликург протянул ему руку.

— Где твой хозяин, Прокион?

Пёс руку понюхал и пару раз лениво вильнул хвостом. Хозяин обнаружился в одной из комнат. Ликург отыскал его, бесцеремонно заглядывая во все двери, будто у себя дома. Пёс шёл следом и не думал протестовать.

— Радуйся, Демосфен!

Худой, болезненного вида мужчина лет сорока отложил папирус и поднял на вошедшего усталый взгляд.

— Да я-то гадуюсь. С самого нового года[39] что ни день, то пгаздник от вестей с Пгопонтиды. Весь двог от злости заплевал. Где тебя носит?

Демосфен картавил с детства и дабы над ним не смеялись немало сил положил на избавление от сего недостатка. Декламировал стихи на берегу моря, набрав в рот мелкой гальки. Дразнил Прокиона, тогда ещё щенка, и пытался воспроизвести его рычание. Досадный изъян удалось побороть. Почти. Когда Демосфен выступал на Пниксе хорошо подготовленным, когда каждый его нерв был натянут, как струна, когда каждое слово речи было многократно проговорено дома и намертво врезано в память, он не ошибался. Но если вдруг что-то шло не по плану, он сбивался и давно изжитые недостатки проявлялись вновь. Бывало, Демад, соперник, приходил в такие минуты ему на помощь, отвлекал внимание толпы и дарил драгоценные мгновения, чтобы вновь собраться. Демосфен Демаду подобным великодушием никогда не отвечал.

В кругу друзей и соратников он был более расслаблен, нежели на людях. Не боялся, что над ним станут смеяться, потому картавость слышалась явственнее.

— Я из Коринфа, — сказал Ликург, — только что приехал. Гнал, что было мочи, трёх лошадей сменил. У тебя есть чем горло промочить? Умираю от жажды.

Демосфен молча протянул ему кальпиду, стоявшую на полу возле стола. Ликург нетерпеливо принял кувшин и сделал большой глоток. Поперхнулся, закашлялся.

— Это что, вода?

Демосфен кивнул. Ликург недовольно фыркнул.

— Асказывай, что ст'яслось.

— Стряслось… Бурлит Коринф. Кипит и клокочет. Какие-то ублюдки захватили трофей Тимолеонта.

— Захватили? — приподнял бровь Демосфен.

— Ну да. В море напали на караван, который вёз добычу. Ты ведь уже слышал про неё?

— Да.

Вести о громкой победе Тимолеонта достигли метрополии и разнеслись по всей Элладе ещё полмесяца назад.

— Перебили всех. Лохаг Телемах чудом спасся и ещё трое с ним. Они и рассказали.

— Тимолеонт что, не дал никакой защиты?

— Вот то-то и оно, что дал. Было сопровождение и воины. Всех перебили.

— Кто же осмелился? — Демосфен едва заметно дёрнул плечом, — неужто пигаты так обнаглели?

— А вот это тайна. Телемах несёт такое, что впору усомниться в его душевном здоровье. И усомнились, кстати, да вот только остальные подтверждают. И ещё эти слухи о Навпакте…

— Те же самые газбойники?

— Очень похоже. Какие-то варвары на странных кораблях. Телемах рассказывает про невиданное оружие, которое разит издалека с грохотом и дымом. Про Навпакт такое же говорили. И люди, дескать, с ног до головы в железе. Кстати, он не уверен, что это люди.

— Его, конечно, подняли на смех?

— Куда там. У страха глаза велики. Такие слухи бродят, что обосраться можно.

Демосфен поморщился. Он не любил этих словечек, свойственных гончарам или морякам и не упускал случая съязвить в адрес Демада, сына рыбака, которого толпа любила за простоту речи. Впрочем, Демосфену приходилось признать, простота здесь вовсе не была тождественна косноязычию. Красноречием Демад и его соратник Эсхин блистали, как никто другой. Причём красноречием спонтанным, природным, без капли вложенного труда.

— Никто не знает кто это и откуда, сколько их. Говорят, варвары. Странно одеты, странная речь, оружие, корабли. И самое главное, Телемах рассказал, что и боя-то как такового не было. Избиение было. Как щенят разметали. И знаешь, я ему верю. Этот парень взял Оргитию с четырьмя сотнями и потом держался там вместе с Неоном против многотысячной рати Гикета. При Кримисе сражался, а ты слышал, что об этом деле говорят?

— Слышал, — скривился Демосфен, — дескать, Зевс пегуны метал и г'омом г'емел. Ты сейчас то же самое говоишь. Как такому веить-то?

На пороге появился раб и тут же посторонился, пропуская кого-то внутрь.

— Гиперид? — удивился Ликург, — не ждал тебя так быстро.

— Я сам шёл сюда, — сказал Гиперид, сын Главкиппа, оратор, ближайший друг и соратник Демосфена, — есть важные новости.

— И у тебя тоже?

Гиперид вопросительно взглянул на Ликурга и тот быстро пересказал всё то, что поведал Демосфену.

— Любопытно, — заметил Гиперид, — а ведь тут видна явная связь с моими новостями.

— А у тебя что?

Гиперид протянул узкую и длинную полосу папируса. То была скитала, тайнопись. Чтобы её прочитать, скиталу следовало обернуть вокруг палки, тогда разбросанные по папирусу буквы складывались в слова. Нужно было лишь знать толщину палки.

— Сообщение от Аристогейтона. Доставили утром с Тенара. Там появились какие-то странные пришельцы. Подошёл флот, полторы дюжины кораблей, необычного вида. Вот как ты, Ликург, описал. Паруса треугольные. И люди странные. Варвары, но никто таких прежде не встречал.

— Напали?

— Нет. Их там довольно много, но ведут себя миролюбиво. Платят. Вроде никого не задирают. По-нашему не говорят. Вернее, кто-то там говорит, объясниться кое-как сумели, но большинство всё одно, что немые. Аристогейтон пишет, что по повадкам похожи на наёмников.

— Ну а кому ещё быть на Тенаре? — хмыкнул Демосфен.

— Но, чтобы варвары… Когда такое было?

— Чудеса, — сказал Демосфен, улыбнувшись.

— А вот ты зря улыбаешься, — мрачно сказал Гиперид, — ничего весёлого тут нет. Аристогейтону удалось узнать у их главного, чего они хотят и куда направляются. Они и верно, хотят наняться на службу. Угадай с трёх раз, к кому?

Демосфен поджал губы.

— Да-да, — покивал Гиперид, — только этого нам и не хватало.

— Если это те же самые люди… — прошептал Ликург.

— А вот это в'яд ли, — оборвал его Демосфен, — они же газзоили Навпакт. А чей гагнизон стоял в Навпакте?

Гиперид и Ликург переглянулись.

— Всё интереснее становится, — медленно проговорил Гиперид.

Мыс Тенар

Всякий знает, что полуостров Пелопоннес напоминает Посейдонов трезубец. В южной своей части он вонзается в море тремя огромными выступами, средний из которых оканчивается мысом, носящим имя Тенар.

Место это довольно мрачное. Путешественникам здесь показывают пещеру, ведущую прямиком в Аид. Именно из неё в стародавние времена Геракл вывел трёхглавого пса Кербера. Время от времени находится дурень, желающий проверить правдивость этих рассказов, но со времён великого героя больше никто этим путём в подземное царство не проник. А если и проник, то назад уж не вышел. Тех же, ущербных умом, кто уверял, будто куда-то они там пролезли и что-то видели, многократно ославили, как лжецов, ввиду отсутствия доказательств.

Со времён Геракла прошло немало времени, и ненаселённый прежде угол теперь отличался многолюдством. Здесь стоял храм Посейдона Асфалея, служивший убежищем беглым спартанским илотам. В близлежащих удобных гаванях, Ахиллее и Псамате, во множестве останавливались купеческие корабли. А ещё тут располагался постоянный лагерь наёмников.

Он существовал уже около ста лет и за это время превратился в настоящий город, подобных которому в Элладе (да и не только в ней) не сыскать. Каменных строений тут немного. Вместо однообразных домиков лагерь пестрил шатрами всевозможных расцветок, от скромных полотняных, выбеленных на солнце, до богатых, выкрашенных в кричащие цвета. Поселение постоянно меняло форму, то увеличивалось, то уменьшалось.

Каждый год в конце зимы лагерь разбухал неимоверно, наполнялся народом, кормившимся с кончика копья. Наёмники всех мастей собирались на Тенаре в ожидании нанимателей. Те не заставляли себя ждать. Тут бывали стратеги, тираны и даже цари, не говоря уж об их многочисленных поверенных. Тут можно было за полдня купить целую армию. Были бы деньги.

Вся эта пёстрая орава, скучавшая в ожидании отправки на какую-нибудь войну, постоянно хотела жрать, поэтому на Тенаре располагался ещё и один из самых многочисленных в округе рынков. Сюда ежедневно гнали скот, ежечасно сгружали с кораблей хлеб и прочие припасы. Большинство каменных строений на мысе были питейными заведениями, а также домами утех.

С наступлением зимы те мистофоры[40], которым некуда было больше податься, подтягивались в своё привычное обиталище, если, конечно, им удавалось пережить летнюю кампанию и не застрять где-нибудь на чужбине. Бывало, наниматели начинали сговариваться с наиболее авторитетными вождями уже с осени, чтобы по весне получить полностью сформированные отряды. Обычно к лету Тенар пустел, но в этот раз получилось иначе. Больших войн ни в Элладе, ни в отдалённых уголках Ойкумены не велось. Длительное бодание афинян с македонским царём Филиппом затихло (хотя и не прекратилось совсем), да к тому же подошло время очередных Игр в Олимпии, когда все эллины задумывались о том, что неплохо бы вложить мечи в ножны, ибо воевать сейчас — большой грех.

На сей раз на Тенаре одних только мистофоров собралось около пяти тысяч человек. Приехало четверо ксенагов[41]. Трое из них люди известные: афиняне Аристогейтон и Афинодор, родосец Ликомед. Четвёртый — Агафон из Пидны, македонянин. Вот его мало кто знал, обитатели Тенара привыкли, что от Филиппа ксенагом приезжает Эврилох-линкестиец, но пронёсся слух, будто он теперь назначен иеромнемоном[42] в Дельфах.

Ксенаги друг с другом общались вежливо, Аристогейтон даже устроил небольшой симпосион, куда пригласили и Агафона, даром, что враг. Никто вербовку не начинал. Мистофоры предположили, что ксенаги ждут окончания Игр, хотя это было необычно, в прошлые годы Игры торгу за копья не препятствовали.

Наёмники нервничали, у многих кончались деньги.

— Эй, Главк? Слышь, что там говорят-то? Дело-то будет? Ну хоть какое-нибудь? На Эвбее-то что, всё уже?

— Да пёс его знает, — пожал плечами грамматик[43] наёмников, этолиец по имени Главк, муж лет тридцати, загорелый дочерна, что твой эфиоп, — вроде всё. Говорят, Каллий лёг под афинян, а Филиппу будто бы насрать.

— Да ладно? — недоверчиво отстранился вопрошавший, мужчина одних лет с этолийцем, но выглядевший старше, чему виной была приметная седая прядь в волосах. — Чего тогда Филипп в позапрошлом годе так за неё бодался?

— Так, это как? Ты там был?

— Не, рассказывали.

— Ты, Патрон, больше слушай досужих болтунов. Плевал Филипп на эту вашу Эвбею, ему фракийские дела важнее.

— Ага, плевал, щас, — влез в разговор наёмник, подошедший с Патроном, — если бы плевал, хрен бы послал Пармениона. Парменион ему кто? Правая рука!

— И много ли македонян царь послал на Эвбею с Парменионом? — насмешливо спросил Главк и сам же ответил, — ни одного!

— Эврилоха ещё, — напомнил Патрон.

Несколько человек, подошедших послушать, засмеялись.

— Ну да, вот рать-то великая, целых два стратега!

В начале лета пришли новости, что большое македонское войско стоит лагерем возле Кардии. Знатоки сразу же "раскусили" намерения Македонянина:

— Ну вот видите, стало быть, Филипп снова будет за Херсонес Фракийский с афинскими клерухами[44] перетирать. Как в том году. Скоро, братья, работа будет.

— А ты, Главк, за кого встанешь? За афинян или Филиппа?

— Да мне как-то насрать. Кто больше заплатит.

Патрон, услышав эти слова, поморщился и сплюнул.

— А я вот, братья, думаю, что к афинянам идти не стоит, — подал голос другой наёмник.

— С чего бы это? — спросил Патрон.

— Вы слыхали, Демосфен недавно орал, что, мол, наёмникам надо платить не больше двух оболов в день, как гребцам. Дескать, денег в казне мало.

— Чего-о?! А не пошёл бы он Кербера за хвост дёргать?! — возмутился кто-то в толпе.

— Тю, Кербер! Пусть лучше Македонянина за хвост дёрнет! — насмешливо заявил Патрон, — если не сдриснет!

— Как бы сам Македонянин не сдриснул.

Патрон поискал глазами говорившего.

— Это кто тут такой борзый? Иди-ка сюда!

— Оставь его, Патрон, — сказал Главк, — пойдём лучше, промочим горло.

Тот пожал плечами. Вдвоём они начали проталкиваться из собравшейся толпы, где все, стараясь перекричать друг друга, обсуждали перспективы заработка.

— Эй, Патрон! — окликнули вслед, — а что ты год назад не пошёл на Эвбею, когда Эврилох предлагал драхму?

Тот не ответил, а вопрошавшего одёрнули:

— Ты чего дурень? Не знаешь, что ли? Он же фокеец. И на Крокусовом поле был, сопляком ещё. Еле спасся. Никогда он к македонянам не пойдёт. Ни за драхму, ни за талант.

— А-а…

— Вот то-то оно.

Через несколько дней так всех интриговавшее поведение Филиппа прояснилось. Зашедший на Тенар купец огорошил всех новостью, что македонское войско выступило к Боспору Фракийскому.

— Не иначе, на Перинф, — авторитетно заявил Главк, которого не зря избрали грамматиком и доверили ему ситархию, "хлебную казну" — боги одарили его не только крепким сложением, но и недюжинным умом.

— Это почему?

— Так в Дельфы не ходи — ему же Боспор нужен. Будет под ним пролив, считай всё одно, что ещё одну Пангею взял. Только там золото в горе, его ещё добыть надо, а тут кораблики снуют по морю, туда-сюда. Захотел — открыл пролив, не захотел — закрыл. Сколько пошлину назначил, столько и заплатят. А не заплатят — кое-кто с голодухи так взвоет, что в Афинах головы полетят.

— Так Перинф же не на проливе.

— Верно. На проливе Византий. Но чтобы до него добраться, сначала нужно взять Перинф.

— А чего он ждал-то тогда возле Кардии? — спросил кто-то недоумённо, — афинян дурил? Как по мне, так просто время зря терял.

— Это всё оттого, — важно пояснил купец, привёзший новости, — что македонские цари в месяце десии войны не начинают. Примета дурная. Десий ихний, это по-нашему таргелион. Вот он и ждал, пока месяц несчастливый кончится.

Последующие вестники слова купца подтвердили. Филипп с тридцатитысячным войском осадил Перинф, один из трёх последних независимых городов на берегах Пропонтиды. Аристогейтон тут же перестал здороваться с Агафоном. Не иначе, хотел этим изобразить благородное возмущение коварством Филиппа, да только забыл, что здесь такой игры не ценят, только насмешки и приобрёл.

Агафон, ко всеобщему удивлению, обществу ничего не предложил. Люди начали шептаться, что он, похоже, набирать войско и не будет. Не иначе, приехал всего лишь за афинскими ксенагами следить. Афиняне тоже ничего не предпринимали, а родосец Ликомед, про которого знали, что он служит персам и водит дружбу с братьями Ментором и Мемноном, и вовсе уехал.

Вскоре на мысе появился ещё один афинянин — Аполлодор. Вот он и начал торг, да такой, что все ахнули — сразу же предложил семь оболов. Мистофоры, обалдев от неслыханной щедрости, выстроились в очередь. Самые бывалые спрашивали друг друга — в чём подвох? Впрочем, это очень быстро выяснилось. Аполлодор не говорил, какова цель предприятия. Даже туманных обмолвок не допускал и это очень настораживало. Число охотников мигом поубавилось.

— Это у кого такие деньжищи-то?

— У персов, у кого же ещё.

— А что сейчас у персов-то? Кто слышал?

— Да хрен знает. Египет вроде подмяли, "пурпурных" проучили…

— Может усобица опять какая? Ну, как с Киром? За семь-то оболов затащат в такую задницу, что неба родного не увидишь.

— Небо, оно везде одинаковое.

— Много ты понимаешь!

Всё же три тысячи изъявили желание присоединиться к Аполлодору. Среди них был и Главк со всем своим отрядом. Его приятель Патрон долго колебался, но в конце концов решился последовать за этолийцем.

К мысу подошли несколько десятков корыт, разной степени ветхости. Ксенаг принёс щедрые жертвы Посейдону, и вся компания отбыла в неизвестном направлении.

Оставшиеся несколько дней пребывали в задумчивости, а ну как прогадали. Аристогейтон посулил те самые два обола в день за службу на Эвбее.

— Да ну его к воронам! За такие деньги пусть афиняне сами с Филиппом воюют.

— Да какая там теперь война? Отвоевались уже. Даже щит расчехлять не придётся, а деньги какие-никакие платят. Не слыхал что ли? Плюнул Филипп на Эвбею.

— Плюнул, ага. Как бы вам в том плевке не утонуть.

Тем не менее, сотни четыре охотников собрали нехитрый скарб и во главе с Афинодором, помощником Аристогейтона, выступили на север. Старший из афинян остался. Очевидно, приглядывать за македонянином.

Мистофоры начали разбредаться, кто куда. Лагерь пустел.

Вскоре одна за другой с разницей в десять дней пришли две новости. Одна о том, что огромное войско карфагенян высадилось на Сицилии, а другая поведала, будто оно уже разбито Тимолеонтом при Кримисе.

Ещё через полмесяца случилось небывалое. На мысе высадились карфагеняне, посланцы военачальника Гискона. Они объявили, что набирают охотников для нового похода на Сицилию. Плату обещали очень щедрую. Кое-кто соблазнился, но таких нашлось немного. Всё же карфагеняне прежде эллинов не нанимали, никто не знал, можно ли доверять этим варварам. Да и впрягаться за них после славной победы Тимолеонта мало кому захотелось.

Буквально на следующий день после их отбытия на Тенар приехал коринфянин Демарат, соратник Тимолеонта. Он был уже немолод, как и его командир, но тоже известен и славен. При Кримисе командовал конницей и был легко ранен в ногу. Тимолеонт отпустил товарища домой на излечение.

Демарат ехал вместе с Телемахом, но в Патрах они расстались. Пожилой стратег с несколькими спутниками решил завернуть на Тенар, дабы попытаться сослужить Тимолеонту ещё одну службу. Несмотря на славные победы, войско гонителя тиранов изрядно поредело. Гикет ещё не был побеждён и ему даже удалось разбить крупный отряд наёмников Тимолеонта. Война на Сицилии продолжалась и требовалось восполнить ряды бойцов.

Демарат не особенно рассчитывал набрать войско. Знал, что сейчас, скорее всего, лагерь уже пустует, но решил попытаться. Увидев, что оказался прав, засобирался домой, но задержался на пару дней, в результате чего стал свидетелем очередного удивительного события, на которые оказался столь богат мыс Тенар в это лето.

— Не делайте резких движений, сеньоры, — предупредил Каэтани, когда под килем баркаса зашуршала галька, — нам ни в коем случае нельзя восстановить этих людей против себя. От этого зависит наше будущее.

— Мне начинает казаться, что вы излишне осторожны, дон Онорато, — заметил Николо Империале, окинув взглядом толпу на берегу, — щиты и копья. Ни лат, ни даже маломальских арбалетов нет. Что они противопоставят пушкам?

— Предлагаете действовать, как Луччиали? — спросил Каэтани.

— Много ли мы знаем, как он действует? — буркнул де Коронадо. — Одни лишь слухи. Неизвестно, можно ли им доверять.

Он посмотрел на герцога, для чего ему пришлось повернуть весь корпус, ибо его сковывали латы, и добавил:

— Может бы вы, дон Онорато, их неправильно поняли.

