В 1934 году крестьян провинции Шаньдун постигло бедствие: сначала засуха, а потом наводнение уничтожили весь урожай. Нужно было есть и нужно было платить налоги. Время наступило смутное, население было доведено до отчаяния, оставался только один выход — смерть. В центральном городе провинции — Цзинане родители часто прямо на улицах продавали своих детей. А вскоре в городе организовался рынок, на котором за пятилетнюю девочку можно было получить три доу[1] гаоляна[2]. Множество бедняков бродило повсюду в поисках работы, но никто их не нанимал, никто не подавал милостыню нищим. И на полевых дорогах и на городских улицах часто попадались трупы людей, умерших от голода. Тяжелый это был год!..

За южной заставой, у моста «Золотая рыба», жили два брата Чжан. Старшего звали Тянь-бао, младшего — Тянь-и. Жили они отдельно друг от друга. Тянь-и был холост. Старший, Тянь-бао, несколько лет учился в школе, а затем женился на девушке по имени Ван Юй-чжэнь. У них было уже трое детей — две дочери и сын; старшей дочери, Фэн-цзе исполнилось недавно пятнадцать лет. Девочка выросла очень хорошенькой, и люди говорили, что семье Чжан Тянь-бао выпало счастье. Младшей дочери, Шунь-мэй, был еще только годик. Сын — восьмилетний Сяо-ма — рос живым и смышленым мальчиком. Семья жила на заработок Тянь-бао, который работал носильщиком, и на то, что выручали Фэн-цзе и Сяо-ма от продажи собираемых ими диких овощей. Однако сейчас никто не нанимал людей для переноски грузов, и на опустевших после засухи и наводнения полях ничего нельзя было отыскать. Голод вынудил семью Чжан Тянь-бао продать постепенно все домашние вещи.

Уже стемнело, когда Тянь-бао возвратился домой из города, куда он ходил в поисках работы. Войдя в темную комнату, он спросил:

— Почему лампу до сих пор не зажигаете?

— Керосин кончился, — ответила Юй-чжэнь, державшая на руках младшую дочь.

Тянь-бао сбросил с плеч мешок, сел на край кана[3] и повернулся к старшей дочери.

— А табак еще есть?

Фэн-цзе достала кисет, пошарила в нем и ответила:

— На одну трубку хватит! — Она набила трубку и подала ее отцу.

— Ну, как сегодня? — спросила жена.

— Только время зря потратил, на улицах ни одного человека не встретишь, — сделав глубокую затяжку, медленно ответил Тянь-бао. — Продал большую трубку крови, дали мне за нее три мао[4].

— Папа, — приподнявшись на кане, спросил Сяо-ма, — а разве не больно, когда у тебя берут кровь?

— Тут уж не до боли — день бы прожить, и то ладно!

Юй-чжэнь, услышав, что муж продал свою кровь, расстроилась и сказала дочери:

— Фэн-цзе, разогрей поскорее суп отцу.

— Погоди, дочка! Нужно экономить дрова! — Тянь-бао взял чашку с холодным супом и отхлебнул из нее пару глотков, потом вдруг отставил ее и подозвал сына: — Сяо-ма! Иди-ка сюда, покушай супу со мной!

— Я не голоден, — ответил Сяо-ма и отклонил руку отца. — Ты, папа, кушай, а я не хочу.

— Вот глупыш! Разве можно не есть целый день и не быть голодным?

Тянь-бао снова поднес чашку к губам сына. Тот сделал пару глотков и стиснул зубы. Тянь-бао прижал сына к груди и погладил его по голове:

— Твой отец всю жизнь тяжко трудится — и днем и ночью, и он ни разу не ел досыта. А твоя жизнь должна быть другой, не похожей на мою…

Сяо-ма, подняв голову, смотрел в блестевшие в темноте большие глаза отца.

— Папа, когда я вырасту, — сказал он, — я научусь работать, накоплю денег и все отдам тебе, чтобы ты мог досыта есть и носить хорошую одежду.

— Хороший ты у меня сын! — похлопал его по спине Тянь-бао. — Поскорее вырастай!

Неожиданно с улицы донеслись звуки выстрелов. Все в комнате — и взрослые и дети — испуганно умолкли. Послышался топот бегущих людей, и снова стало тихо.

— Что там такое? — с беспокойством вымолвил Тянь-бао.

— Я думаю, что если так будет продолжаться и дальше, то мы или подохнем с голоду, или нас перестреляют всех в конце концов, — сказала Юй-чжэнь. — Лучше уж переехать к сестре. Там всегда было спокойнее, чем в этом проклятом городе.

Тянь-бао также подумывал об этом. Но у него был твердый характер, и он не любил обращаться за помощью к родственникам или друзьям. Поэтому он часто говорил: «Надеясь на родственников — не разбогатеешь, глядя в чужой рот — не насытишься. Надеяться нужно только на самого себя». К тому же и путь туда предстоял немалый — восемьсот-девятьсот ли[5]. Как отправиться в такую даль без всяких средств? И на сей раз, когда зашел об этом разговор, он так и ответил:

— Все-таки лучше будет, если мы без родственников обойдемся. В этом году в каждой семье хватает своих забот.

— Что же, так и ждать, пока все не умрем с голоду? — спросила жена.

Сердце Тянь-бао при этих словах дрогнуло: она была права. Если не уехать отсюда, то как жить дальше?

Жена между тем продолжала:

— Ведь семья сестры не чужая нам. А потом, не будем же мы бездельничать и даром хлеб есть? Работать будем, кто как сможет.

Тянь-бао понимал, что в словах жены есть резон. И здесь и там — везде каждый кусок тяжелым трудом достается. В конце концов он никогда не допустит, чтобы его семья отнимала у кого-нибудь последний кусок, — работа найдется. И, глубоко вздохнув, он сказал:

— Что ж, пусть будет по-твоему. Только надо еще посоветоваться с братом, лучше всего было бы, если бы мы поехали вместе с ним. Если он один останется здесь и мы ничего о нем не будем знать, у нас сердца будут не на месте.

В тот же вечер старшую дочь послали за Тянь-и. Но сейчас уходить из города он не захотел. Тогда братья решили, что как только Тянь-бао обоснуется на новом месте, Тянь-и переедет к нему.

И на рассвете следующего дня вся семья отправилась в путь. Никакого багажа у них не было. Тянь-бао нес две плетеные корзины: в одной лежал котел, чашки, ложки, в другой — старая одежда и одеяло. Жена его несла на руках Шунь-мэй. Фэн-цзе и Сяо-ма несли ящичек для сбора милостыни и в руках держали палки, чтобы отбиваться от собак. Не взяли с собой они только старый, дырявый ган[6], который уже служил людям не меньше двухсот лет. Его оставили Тянь-и. Брат пожелал им счастья и попросил сразу же по прибытии на место прислать письмо; они также высказали ему множество хороших пожеланий и у моста «Золотой рыбы» со слезами на глазах расстались с ним.

Тянь-бао и дети обернулись одновременно и увидели сзади человека. При свете луны можно было различить, что это не простой крестьянин. Коротконогий и короткорукий крепыш лет сорока, с большой головой и большим животом. Одет в темный халат, на ногах — белые носки и туфли на кожаной подошве, на голове — шляпа из листьев лотоса. Над толстыми, как у свиньи, губами жидкие, опускающиеся к углам рта усики. На лице виднелся вдавленный нос и брови веником. Его выпуклые, как у лягушки, глаза, не мигая, уставились на пришельцев. Тянь-бао решил, что перед ним если не деревенский староста, то местный богатей, и поэтому не стоит вызывать его гнев.

— Хозяин, — сказал он, низко кланяясь, — мы беженцы. В пути проголодались, денег у нас нет, хотим выпросить в деревне чего-нибудь поесть.

Незнакомец был известным в этих местах помещиком. Звали его Лю У, или Добряк Лю, а за глаза «душегуб». Сегодня по случаю праздника он вышел из дому, чтобы погулять в роще и полюбоваться луной. За деревней он увидел каких-то незнакомцев, тихо идущих по дороге к селению. Приняв их сначала за бедняков, воровавших овощи на полях, он незаметно подошел к ним сзади и стал наблюдать. Затем решил, что они хотят стащить что-нибудь в домах крестьян, но они не приближались ни к одному дому. Тогда он и окликнул их. Выслушав объяснение Тянь-бао, он стал рассматривать всех по очереди. Мужчине было лет около пятидесяти, одет в старую поношенную куртку и рваные штаны из мешковины. Однако, несмотря на изможденный вид и рваную одежду, взгляд его сохранял достоинство и твердость. При виде этих бедняков Лю У страшно разгневался в душе: он нахмурил брови и, казалось, вот-вот разразится бранью, но Тянь-бао опередил его и вежливо сказал:

— Сжальтесь над нами, хозяин!

Душегуб снова бросил быстрый взгляд на пришельцев: рядом с мужчиной стояли девушка и мальчик. У девушки была красивая стройная фигурка и нежное миловидное личико. Ее большие глубокие глаза сверкали при лунном свете. Мальчик так же миловиден, как и сестра. Когда Душегуб разглядел детей, злость его постепенно рассеялась.

— Ай-яй-яй! Какая жалость, детки! — Его лягушачьи глаза вперились в девушку. — А откуда вы пришли? — спросил он, изобразив на лице некое подобие улыбки.

Тянь-бао рассказал ему о бедах семьи и под конец попросил умоляющим голосом:

— Дайте нам чего-нибудь поесть.

— Это можно, можно! Конечно, можно! — глазки Душегуба забегали, и он закивал головой: — Вы немного подождите, я сейчас пришлю человека, который пристроит вас на ночлег и накормит, — сказал он и быстро ушел по одной из деревенских улиц.

Тянь-бао сложил у дороги пожитки. Юй-чжэнь с дочкой на руках села на придорожный камень и вытянула усталые ноги.

У Душегуба жил счетовод по имени Чжао Лю. Он приходился хозяину двоюродным племянником. Чжао Лю брился в комнате, когда услышал покашливание Душегуба у ворот. Он быстро отложил бритву, надел шапку, стряхнул с платья табачный пепел и вышел навстречу хозяину.

— Вы уже вернулись? — спросил он с улыбкой и пододвинул Душегубу стул: — Садитесь, господин!

Счетовод в весьма почтительной позе подал ему чай.

— Только что заварил, прошу вас отведать.

Душегуб взял чашку с чаем, подмигнул ему своим лягушачьим глазом, показал на окно и поднес чашку к толстым губам. Чжао Лю вышел за дверь, осмотрелся по сторонам, прислушался. Кругом было тихо, и он вернулся в дом, плотно закрыв за собой дверь. В комнате он опустил шторы на окнах и послушно, словно вышколенная собака, встал перед хозяином, ожидая приказаний. Душегуб наклонился к его уху и, облизываясь, как крыса при виде сала, шепнул несколько слов. Чжао Лю, подобно голодной собаке, учуявшей запах мяса, рванулся к двери. Однако Душегуб, опасаясь, как бы тот впопыхах чего не напутал, окликнул его:

— Постой-ка!

Чжао вернулся и, приблизив свое ухо к самым губам хозяина, тихо спросил:

— Что еще прикажете, господин?

— Смотри, будь осторожен! Как бы тебя эти нищие не прогнали!

— Уж вы не беспокойтесь! — покачал головой Чжао. — Этот «кусочек» от нас не уйдет, — и он отправился на западный конец деревни.

Тянь-бао с детьми тем временем с нетерпением ждали прихода человека, который должен будет их накормить. Они глядели во все глаза в ту сторону, куда скрылся их новый знакомый, но его посланец появился как-то неожиданно с другой стороны.

— Ай-яй-яй! — с изумлением сказал он, подходя к ним. — Что поделаешь? Что поделаешь? Такой год неудачный выдался, люди должны помогать друг другу…

Вид у него был не очень приятный: маленькая, размером с кулак, головка, худое мартышечье лицо, под тонкими бровями пряталась пара раскосых глаз, непрерывно мигавших.

— Хм, эта девушка… — сказал он, глядя на Фэн-цзе, — уже взрослая… и красивая… Жаль только, счастья на ее долю не выпало. Вот если бы… — он не закончил своей мысли и повернулся к Тянь-бао: — Пошли, пошли! В доме вас ждет ужин. Чего ждать-то?

— Не стоит идти к вам домой и беспокоить вас, — поспешно сказал Тянь-бао. — Дайте нам просто что осталось от обеда, и мы будем благодарны вам за вашу доброту.

— Да вы не церемоньтесь! У нас здесь не то, что в других местах. На сто ли вокруг все знают нашего доброго помещика Лю! Пошли, пошли, пошли! — и он потащил за руки Фэн-цзе и Сяо-ма.

Они подошли к покрытому черепицей кирпичному дому Душегуба. На больших сосновых дверях при лунном свете поблескивали две медные собачьи головы с кольцами, служившими ручками. По обе стороны дверей были расположены каменные львы, а вверху горели два красных фонаря, на каждом из которых золотыми иероглифами было написано: «Обитель добродетели». Над дверьми висела черная лаковая доска, на которой выделялись большие желтые иероглифы: «Сейте добро и радость».

«Тут живет не простой помещик!» — подумал Чжан Тянь-бао, когда они входили в дом. Первая дверь от комнаты отделялась четырехстворчатой ширмой, на которой был нарисован красивый пейзаж. За ширмой оказалась большая, ярко освещенная комната. В западной и восточной стенах[9] комнаты виднелись двери. Их провели в западную дверь, и они попали в другую, очень чистую комнатку. Тянь-бао положил на пол вещи и вытер со лба пот.

— Вы пока отдохните на кане, — сказал Чжао Лю, подмигивая косым глазом Чжан Тянь-бао, — а я схожу принесу чего-нибудь поесть. Да уже и стемнело, так что переночуете здесь ночь, а завтра можете двигаться дальше.

Тянь-бао и его жена стали усиленно благодарить его за внимание. Чжао Лю ушел и вскоре вернулся с бачком каши и несколькими лепешками из гаоляна.

— Еще горячие! — сказал он. — Давайте быстрее кушайте. А я пока схожу по своим делам.

— Прошу вас, не беспокойтесь! — попросил Тянь-бао. — Мы здесь сами управимся.

Чжао Лю, покачивая своей маленькой головкой, пошел искать Душегуба.

— Здешний хозяин, кажется, неплохой, — говорила с набитым ртом Юй-чжэнь. — Дожила до сорока лет, а впервые встречаю по-настоящему доброго человека.

— Что правда, то правда! — поддержал жену Тянь-бао. — Все же есть на земле добрые люди. Мы вот едим пищу этого человека, но как нам отблагодарить его?

Фэн-цзе отставила в сторону пиалу с кашей и, глядя в окно, задумалась о чем-то.

— Сестра, ты почему не кушаешь? — спросил ее Сяо-ма.

Фэн-цзе с грустью взглянула на мать и промолвила:

— У этого человека, что принес нам еду, какой-то хищный и хитрый взгляд. Ты хорошо поняла, что он говорил нам при встрече?

— Ах ты, глупышка! — сказала Юй-чжэнь, не придавая значения словам дочери. — Нашла о чем думать! Быстрее кушай, а то все остыло!

Фэн-цзе не стала больше ничего говорить.

— Ну как, покушали? — спросил возвратившийся Чжао Лю. — Может быть, еще принести? — с преувеличенно заботливым видом предложил он.

— Достаточно, достаточно! — поспешно отказался Тянь-бао. — Очень вам благодарны — век помнить будем!

«Что же это мы: едим чужую пищу и даже не знаем фамилии того, кто накормил нас!» — подумала Юй-чжэнь и спросила:

— Скажите нам, пожалуйста, фамилию хозяина этого дома, мы в будущем постараемся отблагодарить его.

— Что вы, что вы! Это все мелочи, стоит ли за это благодарить! — Чжао Лю отрицательно покачал своей головкой. — Господин, которого вы встретили у входа в деревню, здешний помещик — его все знают. Люди зовут его Добряком Лю, и он действительно большой доброты человек! — он поднял вверх большой палец.

— А вы?.. — почтительно спросил Тянь-бао.

— Я… — Чжао почесал затылок, — я здешний, фамилия моя Чжао. Нахожусь на службе у Добряка Лю, — он гордо поднял голову.

— О-о! — с восхищенной улыбкой произнес Тянь-бао. — Господин Чжао, вы так заботитесь о нас, что мы никогда не забудем вашей милости.

Но Чжао Лю ничего не слышал, он не отрывал своих маленьких глазок от Фэн-цзе и в ответ на слова Тянь-бао пробормотал лишь что-то невнятное. Девушка под его пристальным взглядом опустила голову и покраснела. Она была особенно хороша сейчас — словно только что сорванный при луне нежный лотос.

«И правду говорят: «Прекрасные птицы водятся в далеких горах», — подумал Чжао Лю. — Ведь вот в бедной семье могла появиться такая красотка!»

Между тем луна закрылась тучей. Все жители деревни уже, вероятно, уснули. Не спали только Чжан Тянь-бао с семьей и Чжао Лю. В доме стояла мертвая тишина.

— Да-а! — нарушил, наконец, молчание Чжао Лю и взглянул на Тянь-бао. — В наше тяжелое время беднякам, куда бы они ни бежали, нигде не выжить. Будда не кормит бедняков, и они повсюду умирают с голоду. На юге — голод, и на севере — голод; на востоке тяжело жить, а на западе — еще тяжелее. Беженцев помирает великое множество, выживают единицы! — Он снова искоса взглянул на Тянь-бао.

Тот глубоко вздохнул. Тогда Чжао Лю перевел взгляд на Юй-чжэнь, она также была подавлена и не проронила ни слова. Сяо-ма и Шунь-мэй уже спали; Фэн-цзе опустила голову и закрыла глаза со скорбным выражением на лице. Заметив удрученное состояние всей семьи, Чжао Лю спросил:

— А куда, собственно, вы собираетесь идти?

— Э-эх! — вздохнул Тянь-бао. — У ребятишек есть тетка, которая живет в уезде Баоди, что к востоку от столицы. Там положение лучше, чем у нас дома, и мы думаем добраться туда и поселиться у нее. Вот, к счастью, вас на дороге встретили… Столько вам хлопот с нами!

— Хм! — Чжао Лю широко раскрыл глаза от изумления. — Это о каком же уезде Баоди ты говоришь, не о том ли, что находится в восточной части провинции Хэбэй?

— Да, да, о нем! — закивал головой Тянь-бао.

— Ай-яй-яй! Так ведь туда нельзя! — сокрушенно покачал головой Чжао Лю. — В уезд Баоди не пройти, никак не пройти!

Все были поражены его словами. Фэн-цзе подняла голову и со страхом прислушалась к разговору.

— Почему? — Тянь-бао в упор посмотрел на Чжао Лю.

— Сегодня утром из Тяньцзиня приехал один человек. Рассказывает, что в уезде Баоди случилось большое наводнение, вода затопила деревни, утонула масса людей. К тому же там разгулялись бандиты, хватают мужчин и женщин без разбору. Населению просто некуда податься, настоящий ад! — Чжао Лю развел руками. — Туда пройти нельзя, никак туда не пройти.

У Тянь-бао было такое ощущение, будто ему на голову вылили ведро холодной воды, он с досадой ударил себя по коленям и воскликнул:

— Вот так незадача! Такого и во сне не придумаешь!

Юй-чжэнь похолодела, словно проглотила кусок льда. Она сразу же расплакалась.

— Что же нам теперь делать! Небо отрезало нам все пути в жизни…

На лице Фэн-цзе можно было прочесть страдание и страх, она снова печально опустила голову.

— Куда же нам теперь идти? — безнадежно произнес Тянь-бао.

Чжао Лю молчал. В душе он злорадствовал над их беспомощностью.

Чжао Лю вынул из кармана белый шелковый носовой платок, протер им покрасневшие глаза и со вздохом сказал:

— Я человек доброго сердца и не могу спокойно смотреть, как вы убиваетесь! Только и я ем не свой хлеб, сам служу другим и просто не знаю, как вам помочь, — похоже было на то, что он действительно обеспокоен их положением. — Все же у меня есть одна мысль, хорошая мысль, но только я не знаю, как вы на это посмотрите!..

— Говорите скорее все, что хотите нам сказать, — поспешно, с мольбой произнес Тянь-бао — он был в отчаянии.

— Гм! — не спешил с ответом Чжао Лю. — Лучше всего было бы, если бы добрый Лю проявил милосердие и по вашей просьбе разрешил вам остаться работать в своем доме.

— О-о! Это было бы здорово! — воскликнул Тянь-бао с просветлевшим взором и поспешно добавил: — Если так можно сделать, то вы будете нашим спасителем!

— Вырастут наши дети, и они никогда не забудут вашей милости! — поддержала мужа Юй-чжэнь.

— Ну что за счеты! — ответил Чжао Лю, обрадовавшись в душе. — Недаром же говорят: «Спаси жизнь одному человеку, и ты добавишь себе десять лет жизни». Да и почему же не сделать людям хорошо, если это можно! А сейчас и время такое тяжелое… Вы эту ночь переночуете здесь, а завтра утром я дам вам ответ, — и он вышел, довольно покачивая головой.

Пройдя несколько темных комнат, Чжао Лю вошел в коридор. Из восточной комнаты сюда доносился запах табака. Он осторожно заглянул в дверную щелку: в комнате девятнадцатилетняя младшая жена Душегуба в одной ночной сорочке из красного шелка разжигала трубку с опиумом. Чжао осторожно кашлянул. Прошло несколько минут, прежде чем хозяин откликнулся:

— А-а, это ты… Входи! — Душегуб лежал на пружинной кровати и ел банан.

Чжао Лю подошел к кровати и с улыбкой сообщил ему результаты своего разговора с Тянь-бао.

— Только смотри, здесь надо действовать очень и очень осторожно! — предупредил его Душегуб, садясь на кровати.

— Уж будьте спокойны, — возразил Чжао, — семья эта пришлая, они покормились у нас и уже без меры счастливы. А если вы завтра разрешите им остаться здесь работать, то они еще больше будут благодарить вас за вашу великую доброту. Бедняки — они народ такой, всегда стараются урвать побольше где только можно. И вы дайте им два-три доу испорченного гаоляна да немного поношенной одежды — это вам обойдется всего лишь в несколько мао, а они станут превозносить вас до небес. И если кто в деревне осмелится неодобрительно отозваться о вас, они уж наверняка не поверят. Ну, а сами тем более не посмеют сказать о вас дурного слова.

На следующее утро семья Тянь-бао проснулась, едва забрезжил рассвет. Прежде всего они тщательно убрали комнату. Батраки Душегуба позавтракали и ушли на работу, а хозяин и Чжао Лю все еще не появлялись. Тянь-бао с женой только и говорили, что о Добряке Лю и о господине Чжао. Было уже около полудня, когда в боковую комнатушку, где размещалась семья Тянь-бао, вошел Чжао Лю, а за ним Добряк Лю. При виде их все поднялись со своих мест.

— Господин Лю согласился оставить вас в своем доме. Скорее благодарите его! — сказал Чжао Лю и подмигнул Тянь-бао.

Юй-чжэнь всегда хорошо относилась к людям и сейчас испытывала чувство глубокой признательности к тем, кто ее приютил. А узнав о том, что хозяин согласился оставить их у себя в доме, она прониклась к нему безграничным доверием и благодарностью. Женщина дала обет сходить в кумирню и поставить свечку своему благодетелю. Сейчас она встретила его прямо как новоявленного Будду: бросилась на колени и отвесила ему три земных поклона со словами:

— Господин, вы поистине живой Будда!

— Не надо, не надо… — туг же перебил ее Душегуб. — Ведь говорится, что «дверь добра не только трудно открыть, но и трудно закрыть»! Ставлю вам одно условие: работая у меня, вы обязаны выполнять все мои приказания!

— Это конечно! — быстро откликулся Тнянь-бао.

— А теперь объясни им, что каждому нужно делать! — бросил Душегуб Чжао Лю.

— Тебя, — указал Чжао Лю на Тянь-бао, — хозяин берет сезонным рабочим. Мальчишка Сяо-ма будет пасти лошадей. А эту девушку, — он показал на Фэн-цзе, — наш добрый господин хочет послать в Тяньцзинь, чтобы она там прислуживала молодой госпоже — жене его сына. Там она сможет выйти в люди. И вам, ее родителям, это даст кое-какую надежду. Ну, как вы смотрите на это? — По выражению их лиц он старался понять, какое впечатление произвели его слова на Тянь-бао и Юй-чжэнь.

Тянь-бао бросил быстрый взгляд на жену и уловил нерешительность в ее глазах.

— Что касается меня и Сяо-ма, то тут и говорить нечего, — медленно ответил Тянь-бао. — Вот если бы… и девушка не покидала матери. Она еще совсем молода, многого не понимает и может из-за этого навлечь на себя гнев молодой госпожи.

— Ай-яй-яй! Ты, кажется, не очень доволен! Такие хорошие условия! Другие добиваются этого всю жизнь, а ты отказываешься! — Чжао Лю замигал своими треугольными глазками.

Тянь-бао стоял в нерешительности, опустив голову.

— Ты что, боишься, что совсем потеряешь свою дочь? — вмешался в разговор Душегуб.

— Нет, нет, у нас и мысли такой не было! — поспешно ответила Юй-чжэнь. — Просто она еще ребенок и совсем не умеет прислуживать господам!

— А что в этом трудного, поучится немного и будет уметь, — глядя куда-то вверх, ответил Душегуб. — Можете быть спокойны — девушку никто не обидит!

— Да, да, это так! — поддержал хозяина Чжао Лю. — Через несколько дней мы со специальным человеком отправим ее к молодой госпоже.

И Тянь-бао и Юй-чжэнь в душе были не согласны с таким решением, но оба боялись, что больше нигде не смогут найти приюта, и поэтому им ничего не оставалось, как согласиться. После того как ушел Душегуб, Чжао Лю стал выговаривать Тянь-бао, топая на него ногами:

— Ах, ты! Все мои старания чуть не полетели собаке под хвост! Сколько сил я потратил, чтобы склонить к этому хозяина, а ты еще чего-то раздумываешь!

— Мы уже согласились, — извиняющимся тоном произнесла Юй-чжэнь. — Господин Чжао, вы уж простите нас, пожалуйста!

— Ну ладно, не будем об этом говорить! Если вы и дальше будете меня слушаться, то всегда останетесь в выгоде, — он повернулся к Тянь-бао. — Пойдем, я провожу вас туда, где вы будете жить.

И Тянь-бао во главе всей семьи последовал за Чжао Лю. Они вышли за ворота, повернули на запад и увидели три землянки — не очень, правда, хорошие, но все же пригодные для жилья.

— В этой живет Го У, — указал Чжао на восточную землянку. — А вы будете жить в западной. Следите, чтобы голодранцы-батраки не воровали зерно! — и Чжао Лю ушел.

В тот же день он прислал Юй-чжэнь три доу нечищенного гаоляна и немного старой одежды, а Фэн-цзе семья Лю подарила новое белье и платье. В результате вся семья Тянь-бао была окончательно покорена милостью хозяина.

Тянь-бао стал вместе с другими работниками трудиться в поле, Сяо-ма целыми днями пас лошадей, а Фэн-цзе прислуживала пока господам. Жена Тянь-бао оставалась с маленькой Шунь-мэй дома и занималась хозяйством.

Тянь-бао послал письмо брату Тянь-и, и вскоре тот тоже перебрался сюда. По протекции Чжао Лю брат нанялся батраком к помещику Ван Хао-шаню, который жил в деревне Юйтяньчжуан.

После того как присланный Чжао Лю гаолян очистили от кожуры и прилипшей к нему земли, от трех доу осталось лишь немногим больше двух. Когда гаолян был съеден, Чжао Лю снова прислал три доу, сказав при этом: «Это зерно дается в долг, в будущем Тянь-бао отработает нам его». Таким образом, чем дальше, тем больше влезали они в долги семье Лю.

Сяо-ма постепенно знакомился с деревенскими жителями. Больше других он сдружился с Сяо-ло, Да-бао и Сяо-ню. Да-бао с отцом также были здесь людьми пришлыми. И отец и сын зарабатывали на жизнь гончарным ремеслом. Оба они были людьми веселыми и общительными, и поэтому каждый вечер после работы у их землянки собиралась молодежь. Непременным участником этих вечерних бесед вскоре стал и Сяо-ма. Частенько здесь ругали хозяина и Чжао Лю. Сяо-ма как-то рассказал об этом своей матери. Юй-чжэнь иногда ходила в дом к жене Чжао Лю, и до ее ушей доходили всякие слухи о хозяине. Возвращаясь домой, она уговаривала мужа: «Придумай какой-нибудь способ уйти из этого дома, а то как бы нам не нажить здесь беды».

Тянь-бао сам не раз слышал от соседа Го У, что семья Лю — одни мошенники. Однако Тянь-бао не верил этому. К тому же человек он был безынициативный и нерешительный, о таких обычно говорят: «Пока ему по носу не стукнут — не повернет головы». Поэтому на подобные разговоры домашних он обычно отвечал: «Не верьте слухам, а верьте только тому, что сами видите. Эти люди к нам очень хорошо относятся, и мы должны иметь совесть. Не зря пословица существует: «Черная неблагодарность присуща только низким людям».

Как-то вечером в начале зимы Сяо-ма, напоив скот, пришел поболтать к Да-бао. Тот с отцом как раз ужинал. В комнате уже было несколько человек взрослых и ребят, и все обрадовались приходу мальчика.

— Входи, Сяо-ма, — раздались возгласы, — забирайся на кан.

— Садись здесь, рядом со мной! — крикнул Сяо-ло и потянул приятеля к себе.

— Сяо-ма, ты сыт? — спросил мальчика отец Да-бао. — У нас еще лепешки остались.

— Я сейчас принесу их! — крикнул Да-бао и соскочил с кана.

— Да нет, Да-бао, кушай сам — я уже поел! — остановил его Сяо-ма.

Сяо-ло в этом году исполнилось двадцать лет. Был он широкоплечим, крепким и очень энергичным парнем. В беседе с товарищами он вел себя несколько грубовато и часто вступал с ними в спор. Все говорили, что это бесстрашный человек, — никакого дьявола не боится. Ему очень нравился Сяо-ма, и он относился к мальчику, как к родному брату.

— Сяо-ма — хороший парнишка, — сказал Сяо-ло, когда тот вошел, — а Душегуб — «на восемь поколений нечестный человек»! — такого малыша заставил пасти лошадей! А если какая-нибудь лошадь в испуге лягнет его — из него и дух вон! Хозяину заботы мало! Тоже мне Добряк!

— Да, ладно, перестань! — засмеялся Да-бао. — Сяо-ма, что поделывает твоя сестра?

— Она ухаживает за молодыми барышнями.

Ответ мальчика вызвал взрыв хохота. Отец Да-бао отставил чашку с едой и со смехом спросил:

— Кто это тебе сказал, что в доме Лю есть молодые барышни?

— Кто же об этом не знает! — вмешался в разговор Сяо-ло. — «Нет таких стен, через которые не проникал бы ветер».

В разгар беседы скрипнула дверь и в комнату кто-то вошел. Все испуганно вздрогнули. Оказалось, что это Чжан Тянь-бао.

— У меня от испуга даже пот на лбу выступил. Мне почудилось, что вошел этот гад — Чжао Лю, — проговорил, наконец, Сяо-ню, и снова все рассмеялись. — А почему вы так поздно? — спросил Сяо-ню у Тянь-бао. — Мы здесь уже давно сидим.

— До ужина необходимо натаскать два гана воды, а после ужина надо вычистить стойла. Такой вечный порядок установлен для нас… — отвечал Тянь-бао, доставая из заднего кармана брюк трубку. — Пока все не сделаешь — спать не ляжешь.

— Вот я и хочу спросить тебя, дядюшка Тянь-бао, — напрямик сказал Сяо-ло, — почему ты со своей семьей должен был продаваться хозяину? Разве твои предки задолжали ему что-нибудь?

— А разве не все равно, на кого работать, если хочешь жить и нужно своим горбом добывать пропитание? Хозяева эти к нам не так уж плохо относятся!

— Если вы не одумаетесь сейчас, то рано или поздно вам придется хлебнуть горя! — презрительно скривил губы Сяо-ло. — Что это за люди? Гуся на лету ощиплют! Не стоило с ними связываться… Добром это не кончится!

Все засмеялись, а Сяо-ло, сердито вытаращив глаза, продолжал:

— Нечего смеяться, если я соврал, то пусть я попаду в ад после смерти и пусть мне там вырвут язык!

Смех при его последних словах усилился и перешел в общий хохот.

— Папа, как-нибудь перетерпим этот год, а потом уйдем отсюда!

— Год кончится, тогда и посмотрим…

Вдруг на дворе раздался резкий окрик:

— Тянь-бао! Тянь-бао! Оглох ты, что ли?

Все испугались, словно услышали лай шакала, — голос принадлежал Чжао Лю.

Чжао Лю еще не составил себе определенного мнения о Тянь-бао, хотя и присматривался к нему все эти дни. «Уж как пить дать эти типы болтают всякую дрянь!» — думал он. Сегодня после ужина он обговорил с Душегубом детали поездки в Тяньцзинь и тут же отправился разыскивать Тянь-бао. Он тихо вышел во двор и услышал в одной из землянок смех. Незаметно подойдя ближе, он услышал, как Сяо-ло ругал хозяина, и это вызвало у него приступ ярости. Он хотел было с гневным видом войти в землянку, но потом решил послушать еще их разговор; однако через несколько минут, испугавшись, что крестьяне могут настроить Тянь-бао против хозяев, Чжао Лю громко позвал Тянь-бао, затем открыл дверь землянки и сердито крикнул:

— Ты куда-то ушел, а тут дело есть, и я нигде не могу тебя найти!

— Какое дело, господин Чжао? — спросил Тянь-бао.

— Хозяин собирается в отъезд, — мигая своими треугольными глазками, ответил Чжао Лю. — Нужно собрать его в дорогу. Зачем ты якшаешься с этим сбродом? Что хорошего ты услышишь от этих мерзавцев! — И он крикнул внутрь землянки: — Болтаете здесь всякий вздор! Ну, подождите! — он выругался и, поторопив Тянь-бао, ушел.

В землянке наступила тишина, все прильнули к окнам, ожидая, что будет дальше. У многих от злости позеленели лица — батраков переполняла ярость, но они не смели открыть рта.

— Плохи дела, плохи! — нарушил, наконец, тишину отец Да-бао. — Этот тип слышал все, о чем мы здесь говорили, и теперь пошел докладывать Душегубу.

— Надо быть осторожнее! — подал голос Сяо-ню.

— Да пошел он ко всем чертям! — не сдержался Сяо-ло. — Чего нам бояться? Подождите, вот я еще ему покажу!

Постепенно все разошлись спать.

А Чжан Тянь-бао тем временем поплелся вслед за Чжао Лю на хозяйский двор. Чжао Лю сказал ему, что Душегуб завтра утром уезжает в Тяньцзинь, чтобы навестить своего сына Лю Тана. Чжао Лю велел Тянь-бао заложить коляску, а когда петухи пропоют пятую стражу[10] отвезти хозяина на станцию. И добавил, что во время этой поездки хозяин договорится в Тяньцзине о дальнейшей судьбе Фэн-цзе.

После того как Тянь-бао ушел, Чжао Лю закрыл наружные ворота и пошел к хозяину. Подслушанный им разговор он передал Душегубу, значительно приукрасив его. Хозяин выслушал его и нахмурил брови.

— Подождем до завтра — я придумаю, что сделать, — сказал он после некоторого раздумья.

— За каких-нибудь два-три месяца, — сердито произнес Чжао Лю, — эти голодранцы спелись и теперь сообща мутят воду. А больше всех старается этот дьяволенок Сяо-ло! Он наш смертельный враг! Надо бы его призвать к порядку. Семья Да-бао также напрашивается на неприятности, — он зло заскрежетал зубами и сокрушенно покачал головой.

— А как, по-твоему, можно призвать их к порядку?

— Пусть баовэйтуани[11] схватят Сяо-ло и допросят его, почему он бранит вас и нарушает порядок в деревне. Всыпать ему надо как следует! Да еще оштрафовать — вот тогда пусть поговорит! А семья Да-бао недодала сельскому управлению пять доу зерна! Пусть внесут долг! А если нет зерна, то нужно выгнать их из Люцзябао — больше не захотят совать нос не в свое дело!

Когда Тянь-бао возвратился домой, было уже далеко за полночь. Он сказал жене, что Душегуб завтра едет в Тяньцзинь, чтобы пристроить Фэн-цзе. Юй-чжэнь поняла, что назад дороги уже нет.

— Что ж, пускай едет дочка! — сказал Тянь-бао. — Ведь не продаем же мы ее. Будет хорошо там — останется, а плохо — вернется.

На рассвете следующего дня Тянь-бао повез Душегуба на станцию. Сяо-ма вместе с Сяо-ло погнали лошадей на пастбище. Весело переговариваясь, они вышли в поле и тут увидели двух солдат с винтовками, направлявшихся к ним.

— Кто из вас Сяо-ло? — спросил один из солдат.

— Я, — выпрямившись во весь рост, ответил молодой батрак. — Я! Какое у вас дело ко мне?

— Никакого дела, пошли с нами! — и они торопливо увели Сяо-ло с собой.

Сяо-ма не знал причины ареста друга, он быстро вскочил на лошадь и поскакал в деревню сообщить о случившемся. Подъехав к деревне, он увидел Да-бао с отцом, ожесточенно споривших с Чжао Лю.

— Я не отказываюсь — я должен зерно, — говорил отец Да-бао, — но можно ведь подождать. У меня нет сейчас ни зерна, ни денег… Откуда я возьму его сейчас? К тому же зерно я должен казне, какое это имеет отношение к тебе? Чего ты-то вмешиваешься?

Чжао Лю, вытаращив от злости глаза, кричал:

— Это не имеет никакого значения, кому ты должен: казне или частному лицу! Если сегодня же не вернешь зерно, то можешь убираться ко всем чертям.

В разгар спора подошли солдаты с Сяо-ло. Чжао Лю подошел к ним и сказал:

— Отец Да-бао, Ли Гуй-юань, — самый главный преступник. Эти гады не только не хотят отдавать ваше солдатское зерно, но еще и поносят вас на чем свет стоит!

Солдаты озлобились. Один из них подскочил к Да-бао, выхватил у него из рук сверло и стал бить им отца и сына. К счастью, подоспели крестьяне, и солдаты по их требованию отпустили Да-бао и его отца. Но все же их предупредили, что если они к вечеру не вернут долг, то их выгонят из деревни. Ли Гуй-юань был сильно избит и теперь не мог идти работать. В сердце его кипела злость. Его терзала ненависть к хозяевам и сознание собственного бессилия. К вечеру он с сыном ушел в деревню Юйтяньчжуан.

Сяо-ло тем временем отправили в город Хэдун, где его три дня продержали под стражей. Его жестоко били, поили водой с перцем, затем оштрафовали на два серебряных юаня[12] и отпустили домой.

В ту же ночь загорелся дом Добряка Лю. Раздуваемое ветром пламя вскоре охватило все соседние постройки. Чжао Лю ночевал у одной деревенской вдовы. Заметив огонь, он быстро вскочил, надел впопыхах красные брюки вдовы, босиком выскочил на улицу и заколотил в медный таз, призывая на помощь. Младшая жена Добряка выскочила на улицу в одном белье и завопила о помощи.

Крестьяне крепко спали после трудового дня. Услыхав крики о пожаре, они быстро вскакивали и с ведрами бежали к месту пожара. Но, узнав о том, что горит дом Душегуба, они бросали ведра и собирались на возвышенные места вокруг дома, чтобы получше видеть пожар. А огонь бушевал все сильнее.

— Становится очень тепло! — проговорил стоящий в толпе Сяо-ню.

Здесь же за спинами крестьян прятался и Сяо-ма. Несмотря на проклятия Чжао Лю и мольбы молодой барыни, крестьяне не двигались с места. Они посмеивались, прикрываясь руками от языков пламени. Пожар тушили только Чжао Лю и несколько батраков хозяина. А огонь все неистовствовал; на крыше с громким треском лопалась черепица. Пламя угрожало переброситься на северный конец деревни. Это насторожило людей. Тут подоспели баовэйтуани, и крестьяне, подталкиваемые солдатами, опасаясь, что могут пострадать и их дома, принялись тушить пожар.

После того как пожар был потушен, Чжао Лю бросился к солдатам и закричал:

— Быстрее хватайте поджигателя! Скорее! Это Сяо-ло! Сяо-ло! — и повел солдат к дому батрака.

Но того уже не было дома, и они застали только его старого отца.

Озверевшие солдаты вытащили семидесятилетнего старика на улицу и, избивая, потащили к реке. Вскоре старик от зверских побоев скончался, и солдаты бросили его труп в реку.

Уже со дня своего рождения Фэн-цзе, помимо нежной материнской любви, познала, что такое голод и холод, и с раннего детства узнала, что такое тяжкий труд. Казалось, еще с колыбели девочка понимала все тяготы жизни, что выпали на долю ее матери. Она не имела привычки плакать. И часто случалось, что Юй-чжэнь вместе с мужем надолго уходили в поле. В таких случаях мать оставляла дочку где-нибудь на меже, и та спокойно играла соломинками. И, только когда мать за работой забывала покормить ее, малышка начинала размахивать ручонками и кричать. Она не была обузой для матери, и Юй-чжэнь очень любила ее.

С пяти лет Фэн-цзе начала работать. Постепенно она научилась у матери вышивать и благодаря природным способностям и сноровке уже в десятилетнем возрасте сумела разукрасить вышитыми цветами и мотыльками свои туфли[13]. А когда ей минуло двенадцать лет, она стала вместе с отцом работать в поле. По силе она не уступала мальчикам ее возраста. Она знала уже, как надо ухаживать за овощами, умела поливать их. А вернувшись с поля, готовила дома пищу, нянчила маленькую сестренку. Таким образом, она вместе с отцом и матерью несла на своих плечах тяжелый груз бедняцкой жизни. Так она росла и закалялась в повседневных трудностях, постепенно превратившись в крепкую, стройную девушку.

За свою короткую жизнь она уже испытала множество невзгод и ни разу еще не наедалась досыта. Вернувшись домой после работы в поле, она ела все, что было дома, а если не было ничего — голодала. Она хорошо понимала, что пища достается с большим трудом. И поэтому каждое зернышко риса имело в ее глазах ценность жемчужины. Она не оставляла ни одной крошки — съедала все. Если выпадал неурожайный год, то на Новый год она из остатков муки готовила для отца и брата пирожки, а сама, как и мать, довольствовалась овощами. Все родственницы хвалили ее: «Фэн-цзе — хорошая девушка, экономная! Просто счастье для родителей, что у них такая дочь!»

Сейчас Фэн-цзе стала красивой девушкой, полной здоровья и сил. Свои густые черные волосы она заплетала в косы. Когда она шла по улице, то неизменно привлекала всеобщее внимание. Многие весьма состоятельные люди сватались к ней, но она всем отказывала. «Отец и мать уже старые, — думала она в таких случаях, — брат еще слишком молод, и если я уйду из дома, то как они будут жить? Да и к тому же все эти богачи женщин не считают за людей!» Отец и мать любили дочь, ценили ее и не настаивали на ее замужестве.

Фэн-цзе в доме Лю ухаживала за молодой барыней. Она была занята целый день — с утра до вечера: готовила пищу, кипятила чай, стирала белье, даже горшки за ней убирала. И, несмотря на это, барыня хмурилась и ругала ее: «У-у, тупица! Ничего не понимаешь, только и знаешь, что жрать, чертовка!»

Фэн-цзе очень хорошо знала, что «Раз ешь чужой хлеб, то смотри хозяевам в рот; раз взялся прислуживать, то терпи от них все». Другими словами: «Проходя под низкой крышей, нагибай голову». За целый день она уставала так, что ей даже вздохнуть было трудно. И только после полуночи, когда барыня и Душегуб укладывались спать, она могла отправиться домой. Дома мать ее обычно спрашивала, не устала ли она. Она старалась доставить родителям хоть какую-нибудь радость, особенно сейчас, в эти трудные для семьи дни, и поэтому, глядя на мать своими большими и блестящими глазами, она обычно отвечала: «Нет, не устала! Давай я тебе помогу!» — брала из рук матери вышивку и садилась за работу. Только после третьей стражи[14] Фэн-цзе ложилась спать. Еще звезды не сходили с неба, а она уже снова шла в дом Лю и снова слушала ругань барыни.

Фэн-цзе была умной девушкой и в доме Лю держала себя очень осторожно. Душегуб и Чжао Лю все время что-то обсуждали. Какие-то неизвестные люди приходили к хозяину, бездельничали целыми днями и заигрывали с Фэн-цзе. Поэтому ей каждую минуту — и днем и ночью — приходилось быть начеку.

На следующий день после пожара вернулся из города Душегуб. Вместе с ним приехал гость; Фэн-цзе сказали, что это близкий друг Лю Тана и что он специально приехал за ней. Одет он был в халат на лисьем меху, атласную куртку и меховую шапку. По виду ему можно было дать лет около тридцати. Держался он очень вежливо, разговаривал все время с улыбкой — словом, похож был на культурного человека.