— В себе я не сомневаюсь, — сказал Каэтани, что было, в общем-то, лукавством. Сомневался, да ещё как.

Он спрыгнул на берег, обернулся:

— Господа, мы всё это обсудили уже неоднократно. Прошу вас, держите себя в руках. Вспомните о судьбе Магеллана и ди Алмейды. Они пали от рук голозадых дикарей с палками, а перед вами воины, коим предстоит покорить полмира с Александром.

— Как-то не очень в это верится, — пробормотал Николо и надел бургиньот.

Следом за герцогом на берег сошёл Хуан Васкес, за ним Империале, Мартин де Чир и пятеро солдат. На галерах, которые становились на якорь, за главного остался Хуан де Риваденейра.

Каэтани положил левую руку на эфес меча, а правую поднял и крикнул:

— Эмейс эйреникос!

На берегу столпилось несколько сот человек. Многие с оружием. Большие расписанные яркими красками круглые щиты, копья, мечи. На солнце блестели начищенные бронзовые шлемы. Люди молчали и недоверчиво разглядывали пришельцев.

Явление многочисленного флота на Тенар было в общем-то обыденным явлением. Даже двум десяткам карфагенских гаулов, зашедших недавно, никто поначалу не удивился. Но эти странные "длинные" корабли, явно боевые, с невиданными треугольными парусами, заставили берег прийти в движение. Мистофоры похватали оружие. Их вожаки попытались составить из обитателей лагеря фалангу, но ничего похожего на строй у них не получилось. Немудрено: лучшие гоплиты давно разъехались и в лагере коротал время всякий сброд. Скорее они представляли собой толпу зевак с оружием, чем воинов.

Не опуская руку, Онорато, медленно двинулся вперёд. Он не надел латы и даже поддоспешную куртку. Демонстративно красовался в белоснежной камисе с пышными манжетами. Его примеру больше никто не последовал и за герцогом шли два железных человека. Причём у де Коронадо на галере нашлись даже сабатоны, а подбородник бургиньота закрывал лицо до глаз.

Испанцы и итальянцы приблизились к толпе вплотную, на длину копья. Остановились. Онорато простёр перед собой и вторую руку:

— Эмейс эйреникос!

Несколько копий, целивших прямо в грудь герцога, медленно поднялись.

— Они понимают? — спросил Империале.

Сам бы он сказал: "Эмасте эйреникой". Ведь похоже? Неужели не поняли бы? Весь двухдневный переход из Эниад Николо торчал на "Капитане" де Коронадо, оставив свою "Донзеллу" на помощника. Каэтани натаскивал его и нескольких греков, из числа венецианских моряков, в древнегреческом. Однако, едва ступив на берег, Империале мигом позабыл всё, что ему втолковывал герцог.

Из толпы выступил мужчина лет сорока в красной хламиде и спросил:

— Кто вы?

Каэтани сделал ещё шаг вперёд.

— Мы пришли издалека. Из-да-ле-ка. Ис-па-ни-я. Понимаешь? — Каэтани говорил медленно, спотыкаясь, подбирая слова. — Земля, далеко. Запад. Далеко.

— Вы воины? — спросил муж в красном.

— Да, — кивнул Каэтани, но сразу поспешил добавить, — нет вреда. Мы идти с миром. Хотим купить хлеб. Еда. Вода. Понимаешь?

К "красному" приблизился ещё один муж. Они переглянулись. и второй что-то спросил у герцога.

— Что он говорит? — прошептал Хуан Васкес, стоявший подле Николо.

Тот коротко взмахнул ладонью и поморщился. Потом всё же пояснил:

— Спрашивает, что нам нужно. Вроде не поверил дону Онорато.

Каэтани начал говорить быстрее, хотя по-прежнему многократно повторял одни и те же слова. Империале уже не успевал за беседой и воспринимал лишь отдельные обрывки фраз.

Переговоры длились недолго и "красный" вроде бы ими удовлетворился. Он быстро что-то прокричал толпе и люди начали понемногу расходиться, хотя подле испанцев всё равно оставалось несколько десятков. Один из любопытных приблизился к Хуану Васкесу и осторожно постучал по броне. Тот раскрыл подбородник шлема и изобразил приветливую улыбку (по мнению Империале — хищно оскалился).

Сам Николо снял шлем, широко улыбнулся и крикнул:

— Эйреникос!

— Наверное, люди дона Кристобаля вот так же впервые общались с язычниками, — пробормотал де Чир.

— Мартин, вы ведь бывали в Новом Свете? — спросил Николо, не переставая улыбаться.

— Однажды ходил на Эспаньолу. Не знаю, как полсотни лет назад, но теперь это название совершенно справедливо[45]. Там даже дикари в большинстве своём крещены.

— Отходим к баркасу, — скомандовал Каэтани, — нужно всё обсудить.

Они вернулись на галеру де Коронадо. Сюда же прибыли капитаны всех остальных галер. Вокруг сновали около дюжины судёнышек. Местные с любопытством осматривали корабли пришельцев.

Онорато открыл совет.

— Этого в красном плаще зовут Аристогейтон. Он из Афин.

— Он главный здесь? — спросил де Коронадо.

— Нет. Тут нет главного. Вообще-то эта земля принадлежит Спарте, но распоряжаются здесь капитаны наёмников. Кто наиболее уважаемый из присутствующих, тот и главный. Спартанцы правят лишь формально.

Каэтани провёл ладонью по лицу, стирая пот. Рука заметно дрожит. От волнения, не иначе. Во рту пересохло.

— Сеньоры, как я предполагал, приняли нас настороженно, и всем на берег сойти не дадут.

— А если сойдём все? — с вызовом поинтересовался Франсиско Переа.

— Конечно, можем, — кивнул Каэтани, — но слава о нас пойдёт дурная и в дальнейшем придётся полагаться только на пушки. А пороховые бочки не бездонные. Прошу вас, не забывайте об этом.

— Я бы продемонстрировал этим язычникам силу, — сказал Диего де Медрано, — один хороший урок и дальше они станут шёлковыми. Ведь никто не знает, сколько у нас пороха.

Некоторые согласно закивали. Каэтани скрипнул зубами. Ведь обсудили не раз. Всё сначала начинать? Ему на выручку пришёл де Коронадо:

— Так, похоже, и поступил ренегат. Предлагаю подождать и посмотреть, чего он этим добился. Полагаю, слухи до нас должны вскорости дойти.

— Именно так, — кивнул Каэтани, — поверьте, мечи обнажить мы успеем. Нам нужно осмотреться. Перевести дух.

Ещё в Акарнании он придумал правдоподобную легенду, дабы не рассказывать всем и каждому бредовую историю про перемещение во времени. Согласно его замыслу, всем им предстояло сыграть роль моряков и воинов из далёкой Испании. По правде сказать, Каэтани понятия не имел, каковы знания эллинов об этой стране. Он решил, что лучше всего будет ничего особенно не выдумывать, а лишь умолчать о вещах совсем невероятных.

Итак, два народа сошлись в морской битве у далёких берегов. Потом победители преследовали побеждённых, налетел шторм и несколько кораблей с обеих сторон, захваченные им, унесло на восток.

Онорато приходилось видеть карты римских времён. Их и картами-то назвать нельзя. Скорее это описание направлений, поясняющие картинки к периплам. Тем лучше. Никто не придерётся к деталям.

Если бы не слухи о деятельности Луччиали, Онорато его даже не стал бы упоминать, но теперь умолчать нельзя. Лучше сразу обозначить, как врага. Воспринимать проклятого ренегата-вероотступника "товарищем по несчастью" Каэтани категорически отказывался.

Против такой легенды никто не возразил. Сложность была в другом. А что дальше-то делать?

Сам Онорато всё для себя решил. Оставалось убедить остальных последовать за ним. А вот это уже непросто, учитывая настроения после мятежа маркиза.

Когда после стрельбы на берегу похоронили убитых, герцог произнёс речь перед капитанами, где превознёс достижения греков, а италиков, наоборот, принизил. Дескать, Рим сейчас — чуть ли не деревня. Ничего не стоит захватить десяток-другой жалких лачуг, где ютятся гордые квириты, но выгоды в том никакой нет. Поначалу Онорато говорил осторожно, опасаясь, что кто-нибудь ему возразит. Он ни с кем из присутствующих не был знаком достаточно тесно, чтобы представлять себе, насколько оппонент образован. С особенной опаской он косился на капелланов, но и те молчали. Онорато испытал некоторое облегчение и далее его понесло. Здесь, на востоке, цветущие города, величайшие люди. Сплошные блага. Есть театр, повсюду прекрасные статуи, отличные шлюхи (некоторые из них знамениты на весь мир). Там, на западе, ничего этого нет. Рим — семь холмов с хижинами и болото вокруг. По соседству племена варваров. Рим покорит их и начнёт расцветать лет через… двести. А до тех пор там делать нечего. На месте Венеции рыбацкая деревушка. В Испании живут ещё более дикие племена (в Италии хотя бы греческие колонии имеются). И заметьте, сеньоры, их язык с вашим не имеет ничего общего.

А здесь, в Греции, сеньоры, как раз времена возвышения короля Филиппа. Второго с таким именем. Какое интересное совпадение. Это ли не знак?

— По сути, сеньоры, я предлагаю подписать кондотту[46] с королём Филиппом. Он в большой силе, а благодаря нам станет ещё сильнее. Он ласков с чужаками, которые приносят ему пользу. Многие иностранцы возвысились при его дворе. Так же поступал и его сын, великий Александр. Если уж мы не можем вернуться, не лучше ли присоединиться к тем, кто оценит нас по достоинству? Поверьте, сеньоры, мы на пороге войны с Персией, а там греки обрели несметные сокровища. Это же то самое Эльдорадо, которое ваши братья и товарищи ищут в Индиях.

В том, что вернуться невозможно, Каэтани не был уверен. Беседа с Бои навела его на одну мысль… Но проверять её он не собирался, хотя в глубине души и сознавал, что тем самым переступает некую незримую черту, за которой Онорато Каэтани, тот, кого знала Агнесина, перестанет существовать и появится, а может быть уже появился кто-то иной с таким же именем.

Его слушали молча. Никто не перебивал, никто не перечил. Каэтани даже испугался, не перестарался ли. Предложил господам капитанам обдумать его слова. И сразу же понял, что допустил ошибку. Дал слабину. Взгляды обратились на Хуана Васкеса. Вот, кто тут на самом деле главный.

Но на счастье Каэтани, де Коронадо в оппозицию становиться не желал. По крайней мере, подобных мыслей, если они и были, не обнаруживал.

— Я полагаю, сеньоры, мы должны собственными глазами увидеть то, о чём рассказывал дон Онорато, — невозмутимо сказал де Коронадо, — а пока нам следует принять его план.

Далее Каэтани предложил освободить гребцов.

— Я сам слышал, что принц намеревался так поступить после сражения[47]. Мы все сидим в одной лодке, сеньоры. Лучше будет, если каждый станет работать не за страх, а за совесть.

Это предложение вызвало бурное обсуждение. Поспорив и подумав, капитаны согласились, что братьев во Христе следует освободить, а туркам предложить креститься и тоже освободить, если согласятся. "Турками" на галерах называли не только мусульман (арабов и, собственно, турок), но и православных славян. В отношении последних, а также морисков мнения сильно разделились.

— Это же еретики-схизматики! А мориски — проклятые лицемеры!

— Кстати, насчёт еретиков, — Каэтани напомнил всем, что дон Хуан в Генуе принял на службу немало немцев.

— Среди них запросто могли быть еретики-лютеране. Никто не проверял.

— А зря, — мрачно заявил Франсиско Переа, — вы уже убедились, ваша светлость, что грязным колбасникам нельзя доверять.

— Это тирольцы, они все — добрые католики, — возразил отец Себастьян.

— Так уж и все… — фыркнул Переа.

— Сеньоры, мы отвлеклись на малозначимое! — повысил голос Каэтани.

— Это вопросы веры, сын мой, — недовольно проворчал капеллан, — для доброго католика ничто не может быть более значимо, чем они.

— Хорошо, отец Себастьян, рассудите вы, как поступить с морисками, славянами и агарянами.

Священник пожевал губами, посмотрел на де Коронадо и с явным неудовольствием признал, что в сложившейся ситуации лучше пусть будет лишних три тысячи Христовых воинов, чем не будет. Даже если это не совсем правильные христиане. А брат Гвидо, капеллан-францисканец с "Журавля", горячо пообещал лично переговорить с каждой заблудшей душой, чем успокоил сомнения отца Себастьяна.

Последним аргументом стал намёк Каэтани, что гребцов можно будет набрать из местных, премудрость сия тут в ходу. А вот три тысячи воинов, из которых многие знают, с какого конца нужно браться за аркебузу — это большое подспорье.

На венецианских галерах загребными служили вольнонаёмные, и, кстати, почти все — греки и славяне. А на "Маддалене" Луиджи Бальби и "Донне" Джованни Бембо вообще не было ни одного невольника. Агарян насчитали сотни две.

Каэтани вернулся к главному предмету обсуждения — куда податься. Он всматривался в лица капитанов, пытаясь разглядеть, все ли согласны с его предложением. Не затаил ли кто иных мыслей. Всматривался, но так ничего и не увидел. Некоторые капитаны продолжали перешёптываться, никак не отпускала их перспектива освобождения рабов. Большинство молчали, сидели с непроницаемыми лицами. Бальби мрачно разглядывал эфес своей скьявоны, а Людовико да Порто слегка морщился, поглаживая раненную ногу. Диего де Медрано высказался, что его светлость предлагает купить кота в мешке, но на просьбу герцога предложить иной план ничего не ответил.

— Стало быть, на том и порешим, — удовлетворённо заявил Каэтани.

Когда же решение совета объявили солдатам, те и вовсе отреагировали вяло. Наше дело телячье. Куда отцы-командиры пошлют, туда и пойдём. Хоть к чёрту на рога. Это, судари мои, испанская пехота.

Далее герцог, Хуан Васкес и Мартин де Чир составили план дальнейших действий, галеры вышли в море и взяли курс на Морею. То есть, на Пелопоннес.

Ветер дул противный, шли на вёслах, очень медленно, разделив гребцов на три смены. Вышли на рассвете, а в сумерках миновали Закинф. К берегу на ночь не приставали. К утру достигли острова Сфактерия, что возле Пилоса. Тут-то герцога ждал ещё один неприятный сюрприз.

— Ваша светлость, "Маддалена" исчезла!

Галеры сбились в кучу, подождали отставших, пересчитались. Действительно, не хватало венецианской "Маддалены" Луиджи Бальби.

— Отстал и заблудился? — предположил Каэтани.

— Луиджи? — переспросил де Чир, — ясной ночью, когда все звёзды, как на ладони? Кто угодно, только не Луиджи.

Онорато помрачнел. И не он один. На лице де Коронадо мысли герцога отражались, как в зеркале.

Луиджи не поверил. Сначала делла Ровере, теперь вот он. Кто следующий?

— Да уж… — брезгливо протянул Империале, оглядывая закопчённые стены питейного заведения, кое пришельцы определили, как наиболее "респектабельное" просто за его размеры.

Внутри пахло дымом и кислым вином. К этим двум доминирующим ароматам подмешивались и другие, среди которых легче всего распознавался запах плесени.

— Не Флоренция, — закончил мысль Николо капитан "Веры", Джованни Контарини.

Каэтани взял его с собой, поскольку тот, как и Николо, свободно говорил по-гречески. Третьим спутником герцога вызвался брат Гвидо, который заявил, что некогда читал in originali "Этические характеры" Теофраста, но стремится сопроводить монсеньора и капитанов в сей богопротивный вертеп не по одной лишь этой причине, а дабы послужить щитом от языческих соблазнов, непременно поджидающих внутри.

Империале, выслушав сию тираду, раздражённо поморщился. Весь путь от баркаса до дверей таверны он стрелял глазами по сторонам, причём во взгляде его брат Гвидо тщетно пытался прочитать тревогу, отчего лишь сильнее тревожился сам.

— Клоповник, — сказал Контарини.

— Мы не собираемся здесь ночевать, — напомнил герцог и добавил, — это же лагерь наёмников, а не город. Ты разве впервые в лагере наёмников, Джованни?

— Ну почему? Доводилось. Один раз даже некоторое время обтирался подле колбасников. Я в те времена был сухопутной крысой и даже не думал, что на галеры занесёт.

— Венецианец и не моряк? — удивился Каэтани.

— По-всякому бывает, монсеньор, — пожал плечами Джованни, — к примеру один мой тёзка и родственник и вовсе зарабатывает на жизнь писанием портретов.

— Как же, слышал. Признаться, всё подмывало поинтересоваться степенью родства.

— Какой-то хераюродный брат. Сам точно не знаю. Нас, Контарини, как грязи и среди князей, и среди нищих. И все из одной фамилии. Старшим титулы, младшим — зачастую шиш с маслом.

— Как везде, — пожал плечами Онорато, — родись я у отца вторым сыном, носил бы сейчас сутану.

Они прошли в зал и заняли свободный стол. Только что гудевший многоголосьем пандокеон[48] притих. Десятка два посетителей, оставив выпивку и кости, пристально разглядывали пришельцев, а те изо всех сил старались держаться, как ни в чём не бывало.

— Ну а что тут такого? — удивился Контарини, усаживаясь на изрезанную надписями и похабными рисунками скамью. — С целым кардиналом в дядьях едва ли вас занесло бы к францисканцам, как нашего брата Гвидо. Как пить дать, уже были бы епископом.

Монах печально вздохнул. Впрочем, вряд ли тем самым он посетовал о своей судьбе бессребреника.

— Нет уж, — встрял Империале, — предложили бы сан мне, драпанул бы, как чёрт, от ладана.

— Господи, — пробормотал брат Гвидо, осеняя себя крёстным знамением, — прости это неразумное чадо…

— Молчу, молчу…

— Так как тебя занесло к ландскнехтам? — спросил Каэтани, — неужели участвовал в деле у Марчиано?

— В нём самом, — улыбнулся Контарини.

— Это же сколько лет назад? Семнадцать?

— Вроде того. Я был совсем зелёный и родня меня пристроила под крыло к сеньору Мадруццо. Там и свёл кое-какое знакомство с колбасниками. Их тогда угораздило оказаться в обеих армиях. А тем, кто был у Строцци и вовсе "повезло". Можно сказать, в одном строю с заклятыми друзьями-швейцарцами… Вот лай-то стоял до небес. Нам бы подождать, они бы сами друг друга поубивали. Да вы, монсеньор, верно знаете это всё? Полагаю, вы там были со своим шурином?

Онорато улыбнулся и покачал головой.

— Нет, я был совсем сопляк. Маркантонио старше меня. Он уже совершал подвиги, когда я только мечтал о них. Кроме того, тогда Каэтани были с Колонна на ножах.

— Однако, что-то никто не подходит, — вновь подал голос Империале, — или тут не принято обслуживать посетителей?

— Понятия не имею, — ответил герцог.

Он осмотрелся по сторонам. Время здесь коротало человек двадцать или тридцать. В полумраке точно не счесть. Проживи Онорато в этом мире жизнь, он, пожалуй, сказал бы — "пёстрое сборище", но, как известно, встречают по одёжке, а разнообразием платья местные как раз похвастаться не могли. Хитоны, эксомиды, зачастую даже не крашенные. Кое на ком короткие плащи. Память подсказала — они, вроде бы, именуются хламидами. Всё это ни шло ни в какое сравнение с итальянской пестротой, не говоря уж о сверх всякой меры вычурных одеждах ландскнехтов. Да что там говорить, тут даже строгие и небогатые испанцы выглядели бы франтами.

Интересно, а как одеваются персы? Вроде бы македоняне роптали на своего царя за то, что стал рядиться в пёстрые варварские тряпки.

Местные не спешили возвращаться к своим развлечениям и продолжали косо поглядывать на пришельцев. Те заметно нервничали, сидели, как на иголках, за исключением Империале. Венецианец беззастенчиво, с нагловатой усмешкой крутил головой по сторонам, а пальцами отбивал по столешнице какой-то ритм. В углу он разглядел краснорожего детину, который сидел на лавке, вальяжно привалившись к стене. Перед ним на коленях согнувшись стояла женщина. Голова её качалась вверх-вниз между расставленных ног краснорожего. Тот тяжело дышал, приоткрыв рот и закатив глаза.

Николо сглотнул.

— Бабы. Раз тут есть бабы со всеми бабскими причендалами, стало быть, живём. На ад, покамест, не похоже.

Францисканец снова перекрестился и забубнил себе под нос, уткнув взгляд в стол.

К ним подошёл невысокий широкоплечий плешивый бородач в засаленном кожаном фартуке. Пандокевст. Хозяин, сиречь.

— Радуйтесь, почтенные. Вы, как я погляжу, прибыли издалека? Понимаете меня?

Онорато кивнул:

— Да, уважаемый, немного понимаем. Прости, если я не очень разборчиво говорю. Скажи, добрый человек, а ты сам понимаешь меня?

— Варвары… — расслышал герцог чью-то фразу, — говорят, что собаки лают.

— Сдаётся мне, Главкипп, сей варвар лает вполне по-человечьи, не то, что твоя либийская сука. Та только выть горазда, когда ты ей под хвост задвигаешь.

Несколько человек заржали. Названный Главкиппом вспыхнул и прорычал что-то неразборчиво, чем вызвал ещё больше хохота.

— А ну заткнулись все! — властно рявкнул в сторону хозяин и вновь повернулся к гостям. — Желаете поесть и выпить, почтенные?

— Не откажемся, — сказал Онорато и положил на стол золотой дублон, — достаточно ли этого, чтобы утолить голод и жажду?

Хозяин неспешно сгрёб монету, попробовал на зуб, повертел пальцами, разглядывая королевский герб. На лице его читалось недоверие и удивление, однако, плату он принял и оценил.

— Извольте подождать, почтенные. Будет всё лучшее[49].

Он щёлкнул пальцами, подзывая раба. Отдал ему распоряжения. Какие, Онорато не расслышал, в зале снова стало шумно.

— Уважаемый, — герцог повысил голос, — у меня будет к тебе ещё одна просьба. Возможно, она покажется необычной.

В пальцах Каэтани тускло блеснул ещё один дублон.

Демарат вошёл в "Трезубец" в сопровождении молодого сирийца, раба пандокевста Дамасия. Чужаков он увидел сразу. Они сидели особняком, стол заставлен посудой с разнообразной снедью. Три кувшина-ольпы, кратер для смешивания вина с водой, чаши-канфары, рыбные блюда, хлеб, баранина, оливки, сыр. Не бедные варвары. А одеты до чего необычно.

Один в тёмно-коричневом длиннополом одеянии, будто в плащ завёрнут, а трое других… Штаны чудные. Ни на персидские, ни на фракийские не похожи. Один из пришельцев, как видно, уже захмелел и не мог усидеть на месте, стоял подле стола и что-то выспрашивал у одного из рабов Дамасия, сложив ладони чашами перед собой, будто женские груди. Демарат скользнул взглядом по его фигуре и не сдержал улыбки. Спереди полосатые черно-бурые штаны пришельца оттопыривались столь могучим хозяйством, что сей муж легко посрамил бы Приапа.

Двое его товарищей сидели скромно и даже как-то напряжённо, а третий вальяжно опирался локтем о столешницу, видать Акрат[50] уже шумел в его голове.

— Эй, Демарат! Радуйся, дружище!

Коринфянин повернулся на голос и увидел Дамасия, хозяина "Трезубца".

— Радуйся, Дамасий. Ты звал меня?

— Да, звал.

Демарат подошёл к пандокевсту, для чего ему пришлось обогнуть растянувшееся на полу тело. Рядом с поверженным истребителем вина по-скифски сидел на корточках его товарищ, покачивался и что-то мычал. Другие посетители на них не обращали внимания. Они и на пришельцев уже почти не заглядывались.

— Что стряслось?

— Ты видел этих варваров? — Дамасий кивнул на пришельцев.

— Мельком. Корабли рассмотрел. Любопытно. А с ними, как я слышал, говорил Аристогейтон?

— Говорил, когда они сошли на берег.

— И что? Они враждебны?

— Не думаю. Были бы враждебны, разве пошли бы сюда вот так, без оружия и доспехов?

— Ну, оружие у них я кое-какое вижу, — прищурился коринфянин, — смотри, это мечи? Никогда не встречал таких длинных. Разве возможно такой отковать? Он же сразу сломается или согнётся.

— А доспехи видел? Человек с ног до головы в железе. Но сюда без них пришли.

— Демонстрируют дружелюбие?

— Не иначе. Аристогейтон рассказал — они утверждают, будто прибыли из Испании. Я слышал, испанцы вроде бы служат карфагенянам. Ты не встречал такое вот диво на Сицилии?

Демарат покачал головой.

— Первый раз вижу.

— Их предводитель сносно говорит, — отметил Дамасий, — понять можно. Остальные говорят хуже.

— Судя по тому, чем ты их потчуешь, они хорошо заплатили? — спросил Демарат.

— Да. Вот смотри.

Пандокевст показал на ладони монеты.

— Позволишь? — коринфянин взял одну, повертел.

— Лёгкие, тонкие, но ведь золото — всегда золото, — сказал Дамасий, — ты погляди, какая сложная чеканка. Воистину, варвары умеют делать великолепные вещи. А их одежда? Так пышно только при дворе великого царя одеваются.

— А ты был при дворе великого царя? — усмехнулся Демарат.

— Слышал, дорогой друг, слышал. Я, как ты знаешь, слух имею чуткий и слышу всякое. Иной раз такое, что на самом краю Ойкумены происходит.

— Однако об этом народе до сего дня не знал.

Дамасий пожал плечами и протянул коринфянину киаф.

— Твоё любимое.

Демарат с кивком принял чашу, повернулся к очагу и несколько капель плеснул на угли. Они жадно зашипели.

— Так за каким делом ты позвал меня? — спросил коринфянин, пригубив вино.

— Давай поговорим не здесь. Тут слишком много ушей.

Они прошли во фронтестерион, кабинет хозяина. Дамасий притворил дверь, уселся за свой рабочий стол, предложил кресло коринфянину и, понизив голос, сказал:

— Эти варвары попросили меня о двух услугах. Одна не имеет к тебе касательства — это просто просьба помочь с закупкой припасов для дальнего похода. Обещают заплатить щедро.

— А вторая, стало быть, имеет?

— Да. И, признаться, она меня весьма удивила.

— Чего они хотят?

— Аристогейтону они сказали, что оказались здесь случайно. К берегам Эллады их занесло штормом. Якобы они преследовали врагов, которые тоже теперь крутятся где-то поблизости. Но я думаю, про шторм — это или ложь, или полуправда.

— Почему?

— Окажись ты в таком положении, чего бы больше всего желал?

— Ну… — задумался Демарат, — полагаю — вернуться домой поскорее.

— Вот именно. А они что-то не торопятся. Да и то сказать — почти два десятка кораблей. Да каких. Точно не купцы. На триеры слабо похоже, необычные, но меня не проведешь — это корыта серьёзные, боевые. Уж я в таких вещах понимаю.

Демарат кивнул. С Дамасием он был знаком давно и знал, что тот не всегда командовал пандокеоном. Юность выдалась бурная.

— Так вот, дураку понятно — это мистофоры. И сюда они пришли не просто так. Уже от кого-то прознали, что за братия собирается на Тенаре и, самое главное, кого тут следует искать.

— Они хотят кому-нибудь продать свои мечи? — догадался Демарат.

— Не "кому-нибудь", — возразил Дамасий, — а вполне определённому человеку и только ему. Понимаешь, о ком я?

Демарат сделал большой глоток и поставил киаф на стол. Вопросительно взглянул на хозяина.

— Может и понимаю. Продолжай.

— Филиппу Македонскому, — закончил Дамасий.

Демарат крякнул.

— Не угадал? — усмехнулся Дамасий.

— Не угадал, — разгладил окладистую серебряную бороду коринфянин.

— Но не удивлён?

— Чему? Тому, что хотят к Филиппу? И да, и нет.

— Ну, хотя бы не удивляешься, зачем я послал за тобой. Агафон уже уехал, а ты проксен[51] Филиппа, о чём всем известно.

Демарат откинулся на спинку кресла и задумчиво произнёс.

— Проксен, да. Но вообще-то я сюда приехал не Филиппу помогать.

— Знаю. Но к Тимолеонту они идти не хотят, я уже закидывал сеть.

— Почему?

Дамасий пожал плечами.

— Варвары. Кто знает, что у них на уме. Опять же говорят не слишком хорошо. Может просто чего-то не понимаем.

— А на Аристогейтона ты им не показывал?

— Демарат, — укоризненно произнёс Дамасий, — ты же мой старый друг…

— Ладно-ладно, — примирительно поднял руки коринфянин, — расскажи мне подробнее, что тебе удалось ещё у них узнать.

— Ничего, — ответил хозяин.

— Совсем?

— Совсем. Но это и понятно. Они чужаки здесь. Не знают, кому открыться, осторожничают.

— Чужаки, да не дураки, раз хотят к Филиппу. Ох, не знаю я, как быть, Дамасий. Чудные дела. Небывалые.

— А я, знаешь, уже не удивляюсь. "Пурпурные" тоже никогда не набирали наёмников-эллинов. А в этом году пытались.

— Н-да… — Демарат покусал губу, — а налей-ка мне, дружище, ещё того хиосского. Дабы мысли резвей поскакали.

— Ты лучше с ними выпей, — посоветовал хозяин, — с этими варварами.

— Да? И то, верно.

Демарат покинул фронтестерион и вернулся в обеденный зал. Обстановка почти не изменилась. В дальнем углу кому-то разбили морду. Пострадавший подвывал, а несколько человек вокруг него собачились. За остальными столами по-прежнему пили, орали песни, стучали костями и тискали диктериад[52], которым Дамасий давал подзаработать в его "глубокоуважаемом" заведении. Пришельцы никуда не делись. Так и сидели за своим столом. Двое из них о чём-то жарко спорили.

Впрочем, добавилась кое-какая деталь. Демарат заметил на столе обнажённый клинок — необычный длинный и узкий меч. Видать, кто-то пытался к ним подкатить и его охолонили, продемонстрировав возможности.

Демарат решительно направился к пришельцам. Подсел за стол вполоборота и негромко поприветствовал:

— Радуйтесь, уважаемые. Дамасий сказал мне, что вы ищете человека, кто мог бы свести вас с царём Филиппом. Это так?

— Возможно, — осторожно сказал один из пришельцев, окинув оценивающим взглядом крепкого статного старикана. В ответившем коринфянин определил старшего. Это он сейчас спорил с товарищем, обладателем внушительного приапа. Выговор чужака звучал весьма необычно.

— Меня зовут Демарат из Коринфа. Я гостеприимец и друг царя Филиппа и готов вас выслушать, но, наверное, нам стоит переговорить не здесь.

Фаласарна, Крит

В двенадцатый день гекатомбеона[53], месяца приношения ста быков, заканчивалась уборка хлебов и по всей Элладе отмечали праздник Крона-Временщика. При всех достижениях своего пытливого ума эллинам никак не удавалось навести порядок в исчислении времени, хотя пытались многие. И если в вопросе определения длительности года они, худо-бедно, но находили общий язык, то, когда год начинать и как именовать месяцы, каждый полис решал сам. Не слишком заботясь о единообразии. Вот и выходило, что с тёмных веков, когда Зевс низверг отца своего в Тартар, в отсутствии Крона Эллада погрузилась в хаос во времени.

Конечно, некоторые учёные мужи пытались восстановить порядок, но, изучая движение небесных тел, иной раз переступали черту дозволенного общественной моралью и начинали сомневаться в существовании богов. Дабы избежать падения нравов от подобного вольнодумства, приходилось даже принимать против святотатцев специальные законы. Вроде того, каким афинянин Диопид остудил горячую голову философа Анаксагора, утверждавшего, будто все небесные тела — суть раскалённые глыбы металла.

Ныне времена наступили совсем срамные. Ксенофан Колофонский, не таясь, издевался над верой сельской темноты в бессмертных могущественных существ, похожих на людей и осуждал "безнравственность богов Гомера". Аристотель, занимаясь толкованием учения Ксенофана, пришёл к мысли, что тот принимал за бога всё сущее в единстве своём. Одновременно знаток природы вещей, не опасаясь разделить участь Анаксагора, открыто рассуждал о движении небесных сфер.

Софистов развелось без счёта, и всяк норовил "сделать человека лучше" (за деньги, разумеется), отлучив его от обычаев, завещанных предками и от зари времён, принятых в родном полисе. Повсюду разрушалась старая добрая старина, люди совершенно утратили страх перед богами. Дошло до того, что про недавно отгремевшую очередную Священную войну иные говорили, будто она началась вовсе не из-за святотатства фокейцев, которые присвоили земли Аполлона Дельфийского. Мол, всему виной Фивы с их жаждой гегемонии и нежеланием выпускать из-под своей пяты Фокиду. Дескать, не привлеки они тогда этих злейших негодяев, презревших бога ради собственной алчности, к суду амфиктионов[54], не пролилось бы столько крови. Те же упёрлись, посчитали себя несправедливо обвинёнными.

Но что самое ужасное, так это кое-кем произносимые речи, будто Сребролукому Фебу и дела нет до возни смертных вокруг его святилища. Немедленное возмездие святотатцев не постигло, они ещё и победами отличились.

А вот кому есть дело, как оказалось, так это Филиппу Македонскому, которого фессалийцы опрометчиво позвали для наказания фокейцев. Собственных-то сил не хватило. Пустили лису в курятник.

Святотатцев, конечно, победили, хотя десять лет бодались. Наказали сурово, за бога отомстили. А как начали смотреть, кто в прибытке остался, оказалось — один Филипп-полуварвар. Покинули боги Элладу. Олимп теперь во владениях Македонянина.

С окончанием Священной войны мечи в ножны вложили не все. На северных окраинах Эллады Филипп продолжал претворять в жизнь свои честолюбивые замыслы и подминал под себя город за городом, чрезвычайно огорчая Демосфена. Тому никак не удавалось убедить граждан афинских, что с Македонянином нужно разбираться прямо сейчас, потом будет поздно. Филипп всё сильнее и сильнее. Немногие прислушивались. Воевать афиняне не хотели.

Подписанный мир, лишил привычного занятия множество людей. Тысячи мистофоров подались на восток и на юг. Там царь царей Артаксеркс Ох приводил к покорности мятежную Страну Пурпура, а потом возвращал под свою руку некогда отпавшую Страну Реки. Но потом и эти войны закончились. Наёмники остались не у дел. По Элладе бродили уцелевшие, обозлённые на всех и вся фокейцы. Многие из них подались на Сицилию и в Италию, но кое-кто остался в Элладе. Родина разорена победителями и лежит в руинах. Привычная жизнь порушена, возврата к ней нет. Вновь, как уже было после тридцатилетней Пелопоннесской войны, число людей, признававших лишь один способ заработка, приумножилось многократно.

Сейчас, в середине гекатомбеона, после сбора урожая, особенно оживлялись морские пути, а где овцы, там и волки. В Эгеиде множество островов, а берега Эллады изрезаны сотням бухточек, где так удобно таиться, поджидая добычу быстроходным и вёртким кораблям алифоров, морских разбойников. Бич мореплавания.

Никто не мог справиться с разбойными, хотя, по правде сказать, не очень-то и пытались. Ведь это могло повредить интересам многих уважаемых людей. Среди которых в разное время оказывались персоны весьма могущественные.

Да и, собственно, о чём тут вообще говорить, когда каждый второй купец, стоило ему внезапно встретить слабейшего собрата, при условии безнаказанности сам обирал его до нитки, не слишком мучаясь угрызениями совести? А афиняне ещё во времена законодателя Солона, не мудрствуя, считали ремесло моряка, пирата и купца — суть, одним и тем же.

Однако занятие сие разбойное, сколь бы не почиталось некоторыми, как вполне обыденное и даже естественное, разумеется, не могло сравниться с плотницким или гончарным. Опасное ремесло. И жилось разбойным вовсе не привольно, ибо если их не пытались уничтожить могущественные державы, то друг друга пираты резали с завидной регулярностью. А потому самые успешные и могущественные из их вождей всерьёз заботились обустройством укреплённых убежищ.

Одно из наиболее насиженных гнёзд алифоров располагалось на крайней западной оконечности острова Крит и звалось Фаласарной, по имени одной из нимф. Поселение и порт здесь существовали со времён додревнего морского владыки, царя Миноса. С тех самых времён, уже тысячу лет, критяне слыли отменными моряками, и это, как уже было сказано, в глазах прочих эллинов поголовно относило их к морским разбойникам. Да и сказать, по правде, многие эллины вообще не признавали критян за своих соплеменников, даром что большинство тех — дорийцы, спартанцам родичи. Но ещё жили на острове и настоящие критяне, потомки Миноса.

Бытовала поговорка, что де есть в Ойкумене три худших народа и у всех трёх имена на "каппу" — каппадокийцы, киликийцы и критяне. Разбойники.

Фаласарна пережила взлёты и падения. Иногда люди её покидали, но потом город снова возрождался. Очень уж расположен удачно. Он раскинулся у подножия горы высотой в полтораста локтей, вокруг довольно вместительной лагуны, соединённой с морем природным каналом, примерно в половину стадии длиной. Непогода здесь кораблям не страшна. Это место издревле стало перевалочным пунктом на пути из Египта в Элладу и на Сицилию. В нынешние времена город процветал. Фаласарна торговала, воевала и пиратствовала. Здесь всегда было многолюдно. Большие и малые корабли алифоров теснились у пирсов, словно стаи морских птиц, чьи необъятные крикливые базары — обычное дело для здешних мест. Пираты вставали тут на длительную стоянку, спускали награбленное в местных кабаках, латали корабли и зализывали раны, зимовали, в скуке и праздности коротали дни за игрой в кости, безудержной выпивкой и поножовщиной.

Долгое время город находился под властью Полиринии, соседнего могущественного полиса, но лет десять назад обрёл независимость. Теперь здесь правили свои собственные "лучшие люди", эвпатриды удачи[55], а таковыми являлись сильнейшие пиратские вожди. Разумеется, между ними далеко не сразу составилось некое неписаное соглашение о мирном сосуществовании. За десять лет случилась пара кровавых усобиц, но под угрозой взаимного уничтожения горячие головы поостыли и установилось некоторое равновесие сил.

Солнце клонилось к закату, разбрызгивая по ещё тёплым багровеющим волнам свои бесчисленные отражения. Море не спешило засыпать и дышало жизнью. Глубоко в толще подвижного и прозрачного синего стекла виднелись тёмные спинки тунцов, мелькали стремительные тела дельфинов-белобочек. Вечные спутники кораблей состязались с ними в скорости и неизменно одолевали.

Вечерний бриз нёс разогретому солнечными лучами побережью освежающую прохладу. Он понемногу слабел, но ночным ещё не сменился, и покамест оставался попутным для двух кораблей, что приближались к устью канала Фаласарны. Гемиолия и купец-стронгилон.

От того, что Фаласарна — пиратское гнездо, купцов в её окрестностях меньше не становилось. А пираты… А что, пираты? Плати навлон и плыви себе на все четыре ветра. Ничего с тобой не будет, если, конечно, не нарвёшься на какого-нибудь Безумного Зоила, которому на договоры и понятия плевать. Но тот чаще в Коринфском заливе ошивается.

Так что "круглые" стронгилоны, парусно-вёсельные акаты и керкуры в здешних водах — обычное дело. А уж на одинокую гемиолию дозорные и вовсе взглянули бы вполглаза и давай себе дальше в кости играть от скуки. Но эта шла в компании стронгилона столь крупного, каких в Фаласарну давно не заходило. Осадка у него большая, а канал мелкий, зерновозу в лагуну не зайти, они в во внешней гавани останавливаются.

— Смотри-ка, — дозорный, первый заметивший гостей, тронул своего напарника за локоть, — интересно, кто это?

Его товарищ нахмурился, пристально всматриваясь, почесал бороду и с некоторым сомнением заявил:

— Вроде Крохобор.

— С чего ты взял?

— Точно он, зуб даю. Ты мои глаза знаешь.

— Ишь ты, — удивился второй, — давненько не бывал. Предупредить Законника, что ли?

— Да надо бы. Видать удача Крохобору, наконец, привалила. Смотри какой жирный кусок тащит.