С его приездом отношение барыни к Фэн-цзе неожиданно изменилось к лучшему. Хозяйка с улыбкой сказала ей:

— Сегодня к нам приехал гость, так что приведи себя в порядок. — Она достала из сундука новый хлопчатобумажный халат и подала его Фэн-цзе. — Иди домой и переоденься да хорошенько умойся, попудрись и подрумянься.

Фэн-цзе пришла домой в подавленном настроении.

— Ты почему пришла так рано? Что это у тебя? — встретила ее мать.

Фэн-цзе, опустив голову, долго ничего не отвечала. Она пристально смотрела на свернутый халат. Ее одолевали тяжелые мысли о предстоящей разлуке с родными. Наконец она подняла голову:

— Мама, я должна ехать в Тяньцзинь.

— А-а! — Юй-чжэнь показалось, что ее сердце проткнули иглой. — Это правда? И когда нужно ехать?

— Об этом мне еще не сказали, — Фэн-цзе прислонилась к плечу матери и через силу улыбнулась. — Ты, мама, не беспокойся. Я скоплю немного денег, и вам будет легче. А через несколько лет и Сяо-ма подрастет, сможет по-настоящему работать. Тогда наша жизнь лучше станет, и тебе с папой не придется переносить таких лишений, как сейчас. — Она вытерла слезы, выступившие на глазах у матери, и добавила: — Да ты, мама, не волнуйся…

— Доченька, — всхлипнула мать, — у меня не хватит сил расстаться с тобой! Здесь люди говорят, что у нашего хозяина слова не сходятся с делом, и кто знает, что за мысли таятся у него в голове? Да и Тяньцзинь очень большой город, разве там нет плохих людей?! Ты еще раз хорошенько обсуди это с отцом, когда он вернется.

Во время обеда в господском доме Фэн-цзе выглядела особенно привлекательной. Когда она подавала очередное блюдо гостю, тот обратил внимание на спокойную миловидную девушку. И с этой минуты уже не отводил взгляда от Фэн-цзе. Он чуть было не обжегся горячим куском мяса и беспрерывно повторял:

— Хороша, хороша… Очень хороша!

Фэн-цзе еле заметно улыбнулась, щеки ее покрылись румянцем. Опустив голову, она вышла из комнаты.

После обеда госпожа велела Фэн-цзе все остатки отнести к себе домой. Когда девушка пришла, мать уже немного успокоилась и больше не плакала.

После обеда хозяева и гость удалились в спальню и закурили. Выкурив сигарету, Душегуб приподнялся на тахте и обратился к гостю.

— Двоюродный брат! — сказал он. — В этом деле я целиком полагаюсь на тебя!

— Уж будь спокоен! Если случится что-либо непредвиденное, обращайся снова ко мне, и я все улажу! — с этими словами он шутливо толкнул своего родственника кулаком в грудь.

— Да, мы целиком полагаемся на вашу помощь, — угодливо улыбнулся Чжао Лю, он взглянул на госпожу и с улыбкой добавил: — Вот я все удивляюсь! Как жена Чжан Тянь-бао могла вырастить такую красавицу! И сама не знала, что растит ее для нас! Ха-ха-ха, девушка что надо!

Молодая госпожа сплюнула и сказала:

— Уж куда там — сама невинность!

Чжао Лю прикрыл рукой лицо и громко расхохотался.

Чжан Тянь-бао, тяжело ступая натруженными ногами, возвращался в свою землянку поздно, когда звезды уже выткали узором все небо. Увидев, что жена сидит возле дочери и плачет, он спросил:

— Что случилось?

— А ты не знаешь? Фэн-цзе уже должна ехать! — сквозь слезы ответила Юй-чжэнь.

— Господин Чжао только что сказал мне об этом, — медленно проговорил Тянь-бао.

— По-моему, мы не должны отпускать ее!..

— Как можно? Мы же об этом раньше договорились, и если сегодня передумаем, то это будет очень некрасиво с нашей стороны.

— Мама, разреши мне уехать. Я буду часто писать письма и приезжать к вам. Я ведь не на смерть иду и не на век уезжаю — рано или поздно вернусь. Мама, ты сама понимаешь, что так нужно сделать, чтобы нам легче жить стало…

— Тянь-бао дома? — спросил неожиданно вошедший Чжао Лю.

— В чем дело, господин Чжао? — поднялся с места Тянь-бао.

Чжао Лю поставил ногу на кан и сказал:

— Завтра Фэн-цзе должна будет ехать к молодому господину в Тяньцзинь. Господин Лю сообщает вам, что вы можете забыть о шести доу зерна, которые он дал вам вначале. Кроме того, он посылает вам три юаня, а после отъезда Фэн-цзе получите и ее заработок за месяц вперед. Так что живите и не тужите!

— Но дело в том, что она еще очень молода, не знает всего. Поэтому просим, чтобы к ней там относились снисходительнее. Потом просим, чтобы ей разрешали домой наведаться и с нами повидаться, — на душе у нас спокойнее будет… — сказал Тянь-бао.

— Да ты успокойся, старина Чжан. Люди там все образованные. Девочка твоя будет жить как в раю!

— Господин Чжао, — сквозь слезы проговорила Юй-чжэнь, — лучше всего было бы, чтобы она сначала пожила там пару дней, и если ей будет плохо, то вернулась бы домой! Если вы согласны с этим условием, то она поедет, а если нет — не поедет!

— Тетушка! Даю вам слово, что в любое время, когда вы захотите, я письмом затребую ее обратно, и она вернется. Ну, согласны? — И, кивнув своей маленькой головкой, он ушел.

Тянь-бао был твердым мужчиной. Хотя на душе у него скребли кошки, однако он изо всех сил крепился и не позволял горю вырваться наружу. Вся боль и горечь откладывались где-то в глубине сердца. Нелегко ему было давать согласие на отъезд дочери в Тяньцзинь, а узнав, что дочь должна уже уезжать, он окончательно расстроился. Морщины на его желтом лице обозначились еще резче, а глаза как-то неестественно блестели. Он не отводил взгляда от Фэн-цзе, и из его глаз неожиданно выкатились и упали на руку две крупные слезы.

На следующее утро все проводили Фэн-цзе до моста через Великий канал. Юй-чжэнь передала дочери на прощанье небольшой сверток и сказала:

— Дитя мое, здесь тебе две пары будничной одежды и два юаня денег. В чужой стороне ты должна будешь больше следить за собой. Там не будет рядом отца с матерью, и тебе надо быть более осмотрительной! Ты смотри, старайся не вызывать гнева хозяев. Пройдет год, наша жизнь немного улучшится, и отец попросит вернуть тебя обратно. Ты почаще пиши письма, чтобы я была спокойна! — Она крепко обняла дочь и долго не выпускала ее из своих объятий.

Глаза Фэн-цзе были наполнены слезами, но она старалась не плакать при родителях. Ей хотелось улыбнуться, но улыбка никак не получалась. Ей хотелось успокоить отца и мать, однако она не могла открыть рта.

— Сестра, а когда ты вернешься? — спросил Сяо-ма.

При этих словах братишки Фэн-цзе не выдержала, из глаз ее хлынули слезы. Дал волю слезам и Тянь-бао. Фэн-цзе крепко прижала к себе брата и только через несколько минут с трудом проговорила:

— Дорогой братик, ты, смотри, не балуйся, слушайся маму и папу. Они уже старенькие, ты должен быть к ним внимательным, старайся побольше им помогать. Я тебе пришлю книжки, и ты учись грамоте, чтобы тебе потом не пришлось тянуть лямку, как нашему папе!

— Сестра! — Сяо-ма смотрел на Фэн-цзе полными слез глазами, в которых можно было прочесть и боль и надежду. — Сестра, твои слова я не забуду…

Они расстались.

Пословица гласит: «Время подобно стреле, а дни и месяцы мелькают, как ткацкий челнок». После отъезда Фэн-цзе прошла зима, пролетело лето, и не заметили, как наступила осень.

Дождей было достаточно, и урожай нынче выдался на славу. Кукуруза ростом соперничала с гаоляном, початки ее по размерам напоминали младенцев. Рис достигал человеку до пояса, верхушки его уже пожелтели, и, когда набегал ветерок, рисовые поля напоминали золотистое море.

Отдыхающие после обеда в тени деревьев старики смотрели на тучные поля, поглаживали усы и с улыбкой говорили друг другу:

— Уже лет восемь, а то и десять не было такого хорошего урожая!

— Да, на этот раз после уборки будем кушать досыта!

Радовался и Тянь-бао.

— Счастливый год выдался! — говорил он жене. — Вот уберем урожай, выручим денег и поедем проведать Фэн-цзе!

Юй-чжэнь, которая экономила на пище и шила другим женщинам одежду, чтобы скопить немного денег на поездку к дочери, не могла дождаться того дня, когда, наконец, уберут урожай.

— Папа, когда мы поедем проведать сестру? Я тоже хочу к ней! — часто говорил отцу Сяо-ма. — Я все время о ней думаю.

И как раз в эти счастливые дни неожиданно пришло страшное известие: вода в реках Дацинхэ, Цзыяхэ и Великом канале сильно поднялась, и дамбы и запруды не могут выдержать ее напора. В верхнем течении реки вот-вот выйдут из берегов. При этом известии у людей холодели сердца.

Наводнение было очень сильным. Рисовые поля только перед этим залили водой, рис еще не совсем окреп и не устоял перед бурным натиском стихии. Много крестьян унесли с собой разъяренные реки. Сердца людей разрывались от боли и горя.

Затем вода внезапно залила дороги и начала затоплять возвышенные места. Население охватил страх, все бросились поспешно забивать сваи и насыпать дамбы. Днем и ночью здесь слышались крики и шум, в котором можно было различить и старческий кашель и детский плач. Однако никакие усилия не смогли сдержать натиск воды. Недаром пословица говорит, что стихия слепа. У людей не было ни минуты свободного времени. Повсюду, куда хватало глаз, была вода. Крестьяне воткнули в разных местах палки и по ним отмечали уровень воды. То и дело от них можно было услышать: «Ай-яй-яй! Вода снова поднялась на три цуня[15]!» Наконец воды рек перевалили через дамбы и слились в один поток с водами Великого канала.

Чжан Тянь-бао вместе с другими крестьянами стоял на западной окраине деревни. Он то и дело тяжело вздыхал. Залитые водой просторы нельзя было охватить взглядом, вода покрыла собой все вокруг, и только чайки кое-где на ее поверхности ныряли в поисках рыбы. Окруженная со всех сторон водой деревня походила на небольшой островок. Чжан Тянь-бао взглянул на жену и со вздохом сказал:

— Плохо дело! Теперь долго не увидим Фэн-цзе!

Вода постепенно размыла дамбу с западной стороны деревни. Семьи Чжан Тянь-бао, батрака Го У и тетушки Чжао жили теперь под открытым небом — две старые циновки были для них защитой и от ветра и от дождя. Деревня словно вымерла: не слышно было ни лая собак, ни крика петухов, по улицам не бегали играющие ребятишки.

В один из этих дней Душегуб сказал собравшимся беднякам:

— Это даже хорошо! Вода сойдет, и в будущем году хороший рис соберем — земля полита так, что воды теперь на десять лет хватит.

— Старый тигр рядится под Будду — только притворяется добрым! — и бедняки от злости стискивали зубы.

А вскоре в деревню пришло известие, обрадовавшее бедняков и напугавшее богачей: в восточной части провинции Хэбэй крестьяне, доведенные голодом до отчаяния, восстали против прятавших зерно помещиков[16]. Бедняки организовались и отнимали у них продукты. Вооруженные ломами, палками, цепами, они убивали богачей и помогали голодающим. Мятеж был подобен буре, и вскоре отряды повстанцев подошли к Цзинхаю. Эти сообщения вселяли надежду в души бедняков: может быть, хоть на этот раз удастся расправиться с богачами! Среди помещиков наступила паника, Душегуб также потерял покой.

Если верить рассказам напуганных людей, то из деревень, расположенных к западу, все помещики, подобно подбитым волкам, с семьями сбежали на лодках. Теща Душегуба также удрала из своей деревни и приехала с семьей к зятю. Заливаясь слезами, она рассказывала, как восставшие крестьяне отрубили голову ее мужу. Имущество растащили, и дальше оставаться там стало для нее опасно. Крестьяне-бедняки слушали ее рассказ молча и улыбались украдкой.

Между тем Душегуб вынашивал в душе коварный план. Его полное лицо за последние дни осунулось, а кожа высохла и стала похожа на пергамент. Теперь он уже не шутил с крестьянами. И он и его жены настолько были перепуганы, что за обедом кусок не лез им в рот и сон не шел ночью. Кто знает, чем все это кончится? Похоже на то, что Цзинхайский уезд не устоит перед повстанцами. Конечно, следовало бы бежать, но разве можно найти в себе силы бросить на произвол судьбы накопленные богатства! А если остаться стеречь имущество, то можно поплатиться жизнью. Как тут лучше поступить? В конце концов он принял решение, и они с женой начали прятать и закапывать ценные вещи.

Чжао Лю был до смерти напуган разговорами об убийствах. Награбленные за многие годы золото, серебро и драгоценные камни он сложил в маленький узелок, который днем не выпускал из рук, а ночью клал под голову. Стоило тявкнуть собаке или ветру зашелестеть травой, как он, подобно испуганному зайцу, хватал свой узелок и прислушивался, готовый каждую минуту бежать из деревни. Да, в эти дни трепетали сердца всех, кто копил долгие годы нечестно добытые богатства!

Однажды вечером небо затянуло тучами и пошел сильный дождь. Место, где расположилась семья Тянь-бао, заливало водой, и все вынуждены были сидеть на кирпичах. Тянь-бао рукавом вытирал с шеи и головы воду. Морщинки в уголках его глаз стали еще глубже. Он посмотрел на измученное лицо жены и в сердцах произнес:

— Что жизнь, что смерть — все едино! — Он взял единственный мешок и прикрыл им маленькую Шунь-мэй. — Надеялись на звезды, на луну, дождались, наконец, богатой осени и нате вам — наводнение! И Фэн-цзе теперь не скоро увидим, совсем горе!

Юй-чжэнь прижала к груди Шунь-мэй, в тон мужу ответила:

— Да, год этот опять тяжелый, и дочка наша еще в чужом городе — никакого просвета…

Вдруг с криком прибежал Сяо-ма.

— Отряд повстанцев прибыл в соседнюю деревню! Они убили сына помещика!

— Это правда? — спросила изумленная Юй-чжэнь.

— Все так говорят! Папа, тебя зовет Чжао Лю.

Чжан Тянь-бао, не обращая внимания на холодный дождь, пошел в дом Лю. Там уже все вещи были увязаны в узлы или уложены в чемоданы. Душегуб подозвал Тянь-бао к себе, угостил его сигаретой и важно спросил:

— Скажи мне по совести: как я обращался с тобой все это время?

Тянь-бао не мог сразу понять, что еще задумал Душегуб, и боялся попасть своим ответом впросак. Потому он ответил так:

— Я человек прямой, и характер у меня прямой. Я больше всего не люблю, когда говорят обиняками. Вы прямо скажите, что вы от меня хотите?

— Ладно! — улыбнувшись, кивнул головой хозяин. — Мне очень нравится твой характер. Скажу тебе тоже прямо: мы решили на несколько дней скрыться в Тяньцзинь и сегодня ночью уезжаем. Мы запрем все двери и поручаем тебе охранять дом. Перебирайся с семьей в сторожку, что у ворот, и никому не разрешай входить в дом. А как только минует опасность, мы вернемся, — он внимательно посмотрел в лицо Тянь-бао, стараясь угадать, какое впечатление произвели на батрака его слова.

Тянь-бао в душе испугался и протестующе замахал руками:

— Нет, ничего не выйдет! Вы сами поймите. Вы уедете, а хозяйство все оставите на меня. Придут повстанцы и разграбят все ваше имущество… Ведь я потом всю жизнь с вами не рассчитаюсь! Нет, не согласен я, не согласен! Такое поручение не для меня!

— Хорошо! — холодно улыбнулся Душегуб. — Если они разграбят мой дом, то ты за это не будешь отвечать. Но уж если ты бросишь дом на произвол судьбы, тогда пощады не жди! — Он показал ему на полмешка гаоляна, лежащего на полу, и добавил: — Вот это зерно я оставляю тебе — его всей твоей семье хватит на месяц.

«Пожалуй, что не согласиться нельзя, — подумал про себя Тянь-бао, — ничего не остается, как склонить голову». И он, пользуясь случаем, попросил:

— Когда вы приедете в Тяньцзинь, то позвольте Фэн-цзе приехать навестить мать, а то она скоро с ума сойдет от беспокойства! Фэн-цзе уже год как уехала, а еще не было ни одного письма. Что могло случиться?

— Хм! Сейчас такое смутное время… Нечего ей разъезжать! — ответил Душегуб и незаметно подмигнул Чжао Лю. — Вчера мы получили письмо… Пишут, что Фэн-цзе живется очень хорошо.

— Вы все время говорите, что хорошо, а кто это видел?

— Ладно, когда будем возвращаться из Тяньцзиня, то и ее возьмем с собой. Конюха и повариху я отпустил домой, так что остаешься здесь один ты. Смотри же, хорошенько стереги дом. А сейчас запрягай лошадей, нам пора ехать.

Тянь-бао запряг в коляску пару лошадей и под дождем, по размытой дороге повез хозяина на станцию. В деревню он вернулся глубокой ночью. Жена с детьми к этому времени уже перебралась в сторожку. Ночь прошла без происшествий. На следующий день Тянь-бао внимательно осмотрел двор и дом: все двери были заперты, во дворе не осталось ни одной хозяйской вещи. Правду говорят, что ночь длинна, а день короток: не успел Тянь-бао привести дом в порядок, как уже стемнело.

Ночью их сон неожиданно нарушил громкий собачий лай. Послышался приближающийся людской топот. Испуганные, затаив дыхание они прислушивались к тому, что происходит на улице. Но вот в ворота дома Лю раздались сильные удары, и кто-то громко закричал:

— Открывайте!

Испуганная Шунь-мэй прижалась к груди Юй-чжэнь. Сяо-ма тоже спрятался за мать. Лицо Юй-чжэнь сделалось землистого цвета. Не испугался только один Тянь-бао. «Если это действительно люди из отряда повстанцев, то бояться не стоит. Ведь все они бедняки, — думал Тянь-бао. — Что они нам сделают!» И ни минуты не колеблясь, он пошел открывать ворота.

Первым в сторожку вбежал высокий чернявый человек, одетый в темный халат. Лицо его оказалось вымазанным сажей. Он приставил к груди Чжан Тянь-бао пистолет и спросил:

— Ты кто такой?

— Я батрак семьи Лю, зовут меня Чжан Тянь-бао, — и, показав рукой в направлении кана, он добавил: — А это моя жена и дети.

Убедившись, что перед ним действительно простой крестьянин, чернявый опустил пистолет.

— Хэй! — Тянь-бао хлопнул себя по ноге. — Они убежали еще вчера ночью, уехали в Тяньцзинь. И увезли с собой много вещей!

— Где ключи от дома? И куда они спрятали остальное имущество?

— Господин, поверьте мне, я этого не знаю! Они, конечно, куда-то спрятали вещи, но куда — это мне не известно. Они только вчера ночью, перед самым отъездом велели мне перебраться сюда и присматривать за домом. А ключи от дома увезли с собой.

— Это правда? — чернявый взглянул на Тянь-бао и снова поднял пистолет.

— Господин! — поднял руки Чжан Тянь-бао. — Ты можешь убить меня, но я говорю правду. Поверь, что мне незачем тебе врать!

Чернявый немного подумал, потом сказал:

— Закрой дверь и не смей выходить! — И, держа перед собой пистолет, он вышел из сторожки.

Между тем двор заполнился людьми. Одни выбили в доме окна и проникли внутрь, другие в разных местах копали землю, третьи выводили из конюшни мулов и лошадей. Выкопанные узлы и чемоданы они грузили на телеги и увозили.

Чжан Тянь-бао закрыл дверь и смотрел, как по двору носят хозяйское имущество. Он изрядно перетрусил, опасаясь, что хозяин по возвращении накажет его. Но он не любил Душегуба, и все происходящее в глубине души радовало его. Юй-чжэнь немного успокоилась и тихо проговорила:

— И надо же, чтобы так не повезло. Приди они раньше на один день — схватили бы обоих дьяволов и избавили бы всю деревню от несчастий!

Когда запели первые петухи, в сторожку снова вошел чернявый. Потом вошел еще один с мешком зерна и положил его на пол.

— Ты хороший человек, — сказал чернявый повстанец. — Мы убедились в этом. Нас не надо бояться, все мы бедняки. Я тоже крестьянин, и довели меня до того, что жизни не стало, вот и пришлось заняться новым делом. Получается, правда, что нас вынудили пойти по не совсем правильной дороге, ну, да что теперь говорить…

— Да, да, я понимаю! — поспешно согласился с ним Чжан Тянь-бао, все еще немного испуганный.

— Этот гаолян мы оставляем вам. — Чернявый показал пальцем на мешок. — Он, конечно, принадлежал Душегубу, ну, да теперь это не имеет значения. Кушайте! А если кто спросит, скажете, что мы дали вам его. К тебе будет просьба — напиши письмо и сообщи Лю У, что мы охотимся за его головой!

Сяо-ма видел, что эти люди не похожи на других. Сначала он было испугался их, но затем увидел, что они не ругаются и не угрожают, а их слова справедливы, ибо действительно и Душегуб и Чжао Лю заслуживают смерти. Набравшись смелости, мальчик спросил:

— А вы убьете Душегуба и Чжао Лю? Уж очень они плохие люди!

Чернявый ласково взглянул на ребенка и спросил:

— Тебя как зовут?

— Сяо-ма.

— А сколько тебе лет?

— Девять.

Чернявый вынул из кармана два вареных яйца и дал их Сяо-ма.

— Кушай! — Затем снова обернулся к Тянь-бао: — Закрой двери и никуда не выходи! — И он поспешно вышел.

Известие о том, что отряд повстанцев забрал имущество Душегуба вскоре достигло Цзинхая, а оттуда дошло и до ушей помещика. Узнав, что «бандиты» ищут его, Душегуб еще более напугался и не решился пока возвращаться домой.

Однажды в конце осени Тянь-бао вечером возвращался домой с озера, где удил рыбу. Юй-чжэнь к его приходу приготовила ужин. За ужином, увидев, что сына нет дома, Тянь-бао спросил:

— А где Сяо-ма?

— Пошел купить муки для соседа Го У.

— Уже так поздно, разве можно было ребенка посылать за реку? Дала бы соседу немного нашей муки, а завтра бы купили.

— Я давала ему, но он не взял. Сейчас вот боюсь, что нам и самим не хватит. — Юй-чжэнь помолчала, а затем спросила: — А что будем делать с тем мешком гаоляна?

— Не трогай пока. Пусть остается. Когда возвратится хозяин, мы вернем этот гаолян Если мы этого не сделаем, то Душегуб обвинит нас в связях с бандитами.

— Я думала, что письмо, которое ты послал хозяину, избавит нас от напрасных обвинений и, наоборот, поможет нам поскорее увидеть Фэн-цзе.

В эту минуту в комнату ворвался Сяо-ма.

— Папа, от сестры пришло письмо! — закричал он с порога. — Письмо от сестры!

И Тянь-бао и его жена сразу замолчали, изумленные и обрадованные. Это известие ошеломило их.

— Быстрее дай письмо отцу, пусть он читает! — воскликнула Юй-чжэнь.

Тянь-бао отставил еду и, как драгоценность, взял в руки письмо. Он разорвал конверт, осмотрел письмо со всех сторон и, расцветая улыбкой, сказал:

— Действительно, это письмо от Фэн-цзе!

— Что она пишет? Ей там хорошо? — нетерпеливо спросила жена.

— Дайте мне сестричку, где она? — потребовала маленькая Шунь-мэй.

— Это не сестричка, — объяснил ей Сяо-ма, — а это письмо от нее. — И мальчик стал понукать отца. — Ну, скорее же читай, папа, скорее!

Тянь-бао развернул письмо, и вся семья окружила его и стала тихо слушать, что пишет Фэн-цзе. Однако уже первые слова письма прозвучали для них как гром среди ясного неба. Каждое слово отравленной стрелой вонзалось в их сердца. Тянь-бао от ярости весь затрясся, лицо его стало белым как бумага. Губы его были твердо сжаты — он перестал читать вслух. Наконец он бессильно выпустил письмо из рук, и оно упало на пол. Юй-чжэнь почувствовала, как все ее тело онемело, она потеряла сознание.

На улицу из сторожки доносились плач и горькие стенания. Привлеченные рыданиями в сторожку пришли дядюшка Го У, Сяо-ню и другие соседи. Они привели в чувство Юй-чжэнь, успокоили Сяо-ма и его маленькую сестренку. Но, прочитав письмо, и они в гневе стискивали зубы и сжимали кулаки, с их губ готовы были сорваться проклятья.

Вот что писала Фэн-цзе:

Дядюшка Го У весь трясся от ярости.

— Жаловаться надо на них! Подать в суд!

— Они поступили подло! Надо с ними бороться не на жизнь, а на смерть! — гневно закричала тетушка Чжао.

Юй-чжэнь чувствовала себя очень плохо, еще немного, и у нее помутится рассудок.

— Говорила ведь я, что не надо ее отпускать, но ты не захотел меня слушать! — начала упрекать она мужа. — А сейчас сбываются слова Сяо-ло о том, что мы еще натерпимся от них!

— Я тогда ошибся! Глаза мои ослепли! Ну хорошо же, не буду я человеком, если не отомщу им! — И Тянь-бао в бешенстве затопал ногами.

— Надо мстить им, мстить! — никак не мог успокоиться дядюшка Го У.

— Это уж решено! Только подавать на них в суд, да еще без денег, не годится! — задумавшись, проговорил Тянь-бао.

— Об этом не беспокойся! Все тебе поможем! — в один голос ответили собравшиеся.

— Я продам кровать и постель и деньги отдам тебе! — взволнованно крикнул Го У.

— У меня есть две курицы и пять десятков яиц. Я их также продам и деньги отдам тебе! — крикнула возбужденная тетушка Чжао.

— А мы продадим несколько доу зерна и тоже внесем свою долю! — крикнул Сяо-ню.

Когда обо всем случившемся узнали Да-бао и его отец, они также внесли свою лепту — дневной заработок.

— Вот подлецы! — ругался отец Да-бао. — Так оскорбляют людей!

Все односельчане приняли горе семьи Чжанов близко к сердцу, и каждый старался помочь им чем мог. Вскоре у Тянь-бао набралось уже более девяти юаней деньгами, и на следующий день утром он с женой собирался ехать в Тяньцзинь разыскивать Душегуба и Чжао Лю и подавать на них в суд. Мешок гаоляна, оставленный им повстанцами, они продали, а вырученные деньги решили израсходовать на дорогу. Вечером из Юйтяньчжуана пришел Тянь-и. Узнав от брата о судьбе Фэн-цзе, Тянь-и заскрипел зубами от злости. Он дал брату два юаня и сказал:

— Ты обязательно напиши мне, как пойдет дело в суде!

В эту ночь ни Тянь-бао, ни Юй-чжэнь не могли заснуть, гнев и возмущение переполняли их сердца.

Теперь вернемся к Фэн-цзе. Как мы помним, она прошлой осенью уехала вместе с приезжавшим из Тяньцзиня гостем. В тот же день поездом они прибыли на Западный вокзал Тяньцзиня. Там они сели в коляску рикши и вскоре приехали в переулок Дунси, расположенный в южной части города. Здесь они вошли в большие черные ворота и оказались во дворе, где стояла необычная для жилого дома тишина. Поднявшись по лестнице, они увидели на пороге мужчину и женщину. Обоим было лет по тридцать, оба в шелковых одеждах.

— А мы как раз собрались ехать на вокзал встречать вас, — сказали они, заметив Фэн-цзе и ее спутника.

Тот вежливо поклонился им и представил их девушке:

— Это господин и госпожа Бай.

Затем все прошли в комнату, обставленную дорогой лакированной мебелью. Господин Бай незаметно подмигнул госпоже Бай, и та, взяв Фэн-цзе под руку, повела ее во внутренние комнаты. Фэн-цзе почувствовала какое-то беспокойство, сердце ее забилось учащенно, в душу закрались подозрения. Она услышала, как в гостиной ее спутник сказал господину Баю:

— Товар стоящий… — и нехорошо рассмеялся.

Господин Бай что-то ответил ему очень тихим голосом, и тот поспешно ушел. Вскоре его шаги послышались на лестнице.

Фэн-цзе оставалась здесь три дня. Она чувствовала, что за ней постоянно наблюдают и очень нервничала, тем более что ее провожатый больше не появлялся.

— Почему мы не идем в дом к молодому господину Лю? — с удивлением спросила как-то Фэн-цзе у госпожи Бай.

— Не беспокойся! — кокетливо ответила госпожа Бай. — Сегодня вечером тебя проводят туда.

Вечером Фэн-цзе велели переодеться в новое модное платье. После ужина господин Бай вывел ее из дому.

— А почему не приходит тот господин, что привез меня? — с тревогой спросила Фэн-цзе по дороге у господина Бая.

— Он занят другими делами и поэтому просил меня отвезти тебя в дом к молодому господину Лю.

Они вышли из переулка, затем несколько раз повернули и оказались на большой шумной улице. Уже совсем стемнело, но улица была полна народу, то и дело пробегали рикши, повсюду горели яркие огни. Фэн-цзе шла с раскрытыми от удивления глазами и вскоре совсем потеряла направление. Они подошли к Восточному вокзалу. Увидев поезд, Фэн-цзе почувствовала, что здесь что-то не так.

— А разве семья Лю живет не на улице Гулоу? — спросила она, нахмурив брови. — Почему мы снова должны ехать поездом?

— Нет, семья Лю уже давно переехала в город Таншань[18], — ответил господин Бай.

Фэн-цзе не совсем поверила такому объяснению, но ей ничего не оставалось, как последовать за господином Баем и сесть в поезд. Они проехали ночь и день, и беспокойство Фэн-цзе еще более усилилось.

— Почему мы до сих пор не вылезаем? — снова спросила она. — Уж не проехали ли мы нашу станцию?

— Какая ты странная, девушка! — раздраженно ответил господин Бай. — Как будто я меньше тебя понимаю! За то, что пассажир проезжает свою станцию, с него берут штраф!

Фэн-цзе почувствовала свою беспомощность и больше не осмеливалась задавать вопросы. Упрямо сдвинув брови, она все время молчала. Она не притрагивалась ни к пище, ни к чаю и только задумчиво смотрела на мелькающие за окном ландшафты.

К вечеру поезд прибыл в Шэньян[19]. Но Фэн-цзе не знала, куда они приехали. Она вышла вместе с господином Баем на привокзальную площадь и села в коляску рикши. Они проехали по нескольким улицам и, наконец, остановились у больших ворот, покрытых желтым лаком. Вверху над воротами висели изречения[20], но Фэн-цзе была неграмотной и не могла прочесть, что там написано. Вслед за господином Баем она вошла во двор. Это был большой светлый двор, со всех сторон слышалось пение, и это очень удивило Фэн-цзе. «Что здесь такое?» — хотела она спросить, но не успела — они вошли в гостиную: Навстречу им поднялся пожилой лысый мужчина с табакеркой в руках.

— Господин Бай, простите, что я не встретил вас! Садитесь, садитесь! — с улыбкой проговорил старик.

— Благодарю вас за беспокойство, хозяин Хао! — ответил господин Бай и сел на предложенный ему стул. Обменявшись традиционными приветствиями с хозяином, господин Бай сказал: — Девушка очень устала, пусть она пойдет отдохнет.

— Хорошо, хорошо, — быстро согласился хозяин и крикнул: — Гуй-лянь!

На его зов тут же появилась девушка лет семнадцати.

— Проводи эту девушку отдохнуть и развлечься! — распорядился хозяин.

Гуй-лянь взяла Фэн-цзе за руку и повела ее к себе в комнату. Фэн-цзе удивилась расположению комнат в доме и спросила об этом свою провожатую, но та ничего не ответила. Мысли у Фэн-цзе смешались, она чувствовала себя как на иголках. Если бы у нее могли появиться крылья, то она тут же улетела бы из этого дома.

— Что это за дом? — спросила она снова у Гуй-лянь, но та не удостоила ее ответом и отвернулась, не обращая внимания на ее настойчивые расспросы, так как ей запретили говорить Фэн-цзе правду. Через некоторое время Гуй-лянь повела Фэн-цзе обратно в гостиную, но там теперь был один хозяин. Господин Бай уже ушел.

— Что это за дом, чем здесь занимаются? — сразу же спросила хозяина перепуганная девушка.

— Ха-ха! И ты еще не знаешь? — Хозяин Хао поудобнее уселся в кресле, вытянул ноги, заложил в нос щепотку табаку и, наконец, сказал: — У нас здесь театральная труппа под названием «Мир и покой». Господин Бай по поручению твоих родителей продал тебя мне. Вскоре я займусь твоим обучением!

Эти слова обрушились на Фэн-цзе подобно каменной лавине, она вся задрожала и, бессильно опустившись на пол, зарыдала.

— Не ори! — закричал хозяин, с ненавистью глядя на нее своими кошачьими глазками. Он вытер нос и продолжал: — Если будешь еще плакать, я выпорю тебя плеткой! — И, обернувшись, крикнул: — Гуй-лянь! Убери ее отсюда!

Гуй-лянь позвала других девушек, и они на руках унесли Фэн-цзе. Она кричала, вырывалась изо всех сил, плакала. Когда ее положили на кровать, первой ее мыслью было покончить с собой. Но разве можно это сделать, если за ней все время следят и не дают ей свободно ступить и шагу. Гуй-лянь все время настойчиво увещевала ее, и постепенно Фэн-цзе немного успокоилась.

Фэн-цзе чувствовала себя в этом доме подобно посаженной в клетку дикой утке: и крылья есть, а не улетишь. Она возненавидела и хозяина Хао за побои и ругань, и Душегуба, и Чжао Лю, и всех других, кто так подло обманул ее. Это были не люди, а звери! Она мучилась от сознания того, что не в силах схватить их и содрать с них живьем кожу — только такая месть могла бы сейчас удовлетворить ее! Но что поделаешь, если за ней установлен строгий надзор и даже в туалет следует «хвост». Поистине все пути на небо отрезаны, все двери на землю закрыты, с собой покончить не удается, но и жить дальше нельзя! Остается только от злости биться головой об стенку да топать ногами.

Так Фэн-цзе мучилась в этом доме два месяца. Хозяин пытался научить ее петь, но она не раскрывала рта. Хотел обучить ее танцам, но она не двигала ни ногами, ни руками. Разозлившись, он страшно избивал ее, но она оставалась непреклонной. Хозяин уже подумывал о том, не убить ли ее тайком, но у него не хватало решимости так легко распрощаться с потраченными на нее деньгами. Он начал даже опасаться, как бы Фэн-цзе не покончила с собой. После долгих раздумий он решил поступить так, чтобы и «овцы были целы, и волки сыты». Однажды он вызвал к себе Фэн-цзе и сказал ей с улыбкой:

— Дитя, я вижу, что обучить тебя актерскому мастерству нельзя. Я не собирался тебя бить, но в труппах уж такой порядок. Даже хороших певцов во время обучения бьют, — он заложил в обе ноздри табак и продолжал: — Я для тебя подыскал место служанки, тебе еще будут там и деньги платить. Накопишь денег и сможешь вернуться к своим родителям. А сейчас иди собирайся, я провожу тебя к твоим новым хозяевам.

Услышав это, Фэн-цзе необычайно обрадовалась, ей показалось, что в ее жизни снова из-за туч выглянуло солнце. Она упала на колени и, кланяясь, стала благодарить хозяина:

— Если все это правда и вы отпускаете купленную птицу на свободу, то я всю жизнь буду благодарна вам!

И вот с небольшим узелком в руках Фэн-цзе идет с хозяином Хао по улицам города. Ярко светит солнце, она с радостью вдыхает свежий воздух и смотрит на веселые лица людей. Ей кажется, что встречные говорят ей: «Фэн-цзе, ты еще поживешь!» — и от этих мыслей она сама улыбается, подобно цветку. «Как бы там ни было, — думает она, — я накоплю денег на дорогу и скоро вернусь домой. А там уж найду Душегуба и Чжао Лю и сведу с ними счеты!»

Наконец они вместе с хозяином сели в коляску рикши и поехали. Сидящий впереди хозяин поминутно оглядывался, опасаясь, как бы Фэн-цзе по дороге не сбежала. Он все время подгонял рикшу. Проехав ворота «Сянфэн», они свернули в узенький переулок и остановились. Фэн-цзе осмотрелась: переулочек был очень спокойный, в него выходило всего лишь десятка два ворот. Хозяин направился к одним из них в восточном конце переулка. По обе стороны входа висели белые фонари, на черном лаке ворот были вырезаны какие-то красные иероглифы. Они вошли в ворота, и хозяину Хао сразу же поклонились несколько человек, одетых в белые халаты. Двор оказался очень чистым, здесь росли какие-то необыкновенные цветы, наполнявшие двор сладостным ароматом. Несколько беседок стояло в разных концах двора. Он был заполнен молодыми женщинами в ярких халатах. «Эта семья более богата, чем семья Лю», — подумала Фэн-цзе. Они вошли в дом, где их встретили мужчина и женщина средних лет, одетые в халаты, подбитые дорогим мехом. Гостей проводили в комнату. Как оказалось, мужчину звали Ли Шао-фэн, а женщину — И До-хуа. Они были содержателями публичного дома, но Фэн-цзе об этом пока не знала. Ли Шао-фэн начал разговаривать с хозяином Хао, а И До-хуа тем временем увела Фэн-цзе в боковую комнату. Фэн-цзе увидела в комнате драгоценные украшения, и это сильно ее обеспокоило. Новая знакомая усадила Фэн-цзе на кровать и стала ее расспрашивать о жизни, внимательно осмотрела ее косы, пощупала серьги, брови. Фэн-цзе была в панике: снова произошло что-то непредвиденное! Она отвела руку И До-хуа, встала с кровати и, нахмурив брови, спросила:

— Что это за дом?

И До-хуа, решив, что Фэн-цзе по неопытности очень волнуется, с улыбкой ответила:

— Это «Дом Сянфэн», — и, чувствуя, что та не понимает, объяснила: — Ну… чайный домик.

Но Фэн-цзе это объяснение еще более сбило с толку. Тогда И До-хуа раздраженно сказала:

— Ай-яй-яй, моя девочка, это публичный дом! Дом терпимости! Поняла? Тупица!

Когда Фэн-цзе услыхала это, ей показалось, что сильный удар грома пробудил ее от сновидений, и она изумленными глазами уставилась на И До-хуа. Только через несколько минут смогла она вымолвить первые слова:

— А-а-а! Как я сюда попала? Я уйду! Уйду! Я не хочу здесь оставаться! Здесь нехорошее место!

— Куда же ты уйдешь? — перебила ее И До-хуа и холодно усмехнулась: — Хм! Мы же купили тебя за деньги! И теперь ты живая и мертвая принадлежишь нам! Никуда не денешься!

Фэн-цзе в бешенстве стала колотить в стену. Но тут вошел Ли Шао-фэн и схватил ее за руки.

— Если ты еще будешь шуметь, то я сдеру с тебя одежду и выпорю плеткой! — Затем он стал уговаривать ее: — Дитя, раз уж ты попала к нам, то тебе остается только быть послушной и хорошенько научиться развлекать гостей, тогда и я буду хорошо с тобой обращаться. Одеваться ты будешь по своему вкусу, есть что захочешь. Все, что понравится, буду тебе покупать. Но если не будешь слушаться — пеняй на себя!

— Когда я сюда попала впервые, я также кричала и плакала, а затем успокоилась и теперь даже очень довольна! — подпевала ему И До-хуа.

Но, несмотря на уговоры, Фэн-цзе молчала и все время плакала. На шум постепенно сошлись барышни, многие из них в угоду хозяевам тоже стали уговаривать Фэн-цзе. Была среди них одна по имени Цю-сян. Она тоже пришла посмотреть на новенькую. Увидев, что Фэн-цзе внешностью выделяется среди них, она прониклась симпатией к девушке. Горькие слезы Фэн-цзе вызвали у Цю-сян сочувствие, она пробралась вперед и попросила Ли Шао-фэна:

— Папаша, разреши мне ее успокоить! — и, взяв Фэн-цзе за руку, увела ее в свою комнату.

Там она вытерла своим платком слезы с лица девушки и стала расспрашивать ее, откуда она, как ее зовут и как она сюда попала. Видя благожелательное отношение к себе, Фэн-цзе прерывающимся голосом рассказала ей свою историю. Несмотря на то, что Цю-сян была проституткой, у нее было доброе сердце, и она умела понять чужое горе.

— Сестрица, слезами делу не поможешь, — говорила она Фэн-цзе, а сама готова была вот-вот расплакаться, — этим ты только больше злишь хозяев, и они еще сильнее будут ругать и бить тебя. Ты лучше потерпи немного, напиши письмо родителям — может, они что-нибудь придумают… И придет день, когда вы снова будете вместе!

Фэн-цзе подумала и согласно кивнула головой.

Фэн-цзе все время думала о доме, о родных, и ненависть к обманувшим ее людям переполняла ее сердце. Она не могла ни есть, ни спать. За несколько дней она страшно похудела. И До-хуа и Ли Шао-фэн обучали ее пению и танцам, но она не проявляла никакого интереса к этим занятиям. Цю-сян рассказывала ей, как надо принимать гостя, но она не слушала. Прошло два месяца. Фэн-цзе ежедневно ругали и били, все тело ее было в кровоподтеках, но она не жаловалась. Днем она плакать не смела, а по ночам рыдала, уткнувшись лицом в подушку. Она думала о прошлом и о том, что ждет ее теперь, — мысли ее заходили в тупик, выхода не было! Она попросила как-то Цю-сян написать за нее письмо родителям, но оказалось, что та тоже неграмотна. Тогда Фэн-цзе решила: «Буду упорно заниматься и сама научусь писать!» Она стала учиться пению, потому что это давало ей возможность заучивать иероглифы. Через полгода она сама могла написать письмо. Но первоначальное намерение теперь изменилось. «Дома и без того тяжело, — думала она, — я стала проституткой, стоит ли вообще жить? Живая я позорю своих родителей. Лучше уж умереть — только так можно избавиться от позора и сохранить репутацию родителей».

Однажды вечером Фэн-цзе разучивала песню о девушке, покончившей жизнь самоубийством, бросившись в реку. Эта песня очень расстроила ее. «Какой выход остается у проститутки? — думала она. — Только один: тот, по которому пошла эта девушка из песни!» Она даже перестала петь. Обучающая ее И До-хуа рассердилась и начала жестоко бить Фэн-цзе до тех пор, пока девушка не потеряла сознания. Придя в себя, Фэн-цзе закрылась, громко рыдая, в своей комнате. Чем больше она думала о своей судьбе, тем сильнее преследовала ее мысль о самоубийстве. В эту ночь она и написала известное нам письмо и через слугу отправила его на почту; после этого открыла окно, выходящее на пустырь и посмотрела на разверзшуюся внизу черную пустоту. Затем обратила свой взор на юго-запад — туда, где сейчас находились ее родители, мысленно поклонилась им и громко разрыдалась. «Папа и мама, — шептала она, — ваша дочь больше никогда не будет с вами! Берегите себя! Братик и сестричка, старшая ваша сестра прощается с вами навсегда. Отомстите за меня!» Сердце ее разрывалось на части от горя и боли. Она стиснула зубы, широко раскрыла глаза и, нагнувшись, ступила в пустоту…

Сердца Чжан Тянь-бао, его жены и маленького Сяо-ма горели огнем ненависти. Если бы у них выросли крылья, то они тут же полетели бы в Тяньцзинь, чтобы своими руками растерзать Душегуба и Чжао Лю. Всю ночь они не могли сомкнуть глаз.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, вся семья поднялась. Собирались недолго: надели на себя последнюю рваную одежду и свернули в узел старое одеяло. Тянь-бао и Юй-чжэнь вышли прощаться с соседями. Все крестьяне собрались провожать их. Им даже принесли несколько гаоляновых лепешек на дорогу. Они сердечно поблагодарили соседей за заботу, и под конец жена Тянь-бао сказала:

— Спасибо вам за все, дорогие соседи, прошу нас не провожать![21]

— Обязательно напишите нам письмо, как приедете в Тяньцзинь. Пишите обо всем: как пойдет дело в суде, найдете ли Фэн-цзе, какой приговор вынесут Душегубу и Чжао Лю. Если их расстреляют, обязательно сообщите нам об этом — мы тоже порадуемся! — напутствовал их дядюшка Го У. — Желаем вам удачи! Желаем удачи!

— Если в Тяньцзине будет что-нибудь не ладиться — тоже пишите, — сказал отец Да-бао, — выручим в трудную минуту.