Стронгилон в канал, конечно, не пошёл. Матросы свернули парус и бросили якорь возле входа. Гемиолия легко проникла внутрь. Гребцы оборвали песню-эйресию, втянули вёсла в чрево. Только траниты на палубе, возле кормы, продолжали их осторожно ворочать, подводя корабль к пирсу.

Вдоль бортов протянуты толстые канаты, предохранявшие корпус от повреждений, неизбежных при жёстком соприкосновении с каменным пирсом. Полностью погасить удар они не могли, да в том и не было нужды: разве может он свалить с ног моряка, который и не к такому привычен?

Несколько матросов проворно спрыгнули на пристань, товарищи бросили им причальные концы, которые немедленно были укреплены на вмурованных в камень, отполированных канатами бронзовых тумбах-тонсиллах[56].

На пирс опустили сходни и по ним на берег сошли три человека.

Тот, что шёл первым, был одет довольно богато, но привычно. Хитон с вышитым меандром по краю, на плечах хламида, из-под которой выглядывала перевязь с мечом в ножнах с серебряными накладками. На голове широкополая войлочная шляпа.

А вот спутники его… Никто из обитателей пиратского гнезда никогда прежде не встречал такого дива.

Один, рыжебородый, одет в какое-то пёстрое… и слова-то не подобрать. Короче, нечто распашное, до колен, с рукавами. Ноги будто голые и сажей измазаны, а на самом деле туго обтянуты чёрной тканью. Ни фракийцы, ни скифы, ни персы, что штаны носят, так не одеваются. Рыжебородый был невысок и довольно широк в плечах, отчего выглядел квадратным. На груди его красовалась тяжёлая золотая цепь. На голове шапка или шляпа… Более всего она походила на македонский шерстяной берет-каусию.

Третий одет совсем иначе. Длиннорукавная рубаха до колен, Широкие штаны. На голове платок, перехваченный витым красно-чёрным шнуром. Вся одежда белая. В этом варваре можно было угадать либийца или финикийца.

— "Пурпурные", вроде, — предположил кто-то среди собравшихся зевак.

— И рыжий?

— Да кто их, варваров, разберёт…

Прибывших вышло встречать человек двадцать головорезов во главе с двумя весьма колоритными мужами. Один лысый, от левого уха через всю щеку до уголка рта тянется глубокий шрам. Да и от уха только половина осталась. Другой совсем не уродлив и даже красив. Черты лица тонкие, аристократические. Но чёрен, как головёшка.

Предводитель пришельцев знал обоих, как и они его.

— Радуйся, Этеокл, — вскинул он руку в приветствии и широко улыбнулся.

— И ты ратуйся, Кимон, — сдержанно, с нотками подозрительности в голосе ответил лысый.

Говор его звучал для эллина необычно, поскольку Этеокл эллином и не был. Происходил он из "настоящих критян", что ещё жили на востоке острова, в горах. Имя лысого на его родном языке звучало, как Этевокрей, но среди алифоров он прозывался Этеоклом Плешивым, а иногда ещё Расписным. Последнее прозвище получил конечно же за шрам.

Чёрный промолчал. Он стоял с непроницаемым лицом чуть позади Этевокрея. Скрестил руки на груди, поза обманчиво расслабленная. Всем своим видом он напоминал телохранителя, но кто такое предполагал, оказывался прав лишь отчасти. Уроженец знойного Куша, прозванный эллинами за могучее телосложение Аяксом, и верно некогда охранял персону нынешнего эпонима Фаласарны, но это было давно, а теперь загорелый[57] на всём западном побережье Крита был известен, как Аякс Лименит. Прозвание это намекало, на то, что кушит не только важный человек, но и весьма могуч телесно, причём во всех смыслах[58].

— Радуйся, Аякс, — поприветствовал и его Кимон Крохобор.

Чёрный сдержанно кивнул, а Кимон и Этевокрей сцепили предплечья.

— Тафненько не фитерись, — сказал Плешивый и кивнул в сторону моря, — тфоя топыча? Покато нафарирся?

— Богато, — усмехнулся Кимон и спросил, — кто из Братства сейчас в Фаласарне?

— Кроме нас с Аяксом торько Саконник. Тепе он нушен?

— Только Ойней? И всё?

То, как Кимон произнёс имя архонта Фаласарны, "Ойней" вместо "Эней", выдавало в нём уроженца Этолии. Некоторые его по отчине и звали — Кимон-калидонец. Но чаще Крохобор, ибо Кимон пиратом был из захудалых, хватался за всякую мелочь, мог даже рыбаков ограбить. Оттого приведённый им немалых размеров "кругляк" и вызывал такое изумление.

— Златоуст ещё, — нарушил молчание Аякс.

Этевокрей поморщился.

— Да, этот хрен ещё здесь.

— А Красный?

— Красный в Китонии.

Кимон недоверчиво поднял бровь.

— Как это они разделились? Разосрались, что ли? Чтобы Красный со своим хвостом расстался…

— Скорее, он его сатнитса, а не хфост, — скривился Этевокрей.

— Эней будет рад тебя видеть, Кимон, — сказал Аякс, — его известили, как твой корабль заметили, и он зовёт тебя отобедать с ним.

Говорил чёрный весьма чисто. Куда чище, чем "настоящий критянин".

— Отобедать? — несколько растерянно переспросил Крохобор и оглянулся на своих спутников.

Рыжебородый, коротко кивнул.

— Я, как видишь, не один, — сказал Кимон Аяксу.

— Это твои люди?

— Мои? Да… — в голосе Крохобора прозвучали нотки неуверенности.

— Скажи им, пусть подождут.

Кимон мялся.

— Мы будем ждать тебя, — сказал рыжебородый и после краткой, едва уловимой паузы добавил, — плойарх. Ты ходи.

Он посмотрел на другого спутника Крохобора и вполголоса что-то ему сказал. Этевокрей слов не разобрал, а тот, кому они предназначались, никак не отреагировал. Его суровое невозмутимое лицо было словно из камня высечено.

— Мы ожидать, — повторил рыжебородый, оглядываясь по сторонам.

Кимон кивнул.

— Что это за фарфары? — спросил Этевокрей, когда они с Кимоном и отошли (Аякс остался на пирсе).

— Они из Либии, — ответил Крохобор.

— Странные какие-то. Осопенно этот рыший, — хмыкнул Плешивый.

— Ну… Он издалека. Расскажу потом, как с ними сошёлся.

Этевокрей хлопнул калидонца по плечу:

— Ты чего такой напряшённый, Кимон?

Крохобор вздрогнул.

Жадный Ойней, земляк Кимона, старикан, недавно разменявший седьмой десяток, был знаменит среди разбойных уже тем, что дожил до своих лет вполне благополучно. Более того, хотя и постепенно сгибаемый в последнее время старческими болезнями, он до сих пор сохранил достаточную силу, чтобы держать в узде немалую свору пиратов, и дюжину кораблей. Но всё же годы брали своё неумолимо. Чем старше становился Жадный, тем сильнее наглела молодёжь.

Пока что ему удавалось давать укорот разнообразной излишне дерзкой зелени. Его уже многие пытались отправить "на покой". Чаще всего им предлагали посмотреть на красоты Посейдонова царства и погостить там, как можно дольше, чему весьма способствовал камень, привязанный к ногам. Некоторые отдали концы более изощрёнными способами: к старости у Ойнея изрядно разыгралось воображение. Конечно, подобная живучесть деда объяснялась вовсе не его боевыми качествами.

Ойней заслужил своё прозвище невероятной скупостью, но ему всё же хватало ума подбирать себе в ближний круг людей так, что те за него горой стояли. Им он ничего не жалел, хотя и ворчал всё время, что, дескать, излишняя доброта постоянно вводит его в убыток. Ну и удачлив был, конечно, как без этого. Невероятно удачлив. Потому и тянулись к нему люди: надеялись, что от его удачи им перепадёт. Одним из таких был Кимон Крохобор, Кимон Неудачник. Ойней его жаловал за почти собачью преданность, однако милости удачливого старшего собрата по опасному ремеслу не очень-то шли впрок: Кимон так и не смог возвыситься. С другой стороны, это делало его для Ойнея неопасным, а потому вполне желанным гостем и приятным собеседником.

Старость — не радость. Всё чаще приходилось уступать. Как сам Жадный говорил — утираться. Особенно досаждали двое — спартанец Фиброн и дружок его, критянин Мнасикл. Оба отличались большой целеустремлённостью, тараном пёрли. Лет им чуть за двадцать, по спартанским меркам ещё и зрелость не наступила, а уже вожаки. Дабы пролезть из грязи в князи давили конкурентов, как тараканов. Фиброна прозвали Красным вовсе не за любимый спартанцами цвет хламиды. И не купцы со страху — сами же алифоры и нарекли.

Фиброн избрал своей базой Кидонию и безвозбранно уселся там. Тем самым сравнялся в положении с Жадным. Этим Красный не удовлетворился. Он жаждал большего. Наводил мосты в Киликию, у берегов которой проходил торговый путь из Финикии в Элладу. Набивался в партнёры к Сострату Людолову, архипирату, что орудовал на севере Эгеиды. Мнасикл всюду следовал за товарищем, но в отличие от него покамест не рвал связи и с Фаласарной. Многие его люди были родом отсюда, вот он и торчал здесь время от времени, заставляя Жадного скрежетать зубами в бессильной злобе.

Сильнее, чем Жадный, Мнасикла не выносил разве что Этевокрей. Он вообще ненавидел всех критян-дорийцев, когда-то поработивших его родину, и, разумеется, спартанцев, поскольку те тоже дорийцы.

Ойнея они застали за трапезой. Жадный вкушал опсон[59] прямо в пыточной. С набитым ртом допрашивал еле живого, подвешенного за локти человека. Время от времени подручные окатывали того водой, поскольку он давно уже балансировал на зыбкой грани между заполненной болью явью и спасительным беспамятством.

— Ну, так куда спрятал? Скажи, больше мучать не буду.

— По-моему, он тепе уше ничего не скашет, — раздался за спиной голос Этевокрея.

Жадный обернулся.

— А ты чего сюда припёрся? Не твоего это ума дело.

Плешивый его слова проигнорировал.

— Чего ты от него топифаешься?

— Сказал, не твоё дело.

— Мне тоже интересно, Ойней, — выступил из-за спины пирата Кимон.

Ойней перевёл на него взгляд и расплылся в улыбке:

— О, смотри-ка, не соврали! Кимон, мой мальчик, проходи к столу!

Жадный важно облизал жирные пальцы.

— Садись. Ложа вот нету, извиняй.

— Ничего.

Кимон отыскал глазами ещё один табурет, приставил к столу и сел. Хмыкнул, оценив трапезу Жадного, потянулся к жареной курице, оторвал ей ногу. Этевокрей тоже подсел, хотя его никто не приглашал. Жадный бросил на него недовольный взгляд, но гнать не стал. Плешивый к еде не притронулся. Он уселся возле столба, подпирающего потолок, привалился к нему спиной и скрестил руки на груди.

Некоторое время Кимон молча жевал. Наконец спросил с набитым ртом, указав костью на пытаемого.

— Чем он тебе не угодил?

— Серебро спрятал, гнида.

— Много?

— Мину.

Этевокрей хмыкнул. Жадный покосился на него.

— Ты ещё здесь? Я тебя вроде не звал.

— А мне интересно про Кимонофу утачу. Фнукам потом расскашу.

Ойней, поморщился, буркнул что-то про наглых сопляков и старые времена, когда он их драл. По-всякому. Этевокрей пропустил его ворчание мимо ушей. Хотя у старика в городе людей было втрое против отдыхавшей в Фаласарне команды Плешивого, "настоящий критянин" вёл себя в последнее время весьма независимо. Некогда бывший мноитом[60], сейчас он поднялся до таких высот, что местные "лучшие люди" прочили его в полемархи Фаласарны. Хотя имелись и конкуренты.

— Что, хорошая добыча?

— Ага… — рассеянно ответил Кимон. — Чего-то курица у тебя какая-то жёсткая. Пережарил твой повар, по башке ему надо настучать. А это что у нас тут?

Калидонец поднёс к носу кувшин-онхойю, понюхал, поболтал, налил в приземистый килик и выпил, не разбавляя. Скривился.

— Скажи же — кислятина, — подначил Этевокрей.

— Что бы ты в этом понимал… — лениво возмутился Ойней.

— Да где уж мне.

Снова молчание, сопровождаемое чавканьем и хрустом костей.

— Тут слухи ходят, — сказал Ойней, — будто дома какая-то заваруха.

"Домом" он привычно называл Этолию, хотя не бывал там уже лет тридцать.

Кимон перестал жевать и как-то странно посмотрел на Жадного.

— С месяц назад, — продолжал тот, — или меньше… Короче, где-то так. Заходил один хрен из Эгиона. Сказал, будто Навпакт взяли какие-то мерзавцы.

— Что значит "взяли", — теперь настала очередь удивляться Плешивому, — там же гарнизон Одноглазого стоит. С тех пор, как святотатцев наказали.

— Ты что, Плешивый, не слышал? Я думал, он всему городу уже разболтал. Стоял гарнизон. Вырезали. Город пал.

Этевокрей с досады крякнул. Узнавать подобные новости последним ему, почти полемарху, совсем не нравилось.

— Не-а, фперфые срышу. Ктош на такое спосопен? Вроте от фокейцев почти никого не остарось. Посретнего сфятотатса сам Громофершец припир. Спартанцы бы не поресри. Им щас торько чушими руками каштаны из окня таскать. Афиняне?

— Не… — прочавкал Ойней, — говорят, какие-то варвары.

— Фарфары? Тиррены?

— Да хрен их разберёт. Не пойми, кто. Я, признаться, сперва подумал, будто это Красный вконец отморозился. Или, скорее, Зоил, тот давно на голову ушибленный.

— Кишка тонка, — негромко сказал Крохобор.

— Вот и я о том. Так что, неужто не слышал?

— Слышал, — сказал Кимон и отправил в рот пару оливок.

Жадный некоторое время ждал продолжения, но когда понял, что его не последует, раздражённо воскликнул:

— Да что из тебя вечно всё клещами-то тянуть?!

— Что ты хочешь услышать? — спросил Кимон.

— Врут люди?

— Не врут, — подтвердил Крохобор.

— Ишь ты… — только и нашёл, что ответить Жадный.

Некоторое время они уничтожали труды Ойнеева повара в молчании, хотя было видно, что Крохобор чем-то очень озабочен и хочет поговорить, но не знает с чего начать.

Жадный это заметил.

— Чего-то ты сам не свой, Кимон. Что стряслось?

— Стряслось? Ну как бы да. Есть немного…

— Так ты рассказывай. Знаешь ведь, я к тебе, как к сыну отношусь. Завсегда выслушаю. Обидел кто?

Этевокрей, ковырявший в зубах острой косточкой, усмехнулся.

— Слушай, Ойней, — медленно, будто взвешивая каждое слово, начал Крохобор, — ты каким богам молишься?

— Каким? Пелагию, вестимо, ну и Таллею[61] ещё. Все под ними ходим. Ну а на остальных мне насрать.

— Ишь ты, борзый какой, — заметил Этевокрей, — а не боишься? Тебе ведь уже к отцу нашему Миносу на суд совсем скоро. С Тёмным перевидишься. Он тебе твои слова припомнит. Да и другие. Боги зла долго помнить не станут, отомстят и забудут. А тебе потом какие-нибудь булдыганы вечно таскать. Или ещё чего повеселее.

Кимон как-то совсем побледнел и негромко проговорил:

— Дай-ка я тебе, Ойней, кое-что расскажу. Про богов…

Критянин Мнасикл по прозванью Златоуст, правая рука спартанца Фиброна, коротал время со своими людьми в одном из питейных домов в порту Фаласарны. Когда прибыл Кимон, Мнасикл был занят. Он уестествлял рабыню-сирийку и отвлекаться от сего увлекательного занятия ради какого-то неуважаемого Крохобора, конечно, не стал. Процесс затянулся. Поддатый Златоуст мычал и пыхтел, девка стонала. Причём уже не играла страсть, дабы господин ощутил себя титаном. От боли стонала. Наконец её мучения закончились. Мнасикл обмяк, опрокинулся на ложе и некоторое время приходил в себя, тяжело дыша. Рабыня сползла на пол и негромко всхлипывала.

— Пшла вон, — выдавил из себя пират и потянулся к кувшину на столе.

Рабыня исчезла. В кувшине ничего не булькало.

— Эй, там! — крикнул Мнасикл, — ещё вина тащите. В горле пересохло.

Вошёл один из его ближников, протянул вожаку ойнхойю и сказал:

— Там Крохобор прибыл.

— Да срать на него, — ответил Мнасикл и присосался к кувшину.

— Он "Тавромений" взял.

— Чего? — поперхнулся Мнасикл.

— "Тавромений", говорю. Салмонея который.

Мнасикл некоторое время хлопал глазами. Наконец выдавил:

— А он не охерел ли? Салмоней же того… Этого… Под нами, типа.

— А я о чём? — сказал пират.

— Это он, типа, нашего Салмонея… Да я ж ему глаза на жопу щас натяну, — заявил Мнасикл безо всякого выражения.

Он встал, размял шею, подхватил с табурета перевязь с мечом и как был, не прикрыв срама, шагнул к двери.

На улице ему всё же подали плащ. Из питейного дома высыпало две дюжины пиратов и вся эта пёстрая и пьяная толпа потекла в порт. Во лагуне они, конечно, стронгилон искать не стали. "Тавромений" обнаружился во внешней гавани. Златоуст кипел от возмущения.

— И верно, Салмонея корыто! Вот же сука! Где эта тварь?

— Вестимо где. Жадному подмахивает, где ж ему ещё быть.

— Мнасикл, с ним какие-то варвары прибыли.

— Да срал я на варваров! Я щас этому катамиту кой-чего отрежу нахер!

Кто-то из пиратов осторожно попытался урезонить вожака, что ссориться с Жадным не слишком хорошая идея, людей Ойнея в городе больше. Мнасикл отмахнулся. Он воспылал жаждой праведного воздаяния, ибо всем известный купец Салмоней исправно платил навлон и ходил под Красным, а если этот обсос Крохобор того не знал, то ему, Мнасиклу на то глубоко похер и гнида сейчас пожалеет, что на свет родилась. Златоусту очень хотелось прослыть ревнителем неписаных законов. Почёт де. И уважение. Вот так.

Однако призвать гниду к ответу не получилось. Резиденция Жадного располагалась в акрополе, на горе, за стенами. Весь город они не охватывали. Собственно, и стены акрополя были таковы, что впору сказать — название одно, а не стены, но всё же для нестройной толпы вполне себе преграда.

Пираты полезли на гору. Там Мнасикл некоторое время косноязычно собачился возле ворот с двумя стражами Жадного, потом плюнул и собрался вернуться назад в свою берлогу, но тут вдруг пираты обнаружили, что в порту стало как-то многолюдно. Его заполонили странно одетые люди. Десятки людей. Все они были вооружены.

— Смотрите! — крикнул кто-то из алифоров, указывая вниз, на западный склон горы.

Раскалённый серп, разливающий багрянец на половину небосвода, наполовину погрузился в море, но всё ещё слепил глаза. Мнасикл прищурился, прикрыл их ладонью.

— Что там?

— Здесь люди!

Златоуст подошёл к краю обрыва, посмотрел вниз. И обмер.

Внизу качались на волнах несколько длинных кораблей. Между ними и берегом сновали лодки, высаживая людей. Часть пришельцев, не меньше сотни, уже лезла вверх по склону.

— Это что за… — прошептал кто-то возле вожака.

У того зачастило сердце. Он не вчера родился и хорошо знал, что в подобной ситуации лучше всего сначала унести подальше свою задницу, а уже потом разбираться, кто, что и зачем.

Неизвестно, кто все эти люди, но они явно идут сюда не ради дружеской пирушки. Чувство опасности у Мнасикла было развито чрезвычайно, что и не мудрено, при его-то жизни.

Однако очень обидно быть застигнутым врасплох с голой задницей. Златоуст медлил, прикидывая, бежать из города или проситься за стены к Жадному.

— Валим… — подсказал чей-то голос.

— Куда идти-то? Всё добро же тут…

— И корабли… — заныл другой пират, — бросить что ли?

— К Ойнею может? Чай пустит, отобьёмся. Их вроде немного.

Немного…

Уже видно, что в порту заваривается кровавая каша: люди Жадного схватились с пришельцами. Решили, что справятся. Видно, не заметили подкрепление с холмов.

Пришельцев сопротивление не задержало. Златоуст видел в первых рядах людей, будто целиком в железо одетых. Такого он никогда не видел, только слышал, что у персов такие доспехи есть. С персами драться ему не хотелось.

— Уходим! — скомандовал Мнасикл.

В трюме "Тавромения" укрывалось пятьдесят сипахов-латников и сотня янычар. Неорганизованное сопротивление людей Жадного они подавили очень легко, не сделав ни единого выстрела. Улуч Али строго наказал обойтись без тюфеков, но тут вышло даже проще, чем в Инебахти. Работать саблями и ятаганами пришлось недолго. Пираты в порту не смогли оказать серьёзного сопротивления. Первым обагрил свою саблю кровью язычников Тарик Аш-Шахин. Улуч Али не ошибся, отправив его с Барбароссой сопровождать Крохобора. Когда Кимон смог избавиться от опеки, даже Гассан занервничал, но Тарик остался невозмутимым и сделал своё дело в лучшем виде.

Теперь оставалось узнать, смог ли Кари Али достучаться до сердца неверного. Тот произнёс шахаду, но кто знает, искренне ли. Может отрубленные головы произвели на него большее впечатление, нежели слова шейха и священные суры, кои пришлось переводить на язык неверных. Проклятый язык, исковерканный шайтаном. Уж на что Гассан и Аль-Валид хорошо знали греческий, а всё одно разговоры с местными через слово походили на беседы немого с глухим.

Основные силы, люди Алемдара-паши скрытно высадились на западном берегу, но их помощь не понадобилась. Порт взяли гораздо быстрее, чем рассчитывали и ни капли крови правоверных не пролилось.

Едва солнце окончательно скрылось за горизонтом, ворота акрополя отворились и из них вышел бледный Кимон Крохобор. В руках у него был меч. С него капала кровь.

— Вперёд! — крикнул Алемдар-паша и янычары ворвались в город.

Гассан-эфенди подошёл к Крохобору.

— Ты хорошо поступать, Абду. Я верить — Аллах довольный. Отныне твоё имя — Муслим Ан-Насир[62]. Ты первый, кто сказать шахаду здесь. Первый новый мусульманин. Это великая честь!

Пелла, Македония

"Почему она так спокойна? Лицо будто камень. Ни слезинки в глазах. Ведь не развлекаться мальчик едет…"

Ланика нервно мяла влажный платок и старалась спрятаться за спинами Кинаны и Клеопатры, дабы никто не видел её распухшего от слёз лица и красных глаз. Стройные царевны, одной из которых недавно исполнилось восемнадцать, а другой четырнадцать, еле-еле загораживали от толпы зевак раздобревшую Ланику. Роди-ка четверых мальчишек, ещё и не так разнесёт. А необъятную грудь дочери Дропида сосали и вовсе пятеро. И тот, который не родной, был любим даже более, чем Протей, первенец. Эта мысль её неизменно ужасала и заставляла испытывать жгучий стыд. Всегда казалось, будто для мальчиков отношение матери к их молочному брату никакая не тайна.

Ланика шмыгнула носом.

— Не реви, дура, — не оборачиваясь, с металлическими нотками в голосе бросила Олимпиада, — он идёт.

По ступеням дворца к величественной царице, будто в обитель богов к самой Гере, поднимался светловолосый юноша в пурпурном плаще с золотой каймой. Он был не слишком высок, но сбит крепко, по всему видать, не из тех, кто горазд отлынивать от палестры.

Внизу ожидало человек двадцать. Умудрённые годами мужи — Антипатр, правая рука Филиппа, князь Тимфеи Полиперхонт, Андроник, сын Агерра, муж Ланики. Рядом с ними молодёжь, друзья наследника, отпрыски знатнейших семейств — Гефестион, Филота, Птолемей.

Позади них, отсекая от дворца собравшихся жителей столицы Македонии, текла нескончаемая человеческая река — в походном строю маршировали фалангиты, "пешие товарищи". На плечах разобранные на две части сариссы, даже в таком состоянии казавшиеся невероятно длинными. Небольшие круглые щиты в кожаных чехлах. Перевязи с мечами, шлемы, подвешенные на ремнях, скатанные шерстяные одеяла. За спинами мешки или корзины с прочей поклажей.

Клеопатра, услышав властный голос матери, заметно вздрогнула, а Кинана обернулась к Ланике. Их взгляды встретились. На лице старшей царевны, которое все считали очень красивым, но злым, застыло странное выражение. Досада, растерянность. И зависть. Ланика готова была поспорить на что угодно, что верно истолковала этот взгляд. Взгляд ласки в золотой клетке.

Кинана отвернулась.

Юноша остановился на две ступени ниже Олимпиады. Царица протянула к нему руку, он схватил её и поднёс к своим губам.

— Ты боишься? — еле слышно произнесла Олимпиада.

— Нет, — твёрдо ответил юноша.

Царица улыбнулась.

— Конечно нет. Ты же потомок Ахилла.

Она перевела взгляд на марширующих воинов и добавила:

— И Геракла.

Ланике очень хотелось, чтобы мальчик нашёл её взглядом, но тот, не отрываясь, смотрел в глаза царицы.

Олимпиада высвободила ладонь и коснулась пальцами копны светлых волос юноши. Громко, чтобы слышали все, сказала:

— Иди и побеждай!

Юноша повернулся и сбежал вниз по ступеням. К нему подвели рослого вороного жеребца. Юноша легко, без посторонней помощи взлетел на его широкую, покрытую пятнистой шкурой спину.

Мощный "фессалиец" затанцевал на каменных плитах двора и коротко заржал.

— Не терпится, Букефал? — спросил всадник, ласково погладив шею коня, — мне тоже. Отсюда начинается наш путь. Всё, что было прежде — будто сон, а жизнь — вот она, перед нами. Вперёд друг!

Умный "фессалиец" без принуждения рванулся с места, обгоняя колонну воинов.

— Слушай Полиперхонта и Андроника! — крикнул ему вслед высокий муж, плешивый и седобородый.

Всадник не ответил. Может уже и не слышал.

Мальчишка… Порывист, нетерпелив… Вот как одного отпускать? Хватило бы ума слушать старших…

В Полиперхонте Антипатр не сомневался. Князь Тимфеи ему самому под стать. Годами и опытом сходен. Умён, осторожен. На рожон не полезет. Андроник больших воинств не водил, но верен и надёжен. Лохаги, таксиархи — все многократно испытаны в деле за двадцать лет воинственного правления Филиппа. Единственным, за кого болела душа Антипатра, был предводитель войска — наместник Македонии, хранитель государственной печати, шестнадцатилетний сын царя Филиппа.

Мальчишка… Порывист, нетерпелив… Пойти бы с ним, но на кого оставить государство в столь непростое время?

Филипп с большей частью сил увяз у Перинфа. Третий месяц осады, а толку никакого. А ведь все лучшие там. Парменион, старый лев, и молодой, подающий большие надежды Кратер. Неужто им не по зубам орех оказался?

Спокойствие. Главное — спокойствие. Филипп не мальчик. Ему достанет выдержки и терпения.

А вот волки на границах оказались нетерпеливы. Ещё ничего не решено под Перинфом, а кое-какие дурные головы уже решили, будто Филипп дал слабину, а значит можно отложиться, а там, глядишь, и урвать, что плохо лежит. Глупцы. Филиппу случалось отступать, но торжество его врагов никогда не затягивалось.

Меды выступили открыто. Остальные выжидают. Пока выжидают. Клит-иллириец поди к Пелиону перебрался, к самой границе. Размышляет, лазутчиков выспрашивает: что там у Антипатра с медами? Прослабило Антипу-трезвенника или справится? Мальчишку, конечно, никто в расчёт не берёт.

И не только он смотрит и ждёт. По всей границе шёпот пробежал. Справится или нет?

В Элладе творится что-то донельзя странное. Трёх дней не прошло с известия о восстании медов, как примчался гонец и огорошил — Навпакт пал. Гарнизон вырезан.

"Кто?"

"Какие-то варвары пришли с моря".

В Этолии варвары? С моря? Откуда они могли там взяться? Персы что ли? В подбрюшье Эллады? Да нет, чушь какая, они так не воюют. Италия, Сицилия, "пурпурные" из этого их Нового города — какое им дело до Навпакта? А кто ещё?

Хотя… На Сицилию бежало немало изгнанников фокейцев. Навпакт ведь им принадлежал и причин ненавидеть Филиппа у них поболее будет, чем у нашего афинского велеречивого горлодёра. Собрались с силами и нагрянули мстить. Весьма правдоподобно. Кроме одного — это ж как надо обосраться со страху, чтобы фокейцев, самых что ни на есть эллинских эллинов, хотя и проклятых святотатцев, обозвать варварами, да ещё "какими-то"?

Следом пришли ещё новости. Будто возле Пелопоннеса, Этолии и чуть ли не на Истме ураганят пираты на прежде невиданных кораблях с треугольными парусами. Очень обидели коринфян. Те снарядили флот и… принялись оплакивать под сотню граждан, побитых в первом же столкновении с неведомыми злодеями.

Полиперхонт осторожно сказал, что за Навпакт непременно следует спросить.

— Спросим, — ответил Антипатр, — но потом. Навпакт далеко. А меды ближе.

Александр согласился. Да, всё правильно. И вот он уходит наказывать медов. Первый поход. Молоко на губах не обсохло. А ближайший из друзей его отца не может даже советом помочь. Остался на хозяйстве с бабами, главная из которых запросто всю плешь проест…

От половины войска, оставленного Филиппом пришлось оторвать ещё половину, даже больше. Если рыпнется кто-нибудь ещё, скажем, иллирийцы…

Из Пеллы во все стороны помчались гонцы, полетели почтовые голуби. К Филиппу под Перинф. В Эпир к брату царицы, узнать, может чего ему известно про Навпакт. К македонским гарнизонам на Эвбее.

А тамошние начальники и сами на заднице ровно не сидели. Через три дня после отбытия Александра с Эвбеи в Пеллу прибежал скороход со скиталой. Когда Антипатр читал её, у него на скулах играли желваки. Некоторое время он молчал, потом катнул деревянный цилиндр по столу к сидевшему напротив грамматику Диодоту, эвбейцу на македонской службе.

— Сколько у нас триер в Пидне осталось? Десять?

— Пять, — поправил грамматик, взяв в руки скиталу, — Амфотер докладывал, что ещё три поставили в сараи на ремонт и одну решили разобрать на дрова. Совсем пришла в негодность.

Диодот просмотрел донесение, нахмурился.

— Я сказал Александру, что Навпакт далеко, а он, похоже, гораздо ближе выходит, — горько усмехнулся Антипатр, — но как прикажешь Амфотеру встречать эту напасть?

Даскилеон

Перс вёл афинянина тёмными коридорами с множеством поворотов. Тот уже на третьем понял, что едва ли найдёт дорогу назад самостоятельно.

Один раз они вышли на воздух, в портик. С озера повеяло свежестью. Луна на минуту выглянула из-за тучи и плеснула серебром на водную гладь. Стало светлее. Афинянин покрутил головой, пытаясь понять, в какой части дворца они находятся, но так и не смог.

Вновь тёмный коридор. Временами они проходили освещённые участки, где им непременно встречались невозмутимые стражи. Препятствий они не чинили. Как-никак Вартаспа их начальник. Сам же им пароли выдаёт, чего его спрашивать.

Чадили факелы.

И вот впереди дверь. Тяжёлая, дубовая, украшенная причудливой резьбой.

— Не забудь про поклон, явана, — сказал перс, взявшись за бронзовую петлю, — сейчас ты предстанешь перед самим хшатрапавой.

Скрипнула дверь, разорвав ночную тишину, и они вошли в обширный зал. Два ряда высоких колонн поддерживали крышу. Вдоль стен горели полдюжины масляных ламп, а за окном вновь появился яркий серебристо-жёлтый обломанный диск, но света всё равно было недостаточно.

У распахнутого настежь узкого высокого окна стояли два человека. Один в персидской одежде, другой облачён в эллинскую хламиду.

Шаги приближались. Шляпки маленьких медных гвоздей на подошвах сапог начальника стражи еле слышно цокали по полированным почти до зеркального блеска каменным плитам. Тот, кого он вёл, ступал почти бесшумно.

— Когда ты прикажешь смазать петли, Вартаспа? — не оборачиваясь спросил один из стоявших у окна, тот, что был одет, как перс, — или я должен сам за этим следить?

— Прошу простить, мой господин, — низко склонился начальник стражи, — я исполню твой приказ немедленно.

— Ты исполнишь его утром, — спокойно сказал человек у окна и повернулся. Его примеру последовал и эллин.

Афинянин коротко поклонился. Перс ударил его кулаком в бедро. Афинянин согнулся ниже. Лиц, скрытых в тени, он разглядеть не смог.

— Перед тобой, собака, сам хшатрапава Аршита, — прошипел перс, — будь почтителен, если не хочешь лишиться головы.

— Поднимись, Аполлодор, — сказал тот, кого эллины звали Арситом.

Голос сатрапа Фригии-на-Геллеспонте прозвучал мягко, но властные нотки в нём ощущались вполне явственно.

Аполлодор и перс выпрямились.

— Ты, Вартаспа, подожди за дверью.

— Как прикажешь, мой господин, — вновь согнулся начальник стражи и попятился.

— Ты знаешь этого человека, Аполлодор? — спросил сатрап.

Афинянин замешкался с ответом, прищурился. Тот, кто стоял рядом с Арситом, шагнул из тени. Луна осветила лицо эллина и Аполлодор его сразу же узнал.

— Харес?

— Он самый, — пробасил афинский стратег, муж шестидесяти лет, седой, плотный, вечно взирающий исподлобья.

Хламиду на плечах Хареса удерживала приметная застёжка, безумно дорогая, самоцвет в золотой оправе. Уже по ней его легко опознать. Мало кто из афинских стратегов так падок на роскошь.

— Итак, все друг друга знают, представлять не нужно. Аполлодор, ты исполнил моё повеление? — спросил сатрап, когда они остались одни.

— Да, господин, — сказал афинянин.

— Сколько ты привёл людей?

— Три тысячи, мой господин. Они ждут в Кизике.

Арсит сцепил пальцы в замок, сжал до хруста в суставах. Афинянин не понял, доволен он или нет. Перс некоторое время молчал и Аполлодор осмелился задать вопрос:

— Ты не назвал цель, мой господин, а потому далеко не всех привлекло твоё золото. Если бы я знал…

— Всякому знанию свой срок, Аполлодор, — оборвал его сатрап, чуть повысив голос.

Он снова замолчал и на сей раз афинянин терпеливо ждал. Сатрап вновь подошёл к окну. Луна больше не пряталась и на чёрном зеркале озера вновь поблёскивала серебристая дорожка. Харес смотрел на своего соотечественника.

— Великий хшаятийя хшаятийянам, да продлит Светозарный дни его, обеспокоен деяниями Македонянина. Тот заметно усилился за последние годы. Он хочет прибрать к рукам земли у проливов. Это тревожит нас. Великий хшаятийя повелел мне воспрепятствовать этому.

Аполлодор кивнул. Теперь он всё понял.

— Я полагаю, что вам, граждане афинские, будет вдвойне приятнее исполнить волю великого хшаятийи, — улыбнулся Арсит.

"Исполнить волю… Ну ладно, ты, Аполлодор — наёмник, но Харес-то — стратег. Да, он многократно командовал наёмниками, но сейчас занимает государственную должность, начальствует над флотом. Исполнить волю великого хшаятийи, царя царей…"

— Ты, Аполлодор, получишь деньги, корабли Хареса, и всё необходимое, — продолжал сатрап, — посули своим людям щедрую награду и жди её сам, если Филипп отступит от стен Перинфа.

Он замолчал. Харес продолжал смотреть на Аполлодора набычившись, будто обижен на что-то. На недобрые слова, когда-то сказанные. Или ещё не сказанные.

Аполлодор негромко кашлянул. Иметь дело с этим корыстолюбцем, не чуравшимся подлости? То ещё удовольствие.

— Позволь сказать, господин.

— Говори, — кивнул Арсит.

— С исполнением повеления великого царя могут быть… Некоторые… небольшие сложности…

— Какие?

— Едва ли мы сможем высадиться в порту Византия. Придётся высаживаться за пределами города, и, возможно, с ходу вступить в бой с македонянами.

— Почему нельзя высадиться в порту? — нахмурился сатрап.

— Видишь ли… При всём уважении к достойнейшему сыну Теохара… — Аполлодор покосился в сторону Хареса и снова смущённо кашлянул, — его репутация и отношения с жителями Византия…

— Ни слова больше! — отрезал сатрап, — ни меня, ни тем более великого хшаятийю не интересует, как вы будете исполнять его волю.

— Воля царя царей будет исполнена, мой господин, — поспешил поклонился Аполлодор.

Он снова взглянул на Хареса. Выражение лица наварха не изменилось. Всё та же вечно злобная маска.

— Ступай, — коротким взмахом руки отпустил афинянина Арсит, — и да благословит тебя Светозарный Митра.

Афины

На Пникс, каменистый холм неподалёку от Акрополя, одноногий Мелентий приходил всегда заранее. Боялся не попасть ко времени начала собрания, из-за чего мог остаться без платы, полагавшейся за исполнение гражданского долга. На собрание не пускали опоздавших граждан, юношей, а также тех, кто подвергся атимии[65].

Особенно Мелентий радовался избранию в гелиэю, суд присяжных, в который по жребию входили шесть тысяч мужей. Для многих из них судебная служба была едва ли не единственным источником дохода. Два обола, как гребцу триеры. Все хлеб, когда дела идут совсем скверно.

В тот день керуксы[66] созвали внеочередное собрание для обсуждения иностранных дел и Мелентий, прослышав о том поздновато, едва не опоздал. Галопом прискакал, стуча деревянной ногой по мостовой и опираясь на костыль. Успел в последний момент. Теперь, во весь голос собачился с согражданами, бесцеремонно расталкивал их костылем, пробираясь ближе к помосту ораторов, ибо с годами стал туговат на ухо.

— Чего встал столбом, дубина? А ну посторонись, дай дорогу увечному, пролившему кровь за Отечество! Эй, а ты чего локти растопырил, село-лопата?

— Чего орёшь, Мелентий? — окликнули знакомые, — когда это ты сражался за Отечество?

— Да я с персами… — закипел тот, оглядываясь по сторонам в поисках насмешника, — да я вместе с Хабрием…

— Ага, ври больше! Ты персов, поди, и не видел. Все знают, от хиосцев огрёб, как и Хабрий твой!

Одноногий задохнулся от бешенства и потряс костылём, словно Зевсовым перуном.

— Чья это брехливая пасть загавкала? Это ты, Ферекл, презренный сикофант, собака народа[67]! Сейчас я тебя отделаю так, что до суда не доживёшь!

— Заткните уже старого пердуна! — взмолился чей-то голос, — не слышно ничего!

По толпе волной покатился нарастающий гул и недовольный свист.

— Чего? Чего там? — закричал Мелентий.

— Иди к воронам, старый хрен! Из-за твоих причитаний не слышал!

— Что там сказали? — не сдавался Мелентий.

Нашёлся сердобольный человек, который объяснил:

— Ликург возвестил, что Филипп на Боспоре Фракийском захватил наши корабли.

— Это какие?

— Зерновозы, две сотни.

— Больше, — мрачно уточнил кто-то неподалёку, — две с полтиной.

— Иди ты?! Это что же, хлеб подорожает теперь?

— Ха, подорожает… Как бы и вовсе ноги не протянуть с голодухи.

— Да заткнитесь уже! — зашикали слева.

Мелентий примолк и повернулся к помосту, на котором стояло несколько человек. Сторонники Демосфена и их противники. Речь держал Ликург:

— …отпустил родосские и хиосские. И византийские, кстати! А наши удержал!

— Так он же воюет с Византием! — крикнули из толпы, — как он их корабли отпустил?

— А вот так! — ответил Ликург.

Вперёд шагнул Демосфен и крикнул:

— Не с Византием он воюет, граждане афинские, а с вами! Ещё год назад я вас предупреждал! Вспомните! — Он вынул из-под гиматия свиток и потряс им. — Взяв богов в свидетели, я разрешу наш спор с вами! Его письмо — это же объявление войны!