Тянь-бао и Юй-чжэнь обещали писать, тепло попрощались с крестьянами и отправились на станцию. В семь часов утра они уже сели в поезд и в тот же день вечером прибыли в Тяньцзинь. Неподалеку от вокзала им на глаза попалась вывеска: «Ночлежный дом «Процветание». Тянь-бао подошел к двери и крикнул:

— Хозяин, есть свободные комнаты?

— Есть, есть! — в дверях показался человек лет за сорок, лысый, подвязанный белым передником. Взглянув на Тянь-бао, он сказал на шаньдунском диалекте: — Места есть, но помещение маленькое, а постояльцев много… Так что не очень чисто.

— Ладно, проживем как-нибудь! — ответил Тянь-бао. — Только дайте тихую комнатушку.

— Это можно, можно! — закивал головой хозяин и повел их за собой.

При входе в ночлежный дом продавалась дешевая пища, и в глубине зала завтракали несколько бедно одетых людей. Хозяин проводил семью Тянь-бао в небольшую темную комнату, где стояла кровать, прикрытая старой тростниковой циновкой. Тянь-бао положил узел на кровать и присел отдохнуть. Хозяин принес чайник кипятку и умывальный таз. Они умылись, хозяин зарегистрировал их и сказал:

— Что будете кушать, говорите скорее, а то скоро погашу огонь!

Они со вчерашнего дня ничего не ели, к тому же предыдущую ночь не спали и целый день тряслись в поезде. И взрослые и дети страшно устали и очень хотели есть. Тянь-бао посмотрел на детей и сказал хозяину:

— Пожалуйста, принесите детям чашку супу и кипятку.

Хозяин ушел и вскоре вернулся с миской супу и чайником. Он посоветовал Тянь-бао дорогие вещи и ценности сдать на хранение, так как он за их пропажу отвечать не будет.

— У нас ничего нет, — ответил Тянь-бао. — Да ты садись, хозяин. Я хочу тебя кое о чем спросить.

— По выговору вижу, что вы не из дальних краев? — спросил хозяин, вытирая платком руки.

— Мы из уезда Цзинхай. Скажи, как найти улицу Гулоу? Далеко это отсюда?

— Совсем недалеко. Выйдешь из дверей и пойдешь прямо на восток, пересечешь трамвайную линию, войдешь в Западные ворота и попадешь на эту улицу. А кого тебе там надо?

— Ты не знаешь, где живет Лю Тан?

— Хм, если бы ты спросил о ком-нибудь другом, то я, может, и не знал бы. А раз ты интересуешься судьей Лю, то это известный в Тяньцзине человек. На Гулоу тебе всякий покажет его дом.

После ухода хозяина Тянь-бао подумал, что здесь дело в суде выиграть будет очень трудно. Сяо-ма и Шунь-мэй, чуть стемнело, мгновенно уснули. А Тянь-бао и Юй-чжэнь сели друг против друга и начали обсуждать, что им предстоит сделать завтра.

— С чего ты думаешь начать? — спросила Юй-чжэнь.

Тянь-бао затянулся трубкой и, подумав, ответил:

— Я прямо скажу, что пришел искать Фэн-цзе. Они, конечно, не захотят меня принять. Тогда я велю сказать им о письме. Тут они меня позовут, и я выложу им все, что случилось с Фэн-цзе и что я думаю о них. Посмотрим, что они тогда скажут!

— Эти ядовитые насекомые могут ни с чем не посчитаться, да и ты неприятностей не оберешься.

— Не надо их бояться! — сердито сказал Тянь-бао. — Если мы не поладим, я подам на них в суд.

— Боюсь, что ничего из этого не выйдет. Их прихвостни встанут на защиту своих хозяев, да и тебе не поздоровится…

— Не выйдет — подам на них жалобу! — стоял на своем Тянь-бао, но потом вдруг сказал: — Недаром в пословице говорится, что без денег в ямыне[22] правды не найти. Семья Лю имеет и деньги и власть, и нам с ними, пожалуй, не совладать. Но пусть — все равно с ними нужно бороться до конца!

Так они проговорили до первых петухов.

Юй-чжэнь приснился тяжелый сон. Ей почудилось, что в комнату со слезами вбежала Фэн-цзе. Одета она была в старенький черный халатик, по белому лицу дочери текла кровь. Она подбежала к матери, упала перед ней на пол, обхватила ее колени и сквозь рыдания закричала: «Мама! Скорее спаси меня! Спаси меня! Они хотят меня убить!» Юй-чжэнь прижала дочь к груди и изумленно спросила: «Кто хочет убить тебя? Не бойся, доченька!» Фэн-цзе отбежала от матери, выглянула за дверь и снова закричала: «Эти разбойники! Они жестоко меня били! Посмотри!» — она разделась. Все тело Фэн-цзе было в синяках и кровоподтеках… Юй-чжэнь обняла ее и начала успокаивать: «Не бойся, не бойся! Если они придут, мама прогонит их!» Вдруг скрипнула дверь, и вошел первый разбойник. Это был Душегуб Лю. Он выхватил Фэн-цзе из рук матери, швырнул ее на пол и начал бить плетью до тех пор, пока девушка не скончалась. Кровь залила весь пол. Юй-чжэнь упала на колени возле тела дочери и закричала: «Фэн-цзе! Фэн-цзе! Доченька моя!»

От криков Юй-чжэнь проснулся Тянь-бао и дети.

— Что случилось? Что с тобой? — поспешно спросил Тянь-бао.

Но Юй-чжэнь в забытьи вскочила с кровати и бросилась к двери с криком:

— Фэн-цзе! Фэн-цзе!

Тянь-бао вскочил вслед за женой и схватил ее за руку:

— Ты что кричишь — ведь ночь уже!

— Мама! Где наша сестренка? — закричал Сяо-ма.

Крик мальчика привел Юй-чжэнь в себя, она успокоилась и осознала, наконец, что это был дурной сон. Сяо-ма взял лампу и посмотрел на мать. Лицо ее было белым как бумага, а в глазах таился страх. Сяо-ма обнял мать и громко расплакался.

Чжан Тянь-бао с трудом дождался утра. Едва умывшись, он сказал жене:

— Я пошел, а ты присмотри за детьми! — взял свою трубку и поспешно вышел на улицу.

От гостиницы Тянь-бао пошел в восточном направлении. Он пересек трамвайную линию, вошел в Западные ворота и действительно увидел перед собой улицу с высокими домами. «Это, вероятно, и есть Гулоу», — подумал он. Мимо пробегала стайка школьников с ранцами за плечами. Тянь-бао спросил у них:

— Ребята, где здесь дом Лю Тана?

Ученики с изумлением посмотрели на него, словно перед ними был сумасшедший, и со смехом убежали. Тянь-бао рассердился. Заметив старика с чайником в руках, он подошел к нему:

— Позвольте, уважаемый, побеспокоить вас, где здесь живет семья Лю Тана?

Старик осмотрел Тянь-бао с ног до головы и понял, что перед ним крестьянин. Он улыбнулся:

— Ты не здешний?

— Да, только что приехал из деревни! — утвердительно кивнул головой Тянь-бао.

— Тогда понятно, — старик показал рукой на противоположную сторону улицы. — Вот это их дом. Когда войдешь, ни в коем случае не называй хозяина просто Лю Таном, а спроси господина судью Лю, а то обругают и выгонят, — сказав это, старик пошел своим путем.

Чжан Тянь-бао понял, почему ему не ответили ученики. Он направился к дому. «И правда, это не обыкновенный дом!» — подумал он, подойдя поближе и увидев большие сосновые двери, на медных рукоятках которых прыгали солнечные зайчики. На створках дверей были вырезаны парные изречения, по обе стороны стояли каменные статуи, а к дверям поднимались семь каменных ступенек. На ступеньках стоял человек лет тридцати в теплом халате, подпоясанном ремнем, и без головного убора. Покуривая сигарету, он наблюдал за проходившими мимо людьми.

«У этих собак-богачей всегда такие свирепые слуги, а хозяева — и того почище! — посмотрев на него, подумал Тянь-бао. — Боишься, Тянь-бао? Не трусь! Если даже попадешь тигру в пасть, то и тогда можно вырвать у него пару зубов!»

В нем с новой силой вспыхнул огонь ненависти, и он большими шагами направился к дому. Остановившись у крыльца, Тянь-бао подумал: «Посмотрим, что он сможет сделать со мной!» Он решил было сначала помедлить с вопросом — так вроде солиднее, но потом подумал, что медлительность только повредит делу, набрался храбрости и сказал:

— Простите за беспокойство, уважаемый. Судья Лю здесь проживает?

Слугу звали Лю-эр. Он услышал вопрос, но и глаз не поднял, продолжая курить. Тянь-бао распалился в душе. «Такая же сволочь, как и хозяин!» — подумал он, но сдержался и повторил свой вопрос:

— Уважаемый, семья Лю здесь живет?

Лю-эр только повернул голову и удостоил Тянь-бао взглядом.

— Да! — процедил он сквозь зубы. — Говори, что тебе надо?

— Я ищу господина Лю У, — смиренно ответил Тянь-бао.

— Какое у тебя к нему дело?

— Прошу тебя доложить хозяину. Меня зовут Чжан Тянь-бао, я из уезда Цзинхай, работник семьи Лю. У меня есть к хозяину важное дело.

Узнав, что перед ним работник из семьи хозяина, Лю-эр изменил свое отношение к Тянь-бао.

— Подожди здесь, я доложу, — сказал он и пошел в дом.

После того как Душегуб приехал в Тяньцзинь и узнал, что его имущество отобрали повстанцы да еще и пригрозили убить его, он не решился вернуться в свою деревню. Он несколько дней прожил у сына в полном довольстве: хочешь чаю — протяни только руку, хочешь есть — открой только рот. Однако вскоре это благополучие ему наскучило. «Государственный муж не может три дня прожить без власти, а порядочный мужчина не может три дня прожить без денег», — думал он про себя. Поэтому он потратил часть своих средств на устройство званого обеда, на который пригласил нескольких влиятельных тяньцзиньских чиновников, а также разослал им ценные подарки. Недаром пословица гласит: «Если есть знакомый при императорском дворе, то легко стать чиновником». И действительно, вскоре Душегуба назначили мелким чиновником в таможенном управлении. Там он присваивал налоги, торговал опиумом, продавал морфий. Быстро, через каких-нибудь два месяца, он скопил себе порядочный капиталец и ездил в собственном экипаже. Таким образом, и «власть» и «деньги» были добыты. Чжао Лю походил на своего хозяина, как волк на шакала, и недалеко ушел от Душегуба. Он выполнял различные поручения хозяина, был то «генералом», то «посыльным», пользовался как мог авторитетом своего хозяина и стал еще более лютым.

В то утро оба сидели в гостиной за завтраком. Душегуб говорил Чжао Лю:

— Мы с тобой как тигры, которых загнали в ущелье, — очень много неприятностей приносят они людям! Врагов у нас становится все больше. Я думаю, что немало и таких, которые тайно вредят нам. Впредь нам следует вести себя осторожнее и всего остерегаться!

— Ничего, — ответил Чжао Лю. — Пусть кто попробует потягаться с нами!

Душегуб поднял голову и увидел, что в комнате стоит слуга.

— В чем дело? — спросил хозяин.

— Господин Лю У, — доложил Лю-эр. — Около ворот стоит крестьянин, его имя Чжан Тянь-бао. Он говорит, что работает у вас и хочет видеть вас по важному делу. Как с ним поступить?

Душегуб испуганно посмотрел на Чжао Лю. Тот повернулся к слуге и спросил:

— Он сказал, зачем пришел?

— Я спрашивал его, — ответил охранник. — Не сказал. Говорит, важное дело.

Чжао Лю подумал немного, потом кивнул головой:

— Пойди скажи ему, пусть заходит.

Лю-эр побежал выполнять приказание.

— Что ты думаешь об этом? — повернулся Душегуб к Чжао Лю.

— Что тут думать: он пришел из-за Фэн-цзе, — с улыбкой ответил Чжао Лю. — Если не впустить его — значит выдать себя с головой, и он будет всем говорить, что мы совершили преступление. А сейчас пока ничего страшного нет. Мы ему скажем, что, к несчастью, Фэн-цзе умерла, вот и все. Откуда он может знать, где она находится!

Чжан Тянь-бао между тем с волнением ждал слугу. Появился Лю-эр и сказал:

— Проходи, просят зайти!

Тянь-бао был изумлен таким поворотом дела. «Это что-то непонятно!» — подумал он и вслед за Лю-эром вошел в дом. Слуга проводил его прямо в гостиную.

Чжао Лю был стреляный волк, он сразу же по хмурому виду Тянь-бао понял, что тому уже многое известно. Он сделал шаг навстречу Тянь-бао.

— Ай-й-я! Это ты, старина! Прошу садиться! Прошу садиться! — Он повернулся к Лю-эру: — Приготовь чаю, да смотри — лунцзинского[23]! — И он снова обратился к Тянь-бао: — Сочувствую тебе в трудах твоих[24]. — Взял из рук Лю-эра чашку с чаем и передал ее крестьянину: — Пей, пожалуйста! Лю-эр не объяснил нам толком, кто пришел. А знай я, что это ты, старина, то сам вышел бы тебя встретить. Ты уж меня извини!

Чжан Тянь-бао от такого вступления слегка оттаял. На лице у Чжао Лю играла улыбка, но сердце его было полно злобы и ненависти. Он на секунду отвернулся к Душегубу и скривил физиономию. Хозяин встал со своего места и сказал Тянь-бао с улыбкой:

— Вы тут разговаривайте пока, а я пойду, у меня дела. Я скоро вернусь. Очень сожалею, что должен вас покинуть! — и вышел. Он знал, что у Тянь-бао тяжелые кулаки, и боялся, как бы во время скандала, который неминуем, тот не побил его.

Видя, что хозяин предпочел скрыться, Чжао Лю приказал Лю-эру:

— Пойди скажи на кухне, чтобы приготовили покушать для гостя. Здесь тебе нечего делать, — и, подождав, пока тот вышел, мягко спросил Тянь-бао: — Дома все в порядке?

— В порядке! — злым голосом ответил Тянь-бао. — «Собаки ведь лают на тех, у кого в руках корзины, а воры грабят тех, у кого есть деньги, — их не проведешь!» Мне-то бежать никуда не нужно было, я жив остался!

Чжао Лю знал, что у Тянь-бао прямой характер, церемониться он не любит, и если разойдется, то может и ежа голыми руками схватить. Поэтому он мягко сказал:

— Ну, разумеется, ты ведь человек дельный — из любого положения выкрутишься!

Тянь-бао ответил ему на это какой-то незначительной фразой и приступил прямо к делу:

— Я хотел бы попутно встретиться с Фэн-цзе, ты найди ее, чтобы она с родителями повидалась!

— Ай-й-я! — удивленно вскрикнул Чжао Лю. — Хм! Я как раз хотел после того, как волнения в уезде улягутся, вернуться в Цзинхай и рассказать вам обо всем. Но ты упредил меня и приехал раньше. Фэн-цзе — хорошая девушка, и у всех нас так болит за нее сердце… Случилось большое несчастье: она умерла от тяжелой болезни! — он сделал сострадательный вид и даже глаза прикрыл рукой.

При этом известии Тянь-бао показалось, что перед ним разорвалась бомба. Он вскочил с места, бросил на стол чашку и, уставившись на Чжао Лю, угрожающе сказал:

— Ты не плачь, как кошка над пойманной мышью. Когда умерла Фэн-цзе? Говори!

— Несколько месяцев назад, — ответил перепуганный Чжао Лю.

— От какой болезни? — Тянь-бао сделал шаг вперед.

— От тяжелого заболевания, точный диагноз нельзя было установить, но есть… — Чжао Лю еще больше перепугался.

— А почему ее не вылечили? — стукнув рукой по столу, допытывался Тянь-бао.

— Не успели своевременно принять нужных мер, — отвечал, побледнев, Чжао Лю.

— А кто это видел? — Тянь-бао пристально посмотрел на него.

— Это видел Лю-эр! — ответил Чжао Лю и отступил на шаг.

— Где ее похоронили? — Тянь-бао сделал шаг вперед.

— На кладбище Сиинфэньи, — отступил еще на шаг Чжао Лю.

— Живую или мертвую я должен ее видеть! — и Тянь-бао со всей силы стукнул кулаком по столу.

— Но… ведь прошло столько времени — в могиле от нее остался один прах, что ты там увидишь?

В комнату на шум сбежались слуги со всего дома. Со стеком в руках вошел Душегуб. Показывая стеком на Тянь-бао, он крикнул:

— Человек умер! Теперь только душу ее увидишь на небе!

Глядя на холодно улыбающегося Душегуба, Тянь-бао тоже закричал:

— Ты! Ты! Ты собака в человеческом образе! Ведь точно известно, что вы продали мою дочь, а говорите, что она умерла! Пошли, в суде разберемся! — он бросился к Душегубу, но его схватили слуги.

— А-а-а! — вздрогнул Душегуб, его глазки забегали по сторонам, и он снова закричал на Тянь-бао: — Да ты с ума сошел! Ты не человек! Разве я, прозванный Добряком Лю, могу совершить такое грязное дело? Ты хочешь опозорить семью Лю! — Он зло швырнул свой стек. — Что это за безобразие! Где это видано!

— Чжан Тянь-бао! — подал свой голос немного воспрянувший духом Чжао Лю. — Вот ты говоришь, что твою дочь продали, а какие у тебя есть на это доказательства?

— Вот мое доказательство! — и Тянь-бао вынул письмо дочери. — Смотрите!

«Кто бы мог предположить!» — испуганно подумал Чжао Лю.

— Ну-ка, дай взглянуть! — приказал Душегуб, подозрительно глядя на Тянь-бао.

Тот отдал письмо.

Душегуб и Чжао Лю поспешно раскрыли его и, прочитав, покрылись холодным потом. Душегуб крепко зажал письмо в руке и начал ругаться.

— Чжан Тянь-бао! Ты не только не помнишь милостей, которые я тебе оказал, но, наоборот, приходишь к своему благодетелю с дурными замыслами. Да еще осмеливаешься фабриковать ложные доказательства, чтобы оклеветать Добряка Лю! Это настоящее вероломство! Ладно! Твоя дочь умерла, и, если ты хочешь судиться, можешь подавать на меня жалобу! Я, Лю, жду тебя у себя дома! Я жду повестки! Лю принимает вызов!

— Хорошо! — стукнул кулаком по столу Чжан Тянь-бао. — Жди суда! Давай сюда письмо!

— Ах, письмо? — холодно рассмеялся Душегуб, он разорвал письмо на клочки, бросил его на чайный поднос и поджег.

Чжан Тянь-бао рванулся к нему, чтобы отнять письмо, но в этот момент слуги крепко схватили его за руки.

— Душегуб! — закричал Тянь-бао. — Ты настоящий преступник! Судьи не пощадят тебя!

— Гоните его! — приказал слугам хозяин. — Вышвырните его на улицу!

И как Тянь-бао ни сопротивлялся, озверевшие, подобно бешеным псам, слуги избили его и выбросили на улицу. Тяжело скрипнули закрывшиеся за ним ворота. Он схватил камень и начал изо всех сил колотить в ворота, ругаясь на всю улицу, но из дома в ответ не доносилось ни звука. Вскоре Чжао Лю приказал Лю-эру вылить на голову Тянь-бао кувшин холодной воды.

Собралась толпа. Люди начали возмущаться. Из толпы вышел седой старик и сказал Тянь-бао:

— Подавай на него жалобу! Так оскорблять человека нельзя! Среди белого дня самоуправствует над людьми, есть ведь и на таких закон?

Чжан Тянь-бао в старике узнал своего утреннего знакомца, что показал ему дорогу, и спросил его:

— Где здесь полицейский участок?

— В восточном конце улицы! — ответил старик. — Пойдем, я провожу тебя!

— Папа, — крикнула из толпы молодая женщина с ребенком на руках, — зачем ты вмешиваешься в чужие дела, смотри, сам себе могилу выроешь!

— Ведь никак не подохнет, негодяй! — сказал старик, задирая бороду. — Все ненавидят его семью! Это первый тигр во всем Тяньцзине! Но мы его не испугаемся! — и он повел Чжан Тянь-бао в полицейский участок.

Чжан Тянь-бао, конечно, не знал порядка подачи жалоб. Он обратился прямо к часовому.

— Начальник, я хочу подать жалобу! — но тот ничего не ответил.

В это время из дверей вышел человек в расстегнутом кителе и в фуражке набекрень.

— Начальник! — обратился к нему Тянь-бао. — Я хочу подать жалобу.

— На какую же сволочь ты жалуешься, вонючка? — выругался полицейский.

Чжан Тянь-бао рассвирепел, глаза его метали искры, когда он ответил:

— Я обвиняю помещика Лю в том, что он обманом продал мою дочь.

— Да ты что, с ума сошел? — со смехом произнес полицейский.

— Господин, меня действительно несправедливо обидели! — развел руками Чжан Тянь-бао. — Мне не до шуток!

— Господин начальник Лю, — вмешался в разговор старик. — С ним действительно поступили несправедливо!

— В округе есть управление, в уезде — ямынь. Здесь полицейский участок, а хотите возбуждать судебное дело, так пишите жалобу и подавайте ее в суд! Наш участок обслуживает район от Южных ворот, а ваша улица к нам не относится, ублюдки!

Тянь-бао горел от возмущения, он посмотрел на плакат у входа: «Защищайте интересы народа!» — и в сердцах произнес:

— Вот она, власть гоминдана!

С той минуты, как ушел муж, Юй-чжэнь и дети сильно волновались. Юй-чжэнь каждые пять минут посылала Сяо-ма посмотреть на улицу, не идет ли отец. Но вот уже наступил вечер, а Тянь-бао все еще не возвращался. На душе у Юй-чжэнь было очень неспокойно. Она решила выйти на улицу сама.

Сяо-ма первым увидел толпу людей и отца в середине, он помчался навстречу, прижался к Тянь-бао и закричал:

— Папа идет! Папа!

— Ты почему так поздно? — спросила Юй-чжэнь. — Ну, разыскал этих убийц?

Тянь-бао посмотрел на жену, на дочь, почувствовал, как защемило сердце, и, ничего не ответив, сердито прошел прямо в комнату. В комнате он бросил на стол трубку и повалился на кровать. Юй-чжэнь с дочерью вошла вслед за ним. Заметив, что муж расстроен, она ласково спросила его:

— Ты, наверное, голоден? Или поел где-нибудь?

Хотя у Тянь-бао за весь день во рту не было и маковой росинки, он голода не ощущал. Сердце его горело ненавистью.

— Дай мне сначала попить, — попросил он, — огонь жжет душу!

Выпив большую чашку воды, он немного успокоился. Потом жена подала ему умыться, и, когда он наклонился над умывальным тазом, в него вместе с водой потекли слезы. Мать и дети, увидев это, тоже заплакали.

— Не надо реветь! — сказал, успокаиваясь, Тянь-бао. — Мы их не боимся! Вот подам в суд, тогда увидим… Неужели на них не найдется управы?!

— Папа, я тоже пойду с тобой! — Сяо-ма робко взглянул на отца.

— Сыночек, твое время еще придет! — Тянь-бао ласково посмотрел на него и похлопал по плечу. — Расти только скорее! А пока, сынок, пойди позови хозяина.

— В чем дело? — спросил вошедший хозяин.

— Есть здесь грамотный человек, который сумел бы написать жалобу? — спросил Тянь-бао.

— Считай, что дело сделано. В ночлежном доме живет один пожилой господин, так он умеет предсказывать будущее, знает — родится сын или дочка, пишет для других письма и составляет жалобы. Можно его пригласить.

— Сколько это будет стоить? — поинтересовалась Юй-чжэнь.

— Покормите его раз — и ладно. Очень приятный старик.

— Так я попрошу тебя: позови его к нам! — сказал Тянь-бао.

Хозяин привел старика. Тянь-бао с женой встретили его у входа в комнату и попросили войти. Старику было за пятьдесят; лицо его избороздили морщины, на голове поблескивала лысина, над верхней губой виднелись редкие усы. Одет он был в лохмотья, но держался с достоинством и разговаривал очень серьезным тоном. По-видимому, человек он был образованный.

Юй-чжэнь попросила хозяина принести четыре миски супу и кукурузных лепешек. Кроме того, специально ради старика она заказала четыре горячих блина.

Старик очень обрадовался такому приему и не стал отказываться от еды.

— Беднякам нечего церемониться, — сказал он. — Кто в наше время церемонится, тот не бедняк, — и он вместе со всей семьей сел кушать.

После ужина Тянь-бао во всех подробностях рассказал ему свою историю.

— Почтенный Чжан! — сказал старик, выслушав его рассказ. — Я думаю, что твоя жалоба ни к чему не приведет.

— Почему?

Старик подкрутил усы и начал медленно объяснять:

— Семья Лю имеет и деньги и силу, они хитры и вероломны. Ты подумай сам: разве порядочному человеку, но бедняку справиться с ними? Я считаю, что тебе с этими Лю не стоит связываться, — ты даже не представляешь себе, что из этого получится!

Тянь-бао и сам это хорошо понимал, но ненависть его была настолько сильна, что никакие доводы на него уже не действовали. Показывая на жену и детей, он твердо сказал старику:

— Ты посмотри: если муж умрет, останется жена, умрут отец и мать — останутся сын и дочь, все они будут бороться с врагами, и до тех пор никто из нас не будет знать покоя, пока мы не отомстим семье Лю!

— Хорошо! — сказал старик и поднял большой палец. — Я уважаю тебя! У тебя поистине благородная цель, и как бы ни были велики трудности, ты добьешься своего! Я сейчас быстро напишу тебе жалобу, — старик достал бумагу, кисть и склонился над столом.

Вскоре он закончил свою работу и прочел жалобу Тянь-бао, разъясняя кое-какие места в ней.

— Да, но судиться без денег нельзя! — сказал в заключение старик.

— А почему без денег нельзя судиться? — снова спросил его Тянь-бао.

— Конечно, это не совсем так, — закивал головой старик. — Но жизнь доказывает, что только те, у кого есть деньги, всегда выигрывают дела в судах. Сначала надо подать жалобу, а потом ждать повестки из суда. И с первого раза нужны деньги: когда будешь подавать жалобу судейскому чиновнику, следует дать ему незаметно взятку.

— А если без денег? — спросила Юй-чжэнь.

— Без денег намучаешься. Если не скажут, что жалоба составлена неправильно, то заявят, что в твоей жалобе доказательств приведено недостаточно, или же найдут другую какую придирку.

— Негодяи! — ожесточился Тянь-бао. — Дам им деньги — пусть купят бумажную утварь себе на могилу[25].

Старик ушел. Все легли спать, а Чжан Тянь-бао до утра не сомкнул глаз.

На следующее утро, еще не рассвело, а Тянь-бао уже собрался идти в суд.

— Поешь сначала, успеешь, не опоздаешь! — уговаривала его жена.

— Вот отдам жалобу, вернусь и тогда поем, — отказался Тянь-бао.

Он разбудил хозяина, хорошенько расспросил у него дорогу, вышел из гостиницы и почти бегом направился к зданию суда.

Когда Тянь-бао пришел туда, солнце стояло высоко. У входа в здание стояли двое полицейских.

— Господа начальники, где здесь можно подать жалобу? — вежливо спросил у них Тянь-бао.

Один полицейский взглянул на его рваную одежду, торчащую из волос солому и грозно ответил:

— Ты что же это не посмотрел на часы? Еще рано, проваливай!

Тянь-бао ничего не оставалось делать, как смириться и ждать. Во дворе суда собралось много жалобщиков. Большинство из них было одето очень бедно. Каждый в руках держал заявление и деньги, многие плакали. В назначенный час из здания суда вышел чиновник. От полицейских его отличал красный околыш на фуражке.

— Становитесь по порядку, по порядку становитесь! — закричал он собравшимся. — Приготовьте свои заявления!

Жалобщики выстроились в длинную очередь. Один за другим подходили они к окошку, сдавали туда свои бумаги и деньги и с пустыми руками отходили. Чжан Тянь-бао стоял в толпе, ожидая своей очереди. Вот и он подошел к окошку, подал свою жалобу и стал доставать из кармана заранее приготовленный серебряный юань.

— У тебя еще есть что-нибудь? — спросил чиновник, протягивая руку.

— Есть, есть! — и Тянь-бао положил ему на ладонь свой серебряный юань, ненавидящими глазами взглянул на чиновника и добавил: — Берите, господин.

— Твое имя Чжан Тянь-бао? — спросил чиновник, просматривая жалобу.

— Да!

— Сколько тебе лет?

— Пятьдесят один.

— А кто такая Фэн-цзе? Ты жалуешься на… — тут чиновник неожиданно нахмурил брови и не посмел произнести имя того, на кого жаловался Тянь-бао.

— Фэн-цзе — моя дочь, а жалуюсь я на…

— Иди, иди, жди повестки.

Чжан Тянь-бао вышел на улицу, на душе у него немного полегчало. «Поистине деньги обладают магической силой!» — подумал он.

Прошло десять дней, а повестка из суда все не приходила. Тянь-бао и Юй-чжэнь не находили себе места.

— Уже десять дней прошло, — сказала вечером мужу Юй-чжэнь, — а результатов все нет. Мы израсходовали уже половину наших денег, если так будет тянуться и дальше, то мы не выдержим! Ты бы посоветовался со стариком, что делать. Почему до сих пор не присылают повестку?

Сяо-ма пошел за стариком.

— Скоро уже две недели, как я подал жалобу, но повестки все нет! — сказал ему Тянь-бао.

— Не иначе, как положили твои бумаги под сукно, — подумав, ответил старик. — Они могут теперь затянуть это дело на много месяцев!

— Как же быть?

— Можно еще одну жалобу подать! — после минутного раздумья ответил старик.

Тянь-бао и Юй-чжэнь жаждали отомстить за дочь. Они снова накормили старика, и тот написал им еще одну жалобу. Тянь-бао снова отнес ее в суд, дав и на этот раз чиновнику юань. Но прошло еще десять дней, а повестки из суда все не было.

А дело было в следующем. Обычно, если жалоба подавалась вторично, то суд тут же рассылал повестки и назначал слушание дела. Но жалоба Чжан Тянь-бао на Душегуба была не обычным делом, ибо его сын Лю Тан служил судьей в этом же судебном участке. Получив жалобу Тянь-бао, чиновник был озадачен, он сразу же извлек ее из общей пачки. Когда жалобщики разошлись, чиновник еще раз внимательно прочел ее. «Семья Лю очень всем ненавистна, — взвешивал он все обстоятельства, — и они, конечно, способны совершить такое грязное дело! Жалобы на них поступают часто, да жаль, что еще ни одному жалобщику не удалось справиться с ними. Если жалобу Чжан Тянь-бао обнародовать, то семья Лю разорится. Но если я дам этой жалобе ход, то могу потерять место. Случай мне на руку! Передам жалобу самому судье Лю и дам ему возможность принять меры — он меня не забудет!» — и он тайком отдал жалобу судье Лю.

Прочитав ее, судья Лю струсил. «Если она попадет в руки моих врагов, — подумал он, — будет много ненужного шума!»

— Ты правильно поступил! — сказал он чиновнику. — Задержи эти бумаги, а я скоро добьюсь для тебя повышения.

— Хорошо, хорошо, я буду стараться, — ответил довольный чиновник.

Вторая жалоба Чжан Тянь-бао также попала к судье Лю. Поэтому-то Тянь-бао и не получал повестки. А он все ждал повестки и волновался. Они с женой не могли ни есть, ни спать. Под конец решили снова посоветоваться со стариком.

— Определенно, делу не дали хода, — сердито сказал старик.

— Что же сделать, чтобы ему дали ход? — взволнованно спросил Тянь-бао.

— Твои жалобы наверняка задержаны прихлебателями и друзьями семьи Лю. Ты знаешь, что за семья — эти Лю?

— Сын помещика Лю — судья в судебной палате.

— Тогда все ясно! Жалобы, конечно, попали ему в руки! — нахмурившись, произнес старик.

— Что же это за суд! Одно мучение! — расплакалась Юй-чжэнь.

— Я думаю так. В суде ведь не один судья, есть и другие. Я еще раз напишу вам жалобу, укажу и на то, что вы уже дважды обращались в суд. Ты иди в суд и жалуйся там во всеуслышание. В суде всегда много репортеров из газет, если ты подымешь шум, то они узнают об этом, и суд вынужден будет рассмотреть твое дело.

— Что значит «во всеуслышание»? — спросил Тянь-бао.

— На этот раз денег тратить не нужно. Бери в руки жалобу и врывайся во двор суда. Беги и кричи: «Меня несправедливо обидели!» Как попадешь в здание суда, тебя обязательно кто-нибудь задержит. Тут ты сразу передавай свою жалобу, объясни, в чем дело, — и все будет в порядке! — объяснял старик.

— И это все? — допытывался Чжан Тянь-бао.

— Нет, еще нужна смелость! Если испугаешься чиновников, то ничего не выйдет!

— Ну, смелости у меня хватит! Кипяток будут на меня лить — не испугаюсь, ножом будут резать — не дрогну. Да стань мне поперек дороги сам император — я и то не отступлю!

— Хорошо, хорошо! — кивал головой старик. — Это слова настоящего мужчины!

— А если ты встретишься с Лю Таном, что тогда? — спросила Юй-чжэнь.

— Ладно! — сказал вдруг старик, принимавший близко к сердцу всякую несправедливость. — Я на этот раз пойду вместе с тобой!

— Ваша помощь была бы кстати, — обрадовался Тянь-бао. — Я в будущем обязательно отблагодарю вас.

— Отблагодаришь или нет — это неважно. Меня беспокоит исход дела!

Тут же, ночью, старик разложил около лампы письменные принадлежности и написал для Чжан Тянь-бао третью жалобу, собираясь на следующее утро вместе с Тянь-бао идти «жаловаться во всеуслышание».

Едва забрезжил рассвет, Тянь-бао со стариком отправились в суд. Юй-чжэнь проводила их до ворот.

Старик усадил Тянь-бао у лотка торговца чаем напротив здания суда и сказал ему:

— Ты пока посиди здесь, а я пойду выясню обстановку.

Вскоре он вернулся и сообщил:

— Сейчас как раз открыли суд, дела ведет другой судья, не Лю Тан. Ты влетай в ворота и беги прямо в зал суда, если кто будет задерживать тебя — не обращай внимания, прорывайся в зал и там отдай жалобу тому, кто тебя первым остановит. — Заметив нерешительность на лице Тянь-бао, старик добавил: — А если боишься, то пойдем обратно — другого такого случая не представится!

— Нет, не боюсь! Если бы боялся, то не пошел бы сюда! — В душе Тянь-бао опять поднялась волна ненависти. Он сжал в руке жалобу, собрался с духом и решительно рванулся во двор суда с криком: — Меня несправедливо обидели, я несправедливо обижен!

Дежурившие у здания суда полицейские в этот момент чем-то отвлеклись и, неожиданно увидев, что во двор суда с криком вбежал человек, просто опешили. Когда они пришли в себя, Тянь-бао был уже далеко от них. Один из полицейских бросился за ним, свистя изо всех сил в свисток.

А Чжан Тянь-бао решительно бежал к цели. Его глаза зловеще горели, и никто не посмел задержать его. Гнавшийся за ним полицейский не мог его догнать. Во дворе поднялся шум. Из здания суда выбежали люди узнать, в чем дело. Тянь-бао не знал, какая дверь ведет в зал суда, и врывался во все подряд. Вооруженный полицейский задержал его как раз у нужной ему двери. От напряжения и большого волнения Тянь-бао потерял сознание и упал на пол. Полицейские подняли его и отнесли в камеру для арестованных, где облили холодной водой. Он пришел в себя.

— Ты что тут делаешь, сумасшедший? — зло спросил его один из полицейских.

— Меня незаслуженно обидели, я принес подать жалобу!

— Ты жалуешься? Так почему не написал жалобу?

— Я уже дважды подавал жалобу, но до сих пор нет ответа. Вот я и решил громко жаловаться.

— А сейчас у тебя жалоба с собой?

— Есть! — Тянь-бао полез за пазуху. — Ай-яй-яй! — Лицо его покрылось потом. Он был в полной растерянности: жалоба куда-то исчезла!

— Где твоя жалоба! Доставай! — требовал полицейский.

Тянь-бао побледнел, сердце его громко стучало, с лица капал пот.

— Только что, когда я вбежал во двор, она была у меня в руке. А как упал, то не помню, куда она делась. Разрешите, я пойду поищу ее! Вот так незадача, господин!

Услышав это, полицейский сильно ударил его по лицу и бил до тех пор, пока из носа Тянь-бао не пошла кровь.

— Ублюдок! — ругался полицейский. — Ты с ума сошел, ворваться в суд и поднять такой шум. Да тебе за это надо голову отрубить!

— Начальник! Я не сумасшедший! — пытался возразить Тянь-бао, с трудом подымая голову. — Мою дочь…

Полицейский снова набросился на него и стал бить кулаками и ногами, не разбирая куда. Затем он выбросил Тянь-бао во двор.

— Ублюдок! Больше не посмеешь сюда приходить!

Тянь-бао одной рукой зажимал нос, из которого лилась кровь, а другой вытирал кровь с лица.

— Неужели и в суде не могут разъяснить добром?

Полицейский еще более разозлился и снова начал избивать его.

— Ишь чего захотел! Добром разъяснить! Катись отсюда, пока цел! — И Тянь-бао вытолкали со двора.

— И это суд! — крикнул он у ворот, но никто не обратил на него внимания. Он ушел, громко ругаясь.

Сердце Тянь-бао разрывалось от ненависти. Он ненавидел теперь и Душегуба с Чжао Лю и суд за то, что с ним так обошлись. Каждый раз при мысли о трагической смерти Фэн-цзе ему казалось, что его сердце пронзает ядовитая стрела. Не имея возможности отомстить за нее, он в то же время не находил места, где мог бы высказать свою обиду. Руки и ноги его дрожали, а сердце бешено колотилось в груди.

На улице дул свирепый северный ветер. Вечерело. Тянь-бао шел, выбиваясь из последних сил. «Семья Лю добром говорить не хочет, — думал он, — в полиции меня даже слушать не захотели. Я думал, что хоть в суде найду на них управу и отомщу, а там избили чуть не до полусмерти. Где же на свете правда?!» Он поднял голову и посмотрел на небо, но пасмурное вечернее небо молчало. Тогда он опустил голову и посмотрел на землю. Но земля тоже была холодна и нема. Он ударил себя в грудь. «Стоит ли теперь жить? Но умирать не хочется, а жить так дальше — невозможно. Куда мне теперь пойти со своим горем?»

Он подошел к уличному торговцу и купил себе тарелку супу. Он ел, а в ушах его все еще стоял голос полицейского: «Добром разъяснить! Катись отсюда, пока цел!»

«…И убил его!» — услышал он вдруг рядом чей-то голос. Это слово будто сняло завесу с его глаз. Он осмотрелся и увидел неподалеку шошуды[26], рассказывающего какую-то историю. В ушах Тянь-бао все время звучали слова: «Убил его!» «Я не только не отомстил за дочь, — думал он, — но и надо мной самим издеваются. Разве можно это оставить так? Нет! Нужно рассчитаться с ними за все! Обязательно нужно!»

Он знал, что ему делать. В первую очередь следует подкрепиться. Съев суп, он купил водки и пол-лепешки. Когда он поел, уже совсем стемнело, и он твердо решился на отчаянный шаг. Рассчитавшись с торговцем, он направился на улицу Гулоу.

Подойдя к дому Лю, Тянь-бао осмотрелся. На флагштоке развевался флаг, ярко горели фонари — в доме, очевидно, были гости. Тянь-бао весь горел. «У меня в семье покойник, а у вас праздник!» — подумал он со злостью. Ненависть и выпитая водка придали ему смелости. У двери никого не было. Он поднялся по ступенькам и заглянул в окно. В гостиной шло веселье: Душегуб, Чжао Лю, Лю Тан и гости сидели за столом и пили вино. Подвыпивший Душегуб как раз в эту минуту говорил: «Есть некоторый смысл в том, что сегодня Чжан Тянь-бао пожаловал в суд! Ха-ха-ха…»

— Ему и во сне не снится, что все его три жалобы попали в наши руки! — рассмеялся Чжао Лю.

Чжан Тянь-бао не выдержал, схватил два булыжника и запустил их в комнату. Посыпались осколки разбитого окна. Один камень упал прямо на стол, и суп из тарелок брызнул в лица гостей. Все испуганно вскочили, опрокидывая стол и стулья. Тем временем Тянь-бао схватил большую палку, которой закрывали дверь, толкнул дверь и вскочил в гостиную. Подняв палку, он с яростью набросился на Душегуба. Пришел, наконец, час расплаты.

Добряк Лю упал без чувств на пол. Чжао Лю бросился к двери, но от удара палкой по ногам закричал страшным голосом. А Тянь-бао бросился к Лю Тану — тот уже добежал было до дверей — и швырнул ему в голову бутылку. Видя, что дело принимает плохой оборот, Лю-эр схватил стул и бросился на Тянь-бао, но тот успел сильно ударить слугу ногой в живот. Лю-эр отскочил, схватил за ноги Душегуба и, как мертвую собаку, потащил его из комнаты. А Тянь-бао неистовствовал все сильнее. Он избивал всех, кто был в комнате, и гости с криками разбегались. Когда никого не осталось, в гостиную вбежали пятеро слуг с палками в руках и окружили Тянь-бао. Началась драка. Тянь-бао ранил двоих, но силы были неравны, его сбили с ног и связали.

Только теперь в комнату осмелились войти Лю Тан и Чжао Лю.

— Подвесить его и бить! — распорядился Лю Тан.

Тянь-бао подвесили к дереву. Он с ненавистью смотрел на Лю Тана и Чжао Лю.

— Бейте его, бейте сильнее! — закричал Лю Тан, держась за голову.

Слуга Лю-эр взял палку и начал изо всей силы бить Тянь-бао по голове и по лицу. Когда палка сломалась, Тянь-бао был уже без сознания.

— Не бойся! — закричал Чжао Лю на Лю-эра. — Зажги солому или бумагу и прижги его — живо придет в себя!

Тянь-бао прижгли пятки, он очнулся. Его снова стали бить до потери сознания, затем снова прижигали и снова били. Так продолжалось несколько раз. Его тело превратилось в сплошную кровоточащую рану. Тянь-бао испытывал невыносимую боль, но он крепко сжал зубы, вытаращил глаза и не проронил ни слова. Он не кричал и не просил пощады.

Тянь-бао чувствовал, что приходит конец, но вдруг во двор вбежала группа полицейских. Слуги тут же отвязали Тянь-бао и стали отливать его водой. Он открыл глаза и увидел, что полицейскими командует тот самый Лю, что носил фуражку набекрень и к которому он ходил жаловаться в первый раз. Полицейские пришли потому, что в участок кто-то из гостей послал записку: «На дом Лю напали бандиты!» Офицер, в свою очередь, узнал в Тянь-бао того крестьянина, который приходил к нему жаловаться.

— Передайте его нам! — сказал он Лю Тану.

— Если он убежит, вы будете отвечать!

— Я всю ответственность беру на себя.

Офицер Лю записал показания и послал полицейских в расположенную напротив чайную за носилками. Они принесли половину двери, положили на нее Тянь-бао и понесли его в участок.

Чжан Тянь-бао понемногу приходил в себя. Тело его страшно болело, глаза горели, он чувствовал, что его куда-то несут. Ему хотелось вскочить и бежать, но тело его было словно прибито к доске гвоздями, от боли он не мог даже пошевелиться. Он хотел закричать, но его рот был полон запекшейся крови. Вдруг он вспомнил, что жена и дети остались без всяких средств к существованию, что он еще не отомстил за Фэн-цзе, и сердце его мучительно сжалось от душевной боли. «За что я страдаю? — подумал он. — Все же я избил этого кровопийцу, так что если и умру теперь, то не зря!»

Тянь-бао отправили из участка в Тяньцзиньский городской суд. Там его заковали в кандалы и поместили под стражу в камеру предварительного заключения.

Посреди ночи Тянь-бао пришел в себя. Он приоткрыл глаза и увидел вокруг лежащих людей, сам он все еще лежал на дверной створке. Он мысленно обратился к жене: «Если я умру, то ты постарайся вырастить детей. Когда Сяо-ма подрастет, пусть разыщет семью Лю и отомстит за нас!» — и он снова потерял сознание.

Очнулся он уже днем. На сегодня к рассмотрению первым было назначено дело Тянь-бао. Полицейские втащили его в зал суда и поставили на ноги. Но он не удержался на ногах и свалился на пол. Стиснув зубы и вытерев пот со лба, он с большим напряжением сил сел и посмотрел по сторонам: комната был небольшой, у стены со свирепым видом стояли часовые. Прямо перед ним находился судейский стол, за которым сидел худощавый судья, по виду — курильщик опиума. Тянь-бао опустил голову и стал слушать.

Судья прокашлялся и приступил к допросу. Он спросил имя и фамилию Тянь-бао, возраст, место рождения, род занятий.