— Да с кем он там воюет, если Афины на войну-то не явились? — хохотнул кто-то.

— Вот именно! — ответил Демосфен, — не явились! Послушались Фокиона! Слушайте его и дальше, афиняне, до тех самых пор, пока филиппова конница не покажется на Элевсинской дороге!

Извечно хмурый стратег Фокион стоял на противоположной стороне помоста, по своему обыкновению спрятав ладони на груди под домотканым хитоном. Он всегда одевался очень просто, не носил ни гиматия, ни хламиды даже зимой, чем словно бы стыдил изнеженных сынков знати, которые по вступлении в возраст проходили военную службу и жаловались на лишения. При виде Фокиона и старикам становилось совестно стенать о годах, согнувших их спины, ибо тому шёл уже пятьдесят восьмой год, а он всё так же строен и подтянут, как мужи в самом расцвете сил.

Неприветливое, мрачное лицо пожилого стратега многих смущало, люди избегали заговаривать с ним наедине. Когда же Харес однажды начал высмеивать его за это, старик возразил, что, дескать, его хмурость никогда не причиняла афинянам никаких огорчений, а смех кое-кого из вождей народа стоил Афинам многих слез. И верно, заслуги Фокиона, избиравшегося стратегом много лет подряд, не поддавались исчислению, его порядочность уважали все. Даже Демосфен не осмеливался её прилюдно обесценивать и лишь с горечью говорил: "Вот нож, направленный в сердце моим речам".

Однако благоразумие и осторожность Фокиона некоторыми горячими головами неоднократно представлялась, как трусость. Вот и сейчас та часть экклесии[68], что склонялась на сторону Демосфена, неодобрительно загудела.

— Верно! Демосфен говорит правильно! Фокион — трус и баба! Зря его послушали!

— Да! Кто-нибудь помнит, чтобы Фокион не попытался уклониться от войны! Нет таких!

— Верно-верно, нет таких!

— Трус!

— Вам так не терпится подраться, афиняне? Как будто это плохо, умирать в старости в собственных постелях! — воскликнул Фокион, однако возбуждённую толпу перекричать не мог. Его услышали лишь оппоненты.

— Ну да! — крикнул Демосфен, — в собственных постелях, да под пятой Филиппа!

— Верно, верно!

— Трус и баба!

— Война, граждане! Доколе будем терпеть мерзости Македонянина?

— Кто сказал, трус?! — раздался возглас возле той части помоста, где стоял Фокион. — Ползи сюда, змея, я вырву твой поганый язык! Я служил под началом Фокиона на Эвбее! Он добыл победу, а потом её просрал ваш ублюдок Молон!

Несколько человек одобрительно поддакнули. Капля в море.

Эсхин, сын Атромета, вождь "македонской" партии, выступил вперёд.

— Ишь, как развоевались! Память коротка? Так я напомню. Когда пришло письмо Филиппа, кто тут громче всех кричал за войну? Забыли? Не Демосфен, нет. Полиевкт кричал. Вон он стоит, что-то помалкивает.

Тучный Полиевкт, один из друзей Демосфена, попытался укрыться за спинами Гиперида и Ликурга, но при его размерах это было невозможно.

— Как он бушевал тогда! Аж вспотел, пыхтел и задыхался, — насмешливым тоном продолжал Эсхин.

— Был жаркий день! — обиженно выкрикнул Полиевкт.

— Да-да, я помню, — усмехнулся Эсхин, — у меня хорошая память и с вами я ею щедро поделюсь, граждане. Что тогда ответил Фокион? Забыли? Он сказал, что вам бы стоило отнестись со вниманием к речам Полиевкта и объявить войну. Столь доблестный воин непременно сокрушил бы Филиппа. Если, конечно, в панцирь бы влез и щит поднял.

— Не так, Эсхин! — крикнул кто-то, — он иначе сказал!

Оратор отмахнулся.

— Неважно. Так что же изменилось, граждане? Может сегодня просто день не такой жаркий?

— Тогда это тебе не сейчас, Эсхин! Сейчас наш хлеб у Одноглазого!

— Верно! Нельзя это так оставить, голод будет!

— Хлеб! Хлеб! — начала скандировать толпа.

— Да и чего бояться, граждане? Фокион ведь уже надавал македонянам по шапке на Эвбее!

— И снова надаём! — заявил рябой детина в кожаном фартуке со следами крови, как видно, мясник, — а Фокион праздновал труса, зря послушали его!

— Несокрушимая логика, — буркнул стратег, услыхавший эти слова.

Чем они слушают? Иной раз диву даёшься, как переиначиваются слова и путаются мысли.

Мелентий окинул мясника взглядом, полным презрения.

— Прикусил бы ты язык, парень. Всем бы быть такими "трусами", как Фокион.

Тот в ответ лишь фыркнул.

— Где ваша доблесть, афиняне?

— Да вот она стоит! — надсаживаясь, визгливо выкрикнул какой-то древний дед, указывая на Фокиона, — не он ли вам её вернул при Наксосе, когда вы были унижены спартанцами?

— Не он! — возмутился Мелентий. — Это слава Хабрия! Хабрию мы обязаны! А Фокион всегда сдерживал его!

— Иди ты со своим Хабрием, Мелентий!

Однако Мелентий не заткнулся и продолжил возмущаться. Только что заступался за Фокиона, но как прошлись по его любимой мозоли, так, очертя голову, кинулся в бой за своего кумира.

Между тем возбуждение экклесии всё возрастало и отдельные голоса сторонников мира с Филиппом уже не могли сдержать разогнавшуюся лавину. Тогда Эсхин переменил тактику и стал призывать к отчёту Хареса. Дескать Харес вышел в море уже давно, но до сих пор не совершил ничего достойного тех сил, которые ему предоставили. Именно он виновен в том, что македоняне столь легко завладели хлебным флотом. Он лишь скитается по морю и вымогает деньги у союзников, отвращая их от афинян.

Афиняне снова в его словах услышали что-то совсем иное, что-то своё, и принялись громко сетовать, что, мол, союзники-то дрянь. Это именно они трусы и бабы. Воюют плохо, Харесу не помогают, видать тайно мечтают лечь под Филиппа. Нечего вообще им помогать. Хареса надо отозвать. Чего нам сдались эти Византий с Перинфом?

Потом вспомнили про хлеб. Начинай сказку сначала.

Наконец, вперёд выступил Фокион и произнёс речь. Он говорил, что сердится следует не на союзников, а на негодных стратегов, что внушают им недоверие и страх. Речь вышла, как всегда, ёмкой и краткой, за что пожилой стратег и заслужил славу более искусного оратора, нежели Демосфен.

Народ устыдился, но вышло так, что победу одержал в этой схватке всё же Демосфен.

— Голосование! — возвестил Гиперид.

И экклесия почти единогласно проголосовала за войну.

Призвав возбуждённо ревущую толпу к тишине, что было совсем не просто, слово взял Ликург:

— Граждане афинские! Кого из стратегов этого года надлежит поставить навархом, дабы он возглавил совместные с Харесом действия в Пропонтиде против Филиппа? Кому доверяют византийцы?

С этим словами он посмотрел на Фокиона. Тот не переменился в лице.

— Фокион! — выкрикнули из толпы.

— Фокиона Честного навархом!

Демосфен усмехнулся в бороду.

Фокион воспринял государственное поручение, как должное. Спокойно объявил воинский набор. Обсудили кандидатуру младшего стратега и выбрали в помощники наварху Кефисофонта, после чего Собрание завершилось.

Мелентия захватил людской поток, что потёк в сторону Агоры. В часы, когда собиралась экклесия, она пустела, а теперь вновь наполнялась народом. Агораномы, охранители общественного порядка, ситофилаки, следившие за торговлей зерном, стряхивали с себя сон и вновь начинали бдительно поглядывать по сторонам. Граждане афинские, приезжие эллины из соседних полисов, из дальних колоний, многочисленные иностранцы-варвары — кого тут только не было. Такое ощущение, что на афинской Агоре можно встретить человека из любого уголка Ойкумены.

— А вот мёд, элевсинский мёд, подходи, покупай!

— Цветные ткани из Финикии! Пурпур, шафран!

— Покупайте чистые папирусы для письма!

— Сколько хочешь за свиток?

— Драхму и два обола.

— Чего-то они какие-то обшарпанные. Как на таких писать? Пожалуй, за пять оболов я бы взял парочку. Рыбу завернуть.

— Обидеть хочешь уважаемый? Да лучше папирусов ты даже в Египте не найдёшь. Драхма и обол. И ни оболом меньше!

— Продаётся раб-переписчик! Записывает слова быстрее, чем ты говоришь! Говорит и пишет на ионийском и аттическом. Знает три варварских наречия.

— Горшки расписные! Поединок Ахилла с Гектором на амфорах!

— Тьфу на тебя с твоим Ахиллом! Сколько можно малевать такое? — возмутился Мелентий, задержавшийся возле гончарных рядов.

— И то верно, — поддакнул другой прохожий, по выговору иониец, — изобразил бы лучше голых баб!

— Не покупаешь — иди своей дорогой, а хаять не смей! — возмутился купец, — охота поглядеть на голых, ступай вон к Проклу.

— Нашёл к кому послать! Он их такими убогими рисует, что так и хочется одеть!

— Тьфу ты… — смачно сплюнул Мелентий, — стыдобища… И куда мы катимся, граждане? Разврат кругом.

— Ты чего тут расплевался, дедуля? — Купец обратил внимание на одноногого. — Давай-ка, вали отсюда! Ко мне уважаемые люди заходят, а ты тут гадишь.

— Да пошёл ты… — вяло огрызнулся Мелентий.

По дороге от Пникса он непрерывно ворчал и уже раз пять успел полаяться со случайными встречными. Торговец, у которого старик постоянно покупал полбу, сегодня чего-то упёрся и не продал в долг. Пришлось выложить последний обол, отчего Мелентий обложил жадного купчину семиэтажной бранью и в ответ едва не схлопотал по морде, даром, что увечный. Вовремя подоспел агораном, давний знакомец, со стражей, сохранил в целости зубы одноногого, а с торгаша принялся вымогать штраф на нарушение правил торговли. Мир не без добрых людей, даже если они мздоимцы и, в общем-то, последняя сволочь. Эту глубокую мысль Мелентий удержал на языке, хватило ума не поносить спасителя. А хотелось. Ему сегодня страсть, как хотелось подраться. Вот только забрал Зевс рога у бодливой коровы. Впрочем, увечье его редко останавливало.

В конце гончарных рядов группа зевак делилась впечатлениями от посещения передвижного зверинца.

— Да видел я ту гиену, тоже мне диво. Псина и псина. Вот в прошлом году два родосских купца показывали на островах павлина, вот это чудо из чудес. Говорят, из самой Индии привезён.

— Павлина? Что это за зверь? — Спросил Мелентий.

— Не зверь, а птица.

— Птица? И сладко ли поёт?

— Нет голоса ужасней. Мне Архилох напел, я содрогнулся.

— Архилох? Ему можно верить, — с видом знатока заявил Мелентий, — что же в ней тогда примечательного?

— Я слышал, красоты она неописуемой.

— А это случаем не те два родосских прохвоста, которые в питейном доме у Скамандрия похвалялись своими подвигами? Признаться, я чуть было не уснул во время этой повести.

— Мелентий? Да ты ли это? — окликнул смутно знакомый голос.

Старик обернулся. Позади него стоял хорошо одетый мужчина лет пятидесяти.

— Лисипп?

— Он самый!

— Какими судьбами в Афинах? Давно ли приехал?

— Да уж два месяца здесь живу, — ответил Лисипп из Сикиона, ваятель, — приехал поглядеть на Афродиту Праксителя, да задержался. Меня Никий пригласил, он её расписывал.

— Суд-то, стало быть, не застал?

— Нет. Как раз и захотел поглядеть, чего такого изобразил Пракситель, коли Мнесарет потащили на суд.

— Изобразил… Бабу голую изобразил богиней, совсем стыд и страх потерял, богохульник, — проворчал Мелентий, — зря, зря его не осудили. Куда мир катится…

— Так ведь судили же не Праксителя, а Мнесарет, — возразил Лисипп.

— А эту блудницу и вовсе надо было камнями побить! — грозно потряс пальцем одноногий, — да где же такое видано, порна вызвалась изображать богиню?!

— Гиперид доказал, что столь совершенное тело не может скрывать несовершенную душу, — усмехнулся Лисипп.

— Доказал… Раздел бабу перед гелиэей! Перед гелиэей, Лисипп! Да это ж… — Мелентий задохнулся, подбирая сравнение, — это ж последние времена наступают!

— Ну ты сказал. Мнесарет не порна, а гетера и известна своим целомудрием и добродетелью.

— Эта жаба[69] добродетельна? Ты вина что ли дурного опился, Лисипп?

— Да будет тебе бушевать, дружище, — мягко сказал скульптор, — давно ли ты стал женоненавистником? Лучше расскажи, сам-то как живёшь? Сто лет тебя не видал.

— Как видишь, ещё ползаю. Совсем один теперь живу, даже раба последнего продал, кормить не на что. Жена померла, дочь замужем. Зять помогает иногда, да ему самому тяжело, еле концы с концами сводит.

Лисипп сочувственно покачал головой. Со стороны могло показаться, что между этими двумя людьми нет ничего общего. Один — знаменитый скульптор, заработавший благодаря своему искусству внушительное состояние. Другой — полунищий оборванец из кварталов бедноты. Как они могли сдружиться, на чём сошлись?

Глядя на одноногого, можно было подумать, что ему не меньше семидесяти лет, но на самом деле Мелентию лишь недавно перевалило за пятьдесят. Лисипп был моложе на год.

Отец Мелентия зарабатывал на жизнь ремеслом литейщика и с малолетства приучал сына к тому же, но тот рос беспутным, непоседливым. Он хотел посмотреть мир и подался в наёмники. Посмотрел. Служил под началом знаменитого стратега Хабрия, которого боготворил. Вместе с ним воевал против персов во флоте египетского царя Таха, когда тот вторгся в Сирию. В морской битве с хиосцами, той самой, в которой Хабрий сложил голову, Мелентий лишился ноги и чудом остался жив. Оклемавшись немного, вернулся на родину. Калекой. Занялся отцовским ремеслом, благо руки у него вообще-то росли из правильного места. Решив поучиться у лучших мастеров, поехал в Сикион, город художников и скульпторов. Говорят, будто живопись люди изобрели именно там. Хотя врут, наверное.

Там Мелентий познакомился с Лисиппом. Тот, прежде чем стать ваятелем, тоже был литейщиком, потому это ремесло понимал хорошо.

По части ручной доводки отливок и сопряжения их Мелентий считался одним из лучших, мог далеко пойти и хорошо зарабатывать. Наградили его боги столь незаурядными способностями, что даже несколько лет, отданных наёмничеству, не убавили мастерства. Вот только увечье изрядно испортило его характер. Ежели кто, сбивая цену, начинал критиковать работу, выискивая явные и изобретая надуманные изъяны, Мелентий взрывался и обкладывал обидчика отборной бранью, лез в драку. Неудивительно, что его начали избегать. Дела со временем шли всё хуже и хуже.

— Домой идёшь? — спросил Лисипп.

— Да, купил вон полбы, — Мелентий приподнял амфору, которую тащил одной рукой, — только ею и питаюсь, не до разносолов стало…

— Позволь мне помочь тебе, друг, — предложил Лисипп, — я, знаешь ли, сейчас в достатке.

Мелентий внимательно посмотрел на приятеля.

— Спасибо, да только боюсь, брюхо моё огрубело, привыкло к одной варёной полбе и не снесёт изысканных яств. Да и проще надо быть.

— Ты стал последователем Диогена?

Мелентий усмехнулся.

— Не до такой степени. Собака Диоген выбросил миску, когда увидел мальчишку, что ел чечевичную похлёбку из куска выеденного хлеба. Мальчишка, дескать, превзошёл его в простоте жизни. А я с миской не распрощался и не собираюсь. И в пифосе жить что-то не тянет. Хотя, если подумать, возможно, аплокион, "истинный пёс", действительно познал наилучшую жизнь.

— Давай хоть помогу донести твою полбу, — предложил Лисипп.

Он отобрал у одноногого амфору, не слушая возражений.

— Но ты с Диогеном, похоже, согласен, что счастье в простоте?

— Вот ты, Лисипп, нацепил дорогой гиматий, а стал от этого счастливее?

— Благодаря новому гиматию вряд ли, — усмехнулся скульптор, — я счастлив от другого.

— Радует всеобщее восхищение?

— И это тоже, что лукавить.

— Боги не любят гордецов. Чем выше взлетишь, тем больнее падать.

Лисипп покосился на него, но ничего не сказал.

Они свернули на Панафинейскую улицу и шли вдоль длинной стои[70] напротив храма Урании. Здесь почти постоянно толклись молодые люди. На стене стои писали предложения гетерам о свиданиях, а те, в случае благосклонности подписывали время и место. Рядом стоял столик трапедзита, который рад был ссудить денег не слишком состоятельному охотнику до плотских радостей. Чуть поодаль располагался диктерион с весёлыми дамами подешевле гетер.

— Вот ты говоришь, дескать Фрина добродетельна, — сказал Мелентий, — а эти тоже?

Он ткнул пальцем в сторону толпы страждущих.

Лисипп пожал плечами.

— И даже не сказать, кто отвратнее, — проворчал Мелентий, кивнув на трапедзита. — Срамные времена настали. Как есть срамные. Одни тебя норовят раздеть до нитки, причём во всех смыслах. Другие дерьмо под видом мёда льют в уши, выставляют себя спасителями Отечества. Вон, воинский набор объявили. Воевать будем. За какой-то кусок говна на севере, который почему-то очень нужен Демосфену. Дураки и рады глотки драть. Война, война! На Пниксе-то уже всех победили и не по разу. Вот поверь, как дойдёт до того, что надо не соседу, а тебе самому месяц-другой задницу пообтереть о скамью, а то и копьё в печень поймать, сразу половина экклесии — кривые, убогие и ссутся.

— Я не гражданин Афин, — сказал Лисипп, — но, если хочешь знать, поддерживаю Фокиона. С Филиппом надо дружить, а не воевать. Мне иногда кажется. что он о благоденствии Эллады печётся больше, чем сами эллины.

Мелентий невесело усмехнулся.

— Вот-вот. Все о процветании Эллады пекутся. И чужеземный царь-полуварвар, и доморощенные благодетели. Только о народе и думают на симпосионах с этими твоими стыдливыми и добродетельными трималтидами[71].

— Ты прямо как спартанец заговорил. Вот бы, как там, да? Чтобы мужи суровы, честны и благородны, а жёны добродетельны?

Мелентий фыркнул.

— Ты сам-то понял, что сказал? Эти высокомерные злобные выродки, которые только и могут, что гадить всем по мелочи за персидское золото — благородные и честные мужи?

— Нет, конечно, — усмехнулся Лисипп, — но они в это всё ещё верят. Или делают вид, что верят.

Некоторое время шли в молчании. Нарушил его скульптор.

— А знаешь, я тут недавно слышал одну прелюбопытную речь. Какой-то этолиец и с ним рыжебородый варвар у Мелитских ворот несколько дней уже рассказывают про какого-то нового бога на Крите. Хороший, мол бог, справедливый. И прост на удивление. Ни тебе храмов, ни жрецов. Даже жертв не требует. Всего-то и надо ему — пять молитв в день, пост раз в год, в священный месяц, да милостыня обездоленным и страждущим.

— Милостыня страждущим? — удивился Мелентий.

— Ага. Ну и главное, говорят они, будто этот бог единственный, а других никаких и нет. И чтобы их веру принять, надо это сказать при свидетелях. Отказаться от других богов.

— И что?

— И всё. Помогать этот бог тебе будет. Мол, ты на праведный путь встал.

— Прям помогать? — скептически хмыкнул Мелентий.

— Ну да. Бог это каких-то варваров. Пришли неведомо откуда в силах малых и сходу Фаласарну взяли. Побили несть числа тамошних пиратов, а вчера я слышал, уже и Полириния перед ними врата распахнула. Рассказывают, будто в руках у них молнии, а сами в железе с головы до ног.

— Враки. У страха глаза велики. Я раньше думал, что в Египте псоглавцы живут. Пока не повстречал египтян.