— Чжан Тянь-бао, почему ты вчера вечером ворвался с палкой в дом к Лю и устроил там побоище?

Тянь-бао от начала до конца рассказал свою историю. Окончив рассказ, он поклонился судье в ноги и попросил:

— Само Небо мне свидетель, господин судья, в том, что со мной поступили несправедливо.

Судья слушал его не очень внимательно. Помолчав немного, он, наконец, спросил:

— А почему ты не написал жалобу и не отнес ее в суд?

— Я написал две жалобы и обе отнес в суд. Но прошло больше месяца, а повестки все не было. Тогда я написал третью жалобу и вчера пришел в суд громко жаловаться. Я потерял сознание, кто-то украл у меня жалобу и передал ее Лю У. А меня избили и выбросили на улицу! Если уж и в суде я не могу найти справедливость, то куда же мне еще идти? Я очень разгневался, и жажда мести толкнула меня к дому обидчика!

— Вот ты обвиняешь Лю У и Чжао Лю в дурных поступках, в том, что они обманом продали твою дочь Фэн-цзе. А свидетели у тебя есть?

— От Фэн-цзе из Шэньяна пришло письмо, она в нем все подробно описала…

— Покажи мне это письмо!

— Его отобрал у меня Лю У и сжег.

— Это правда? — пристально взглянул на него судья.

— Если я хоть полслова неправды сказал, то можете меня убить, — решительно сказал Тянь-бао.

После этого судья приказал взять Тянь-бао под стражу и выписал ордер на арест.

Чжан Тянь-бао посадили в тюрьму. «Да, — думал он, — прав ты или не прав, а раз бедняк — все равно садись в тюрьму!»

Судью звали Чжай Тянь-чжи, он был однокашником и названым братом Лю Тана. «Из этого дела рыбки не выловишь, — думал он после допроса. — Чжан Тянь-бао бедняк, а Лю Тан мой хороший друг, можно ли будет выудить из него что-нибудь?» Он долго еще думал над этим делом, но не видел возможности поживиться. Когда он размышлял, вошел служитель и подал ему визитную карточку с приглашением. Он взглянул на нее — приятный сюрприз. Тут же сел в коляску и поехал к семье Лю.

Судью встретил Лю Тан. Голова его была обвязана белыми бинтами.

— Простите, что не встретил вас у входа, простите! — извинялся Лю Тан.

— Почтенный брат, я так напуган этим недоразумением, — кивая головой, сочувственно сказал Чжай Тянь-чжи. — Простите, что я так поздно.

Похлопывая друг друга по плечам, они прошли в гостиную и сели пить чай. В это время вошел Душегуб, поддерживаемый под руку Чжао Лю. Усадив его, Чжао Лю также сел за стол. Судья поспешно встал навстречу Душегубу и сказал:

— Сочувствую вам, господин Лю…

— Дорогой Тянь-чжи, — ответил ему хозяин. — И мне и моему сыну были нанесены незаслуженные оскорбления, да ты посмотри сам, — и он указал рукой на беспорядок, оставшийся после учиненного Тянь-бао разгрома. — Все побито! Я, Лю У, где только не побывал за свою жизнь и никогда не мог представить себе, что какой-то нищий ублюдок так изобьет меня! Какой позор! Какой позор!

— Судья Чжай! — вмешался в разговор Чжао Лю. — Ни в коем случае нельзя проявлять снисхождение к этому типу! Он настоящий бандит, и все его родственники — бандиты!

— Я приложу все усилия, — сказал Чжай Тянь-чжи, обнажая в улыбке свои желтые зубы. — И постараюсь сделать все возможное… Почтенный господин Лю, каково ваше мнение по этому делу, скажите мне прямо, мы ведь свои люди.

Душегуб нагнулся к уху судьи, что-то прошептал, а затем сверкнул глазами, стукнул кулаком по столу и гневно крикнул:

— Убить его, казнить!

— Почтенный господин Лю! — ответил судья Чжай. — Приговорить к смертной казни не так-то просто, а можно только к каторге. Если он не умрет, то пусть помучается. Ведь тюрьма — это все равно что Фэнду[27]. Рано или поздно он все равно там подохнет!

На том и порешили. После этого Душегуб приказал накрыть стол и устроил банкет в честь судьи Чжая. А при расставании он протянул Чжаю внушительную пачку опиума и сказал с улыбкой:

— Дорогой Тянь-чжи, это тебе небольшой подарок от меня.

— Что вы, что вы! — стал отказываться Чжай Тянь-чжи, но глаза его при виде опиума разгорелись. — Я не могу осмелиться…

— Мы ведь друзья, — настаивал Душегуб и сунул пакет ему в руки. — Бери!

Чжай Тянь-чжи быстро спрятал пакет и сказал:

— Почтенный господин Лю, вы не беспокойтесь, все будет в порядке!

Чжан Тянь-бао просидел в тюрьме три дня. На четвертый день утром его отвели в суд. В зале суда уже находился Чжао Лю. Увидев своего заклятого врага, Чжан Тянь-бао начал кричать:

— Собака! Все это грязное дело подстроено тобой, ублюдком!

Но судья Чжай стукнул кулаком по столу и крикнул:

— Перестань ругаться!

Чжан Тянь-бао со злостью глядел на своего врага.

— Чжан Тянь-бао! — обратился к нему судья Чжай. — Как ты можешь доказать, что семья Лю якобы обманом продала твою дочь Фэн-цзе в публичный дом в Шэньяне и что она там покончила с собой?

— Есть письмо, полученное от Фэн-цзе, — ответил Тянь-бао.

— Покажи его суду.

— Его сжег Лю У!

— Кто видел, как он его сжигал?

— Здесь все свидетели — члены семьи Лю. Разве они скажут правду?

— Вздор! Даже если и действительно было письмо, то это еще не доказательство! Разве нельзя написать ложное письмо? Достаточно посмотреть на тебя, чтобы убедиться, что ты нечестный человек! — сердито сказал судья, затем он вежливо обратился к Чжао Лю. — Господин Чжао, у вас есть доказательства того, что Фэн-цзе умерла?

— Это истинная правда! — наклонив голову, ответил Чжао Лю. — Во-первых, в полицейском участке об этом имеется запись, во-вторых, свидетелем ее смерти был Лю-эр.

Судья тут же выписал две повестки и передал их рассыльному:

— Немедленно вызовите сюда Лю-эра и начальника полицейского участка.

Вскоре в зале появились и Лю-эр и начальник полицейского участка офицер Лю.

— Лю-эр! — начал допрос судья. — Ты видел, как умерла дочь Чжан Тянь-бао Фэн-цзе? Если будешь говорить неправду, то я накажу тебя!

— Видел, — ответил Лю-эр. — Видел, я сам и похоронил ее. Господин Лю У в тот день сильно горевал! Это точно!

— Господин начальник участка Лю! Действительно ли в вашем участке имеется запись о смерти Фэн-цзе?

— Да, да, — отводя глаза, ответил тот. — Такая запись есть.

Эта наглая ложь вывела Чжан Тянь-бао из себя, и он закричал:

— Все эти показания нельзя считать правильными! Они бессовестно врут!

— Ах ты, негодяй! — закричал судья. — Что же, по-твоему, правда?

— Раз они говорят, что Фэн-цзе умерла, то от какой болезни? Какой врач лечил ее? Каким лекарством ее лечили? Где похоронили? Почему мне об этом не сообщили? Все это надо еще выяснить! — кричал Тянь-бао.

Судья приказал ему замолчать. Он не стал больше никого допрашивать и негодующим голосом заорал на Тянь-бао:

— Ты настоящий бандит! Устроил дебош в суде, не признаешь закон, сфабриковал ложное доказательство. Ты вознамерился шантажировать и опозорить государственного чиновника!

Чжан Тянь-бао посмотрел на судью и громко рассмеялся.

— Ладно! — с ненавистью крикнул он. — Судите вы хорошо! Я избил членов семьи Лю! Я устроил у них в доме драку! Можете меня за это осудить. Ваш суд делает все в угоду таким, как Лю, а бедняку остается лишь подыхать.

— Ты хотел обманом выманить деньги у людей! — в гневе закричал судья. — Я приговариваю тебя к семи годам каторжных работ!

После оглашения приговора часовые заставили Тянь-бао поставить под решением суда оттиски своих пальцев и отправили его в тяньцзиньскую тюрьму «Сиисо»[28].

После того как Тянь-бао побежал во двор суда «жаловаться во всеуслышание», старик купил у лоточника чашку чаю и стал ждать Тянь-бао. Тот долго не появлялся. Прошло уже много времени, солнце склонилось к западу, а Тянь-бао все не было. Старик подошел к зданию суда поближе и несколько раз прошелся мимо него. Во дворе суда было тихо. «Плохо дело! — решил старик. — Не иначе, как его задержали!» И он быстро направился обратно в гостиницу, чтобы рассказать об этом Юй-чжэнь.

С тех пор как Тянь-бао ушел в суд, Юй-чжэнь не находила себе места, она почти ежеминутно с детьми выходила на улицу и поджидала мужа у ворот. Целый день она ничего не ела. Наступил вечер, а Тянь-бао не возвращался. На улицах зажглись фонари. Она снова вышла с детьми к воротам и стала всматриваться в лица прохожих. Наконец появился старик. Услышав от него, что Тянь-бао задержали, она растерялась.

— О Небо! — Она разрыдалась. — Что же теперь делать?

Старик повел ее в ночлежный дом.

— Не надо так волноваться, — уговаривал он Юй-чжэнь. — Завтра я пойду разузнаю, в чем дело.

— Еще и вас могут впутать в это дело! — сквозь слезы промолвила Юй-чжэнь.

На следующее утро старик снова отправился к зданию суда. Провел он там целый день, но достоверно ничего так и не узнал. С наступлением темноты он в подавленном состоянии вернулся в ночлежный дом.

Узнав от него, что и сейчас о местопребывании Тянь-бао ничего не известно, Юй-чжэнь перепугалась. Она не находила себе места: то металась по комнате, то выбегала на улицу, то снова вбегала в комнату. Острая боль терзала ее сердце, она все время рыдала, не видя никакого выхода из создавшегося положения. Так прошло три дня. Старик еще несколько раз ходил в суд, но каждый раз возвращался ни с чем. Три дня и три ночи Юй-чжэнь не ела и не спала. Временами ей казалось, что она сходит с ума.

Прошла неделя. У Юй-чжэнь оставалось только три юаня и девять цзяо[29]. Если в ближайшие дни не удастся разыскать мужа, то семье снова придется голодать.

Однажды вечером Юй-чжэнь с детьми сидела у входа в ночлежный дом и вглядывалась в прохожих. К ним вдруг подошла женщина лет тридцати. Она посмотрела на Юй-чжэнь и ласково спросила:

— Вы не знаете, здесь ли остановилась женщина по фамилии Чжан с двумя детьми?

Юй-чжэнь посмотрела на женщину и подумала, что она не из простой семьи. Хотя она и одета была в рванье, однако внешний облик выдавал в ней человека из благородной семьи.

— А откуда они? — взволнованно спросила Юй-чжэнь.

— Я хорошо не знаю. Мне известно только, что они разыскивают дочь и что прибыли сюда из уезда Цзинхай.

— О-о! Так это же мы, дорогая! — Юй-чжэнь поспешно спустилась с крыльца и с изумлением спросила: — А какое у вас дело к нам?

Узнав, что Юй-чжэнь и есть та, которую она разыскивает, женщина стала еще ласковее. Она внимательно посмотрела на Юй-чжэнь: платье на ней крестьянское, но черты лица не грубые, на нем написано страдание. Женщина ласково взяла ее холодные руки в свои и медленно сказала:

— Ваш муж посажен в тюрьму «Сиисо», он находится в одной камере с моим родственником. Вчера я ходила на свидание к своему родственнику, и ваш муж просил передать, чтобы вы в субботу пришли в тюрьму.

Узнав, где находится муж, Юй-чжэнь немного успокоилась и начала расспрашивать женщину:

— Как ваша фамилия? Где вы живете?

— Фамилия моя Цзи, я только что прибыла в Тяньцзинь, и у меня еще нет определенного местожительства, — она осмотрелась по сторонам и стала прощаться: — Ну, ладно, я пошла. До свидания.

Юй-чжэнь поблагодарила ее за внимание и немного проводила. «Где же находится эта «Сиисо»?» — думала она про себя. Вернувшись в ночлежный дом, она у входа в свой номер столкнулась со стариком.

— А я хотела уже идти искать вас, — сказала Юй-чжэнь. Она сообщила ему новости о муже и спросила: — Вы не знаете, когда бывают свидания в тюрьме?

— Порядок там такой: день свиданий — суббота. Но следует идти пораньше. Сначала надо зарегистрироваться, затем всех, кто пришел, выстраивают в очередь. При регистрации надо дать деньги, во время свидания тоже надо дать несколько цзяо надзирателю. Кроме того, мужу надо отнести денег, купить чего-нибудь съестного, а то там кормят плохо. Только не покупай ничего хорошего, а то обязательно отберут контролеры или надзиратели!

— Всюду нужны деньги! — вздохнула Юй-чжэнь.

— Да, всюду нужны деньги! — подтвердил старик. — В таких делах без денег нечего делать! Без денег даже душа умершего не попадет на небо!

— Я хочу вас попросить помочь мне и на этот раз!

— Хорошо, у меня ведь нет других занятий, кроме гадания. В Поднебесной[30] все бедняки — одна семья. Я всегда готов помочь, но за это меня всю жизнь только ругают. Боюсь, что и после смерти меня будут ругать!

— А вы, пожалуйста, погадайте на моего мужа, что его ждет?

— Что ты! — замахал на нее руками старик. — Не говори ты о гадании, это только способ прокормиться. Ты сама подумай: если действительно можно угадать судьбу, то почему прорицатели не предскажут себе, когда они разбогатеют? В этом мире все так устроено, что без обмана не проживешь!

После ухода старика Юй-чжэнь сразу же начала готовиться к свиданию с мужем. Она послала Сяо-ма купить для него лепешек и овощей.

С этого часа Юй-чжэнь не могла дождаться субботы. В ночь перед этим днем она проснулась с первыми петухами, быстро схватила приготовленный узелок и посмотрела в окно — было еще темно. Тогда она открыла дверь и посмотрела на небо. В небе еще ярко светили звезды. Глаза ее слипались. Она немного вздремнула, но тут же проснулась и, решив, что уже поздно, разбудила старика. Тот с трудом раскрыл глаза, взглянул на звезды и сердито сказал:

— Еще ночь, куда ты торопишься? Поспи еще! — и снова улегся.

Наконец наступил рассвет. Юй-чжэнь приготовила старику и детям поесть, убрала комнату, попросила хозяина закрыть за собой дверь и вместе со стариком и детьми тронулась в путь.

Тюрьма «Сиисо» находилась недалеко от ночлежного дома, так что они добрались туда очень быстро. Уже много людей ждали свидания. Были здесь мужчины и женщины, старики и дети, многие плакали. С узелками в руках они столпились у тюремных ворот. Часовой ругался и бил их дубинкой, приказывая отойти подальше.

Старик зарегистрировал Юй-чжэнь, получил для нее ярлык и поставил в очередь. Они ждали до трех часов дня и только тогда попали в комнату досмотра. Там сидел полицейский в каске и с белой повязкой на рукаве, на которой черными иероглифами было написано: «Досмотрщик». В руках у него была дубинка. Он тщательно обыскивал каждого посетителя, независимо от того, был это мужчина или женщина, старик или младенец, и отбирал все ценное, говоря, что это «запрещенные вещи».

Юй-чжэнь подошла к досмотрщику с дочерью на руках, ведя за собой Сяо-ма. Полицейский обыскал Юй-чжэнь, но ничего не нашел: один юань она засунула в лепешку, а два цзяо, которые собиралась дать надзирателю, спрятала в одежде Шунь-мэй. Досмотрщик мельком взглянул на черную лепешку и зло сказал:

— Проходи, нищенка!

Пройдя через железную дверь, Юй-чжэнь попала в комнату для свиданий. В стене комнаты было небольшое окошко с железной решеткой, за которым находились допущенные к свиданию арестованные. По комнате прохаживался надзиратель, хмуро посматривая на посетителей. Юй-чжэнь испугалась.

— Какой номер? — сердито спросил у нее надзиратель.

— Пятьсот семнадцатый! — дрожащим от страха голосом ответила Юй-чжэнь.

— Вынимай, что у тебя там! — и надзиратель протянул руку.

Юй-чжэнь быстро достала припрятанные два цзяо и дрожащей рукой положила их в руку надзирателя со словами:

— Господин! Конечно, это очень мало. Если бы мы не были такими бедными, я дала бы вам больше!

— Что с этой мелочью делать? — надзиратель презрительно взвесил монеты в руке. — Нищему, что ли, отдать?

— Господин, эти два цзяо нам дали односельчане! — и она заплакала.

— Конечно, не мешало бы добавить, — досадливо заметил надзиратель и сердито крикнул: — Чего стоишь? Беги к окошку!

Юй-чжэнь проглотила слезы и подошла к решетчатому окошку. За ним стоял Тянь-бао. Сердце ее учащенно забилось, она разрыдалась. Но надзиратель приказал ей не плакать, пригрозив прервать свидание. Сяо-ма не видел отца сквозь высокое окошко и попросил мать:

— Мама, мама! Подыми меня, дай посмотреть на папу!

Юй-чжэнь подняла и Сяо-ма, и они втроем смотрели на Тянь-бао: лицо его было желтым, словно восковое, он сильно похудел, оброс волосами, резче обозначились морщины. Глаза глубоко запали и казались еще больше. Увидев жену и детей, он беззвучно заплакал, но затем усилием воли взял себя в руки, чтобы не расстраивать еще больше себя и жену.

— Сяо-ма! — прошептал он, наконец, дрожащими губами.

— Папа, покушай! — Сяо-ма протянул отцу лепешку.

— Папа, папа, идем домой! — заплакала Шунь-мэй.

Юй-чжэнь, озабоченная тем, что они не успеют ни о чем поговорить, поспешно вытерла слезы и сказала:

— Ты скажи, что тебе надо?

— Раз я смог увидеть вас, то теперь мне и смерть не страшна. Постарайся воспитать детей так, чтобы они выросли настоящими людьми. Когда они вырастут, они смогут отомстить за нас с дочерью!

— Ты в тюрьме, — снова разрыдалась Юй-чжэнь. — Как я буду теперь одна с двумя детьми? Ведь нам без тебя не прожить!

— Ты меня в расчет уже не бери, — покачал головой Тянь-бао. — Жив я или мертв — сейчас уже не имеет значения! А вы не должны погибнуть с голоду. Выходи вторично замуж, сможешь тогда и детей вырастить. А я, если умру, то и в загробном мире буду благодарить тебя!

Слова о смерти и вторичном замужестве больно отозвались в душе Юй-чжэнь.

— Да ты успокойся! — стала она уговаривать мужа. — Я при жизни принадлежу семье Чжан, и после смерти моя душа также будет принадлежать моему мужу! Я буду молиться, чтобы тебя выпустили! А если ничего не поможет, я все равно не буду тебя срамить![31]

Тянь-бао был умным человеком.

— Ты не должна предаваться отчаянию, особенно сейчас! — тихо сказал он ей. — Смотри, ни в коем случае не отрезай себе все пути в жизни. Небо, ох, как высоко, а ведь ты еще и беременна!

Юй-чжэнь хотела ему что-то ответить, но надзиратель оттащил ее от окошка. Она в последний раз бросила взгляд на мужа и громко разрыдалась. Выйдя из тюрьмы, они вместе с поджидавшим их стариком отправились обратно в ночлежный дом.

Когда они возвратились, уже было совсем темно. Юй-чжэнь очень беспокоилась, что старик за день очень утомился и проголодался. Она купила лепешек и овощей и дала ему поесть. Он не стал отказываться. Проголодались и дети — дети остаются детьми. Только Юй-чжэнь удрученно сидела на кровати и не притронулась к еде. На душе у нее было тяжело, как никогда. Грудь ее горела, глаза слезились. Все тело словно одеревенело. А в голове теснилось множество мыслей. Она вспомнила семью своих родителей, у нее было три брата, но все погибли во время войн между чжилийской и мукденской кликами[32]. С тех пор их семья стала вымирать. Она вспоминала всю свою жизнь. Сорок пять лет жила она в этом мире — сорок пять лет бурь и тревог. На ее долю выпало огромное количество больших и малых невзгод, она всю жизнь терпела несправедливость и до сегодняшнего дня отчаянно боролась за жизнь, обливаясь кровавыми слезами. Она никогда не носила новой одежды, ни разу не наелась досыта. В двадцать лет она вышла замуж за Чжан Тянь-бао. Жили они мирно. И как бы ни была тяжела их жизнь, они вместе переносили все невзгоды, любили и поддерживали друг друга и никогда не чувствовали себя одинокими. Вместе трудились, вместе радовались, вместе страдали. Позже у них родились дети, и жизнь приобрела новый смысл. Перед ними забрезжил свет надежды. Какие ни были в семье трудности, но детей никогда не обижали. Надеялись, что вырастят детей и жить станет легче. Они думали хоть в старости пожить спокойно.

А что получилось? Фэн-цзе обманом продали в публичный дом, и она покончила с собой. Мужа искалечили и посадили в тюрьму. Семь лет каторжных работ, как это вынести! Как ей теперь жить с детьми? Деньги вот-вот кончатся, и тогда останется один выход — идти нищенствовать. Разве это жизнь? А как спасти мужа? Она не знала, что лучше в ее положении: жизнь или смерть? Она не знала, что делать, и думала, думала… без конца.

— Ты успокойся, — начал уговаривать ее старик. — Покушай немного. Человек — железо, а когда поест — сталь. А ты скоро родить должна, смотри не погуби будущего ребенка. Давай вместе все обсудим, только сначала покушай.

— У меня уже сердце травой заросло! — вытирая платком лицо, ответила Юй-чжэнь. — Вы подумайте сами: муж в тюрьме, я с двумя детьми оказалась вдали от дома, без одежды, без денег. Остается только идти побираться, но разве это выход?

Старик кивнул головой, тяжело вздохнул и не проронил ни слова.

— Мама! — погладил ее по руке Сяо-ма. — Ешь, тебе обязательно надо покушать! А то уже все остыло…

Юй-чжэнь погладила сына по головке и взглянула на него глазами, полными тоски и горя.

— Мама не голодная, сынок. Ты сам ешь. Мама разве может сейчас кушать? Глупыш ты мой! — она снова повернулась к старику: — Можно как-нибудь спасти Тянь-бао?

Старик покрутил усы и печально ответил:

— Способ есть только один: деньги. Они могут и духов заставить вращать мельничный жернов.

— Но где же их взять? — понурив голову, произнесла Юй-чжэнь. — А без денег ничего нельзя сделать?

— Нет! В этом мире с деньгами и подлец — господин, а без денег и благородный человек — козявка! Поэтому-то люди и говорят, что чем человек беднее, тем больше у него несчастий. И они правы!

— И даже смерть не поможет? — сетовала Юй-чжэнь.

— Как? — непонимающим голосом спросил старик.

— Дело приняло такой оборот, что любыми средствами надо выручать мужа… Если дети не останутся сиротами, то мне и смерть будет мила!

— Ладно! — старик поднялся и голосом, полным возмущения и гнева, произнес: — Если ты действительно полна решимости и можешь выручить мужа, то борись насмерть с семьей Лю!

— В судах у них везде свои люди, нам их не осилить!

— Я напишу тебе еще одну жалобу — в Верховный суд. Потребуем, чтобы Тянь-бао оправдали, а Лю У и Чжао Лю осудили!

Эти слова приободрили Юй-чжэнь. Она воодушевилась и, согласно кивнув головой, сказала:

— Хорошо! Я решила! Завтра вместе с детьми пойду прямо домой к этому негодяю. Что из этого получится — не знаю, но не отступлю до конца! Вы только напишите мне жалобу.

В тот же вечер старик написал ей новую жалобу и, отдавая ее Юй-чжэнь, с беспокойством сказал:

— Боюсь, что получится слишком большой скандал!

— Самый большой скандал не хуже смерти! Если из-за этого Лю я вынуждена умереть, то и я ему устрою «хорошую жизнь»!

Юй-чжэнь была сильно возбуждена, но лицо ее оставалось спокойным. После ухода старика она даже не плакала. Повернувшись к сыну, она сказала:

— Пойди позови хозяина.

Хозяин пришел быстро и с улыбкой произнес:

— Слушаю вас.

— Сяо-ма, маме нужно с хозяином поговорить, а ты пока с сестричкой пойди погуляй, только смотри не попади под коляску!

Когда Сяо-ма с Шунь-мэй вышли, Юй-чжэнь спросила:

— Опиум здесь можно купить?

— Опиум — товар запрещенный, его можно купить только у японцев, а здесь, в китайских кварталах, его ни у кого нет. Но там он дороже.

— У меня сильные боли в животе, без опиума не обойтись. Прошу тебя, купи мне на юань…

Хозяин взял деньги и ушел, а вскоре прибежали Сяо-ма и Шунь-мэй. Юй-чжэнь прижала к себе Сяо-ма и долго смотрела в его маленькое, худенькое личико, в его глаза. Ее сердце бешено колотилось в груди. Ей хотелось утешить ребенка, но она боялась, как бы он не догадался о ее намерениях.

Сегодня и мать и дети особенно остро чувствовали близость друг к другу. Сяо-ма поднял голову и посмотрел на печальное лицо матери. Оно было безжизненным, как у мертвеца. Любимые глаза потухли, и Сяо-ма испугался. А Юй-чжэнь, не отводя глаз, смотрела на сына и маленькую дочурку, которым предстояло лишиться матери, и сердце ее сжимала боль. Она твердо решила отдать свою жизнь для того, чтобы выручить мужа и отомстить за дочь. Это была ее последняя ночь в жизни. Она решила, что сейчас главное — хорошо накормить и успокоить их.

— Сынок! — ласково сказала она Сяо-ма. — У нас еще есть один юань и три мао. Один мао мы дадим хозяину. А юань я положу тебе в карман. Спрячь и не теряй!

— Мама, зачем мне его прятать? — удивленно спросил мальчик.

— Мама все время думает о твоей старшей сестре и о папе, у нее болит сердце, и она не может идти сейчас за провизией. Пусть деньги побудут у тебя. Когда проголодаешься, пойдешь с сестричкой и купишь себе покушать, — она снова прижала Сяо-ма к груди, после чего дала ему еще два оставшихся мао и сказала: — А сейчас сбегай и купи пирожков с мясом.

Сяо-ма вырос в бедной семье и еще ни разу в жизни не ел пирожков с мясом. Он странно посмотрел на мать и спросил:

— Мама, пирожки с мясом стоят очень дорого! Зачем они нам сейчас?

Юй-чжэнь обняла сына, нежно поцеловала его и, сдерживая слезы, сказала:

— Сегодня у мамы плохой аппетит, иди… иди за пирожками!

Только ушел Сяо-ма, как вернулся хозяин с небольшим пакетом в руках.

— Далековато пришлось идти, — сказал он громко. — Только в японском магазине удалось достать!

Юй-чжэнь отдала ему приготовленную монету. Хозяин постоял с минуту, спрятал монету в карман и вышел.

Шунь-мэй увидела в руках матери сверток и, решив, что в нем сладости, закричала:

— Мама, хочу сахар! Хочу сахар!..

— Маленькая, это не сахар! Это лекарство, горькое, тебе его нельзя, — сквозь слезы промолвила Юй-чжэнь.

— Какое лекарство, мама? — спросил вбежавший в эту минуту Сяо-ма.

Но мать уже успела спрятать пакет и спокойно ответила:

— Здесь несколько фиников принесли нам — боюсь, что застрянут у нее в горле. Пирожки купил?

Сяо-ма выложил пирожки и начал есть. Шунь-мэй также взяла пирожок. Заметив, что мать не ест, Сяо-ма спросил ее:

— Мама, а ты?

Юй-чжэнь, не отрываясь, смотрела на них и почти машинально ответила:

— Завтра мама пойдет к Лю… и тогда уже поест…

— Мама, что ты говоришь? Зачем ты туда пойдешь? — взволнованно спросил Сяо-ма. — Я хочу, чтобы ты кушала пирожки!

— А?.. — Юй-чжэнь поняла, что сказала лишнее. — Вы кушайте, а у мамы нет аппетита.

— Ты снова плачешь! — не успокаивался Сяо-ма. — Я без тебя есть не буду!

— Сынок! — Юй-чжэнь снова крепко обняла мальчика. — Когда ты вырастешь, хорошенько запомни: твой отец — Чжан Тянь-бао, твоя мать — Ван Юй-чжэнь. Твою старшую сестру Лю У и Чжао Лю обманом продали в публичный дом, и она там покончила с собой! Твой папа пошел добром говорить с семьей Лю, а они его избили. Тогда он пошел в суд подать жалобу, а его там осудили на семь лет каторжных работ! За все это надо отомстить!

Сяо-ма обнял мать и нахмурил брови — его глаза сверкнули ненавистью.

— Мама, я буду помнить это всю жизнь! Я обязательно отомщу за всех нас! Я буду защищать мою маму!

Юй-чжэнь кивнула головой и довольным голосом сказала:

— Если так, то мама не напрасно тебя воспитала. Я умру, уйду в загробный мир и оттуда буду покровительствовать моим деткам!

— Мама, зачем ты говоришь о смерти?

Юй-чжэнь еще крепче прижала к себе детей и ответила:

— Завтра мама возьмет вас и пойдет к семье Лю требовать, чтобы они отпустили папу. Если они не отпустят его, то я умру в их же доме. Ты помни об этом и потом отомсти за маму! Твоей сестричке только два года, и ты сам будешь воспитывать ее. Если найдутся хорошие люди, они вырастят вас. И когда вы станете взрослыми и создадите свои семьи, тогда маме в могиле будет спокойно!

— Мама, ты не должна умирать! — расплакался Сяо-ма и обнял ее. — Если ты умрешь, то что же будет с нами?!.

Юй-чжэнь не могла произнести ни слова, она плакала вместе с сыном. Опасаясь, как бы Сяо-ма не испугался окончательно, она стала успокаивать его:

— Не плачь! Мама не умрет!

Уложив детей спать, Юй-чжэнь села рядом и снова задумалась. «Расстаться с детьми нет сил, — думала она, — это хуже, чем вырвать свое сердце из груди! А если не умереть, то что остается? Муж в тюрьме, и неизвестно, жив ли он. Как перенесет он семь лет каторги? Как отомстить за гибель Фэн-цзе? Без родных, без друзей куда податься мне одной с малыми детьми? Как их вырастить? Думай не думай, а выхода больше нет!» Под конец ее сердце ожесточилось, и она твердо решила умереть, чтобы выручить мужа, чтобы выросли дети и не прекратился род Чжанов, чтобы в будущем они отомстили за всю семью. Она умрет, если Лю толкнет ее на это! Ее смерть найдет отклик во всей стране, пусть все узнают, из-за чего погибла Ван Юй-чжэнь, — ее совесть будет чиста перед людьми и на этом и на том свете!

Обдумав все, она решительно встала, разыскала небольшой пузырек, высыпала в него опиум и налила туда воды. Закупорив пузырек, она посмотрела, крепко ли спят дети, и только после этого спрятала его у себя на груди. Сердце ее разрывалось от горя. Она все смотрела и смотрела на лица спящих детей.

Как только забрезжил рассвет, Юй-чжэнь позвала к себе старика и сказала ему:

— Я с детьми пойду к Лю, а вас прошу, напишите моему мужу письмо, пусть и он со своей стороны предпримет какие-нибудь меры. Я не отступлю от этих негодяев и сделаю так, что все узнают об их грязных делах! — Попрощавшись со стариком, она пошла к хозяину. — Мы идем к родственникам, сегодня, может быть, не вернемся ночевать. Заприте, пожалуйста, нашу комнату. — И, взяв с собой детей, она поспешно вышла.

На улице было еще темно. Холодный северо-западный ветер бросал в лицо снег и пронизывал путников до мозга костей. Мать с детьми казались затерянными в этом снежном море. Расспросив дорогу, они, наконец, добрались до ворот дома Лю. Юй-чжэнь, не встретив никого у входа, прошла прямо в дом.

— Эй! Эй! — бросился за ней появившийся в это время Лю-эр. — Кого ищешь? Стой! Стой, тебе говорят! — Он догнал Юй-чжэнь и грубо схватил ее за плечо. — Ты, чертовка, кого тебе надо?

Юй-чжэнь от сильного толчка упала на пол и гневно ответила:

— Мне нужен Лю!

Между тем у входа уже собралась толпа народу. Лю-эр дал знать о случившемся Душегубу. Но тот еще не совсем оправился от нанесенных ему побоев и поэтому послал Чжао Лю посмотреть, в чем дело. Чжао Лю вышел из внутренних комнат. Узнав жену Тянь-бао, он рассвирепел.

— Ах ты, бесстыжая! — заорал он, уставившись на Юй-чжэнь своими маленькими глазками. — Ты зачем сюда пришла?

— Мне нужны вы, собаки ненавистные! Отпустите моего мужа! Отдайте мне дочь! Верните их мне! — кричала ему прямо в лицо Юй-чжэнь.

— Ты же сама, как комар, летишь на огонь — сама кличешь на себя беду, — холодно усмехнулся Чжао Лю. — Ладно, пусть мы продали твою дочь! Пусть мы твоего мужа отправили в суд и осудили его на каторгу! — Он в возбуждении хлопнул себя по бокам. — Ну, что ты с нами теперь сделаешь?.. Я жду!

Юй-чжэнь от гнева не могла сказать ни слова и только с ненавистью смотрела на него. Наконец дар речи вернулся к ней, и она снова закричала:

— Ты жалкий собачий прихвостень! Женщина вступает с тобой в бой!

Сяо-ма обнял мать и заплакал, Шунь-мэй тоже закричала — поднялся невообразимый шум. Душегуб не усидел в своей комнате и вышел к дверям.

— Бейте ее! — закричал он слугам. — Прибейте эту вонючку!

Все видели, что Юй-чжэнь беременна, и никто не посмел ударить ее первым. Тогда Душегуб размахнулся и с силой ударил ее ногой прямо в живот. Юй-чжэнь застонала и упала без чувств. Сяо-ма и Шунь-мэй ползали на полу около матери и кричали во весь голос. Юй-чжэнь понемногу пришла в себя, ей казалось, что ее внутренности режут на куски. Но она нашла в себе силы, чтобы протянуть руку в сторону Душегуба и Чжао Лю и крикнуть:

— Вы… вы настоящие волки! Пусть я попаду в ад, но и там я буду жаловаться Яньвану[33] на вас, пусть вас черти живьем сожрут! — Тут она вынула припрятанный пузырек и торопливо выпила его содержимое.

Сяо-ма хотел помешать ей, но не успел. Юй-чжэнь бросила пузырек в Душегуба. Она попала ему в голову, и он, схватившись рукой за рану, завопил не своим голосом.

А Юй-чжэнь от боли корчилась на земле. Она то хваталась рукой за живот, то бессильно царапала руками землю. Губы и руки ее начали синеть. Дети, обняв ее, плакали во весь голос. Вдруг Юй-чжэнь из последних сил рывком поднялась, прижала к себе детей и, указывая рукой на Лю У и Чжао Лю, сказала:

— Сынок, запомни их, это они убили твою мать! Пусть не будет им пощады! — и тут же снова бессильно свалилась на землю.

Перед нею померк свет, глаза сузились, она бросила последний взгляд на Сяо-ма и Шунь-мэй и испустила дух.

Многие в толпе рыдали. Кто-то побежал в полицию. Люди бросали гневные взгляды на виновников происшедшего.

Душегуб, все еще держась за голову, холодно рассмеялся:

— Ну и подыхай! Туда вам всем и дорога!

В это время Сяо-ма схватил кирпич и изо всех сил запустил его в Душегуба.

— Я убью тебя, черепашье яйцо[34]! — крикнул мальчик.

Сяо-ма попал толстяку в ногу, и тот, охнув, опустился на землю. Чжао Лю ударил Сяо-ма, но тот схватил зубами его за палец и так сжал зубы, что у Чжао Лю потемнело в глазах от боли.

Появились полицейские. Офицер забрал с собой Сяо-ма с сестрой и пузырек, из которого Юй-чжэнь выпила яд. Тело Юй-чжэнь нельзя было трогать до прихода следователя. Но полицейские распорядились временно перенести его в расположенную напротив чайную.

Весть о случившемся вскоре распространилась по Тяньцзиню, вызвав всеобщее возмущение.

Сяо-ма и Шунь-мэй до утра пробыли в полицейском участке. На следующий день следователь осмотрел труп Юй-чжэнь. На груди у нее он обнаружил жалобу, адресованную в Верховный суд. Затем тело ее, показав предварительно детям, зарыли без соблюдения установленного для похорон обряда. А детей отправили в суд.

Когда Сяо-ма и Шунь-мэй привели в суд, уже стемнело. Детей решили отправить в дом предварительного заключения. Эти двое деревенских ребятишек не только не знали, для чего предназначен этот дом предварительного заключения, но и не понимали, почему их арестовали и взяли под стражу. Они испуганно жались друг к другу, озираясь по сторонам. Когда они вошли в темный переулок, сопровождающий их полицейский отобрал у них пояса от штанишек, чтобы они не убежали. Но кругом стояла такая темень, что они боялись и шагу сделать.

— Идите быстрее, быстрее! — непрерывно понукал их сзади полицейский.

Но вот они подошли к небольшой двери, полицейский открыл замок и распахнул ее. Изнутри потянуло тяжелым запахом нечистот. Дети не смели войти внутрь, но полицейский с силой толкнул их туда и запер за ними дверь. Ребятишек пробрала холодная дрожь, волосы у них от страха встали дыбом. Сяо-ма, крепко прижимая к себе сестренку, забился в угол. Сердечко Шунь-мэй громко стучало, но она не смела плакать и только крепче прижималась к брату, закрыв лицо ручонками. Сяо-ма все крепче прижимал ее к себе. Сердце его билось учащенно, он не решался даже громко вздохнуть и только тихо плакал. Наконец, немного успокоившись, мальчик стал осматриваться.

В камере слабо горел остаток свечи. Причудливые тени от ее колеблющегося пламени нагоняли еще больше страха. На земле лежали трое: на соломенной циновке громко храпел старик, прикрытый каким-то рваньем, а в головах у него стояли две пустые водочные бутылки и догорал огрызок свечи; двое молодых парней спали в углу, у стены.

Глубокой ночью свеча погасла. В камере наступила жуткая темнота. Задремавшая было Шунь-мэй неожиданно проснулась; ничего не различая вокруг, она громко заплакала: «Мама! Мамочка!» От ее крика проснулся старик, он сел и громко сказал: «Если ты не перестанешь реветь, я тебя убью!»

Сяо-ма обнял сестру и стал ее уговаривать: «Не плачь, а то они побьют нас. Вот настанет утро, и мы с тобой пойдем искать папу!» Девочка перестала плакать. Она только сопела, спрятав свою головку под курточку брата.

На улице уже рассвело, а в камере стояла темнота, в которой с трудом можно было различить человеческие силуэты. Шунь-мэй захотела пить, но Сяо-ма нигде не видел бачка с водой, только у старика была какая-то бутылка.

— Почтенный господин! — попросил он старика. — Дайте ей немножко воды, девочка очень хочет пить.

— А ты приносил воду? — сердито крикнул старик. — Пусть пьет мочу, да и той нет!

Сяо-ма сердито забился в угол и там проворчал:

— Человек умирает от жажды, и не дать ему глотка воды?! Тут все равно как в аду!

Шунь-мэй запросилась на двор. Параши в камере не было. Ежедневно два раза арестованных водили в уборную. Шунь-мэй плакала, но Сяо-ма велел ей терпеть. Однако она не вытерпела и помочилась на пол, прямо около циновки старика. Тот вскочил и сердито бросился на девочку. Но Сяо-ма загородил ее собой и схватил старика за ногу:

— Почтенный господин! Она ведь маленькая, вы лучше ударьте меня!

Старик опустил кулак, посмотрел на заплаканное лицо Сяо-ма и вернулся на свое место.

В обед принесли похлебку. У старика были деньги, и он не стал есть похлебку, а попросил надзирателя принести ему пятьдесят пельменей. Тот охотно взял деньги, однако принес только тридцать пельменей. Сяо-ма в этот момент вспомнил слова, которые говорил его матери старик в ночлежном доме: «С деньгами и подлец — господин, а без денег и благородный человек — козявка!»

В доме предварительного заключения дети пробыли три дня. На четвертый день утром надзиратель неожиданно выкрикнул с порога:

— Чжан Сяо-ма, Чжан Шунь-мэй!

Сяо-ма откликнулся, быстро схватил сестренку и бросился к выходу. Уже на улице он облегченно вздохнул:

— Мамочка моя! Только бы больше сюда не попадать!

Надзиратель осмотрел детей и вернул им пояса. У ворот стояла черная машина без окон. Надзиратель открыл заднюю дверь, посадил их в машину, и дверь за ними захлопнулась. Внутри было так темно, что не видно было даже собственных рук.

Машина тронулась, но дети не знали, куда их везут. Примерно через полчаса она остановилась. Открылась дверь, и надзиратель велел детям вылезать. В первую минуту они от ярких лучей солнца зажмурились и ничего не видели. Наконец Сяо-ма раскрыл глаза и стал смотреть по сторонам. Улица показалась ему знакомой. Увидев красные ворота, он вспомнил: это же тюрьма «Сиисо», куда они с мамой приходили на свидание к отцу! Надзиратель тем временем предъявил документы и ввел детей в ворота.

Чжан Тянь-бао сидел в отделении политических преступников. Избиение Душегуба считалось немалым преступлением, да к тому же семья Лю «подмазала» где надо, чтобы его сюда посадили.

Вместе с Чжан Тянь-бао сидел «преступник» по имени Лао[35] Хэй. Он работал до ареста наборщиком в типографии. В Тяньцзине у него не было семьи, однако к нему каждую субботу приходили на свидание родственники или друзья, приносили деньги и одежду. Люди говорили, что Лао Хэй, набирая речь какого-то важного лица, путем замены нескольких иероглифов резко изменил ее смысл. Еще говорили, что во время Великого похода Красной армии[36] он отпечатал обращение коммунистов к народу, призывающее соотечественников дать отпор японцам и спасти отечество. Это обращение вызвало у народа недовольство гоминдановским правительством. За все это его арестовали и осудили на двадцать лет каторги. В тюрьме он неоднократно подвергался избиениям, все тело его было в кровоточащих ранах, но ничто не могло сломить его волю и заставить покориться. Он говорил, что, когда защищаешь правое дело, то чувствуешь себя уверенно и смело. В тюрьме он продолжал писать статьи, передавая их тайком приходившим к нему на свидание посетителям. Эти статьи неизменно вызывали бешенство властей.

Он частенько рассказывал своим товарищам по заключению о необходимости борьбы с японскими захватчиками. Чжан Тянь-бао сразу почувствовал к нему расположение, и вскоре они стали сердечными друзьями.

Когда Чжан Тянь-бао посадили в тюрьму, у него были серьезные раны, и казалось, что он вот-вот умрет. Лао Хэй потратил много своих денег на лекарства, стремясь побыстрее вылечить его. Тянь-бао не мог есть тюремную пищу, и Лао Хэй кормил его своими продуктами. Тянь-бао был сильно растроган таким отношением. Он понял, что в мире есть и хорошие люди. «Если бы все люди были такими, как Лао Хэй, — думал он, — то весь мир мог бы стать лучше». Рассказав Лао Хэю свою печальную историю, Тянь-бао просил его помочь найти способ отомстить. Лао Хэй сообщил через своих знакомых Юй-чжэнь о судьбе ее мужа, и она пришла на свидание.

Дня три тому назад пришло письмо от старика из ночлежного дома, и Тянь-бао узнал, что жена с детьми пошла сама к Душегубу. С того дня он потерял покой, не мог ни есть, ни спать. Он спросил совета у Лао Хэя.

— Раз уж она пошла, — сказал Лао Хэй — то теперь остается только ждать результатов, а уж потом можно будет решать, что следует предпринять.

В этот день утром Тянь-бао советовался с Лао Хэем о том, как написать новую жалобу. Вдруг дверь камеры неожиданно открылась, надзиратель позвал Чжан Тянь-бао и втолкнул в камеру двух ребятишек. При виде их Тянь-бао остолбенел, но затем сердце его словно оборвалось: он понял, что случилось большое несчастье. Увидев отца, Сяо-ма и Шунь-мэй бросились с плачем к нему, прижались к его груди и рассказали о смерти матери. Это известие ножом вонзилось в сердце Тянь-бао. И отец и дети — все трое громко рыдали.

— Слезами делу не поможешь! — сказал Лао Хэй. — Надо с ними бороться!

— Нужно жаловаться! — зашумели другие арестованные. — Нельзя в Тяньцзине — попытаться в Баодине. Там не помогут — ехать в Нанкин и добиваться приема у самого Чан Кай-ши!