— Может и враки, да только уже многие о том говорят. В том числе кое-кто из тех, о которых знаю, что они к выдумкам и панике не склонны.

— Да пусть и не враки. Может и верно молнии. Мало ли чудес на свете. Но чтобы по доброй воле отказывались от богов отеческих…

— А знаешь, что самое интересное? — спросил Лисипп.

— Что?

— Говорят, эту веру в числе великом на Крите рабы и мноиты перенимают, а варвары могущественные тех, что в бога единственного уверовал, сразу начинают чтить ровней себе. И потому к ним с каждым днём всё больше обиженного народу перебегает. Два месяца уже Крит кипит.

— Ишь ты… — снова пробормотал Мелентий, однако уже не столь скептическим тоном, — милостыня страждущим, значит…

Он остановился возле неприметной двери в глухой обшарпанной стене.

— Пришли мы. Вот мой дом. Благодарю за помощь.

Мелентий забрал у Лисиппа амфору.

— Не за что, дружище. Если я могу тебе…

— Оставь, — махнул рукой Мелентий.

— Ну, будь здоров.

— И тебе здоровья, Лисипп.

Они обнялись, и скульптор пошагал по своим делам. Мелентий, уже взявшийся за дверное кольцо, обернулся.

— Лисипп!

Скульптор остановился и тоже обернулся.

— Говоришь, у Мелитских ворот речи про нового бога толкуют?

Он отправился к Мелитским воротам на следующий день и действительно обнаружил там большое сборище зевак, которые слушали двоих, говоривших поочерёдно. Один и верно, с этолийским выговором, а другой — рыжебородый варвар, одетый похоже на финикийца. Рыжий говорил не очень хорошо, многие слова ломал и коверкал, но никто не думал над ним потешаться. Раскрыв рты слушали, до чего страстная речь из его уст текла. И при этом вовсе не похож на бесноватого.

— …если вы уверуете в Аллаха, то последуете прямым путём. А те, кто отвернётся, окажется в разладе с истиной. Но Аллах избавит вас от них, ибо он Слышащий, Знающий…

— …или вы полагали, что вой-дёте в Рай, не испытав того, что постигло ваших предшественни-ков? Их поражали нищета и бо-лезни. Они переживали такие по-трясения, что Посланник и уверо-вавшие вместе с ним говорили: "Когда же придет помощь Алла-ха?" Воистину, помощь Аллаха близка…

— …любое добро, которое вы раз-даёте, должно достаться родите-лям, близким родственникам, си-ротам, беднякам, путникам. Что бы вы ни сделали доброго, Аллах знает об этом…

— …пусть клятва именем Ал-лаха не мешает вам творить доб-ро, быть богобоязненным и при-мирять людей. Аллах — Слыша-щий, Знающий…

— …если кто желает вознаг-раждения в этом мире, то ведь у Аллаха есть награда как в этом мире, так и в Последней жизни. Аллах — Слышащий, Видящий….

— …Аллах примет покаяние того, кто раскается после совершения несправедливости и исправит со-деянное, ибо Аллах — Прощаю-щий, Милосердный…

Мелентий слушал завороженно. Он пришёл к воротам и назавтра и на следующий день. В сердце его пробуждалось странное чувство, необъяснимый восторг, сравнимый с тем, что он испытывал в молодости, слушая воодушевляющие речи Хабрия перед сражением. После такого не хотелось ни сквернословить, ни злорадствовать. Какое-то умиротворение и отстранение, будто весь суетный мир с жаждой наживы и власти, войнами, несправедливостью и неправедностью, филиппами и демосфенами растворился в тумане, канул в небытие. И не было страха, а только жажда познания.

На третий день Мелентий стоял в первом ряду, выпрямившись, как юноша. А когда рыжебородый закончил речь, литейщик подошёл к нему и, немного смущаясь, обратился:

— Уважаемый, прошу тебя, расскажи мне ещё о твоём боге.

Южный вход в пролив Геллеспонт

Сегодня двадцать первое сентября или, как теперь, судя по всему, мне следует писать, шестой день боэдромиона. Какой год я по-прежнему не знаю. От Рождества Христова указывать нет смысла, а от сотворения мира, как предложил Феодор, вычислить мы не смогли. Возможно, позже что-нибудь придумаем.

У меня кончается бумага и никто из пяти тысяч моих людей не знает, как её сделать. Зато есть двое, кто выделывал пергаменты. Здесь пергамент не делают, но, возможно, он и не нужен. Как я выяснил, несложно купить папирус. Следующую запись мне придётся делать уже на нём.

С начала сентября я впервые взялся за перо, ибо в трудах и заботах едва волочил ноги. Эти пять дней, что мы в море, выдались непростыми. Погода не радует, хотя до сезона штормов ещё далеко. Каждую свободную минуту я уделял беседам с Демаратом, совершенствуя свою речь. Надеюсь, моё рвение послужит примером и остальным. Однако сии оправдания не извиняют пренебрежения дневником и потому спешу наверстать упущенное.

Наше положение значительно улучшилось после того, как пришли вести о захвате Филиппом афинского хлебного флота. Я думаю, Антипатр поверил. По крайней мере он уже не стал ждать подтверждений следующим моим словам, о выступлении к проливам нового афинского флота под командованием Фокиона. Без сомнения он написал письма о нас царю и Александру, но начал действовать, не дожидаясь ответа. Нас снабдили продовольствием и деньгами. Для царской казны это оказалось немалым бременем — шутка ли, снаряжены два воинства и вот требуется потратиться на третье. Золотые рудники Пангеи приносят Филиппу немалый доход, но и расходы его чрезвычайно велики. Царь не скупится на армию и содержание верных людей, а также щедро одаривает своих друзей в иных государствах. Насколько я помню, в начале похода Александра казна была практически исчерпана, однако сейчас дела ещё не столь плохи.

Я получил два таланта золотом и смог расплатиться со всеми, кто ссудил мне деньги. Теперь должен царю, но всё равно чувствую, что с плеч упал огромный камень. Меня не покидает чувство, будто за моей спиной идёт недовольное перешёптывание. Всё чаще натыкаюсь на взгляд исподлобья, особенно от испанцев. Теперь, надеюсь, они смягчатся. Хотя вряд ли надолго. Кое-кому пришлось напомнить, что и Кортес далеко не сразу добрался до золота язычников. Всем для начала придётся потрудиться.

Как бы то ни было, мы смогли привести в порядок побитые агарянами снасти. Нас снабдили и вполне сносной парусиной, и пенькой. Немало хлопот доставили вёсла. В деле при Курциолари венецианцы потеряли до трети вёсел, оттого и ползли еле-еле. У испанцев дела получше, но тоже есть потери. Здесь не нашлось таких, кои нам потребны. Пришлось приспосабливать те, что были и заказывать новые, немало озадачив местных мастеров.

Мне очень хотелось исполнить свой обет и совершенно освободить гребцов от опостылевшей участи и возвысить их, сделав солдатами. Я надеялся и всё ещё надеюсь посадить на вёсла местных бедняков, как делают все эллины, но очевидно, что сейчас, в предверии вероятного нового сражения, это слишком рискованно. Для гребцов, которых мог бы предоставить наварх Амфотер, непривычно вёсельное устройство наших галер. Потому я был вынужден просить своих людей исполнить эту каторгу ещё раз, посулив щедрую оплату. По счастью, недовольных нашлось не слишком много.

Во всех этих хлопотах подготовка к новому походу затянулась и когда пришли вести о выступлении афинян, мы ещё не были готовы.

А ну стоп. Ишь, разошёлся, не заткнуть. Бумага и впрямь заканчивалась. Менее страницы осталось. Онорато давно поймал себя на мысли, что выпавшие на его долю удивительные приключения сделали его чрезвычайно многословным. Он и прежде вёл подробный дневник, но всегда тщательно обдумывал, что следует доверить бумаге. Сейчас же словно затычку из бочки выбили — слова льются неудержимым потоком.

Чистыми папирусами он уже запасся, мог и дальше не отказывать себе в подробностях бытописания, но сейчас, на этом последнем клочке бумаги ему хотелось написать что-то значительное. Обозначить веху, перевернуть страницу. Ощущение было — словно второе рождение.

О чём сказать?

Далее описывать подробности подготовки? Это не уместить в пару фраз.

Поделиться своими сомнениями и переживаниями насчёт не самой лёгкой и безопасной доли "прорицателя"? Тоже кратко не выйдет.

Так о чём же?

Свой флаг, если можно так выразиться, учитывая, что флага никакого у него нет, Онорато перенёс на галеру Джорджио Греко, в очередной раз удивив всех. Объяснялось это, однако, довольно просто. На "Падрону" попросились московиты, которые приобрели там товарищей и не хотели с ними разлучаться. Каэтани не стал противиться, а потом поразмыслил, да и перешёл следом. На венецианской "Падроне" собралась пёстрая компания. Солдаты Неаполитанской терции, венецианцы, наёмники из Милана и Флоренции, далматы, греки, даже несколько богемцев. Почему нет? Ему и впрямь лучше держаться некоей середины между испанцами и венецианцами.

Был бы жив Серено, он непременно указал бы, что его светлость своим поступком сдаёт власть в руки де Коронадо. С одной стороны это хорошо, меньше будет косых взглядов испанцев, но с другой… Осмыслив эти слова, которые бедняга Бартоломео уже никогда не скажет, Онорато горько усмехнулся и, продолжив мысленный диалог, возразил — Хуан Васкес уже не раз словами и делом продемонстрировал, что не намерен оспаривать верховенство герцога, вручённое тому принцем.

"Зато другие явно намерены".

Да, верно. Франсиско Переа явно имеет склонность к оппозиции и только ли он один? Пока не ясно.

Ладно, будет об этом. Наверное, лучше расписать сложившийся ордер.

Что мы имеем?

Сильно повреждённую "Капитану" Мальты и все захваченные турецкие галеры, которые пребывали не в лучшем состоянии, бросили ещё в устье Ахелоя. До Пидны дошло шестнадцать галер, из которых ударную силу представляли собой десять испанских. Условно испанских потому, что происходили они из отряда маркиза де Санта-Круз и солдаты на них все как один — испанцы. Но снаряжены восемь галер из этого десятка Венецией и Неаполем, матросы оттуда.

Там теперь, как и до финала битвы при Курциолари, верховодит де Коронадо. Эти галеры составили баталию.

Каэтани возглавил авангард из галер покойного ди Кардона. Эти самые потрёпанные и латать их в Пидне пришлось основательно.

Самой удивительной частью их пестревшей всеми красками флотилии оказался арьергард. Там шли пять триер наварха Амфотера. Глядя на них, христиане посмеивались и изощрялись в вышучивании сей грозной силы, но Каэтани понимал — Антипатр присоединил эти корабли к походу скорее ради того, чтобы иметь свои глаза и уши подле странных пришельцев, ценность которых ему пока что представлялась неочевидной.

Грозная сила, да… Ну что ж, похоже, уместно именно на этом и закончить.

Каэтани обмакнул перо в чернильницу и вывел:

Вчера мы сделали стоянку на Лемносе и Демарат, пообщавшись с местными, сообщил новости — афинский флот, числом около полусотни триер проследовал в Геллеспонт примерно за десять дней до нашего появления. Сия весть произвела большое впечатление на Амфотера. Уж не знаю, от чего он побледнел сильнее — от очередного подтверждения моего "пророческого дара" или от осознания сил противника. Ещё в Пидне пришли вести от царя — в Пропонтиде ему уже противостоит флот наварха Хареса, до трёх десятков триер. Небольшой царский флот, что участвовал в успешном ограблении афинского хлебного каравана, теперь снова загнан в Пропонтиду и стоит в не самых удобных бухтах, ибо не решается противостоять Харесу.

Что же будет по прибытии Фокиона? Ну, насколько я помню, до битвы у них дело так и не дошло, однако об этом я умолчал, да простит мне Господь эту хитрость.

Даже мои офицеры с тревогой ждут столкновения с врагом, не говоря уж о Демарате с Амфотером. Те после вестей о силе врага открыто усомнились в успехе предприятия. Мои же люди ещё не видели в бою эллинские корабли. Всех нас пугает неизвестность. У страха, как известно, глаза велики и даже мой аргумент, что у противника нет ни единой пушки, успокоил далеко не всех.

Шутка ли — четырёхкратное превосходство противника в кораблях. Ну что ж, посмотрим. Отступать нам просто некуда.

Каэтани убрал руку с листа, дабы не посадить случайно кляксу. Задумался, прикидывая, что ещё влезет. А потом решительно макнул перо в чернильницу и написал завершение:

Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться:

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни…

Вот и всё. Точка. Каэтани отложил перо. Коснулся пальцами лба, груди, левого и правого плеча. Прикрыл глаза. Поистине, хорошо сделано. Хватило бумаги. Псалом вписан точь-в-точь, разве не знак это свыше?

Ну что, перевернём страницу?

В дверь каюты постучали.

— Почтенный Онорато? Проходим устье Скамандра.

Голос Демарата заставил Каэтани встрепенуться.

Устье Скамандра? Да это же Илион, Троя! Ни разу не виденные, но с детства знакомые места!

Каэтани погасил лампу и поднялся на палубу.

Вот и Геллеспонт, море Геллы.

Перинф

Демарат и Антипатр сочли необходимым заранее подготовить царя к встрече с Каэтани, поэтому ещё за несколько дней до выступления флота, в Кардию полетел почтовый голубь с письмом настолько подробным, насколько вообще мог вместить в себя свиток, укреплённый на птичьей лапке внутри футлярчика, сделанного из гусиного пера. Из Кардии в ставку под Перинфом побежал скороход. Одновременно из Пеллы посуху отправился ещё гонец с отчётом куда более обстоятельным и изменённым тайнописью с помощью новомодной энеевой линейки[79]. Надёжный способ, куда лучше скиталы, которую только ленивый не прочитает. Медленный только — ради сокрытия большого письма узелки на нитях пять человек вязали целый день.

Опасный путь гонца пролегал через земли, где власть Филиппа не отличалась прочностью, а в иных местах и вовсе отсутствовала. Гонец преодолел его благополучно и появился в царской ставке за два дня до известия о битве при Эгоспотамах.

Пока христиане приводили себя в порядок, к царю немедля поспешил Амфотер. К флоту присоединился наварх Деметрий, коего столь безуспешно пытались отловить афиняне. Он принял на себя хлопоты о многочисленных пленных и Каэтани, ничем более не задерживаемый, вновь вышел в море.

Их столь давно ожидаемая встреча с царём состоялась четыре дня спустя. Все эти дни Онорато просто места себе не находил, обдумывая, как её стоит обставить. Какое впечатление произвести. Предстать перед Филиппом в полном доспехе? Или поступить, как на Тенаре? В итоге решил пойти проторенной дорожкой.

Пока галеры становились на якорь, пока спускали на воду три баркаса, что само по себе зрелище невиданное и прелюбопытное, берег заполонили сотни, нет, тысячи людей. Большинство без оружия, их уже предупредили, кто это пожаловал.

Каэтани, де Коронадо, Империале, Контарини и, конечно же Демарат стояли на баркасах в полный рост. Испанцы и венецианцы распустили знамёна, до зеркального блеска начистили закопчёные в сражении доспехи.

Каэтани в простой белой рубахе и с непокрытой головой спрыгнул в воду первым. За ним следовали стальные люди.

Перед герцогом, чуть впереди огромной толпы воинов, стояло человек десять в льняных и бронзовых панцирях. В руках они держали высокие фракийские шлемы с гребнями и без, с перьями и козьими рогами, выкрашенные в пурпурный и синий цвета.

В самом центре встречающих находился чернобородый муж, невысокий, коренастый, лет под сорок, одетый в шафрановый хитон, отличавшийся от эллинских длинными рукавами. На плечах пурпурный плащ. Левый глаз закрыт чёрной повязкой.

Сердце Каэтани не барабанило с такой силой даже тогда, когда дядюшка Николо впервые представлял его Папе.

Вперёд вышел широкоплечий седобородый воин в бронзовом панцире, изображавшем Гераклову мускулатуру. Вид старик имел внушительный. Царский. Онорато боковым зрением уловил, что Империале начал сгибаться в церемонном поклоне. Герцог едва сдержал улыбку. Вот, что значит — "встречают по одёжке". Говорил же, что царь крив на один глаз. Кто этот воин? Неужели Парменион?

Он не ошибся.

— Ты ли тот самый Онорато из Испании, оказавший нам великую услугу? — спросил прославленный стратег.

— Бог свидетель, ты не ошибся, почтеннейший, — герцог чуть наклонил голову, приложив правую ладонь к груди. Левая придерживала рукоять меча.

Парменион повернулся вполоборота к герцогу и, не сводя с него глаз, простёр руку к одноглазому.

— Перед тобой Филипп, сын Аминты, царь Македонии!

"Сеньор Онорато, на счёт раз! И-и-и! Раз!"

Правая рука отходит в сторону, левая нога делает шаг назад.

"Два!"

Руки подходят к сердцу, на левой ноге надо присесть. Торс и голова чуть назад.

"Три!"

А теперь вперёд. Руки развести в стороны.

"Четыре!"

Выпрямиться. Правую ногу приставить к левой и стопой в пол, чтобы звякнула шпора. Левую руку на эфес рапиры, а правую на пояс.

У него нет шпор, как и меча для платья. Ему восемь лет и воспитатели мучают его благородными манерами.

"Ещё! И-и-и раз, два, три, четы-ыре! "

Позади заскрежетала сталь — рыцари опустились на одно колено.

— Радуйся, достойнейший Онорато! Я приветствую тебя! — Прозвучал низкий, чуть с хрипотцой, голос.

Что было потом? Он помнил смутно, вероятно от переизбытка чувств. Вроде бы разговор, которого жаждал предупреждённый Филипп, и не менее желал сам герцог, состоялся не в первый день. И даже не во второй. Сначала македоняне праздновали неожиданную победу.

Странный это был симпосион. Поначалу скованно пили, смущённо. Речи говорили, запинаясь. Понимали — не их эта победа. Не им праздновать. Офицерам Онорато было неловко есть и пить лёжа, да и эллинскую речь плохо пока разбирали. Но потом Акрат всех победил — полилось неразбавленное рекой. И вот уже Риваденейра на лингва-франка с чисто испанскими крепкими словечками рассказывал паре гетайров, как он бил турок. При этом привирал так, что его сосед Контарини не отрывал ладони от лица. А македоняне кивали. Ни слова не понимали, но видели — доблестный герой.

Каэтани Господь уберёг от пьяных речей. Позволил раньше упасть в сон. Но ночью понадобился таз, что лишний раз продемонстрировало, кому должно — се человек.

Филипп обошёлся с Фокионом, как со старым другом. Окружил заботой. Старик был подавлен, но не сломлен. Несмотря на раны, осанкой мог посрамить любого юношу. Онорато даже представить не мог, чего стоило старику так держаться.

Каэтани ожидал, что царь проявит благородство и отпустит стратега, а то и всех пленных, но этого не последовало. Недоумение герцога разрешил Демарат:

— Если так поступить, афиняне, чего доброго, отблагодарят Фокиона цикутой. Лучше уж ему пока остаться здесь.

Прошёл день, другой, третий. Христиане знакомились с македонянами. И те и другие в полной мере дали волю любопытству. Вот уже и Фёдор красовался в хламиде и каусии, а ушлый Хивай за одну из двух своих трофейных сабель, ту, что поплоше, разжился паноплией гетайра. Пан Жатецкий расстался с горжетом и теперь учился наворачивать на себя льняной панцирь, а Ктибор ничего не выменял, но немало разбогател, показывая всякое со своим двуручником. Зрителей поглазеть на диво сбежалось немало.

Эгоспотамы же стремительно обрастали баснями, одна невероятнее другой.

— Мне служат многие чужеземцы. Эллины, иллирийцы, фракийцы. Я рад всем, кто хорошо служит.

Филипп предложил Каэтани прогуляться верхом. Вдвоём, если не считать семёрки соматофилаков, которые маячили поодаль. Отъехали подальше от лагеря. Стены Перинфа скрылись за холмами.

— Да, служат многие, — продолжал царь, — но, чтобы целое войско и флот пришли наниматься… Не знаю, что и думать.

— Не ищи подвоха, царь, — улыбнулся Каэтани, — или так и не поверил письму Антипатра?

— Антипе я верю, как себе, но всякий может быть обманут.