«Вот-вот, только на Чан Кай-ши вся надежда!» — с иронией подумал Лао Хэй, гневно сверкая большими черными глазами. Он предложил:

— Если жалобы ни к чему не приведут, то надо этого помещика убить!

— Их не переборешь! — сказал Тянь-бао.

— Ничего! — закричали все. — Вместе мы с ними сладим!

— Начнем с Тяньцзиньского городского суда! — заключил Лао Хэй.

Лао Хэй написал от имени Тянь-бао кассационную жалобу, а все политические подписали протест, в котором требовали пересмотра дела Тянь-бао, осуждения Лю У и Чжао Лю, расследования дела о Фэн-цзе, похорон тела Юй-чжэнь, а также возмещения материальных убытков Тянь-бао. И жалобу и протест Лао Хэй через своих людей переслал в суд.

Сяо-ма и Шунь-мэй, попав в тюрьму к отцу, почувствовали, что они не беззащитны. Однако при каждом воспоминании о матери они плакали, почти ничего не ели и не спали. Дети осунулись и исхудали. Лао Хэй помогал Тянь-бао ухаживать за ними. Прошло немного времени, и Сяо-ма и Шунь-мэй очень привязались к этому человеку. Лао Хэй тоже полюбил двух осиротевших ребятишек. Он каждый день покупал им на свои деньги что-нибудь вкусное, часто рассказывал сказки — словом, обходился с ними, как со своими родными детьми.

После подачи кассационной жалобы прошло пять дней. Наступило 9 декабря. На улице снова стояла теплая погода. Утром надзиратель принес повестку — Чжан Тянь-бао с детьми вечером вызывался в суд.

Тянь-бао ничего хорошего в суде пока не видел, поэтому и сейчас на сердце у него было тревожно.

— Что мне говорить в суде? — спросил он у Лао Хэя.

— Тебе не надо ничего выдумывать, говори судьям все как было. Не обращай внимания на ругань судьи, на запугивания, отвечай смело и спокойно! — Лао Хэй повернулся к Сяо-ма. — Сяо-ма, когда придешь в суд, как бы они тебя ни пугали, ничего не бойся! Я ручаюсь, что тебе ничего не сделают, детей моложе четырнадцати лет не имеют права судить — это предусмотрено законом! Поэтому ты четко и подробно расскажи им, как обманули твою сестру, как схватили отца и как довели до смерти мать!

— Это я на всю жизнь запомнил!

— То, что ты помнишь, — это еще не все, а рассказать обо всем этом на суде осмелишься?

— Осмелюсь! — твердо ответил Сяо-ма.

— Ну-ка, расскажи сначала мне, а я послушаю! — не успокаивался Лао Хэй.

Сяо-ма подробно рассказал про все бедствия его родителей. Лао Хэй остался доволен. Он видел, что Сяо-ма не по годам умен и смел.

Смерть Юй-чжэнь не принесла неприятностей семье Лю. Душегуба беспокоило только одно обстоятельство: не то, что могло быть новое судебное разбирательство, а другое — раз уж Чжан Тянь-бао решил бороться с ним до конца, то, вернувшись из заключения, он не пожалеет своего обидчика. Да и Сяо-ма вырастет и захочет рассчитаться с ним. У него от этих мыслей даже сердце заболело, и он ни днем ни ночью не находил себе покоя. Наконец он вызвал к себе Чжао Лю и сказал ему:

— Не идет у меня с ума этот младенец — сын Чжана! В нем теперь все зло! Надо это зло вырвать с корнем!

При упоминании об этом деле Чжао Лю весь задрожал.

— Ладно! — сказал он с ненавистью. — Непременно что-нибудь придумаю!

— Истратили столько денег, а он все еще живой! Как это так получается?

— Во-первых, денег истратили немного. А во-вторых, к надзирателям не так легко подступиться!

Душегуб от такого ответа рассвирепел, хватил кулаком по столу и гневно закричал:

— Ты уже это говорил! Потрать еще двести юаней, но надо этот корешок вырвать!

Скрипнула дверь, и вошел Лю Тан. Лицо у него было расстроенное. Он бросил портфель на стол и опустился на кушетку. Чиркнув спичкой, молча зажег сигарету и, нахмурив брови, затянулся.

— Что случилось? — испуганно спросил его отец.

— Этот Чжан снова подал кассационную жалобу! — сердито ответил Лю Тан.

— Что?! — испуганно вскрикнул Душегуб. — Куда он подал жалобу?

— В Тяньцзиньский городской суд! — ответил Лю Тан. — Накликали вы беду на свою голову! И меня впутали в эту историю. Не знаю теперь, что делать.

— Быстро придумай что-нибудь! — сердито закричал Душегуб на Чжао Лю.

— Это дело серьезное, сказал мне старший следователь. Давайте посоветуемся, как нам воздействовать на него, — сказал Лю Тан.

— А что он имел в виду? — вытянул шею Чжао Лю.

— Старший следователь мне строго сказал: «Старина Тан! Эта жалоба очень серьезная! Если ее переслать в Баодин, то получится большой шум, и мы можем проиграть дело!» Он имел в виду, что надо всеми способами отклонить жалобу, и сказал мне, чтобы я дома посоветовался…

— Сколько надо? — вытаращил круглые глазки Душегуб.

— Самое меньшее… — Лю Тан поднял вверх пять пальцев.

— Хм! — Душегуб словно подавился. — Если еще тратить такие деньги, то на что вы вообще способны? Надо действовать так, чтобы все шито-крыто было!

Чжао Лю поддержал Лю Тана.

— Господин Лю Тан прав! Если сейчас не истратиться, то вся наша репутация может полететь к чертям!

Душегуб весьма долго думал над всем случившимся, затем сказал:

— Ладно, тратьте! Курица улетела, так и яйца жалеть нечего! Знать бы заранее, что дело примет такой оборот, не стал бы я связываться с этим сумасшедшим!

— Быстрее готовь деньги, я пойду к следователю! — сказал Лю Тан. — Сегодня вечером это дело уже будет слушаться!

Душегуб велел Чжао Лю принести пятьсот юаней и передал их сыну. Тот не стал даже есть и поспешно ушел. А Лю У послал Чжао Лю за адвокатом.

Судебное заседание было назначено на восемь часов вечера. Но Лю Тан и адвокат пришли заранее. И только когда были сделаны все приготовления, в суд привезли «преступников» — Чжан Тянь-бао с детьми.

Охрана ввела Чжан Тянь-бао и ребятишек в ярко освещенный зал суда. Судьи — их было трое — уже сидели на своих местах. Нахмурив брови, они свирепо смотрели на подсудимых. В центре сидел председатель — высокий старик лет шестидесяти, с высохшим желтым лицом. Слева — уже знакомый нам Чжай Тянь-чжи, справа — какой-то белолицый толстяк. У стен зала стояли часовые.

Вся эта строгость и торжественность сначала немного устрашила Чжан Тянь-бао, но потом он подумал: «Чего мне бояться? Посмотрим, как пойдет дело?» Сяо-ма держался спокойно. У самой двери на скамейках сидело несколько газетных репортеров, что-то записывающих в блокноты. Увидев, что ввели Тянь-бао с детьми, они поспешно защелкали фотоаппаратами.

Чжан Тянь-бао и детей поставили с левой стороны от судейского стола, а справа сели Душегуб и Чжао Лю, за которыми расположились два адвоката, поминутно посматривающие на арестованных. При виде своих врагов Чжан Тянь-бао невольно стиснул зубы и нахмурил брови.

Старый судья вытянул голову и тонким высоким голосом почти пропел:

— Чжан… Сяо… ма!

Сяо-ма пристально смотрел на судью своими черными глазами и ничего не отвечал.

— Чжан… Сяо… ма! — снова пропел судья, вытаращив глаза.

Мальчик взглянул на отца, затем медленно вышел вперед и спросил:

— Что мне нужно делать?

Старый судья надел очки, внимательно посмотрел на мальчика и спросил:

— Сколько тебе лет?

— Десять.

— Твоя семья родом из какой местности?

— Из Цзинаня. От голода бежали в уезд Цзинхай и жили в усадьбе семьи Лю.

— А где вы остановились в Тяньцзине?

— В ночлежном доме «Процветание» на улице Сигуан.

— Сколько человек в вашей семье? Чем все занимаются?

— Сначала были папа, мама, старшая сестра, младшая сестра, — Сяо-ма, перечисляя всех, загибал пальцы, — и я. Все мы работали на Душегуба.

Старый судья нахмурился, сокрушенно покачал головой, замигал глазами и спросил:

— Кого ты называешь Душегубом?

— А разве он не Душегуб? — Сяо-ма показал рукой на Лю У, а потом на Чжао Лю: — А это Хитрый дьявол, еще у Душегуба есть жена, которую зовут «барыня». Их всех так прозвали крестьяне потому, что они очень плохие.

Старый судья при этом улыбнулся уголками рта, но тут же прикрыл лицо рукой. «Этот ребенок за словом в карман не полезет», — подумал он и взглянул на Душегуба и Чжао Лю. Оба они опустили головы и сидели красные как раки. Перья репортеров непрерывно скрипели. Некоторые фотографировали мальчика. Все отметили про себя его смелость и ум.

— Чжан Сяо-ма, — снова начал допрос старый судья, — как твоя старшая сестра попала в семью Лю? Почему говорят, что семья Лю обманом продала ее, и она умерла в публичном доме в Шэньяне? Почему твой отец ворвался в дом Лю и начал там избивать людей и бить вещи? Почему отравилась твоя мать? Ты обо всем этом знаешь что-нибудь?

— Я все знаю!

И Сяо-ма, как по книге, не сбиваясь, рассказал все, что произошло с того времени, как они бежали из Цзинаня, вплоть до того, как они все попали в тюрьму «Сиисо». Он рассказывал очень подробно и говорил целый час. Старый судья слушал рассказ мальчика, изумленно глядя на Сяо-ма. Душегуб и Чжао Лю во время показаний Сяо-ма сидели как на иголках. Оба они были в панике и в душе кипели от злости. Адвокаты тоже растерялись.

Старый судья протер очки и обратился к Душегубу:

— Лю У, вы слышали показания Чжан Сяо-ма. Вы можете их чем-нибудь опровергнуть?

Тот вынул носовой платок, медленно вытер пот со лба и, заикаясь, произнес:

— Все, что он говорил, от начала до конца гнусная клевета! Все это выдумки!

Чувствуя, что Душегуб больше ничего сказать не может, на помощь ему поднялся один из адвокатов:

— Я считаю, что показания Сяо-ма не соответствуют действительности. Ведь Сяо-ма нет еще и десяти лет, он обычный деревенский ребенок. А он так свободно, без запинки, отвечает на вопросы председателя судебного заседания. Я думаю, что это выступление мальчика было заранее подготовлено. Поэтому я считаю, что суд не должен принимать во внимание его показаний.

За ним поднялся второй адвокат:

— Я полагаю, что если даже все, что говорил нам здесь Чжан Сяо-ма, правда, то и в этом случае не было бы никакой вины семьи Лю, ибо Фэн-цзе была наемной работницей семьи Лю и, естественно, что они имели право послать ее туда, куда хотели. И если она, приехав на новое место, так низко пала, что, как говорил здесь Сяо-ма, попала в публичный дом, то о каком обмане можно было бы говорить? Но нам всем известно другое, а именно: Фэн-цзе, прибыв в Тяньцзинь в семью Лю, тяжело заболела и умерла. Таково истинное положение вещей. Об этом имеется запись в полицейском участке, есть свидетельские показания слуги Лю-эра. Чжан Тянь-бао и Чжан Сяо-ма утверждают, что Фэн-цзе будто бы продана семьей Лю в Шэньян и там покончила с собой. Но у них нет ни свидетелей, ни вещественных доказательств. Поэтому верить им нет оснований. У нас есть другие, доказанные факты: Чжан Тянь-бао ночью ворвался в дом к семье Лю, надругался над женщинами, устроил в доме настоящий разгром, вымогал деньги, кидался на всех с ножом. Если члены семьи Лю, защищаясь, и ранили Чжан Тянь-бао, то это вполне естественно. Суд, руководствуясь интересами охраны собственности и свободы граждан, а также интересами защиты государственного порядка и общественного спокойствия, приговорил преступника Чжана к семи годам каторжных работ. Этот приговор имеет большое значение для перевоспитания преступника. Однако преступник Чжан не только не осознал тяжести своего преступления, но, наоборот, подговорил свою жену Ван Юй-чжэнь пойти в дом Лю и там отравиться. Целью этого шага был шантаж и нанесение морального ущерба семье Лю. Чтобы покрыть свои преступные действия, преступник Чжан подал кассационную жалобу в Верховный суд. Поэтому я считаю, что во всем происшедшем нет никакой вины семьи Лю. Вся вина ложится на преступника Чжана. Суд имеет право отклонить кассацию преступника Чжана и обязан решить, не заслуживает ли он более сурового наказания! Только таким путем восторжествует правда, и обществу будет гарантирована безопасность!

Тянь-бао во время речи защитника окончательно вышел из себя. Как только тот кончил, он вскочил и гневно крикнул судьям:

— Я сужусь с Лю У и Чжао Лю, а что делают здесь эти двое? Почему они говорят за Лю У и Чжао Лю? Сколько им за это денег уплатили?

Старый судья сердито заморгал и стукнул кулаком по столу:

— Негодяй! Дикарь! Настоящий варвар!

— Все их хитрые выкрутасы ломаного гроша не стоят! — стоял на своем Тянь-бао.

— Это почему же? — злобно спросил председатель суда.

— А потому, что Лю У и Чжао Лю обманом продали Фэн-цзе в публичный дом в Шэньян, и это может подтвердить вся деревня. Письмо от Фэн-цзе тоже многие в деревне читали. А то, что Лю У сжег письмо, никакой роли не играет. Все это можно выяснить в деревне и в Шэньяне! Я пошел к семье Лю, чтобы мне рассказали о моей дочери, а они выгнали меня за дверь. Я дважды подавал жалобу в суд, но повестки на суд так и не получил. А когда я пошел третий раз «жаловаться во всеуслышание», то полицейские меня избили. Я был несправедливо обижен, и мне негде было высказать свою обиду. Я рассвирепел и пошел драться насмерть с Душегубом Лю. Я побил там людей, это правда, и готов за это отвечать! Но говорят, что я там бесчестил женщин, кого же это я обесчестил? Спросите их, пусть ответят! Говорят, что вымогал деньги, а где доказательства? Утверждают, что я бросался с ножом, а где мой нож? Кого я убил? Жена моя была в отчаянии, что я нахожусь в тюрьме, что у нее нет средств, чтобы жить и воспитывать детей… Поэтому она покончила с собой… Все это лежит на совести семьи Лю, и за все это они несут ответственность! Почему вы об этом у них не спросите?

Председатель помолчал с минуту, затем хлопнул рукой по столу и сказал:

— А если мы произведем расследование и твои показания не подтвердятся, тогда как?

— Если результаты расследования будут противоречить моим словам, то мы молча примем любой приговор. Приговорите нас к смерти, и мы не скажем ни слова!

Тогда председатель суда обратился к Сяо-ма:

— Если окажется, что ты говорил неправду, то тебе отрубят голову!

— Если я и отец сказали хоть одно слово неправды, то можете приговорить нас всех троих к смертной казни, и мы будем считать этот приговор справедливым! — выпрямившись, ответил Сяо-ма.

— И вы согласны предоставить суду гарантию, что в этом случае дело будет закончено?

— Согласны! — ответил Чжан Тянь-бао.

— Согласны! — подтвердил и Сяо-ма и тут же спросил: — А если мы окажемся правыми, тогда как?

Председатель суда сразу не нашелся, что ответить, и решил замаскировать замешательство гневом:

— Сначала подождем результатов расследования, а потом уже будем делать выводы! — И опасаясь, чтобы ему снова не задали какого-нибудь каверзного вопроса, он поспешно объявил: — Сегодня на этом слушание дела прекращается. Лю У и Чжао Лю могут вернуться домой и ждать вызова в суд, выезжать из Тяньцзиня не разрешается. Чжан Тянь-бао с детьми под стражей препровождаются обратно в «Сиисо». На этом сегодняшнее заседание суда считаю закрытым.

Публика начала расходиться. Чжан Тянь-бао хотел еще что-то сказать, но надзиратели поспешно вытолкали его с детьми из зала, усадили в тюремную машину, отвезли в «Сиисо» и снова привели в старую камеру для политических. Тянь-бао и Сяо-ма, увидев Лао Хэя и других арестованных, обрадовались им, как родным.

Когда отец и сын со слезами на глазах рассказали обо всем, что произошло в суде, Лао Хэй, негодуя в душе, внешне сохранял спокойствие и начал успокаивать Чжан Тянь-бао и Сяо-ма:

— Не надо расстраиваться, мы еще придумаем способ, как с ними справиться! Не стоит падать духом!

Отец и сын послушались его, вытерли слезы, затаили ненависть в сердце, а злобу сменили на решимость. Однако Тянь-бао в этот же день заболел. Он не пил и не ел, целыми днями метался в жару. С каждым днем он слабел. Сяо-ма и Шунь-мэй сидели все время около него и плакали. У него от этого на сердце становилось еще тяжелее, а болезнь прогрессировала с каждым днем.

Лао Хэй предпринимал всевозможные меры, чтобы вызвать врача, достать лекарства. Днем и ночью он ухаживал за больным, поил его и кормил. Кроме того, он присматривал за детьми и старался как мог узнать о положении дел в суде. Однако шли дни, а новостей никаких не было. Лао Хэй начал нервничать. Состояние Тянь-бао не улучшалось, дети целыми днями плакали и таяли прямо на глазах. «Неужели в суде это дело нарочно затягивают? Этого никак нельзя допустить!» — думал Лао Хэй. Посовещавшись со своими товарищами по камере, он подозвал к себе Сяо-ма и, посмотрев ему в глаза, спросил:

— Сяо-ма, историю твоей семьи ты хорошо помнишь?

— Дядюшка Хэй, я ее до самой смерти не смогу забыть!

Тогда Лао Хэй достал лист бумаги, карандаш и сказал:

— Давай рассказывай все, начиная с того дня, когда вы убежали от голода. Только не торопись, старайся не упустить ни одной мелочи. Чем подробнее ты расскажешь, тем лучше. И говори медленнее.

— Хорошо! — согласился Сяо-ма и начал говорить.

Лао Хэй очень внимательно слушал его рассказ и все записывал. Если что-нибудь было не ясно, он переспрашивал. Так продолжалось целый день и только к вечеру Лао Хэй кончил записывать рассказ Сяо-ма. Он тут же прочел записанное отцу и сыну и спросил:

— Все правильно?

— Правильно! — ответил Сяо-ма. — Дядя Хэй, а для чего ты все это записал?

— Потом узнаешь! — похлопал Лао Хэй мальчика по плечу.

Затем он показал написанное своим товарищам по камере и внес по их советам кое-какие поправки. После этого он еще раз написал текст кассационной жалобы Тянь-бао в городской суд и текст протеста заключенных. Эти документы подписали все заключенные их камеры. Поставили на них оттиски своих пальцев и Тянь-бао с сыном. В очередную субботу Лао Хэй сумел тайком передать эти документы через пришедшую к нему на свидание женщину в редакцию одной из городских газет.

Прошло дня три-четыре, и вот все документы были опубликованы в газете. Поднялся огромный скандал. Сразу же откликнулось много общественных деятелей. Статья вызвала возмущение среди жителей города. Ее перепечатали все прогрессивные газеты страны. Даже правительственные газеты под давлением общественного мнения вынуждены были откликнуться на это событие, постаравшись, правда, несколько смягчить факты. Некоторые прогрессивные деятели опубликовали в газетах статьи, требующие, чтобы правительство дало указание Тяньцзиньскому городскому суду о пересмотре дела Чжана и Лю. Авторы этих статей требовали освободить Чжан Тянь-бао и детей, а Лю У и Чжао Лю, виновных в гибели Ван Юй-чжэнь и Фэн-цзе, привлечь к ответственности. Некоторые газеты требовали, чтобы семья Лю возместила материальный ущерб и чтобы Лю и Чжао за убийство трех человек (считая и неродившегося ребенка) были присуждены к смертной казни.

С того дня, как рассказ о трагедии семьи Чжана был впервые опубликован в газете, самыми бойкими местами по продаже газет стала площадка у входа в суд и улица, где жила семья Лю. Сюда сходились мальчишки-газетчики со всего города и подымали многоголосый шум. Полицейские как-то избили несколько продавцов газет, но владельцы этих газет привлекли их к ответственности. Поэтому полицейские теперь не осмеливались трогать маленьких газетчиков, которые выстраивались под окнами дома Лю и, размахивая газетами, кричали: «Покупайте газеты! Покупайте газеты! Новое сообщение: Лю У и Чжао Лю обманом продают детей! Они торговали девушками и довели до смерти трех человек! Покупайте газеты!», «Свежие газеты! Чжан Тянь-бао взывает о помощи!»

У дома Лю собиралась большая толпа, люди читали газеты, многие выкрикивали ругательства. У дома с раннего утра стоял такой шум, что Лю У и Чжао Лю не могли спокойно ни спать, ни есть. Они прочно запирали двери и не смели и носа высунуть на улицу. Душегуб приказал слугам по утрам скупать у дома все газеты. Каждый день в шесть часов утра, когда первые разносчики с полными сумками газет появлялись у дома, Чжао Лю подымал слуг и посылал их на улицу скупать газеты. Но и это не помогало — все равно многие газеты попадали в руки окрестного населения. Душегуб уже не мог ждать, он постоянно связывался с судом, но и оттуда никаких новостей не поступало. Председатель суда написал ему в конфиденциальной записке:

А кампания протеста принимала все больший размах. В редакции газет и в городской суд поступали тысячи писем протеста. Под давлением общественного мнения суд, наконец, вынужден был опубликовать в газетах следующее сообщение:

Чжан Тянь-бао и Лао Хэй, узнав об этом сообщении, очень обрадовались. Им показалось, что наконец-то разошлись тучи и над ними показалось яркое солнце. Радовались и остальные заключенные. Все ждали пересмотра дела. Чжан Тянь-бао даже почувствовал себя лучше, а Сяо-ма и Шунь-мэй целыми днями весело улыбались. Словом, все политические надеялись на удачу.

Дня через три после этого утром надзиратель вызвал Чжан Тянь-бао с детьми, и их снова в машине повезли в суд. Когда они в сопровождении полицейских вошли в зал суда, со всех сторон засверкали магниевые вспышки, защелкали фотоаппараты репортеров. За судейским столом сидели трое прежних судей. Душегуб и Чжао Лю находились уже в зале.

Председатель суда объявил заседание открытым и сделал следующее заявление:

— Ознакомившись со всеми обстоятельствами настоящего дела, суд пришел к следующему выводу: Чжан Тянь-бао ночью ворвался в дом Лю и устроил там дебош с избиением людей. За это он на основании закона был приговорен к каторжным работам. Но, учитывая его несознательность, тяжелое положение семьи и то, что некому воспитывать его детей, суд решил отнестись к нему снисходительно, отменить указанный приговор и освободить Чжан Тянь-бао с детьми из-под стражи. Суд признает Лю У и Чжао Лю невиновными в том, что жена Чжан Тянь-бао — Ван Юй-чжэнь покончила с собой. Однако, принимая во внимание, что Чжан Тянь-бао является работником семьи Лю и что он не имеет средств на похороны жены, суд обязывает семью Лю похоронить жену Чжан Тянь-бао за свой счет. Следствие, проведенное лично старшим следователем, подтвердило, что дочь Чжан Тянь-бао — Фэн-цзе действительно умерла от тяжелой болезни. Исходя из этого, суд считает необоснованным обвинение Лю У и Чжао Лю в том, что они продали Фэн-цзе. Настоящим суд постановляет больше к этому делу не возвращаться. — Председатель окончил чтение, снял очки и спросил: — Чжан Тянь-бао, вы с сыном согласны с решением суда? Если намерены еще жаловаться, я вынужден буду снова отправить вас в «Сиисо»!

Услышав решение суда, Чжан Тянь-бао решил было не соглашаться с ним, но потом понял, что другого выхода нет. «И в суде и вне его — повсюду у семьи Лю свои люди, — думал он. — Как ни старайся, а выше их не прыгнешь! Никуда тут не денешься! Не согласишься, так еще большую беду наживешь. Сначала выйду из тюрьмы, а там представится случай — отомщу им. Это сделать никогда не поздно!» И он ответил:

— Раз уж вы так решили, то хоть я и не согласен, а все равно должен сказать, что согласен!

Председатель сердитым движением надел очки и начал отчитывать Чжан Тянь-бао:

— Ты эти слова не от чистого сердца говоришь! Статья восьмая Конституции Китайской республики[37] гласит: «Граждане Китайской Республики равны перед законом». Все граждане имеют свободу слова и право подачи жалоб. Мы приняли решение в полном соответствии с законом и не хотим ущемлять твоих прав! Так, в конце концов, ты согласен или нет?

Чжан Тянь-бао ничего другого не оставалось, как согласиться. Он подавил в себе новую вспышку гнева и ответил:

— Считайте, что мы с сыном согласны!

Председатель суда еще с минуту смотрел на Чжан Тянь-бао, а затем повернулся к Лю и Чжао:

— А вы согласны?

Естественно, что Лю и Чжао, при прямом участии которых этот приговор был составлен, согласились. Но Лю У притворился для видимости недовольным:

— Я подчиняюсь! Раз председатель суда так решил, то я подчиняюсь, — он сделал недовольное лицо и скривил губы. Оглянувшись на репортеров, он добавил: — Хотя со мной обошлись несправедливо!..

Председатель суда приказал Тянь-бао и Сяо-ма поставить оттиски пальцев под текстом приговора, попросил Лю У и Чжао Лю тоже приложить свои печатки[38] и объявил заседание суда закрытым.

Когда надзиратель выпустил Тянь-бао с детьми из помещения суда, было уже далеко за полдень. Тянь-бао чувствовал себя очень плохо, к тому же яркие лучи солнца, которого он давно не видел, ослепили его, и он бессильно прислонился к стене. Отдохнув, они медленно двинулись в путь. На душе у них было очень тоскливо. Они приостановились и низко поклонились в ту сторону, где находилась тюрьма «Сиисо» — воспоминание о Лао Хэе и других заключенных вызвало у них слезы. Затем они понуро двинулись по направлению к ночлежному дому «Процветание».

А тем временем Душегуб и Чжао Лю вместе со всеми членами суда взяли рикш и направились в ресторан на территории английской концессии, чтобы банкетом отпраздновать свою победу.

Чжан Тянь-бао с детьми шел к ночлежному дому, шел очень медленно и добрался туда только к вечеру. Когда они вошли, хозяин принял их за нищих и закричал:

— Убирайтесь! Что вам здесь делать? Уходите!

— Это я, хозяин, ты разве меня не узнаешь? — протянул к нему окоченевшие руки Чжан Тянь-бао, недоуменно глядя на него.

— Ай-й-я! Да это никак старина Чжан! — вскрикнул хозяин, повнимательнее всмотревшись в пришельцев.

Действительно, Тянь-бао узнать было трудно: худой, с пожелтевшим лицом, обросший волосами, с горящими глазами, он напоминал злого духа. Хозяин посмотрел на худых оборванных ребятишек, сердце его дрогнуло и он спросил:

— Старина Чжан! Что с тобой стряслось?

У Тянь-бао по щеке скатились две скупые слезинки, руки его задрожали и, посмотрев на хозяина, он с горечью ответил:

— Э-эх! Одним словом всего не скажешь!

Так ничего и не поняв, хозяин проводил Тянь-бао в заднюю часть дома, открыл дверь номера, который они занимали раньше, и сказал:

— Вы так долго не возвращались, что я уже собирался пойти заявить в полицейский участок.

Чжан Тянь-бао с помощью Сяо-ма взобрался на кровать, лег и, вытянувшись во весь рост, закрыл глаза. Лицо и шею его покрывали крупные, как бобы, капли пота. Он расстегнул одежду, из его горла послышался хрип.

— Уже зима — ты не простудился ли? Помереть ведь в таком состоянии недолго! — посочувствовал ему хозяин.

Чжан Тянь-бао раскрыл глаза, взглянул на него, снова бессильно закрыл их и промолвил:

— Неважно, смерть только избавит меня от мучений! Сяо-ма, дай-ка мне холодной воды!

— У меня есть остывшая кипяченая вода, я сейчас принесу! — хозяин вышел и тут же вернулся с водой.

— Я, наверно, умру от жажды! — сказал Тянь-бао, взял из его рук чашку и стал жадно пить воду.

Сяо-ма и Шунь-мэй, словно приблудные цыплята, вобрав головки в плечи, с испуганными личиками прижимались к кровати отца.

Хозяин знал из газет о процессе Тянь-бао, однако всего он так и не понял, поэтому ему не терпелось разузнать это от самого Тянь-бао.

— Так что же все-таки произошло? — снова спросил он.

Но Чжан Тянь-бао только махнул рукой и ничего не ответил. За все свои пятьдесят лет жестокой, горемычной жизни он привык не бояться трудностей, старался не лезть на рожон и всегда был кротким и сдержанным. Однако своего он не уступал, и ему пришлось до дна испить горькую чашу бедности. За всю жизнь никто, кроме Лао Хэя, не хотел выслушать его накипевших в душе обид, и они так и оставались невысказанными. Он хорошо знал, что хозяин не поймет его, ибо тот думал только о наживе, а не о людях. Поэтому он ничего ему не ответил. Правда, Сяо-ма все-таки рассказал хозяину суть дела в нескольких словах.

Фамилия хозяина была Ли, происходил он, как и Чжан Тянь-бао, из уезда Цзинань провинции Шаньдун. Лет тридцать назад, когда ему не было еще и двадцати, он потерял родителей и приехал в Тяньцзинь, где и устроился работать в этот ночлежный дом. Старому хозяину в то время было уже за пятьдесят, но он был бездетным холостяком. Ему понравился молодой Ли, и он сделал его своим приемным сыном. А после смерти старого хозяина Ли стал владельцем ночлежного дома. Теперь он все свои силы вкладывал в приобретение денег, стремясь разбогатеть и стать «большим хозяином». И так этот вначале искренний, скромный и простой человек постепенно превратился в дельца, преклоняющегося перед деньгами. Когда Сяо-ма рассказывал ему трагическую историю своей семьи, он и сочувствовал им, и жалел их, и ненавидел Лю У и Чжао Лю — людей «высшего общества». И в то же время его не оставляла мысль о том, что Чжан Тянь-бао, который сейчас оказался нищим, не сможет заплатить ему за пищу и жилье. Но все же у него не подымалась рука, чтобы выгнать их за дверь.

— В наше время бедняку нельзя судиться. Не зря пословица гласит: «Если ты прав, но у тебя нет денег — в ямынь и не суйся!» Терпи — в этом основная заповедь нашей жизни!

Чжан Тянь-бао очень не любил этого слова «терпи». Он с трудом открыл глаза, посмотрел на хозяина и сердито сказал:

— Всего не перетерпишь! Если ты людям бьешь челом, а они в ответ тебя колотят чем попало, то такое трудно долго стерпеть.

Хозяин привык наживать деньги с кроткой улыбкой на устах. Чувствуя, что Тянь-бао сильно разволновался, он не стал с ним спорить.

— Конечно, — согласился он. — Никому не хочется быть безмолвным рабом! — и вышел из комнаты, подумав про себя: «Вовремя сказанные приятные слова всегда успокаивают человека!»

Чжан Тянь-бао, лежа в забытьи, услышал, что Шунь-мэй просит есть. Он пошарил у себя по карманам — пусто, нигде не завалялось ни гроша. Вдруг Сяо-ма сказал: «Папа, у меня есть юань».

Чжан Тянь-бао изумленно открыл глаза и увидел, что Сяо-ма действительно держит в руках ассигнацию с летящей лошадью. Он повернул к сыну лицо и спросил:

— Ты где взял деньги? Мы скорее с голоду умрем, чем украдем что-нибудь!

— А я и не воровал! — поспешно ответил сын и объяснил: — Это мама положила мне в карман.

Сяо-ма совсем забыл об этих деньгах. Сначала, когда умерла мать, было не до этого, затем, в тюрьме, их подкармливал Лао Хэй. И только сейчас, увидев, как отец шарит по карманам, Сяо-ма вспомнил об этом юане.

Чжан Тянь-бао притянул к себе детей и прижал их к груди. Этот юань с новой силой напомнил ему о любимой жене. А у Сяо-ма перед глазами стоял последний вечер, проведенный вместе с матерью. До сих пор в его ушах звучал ее голос, он не забыл ни слова из того, что она тогда говорила: «Сынок, запомни их, это они убили твою мать! Пусть не будет им пощады!» Сяо-ма скрипнул зубами, сжал кулаки и еще раз громко поклялся:

— Мама! Спи спокойно! Я непременно отомщу за тебя!

— Правильно, сынок! Обязательно надо отомстить за мать! — Тянь-бао посмотрел в окно и твердо сказал: — Когда вырастешь, то за все зло — мсти, а за добро — плати добром! Душегуб, Чжао Лю и эти ублюдки из суда — наши смертельные враги! С ними надо бороться только мечом и копьем! Они должны заплатить своей кровью, своей жизнью! — Сяо-ма согласно кивнул головой, а Тянь-бао продолжал: — Есть, конечно, и хорошие люди, такие, как Лао Хэй, тетушка Чжао, дядюшка Го У, Да-бао и его отец, Сяо-ло… Если у них случится беда и они будут нуждаться в нашей помощи, ничего для них не жалей — последнюю рубашку с себя продай, а помоги! Если бы не Лао Хэй, то мы до сих пор сидели бы в тюрьме! — И он замолчал, задумавшись.

Тем временем уже совсем стемнело. У Тянь-бао поднялся жар, он страшно ослаб. Немного придя в себя, он снова обратился к Сяо-ма:

— Эти деньги для нас просто спасение! Надо прежде всего поесть. Позови-ка сюда хозяина!

Хозяин Ли пришел очень неохотно, он думал, что Чжан Тянь-бао сейчас попросит еду и денег в долг.

— Вы приготовьте нам две чашки супу, — попросил Тянь-бао, но, видя, что хозяин молчит, достал юань и подал ему: — Получите за суп, а сдачу верните.

Увидев деньги, хозяин сразу же заулыбался, лицо его просветлело.

— Оставьте деньги пока себе, у меня нет сдачи, да сейчас и неважно, есть у вас деньги или нет.

— В будущем мы все равно не обойдемся без вашего кредита, поэтому надеемся, что вы не оставите нас своим вниманием! — в тон хозяину сказал Тянь-бао, понимавший, что не будь этого припасенного Юй-чжэнь юаня, им уже сегодня пришлось бы обращаться к хозяину за помощью.

— Конечно, об этом и говорить не стоит! — ответил хозяин и вышел из комнаты.

Как говорит пословица, люди боятся четырех напастей: население — бесчинства солдат, чиновники — потери должности, бедняки — болезней, богачи — разбойников. Чжан Тянь-бао был прикован к постели болезнью, дети — еще маленькие и не могли ухаживать за отцом, а родственников здесь у них не было. К тому же денег у них осталось очень мало — еле-еле хватит на несколько дней. Поэтому врача позвать они не могли. Кроме того, надвигалась зима, а одежда у них «была подбита ветром». Словом, им угрожал и голод и холод. Из головы Тянь-бао ни днем ни ночью не шли мысли о жене и детях. Каждая мысль о бедных детях, которым не на кого опереться, острой болью отдавалась в его сердце. Его мучило сознание того, что он не отомстил ни за смерть дочери, ни за гибель жены. Поэтому его состояние день ото дня ухудшалось. Болезнь отца сильно беспокоила Сяо-ма. Ему приходилось ухаживать за отцом и присматривать за сестренкой. А Шунь-мэй все время плакала и звала мать. Сяо-ма, стиснув зубы, нес свалившуюся на его плечи тяжелую ношу.

Юань они разменяли и решили растянуть на месяц. Ели только лепешки из кукурузной муки, пили только воду. Так трудно протянуть даже несколько дней, а не то что месяц. Но вот прошел месяц, и деньги кончились. Состояние Тянь-бао не улучшилось, он очень волновался, ему казалось, что он все время горит в огне.

Отец и дети почти ничего не ели — им оставалось теперь только просить помощи у хозяина ночлежного дома. Чжан Тянь-бао послал сына за ним.

— Хозяин Ли, деньги наши кончились, — начал он без обиняков и закрыл глаза, потом, передохнув, продолжал: — Мы просим помочь нам в беде и кормить нас в долг. А когда я поправлюсь, я заработаю денег и возвращу вам долг.

Хозяин понял, что сейчас неудобно отказывать, однако счел нужным сказать:

— Старина Чжан, конечно, немного я вам могу помочь, только у меня ведь доходы ничтожные! Сейчас такие высокие налоги, что я и своих затрат не оправдываю!

Эти слова хозяина больно укололи Чжан Тянь-бао, он чувствовал себя так, словно ему нанесли пощечину. «Не успел еще рта открыть, а уже об убытках говорит!» — подумал он с болью, но вслух сказал другое:

— Я послал брату письмо, думаю, что он пришлет нам деньги.

Услышав, что Тянь-бао вскоре получит деньги, хозяин решил, что несколько дней он может без убытка для себя покормить их в кредит, и поэтому поспешил сказать:

— Старина Чжан, ты не так меня понял. Я не боюсь, что ты не отдашь мне долг, я просто сказал так, чтобы ты поискал какой-то выход из создавшегося положения, а просьба твоя не так уж обременительна для меня! — Он повернулся к Сяо-ма: — Пара-другая мисок супа в конце концов ерунда. Сяо-ма, пойдем со мной.

Вскоре Сяо-ма вернулся с двумя мисками супу и поставил одну перед отцом. Тянь-бао сделал глоток и сразу же почувствовал, что это не суп, а вода, которой мыли котел после приготовления обеда. Ему стало обидно и тяжело.

Сяо-ма и Шунь-мэй уселись около своей миски и стали есть. Но после первых же ложек Сяо-ма удивленно спросил:

— Обычно он приносил свежий суп, а почему сегодня дал какие-то остатки?

Отец посмотрел на Сяо-ма, который не догадывался о настоящей причине перемены отношения к ним хозяина, и объяснил:

— Все его внимание к нам объяснялось тем, что у нас были деньги. Но как бы там ни было, если он перестанет давать нам эту похлебку в долг, мы будем голодать!

Так прошло еще больше месяца, они были уже должны хозяину больше юаня. Денег от Тянь-и не было, и сам он не приезжал. Вначале хозяин, давая им в долг пищу, рассчитывал на то, что остатки пищи, которые они съедят, в скором времени превратятся в деньги. Однако денег не было, а долг увеличивался. Тянь-бао чувствовал себя все хуже — это серьезно начало беспокоить и хозяина. Если вначале он, заходя в их комнату, спрашивал: «Ну как самочувствие? Лучше? Писем от брата нет?», то теперь, подходя к постели Тянь-бао, он начинал сетовать на жизнь: «Ай-яй-яй, все день ото дня дорожает! Как бы мне не пришлось закрыть мое заведение! Самому скоро придется просить кредита!»

Тянь-бао молча выслушивал эти слова, ранившие его прямо в сердце, но, не имея возможности отдать долг, он предпочитал ничего не отвечать хозяину. Однажды Сяо-ма с сестренкой собрался идти гулять. Только они вышли из комнаты, как услышали собачий визг и голос хозяина, бьющего свою собаку. Та с громким лаем бросилась к двери и испугала Тянь-бао. Хозяин бил собаку и ругался:

— Я выгоню тебя, иди теперь объедай других! Ты меня скоро по миру пустишь! Ах ты, бессовестная?

Собака вызвала у Сяо-ма чувство жалости, и он стал просить хозяина:

— Господин Ли, она ведь не трогает вас, зачем же вы ее бьете?

— Я ее выгоню! — зло крикнул хозяин. — У меня нечем ее кормить — у меня нет скатерти-самобранки!

Сяо-ма не понял смысла всего сказанного хозяином и, рассердившись, вернулся с сестрой обратно в номер. Он сразу же заметил, что отец чем-то расстроен, и спросил его:

— Папа, ты почему сердишься?

— Глупый мальчик! — с трудом ответил Тянь-бао. — Разве ты не слышал? Это ведь нас ругал хозяин!

При этих словах Сяо-ма хотел было броситься к хозяину, но отец удержал его. «Я уже не маленький, — подумал Сяо-ма, — и должен как-то помочь отцу. В деревне дядя Го У рассказывал мне немало сказок, в которых дети всегда находят способ помочь больным родителям. А тут папе все хуже и хуже, задолжали много денег хозяину, даже в глаза людям стыдно смотреть. Лучше уж мне с Шунь-мэй пойти просить милостыню, чем слушать такие попреки!» — и, глотая слезы, он сказал отцу:

— Папа, мы пойдем просить милостыню!

Услышав эти слова, Тянь-бао посмотрел на сына, вытянул похолодевшую руку и погладил Сяо-ма по голове:

— Сынок, если вдвоем пойдете просить милостыню, то я буду очень волноваться: на улице так много повозок и лошадей!

— Папа, разве ты не говорил мне, что человек может быть нищим, но не скуден духом? Ты будь спокоен, я сначала один схожу попробую, а если дело пойдет хорошо, то возьму с собой и Шунь-мэй.

— Какое уж тут спокойствие, сынок! — взяв его за руку, ответил Тянь-бао.

— Папа, как бы тяжелым ни был кусок нищего — он куда лучше, чем взятый в долг! Никто не будет бранить собак, а указывать на нас!

Чувствуя решимость мальчика и не найдя никакого другого выхода, Тянь-бао согласился:

— Что ж, иди попытайся!

Итак, Сяо-ма твердо решил милостыней прокормить отца и сестру. Он в этот же день вечером пошел к хозяину и попросил у него небольшую корзинку. Не спросив, зачем она ему, хозяин дал Сяо-ма корзинку. Вспомнив неожиданно о старике, Сяо-ма решил пойти посоветоваться с ним и спросил хозяина:

— Где тот старый господин?

— А зачем он тебе? — невесело ответил хозяин. — Через несколько дней после того, как вы ушли с матерью, он тоже ушел и больше не возвращался. Кто его знает, может, под лошадь попал, а может быть, с голоду умер…

Сяо-ма рассказал отцу об этом, и они вместе погоревали о старике.

На рассвете следующего дня Сяо-ма помог умыться отцу, умыл сестренку, выпросил у хозяина для них кипятку и приготовился уходить.

— Сяо-ма, ты на улице будь осторожнее! — предупредил его отец.

— Хорошо! — ответил Сяо-ма, взял корзинку, палку, чтобы отбиваться от собак, и ушел.

Утренняя улица напоминала замерзшую реку, шаги Сяо-ма гулко отдавались в тишине. Испытывая сильный голод, он шел по холодной пустынной улице и размышлял: «Просить милостыню мы умеем, в позапрошлом году, когда мы от голода бежали в Цзинхай, тоже ведь нищенствовали. Но я не знаю, как в Тяньцзине принято просить милостыню. Как жаль, что старик куда-то пропал».

По правде говоря, эта проблема его не очень беспокоила. «Сейчас не я один прошу милостыню, — подумал он. — Таких много. Подожду немного, посмотрю, как они это делают, и сам начну!» И он по обледенелой улице поспешно уходил подальше от ночлежного дома, опасаясь, как бы его не увидел хозяин. Отойдя на довольно большое расстояние, он уселся на каменных ступеньках какого-то дома и стал поджидать других нищих.

Вскоре на улице появился какой-то мальчик, одного возраста с Сяо-ма. В руках у него были мешочек и бамбуковая трещотка. Подойдя к одним дверям, он завертел трещоткой, и выглянувший человек сунул ему медяк. Видевший это Сяо-ма понял, что в городе нищему дают не лепешки, как в деревне, а деньги. Его беспокоило только то, что у него нет трещотки, но потом он решил пользоваться вместо нее корзиной и палкой. Так и сделал. Заметив, что он пользуется вместо трещотки такими примитивными инструментами, многие улыбались и сочувствовали мальчику. Поэтому дела его шли сравнительно успешно. До вечера он обошел больше сотни домов, сильно устал, охрип, но зато у него было семь медяков. Он целый день ничего не ел, но не посмел истратить на себя ни полгроша. Вернувшись в ночлежный дом, он все деньги с радостным видом отдал отцу. Хотя при виде принесенных сыном денег Тянь-бао улыбнулся, однако на душе у него было очень тяжело. Если бы не его болезнь и не смерть матери, разве он допустил бы, чтобы его сын нищенствовал?

— Ты что кушать будешь? — спросил у отца Сяо-ма. — Я пойду куплю тебе.

Тянь-бао посмотрел на Шунь-мэй и сказал:

— Она весь день голодает, ты раньше накорми ее.

Шунь-мэй еще не было и трех лет. После смерти матери она питалась только рисовым отваром и теперь выглядела, как маленький больной утенок. Сяо-ма обнял ее и спросил:

— Проголодалась? Сейчас брат принесет тебе покушать.

Шунь-мэй в ответ ничего не сказала. Она посмотрела на отца, на брата, затем опустила головку и заплакала. Сяо-ма успокоил ее и снова спросил отца:

— Я иду за едой, что тебе купить?

— Купи супу, — попросил отец.

Сяо-ма вместе с Шунь-мэй пошел к хозяину, отдал ему три медяка и попросил налить супу.

— Ты где это деньги стащил? — спросил удивленный хозяин.

— Разве я украл ваши деньги? — зло вопросом на вопрос ответил Сяо-ма. — И почему вы решили, что мои деньги краденые?

— Тогда откуда же ты их достал?

— Я эти деньги выпросил! Милостыню собирал!

— А может, у вас появились деньги да вы не хотите отдавать мне долг?

— Если не верите, пойдемте завтра вместе со мной — убедитесь!

Хозяин и верил мальчику и нет. Но супу он ему налил. «Завтра разузнаю, куда ходит этот постреленок!» — решил он после ухода мальчика.

Сяо-ма отнес отцу супу и пошел за лепешками для Шунь-мэй. Два медяка он истратил на лепешки, а два припрятал на завтра. Хотя Сяо-ма и сам был сильно голоден и не отказался бы купить покушать и себе, он решил все же оставить эти деньги, чтобы утром покормить отца и сестренку. Мальчик туже затянул поясок, напился воды и пошел кормить Шунь-мэй.

Чжан Тянь-бао взял свою миску, но, увидев, что сын ничего не ест, спросил:

— Сяо-ма, а ты почему не кушаешь?

— Я уже поел, когда ходил по дворам! — поспешно ответил Сяо-ма.

— Что же ты ел? — с недоверием продолжал Тянь-бао.

— В одной купеческой семье меня накормили остатками супа, да ты смотри, — он похлопал себя по полному воды животу. — Полно, больше уже не лезет — скоро живот лопнет! — Ему вдруг пришло в голову, что это выглядит не очень красиво — сам где-то ел, а отец и сестренка в это время голодали, и он добавил: — Хорошие люди попались, но у меня не было миски, чтобы попросить у них супу с собой.

Тянь-бао удовлетворился ответом и больше ничего не спрашивал. Покушав, Тянь-бао почувствовал, как по его телу разливается блаженное тепло, и задремал.

Сяо-ма примостился около отца, а Шунь-мэй положила голову на грудь брату. Ночь была холодной, рваное одеяло не грело, а снизу сквозь протертую циновку поддувал ветер — от холода они теснее прижимались друг к другу. А на улице завывал и кидал в окно хлопьями снега северный ветер.

На рассвете Сяо-ма на два сэкономленных медяка купил отцу поесть, а сам с Шунь-мэй, взяв палку и корзинку, снова отправился просить милостыню. Заспанный хозяин вышел из своей комнаты, чтобы открыть им наружную дверь. Сейчас он поверил, что вчерашние деньги были действительно милостыней, собранной Сяо-ма. При виде этих несчастных маленьких ребятишек и при мысли о больном Тянь-бао в хозяине на миг заговорила совесть. Но тотчас же вспомнив об их долге, он отрицательно покачал головой, бормоча про себя:

— Нет, таких людей слишком много! Ничем им не поможешь!

В этот день Сяо-ма узнал, что общество Красного Креста открыло где-то благотворительную столовую. Вечером, уложив спать отца и сестру, Сяо-ма узнал у хозяина адрес этой столовой. На рассвете следующего дня он вместе с сестрой пошел ее разыскивать. Около столовой толпилось много людей. Когда начали выдавать суп, поднялась невообразимая давка. В толпе Шунь-мэй отдавили ноги, она потеряла свои туфельки и все время хныкала. С большим трудом Сяо-ма в середине дня протиснулся к окну выдачи, но суп уже окончился. Брат и сестра горько расплакались, но ничего не оставалось, как снова идти за милостыней. Только поздно вечером они вернулись в ночлежный дом. С этого дня они ежедневно вставали в полночь и шли в очередь за благотворительной похлебкой. Вернувшись, разогревали ее и кормили отца. Тот с трудом делал глоток-другой и бессильно откидывался на подушку. Сяо-ма кормил сестру и снова один отправлялся выпрашивать милостыню. В эти походы он сестренку с собой не брал, опасаясь, что она не вынесет длинного пути. Так день за днем тянулась эта мучительная зима.

Все большая печаль охватывала сердце Тянь-бао. Ему становилось хуже. Сердце его обливалось кровью, когда он думал, что с детьми может произойти какое-нибудь несчастье. Его тело пылало огнем, и он уже не находил в себе сил, чтобы подняться с постели. По ночам в забытьи он звал жену и Фэн-цзе, грозил смертью Лю У и Чжао Лю.

Все большее беспокойство овладевало и хозяином ночлежного дома. Иногда он подумывал о том, чтобы выгнать семью Тянь-бао, но боялся, что так может потерять деньги, которые те были ему должны. Их день ото дня увеличивающийся долг не давал ему покоя, да к тому же неизвестно было, когда, наконец, поправится Тянь-бао. Поистине он сейчас, как говорят, «ежа в руках держал» — и бросить жалко и в руках оставлять больно! Он часто подходил к постели Тянь-бао и обиняками бранил его за бедность.

Сегодня вечером после того, как Сяо-ма ушел вторично, хозяин снова пришел к Тянь-бао.

— Старина Чжан, — начал он, — поскорее придумай что-нибудь! Я ведь не твой сын!

Тянь-бао молча выслушал этот очередной упрек. «Не зря говорят, что когда ешь чужое, то рот сужается, а когда пользуешься чужим — руки укорачиваются», — подумал Тянь-бао с горечью и ничего не ответил на слова хозяина.

— Старина Чжан, что же ты притворяешься глухонемым! — не отставал от него хозяин. — Я же ни к чему не принуждаю тебя. Но ты сам подумай: чувствуешь ты себя по-прежнему плохо, врача позвать не на что, Сяо-ма каждый день ходит побираться, и если бы не это, то вы бы голодали. То, что вы живете у меня и не платите, не так уж важно. Но если с тобой случится несчастье, то кому я передам твоих детей? Почтенный Чжан, прошу тебя подумать обо всем этом.

Слова хозяина затронули самое больное место Тянь-бао, он громко зарыдал и, вытянув свои худые руки, ухватился за руку хозяина.

— Ай-яй-яй! Какие у тебя холодные руки! — удивленно воскликнул хозяин и подумал про себя, что Тянь-бао умрет в ближайшее время.

— Хозяин Ли! Прошу тебя, успокойся! Даже если я умру, то все равно твои деньги не пропадут!

В это время с полной корзинкой вошел Сяо-ма. Уже совсем стемнело. Сяо-ма сегодня повезло: он собрал восемь медяков и целую корзинку овощей, на лице его играла улыбка. Увидев разгневанного хозяина и залитое слезами лицо отца, он догадался, что хозяин снова требовал уплаты долга. Широко раскрыв глаза, он крикнул хозяину:

— Там у вас собака стащила что-то на кухне!

Тот выбежал из комнаты, ругаясь на ходу. Сяо-ма рассмеялся, подхватил на руки Шунь-мэй и пошутил:

— Ты посмотри, сестренка, собаку еще и не ударили, а она уже убежала!

В ответ Шунь-мэй залилась громким смехом.

— Не смей больше этого делать! — строго сказал сыну Тянь-бао. — Нехорошо людей ругать, не наше это дело!

— Не сердись, папа, — подавив улыбку, сказал Сяо-ма. — Я исправлюсь.

Сяо-ма сварил принесенные овощи с мясом и стал кормить отца и сестру, сам на этот раз тоже немного поел. Чувствуя в овощах запах мяса, Тянь-бао сегодня съел несколько больше, чем обычно. Поистине «голодному и о́труби слаще меда, а сытому и мед в горло не лезет»!

— Почему же дядя Тянь-и не приедет проведать нас? — спросил Сяо-ма.

— Он работает на людей, — глубоко вздохнув, ответил Тянь-бао, — и люди им распоряжаются. Он не хозяин сам себе. Да если бы он и приехал, что бы от этого изменилось!

— Душегуб обещал купить маме гроб, как ты думаешь, купил он его? — снова задал вопрос Сяо-ма.

— Ему пообещать ничего не стоит! Только успевай слушать! Сынок, для того чтобы он выполнил свое обещание, и десять лет небольшой срок! Ты это хорошенько запомни! С ними ни в коем случае нельзя мириться!

Тянь-бао в глубине души понимал, что жить ему осталось недолго, но он не говорил этого детям, боясь напугать их. Ему сейчас было очень тяжело, особенно при мысли, что через несколько дней дети останутся одни. Когда ему становилось немного лучше, он подзывал их к себе и рассказывал им сказки о детях, оставшихся без родителей.

Состояние Тянь-бао все ухудшалось, лица отца и детей день ото дня мрачнели. В один из дней солнце на улице светило особенно ярко, его лучи проникали и в темную комнатушку Тянь-бао. Ему полегчало, и на душе посветлело: «Если бы не болезнь, то в такой солнечный день можно было бы хорошенько поработать! — думал он. — Надо сейчас подняться с постели, а то скоро совсем в мертвеца превращусь!» Он встал и, опираясь на палку, с трудом доковылял до стены. Держась за стену, выглянул в окно. Около ворот Шунь-мэй играла с котенком, заливаясь смехом. Она напомнила Тянь-бао маленькую Фэн-цзе. И кто бы мог подумать, что с ней может случиться такое несчастье! Тянь-бао снова взглянул на младшую дочку и лег в постель, подумав с горечью: «Э-эх! Лучше бы она совсем не родилась, сейчас мне было бы куда легче!»

За этими мыслями и застал Тянь-бао вошедший в комнату хозяин Ли. Тянь-бао, увидев его, опустил голову и не сказал ни слова. Хозяин подошел к нему и сказал:

— Старина Чжан, сегодня, я вижу, тебе лучше! Ты что хочешь поесть?

«Странно, почему он сегодня такой добрый?» — удивился в душе Тянь-бао и вежливо ответил:

— Благодарю вас за внимание, но я ничего не хочу!

— Почтенный Чжан! — подошел к самой постели хозяин. — Нам нечего скрывать, давай говорить начистоту! Вот я содержу ночлежный дом, и живут в нем обеспеченные люди. Только ты со своими детьми превратился в моего неоплатного должника!

Невыносимо было Тянь-бао слышать такие слова, но ему оставалось только терпеть, потому что ответить на них он ничего не мог.

— Старина Чжан, одними слезами делу не поможешь!

— Хозяин Ли, — сказал он, взглянув на него, — все мои беды ты знаешь, посоветуй, что мне делать?

Хозяин сел на кровать, наклонился к больному и тихо сказал:

— Я нашел для тебя выход из этого положения!

— Какой выход? — воодушевился Тянь-бао.

— Почтенный Чжан, — с легкой улыбкой продолжал хозяин, — всех нас вырастили отцы и матери. И вот я думаю о тебе: разве ты сможешь поставить на ноги своих бедных детей? Дочери твоей нет еще и трех лет, а она уже вместе с тобой голодает и переносит все муки, так ты ее скоро в могилу сведешь! Разве у тебя сердце не болит? Вот я и решил: надо помочь тебе и определить ее к каким-нибудь людям на воспитание. Во-первых, ты получишь деньги, а значит, сможешь поддержать свое здоровье и вылечиться. Во-вторых, ты спасешь ребенка. Ну как, по-твоему, прав я или нет?

— Этого никогда не будет! — замахал руками ошеломленный его предложением Тянь-бао. — Когда была жива ее мать, она все время твердила: «Пусть лучше взрослые умрут с голоду, но дети должны выжить!» Нет, этого сделать нельзя! Нельзя!

— Я тебе даю искренний совет, — нахмурился хозяин. — О тебе же забочусь! А уж послушаешься ты моего совета или нет — это твое дело! — Он взглянул еще раз на Тянь-бао и направился к выходу, затем остановился и добавил: — Если ты все же надумаешь, то я найду нужного человека. Ты хорошенько подумай, мы еще вернемся к этому разговору, — и, покачав головой, он вышел из комнаты.

Стояли зимние короткие дни. Когда возвратился Сяо-ма, зажгли свет. Он положил перед отцом собранные деньги, взял на руки и поцеловал Шунь-мэй. Затем разогрел принесенную с собой еду, куски получше положил в миску отца, дал поесть и Шунь-мэй. Увидев покрасневшие глаза отца, он понял, что тот снова плакал, и спросил:

— Папа! Ты опять думал о маме и Фэн-цзе?

— Нет, нет, — замахал руками Тянь-бао и низко наклонил голову. — Садись кушать!

«Хозяин, конечно, снова приходил и требовал вернуть долг!» — догадался Сяо-ма. В это время в комнату вошел хозяин. В руках он держал лист бумаги, исписанный иероглифами. Не говоря ни слова, он положил этот листок перед Тянь-бао. Тот прочел, но понял не все, догадался только, что написано это о нем. Он почувствовал себя затравленным зверем.

Сяо-ма читать не умел и удивленно спросил:

— Хозяин Ли, что это вы принесли? Тот холодно улыбнулся.

— Давай прочту! — и, водя пальцем по строчкам, он прочел написанные древним высокопарным слогом стихи, содержание которых сводилось к тому, что должник должен уплатить свой долг. Непонятные места он тут же объяснял.

Тянь-бао от ненависти готов был убить хозяина. Нахмурившийся Сяо-ма гневно сверкал глазами, но ничем помочь отцу не мог.

— Старина Чжан! Скорее придумывай что-нибудь! Мне сейчас нужны деньги!

— Ладно! — заскрежетал зубами Тянь-бао. — Через три дня ты услышишь мой ответ!

Хозяин поднял вверх большой палец и с улыбкой согласился:

— Хорошо! Слово, сказанное достойным мужем, и на четверке лошадей не догонишь[39]. Пусть будет по-твоему! Если через три дня ты найдешь способ рассчитаться со мной, то мы останемся хорошими друзьями. Если же нет, то, старина Чжан, не говори потом, что я невежливый человек! — и бодрым шагом он вышел.

Сяо-ма сел в головах у отца:

— Папа, а какой же выход будет у нас через три дня!

— Есть выход, — решительно ответил отец. — И воровать и грабить никого не будем!

«Все кончено! — думал между тем Тянь-бао. — Несчастья и невзгоды довели меня уже до крайности! Я нищий, но честный человек. Я не могу обманывать людей, но и не могу допустить, чтобы дети умирали от голода. Да и то правда: Шунь-мэй нет еще и трех лет, мать ее умерла, очень трудно за ней ходить, кто ее воспитает? Если найдется человек, который сможет спасти ее, это будет не так уж плохо. К тому же другого выхода и нет, остается только продать ее и рассчитаться с долгами. На оставшиеся деньги можно будет вылечиться… И тогда я найду способ, как отомстить за всех. А Шунь-мэй уже знает свое имя и фамилию; так что когда вырастет Сяо-ма и начнет работать, настанет такой день, когда мы снова соберемся вместе!..»

— Что ж, пусть дети меня проклинают! — пробормотал он в заключение.

Как только на следующий день Сяо-ма ушел собирать милостыню, хозяин тут же пришел к Тянь-бао и опять начал его уговаривать.

— Решайся скорее, ведь рано или поздно дочь все равно придется выдавать замуж…

— Ладно, не понукай ты меня! Иди ищи покупателя!..

Его решение явилось для хозяина приятным сюрпризом.

— Я все сделаю как следует, можешь быть спокойным! — заверил он Тянь-бао. — Только давай договоримся; цены в этом году не очень-то высокие, нищих и без того много. Если мало дадут, то меня не вини!

Хозяин давно уже подыскал покупателя на Шунь-мэй. Его соседка, тетушка Ян-гао договорилась об этом с одним пользующимся дурной репутацией купцом по фамилии Ван. Получив согласие Тянь-бао, хозяин сообщил об этом тетушке Ян-гао. И в этот же день она принесла хозяину тридцать юаней. Тот велел ей подождать, пошел в уборную и спрятал там десять юаней, а остальные понес к Тянь-бао.

— Я попросил одну почтенную женщину, и она нашла покупателя. Только ей пришлось потратиться на разъезды.

— Поблагодари ее и дай два юаня! — тихо сказал Тянь-бао.

— Я сейчас позову ее сюда, и при тебе отдам ей деньги, чтобы у тебя не было никаких подозрений, — он позвал тетушку Ян-гао и, давая ей два юаня, сказал: — Это тебе за труды!

Тетушка Ян-гао поблагодарила, спрятала деньги и ласково посмотрела на Шунь-мэй. Чжан Тянь-бао с трудом поднялся с постели и взял дочку на руки. Сердце его разрывалось от боли, он не мог сказать ни слова и с трудом сдерживал слезы, чтобы не напугать дочь. Наконец он похлопал ее по спинке и спросил:

— Как тебя зовут, дочка?

— Шунь-мэй, — ответила девочка.

Тянь-бао закрыл глаза и передал дочь тетушке Ян-гао. Шунь-мэй испугалась и во весь голос закричала. Тянь-бао бросился к ней, еще раз обнял и отошел. Еще долго с улицы доносился громкий плач Шунь-мэй. Тянь-бао слушал леденящий душу крик дочурки и беззвучно плакал.

— Не плачь о ней, — уговаривал его хозяин. — Рано или поздно пришлось бы отдавать в чужой дом.

— Подсчитай-ка лучше, сколько денег я тебе должен! — вытирая слезы, сказал Тянь-бао.

— Я уже все подсчитал, — вынимая из-за пазухи бумажку с расчетами, ответил хозяин. — Тут все написано — восемь юаней и четыре цзяо.

Тянь-бао отдал ему девять юаней со словами:

— Сдачу храни пока у себя.

— Теперь тучи в наших отношениях рассеялись, — сказал хозяин, пряча деньги. — С сегодняшнего дня мы откроем новый счет, — и он вышел из комнаты.

«Если продашь ребенка — выплачешь глаза», — так говорит пословица.

Когда Сяо-ма вернулся в гостиницу, он увидел, что у отца от слез опухли глаза и около кровати лежит стопка серебряных юаней. Не видя Шунь-мэй, он взволнованно спросил:

— Папа, ты почему плачешь? Куда делась Шунь-мэй?

Тянь-бао бессильно опустил заплаканное лицо на подушку и, взяв Сяо-ма за руку, сказал:

— Сынок! Твой отец преступник! Я виноват перед твоей мамой, перед твоей старшей сестрой, а также перед тобой и перед твоей младшей сестрой… — Спазмы сжали ему горло.

Сяо-ма подождал, пока отец отдышится, и снова спросил:

— Так куда же все-таки делась Шунь-мэй?

Тянь-бао долго молчал и, наконец, ответил:

— Мне день ото дня становится хуже, долг отдать нет никакой возможности, ну, я и поручил хозяину продать ее…

Сяо-ма не поверил своим ушам: маленькую сестренку Шунь-мэй продали! Он сквозь слезы начал упрекать отца:

— Мама и старшая сестра умерли, остались только мы вдвоем с сестрой, так ты и ее продал! Неужели у тебя душа не болит за твоих детей?

Слова Сяо-ма переполнили горькую чашу страданий Тянь-бао, он тяжело вздохнул и потерял сознание. Сяо-ма совсем растерялся. Он позвал хозяина и попросил его привести отца в чувство. Наконец Тянь-бао мало-помалу пришел в себя. Сяо-ма уже жалел о своих словах и начал успокаивать отца.

Тянь-бао притянул сына к своей груди и с дрожью в голосе сказал:

— Ты был прав, сынок. Но у папы не было другого выхода, ты войди в его положение…

Когда все долги были уплачены, у Тянь-бао из двадцати юаней осталось только девять. Так как эти деньги достались такой дорогой ценой, их нельзя было тратить на что попало. К Тянь-бао пригласили врача, купили лекарства — на все это ушел еще один юань. «Если так пойдет и дальше, — думал с тревогой Сяо-ма, — то деньги скоро кончатся, и мы опять задолжаем хозяину, тогда могут и меня продать!» И он, стараясь всеми способами экономить деньги и тем самым дать отцу возможность побольше лечиться, по-прежнему ходил просить милостыню. Уходил он еще до рассвета, а возвращался, когда на небе уже ярко горели звезды. «Пусть папа скорее поправляется, тогда и мне будет легче!» — думал он с надеждой.

Однажды вечером, устав, он остановился около благотворительной столовой отдохнуть. Слушая расположившегося неподалеку уличного рассказчика, он думал о своем. Вдруг подняв голову, увидел приближающихся трех мужчин, один из которых показался ему знакомым: его загорелая бритая голова была покрыта рваной шапкой, в руках он держал полотенце, которым вытирал пот с лица. Он громко разговаривал со своими попутчиками. Сяо-ма подбежал к ним, всмотрелся и узнал Сяо-ло.

— Брат Сяо-ло! — радостно закричал он. — Сяо-ло! Ты что здесь делаешь? — и бросился к другу на шею.

Сяо-ло возвращался с работы. Окрик мальчика его сначала насторожил — он подумал, что кто-то из врагов опознал его и хочет арестовать. Но, узнав мальчика, он обрадовался и также крепко его обнял:

— Ай-й-я! Так это ты, малыш Сяо-ма! Как вырос!

— Это я, брат Ло!

— Давно ты здесь? Что делаешь? — с удивлением спросил Сяо-ло.

Мальчик грустно ответил:

— Уже около пяти месяцев, как я в Тяньцзине…

— Чего же ты плачешь? Кто тебя обидел? Ты мне скажи, я быстро рассчитаюсь с негодяем! — Сяо-ло опустил голову и тут только увидел в руках у него корзинку с милостыней. Это удивило его еще больше: — Ты почему это нищенствуешь? А папа и мама где? Где все ваши?..

Сяо-ма разрыдался. Сяо-ло никак не мог взять в толк, что произошло с его маленьким приятелем, но весь вид мальчика говорил о том, что ему пришлось немало пережить. Вокруг стала собираться толпа, и Сяо-ло взял у мальчика из рук корзинку и повел его в небольшую харчевню. Спутники Сяо-ло двинулись вслед за ними. Сев за стол, Сяо-ло заказал хозяину четыре цзиня лапши на всех. От волнения Сяо-ма не знал, что и сказать. Он держал в руках куайцзы[40], но не ел, а только смотрел на Сяо-ло, хотя за целый день беготни устал и был очень голоден. Сяо-ло обнял мальчика за плечи свое» грубой рукой и спросил:

— Ты почему же это ничего не ешь?

Сяо-ма снова ничего не ответил. Глазами, полными слез, он молча смотрел на Сяо-ло. Тот попросил у хозяина чистое полотенце и вытер залитое слезами лицо мальчика. Он также ничего не ел. Глядя на них, и спутники Сяо-ло отложили в сторону свои куайцзы.

— Так что же в конце концов произошло? — допытывался Сяо-ло. — Давай быстрее рассказывай, братишка, а то я уже умираю от нетерпения!

Сяо-ма не знал, с чего начать. Он вытер слезы и начал говорить о тяньцзиньских событиях. Выслушав его, Сяо-ло в бешенстве вскочил с места и стукнул кулаком по столу:

— Вот негодяи! Так обмануть людей. А что с Шунь-мэй?

Мальчик, уткнувшись в грудь Сяо-ло, разрыдался и с трудом ответил:

— Чтобы вылечить отца и отдать долги… не было другого выхода… как продать сестренку!

Услышав, что маленькую Шунь-мэй продали, Сяо-ло просто опешил. Он сказал своим товарищам:

— Вы возвращайтесь одни! Я вечером не пойду на работу!

— Если ты не выйдешь, то мы не закончим работу, и хозяин будет ругать нас. Ты должен вернуться с нами! — сердито сказал один из его спутников.

— Ничего с хозяином не случится, не умрет! — ответил Сяо-ло и, взяв за руку Сяо-ма, сказал: — Пошли, проводишь меня к твоему отцу!

Товарищи не стали его больше удерживать. Расплатившись и оставив почти нетронутой свою тарелку лапши, Сяо-ло взял Сяо-ма за руку и поспешно вышел из харчевни.

В ту ночь, когда Сяо-ло поджег дом Душегуба, он убежал из деревни. В Тяньцзине на кожевенном заводе работал его двоюродный брат, и беглец решил укрыться у него. Вскоре он устроился работать на том же заводе. Ему очень хотелось узнать, как дела дома, но он боялся попасть в руки Душегуба, поэтому избегал встреч с односельчанами и даже скрывал свое настоящее имя и фамилию. Работал он на заводе шорником.

Сяо-ма еще с порога закричал:

— Папа, брат Сяо-ло пришел, Сяо-ло пришел к нам!

Тянь-бао сквозь сон услышал крик сына и открыл глаза.

— Ай-й-я! Действительно, это ты, Сяо-ло! — он очень обрадовался и хотел сесть на постели, но гость не позволил ему подыматься.

Тогда Тянь-бао спросил его:

— Каким же это ветром занесло тебя сюда?

— Встретил на улице Сяо-ма, вот он и привел! — Видя, что Тянь-бао совсем убит горем, он участливо спросил: — Дядюшка Тянь-бао, как же это все с вами случилось?

— Сразу всего не расскажешь, — вздохнул Тянь-бао, — лучше уж и не начинать… только раны бередить!

— Сяо-ма кое-что рассказал мне, но не все. Ты уж расскажи поподробнее.

Но Тянь-бао не в силах был рассказывать. Тогда Сяо-ма снова предложил свои услуги.

— А ты хорошо это помнишь?

— Да я ведь несколько раз рассказывал это дядюшке Хэю! — ответил Сяо-ма и снова подробно рассказал о всех постигших семью несчастьях. Сяо-ло во время рассказа не проронил ни слова. Он молча сидел, широко раскрыв глаза и крепко сжав кулаки. Если бы ему сейчас попались на глаза Душегуб или Чжао Лю, то он с живых содрал бы с них шкуру. Наконец он решил спросить и о своей семье:

— А как у моего старика отца, все в порядке?

— О-о! Так ты ничего не знаешь? — удивился Сяо-ма.

— Я год уже как убежал из деревни и до сих пор никого из односельчан не встречал. Расспрашивать я также не смел, откуда же мне знать?

— Ночью того дня, как ты убежал, Чжао Лю привел к вам домой солдат, они убили твоего отца и бросили его труп в реку!

Потрясенный Сяо-ло воскликнул:

— Если я не убью Душегуба и Чжао Лю, то я не сын своего отца!

— Правильно! — одобрил его намерение Тянь-бао. — У нас нет другого выхода, прощать им нельзя ни в коем случае! Нужно мстить и мстить!

— Если они попадутся мне, — закричал Сяо-ма, — то я удушу их и брошу собакам!

— Дядя Тянь-бао! Будьте спокойны, если я не убью этих извергов, то я не посмею вам больше на глаза показаться! — Сяо-ло порылся у себя в карманах, достал два мао и отдал их Сяо-ма: — Пойди купи чего-нибудь, надо покушать как следует!

— У нас есть деньги, — остановил его Тянь-бао. — Сяо-ма, возьми…

— Нет, — возразил Сяо-ло и положил деньги Тянь-бао обратно на кровать. — Это горькие деньги, вырученные за продажу дочери, разве я смогу есть пищу, купленную на них! Вы не должны пренебрегать моими деньгами!

И отец и сын знали характер Сяо-ло и поэтому не стали с ним спорить. Сяо-ма ушел и вскоре принес все, что тот просил.

Когда они наелись, Сяо-ло спросил у Тянь-бао:

— А чем занимается в Тяньцзине это черепашье отродье? Опять какими-нибудь грязными махинациями?

— Я слышал, что Лю У служит чиновником в таможенном управлении, Чжао Лю — его прихвостень!

— Что-то долго эти ублюдки коптят небо!

— Странно… — произнес Сяо-ма. — Все хорошие люди мучаются, а самые хорошие еще и в тюрьму попадают. До чего замечательный человек Лао Хэй, а его осудили на каторжные работы!

— Что это за Лао Хэй, которого вы все время упоминаете? — поинтересовался Сяо-ло.

— Это очень хороший человек! — ответил Сяо-ма и рассказал все, что знал о нем.

— Когда подвернется случай, вы познакомьте меня с ним, — попросил Сяо-ло, — я уверен, мы подружимся! Сяо-ма, а ты знаешь, где живет семья Лю?

— Как же мне не знать? Я ходил туда с мамой. Когда прошу милостыню, тоже часто прохожу по этой улице. Да я туда с закрытыми глазами дойду.

— Ты своди меня туда разок, я запомню это место.

— Ладно, — согласился Сяо-ма.

— Смотри, не лезь наобум, — стал предупреждать парня Тянь-бао. — Я был у них, там полно слуг и прихлебателей. Одному ничего не сделать! Если хочешь отомстить наверняка, то действуй не один!

— Не бойтесь! Пусть у них там будет хоть десять человек — я со всеми справлюсь. Вы разрешите Сяо-ма пойти со мной и показать их дом, я сразу же пришлю его обратно.

— Смотрите… осторожнее… — никак не мог успокоиться Тянь-бао.

— Да ты не волнуйся, папа! Я ни в какой скандал ввязываться не стану, — пообещал ему Сяо-ма.

— Я верну вам сына в целости и сохранности, — заверил его Сяо-ло и подтянул потуже ремень. — Я хочу только посмотреть, что там и как. Ведь в суде с ними не справишься — не подходящее это место! — И, взяв Сяо-ма за руку, он вышел.

— Сяо-ма, а ты смог бы убить человека? — спросил мальчика по дороге Сяо-ло.

— Конечно! — сдвинув брови, ответил Сяо-ма. — Но надо знать, кого убивать.

— Ну, Душегуба и Чжао Лю, например?

— Хорошего человека я убить не могу, а их ни капельки не побоюсь! Брат Ло, а сейчас мы идем их убивать?

— Это еще не ясно. Если мы их встретим одних, то уж, конечно, отправим к праотцам!

Между тем уже стемнело, и на улицах зажгли фонари. Наконец друзья добрались до улицы Гулоу. На этой улице стояла мертвая тишина. Но вот Сяо-ма дернул Сяо-ло за рукав и тихо сказал:

— Пришли, видишь большие желтые двери?

Сяо-ло взглянул в указанном направлении и увидел, что двери открылись, на улицу вышел человек и, остановившись на каменных ступеньках, стал смотреть по сторонам.

— Кто этот верзила, что стоит у дверей? — спросил Сяо-ло.

Вглядевшись получше, Сяо-ма сказал:

— Это привратник, собака Лю-эр. Я видел его в суде, очень плохой человек. Сунь ему руку в рот, так он и ее отгрызет!

Лю-эр вдруг увидел двух подозрительных людей у стены напротив и крикнул:

— Кто такие?

Сяо-ма потянул за руку Сяо-ло, и они убежали.

Лю-эр успел рассмотреть, что один из двоих был мальчишка и как будто знакомый, но кто такой, он так и не узнал. Решив, что это не иначе, как убийцы, Лю-эр поспешно бросился в дом, закрыл за собой дверь и побежал докладывать.

— Мы не успели начать дело, а нас уже увидели! — говорил запыхавшийся от быстрого бега Сяо-ма. — Нам просто не везет!

Сяо-ло также был расстроен неудачей. Они пошли обратно. Когда вернулись в ночлежный дом, было уже больше десяти часов вечера. Увидев их, Тянь-бао облегченно вздохнул:

— Ну, как?

— Им повезло! — сердито ответил Сяо-ло. — Уже поздно, я пойду спать, а завтра приду еще.

Тянь-бао не стал удерживать его, и Сяо-ло ушел.

Когда Сяо-ло вернулся домой, уже шло время третьей стражи. Он весь горел от возбуждения и ненависти. И поэтому первым делом пошел к водопроводному крану и подставил голову под струю холодной воды. Но это не помогло. Он с силой открыл дверь своей комнаты. Добравшись до своей постели, он повалился на нее. Смерть отца не шла у него из головы. Всю ночь он так и не сомкнул глаз.

На следующее утро Сяо-ло, как обычно, пошел на работу. Но работа не клеилась. Он не мог ни сидеть, ни стоять на месте и как безумный метался по цеху.

Неожиданно взгляд его остановился на остром сапожном ноже. «Это как раз то, что мне нужно!» — подумал он. Сяо-ло с нетерпением ждал вечера, ему хотелось поскорее отомстить за своего отца. Еле дождавшись конца смены, он помчался в ночлежный дом к Тянь-бао и Сяо-ма.

Тянь-бао сегодня чувствовал себя особенно плохо, и Сяо-ма не пошел собирать милостыню. Вызвали врача, тот осмотрел Тянь-бао и выписал ему лекарство. Когда пришел Сяо-ло, Сяо-ма встретил его вопросом.

— Сяо-ло, ты кушал?

— Нет еще. А вы?

— Я только что вернулся, ходил за лекарством, папе сегодня очень плохо… И нам не до еды!

Только сейчас Сяо-ло увидел, что Тянь-бао бессильно лежит на постели, закрыв глаза, из груди его вырывается какой-то хрип. Сяо-ло с первого взгляда понял, что Тянь-бао уже не жилец на этом свете. Не зная, что сказать, он сел у изголовья постели и тихо позвал:

— Дядюшка Тянь-бао, дядюшка Тянь-бао…

Тянь-бао с трудом открыл потускневшие глаза, взглянул на Сяо-ло и снова закрыл их.

Сяо-ма вытащил приятеля за дверь и тихо спросил:

— Брат Ло, как, по-твоему, ему очень плохо?

Сяо-ло взглянул на заплаканное лицо мальчика и, не решившись испугать его правдой, стал успокаивать:

— Ничего, ты успокойся и покушай.

— Ешь сам, я сначала приготовлю папе лекарство.

Вначале Сяо-ло думал взять Сяо-ма с собой, чтобы он стоял на страже. Но, увидев, что Тянь-бао лежит при смерти, он не решился звать мальчика и только сказал ему:

— Брат Сяо-ма, сегодня вечером я пойду и убью Душегуба и Чжао Лю. Если я к утру вернусь, значит все в порядке. Если же не вернусь, то ты сходи на кожевенный завод и скажи моему двоюродному брату Лю Юн-чану, за чем я пошел.

— Я тоже пойду! — схватил его за руку Сяо-ма.

— Тебе нельзя, — остановил его Сяо-ло. — Твоего отца нельзя оставлять одного, ты хорошенько присматривай за ним. А если я убью этих мерзавцев, то разве это не будет месть и за вас?

— Ты пойдешь к ним в дом или же будешь ждать на улице?

Сяо-ло вынул приготовленный нож, показал его Сяо-ма и зло сказал:

— Где встречу, там и прикончу!

— Нет, так не годится, — отрицательно покачал головой Сяо-ма. — Говорят, что Лю У и Чжао Лю каждый день часов в девять вечера возвращаются домой. Это самое подходящее время: уже темно и на улицах мало народу, так что ты можешь подождать их в темном месте. Я только опасаюсь, что один ты не справишься с ними!

— Справлюсь! — упрямо мотнул головой Сяо-ло. — Ну да ладно, уже поздно, я пошел! — Он направился к выходу. — Ты хорошо запомнил, о чем я тебя просил?

— Не забуду! — пообещал Сяо-ма.

Сяо-ло удовлетворенно кивнул головой и выскочил из комнаты. На улице еще не зажигали фонари. Решив покушать, Сяо-ло направился в ту же харчевню, в которой он вчера был с Сяо-ма. Не успел он сесть за столик, как к нему подбежал хозяин и, улыбаясь, спросил:

— Вы опять зашли к нам, снова будете кушать лапшу?

— Очень уж ты хитер, братец! — с неожиданной злостью ответил Сяо-ло. — Стоило мне вчера выбросить деньги на ветер, как ты сегодня уже напрашиваешься ко мне в друзья! — И, резко поднявшись, он вышел на улицу.

— Странный какой-то человек! — удивленно произнес ему вслед хозяин.

А Сяо-ло, сжимая в руках шапку, подошел к уличному лоточнику.

— Водка у тебя есть? — спросил Сяо-ло, глядя на неожиданно загоревшуюся огнями фонарей улицу.

— Есть первосортный ханшин[41].

— Налей-ка чашку, — достал деньги Сяо-ло. — Да добавь пяток блинов.

Он взял поданную ему чашку с ханшином и залпом выпил ее. Схватив блин, попросил еще луковицу и, жуя на ходу, пошел в направлении улицы Гулоу.

Когда Сяо-ло подошел к дому Лю, ворота оказались заперты, над ними одиноко покачивался фонарь. Вблизи не было ни души.

«Что это они так рано закрыли ворота? — подумал он. — Ладно! Все равно буду ждать их, а там посмотрим!» И он начал прохаживаться около дома, внимательно вглядываясь в проезжающие коляски рикш. Движение постепенно стихло, прохожих стало меньше, а он все ждал.

Пройдясь еще два раза около дома, он с необычной отчетливостью вдруг представил себе всю важность дела, которое привело его сюда, и сердце его забилось учащенно. Он решительно подошел к дверям дома Лю, осмотрелся по сторонам и, взбежав по ступенькам, резким ударом разбил горящий над дверью фонарь. Затем, поспешно сбежав по ступенькам, он бросился в темный переулок.

Перед входом в дом Лю теперь было совершенно темно. Сяо-ло вышел из своего укрытия и увидел, что навстречу ему идет полицейский. Опасаясь, чтобы тот не заподозрил его, Сяо-ло подошел к нему и спросил:

— Господин полицейский, это улица Дунма?

Полицейский осмотрел его с ног до головы и с неприязнью в голосе ответил:

— Улица Дунма находится в восточном направлении, а это улица Гулоу, простофиля!

— Благодарю вас, благодарю! — покорно проговорил Сяо-ло и, дождавшись, когда полицейский скрылся с глаз, снова подошел к дому Лю.

Вдруг он увидел, что к дому подъехала коляска. Спрятавшись в тени, он крепко сжал нож. Убедившись, что за коляской нет сопровождающих, Сяо-ло немного успокоился и подошел сзади к ней вплотную.

Рикша откинул полог, и на мостовую спустился полный человек. В темноте Сяо-ло никак не мог разобрать, кто это. Но вот приехавший ругнулся:

— Что за черт, почему разбит фонарь над дверью?

Сяо-ло по голосу узнал Лю Тана — сына Душегуба. «Не упущу и эту псину!» — подумал он про себя.

Рикша пошел взглянуть, почему не горит фонарь. Сяо-ло сбросил с себя куртку, вынул нож, осторожно подкрался сзади к Лю Тану и изо всей силы вонзил ему нож под левую лопатку.

— Вот тебе, собака!

Лю Тан вскрикнул, зашатался и начал медленно оседать на землю. Сяо-ло выдернул нож из спины Лю Тана, на него из раны хлынула кровь, и Лю Тан мешком упал на мостовую. Сяо-ло схватил свою куртку и молнией бросился в переулок.

Пока прибежали полицейские, прошло довольно много времени. За ними плелся рикша. Полицейские сразу же подняли стрельбу и, опасаясь выстрелов в спину, начали осторожно осматривать окрестности. Тем временем около трупа собралась толпа родственников и слуг.

— Куда убежал этот разбойник? — догадался, наконец, офицер спросить рикшу.

— На… на… на… запад! — ответил заикающийся от страха рикша.

— Догнать его, догнать! — закричал офицер и, сделав еще несколько выстрелов, полицейские бросились на запад…

Но найти никого так и не удалось.

Офицер по телефону доложил о случившемся в полицейское управление. Ему приказали немедленно принять все меры и отыскать убийцу Лю Тана. В городе было объявлено чрезвычайное положение.

Но Сяо-ло, несмотря на кажущуюся беспечность, предусмотрел все. Вбежав в западный переулок, он выбросил за какой-то забор свой нож и повернул на юг. Пройдя через Южные ворота, он снова надел свою куртку, услышав выстрелы, он сел в коляску рикши и приказал:

— Быстрее вези меня в юго-западную часть города!

Взглянув на его страшное, окровавленное лицо, испуганный рикша поспешно рванулся вперед. Сяо-ло все время оглядывался, нет ли сзади погони. С его лица градом лил пот. Он рукавом вытер с лица пот и кровь и в безлюдном месте приказал рикше остановиться. Соскочив с коляски, он взял рикшу за руку и сказал:

— Брат мой, оба мы с тобой бедняки, ты сейчас спас мне жизнь, но мне нечем отблагодарить тебя. — Он вынул юань и подал его рикше: — Возьми этот юань и купи себе ботинки! Но рот твой должен быть закрыт на замок!

— Не надо денег, не надо! — отказывался перепуганный насмерть рикша. — Пощади только, господин, мою жизнь, и больше ничего не надо!

— Да пойми ты: я не бандит, я только мщу за смерть своего отца! Ты не бойся, бери деньги. Я запомню номер твоей коляски — 3421, и если все будет в порядке, я сумею тебя отблагодарить. А если же со мной что-нибудь случится, ты поплатишься за это своей жизнью!

— Ладно, ладно, — поспешно согласился рикша. — Будь спокоен, из моего рта никто ничего не услышит!

— Хорошо, дружище! А сейчас уезжай!

Переулками Сяо-ло вернулся на завод. Только успел он войти в ворота, как услышал, что по всему городу зазвучали гудки, возвещающие о введении в городе чрезвычайного положения.

Когда Сяо-ло вошел в свою комнату, ему показалось, что у него с плеч свалился огромный камень. Он пошел к умывальнику, смыл с себя кровь, промыл холодной водой на одежде места, залитые кровью, и лег на кровать. Сердце его, казалось, вот-вот вырвется из груди, но от усталости он тут же уснул.

Когда Сяо-ло проснулся, солнце стояло уже высоко. Вспомнив все, что произошло вчера, он забеспокоился: «Ай-й-я! Если полицейские найдут нож, они сразу же явятся сюда: на ноже выбита фабричная марка! Надо бежать отсюда!» Он поспешно вскочил, отыскал своего двоюродного брата, что-то шепнул ему и скрылся с завода.

Убийство Лю Тана вызвало большой переполох в доме Лю. Целый день в доме раздавались крики и стоны. Но больше всех, конечно, были напуганы Душегуб и Чжао Лю. Последний спрятался в своей комнате и никуда не выходил. А Душегуб, подобно раненому зверю, совсем потерял голову. Он целые дни ползал возле трупа сына и вопил во всю глотку, как осел.

После ухода Сяо-ло маленький Сяо-ма стал готовить отцу питье, прописанное врачом. У одного из постояльцев он выпросил котелок, раздобыл дров, налил в котелок воды и поставил его на огонь. Внезапно отец страшно захрипел. Сяо-ма бросился к кровати отца:

— Папа! Папа!

Отец лежал с закрытыми глазами, руки его бессильно свисали с кровати, а из груди вырывался тяжелый хрип. Мальчик поспешно выскочил из комнаты, нашел свечку и снова бросился к отцу. При свете Сяо-ма увидел, что у отца изо рта течет тоненькая струйка крови.

— Папа, что с тобой? Что с тобой? — испуганно закричал мальчик, но отец не произносил ни звука.

Сяо-ма от страха покрылся холодным потом, горло его будто перехватило клещами, и он горько заплакал.

— Папа, что же с тобой? — спрашивал он сквозь слезы. — Скажи хоть слово!

Тянь-бао лежал в полном сознании, он понимал, что умирает, но у него отнялся язык, и он не мог ничего ответить сыну. Сяо-ма крепко обнял отца и громко рыдал у него на груди…

Чжан Тянь-бао собрался с силами и раскрыл рот — на кровать хлынула кровь. Но он нашел в себе силы, чтобы холодеющей рукой погладить сына, открыть глаза и произнести:

— Сяо-ма…

— Папа, что с тобой? — снова спросил, крепко обнимая отца, Сяо-ма.

— Сынок… папе уже не поможешь!

— Папа, что же я буду делать? — еще громче заплакал Сяо-ма.

— Сяо-ма, помни: отомсти… — Тянь-бао не докончил фразу, тяжело вздохнул и испустил дух. Только глаза, открытые, страшные и безжизненные, как будто продолжали смотреть на сына.

Сяо-ма приложил дрожащую руку к груди отца — сердце не билось. И тогда мальчик закричал отчаянным голосом:

— Папа! Папочка! Ты умер — кто же теперь будет заботиться обо мне?! — Прильнув к телу отца, он бился в конвульсиях.

В комнату, привлеченные криком мальчика, стали собираться постояльцы и жильцы близлежащих домов. При виде мертвого Тянь-бао и убивающегося от горя мальчика даже у самых бездушных начинало щемить сердце: одни плакали, не скрывая слез, другие вытирали глаза украдкой.

— Какое несчастье! — нарушила, наконец, тягостное молчание какая-то женщина. — Из такой большой семьи остался один этот несчастный ребенок! Отчего так произошло?

— До этого довела их семья Лю с улицы Гулоу! — сердито ответил ей сосед, слышавший о несчастьях Тянь-бао, и в нескольких словах поведал собравшимся их трагическую историю.

Люди слушали внимательно, прерывая молчание тяжелыми вздохами. Сяо-ма продолжал горько рыдать.

— Мне прямо не везет! — причитал хозяин Ли. — Я уже давно видел, что он не жилец на этом свете, и вот человек помер. Утром придет полиция, а мне — плати штраф!