— У тебя Фокион. Афины падут к твоим ногам. Даже если упрутся сейчас, позже всё равно склонятся. Если бы не появился я, это случилось бы через два года у Херонеи в Беотии.

— Если бы… Теперь не случится? — Усмехнулся Филипп.

— Не знаю, — честно ответил Онорато, — всё уже пошло не так, как было. Пожалуй, как прорицатель я теперь бесполезен.

"Я знаю, как умрёт Филипп".

Он очень хотел отсрочить этот разговор. Долгие дни думал над тем, как его завести, что говорить, какими словами. И сомневался, непрерывно сомневался. Без устали молился, надеясь, что Господь пошлёт ответы, часами беседовал с братом Гвидо, которому симпатизировал всё больше, в отличие от отца Себастьяна. Искал путь, каждый день натыкаясь взглядом на Павсания, стоявшего на страже у царского шатра. К счастью, Демарат не напоминал об этом, да и у Филиппа имелось в избытке иных дел и вопросов.

О другом говорить было куда проще.

— Бесполезен? Так, стало быть, Перинф я так и не возьму, а следующим летом скифы угостят меня копьём в бедро?

— Трибаллы, царь. После того, как побьёшь скифов. Если пропустишь мои слова мимо ушей и захочешь испытать судьбу.

— Я прежде не слышал, чтобы Мойры распускали нить на две. И боги наши жребии не создают, они их лишь узнают прежде смертных.

— А я не слышал, чтобы кто-то из тех, кто верует в Христа, прежде беседовал с Филиппом Македонским.

Филипп хмыкнул. Эти слова ничего для него не значили, а вот многочисленные свидетельства о деле при Козьих ручьях оттягивали чашу весов несравнимо сильнее туманных намёков лжепрорицателя о будущем.

— Как я умру?

Онорато ждал этих слов с самого начала и всё же они прозвучали громом среди ясного неба. Умолчать невозможно, это разрушило бы фундамент ещё не выстроенного доверия.

— От кинжала убийцы, царь. Достигнув высшего могущества в Элладе.

Филипп некоторое время молчал, потом спросил:

— Когда?

— Сложно сказать, всё это не ясно. Примерно через четыре года. Это если бы не вмешались мы. Теперь будущее снова в тумане.

— Четыре года…

— Да, царь. Александр наследует тебе, когда ему будет двадцать.

— Александр… — Филипп повернулся к Онорато и спросил, — он продолжит то, что я начал?

И сам же себе ответил, взглянув всторону моря:

— Продолжит, без сомнения. Но он горяч, не свернул бы шею.

— О, нет! — воскликнул Каэтани.

— Ты знаешь и его судьбу?

— Я знаю то, что могло стать его судьбой. Станет ли теперь — не знаю.

— Ты откроешь мне его судьбу, Онорато. И мою. Со всеми известными тебе подробностями, — голос Филиппа стал ниже, чем обычно, — от этого зависит, как я буду относиться к тебе и твоим людям. Я хочу знать — кто.

Онорато покусал губу. Он чувствовал себя сидящим на сковороде. И от таких мыслей не мог отделаться уже давно.

— А если я… откажу тебе, царь?

— Некоторые мне пытались отказать, — пожал плечами Филипп, — и где они? Сейчас вы все в моей власти и чудо-оружие вас не спасёт.

— Возможно… — буркнул Каэтани, — но я и не собирался ничего укрывать от тебя, царь. Однако, всё же осмелюсь поставить условие.

Филипп придержал коня и удивлённо заломил бровь.

— То, что я расскажу тебе, должен услышать и Александр. Вашу судьбу вы должны узнать вместе. Поверь, царь, тому есть причины. Знание, полученное порознь, губительно для вас обоих.

Филипп долго молчал и, почти не мигая, жёг взглядом герцога. Тог глаз не отводил, но поводья стиснул так, что костяшки пальцев побелели.

Наконец, царь коротко кивнул, и толкнул бока коня пятками, пустив вскач. К лагерю.

Царь присматривался дней пять, совещался с друзьями, и, наконец, объявил войску, что эти испанские варвары теперь подданные Македонии и за услугу их — ровня македонянам. Каэтани ждал недовольства, помнил, как эти самые люди через десяток лет будут смотреть на обласканных персов.

"Любит наш царь варваров".

И кое-какой ропоток пробежал, однако Парменион быстро пресёк его.

— Чего заныли? В чём вас ущемили? В царских "друзьях" едва не половина — чужеземцы. Чего на них не ропщите? Или тоже ревнуете? Так будьте лучше! Вон, Демарат, и в войске-то не служит, гостеприимец всего лишь. А какую услугу оказал? Или не заслужил?

Поутихли. Погодя и Каэтани успокоился. Тем более, что вскорости узнал — зовут его за глаза "Нашим варваром". Честь, которой даже князья пеонов и агриан не удостоились. Впрочем, как раз они варварами считаться не желали, переоделись в эллинское сами, отпрыскам давали эллинские имена и завозили учителей-эллинов.

Демарат, посмеиваясь, сказал, что, мол, хотели прозвать Астрапеем, да ревности Зевса побоялись.

А потом новопричисленный к филам, царским "друзьям"[80] Онорато-испанец, "Наш варвар", предложил Филиппу взять Византий.

Мало кто из слышавших это смог сдержать смешок.

— А я чем тут занимаюсь? — поинтересовался Филипп.

— А ты, царь, не возьмёшь, — напомнил Онорато.

Филипп заломил бровь, велел всем шатёр покинуть, кроме Пармениона и Эвмена.

Онорато скосил взгляд на последнего и с некоторой неуверенностью продолжил.

— Я же говорил, ты стоял под стенами до весны и отступился.

— Ты насчёт прорицаний своих и другое говорил.

— Верно, — кивнул Онорато, — но тут иное. Как с Фокионовым флотом.

Филипп цокнул языком.

— Почему Византий? — Спросил Эвмен, — из-за того, что ключ к Боспору?

— И это тоже. А ещё зрителей больше, — ответил Каэтани.

— Как с Лампсаком и Мемноном? — догадался кардиец.

— Именно.

Из македонян только Эвмен к тому времени успел задуматься — сколько же ангаров, гонцов царя царей летели сейчас "быстрее журавлей" в Вавилон с тревожными новостями.

— А Перинф? — спросил кардиец.

— С моря им теперь нет подмоги, — прогудел Парменион.

— Да, — кивнул Филипп, — дружище, надеюсь на тебя. А мы к Византию.

Далеко не всегда он столь быстро принимал решения.

Эту идею Каэтани давно обдумывал, обсуждал с офицерами. Контарини заявил, что затея безумная, поскольку он бывал в Константинополе и видел, какие там стены, но тут даже малообразованные испанцы подняли его на смех.

Через несколько дней часть флота христиан вместе с Филиппом, который хотел лично пройти на удивительных кораблях, перешла под Византий, где также кипели осадные работы под руководством Кратера и механика Диада. Здесь спор, какова должна быть мина, разгорелся с новой силой. Поучаствовал и Фёдор, который теперь всюду следовал за герцогом:

— Розмыслы государя нашего, Ивана Васильевича, при казанском взятии закатили в камору под стеной одиннадцать бочек пороха по пять пудов каждая. Бахнуло… в избытке даже. Я кое с кем беседовал об этом деле, уверяли, что пудов тридцать бы хватило. Правда там стены были похлипше, чем здесь. Пудов полста-то надо.

Видя, что его не понимают, Ломов быстро пересчитал пуды во фряжские фунты. У Ветлужанина глаза на лоб полезли.

— Ты откуда… всё это?

— По чину положено, — важно ответил подьячий.

Сразу же нашлись недовольные. Все те же самые.

— Вот вроде же цели-то достигли, Ваша светлость. Ну той, что вы называли, — негодовал Переа, — зачем порох-то тратить? Неужто, он нам теперь без надобности? Не бездонные, чай, бочки.

Де Коронадо хмурился, в кои-то веки был согласен с Франсиско. Все испанцы их поддержали. Венецианцы тоже не понимали, но единым фронтом не выступили.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — убеждал Каэтани. — Его величество должен лично лицезреть наши возможности, это избавит его и македонян от лишних сомнений касательно нашей полезности, буде такие возникнут.

— Вы, ваша светлость, не раз говорили, что порох мы добудем, — мрачно сказал Риваденейра, — и все мы прекрасно знаем, как. Да вот только не выйдет ли, что последние крупицы выжжем задолго до того?

— Последний раз, Хуан, — взмолился Каэтани, — поверьте мне, так надо.

— Может и надо… — буркнул Джорджио Греко, — вот только неясно, кому…

У Диада уже был почти готов подкоп под стену. Работы дня на три оставалось.

— А как они без зелья-то собирались? — Удивился Ветлужанин.

— Известно, как, — с видом знатока объяснил Хивай, — камору пошире надо сделать, столбами и досками укрепить. Потом всякого горючего туда напихать. Дыру с поверхности сделать, чтобы воздух мехами гнать. А потом дерево прогорит, каверна получится. Стена или башня под своим весом и рухнет.

— Так может зря зелье-то жечь? — спросил Никита.

— Можна марне, — проворчал Адам из Троцнова.

— Чего?

— Может и зря, говорит, — сказал Хивай.

Герцога, однако, уже ничто не могло остановить. В камору закатили пять десятипудовых бочек. Фёдор сделал палильную свечу. Он вообще неожиданно взялся руководить всеми работами, хотя и без него опытные в этом деле имелись.

В шестнадцатый день пианепсиона, а по-македонски апеллая, первого ноября, над Боспором Фракийским прокатился жуткий грохот, в стене образовался пролом, через который немедленно пошли на приступ гипасписты.

Господи! Как умножились враги мои! Многие восстают на меня. Многие говорят душе моей: "Нет ему спасения в Боге" (лат.).

Но Ты, Господи, щит предо мною, слава моя, и Ты возносишь голову мою (лат.).

В галерных флотах эпохи Возрождения фрегатом называли небольшое гребное судно с 6-20 банками гребцов. Классическое определение фрегата возникло в XVII веке.

Куршейная пушка — главное курсовое орудие галеры, расположенное на носу. По бокам располагались пушки меньшего калибра. Куршея — палуба галеры, по обе стороны которой располагались банки гребцов.

Рамбат — носовая надстройка галеры, где размещалась артиллерийская батарея.

Турецкий порох рецептурой отличался от европейского, и давал при выстреле белый дым.

Тип адмиральской галеры, называемой так из-за больших фонарей-лантерн на корме, а также имя собственное флагмана Агостино Барбариго.

Шпирон — нос галеры, надводный таран. Дон Хуан перед боем распорядился спилить шпироны, чтобы куршейная пушка могла вести огонь по нисходящей траектории и поражать галеры противника ниже ватерлинии.

Майстра — грот-мачта на галере, вторая от носа. В галерных флотах применялась иная морская терминология, нежели в парусных.

Тринкет — фок-мачта на галере, первая от носа.

Баштарда — большая галера в турецком флоте. Этим словом Али-паша отличает "Реал" от прочих галер, именуемых османами "кадиргами". Баштарда соответствует христианской бастарде-лантерне. Флагман Али-паши, "Султанша", так же является баштардой.

Термин "рубить рангоут", "рубить мачты" не следует понимать буквально. Мачты никто не рубил. На галерах они были съёмными, опускались и ставились штагами и системой блоков. Перед боем мачты зачастую убирали, но не всегда. История даже знает эпизоды, когда галеры сражались под парусами. По ситуации.

Нарата (нарота, нарета) — рыболовная верша.

Постица (апостис) — внешний продольный брус, на который опирались вёсла. Аутригер.

Аль-Бахт — удача. Османы в своих документах называли корабли по именам капитанов, однако имена собственные всё же им давали.

Донеми зир — турецкий зерцальный доспех, кольчуга с большими круглыми пластинами на груди и спине.

Инебахти — турецкое название Лепанто.

Калб-аль-Акраб — Антарес.

Ас-Сураййа — Плеяды.

Зидж — астрономические таблицы.

Шестой день месяца сафар 979 года Хиджры соответствует 10 июля 1571 года.

Аль-Рукаба — Альфа Малой Медведицы, она же Киносура, она же нынешняя Полярная звезда.

Аль-Кохаб-аль-Шемали — "Звезда Севера". Арабское название Беты Малой Медведицы, которая приблизительно с 2000 года до н. э. до 500 года н. э. находилась на минимальном расстоянии от Северного полюса.

Алауддин Абуль-Касим Али ибн Мухаммад аль-Кушчи (1403–1474) — математик и астроном империи Тимуридов.

Мунафик — тайный неверующий, лицемер.

Кадариты — приверженцы одного из исламских мировоззренческих учений, которые придерживались мнения о том, что человек абсолютно свободен в своих помыслах и совершенных поступках, и Бог не принимает в этом участия.

Каэтани передаёт сведения Диодора Сицилийского. Согласно современным исследованиям Никомах был архонтом в Афинах в предыдущем году (341–340 г. до н. э.), а в описываемое время в должность заступил Теофраст. Гай Марций Рутил и Тит Манлий Торкват были консулами в 344 году. Но в 340 году Торкват стал консулом в третий раз, вместе с Публием Децием Мусом.

В 1540 году Франсиско Васкес де Коронадо искал в землях народа зуни (современный штат Нью-Мексико, США) мифические семь золотых городов Сиболы, поверив рассказам монаха Маркоса де Ниса, который уверял всех, что видел эти города. Де Коронадо захватил город зуни, но никаких сказочных богатств там, конечно, не нашёл.

Онорато — честь (итал.)

Архонты — высшие должностные лица в древнегреческих полисах. Архон-полемарх — военачальник. Архонт-эпоним — глава исполнительной власти. Так же был ещё архонт-басилей (басилевс), ведавший культом.

В Древней Греции сталь называлась "халибским железом" (халибас), поскольку именно этому племени приписывается, по одной из версий, факт её изобретения. Даимах, современник Александра, называл четыре области, где куют настоящую сталь.

Последний день скирофориона — 15 июля

Когда Александр Македонский во время своей встречи со знаменитым киником спросил Диогена, почему его зовут собакой, тот ответил: "Кто бросит кусок — тому виляю, кто не бросит — облаиваю, кто злой человек — кусаю". Название философской школы киников происходит от греческого слова "кион", "собака".

Ситагога — корабль-зерновоз ("ситос" — хлеб).

Астрапей — "молнийный". Эпитет Зевса.

Проревс — начальник носа, вперёдсмотрящий. Исполнял обязанности боцмана, помощника кормчего.

Навклер — судовладелец.

Навлон — фрахт, плата за проезд на судне. В данной ситуации это плата пиратам за беспрепятственный проход в контролируемых ими водах.

По афинскому календарю год начинался в первое новолуние после летнего солнцестояния.

Мистофор — "получающий плату". Греческое обозначение наёмника.

Ксенаг — вербовщик наёмников. Зачастую он потом ими и командовал.

Иеромнемон — полномочный представитель государства в совете Дельфийских амфиктионов. Амфиктиония — священный союз государств, совместно защищавших святилище бога.

Грамматик — квартирмейстер, начальник военной канцелярии, он вёл списки личного состава и заведовал вопросами снабжения.

Клерухи — вид древнегреческих колонистов. В отличие от жителей колоний-апойкий они оставались политически зависимы от метрополии, имели гражданские права и обязаны были нести воинскую повинность для защиты захваченной метрополией территории.

Эспаньола — "Маленькая Испания", название, данное Колумбом острову Гаити.

Кондотта — договор с наёмниками (кондотьерами) в средневековой Италии.

Хуан Австрийский действительно освободил гребцов на своих галерах после битвы при Лепанто. Себастьяно Веньер намеревался поступить так же, но получил отказ дожа Венеции.

Пандокеон — государственный постоялый двор. Частный постоялый двор назывался катагогией или каталусией. Можно предположить, что самый большой постоялый двор на Тенаре принадлежал спартанцам.

Золото соотносилось в цене с серебром, как один к десяти. Таким образом дублон весом в 1.67 грамма примерно соответствовал серебряной тетрадрахме весом 17 г. На эти деньги можно было купить две овцы или восемь литров вина.

Акрат — спутник Диониса, даймон неразбавленного вина.

Проксен — человек, который оказывает гостеприимство гражданам другого полиса и может представлять интересы этого полиса перед своими гражданами. Проксения — один из важнейших институтов, связывавших разрозненные и враждующие эллинские полисы в единое целое.

Диктериады — свободные проститутки (не рабыни), самого низшего разряда.

Начало августа.

Греки считали, что святилище Аполлона в Дельфах не может принадлежать какому-либо полису единолично, поэтому соседние с Дельфами города объединились в амфиктионию — союз, призванный защищать бога.

Эвпатриды — "благородные" (буквально — "славные отцами"). Древнейшая афинская аристократия. Термин "эвпатриды удачи" (по аналогии с "джентльменами удачи") придумал историк Александр Снисаренко

Тонсиллы — брёвна или тумбы, закреплённые на причале, к которым привязывали канатами судно при швартовке. Предшественники современных кнехтов.

Эфиоп (греч.) — загорелый.

Лименит, "Хранитель порта" — эпитет Приапа, бога плодородия, который изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.

Вторая перемена блюд во время обеда. Обычно в неё входили блюда из рыбы, а в зажиточных эллинских домах и из мяса. Первая перемена блюд, "ситос", обычно состояла из хлеба и оливок.

Мноиты — общественные рабы из числа порабощённых дорийцами коренных критян. Тоже, что илоты в Спарте (спартанцы — тоже дорийцы).

Пелагий — "морской", эпитет Посейдона. Таллей — имя Зевса на Крите.

Муслим — покорившийся. Ан-Насир — помощник, сторонник.

Грамматеон — канцелярия. Грамматиком называли квартирмейстера, который вёл списки личного состава и заведовал вопросами снабжения.

Антиграф — секретарь.

Атимия — бесславие, одно из тяжелейших наказаний в Афинах, состоявшее в лишении гражданских прав, публичном бесчестии и презрении.

Керукс — глашатай.

Сикофант — доносчик, клеветник, шантажист. В Древней Греции не было государственных судебных обвинителей, в этой роли мог выступить любой гражданин. Сикофанты затевали бесчисленные тяжбы ради наживы. Часто они работали на политиков, которые тайно нанимали их для устранения конкурентов. "Собаками народа" сикофантов называл Демосфен.

Экклесия — народное собрание в Афинах.

Фрина — жаба. Прозвище знаменитой гетеры Мнесарет, полученное благодаря желтоватой коже. Несмотря на свой род занятий Мнесарет, натурщица Праксителя и Апеллеса, любовница обоих, отличалась непривычной стыдливостью.

Стоя — крытая галерея со стеной по одной стороне и рядом колонн по другой.

Афродита Трималтида — Афродита с дыркой — так богиню презрительно называли спартанцы.

Зимми — "Люди Писания". Изначально христиане и иудеи, но потом из рационалистических соображений в их число мусульмане включили и зороастрийцев.

Клерухи — военные колонисты, поселения которых основывались на завоёванных (в основном Афинами) землях.

В Эгейском море обитает теплолюбивый тюлень-монах.

В афинском судопроизводстве на речь отводилось определённое время, которое измерялось с помощью клепсидры, водяных часов, "амфорами" (53 минуты) или "хоями" (4.5 минуты).

Теорида — священная триера, которая в конце V и значительную часть IV века использовалась афинянами для представительских целей — доставляла посольства к союзникам во время праздников. Во время войны служила флагманским кораблём. Известно три теориды — "Парал", "Саламиния" и "Делия".

Акростоль — рог на носу триеры, продолжение форштевня (стэйры).

Астрапей — "мечущий молнии", эпитет Зевса.

Линейка Энея Тактика — содержала прорезь на одном конце и ряд отверстий, возле которых в произвольном порядке стояли буквы. Шифровальщик протягивал нитку от прорези через отверстие, соответствующее нужной букве и завязывал узелок. Чтобы прочитать послание, нужно иметь такую же линейку.

Гетайров, представителей знатных македонских родов, служивших в тяжёлой коннице, правильнее называть "товарищами" или "соратниками". "Друзьями", "филами" именовались придворные, хотя возможно, этот термин был более распространён при Антигонидах, поскольку к этому времени относятся дошедшие до нас упоминания.

σμαραγεω — рокотать, грохотать.

Тарент — колония Спарты в Италии.