— Не ной! — остановили его. — Подумай лучше, чем можно помочь этому несчастному ребенку!

— Надо войти в положение мальчика, — сказала соседка-старуха, — и помочь ему купить гроб и похоронить отца. Это будет доброе дело! — Она вынула из кармана два мао. — Вот мой взнос!

Вскоре пожертвований набралось больше четырех юаней, и деньги вручили хозяину ночлежного дома. Стараясь поскорее покончить с этим делом, он потянул к себе Сяо-ма.

— Хватит плакать, благодари людей!

Сяо-ма начал было кланяться соседям, но старуха остановила его:

— Сынок! Так не годится! Ты раньше поклонись отцу, попрощайся с его душой!

Сяо-ма подошел к изголовью кровати, упал на колени и три раза низко поклонился отцу. Затем он поднялся и стал благодарить собравшихся. Старуха подошла к мертвецу, прикрыла его лицо носовым платком и сказала:

— Душа умершего! Я уже старуха и не боюсь, что ты можешь взять меня с собой в могилу! Если ты погиб безвинно, то тащи за собой людей из семьи Лю! Получше защищай сироту Сяо-ма на этом бренном свете, и твои потомки будут вечно чтить тебя!

— Кому же теперь передать сироту? — спросил кто-то из присутствующих.

— Надо скорее сообщить в полицию! — посоветовали хозяину.

— В городе введено чрезвычайное положение, и выйти на улицу нельзя! — сетовал хозяин.

Вдруг с улицы послышался шум подъехавшего автомобиля, и в комнату вбежало около десятка вооруженных полицейских.

— Руки вверх! Не двигаться с места! — прозвучала команда.

Все перепугались и недоуменно глядели друг на друга. Сяо-ма оторвался от тела отца, поднял голову и застыл от удивления: комнату наводнили вооруженные полицейские, и среди них вертелся маленький худой человек с обезьяньим лицом — Чжао Лю. Мальчик сразу же догадался, что налет полиции связан с Сяо-ло.

— Кто хозяин? — закричал Чжао Лю, размахивая пистолетом.

— Я! Я хозяин! — ответил тот, бледнея от страха.

— Где Чжан Тянь-бао и его дети? — сделав шаг вперед и направляя на хозяина пистолет, спросил Чжао Лю.

— Так вот он и есть! — хозяин показал кровать, где лежал труп Тянь-бао.

Чжао Лю поднял с лица мертвого платок и закричал:

— Умер? Вот прохвост!

— А вот его сын! — указал на Сяо-ма хозяин.

Чжао Лю взглянул на мальчика, узнал его и крепко схватил за ухо:

— От чего подох твой отец, щенок?

— От болезни! — храбро ответил Сяо-ма.

— От какой такой болезни?

— Которой он заболел по вашей вине!

Чжао Лю сильным ударом сбил Сяо-ма с ног. Кто-то из толпы помог мальчику встать на ноги.

— Ты не смеешь бить маленького ребенка! — заступилась за Сяо-ма старуха.

— Не твое собачье дело! — крикнул Чжао Лю и обратился к хозяину: — Отчего умер Чжан Тянь-бао?

— Это верно, что он умер от болезни. Как вернулся из тюрьмы, тут же и заболел.

— Чепуха! Он только что убил человека! Связать хозяина и мальчишку! — распорядился Чжао Лю.

Полицейские выполнили приказ. Люди начали роптать.

— Что за болтовня? Что вы все здесь делаете? Отвечайте! — закричал Чжао Лю, продолжая размахивать пистолетом.

Одни отвечали, что живут в этом ночлежном доме, другие — что пришли взглянуть на мертвеца.

— Кто из вас приходится Чжан Тянь-бао родственником или знакомым? Быстрее отвечайте! Не сознаетесь — всех отправим в участок!

— Их было только трое, — сказал хозяин Ли. — Девочку Чжан Тянь-бао продал, и после этого остались они вдвоем с сыном. Никаких родственников и знакомых у них не было.

— А если я проверю?

— Если я соврал, понесу заслуженное наказание!

— А ну-ка, братцы, обыщите весь дом! — приказал Чжао Лю полицейским. — Да построже!

Полицейские перевернули в ночлежном доме все вверх дном. Людей заставляли раздеваться догола.

Обыск длился до утра. Деньги у людей отбирали. Десять юаней, которые хозяин в свое время украл у Тянь-бао, нашли в ночном горшке. Отобрали и деньги, собранные на похороны Тянь-бао. С людей посрывали часы, браслеты, серьги. Затем всех жильцов ночлежного дома выгнали на улицу и заперли ночлежку на замок. Хозяина и Сяо-ма полицейские увезли с собой.

Все эти меры объяснялись просто: слуга Душегуба Лю-эр вспомнил, что мальчишка, которого он видел около дома вечером накануне убийства, был очень похож на Сяо-ма. Он доложил об этом своему хозяину, тот позвонил в полицейское управление, и оттуда отправили большой отряд полицейских под командой Чжао Лю в ночлежный дом «Процветание». Там схватили Сяо-ма и хозяина. Других результатов принятые меры пока не дали.

Сяо-ма и хозяина ночлежного дома привезли в полицейское управление, где их немедленно подвергли допросу. Первым допрашивали хозяина Ли. Хотя он и не чувствовал за собой никакой вины, но был очень напуган. А когда увидел в комнате следователя направленные на него со всех сторон пистолеты, то перетрусил до смерти. Прямо перед ним за столом сидел человек лет тридцати с лицом, покрытым веснушками, справа от которого расположился усатый толстяк — это был Душегуб. Около Душегуба стоял Чжао Лю.

Хозяин Ли упал на колени и жалобным голосом сказал:

— Господин, я хороший человек! Если этот Чжан Тянь-бао или его сын сделали что-нибудь плохое, то я ничего об этом не знаю! — И он стал низко кланяться.

— Господин, отпустите меня! Отпустите, пожалуйста!

— Не прикидывайся! — закричал веснушчатый и стукнул кулаком по столу. — Скажешь правду, тогда отпущу!

— Ладно, ладно, — сквозь слезы пообещал хозяин. — Я расскажу все, что знаю.

— Когда заболел Чжан Тянь-бао?

— Сразу же, как вышел из тюрьмы.

— Что он делал все это время?

— Он до самой смерти не вставал с постели.

— Чем он болел?

— У него была горячка.

— Часто к нему приходили гости?

«Зачем мне нарываться на лишние неприятности?» — подумал хозяин и ответил:

— Я не видел, чтобы к нему кто-нибудь приходил!

— Ах ты, негодяй! — заорал веснушчатый. — Если не будешь говорить правду, прикажу накачать тебя водой с перцем! Говори, какие у него есть родственники и друзья?

— Господин, — развел руками хозяин, — вы можете убить меня, но я больше ничего не знаю!

Веснушчатый бросил взгляд на Душегуба, тот подмигнул ему, и он снова закричал:

— Ты все лжешь, я сейчас прикажу устроить тебе горячий допрос!

— Я и вправду ничего не знаю! — произнес хозяин плачущим голосом.

— Ладно, уведите его!

Полицейские вывели хозяина и ввели Сяо-ма. Мальчик уже подвергался допросам на суде, поэтому он без страха остановился перед столом следователя.

— Чжан Сяо-ма, — посмотрев сверху вниз на мальчика, спросил веснушчатый, — сколько дней болел твой отец?

— Как вышел из тюрьмы, так и проболел до сегодняшнего дня, а ночью умер.

— На что жили вы с отцом в ночлежном доме?

— Я ходил собирать милостыню.

— Какие родственники остались у вас в деревне?

— Есть еще дядя, раньше был батраком, а сейчас где он — не знаю.

— Какие у вас еще были родственники и друзья?

— Никого больше не было!

— Почему же так?

— Почему? — переспросил Сяо-ма. — Да потому, что мы бедные, а с бедняками не очень дружат!

Чувствуя, что ответы Сяо-ма полностью совпадают с показаниями хозяина ночлежного дома и что придраться не к чему, веснушчатый бросил взгляд на Душегуба. Тот нахмурил брови и, глядя в упор на Сяо-ма, спросил:

— Вчера вечером ты с каким-то человеком был около дверей нашего дома. Что ты там делал?

— Зачем вы клевещете на меня?! Не был я у вашего дома!

— Упрямый щенок! — закричал Чжао Лю. — Я сам тебя там видел!

— Раз вы видели меня, то почему не арестовали? Ведь со мной легко справиться!

Чжао Лю замолчал.

— Такой маленький, а уже врешь! Вот я сейчас прикажу тебя выпороть, — пригрозил веснушчатый.

— Вы можете даже убить меня, но все было так, как я говорю!

— Ах ты, паршивец! Набрался наглости взрослым перечить! — Веснушчатый подмигнул охране: — Расстрелять его!

Охранники схватили мальчика, связали и потащили к выходу.

— Так ты скажешь правду или нет? — снова спросил веснушчатый.

«Если я выдам Сяо-ло, то нам обоим не жить, — подумал Сяо-ма. — Лучше уж пусть он спасется. Да и мстил он ведь не только за своего отца. Если уж мне суждено умереть, то пусть!» — и Сяо-ма твердо ответил:

— Как бы там ни было, а все, что я сказал, правда! Хотите — верьте, хотите — нет. Хотите расстрелять меня — так расстреливайте!

— Посадите его пока под стражу! — приказал следователь.

Сяо-ма и хозяина поместили в разных камерах.

— Вы знаете, — обратился веснушчатый к Душегубу, — мне кажется, они не причастны к убийству.

— Очень странно! — откликнулся Душегуб. — Как могло случиться, что в одном месте убили человека, а в другом — в то же самое время умер другой человек?

— Я думаю так, — высказал свое мнение Чжао Лю. — Их надо держать пока под стражей и одновременно производить расследование!

— В этих словах есть смысл, — согласился с ним веснушчатый. — Так и сделаем: спросим всех, кто живет по соседству с ночлежным домом. Если наши опасения подтвердятся, то мы спокойно передадим дело в суд. Если же они не виноваты, а мы будем их судить, то возникнет большой скандал, и нас за это по головке не погладят. Что думает по этому поводу господин Лю?

— Я весьма благодарен вам за хорошее решение, — кивнул головой Душегуб.

Проводив Лю У и Чжао Лю, веснушчатый сразу же послал агентов произвести тщательное расследование.

Но три дня расследования не внесли в дело ничего нового. Полученные данные полностью подтверждали показания Сяо-ма и хозяина Ли. Веснушчатому ничего не оставалось, как снова пригласить на совет Душегуба и Чжао Лю.

— Раз убийца не пойман, то пусть этот поганый мальчишка заплатит своей головой за жизнь моего сына!

— Этого сделать нельзя, — ответил веснушчатый. — Во-первых, потому, что смертный приговор может быть вынесен только совершеннолетнему, а он ребенок, и под статью его не подведешь. Во-вторых, к ребенку до четырнадцати лет нельзя применять такую меру наказания. Если даже и пойти на нарушение закона, то общественное мнение этого не допустит!

— Ну, если нельзя казнить, то посадите его в тюрьму! — потребовал Чжао Лю.

— И этого сделать нельзя! — возразил веснушчатый.

— На этот случай есть хорошая пословица: «Если взял по ошибке, то уж не отдавай по ошибке!» — стоял на своем Чжао Лю. — Говорят, что есть такой исправительный дом, в котором содержатся малолетние преступники. Туда и направить Сяо-ма, а когда он подрастет — арестовать его и отомстить за смерть молодого господина!

— Можно сделать и так! — поддержал его Душегуб. — Так или иначе, а раз семья Лю не имеет теперь наследников, то и семья Чжан Тянь-бао должна быть уничтожена!

Веснушчатому ничего другого не оставалось, как согласиться:

— Я поддерживаю мнение господина Лю.

Так Сяо-ма по решению полиции был направлен в земной ад — Тяньцзиньский исправительный дом.

Хозяина Ли оштрафовали на двадцать юаней и отправили в полицейский участок. Там его обвинили «в нарушении закона, выразившемся в разрешении проживать в ночлежном доме «подозрительным» и «больным», и изъяли пять юаней, как было записано в протоколе «на похороны»; затем тут же его обязали похоронить Чжан Тянь-бао и только после этого отпустили.

Хозяин Ли возвращался домой, переполненный ненавистью, гневом и жаждой мести. Он нанял людей для похорон Тянь-бао, а затем продал свой ночлежный дом. На оставшиеся после уплаты штрафа несколько юаней он с женой и детьми уехал в провинцию Гуандун.

Сяо-ма из полиции отправили в исправительный дом, находящийся на улице Сигуань. По обе стороны от ворот исправительного дома стояли охранники с винтовками, а над входом висела табличка, написанная лично директором дома Лю Мэн-яном — «Тяньцзиньский исправительный дом». Все постройки были окружены высоким забором с колючей проволокой, через которую был пропущен электрический ток. Забор освещался фонарями. «Так это ведь опять тюрьма!» — испуганно подумал Сяо-ма и бросился бежать прочь. Но полицейский догнал мальчика, вывернул ему руку и втолкнул в ворота.

Сразу за воротами находилась спортивная площадка с какими-то неизвестными Сяо-ма предметами. Во дворе стояло несколько серых каменных зданий. Из одного здания доносились детские голоса. Сяо-ма вначале провели в учительскую. Там их встретил толстый, похожий на свинью мужчина. Развалившись в плетеном стуле, он тяжело дышал. Полицейский вручил ему препроводительное письмо и ушел. Толстяк прочел письмо, нахмурил брови и внимательно осмотрел Сяо-ма своими бесцветными глазками.

— Маленький разбойник! — пробормотал толстяк и спросил мальчика: — Сколько лет тебе?

— Десять! — подняв голову, ответил Сяо-ма.

Толстяк красным карандашом черкнул что-то на письме и, отбросив карандаш, строго сказал:

— Запомни наши главные правила. Первое: не пытайся бежать, тебя поймают и убьют! Второе: не смей воровать. Третье: слушайся старших. Не будешь слушаться — порка! Запомнил?

Сяо-ма, нахмурившись, смотрел на толстяка и молчал. Только на повторный вопрос он буркнул что-то невнятное. Толстяк вызвал надзирателя и приказал ему отвести Сяо-ма в седьмую школьную группу — «Отделение для сирот».

— Да, вызови ко мне старосту седьмой группы Чжао Сэня, — добавил он.

Сяо-ма, полагая, что разговор с ним окончен, повернулся и пошел к выходу.

— Ну-ка, вернись! — громко приказал ему толстяк.

Сяо-ма остановился и обернулся, не понимая, в чем дело. Толстяк поднялся со стула, подошел к мальчику и крепко схватил его за ухо:

— Раз ты попал сюда, то должен учиться вежливости! Почему уходишь не поклонившись?

Толстяк явно придирался; мальчик разозлился, но сумел сдержать себя и поклонился, затем, стиснув зубы, вышел вслед за надзирателем. Уже за дверьми он услышал брань толстяка:

— Маленький бандит, строптивый змееныш!

«Этот мерзавец не умеет, наверно, разговаривать по-человечески!» — подумал Сяо-ма.

«Отделение для сирот» делилось на две группы. Одна группа называлась «подмастерьями». В нее входили сироты в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Ежедневно, и в дневную и в ночную смены они ходили работать на фабрику. Заработанные ими деньги распределялись между начальством исправительного дома. Вторую группу составляли «школьники». Они каждый день полдня работали и полдня учились — это называлось «перевоспитанием».

Надзиратель провел Сяо-ма в большую дверь с северной стороны дома, и они вышли в задний двор. Справа от входа располагалась кухня. Прямо перед ними находилось общежитие подростков. Было как раз время отдыха. Заметив новенького, подростки сбежались к нему, и вскоре Сяо-ма оказался в центре большой группы ребят. Посыпались вопросы. Увидев такое большое количество таких же, как и он, сирот, Сяо-ма очень удивился. Все они были одеты в рваные ватные халаты, подвязанные веревками, и опорки. От холода мальчики посинели, тем более что ни на ком из них не было шапок. «Мамочка! — подумал Сяо-ма. — Это и есть исправительный дом!» Тут он услышал, что надзиратель говорит какому-то обритому наголо мальчику:

— Чжао Сэнь, учитель Ван прислал в вашу группу новенького! — Обернувшись к Сяо-ма, он добавил: — Это староста вашей группы, ты должен слушаться его, в противном случае он может избить тебя палкой.

«Что это за место? — подумал Сяо-ма. — Толстяк похож на Душегуба, а здание — на тюрьму «Сиисо».

Надзиратель позвал Чжао Сэня к учителю Вану, и оба они ушли.

— Вэй! Тебя, наверное, как и меня, поймали, когда ты залез кому-нибудь в карман? — спросил Сяо-ма высокий худой мальчик по имени Ван Шэн. Сам он вместе с родителями бежал от голода, но по дороге потерял их и пристал к группе нищих ребят, бродивших с места на место. Словно воды реки, они каждый день встречали на новом месте. Так попали они и в Тяньцзинь. Однажды, доведенный голодом до отчаяния, Ван Шэн неумело залез в карман к прохожему — его тут же схватили и отправили в полицию. Избив мальчика до полусмерти, полицейские направили его в исправительный дом.

— Я не умею брать чужое, — ответил Сяо-ма. — Всю нашу семью погубил Душегуб, остался один я, — и Сяо-ма коротко рассказал историю своей семьи.

— Не плачь! — начал успокаивать его Ван Шэн. — Если «Жирный Ван» услышит, он будет бить нас… У всех у нас такая же судьба, как и у тебя. Здесь нет ни одного, кто имел бы отца или мать. Ты ел сегодня?

— Я уже три дня ничего не ел!

— Три дня? — изумился Ван Шэн. — Вот это да!

— Как же это так! — зашумели ребята, но они ничем не могли помочь Сяо-ма, потому что сами целые дни ходили полуголодные.

— Я сбегаю на кухню, попрошу чего-нибудь! — предложил, наконец, Ван Шэн.

На кухне работало два повара: старый и молодой. Старик был прислан благотворительным обществом. Он одиноко прожил тяжелую жизнь и теперь относился ко всем этим детям, как к родным. На его глазах детей целыми днями били и ругали, на его глазах они страдали от голода и холода, и он очень переживал за них. Если представлялась возможность взять кого-нибудь из них под защиту, он делал это, не задумываясь. Старик часто украдкой совал им пампушки. Все ребята его любили.

Ван Шэн пошел к нему. Но на кухне был только молодой повар. Его прислали сюда недавно из отдела по устройству инвалидов. По своему характеру это был грубый человек, жестоко обращающийся с детьми.

Ван Шэну ничего не оставалось, как попытать счастья у молодого повара. Он рассказал ему, что Сяо-ма три дня не ел, но повар в ответ только обругал его и вытолкал из кухни. Разгневанный Ван Шэн вернулся к ребятам и закричал:

— Молодой повар ничего не дает! Давайте пойдем все вместе и силой возьмем у него пампушки!

Ребята в ответ зашумели и, стиснув маленькие кулачки, рванулись к кухне. Увидав разгневанную толпу детей, повар перепугался и поспешно закрыл дверь. Они нажали на дверь и ворвались в кухню.

— Голодом человека уморить хочешь! — кричали подростки. — Или пампушек жалко стало?

— Берите силой! Сами берите! — крикнул Ван Шэн, и все набросились на еду.

Воспользовавшись суматохой, Ван Шэн схватил несколько пампушек и миску овощей и отнес все Сяо-ма.

Запихивая в рот пампушки, ребята со смехом разбежались. У всех было приподнятое настроение: они радовались, что сумели покормить новенького. Окружив Сяо-ма, они снова забросали его вопросами. Быстро ли ездят автомобили? Много ли в городе нищих ребят? Они тихо слушали ответы Сяо-ма, и он вскоре почувствовал, что его окружают друзья.

После разгрома, учиненного ими на кухне, повар не стал дальше готовить пищу и побежал в учительскую. Но только он открыл дверь кухни, как столкнулся со старым поваром.

— Ты куда это мчишься как ошалелый? — спросил старик.

— Бунт! Они подняли бунт! — закричал бледный как полотно молодой повар и рванулся вперед. Но старик задержал его.

— Какая это муха укусила тебя? Что произошло?

Молодой повар сообщил ему об учиненном школьниками погроме и сказал, что идет обо всем докладывать учителю Вану.

— Это произошло по твоей вине! — строго сказал старик. — Если бы ты дал им пампушек для новенького, то ничего бы не случилось! А ты еще вдобавок изругал Ван Шэна. Сколько раз я тебе говорил, но ты меня не слушаешь! Почему ты так жестоко обращаешься с этими несчастными детьми? Если бы ты получше к ним относился, они всю жизнь были бы тебе благодарны. Ну-ка, возвращайся на кухню!

— Вернуться легко, но пампушек убавилось на полкорзины, — с кислым лицом сказал молодой повар. — Когда станем накрывать на столы и их не хватит, что тогда делать?

— Ну так как: пойдешь жаловаться или меня послушаешься? — спросил старик.

— Вы старший, конечно, должен вас слушаться.

— Вот и хорошо, возвращайся и приготовь еще корзину пампушек!

Хотя злость у молодого повара на ребят еще не прошла, он не посмел ослушаться старика и, сдерживая гнев, пошел готовить пампушки. Но только он успел развести огонь, как раздался сигнал на обед, и к кухне сбежались другие голодные подростки. Они каждый день выполняли тяжелую работу — таскали камни, рыли землю, чинили дороги, а кормили их в основном отрубями. Поэтому они с нетерпением ждали сигнала к обеду.

Однако сейчас пампушек не хватало на всех, поэтому накрывать на столы было еще нельзя. Увидев пустые столы, подростки подняли невообразимый шум. Старый повар вышел к ним и начал уговаривать:

— Ребята, не шумите! Сейчас ваши товарищи растащили часть пампушек, и у нас не хватает на всех. Мы приготовим еще, и тогда накроем столы — обождите немного. И не шумите, а то услышит толстяк Ван, и вам не миновать плетей! Вы тихо подождите, а мы скоро закончим! — Он повернулся к кухне и крикнул: — Сделай огонь побольше! Ребята проголодались!

Однако некоторые из них все же не унимались.

— Они стащили пампушки, а мы должны голодать! Быстрее давайте кушать! Голодом нас морите! — кричали подростки, столпившись у дверей в кухню.

Тем временем учитель Ван Э-цю — Жирный Ван — наказывал старосте седьмой группы Чжао Сэню:

— Ты должен особенно внимательно следить за новеньким! Этот паршивец доставит нам еще много хлопот!

Чжао Сэнь вернулся на задний двор и пошел в столовую. Увидев галдящих у кухни ребят, он спросил у них, что случилось, и, узнав причину, тут же побежал докладывать Жирному Вану.

Ван в это время обедал вместе с остальными воспитателями и учителями. Выслушав Чжао Сэня, он отставил миску, взял плеть и, разгневанный, отправился на задний двор, переваливаясь с ноги на ногу, как утка. Первым Жирного Вана увидел школьник по имени Лю Те. Он тут же, подобно испуганному зайцу, бросился бежать, успев лишь крикнуть:

— Прячьтесь быстрее! Прячьтесь! Жирный идет!

Это известие подействовало на ребят, как весть о налете тигра; дрожа от страха, они бросились врассыпную. Одни спрятались в уборной, другие, как мыши при виде кошки, забились под кровати и затаив дыхание прислушивались к тому, что происходит во дворе.

Ван пришел на задний двор и увидел, что все разбежались. Побагровев от злости, он вынул свисток и громко засвистел. Перепуганные подростки не осмеливались и носа высунуть. Но Ван продолжал неистово свистеть, и они стали по одному вылезать из своих укрытий. Когда все собрались, учитель скомандовал:

— Направо равняйсь, смирно!

Ребята застыли, не смея громко вздохнуть и взглянуть на него. Он поднял плеть и осмотрел ряды зловещим взглядом. Затем, взмахнув ею, закричал:

— Кто воровал пампушки?

Ребята дрожали от страха, но молчали.

— Вы, гнусные щенки, кто ел пампушки? Быстрее отвечайте! — продолжал кричать Жирный Ван.

Ребята молчали, в ответ слышно было только частое сопение. Сяо-ма не знал еще здешних порядков и сердито смотрел прямо в лицо разгневанному учителю.

— Кто воровал пампушки? — спросил, наконец, Ван у Чжао Сэня.

— Все брали.

— Кто был первым? Говорите быстрее! Не признаетесь — всех выпорю!

Чувствуя, что Жирный Ван вот-вот начнет бить мальчиков, Сяо-ма подумал: «А что, если сказать, что это произошло из-за меня, он ведь не станет тогда бить других?» — и он уже собирался было взять вину на себя, как вдруг Ван увидел, что Сяо-ма не стоит по стойке «смирно», а шевелит ногами и прямо смотрит ему в лицо. Учителя это взбесило, и он, стиснув зубы, поднял плеть и стал наотмашь бить мальчика по голове, по шее, по плечам, по спине.

— Я вижу, ты еще не голоден! — орал он. — Ишь, какой храбрый нашелся!

Не вскрикнув даже, Сяо-ма схватился руками за голову и бросился бежать по двору. Жирный Ван бежал сзади и продолжал изо всей силы хлестать его. Остальные мальчики молча стояли, не смея двинуться с места и опасаясь, как бы плетка не загуляла и по их спинам.

Ван прекратил избивать Сяо-ма, только когда у него устала рука. С него катил пот. Отдышавшись, он снова подошел к строю мальчиков и крикнул:

— Вытянуть руки!

Когда они вытянули руки, Ван пошел вдоль рядов, трижды с силой ударяя плетью по каждой руке. Многие от страшной боли заплакали навзрыд. Руки детей, покрывшись ярко-красными полосами, горели огнем. Некоторые плевали на руки, стараясь уменьшить боль. Только один Чжао Сэнь спокойно ходил по двору — ему, конечно, плетей не досталось.

— Перестаньте реветь! — закричал Ван. — Кто будет плакать, тому отобью все руки! Вот я посмотрю теперь, как вы поголодаете, нищие щенки!

В это время из кухни вышел старый повар с новой корзиной пампушек.

— Неси их обратно! — замахнулся на старика Жирный Ван. — Кто разрешил их кормить! Они не подохнут с голоду! А если сдохнет несколько, то тоже беда не велика!

Старый повар не осмелился возражать и понес корзину с пампушками обратно. Жирный Ван обернулся и увидел, что Сяо-ма смотрит прямо на него.

— Если еще будешь лупить на меня глаза, — закричал Ван, — то я выковыряю их и раздавлю! — добавив еще несколько бранных слов, он ушел.

Услышав, что им не дадут есть, ребята взволновались. То, что их избили, было не так уж страшно — они к этому привыкли. А вот остаться без обеда — это куда хуже! Подростки не выдержали и подняли шум: одни негромко на все лады поносили ябеду Чжао Сэня; другие ругали Сяо-ма и говорили, что если бы не он, ничего бы не случилось.

— Хватит вам хныкать! — успокаивал товарищей Ван Шэн. — Сегодня нам «дали пампушек», так скажите спасибо, что не «попробовали лапши и пельменей»!

— Ох, и зверь этот старый боров! — сказал ему Сяо-ма.

— Разве это зверство? — возразил Ван Шэн. — Настоящей его жестокости ты еще не видел! Запорют до смерти и выбросят на свалку собакам — сколько таких случаев было! А это еще мы легко отделались.

— А что, староста всегда так себя ведет? — спросил Сяо-ма.

— Смотри, остерегайся его, это противный тип. Чуть что — сразу же бежит докладывать Жирному Вану.

Но тут к ним подошел Чжао Сэнь, и Ван Шэн громко закончил:

— Пошли, пора спать.

«Ну, подожди, — подумал Сяо-ма, с ненавистью глядя на Чжао Сэня, — я еще с тобой рассчитаюсь, заячий хвост!» — и он пошел за Ван Шэном.

Общежитие состояло из двух больших комнат, в каждой из которых размещалось по двадцать пять деревянных нар, построенных в два этажа. Каждая группа — по двадцать человек — занимала одни нары, и дети копошились на них, отнимая друг у друга одеяло, потому что оно, рваное, было одно на всех. На верхних нарах спали маленькие, которым было всего лишь по три-четыре года.

Сяо-ма был так избит, что не мог лечь. Дрожа от холода, он сел на краю нар. Погасили свет, и в комнате стало совсем темно. «Я не смогу здесь долго выдержать, — думал Сяо-ма. — Надо придумать способ бежать отсюда, найти дядю и отомстить за все…»

На улице неистовствовала метель.

Сяо-ма пристраивался на нарах и так и этак, но невеселые думы не давали ему уснуть всю ночь.

На следующее утро был сильный мороз, и холодный ветер пробирал до мозга костей. С самого утра ребята под руководством Чжао Сэня убирали снег. Когда прозвучал сигнал приступить к занятиям, они по команде старосты отправились в школу. Чжао Сэнь очень боялся, как бы Сяо-ма не сбежал, поэтому он ни на шаг не отставал от мальчика, а когда пошел отдавать рапорт учителю Чжан Бо-синю, взял Сяо-ма с собой.

Чжан Бо-синь был тридцатилетним верзилой с тонкими губами и свисающим над ними длинным носом. Говорил он всегда резким и злым голосом. Ребята прозвали его «Длинноносый». Ходили слухи, что он окончил педагогическое училище, ребята этому не очень верили и вот почему. Как-то на уроке китайского языка Ван Шэн читал книжку и встретил такую фразу: «Ворона каркала, сидя на дереве». Иероглиф «у» — «ворона» — он не знал и решил спросить у Длинноносого. Тот взял в руки учебник и долго смотрел на злополучный иероглиф. От напряжения он покраснел, у него даже пот на лбу выступил, но он никак не мог его вспомнить. Признаться в собственном невежестве он не хотел из-за боязни потерять авторитет у школьников. Он вспомнил, что этот иероглиф только на одну черточку отличается от иероглифа «няо» — «птица» и громко закричал:

— Что же тут непонятного? Обыкновенный иероглиф «няо»! Вот, паршивец, даже слово «птица» не знает!

В это время старый повар, который когда-то окончил двухгодичную школу, услышал, как Ван Шэн читает вслух «птица каркала», и почувствовал, что тут что-то не так. Он вошел в класс и заглянул в книгу. Увидев иероглиф «ворона», поправил мальчика и ушел.

«Как же так? — не поверил повару Ван Шэн. — Все-таки Чжан Бо-синь — учитель, не может же он учить неправильно?» — и он решил снова сходить к учителю.

— Учитель Чжан, — обратился к нему Ван Шэн. — А старый повар говорит, что это иероглиф не «птица», а «ворона»!

— Что за вздор! — закричал покрасневший как рак учитель. — Ворона тоже птица!

Услышав это объяснение, ребята прыснули со смеха.

При появлении Длинноносого Сяо-ма, помня вчерашний разговор с толстяком, поклонился учителю. Тот спросил у мальчика его имя и фамилию, сколько ему лет, поинтересовался, ходил ли он в школу.

— Семья у нас была бедная, — ответил Сяо-ма, — с детства надо было просить милостыню, откуда же взять деньги, чтобы ходить в школу!

— Ха-ха-ха, да и по твоему виду видно, что ты создан только для того, чтобы нищенствовать! — рассмеялся учитель. — Ну, иди, иди. Сядешь за последний стол. Да смотри хорошо веди себя, паршивец!

Сяо-ма бросил из-под бровей злой взгляд на учителя и отправился на указанное место.

В классе стояло четыре деревянных стола, за каждым из которых сидело по четыре мальчика. Длинноносый, взяв в левую руку учебник, а в правую мел, закричал на учеников:

— Внимание! Садитесь правильно — опустите руки, выпрямитесь, а то сидите так, словно кур воровали! — Он медленно осмотрел всех учеников. — Внимание! Слушайте урок! — и начал стучать мелом по доске.

Дети внимательно слушали учителя, только один Сяо-ма сидел, опустив голову, и неизвестно было, где витают его мысли.

— Чжан Сяо-ма! — неожиданно громко крикнул Длинноносый.

Мысли Сяо-ма в это время действительно были далеко от исправительного дома. Познав на собственной шкуре здешние порядки, он мечтал о том, чтобы у него выросли крылья и он смог бы улететь из этого ада. Затем он вспомнил отца, мать, сестренок. Громкий окрик учителя заставил его вздрогнуть и вскочить с места. Длинноносый протянул в его сторону указку и начал строго выговаривать:

— Ты не слушаешь мой урок, сейчас я велю тебе читать наизусть и писать. А если будешь отвечать плохо, я поставлю тебя на колени.

Выслушав нотацию, Сяо-ма сел.

— Встать! — закричал на него Длинноносый. — Я не разрешал тебе садиться!

Сяо-ма вскипел и хотел было резко ответить, но сдержался, ругнулся про себя и встал. А Длинноносый тем временем открыл учебник, прочел из него одну фразу и написал на доске большой иероглиф «тянь» — «небо». Обернувшись к классу, он сказал:

— Повторяйте за мной: т-я-н-ь!

— Т-я-н-ь!

— Т-я-н-ь! — так тянули полчаса.

Затем прозвучал сигнал окончания занятий, и Длинноносый, радостно захлопнув учебник, тут же выбежал из класса. Ученики за весь урок так и не выучили ни одного иероглифа. Лю Те, выглянув за дверь и убедившись, что учитель уже достаточно далеко, показал в его сторону язык:

— Тянь, тянь!.. Длинноносый! Пошли в столовую! — он взял Сяо-ма за руку и потянул его за собой. — Пошли, плюнь ты на него! — и они выбежали из класса.

Длинноносый вел все уроки спустя рукава, совсем как те рыбаки из пословицы, что «три дня ловят рыбу, из них два — сушат сети». Иногда он учил чему-нибудь ребят, а чаще просто отменял свои уроки. Однако впоследствии, опасаясь, что ученики будут в это свободное время баловаться, придумал следующее: он каждый день приказывал старосте вести ребят на какую-нибудь тяжелую работу — чистить уборные, перетаскивать камни и тому подобное. Дети и так были изнурены непосильной работой и недоеданием, а тут еще добавились дополнительные мучения. От такой жизни многие из них были до того истощены, что от них остались только кожа да кости. Дети стали чаще заболевать. Некоторые падали от изнеможения прямо во дворе и начинали харкать кровью. У Длинноносого это вызывало только смех:

— Ха-ха-ха, вот это здорово! Заболел — значит сэкономил на еде, подохнешь — еще сэкономим на врачах, да и хулиганить не сможешь. А я свои нервы сохраню!

Только Сяо-ма вслед за Лю Те вбежал на задний двор, как его сзади кто-то окликнул:

— Чжан Сяо-ма! — он обернулся и увидел старосту Чжао Сэня.

Чжао Сэнь был парнем неискренним и скрытным. Детей, которые не знали его, он мог напугать до полусмерти, но те, кто хорошо его изучил, считали, что он просто-напросто «бумажный тигр»[42]. Однако его положение старосты давало ему большие права, и поэтому никто не осмеливался выступать против него. Он жестоко избивал ребят и особенно сильно издевался над новенькими. Когда Жирный Ван велел ему особенно строго следить за Сяо-ма, он решил придраться к чему-нибудь и избить новенького, рассчитывая тем самым подчинить его себе.

— Эй, Чжан Сяо-ма! Ну-ка, принеси воды, мне нужно ноги помыть!

Сяо-ма и не подумал подчиниться его приказу.

— Господин, — с издевкой ответил он, — я не обязан тебе прислуживать!

Чжао Сэнь опешил от такого ответа. Рядовые ученики должны прислуживать старосте — это закон исправительного дома, кто же посмеет нарушить его? Угрожающе сверкнув глазами, Чжао Сэнь закричал:

— Ты смеешь мне не подчиняться? На колени!

Тут Сяо-ма вышел из себя, сделал шаг вперед и, скрестив руки на груди, твердо ответил:

— Мои колени не так-то легко согнуть!

Разъяренный Чжао Сэнь приказал своему дружку Лю Сяо-у:

— Принеси-ка мою плетку. Я сейчас проучу его как следует!

От такой наглости Сяо-ма тоже пришел в ярость, сделал еще два шага вперед и вызывающе спросил:

— Кого это ты собираешься проучить?

— Тебя! — и Чжао Сэнь замахнулся.

Однако Сяо-ма увернулся, подскочил к старосте, крепко обхватил руками его шею и, подставив ему подножку, опрокинул на землю. Такой позор старосты вызвал громкий смех у подростков. А Сяо-ма сел на Чжао Сэня верхом и своими маленькими железными кулаками наносил ему удар за ударом. С каждым ударом он все более распалялся. «Я не лез к тебе, — думал он, — ты сам нарвался!»

Откуда Чжао Сэнь мог знать, что у Сяо-ма такие кулаки? Он только вскрикивал после каждого удара. А окружившие дерущихся мальчишки были радостно возбуждены, ибо Сяо-ма отводил душу и за их обиды. Они хлопали в ладоши, кричали «браво» и подстрекали товарища. Ван Шэн тоже давно ненавидел Чжао Сэня, но не решался вступить с ним в открытую борьбу. Действия Сяо-ма были ему весьма по душе, и он вместе со всеми выкрикивал:

— Бей! Дай ему как следует и за меня пару раз!

Чувствуя поддержку остальных, Сяо-ма старался бить как можно сильнее. После каждого удара он спрашивал:

— Будешь еще оскорблять нас? Будешь ябедничать толстяку Вану?

Посланный Чжао Сэнем за плеткой Лю Сяо-у издали боязливо наблюдал за происходящим, опасаясь как бы и ему не попало от Сяо-ма.

Тем временем кулаки Сяо-ма сбили с Чжао Сэня последнюю спесь, и он запросил пощады:

— Я больше не буду, не буду! Прости меня!..

Сяо-ма в душе и негодовал и смеялся. Негодование его было вызвано тем, что такой подлец мог оскорблять всех, а смех — тем, что вдобавок он оказался таким хлюпиком: после первых же ударов запросил пощады. Но и сам Сяо-ма уже устал. Он перестал бить Чжао Сэня, отошел в сторону и пригрозил:

— Если я еще раз увижу, что ты обижаешь ребят, то изобью до смерти!

Чжао Сэнь поднялся с земли и, размазывая по лицу слезы, направился в сторону учительской, собираясь пожаловаться Жирному Вану.

— Чжао Сэнь! — остановил его Сяо-ма. — Если об этом узнает учитель Ван, то тебе так достанется, что ты будешь годиться только на начинку для пирожков!

Чжао Сэнь теперь как огня боялся кулаков Сяо-ма. Ему очень хотелось донести обо всем Вану, но кулаки Сяо-ма неотступно мелькали у него перед глазами, и он решил, что самое лучшее в данном случае — проглотить эту горькую пилюлю. После избиения Чжао Сэня многие ребята перестали его бояться, да и сам он теперь не смел заставлять других прислуживать себе и уж, конечно, не осмеливался ни бить, ни ругать ребят. Он теперь позволял себе только тайком стукнуть кого-нибудь из самых маленьких — и то не на глазах у Сяо-ма.

Сяо-ма стал пользоваться всеобщим уважением, ребята искали его дружбы.

Ван Шэн тоже был умным, проницательным мальчиком, но ему не хватало мужества Сяо-ма. Он мог дать дельный совет, мог придумать, как лучше подбить ребят на какую-нибудь выходку. Если надо было что-то сделать, Ван Шэн обдумывал, а Сяо-ма осуществлял. Мальчики подружились, словно были родными братьями. Они часто вспоминали своих родителей, сестер. Иногда они вместе мечтали о побеге, но ничего подходящего придумать не могли.

Как-то вечером они тихо обсуждали план побега. Вдруг до них донеслись всхлипывания Лю Те.

— Интересно, кто его обидел? — подумал вслух Ван Шэн.

— Пойдем посмотрим! — предложил Сяо-ма.

Они направились на поиски и в уборной наткнулись на согнувшегося в три погибели Лю Те, на шее которого восседал Лю Сяо-у. Сяо-ма сгреб Лю Сяо-у за шиворот и сказал:

— На этот раз я прощаю тебя. Но если еще раз увижу, что ты обижаешь младших, то тогда берегись! Надо добиться того, чтобы старшие ребята не обижали младших, — предложил товарищу Сяо-ма. — Все мы здесь сироты, и не должны обижать друг друга.

— Пожалуй, самое лучшее поступить так, как ты поступил с Чжао Сэнем, — подумав, ответил Ван Шэн. — Просто надо будет бить за это!

Вспомнив случай с Чжао Сэнем, Сяо-ма рассмеялся:

— Теперь уж он не сядет снова ребятам на шею. Все это хорошо, но драка не лучший способ доказывать свою правоту!

В это время появился Чжао Сэнь.

— Вот идет битый староста! — провозгласил с улыбкой Ван Шэн.

— Не надо так говорить, — остановил его Сяо-ма. — Когда дерешься с человеком, то не бей в лицо, а когда говоришь, то не укоряй его недостатками. К тому же он теперь уже никого не обижает.

У Чжао Сэня с раннего детства хорошо развилось одно качество характера — угодничество перед сильными и издевательское отношение к слабым. После того как его избили, он старался сблизиться с Сяо-ма. Сейчас он подошел к друзьям и, улыбаясь, спросил:

— Чем вы занимаетесь?

— Так, разговариваем, — ответил Сяо-ма. — А ты откуда идешь?

— От Жирного Вана.

— Что ты у него делал? — поинтересовался Ван Шэн.

— А-а-а… и не говорите! — с расстроенным видом ответил Чжао Сэнь. — Он велел мне погреть ему нижнее белье, а я его немного подпалил и за это полдня стоял на коленях.

— Вот это здорово! — съязвил Сяо-ма. — «Услужил» начальству!

— А ну его к дьяволу! Он теперь возненавидел меня до смерти!

— Хуже всего то, что мы сами часто деремся между собой, — сказал Ван Шэн. — Мы решили покончить с этим и будем наказывать обидчиков. Мы сколотили группу ребят, которые будут следить за этим. Сяо-ма будет старшим. Ты как, присоединяешься к нам?

— Раз уже и старший есть, то я присоединяюсь, — охотно согласился Чжао Сэнь.

— Итак, мы объединяемся вместе для того, чтобы бороться за справедливость! — сказал в заключение Сяо-ма.

Они поговорили еще со многими ребятами, но только один Дэн Сюн решился примкнуть к группе Сяо-ма. Стоило теперь им узнать, что кого-то обидели, как они тут же шли и наказывали обидчика. Они не оставляли без внимания ни одного нечестного поступка, и вскоре их стали бояться все любители пускать в ход кулаки по любому поводу и даже старосты групп. Случаев избиения младших ребят стало меньше, и старосты теперь реже заставляли ребят прислуживать им.

Но вот однажды всех четверых неожиданно вызвали в учительскую.

— Хороши! — сердито заорал на них Ван. — Едите досыта, ничего не делаете, да еще и вносите смуту! Кто у вас заводила?

«Интересно, кто нас предал?» — подумал Сяо-ма.

Ван взял плетку и ткнул ею в Чжао Сэня:

— Ты староста! Кто тебя подбил на это? Кто у вас главарь?

— Не знаю, — заикаясь, ответил испуганный Чжао Сэнь.

Жирный Ван огрел его плетью, и Чжао Сэнь заорал благим матом:

— Мамочка! Сяо-ма, это все Сяо-ма!..

Жирный Ван избил Сяо-ма, досталось «лапши» и остальным.

— Если я еще узнаю, что вы мутите воду, — сказал Ван, — то со всех живьем шкуру спущу! — Он бросил на стол плетку и продолжал: — В наказание вы будете следить за ночными горшками. Не успеете вовремя вынести — порка. Пошли вон, ублюдки! — и ударами ноги он вытолкал всех четверых за дверь.

Жестоко избитые, вернулись они в общежитие.

— Вот сволочь! — выругался Сяо-ма. — Кто же наябедничал?

— Нечего и спрашивать — я знаю, — сказал Ван Шэн. — Это не кто иной, как Маленький Босяк Лю Сяо-у. Этот слизняк умеет «и лизнуть и улизнуть»… Гад — прихвостень Жирного Вана. А ты еще простил его в прошлый раз. Точно, он донес!

— Сяо-ма, — предложил Дэн Сюн, — давай заманим его сюда и всыплем! Посмотрим, «шептун» он или нет.

Чжао Сэнь вытер слезы, потрогал побитые места и твердо сказал:

— Решено! Не допустим, чтобы Жирный Ван содрал с нас кожу. Эта собака донесла на нас, так пусть и отвечает.

— Только заранее не пугай его! — вмешался Сяо-ма. — Ты подзови Маленького Босяка и скажи, что кто-то в общежитии ищет его. А Дэн Сюн пусть станет за дверью на страже — как бы Жирный Ван не нагрянул.

Как решили, так и сделали.

Лю Сяо-у был нечестным и хитрым пареньком, он умел ловко наушничать и был прихлебателем учителя Вана, которому докладывал даже о мельчайших пустяках. Ван избивал по его указке детей, а его хвалил. В общежитии же Лю Сяо-у всячески бранил Жирного Вана, стараясь угодить и «нашим» и «вашим». Ему исполнилось уже двенадцать лет, но был он очень низенького для своего возраста роста, с длинной шеей и маленькой головкой. При разговоре он все время мигал своими узкими красными глазками. Ученики прозвали его «Маленький Босяк».

Услышав, что его ищут в общежитии, он догадался, в чем дело. Идти ему не хотелось, так как он боялся, что на этот раз пощады ему не будет. Не пойти — значило еще сильнее разгневать ребят, и он, понадеявшись на свою изворотливость, пошел к ним. Войдя в общежитие и увидев недобрые лица Сяо-ма и Ван Шэна, он поспешно сказал:

— Сяо-ма, больно вас побили? Ох, и собака же этот толстяк Ван!

Сяо-ма еще мог сдерживаться от боли, пронизывающей все его тело, но, услышав, что Маленький Босяк нагло притворяется, он не выдержал. Сделав шаг вперед, он схватил его левой рукой за ухо, а правой нанес сильный удар.

— Ай-яй-яй! — закричал Лю Сяо-у. — За что ты меня бьешь?

— Брось дурачка разыгрывать! — закричал Ван Шэн, выворачивая ему сзади руку. — Ведь ты донес Жирному Вану?

— Это не я! Я ничего не знаю! — отпирался Маленький Босяк.

Дав ему еще одну затрещину, Сяо-ма снова опросил:

— Так скажешь правду или нет?

— Ай-яй-яй! Человека убивают! — Лю Сяо-у старался громким криком привлечь внимание учителя Вана.

— Если ты будешь кричать, так я и вправду убью тебя! — пригрозил Маленькому Босяку Ван Шэн. — Не скажешь правду — всю морду раскровеним! — и он занес руку над ним.

— Ай! Не бейте больше, это сделал я, я!

— Почему ты гад такой? Будешь еще ябедничать! — не удержавшись, снова ударил его Сяо-ма.

— Говори! — подступился к нему ближе Ван Шэн. — Будешь еще болтать?

— Нет, — не выдержал Лю Сяо-у, — нет, не буду больше доносить…

Услышав мольбу о пощаде, ребята опустили руки. Сяо-ма предупредил его:

— Если об этом узнает Жирный Ван, то береги свою морду!

После этого Маленький Босяк не осмеливался больше ябедничать учителю Вану.

За последнее время лицо Сяо-ма еще больше пожелтело, он сильно похудел, из-под растрепанных волос торчали большие уши, на шее ясно обозначились сухожилия. Его тело покрылось плотным слоем грязи, и кожа неудержимо чесалась. Сяо-ма мало чем отличался от трубочиста. На улице стояли сильные холода, а одет он был только в рваную курточку и брюки, насквозь продуваемые ветром. Опорки на его ногах держались только с помощью веревок, из носков вылезали голые пальцы, а сзади виднелись пятки. От холода руки и ноги Сяо-ма постоянно были багрово-красными. Стоило ему выбежать на улицу, как пронзительный северный ветер тут же прохватывал его до мозга костей. Он чувствовал, что долго так не выдержит, и все чаще стал думать о побеге, но возможности пока не представлялось.

Так прошла зима. Наступили первые весенние дни, а вместе с ними в городе началась эпидемия оспы, которая сразу же захватила и исправительный дом. Детей никто не лечил, никто за ними не ухаживал. С высокой температурой они лежали друг около друга на нарах. Некому было даже подать им воды, и многие умирали от жажды. Некоторые разбивались насмерть, в бреду падая с высоких нар на каменный пол. Как-то больная пятилетняя девочка в беспамятстве стала громко звать отца и мать. Прибежавший на ее крики Жирный Ван хладнокровно убил девочку двумя ударами своей трости. Мертвых детей никто не хоронил — их просто сваливали в мусорные ящики и выбрасывали на помойку у задних ворот, где целыми днями бродили бездомные собаки.

Общежитие школьников превратилось в настоящий ад. Стоило открыть дверь, как из комнаты доносились леденящие кровь стоны. По ночам, лежа в кромешной тьме на холодных нарах и слушая стоны товарищей, Сяо-ма дрожал от страха. Он боялся глубоко вдохнуть стоящий в комнате затхлый, вонючий воздух. «Если так пойдет и дальше, — думал он бессонными ночами, — то здесь никто не выживет. А если я здесь помру, то кто же отомстит за меня и за нашу семью? Надо выбираться отсюда, хотя бы даже с риском для жизни!» И снова его мозг лихорадочно начал искать выхода, но из этого железного исправительного дома трудно было убежать, даже если бы у Сяо-ма неожиданно выросли крылья!

Ван Шэн и Чжао Сэнь также были сильно напуганы, и вот они снова собрались втроем.

— Надо удирать! — говорил Сяо-ма. — Сегодня не убежим — завтра нас уже выбросят на свалку!

— Как же тут убежишь? — с сомнением произнес Чжао Сэнь. — У ворот стоит охрана, по верху забора пропущен электрический ток. А если побег не удастся и нас поймают, то нам определенно конец!

— Лучше умереть от электрического тока, чем быть брошенным на съедение собакам. Неужели мы будем сидеть сложа руки и ждать смерти? — поддержал товарища Ван Шэн, но и он не мог предложить ничего конкретного. Ребята были угнетены мыслью о неминуемой смерти.

Наконец Сяо-ма, кажется, нашел выход. К северу, в той стороне, куда выходило слуховое окно, расположенное высоко в задней стене общежития, находилась прядильная фабрика. Если пролезть через это окно и удачно спрыгнуть вниз, то можно убежать. Правда, при этом также можно очень сильно разбиться или, чего доброго, вообще не встать после такого прыжка.

Сяо-ма сказал об этом Ван Шэну. Тот «хоть и склонен был рисковать, не согласился с Сяо-ма, считая этот способ почти безнадежным. Тогда Сяо-ма решился один попытать счастье. Когда утром прозвучал сигнал к началу работы, он с тревожно бьющимся сердцем вышел на плац. Как только Длинноносый закончил перекличку, Сяо-ма крикнул:

— У меня живот болит, разрешите отлучиться?

Длинноносый скосил на него глаза и ответил:

— Хочешь увильнуть от работы? Не выйдет!

— Нет никакого терпежу, — прокряхтел Сяо-ма и начал расстегивать брюки.

— Жрать надо поменьше! — закричал Длинноносый. — Убирайся отсюда!

Сяо-ма тихо пробрался в общежитие, захватил с собой заранее приготовленные клещи, забрался по лестнице к окну, раскрыл его и выглянул наружу — вокруг не было ни души. Прислушался — все спокойно. Тогда он вынул клещи и начал сдирать решетку. Когда образовалось достаточное отверстие, он высунул голову, посмотрел вниз и вздрогнул — до земли было не меньше двух чжанов[43]. Сяо-ма растерялся: если не прыгать, то все равно решетка уже сорвана и все станет известно, а прыгнешь — тоже ничего хорошего. И он решился: «Лучше уж разбиться насмерть, чем подохнуть здесь!» Он поплотнее запахнул на себе курточку, закрыл глаза и прыгнул вниз. Сяо-ма упал на поломанную бочку и тут же потерял сознание. Пришел он в себя не раньше, чем через полчаса. Сяо-ма раскрыл глаза: перед глазами все расплывалось, от сильной боли он не мог пошевелиться, даже вздохнуть было трудно. Глаза снова застлала кровавая пелена, он почти в бессознательном состоянии ощупал голову: по рукам потекла кровь. «Умер я, что ли? — подумал он. — Но тогда почему я чувствую боль?» Он не успел еще этого уяснить себе, как к нему подбежали охранники.

Окончив работу, ребята не нашли Сяо-ма и бросились, испуганные, на поиски. В общежитии они сразу же заметили раскрытое слуховое окно. Поднявшись к нему, ребята увидели беспомощно лежавшего на земле Сяо-ма. Кто-то тут же поспешил доложить о случившемся учителю Вану.

Услышав, что Сяо-ма разбился, его друг Ван Шэн очень испугался. Он боялся, что Сяо-ма теперь уже не жить: если он и не разбился насмерть, то его здесь добьют. Ван Шэн то взбирался к окну, то бежал во двор узнать новости — он был в смятении.

Узнав о побеге Сяо-ма, Жирный Ван рассвирепел и велел немедленно разыскать его. Подбежав к распростертому на земле мальчику, охранники увидели, что он без сознания. Несмотря на это, они схватили его за уши, подняли и начали бесчеловечно избивать ремнями. Сяо-ма обхватил руками голову и снова рухнул на землю. Его били до тех пор, пока не лопнули ремни, и только тогда втащили во двор и бросили на землю у двери в учительскую. Сяо-ма снова потерял сознание.

Ван приказал отлить его холодной водой. Когда Сяо-ма пришел в себя, он стал бить его плетью. У Сяо-ма во многих местах полопалась кожа, все тело кровоточило, он уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и бессильно лежал на земле. Тогда Жирный Ван отбросил плеть и приказал поставить его на «цобань».

В исправительном доме для наказания «малолетних преступников», кроме плетей и карцера, применяли еще два «инструмента»: «баньцзы» и «цобань». Баньцзы, или, проще, батоги, в то время было очень распространенным телесным наказанием. Но в исправительном доме применялись особые палки — длиной около метра, толщиной в один цунь[44] и шириной в три цуня — с просверленными вверху отверстиями. При сильном ударе таким батогом кожа летела клочьями. Другим варварским орудием пыток был цобань. Внешним видом он напоминал обычную стиральную доску, только больших размеров, с заостренными ребрами. Кроме того, на доске разбрасывали осколки битого стекла. С виновных снимали штаны и голыми коленями ставили их на цобань, а сверху голову прижимали тремя кирпичами. Дети обычно теряли сознание, не простояв на цобане и часа.

Жирный Ван подтащил Сяо-ма к цобаню и поставил его на колени. Сяо-ма стиснул зубы и неожиданно сильным ударом ноги отбросил цобань в сторону. Затем схватил один кирпич и с силой запустил его в ногу Вана. Тот опустился на землю и, держась за ушибленную ногу, заохал. На Сяо-ма набросились два охранника и силой поставили его на цобань.

Сяо-ма побелел от боли и крепко стиснул зубы; с лица его скатывались крупные капли пота. Ему казалось, что тысячи длинных игл впиваются в его сердце, перед глазами побежали золотые круги, и он потерял сознание.

— Поднимите его и вышвырните на свалку собакам! — бешено сверкая глазами, приказал охранникам Жирный Ван.

Ван Шэн, Дэн Сюн и другие ребята приложили все усилия, чтобы спасти Сяо-ма; они упрашивали, спорили и, наконец, почти силой отобрали Сяо-ма у охранников. Ван Шэн отлил друга холодной водой, и они потащили его в общежитие.

— Смотри, паршивец! — злобно крикнул им вслед Жирный Ван. — Вздумаешь еще раз бежать — живьем в землю закопаю!

Сяо-ма, наконец, поднял голову, застонал и приоткрыл глаза. Первое, что он увидел, — это свои разбитые колени, из которых тонкими струйками текла кровь.

Мальчики положили Сяо-ма на нары, и только сейчас он дал волю слезам. Ван Шэн и Дэн Сюн омыли его раны, вытерли лицо. Пришел в общежитие и узнавший обо всем старый повар. Он смазал раны Сяо-ма яичным белком и тайком принес ему чашку супу. А Сяо-ма вспомнил своих погибших родителей, Фэн-цзе, маленькую Шунь-мэй и залился горькими слезами. Окружившие его ребята тоже заплакали.

— Не плачь! — вытер слезы Ван Шэн. — Вот заживут твои раны, и мы рассчитаемся с Жирным Ваном!

Сяо-ма до боли сжал зубы и кивнул головой.

У него был твердый характер. Жестокие пытки и на этот раз не только не сломили его, а, наоборот, укрепили его волю и усилили ненависть к Жирному Вану и другим врагам. Его мучило только одно: он сейчас не может отомстить Вану и даже не сумел сбежать из этого ада.

В исправительном доме продолжала свирепствовать эпидемия, дети умирали один за другим. Так прошло еще два месяца. Раны Сяо-ма понемногу зажили. Окончилась и эпидемия, но уцелела от нее только половина обитателей исправительного дома.

Однажды утром в понедельник всем «малолетним преступникам» объявили, что перед ними будет держать речь директор исправительного дома Лю Мэн-ян. Надзиратели вывели всех ребят на плац и построили их там в два ряда. На флагштоке трибуны развевался гоминдановский флаг. Когда появился Лю Мэн-ян, подали команду «смирно», и он поднялся на трибуну. Это был высокий старик со сморщенным лицом, одетый в атласный халат на подкладке. Заложив руки за спину, он оглядел застывшие ряды воспитанников и тоненьким голосом сказал:

— Маленькие друзья! Я уже давно не разговаривал с вами, пожалуй, это первая наша встреча за последний год, — он снова обвел глазами воспитанников и ласковым тоном продолжал. — Вы, будущие хозяева страны, поэтому партия гоминдан и государство очень заботятся о вас. Все вы в той или иной степени нарушили законы страны, и партия гоминдан и государство тратят деньги, чтобы перевоспитать вас, обучить вас, чтобы детей, не имеющих родителей, вывести в жизнь. Когда вы вырастете, вы не должны забывать о партии гоминдан и государстве и обязаны будете отплатить добром за их заботу.

Ребята стояли ровно, как карандаши. Никто не смел пошевелиться или громко вздохнуть, ибо сзади ходил Жирный Ван и каждого шелохнувшегося больно бил по ногам.

— Сегодня, — продолжал Лю Мэн-як, — вы не будете работать, так как к нам с инспекцией приедут дорогие гости. Вы должны всюду навести чистоту и порядок. До обеда вам нужно успеть вымыться и подстричься, а потом получите новые костюмы, только смотрите не испачкайте их! Дорогие гости приедут в пять часов вечера, а сейчас идите и быстро приводите себя в порядок.

Как только ребят распустили, они сразу же захлопотали. Уже стояли жаркие дни, а они до сих пор носили рваные ватные халаты, поэтому сообщение о том, что им выдадут новую одежду, было для них особенно приятным. Сяо-ма тоже радовался тому, что наконец-то можно будет вымыться, подстричься, переодеться в новую одежду и выбросить старый халат, полный вшей. Действительно, такое даже во сне не приснится!

Воспитанники быстро вымыли стекла, выскребли столы и лавки, привели в порядок столовую, спальню, вычистили уборные. Сяо-ма больше всего удивился, заглянув на кухню: пампушки, которые там готовили, были сегодня из белой муки и очень большие. И, кроме того, в кухне чувствовался запах мяса: сегодня в пищу положили свинину! Ребята, учуяв этот запах, бросали работу и, глотая слюну, по одному подкрадывались к кухне посмотреть, как там колдует старый повар. «Если бы каждый день приезжала инспекция, вот было бы здорово!» — подумал Сяо-ма. Но тут с плетью в руке появлялся Жирный Ван, и они разбегались, снова принимаясь за уборку.

После окончания уборки все подстриглись, помылись и получили новенькую синюю школьную форму. И вот обычно грязные, забитые «преступники» неожиданно превратились в обыкновенных симпатичных детей.

В столовую между тем пронесли несколько корзин не виданных доселе лакомств. Приятный запах щекотал ноздри. Надзиратели разложили на столах яблоки, мандарины и бананы. С детства не пробовавшие подобных вещей, дети страшно обрадовались, их взгляды не отрывались от столов, и они с нетерпением ждали того момента, когда можно будет все это великолепие отправить в рот. Но учитель Ван прикрикнул на ребят:

— Ничего пока не трогайте, подождем дорогих гостей, и тогда уже можно будет кушать!

Воспитанники, недовольные, стали расходиться. Каждый день они привыкли обедать в четыре часа, а сейчас уже было больше четырех; они были сильно голодны, а тут еще эти гости никак не ехали. Ребята потуже затягивали пояса.

— Кишки в животе уже марш играют, а есть до сих пор не дают! — недовольно ворчал Сяо-ма.

— Это специально сделано, чтобы инспекция могла видеть, как хорошо нас кормят, — сказал Ван Шэн.

Они уже начали выражать признаки явного беспокойства, когда во дворе появились директор Лю Мэн-ян, заведующий учебной частью Сунь И-пин, Жирный Ван, Длинноносый, надзиратель Сяо и остальные воспитатели. За ними вошли неизвестно откуда появившиеся пятьдесят человек учеников, также одетых в форму исправительного дома. Они стали впереди воспитанников.

— Из какой вы школы? — заинтересовались ребята.

— Мы из филиала, — в один голос отвечали пришельцы.

Но вдруг Ван Шэн услышал, как один из новеньких шепнул другому:

— Ай-й-я! Я не сказал маме, когда вернусь!

— Здесь ни у кого из нас нет мам, и учитель Ван говорит, что тех, у кого есть мама, сюда не берут. У тебя есть родители — как же ты сюда попал? — спросил Ван Шэн.

— У кого это «у нас»? — презрительно процедил сквозь зубы новенький. — Мы все из Первой городской школы!

Услышав это, воспитанники возмутились. Сяо-ма и Ван Шэн только собрались расспросить новеньких поподробнее, как к ним подошел заметивший их волнение директор.

— Так не годится! — мягко сказал он, показывая на оконное стекло. — Протрите его получше.

— Расходитесь, расходитесь! — закричал на ребят Жирный Ван. — Скорее приведите территорию в порядок, — он взглянул на часы, — у нас еще есть пятнадцать минут, быстрее же, быстрее! — разогнал он ребят.

Заведующий учебной частью Сунь взял его под руку, отвел в сторону и тихо сказал:

— Вы уж на этот раз будьте поосторожнее! Мне известно, что среди членов комиссии есть люди из самых различных кругов общества. Надо, чтобы ребята выглядели повеселее, сейчас с ними нельзя так строго, задобрите их как-нибудь. Дети все время боятся побоев. Но если мы их хорошо покормим, то они на время забудут о побоях. На этот раз все должно сойти гладко. Во-первых, это создаст нашему исправительному дому отличную репутацию, а во-вторых… — тут он сделал многозначительный жест рукой, — увеличит доходы!

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Ван. — Положитесь, господин заведующий, на меня, — и они вышли в передний двор.

Через несколько минут он, запыхавшись, снова прибежал на задний двор, вынул свисток, засвистел, потом крикнул:

— Строиться! Строиться!

Всех построили и в первых рядах поставили учеников из городской школы, взятых сюда временно, чтобы скрыть большую смертность среди воспитанников. Установив порядок в рядах, Жирный Ван подал команду:

— Внимание! — и, когда наступила тишина, громко сказал: — Когда войдут члены комиссии, вы должны улыбаться — за это получите вознаграждение. Мы купим вам что-нибудь и разделим между всеми. Много не болтайте. Отвечает только тот, кого спросят, и надо только все хвалить — ругать нельзя. Если же кто будет говорить о нашем доме плохо, то после ухода инспекции я прикажу поставить его на цобань. Все слышали?

— Слышали! — ответили хором воспитанники, ибо кто же не боялся цобаня.

Жирный Ван ушел, но тут же появился Сунь И-пин. Он с улыбкой, елейным голоском сказал детям:

— Ай-яй-яй! До чего же вы все красивые! Просто приятно иметь дело с такими милыми детьми! Мои сокровища, ха-ха-ха!

Сяо-ма впервые слышал Сунь И-пина. Этот пятидесятилетний худой старик чем-то напоминал обезьяну. Он умел быстро уговаривать ребят, достаточно ему было сказать несколько слов, как все улыбались. За глаза они называли его «Старой Мартышкой». Он появлялся перед ними только в исключительных случаях. Предстоящая инспекция изрядно напугала его, и сейчас он старался задобрить воспитанников, вызвать на их лицах веселые улыбки. Он вытащил из кармана новенькую ассигнацию и, размахивая ею, спросил:

— Вы хотите иметь деньги на свои расходы?

Естественно, что ребята, которые за долгие годы, проведенные в исправительном доме, не видели и гроша, ответили:

— Хотим!

Старая Мартышка продолжал размахивать деньгами, с которых дети не сводили глаз.

— А все хотите есть яблоки?

— Хотим!

— Хотите есть белые пампушки и свинину?

— Хотим!

— Хорошо, мои сокровища! — улыбнулся Сунь И-пин. — Желания ваши легко выполнить. Я скажу вам кое-что, и если вы будете вести себя так, как я скажу, то я куплю вам кушать все, что вы захотите. А когда уйдут посторонние, то каждый получит еще и по пять цзяо.

Обрадованные тем, что их хорошо накормят, да еще и денег дадут, ребята громко закричали:

— Согласны!

— Так вот, — начал свои поучения Сунь И-пин, — если кто из комиссии спросит, чем вас кормят каждый день, то отвечайте так: «Мы каждый день едим рис, белый хлеб, свинину, яблоки…» А если спросят, не бьют ли вас учителя, то нужно говорить: «Не бьют, они обращаются с нами, как со своими родными детьми!»

«Вот сволочь! — выругался про себя возмущенный Сяо-ма.. — И рис, и свинину, и все остальное вы сами жрете. Пусть только меня спросят — я уж все расскажу как надо!»

Закончив свои наставления, Старая Мартышка спросил:

— Все запомнили?

— Запомнили! Запомнили! — уже не так стройно ответили воспитанники.

— Я не запомнил! — нарочно крикнул Сяо-ма.

— А я не все понял! — крикнул Ван Шэн.

— И я уже все забыл! — поддержал их Чжао Сэнь.

— Я ничего не понял! — крикнул Дэн Сюн.

Старая Мартышка собрался было повторить свои наставления, но с улицы послышался шум подъехавших автомобилей, и он, поспешно спрятав деньги, побежал встречать комиссию.

И вот члены комиссии вошли во двор. Среди них были мужчины и женщины, старые и молодые, — всего более двадцати человек. Одеты они были на иностранный манер, держали в руках тросточки или большие портфели. Сопровождаемые почтительно склонившимся директором, они подошли к передним рядам ребят и заулыбались. За членами комиссии виднелись физиономии Старой Мартышки и Жирного Вана.

— Как поживаете, маленькие друзья? — обратился к стоящим впереди городским школьникам один из членов комиссии, одетый в европейский костюм и с цилиндром на голове.

— Хорошо! — ответили передние.

Директор расцвел в улыбке. В задних рядах послышались какие-то недовольные вздохи, и Жирный Ван сразу же бросил туда угрожающий взгляд.

— Учителя бьют вас или нет? — снова спросил тот, что был в цилиндре.

— Не бьют! Каждый день мы едим белый хлеб, свинину, еще и деньги дают нам на мелкие расходы! — снова ответили передние ряды.

Сяо-ма сзади сердито переступал с ноги на ногу и тихо ругался: «Вот мерзавцы, интересно, сколько им заплатили за то, чтобы они отвечали здесь за голодных собак? — Тут он приподнялся на носках и посмотрел на членов комиссии, негодуя в душе. — Почему вы меня не спросите? Спросите меня, я вам все выложу начистоту!»

Видом одетых в красивую добротную форму детей и их ответами на вопросы члены комиссии остались очень довольны. Прибывшие вместе с комиссией репортеры сделали несколько фотоснимков и занесли в свои блокноты много интересных «фактов». Затем комиссия отправилась проверять столовую.

Ребят тоже повели в столовую. Там на столах лежали белые, как снег пампушки, стояли тарелки со свининой, с капустой и с бобовым супом, в корзинах лежали груды свежих фруктов. Увидев все это, комиссия осталась удовлетворена. Репортеры снова засуетились — забегали перья по бумаге, защелкали затворы фотоаппаратов.

— Сколько мучных продуктов получает ежедневно каждый ребенок? — спросил у Жирного Вана человек в цилиндре. — Сколько расходуется овощей на каждого?

— Каждый ребенок за один прием пищи получает десять лян[45] риса или белого хлеба, — с улыбкой ответил Ван, — и на один цзяо овощей.

— А экономия какая-нибудь есть? — снова с улыбкой спросил член комиссии.

— Есть, но небольшая. Ежемесячно экономим около ста юаней. Эти деньги мы раздаем детям на мелкие расходы.

Теперь человек в цилиндре решил расспросить самих ребят. Жирного Вана прошиб пот, он опасался, как бы кто-нибудь из «маленьких преступников» не рассказал правду. На его счастье, гость подошел к одному из городских учеников.

— Как вас кормят, досыта?

— Досыта, еще и остается.

Человек в цилиндре отошел и остановился около Сяо-ма. Он погладил мальчика по голове и спросил:

— Ну как, малыш, пампушки вкусные?

— Нет! — ответил Сяо-ма.

Жирный Ван при этих словах вздрогнул.

Сяо-ма решил было уже рассказать все начистоту, но, заметив, что Ван приближается к нему, изменил свое намерение и спросил:

— А как их надо есть — ртом или головой[46].

— Конечно, пампушки едят ртом, — ответил изумленный член комиссии. — Голова не для еды предназначена.

Сяо-ма хотел было продолжить разговор, но его перебил Жирный Ван:

— Кушай скорее — твой суп остынет, а от холодного может разболеться живот, — и, повернувшись к члену комиссии, он взял его под руку. — Прошу вас, теперь пройдемте к директору.

И все члены комиссии пошли в кабинет директора. Вскоре комиссия уехала.

Ребята не успели еще съесть кто тарелку супа, кто пампушку, как в столовую вернулся Жирный Ван. Он тут же засвистел в свисток: «Выходите на плац! Все на плац!» Не зная причины такой спешки, ребята побросали еду и вышли строиться. Сяо-ма и Ван Шэн успели спрятать в карманы по пампушке. А Ван, размахивая снова появившейся плеткой, закричал на ребят:

— Снимайте все: и одежду и обувь! Нищим вполне подойдет и старая одежда!

Ребята не посмели ослушаться и стали раздеваться. Сяо-ма хотел было протестовать, но, испугавшись побоев, ничего не сказал, опустил голову и задумался. В это время ему на голову опустилась плетка Жирного Вана:

— Быстрее раздевайся! А за голову, которой пампушки кушают, я тебе еще добавлю разок! — и на голове мальчика образовался еще один рубец.

Ребятам ничего не оставалось, как снять платье и обувь, и снова надеть на себя завшивленное, старое рванье и опорки. Они хотели побыстрее переодеться и снова идти в столовую, но Ван приказал старому повару:

— Пищу и фрукты собери и отнеси в учительскую, а с этих нищих довольно и того, что они уже успели съесть!

Многие ребята расплакались. Пампушки, спрятанные Сяо-ма и Ван Шэном, также унесли вместе с новой одеждой. В это время пришел Старая Мартышка с деньгами и объявил, что сейчас всем выдадут по пять цзяо. При этом известии дети перестали плакать и бросились к нему. Но Старая Мартышка закричал:

— Мои сокровища! Не надо шума и толкотни. Сначала получат дети из филиала. Становитесь в очередь, детей из филиала пропустите вперед!

Воспитанники выстроились и смотрели, как Старая Мартышка вручает школьникам деньги. Каждый с нетерпением ждал своей очереди. Но когда Сунь И-пин вручил монеты последнему городскому школьнику, то оказалось, что денег больше нет. Он похлопал себя по карманам и сказал:

— Ай-яй-яй! Какая жалость! Ну ладно, ваши деньги мы раздадим потом! — и приказал ребятам расходиться, а сам ушел на передний двор.

— Ах ты, Старая Мартышка! — начали они ругаться. — Кровосос!

Больше других негодовали Сяо-ма и Ван Шэн.

— Да если бы я знал, что дело примет такой оборот, — ругался Сяо-ма, — то закричал бы, как только появилась комиссия.

— Обождем, — сказал Ван Шэн, — вот приедет следующая комиссия — уж тогда мы не будем такими дураками!

Следует сказать, что в то время Тяньцзиньский исправительный дом был самым большим и самым известным в стране исправительным домом. Составленная из самых различных представителей городского общества комиссия, найдя исправительный дом в таком идеальном порядке, решила отпустить на нужды сирот дополнительно пятнадцать тысяч юаней. Фотоснимки и материалы об этом исправительном доме, опубликованные во многих газетах, утверждали, что там детям живется лучше, чем в раю.

Сяо-ма и его товарищи решили отомстить всему персоналу дома, только не знали, как это сделать. Когда вечером того же дня все уже спали, из учительской неожиданно донесся шум спора. Сяо-ма, Ван Шэн, Дэн Сюн, Чжао Сэнь и еще несколько ребят моментально вскочили с нар и пробрались к окнам учительской. Заглянув туда, они увидели, что столы заставлены винами, различными яствами и фруктами. Кроме того, на столах лежали… груды денег.

Одетый в белый костюм Жирный Ван был уже пьян, как говорится, вдребезги. Одной рукой он держал бокал с вином, а другой тыкал в директора:

— Лю Мэн-ян!.. Я плевал на твоих предков!.. Ты сам жрешь мясо, а нас заставляешь питаться супом? Вы выпили всю кровь из сирот! — Тут он сгреб со стола кучу денег и бросил ее на пол — ассигнации разлетелись по комнате. — Принимать гостей… должен я, бить и ругать также должен я, а скольких я убил!.. И после этого мне дают эти вонючие деньги! — он привстал и ухватился за Лю Мэн-яна. — Пошли!.. Пошли в суд… Я буду с тобой судиться…

Директор отстранился от него и стал тихим голосом его уговаривать:

— Ты пьян и не устраивай скандала. Если об этом узнает кто-нибудь, будет нехорошо. К тому же все деньги передали городским властям, и у меня осталось совсем немного! Из этих двухсот юаней двадцать пять пришлось отдать нанятым школьникам, ты ведь сам знаешь! — Директор с обидой посмотрел на Жирного Вана.

— Господин директор, он совсем пьян, — стал уговаривать Лю Мэн-яна Старая Мартышка. — Не обращайте на него внимания! — он обернулся к Жирному Вану: — А ты не шуми, не надо выносить сор из дома. Услышат об этом наши сокровища, и получится неприятная история.

Сяо-ма и его товарищи слушали под окном насторожив уши. После слов Мартышки они не вытерпели и громко закричали:

— Бей его! Бей ублюдка!

— Собака с собакой сцепилась!

— Кровопийцы!..

Жирный Ван запустил в окно бутылку с вином, и ребята разбежались. А спор в учительской продолжался до глубокой ночи. Но на следующее утро среди персонала снова царили мир и согласие. Однако ребята ничего не забыли и стали рассказывать остальным все, что они услышали в тот вечер.

— Тот Толстосум Лю Мэн-ян все деньги отправил себе домой! — говорил Сяо-ма.

— А Старая Мартышка, — рассказывал Ван Шэн, — прибрал к рукам отобранные у нас вещи.

— Они сосут нашу кровь! — возмущался Дэн Сюн.

Ребята поклялись отомстить своим мучителям.

Приближался День детей[47]. 3 апреля прошел слух, что мать мэра Тяньцзиня Чжан Цзы-чжуна осмотрит в этот день исправительный дом в качестве представительницы местных властей.

Правду говорят, что «стоит начальству глазом моргнуть, как подчиненные от усердия начинают лбы разбивать». Весь персонал исправительного дома пришел в большое смятение, воспитанников подняли среди ночи и заставили наводить везде чистоту. Они мыли полы, скребли и чистили; стирали, мылись, брили головы, переодевались — одним словом, готовились к встрече почетной гостьи.

Сяо-ма эта весть обрадовала, и он решил привести в исполнение свой план мести. Особенно ненавистен был ему учитель Ван.

— Жирный Ван настоящий живодер, — говорил Сяо-ма своим товарищам. — Как только появится мать мэра, мы дружно должны начать жаловаться на него и требовать, чтобы его отсюда убрали.

— И еще надо ей рассказать, что все деньги и вещи, которые предназначены для нас, попадают в дома Толстосума и Старой Мартышки, — сердито добавил Ван Шэн.

Перебивая друг друга, ребята обсуждали план действий. Они поддерживали предложения Сяо-ма и Ван Шэна, однако никто не знал толком, как лучше их осуществить.

Ван Шэн после некоторого раздумья сказал:

— У пожилых женщин мягкое сердце. Как только она войдет, мы должны расплакаться и просить у нее еды и одежды. Она спросит, что случилось, и тут мы ей обо всем и расскажем.

Предложение Ван Шэна понравилось, однако высказывались опасения, что никто не решится начать.

— Я не побоюсь! — громко заявил Сяо-ма. — Я уже дважды побывал в суде, стоит ли бояться какой-то старухи? Как только она войдет, я сразу же и начну! Но вы должны не упустить момента и дружно поддакивайте — говорите то же, что и я. И пока она не согласится выполнить наши требования, мы не выпустим ее со двора!

— Лишь бы только кто-нибудь начал, тогда и мы не побоимся! — раздались голоса. — Если уж идти — то всем вместе, а побьют — всем достанется!

— Нужно, чтобы как можно больше ребят поддержало нас, только так мы сможем добиться своего!

— А если Маленький Босяк доложит обо всем Жирному Вану? — осторожно заметил Дэн Сюн.

— Надо его позвать и пригрозить! — предложил Ван Шэн. — Он испугается и не решится ябедничать.

— Правильно! — согласился Сяо-ма. — Я сейчас его разыщу.

Ван Шэн, Дэн Сюн и Чжао Сэнь пошли тем временем собирать ребят. А Сяо-ма увел Маленького Босяка в укромное место и сказал:

— Смотри, если Жирный Ван хоть что-нибудь узнает — тебе худо будет!

— Ай-й-я! — испуганно пискнул Маленький Босяк. — Так не пойдет. Ты сам подумай: если кто-нибудь другой донесет, то все равно вы меня побьете. Почему я должен ни за что страдать?

— А ты крутись около Вана и, как почувствуешь, что кто-нибудь собирается ему наябедничать, сразу же сообщи нам, и мы тебя не тронем!

Маленькому Босяку не оставалось ничего другого, как согласиться.

Сяо-ма был так занят этой подготовкой, что даже поесть забыл. В конечном итоге больше десяти человек твердо пообещали поддержать их, остальные тоже были достаточно подготовлены, чтобы в случае, если дело пойдет успешно, вступить в переговоры с высокой гостьей.

И вот наступило 4 апреля — День детей. Еще только рассвело, а Длинноносый уже привел пятьдесят городских школьников. Воспитанников опять выстроили во дворе и в первых рядах поставили самых маленьких. Жирный Ван по обыкновению сказал ребятам несколько «теплых» фраз, а Старая Мартышка снова долго уговаривал их, обещая всяческие блага.

«Ну, уж на этот раз ты говоришь все равно что перед мертвецами, — подумал про себя Сяо-ма. — Кто тебе поверит? Сейчас ты не разживешься!» И Сяо-ма стал мысленно повторять все, что он собирался выложить матери мэра. Хотя он и робел немного в душе, однако, подняв штанину и взглянув на свои рубцы и раны, он твердо решился и теперь только ждал своего часа.

Под палящими лучами солнца дети стояли по стойке «смирно» и ждали высокую гостью. Так они простояли с раннего утра до полудня. Все покрылись потом, давал себя знать и голод, многие от слабости и жары теряли сознание и бессильно опускались на землю. Но вот послышался шум подъехавших автомобилей — прибыла мать мэра.

У ворот исправительного дома остановилось много автомобилей. Полицейские окружили квартал и никого не пропускали. Старуха еще не вышла из машины, а директор дома, преподаватели, надзиратели уже склонились у входа в низком поклоне. Прошло несколько минут, и из машины вылезла сморщенная старуха с маленькими ножками[48]. Ее поддерживал заведующий секретариатом городского управления. Вскоре гости появились перед строем детей.

Сяо-ма весь напрягся, обернулся, взглянул на Ван Шэна и подал рукой знак Чжао Сэню и Дэн Сюну. Сердце его билось учащенно. Ребята смотрели на расхаживающих перед строем директора, Жирного Вана и Длинноносого, и никто не смел тронуться с места.

— Пошли! — прошептал Сяо-ма Ван Шэну. — Не бойся Вана! Иди за мной! — И, набравшись храбрости, Сяо-ма вышел из строя и остановился прямо перед старухой.

Он только хотел заговорить, как на него зашипел Жирный Ван:

— Ты что делаешь? Ступай на свое место!

«Нет уж, дудки!» — подумал Сяо-ма и, не обращая никакого внимания на знаки Вана, он бросился к старухе, обнял ее за ноги и расплакался:

— Госпожа, нам здесь очень тяжело жить! Я уж не говорю о том, что нас ежедневно кормят отрубями и мы голодаем. Но Ван ежедневно избивает нас, по два-три раза, все тело стало сплошной раной! — и Сяо-ма, сняв курточку, показал страшные рубцы на спине. — Вы только посмотрите! Это все дело его рук!

Мать мэра при виде плачущего, избитого ребенка испуганно отступила на шаг. Дело в том, что Сяо-ма нарушил все планы ее визита. А визит этот был вызван двумя тайными причинами. Во-первых, она надеялась, что об этом напишут в газетах, и все узнают, что она посетила сироток в качестве представительницы местных властей и от имени своего сына Чжан Цзы-чжуна. Это, безусловно, увеличит приток пожертвований на «бедных сироток». А во-вторых, ее визит не только не требовал никаких расходов, но и мог еще ей самой принести доход — дирекция исправительного дома, вероятно, преподнесет ей подарки. Конечно, Сяо-ма не мог ничего знать о ее истинных намерениях, поэтому в его глазах эта ведьма предстала «живым Буддой». Лицо старухи пожелтело, но она не могла высказать своих подлинных чувств и, сдержав гнев, спросила:

— О-о! Как же можно так жестоко избивать детей!

Тем временем пробрались вперед Ван Шэн, Дэн Сюн и Чжао Сэнь. Задние тоже последовали их примеру и, окружив старуху, заплакали вслед за Сяо-ма и стали громко просить:

— Выгоните Жирного Вана!

— Не надо нам Старую Мартышку!

— Долой Толстосума!..

Старуха немного растерялась и спросила Сяо-ма:

— Кто такие Старая Мартышка и Толстосум?

У Сяо-ма теперь прибавилось мужества и, показав на директора и заведующего учебной частью, он пояснил:

— Это Толстосум, а это Старая Мартышка! Мы голодаем, ходим раздетые, а эти кровопийцы присваивают наши деньги!

Старуха покраснела, словно от пощечины, но не успела ничего сказать, так как дети снова закричали:

— Добавьте еды!

— С голоду подыхаем!

— Разве это исправительный дом?!

Директор, Старая Мартышка, Жирный Ван и все остальные отупело смотрели на ребят и не смели сказать ни слова в свою защиту. Бледные, дрожащие от страха, они не знали, как теперь выпутаться из создавшегося положения. А ребята продолжали кричать:

— Дайте нам еду!

— Дайте одежду!

— Уберите Жирного Вана!..

Такой вспышки возмущения мать мэра никак не могла предвидеть; она думала, что взглянет только на все одним глазом, попадет в газеты, получит денежные подарки — и на этом дело кончится. Кто же знал, что дети подымут такой шум, нападут на нее неожиданно и не дадут сделать ни шагу. Воспитанники окружили ее тесным кольцом. Она побледнела, на лице резче обозначилась морщины. Выхода у нее не было, и она снова спросила:

— А который из них Ван?

— Вон тот, — показал Сяо-ма, — жирный!

Рассерженная старуха искала, на ком бы ей отвести душу, и этот Ван казался ей подходящей мишенью. Она переступила с ноги на ногу и гневно сказала:

— Так вот ты какой, оказывается! Дьявол настоящий! Зачем же так несчастных сирот избивать?

Как и всякий чиновник, Жирный Ван очень боялся матери мэра. Сейчас он совсем растерялся, ибо ему никогда и в голову не могло прийти, что дети могут заварить такую кашу.

— Я… я… я не бил их! — заикаясь от страха, солгал он.

— Бил! Бил! — в один голос закричали ребята. — Как он смеет лгать?

— Многих он запорол до смерти! — добавил Сяо-ма.

— Действительно, имело место такое вопиющее беззаконие? — обратилась старуха к директору.

— Я… я… не знаю! — напуганный насмерть, глядя на нее, как мышь на кошку, запинаясь, ответил Лю Мэн-ян.

Старуха зло посмотрела на учителей и сказала детям:

— Вы сейчас расходитесь, подождите, пока я проведу расследование, а потом поговорим снова.

— Нет, так нельзя! — возразил Сяо-ма. — Вы уедете, а они нас запорют до смерти, поставят многих на цобань! Тогда уж нам больше не жить! — Сяо-ма быстро закатал обе штанины. — Вы посмотрите на мои колени!.. Это оттого, что я стоял на цобане!

Старухе ничего не оставалось, как нагнуться и притронуться к коленям Сяо-ма.

— Ай-яй-яй! — изумленно протянула она. — Да они совсем почернели! Что такое цобань?

— Я сейчас покажу вам! — крикнул Ван Шэн.

Сметливые ребята тайком принесли цобань, и он находился поблизости. Дэн Сюн заранее собрал осколки стекла и теперь поставил «инструмент» перед старухой:

— Смотрите, вот это и есть цобань. С нас снимают штаны и голыми коленями ставят на эти острые грани и стекло, никто долго не выдерживает — сразу теряет сознание! Как по-вашему, на что это похоже? Разве можно так над нами издеваться?!

Старуха не осмелилась даже подойти к цобаню, она издали смотрела на него. А ребята тем временем несли свое завшивленное тряпье, опорки, отруби, гнилые овощи и все это складывали в кучу около нее. Запах гниения бил старухе в нос, ее тошнило, и единственным ее желанием сейчас было — поскорее сбежать отсюда.

— Ай-яй-яй! — взмолилась она. — Хватит носить, хватит!

Все работники исправительного дома стояли с побледневшими лицами, с каплями холодною пота на лбу и не могли ничего сделать.

— Вот так нас здесь перевоспитывают! — кричали ребята. — Лучше бы сразу расстреливали!

У старухи не было иного выхода, как задобрить ребят, и потом бежать.

— Разойдитесь немного! — сказала она, вытирая пот. — Я никуда не уйду, дайте мне вздохнуть, и пусть кто-нибудь один спокойно расскажет обо всем.

Сяо-ма вытер слезы и рассказал о порядках в исправительном доме.

— Можно еще много добавить, — заканчивая свою речь, сказал он. — Морят нас голодом, ходим мы почти голыми; если, кто заболеет, то не лечат, забивают многих до смерти и выбрасывают на помойку собакам! Жирный Ван, тот прямо говорит: «Если подохнет несколько сирот — потеря невелика!» Вы посмотрите на этих! — Сяо-ма указал на городских школьников. — Всех их наняли в городской школе специально на сегодняшний день и платят за это по пять цзяо каждому!

Старуха все больше свирепела, она поминутно вытирала пот с лица и повторяла: «Хватит, хватит, я все поняла. Теперь расходитесь!»

Но ребята не выпускали ее из своего круга и кричали:

— Раз вы поняли, то почему же не принимаете мер?

Старуха совсем опешила и не могла сказать ни слова. А ребята кричали:

— Дайте еду!

— Дайте одежду!

— Долой Жирного Вана!..

Наконец она сдалась и, вытирая лицо, сказала:

— Хорошо. Учитель Ван будет уволен. Одежду с вас никто не снимет, питание вам увеличат, а теперь расходитесь.

— А у кого нам просить защиты, когда вы уйдете? — настойчивым голосом спросил Сяо-ма.

— У директора, он гарантирует вам хорошие условия! А если он не исправит положения, то вы в следующий раз скажете мне. Найдется и на него управа! — Она подмигнула директору, чтобы он дал ей возможность с достоинством удалиться.

Лю Мэн-ян — исправный и почтительный чиновник — боялся потерять должность и одновременно опасался, что с него потребуют возмещения убытков, поэтому он не протестовал. Сейчас, уловив знак старухи, он приободрился и поспешно сказал:

— Да, да. Я гарантирую, я за все ручаюсь, вас будут хорошо кормить, хорошо одевать, не будут бить, а теперь расходитесь!

Ребята хотели еще о чем-то просить, но подошедшие охранники разогнали их. Старуха, наконец, облегченно вздохнула и устало опустилась прямо на землю. Немного придя в себя, она поднялась и начала строго отчитывать директора и весь остальной персонал:

— Тьфу! Глаза бы мои на вас не глядели! Вы понимаете, какой скандал теперь будет. Вот погодите у меня! — И, посмотрев вслед ребятам, она сплюнула. — Проклятые нищие! Прямо волчата какие-то!

— В прошлый раз все прошло совершенно спокойно, — с кислым лицом пытался оправдаться директор. — Никак нельзя было предположить, что сейчас они поднимут такой шум и доставят вам беспокойство. Я, конечно, виноват в этом, виноват…

Старуха тем временем окончательно пришла в себя, успокоилась и уже не проявляла никакого интереса к дальнейшему осмотру. Сопровождаемая своей свитой, она села в машину и уехала.

В результате положение в исправительном доме все же несколько улучшилось. Жирный Ван стал менее жесток, чем раньше. Одежда и обувь остались у ребят, пампушек стали давать больше и количество отрубей в них уменьшилось. Ребята радовались этим переменам. Но прошло полмесяца, и старые порядки постепенно вернулись.

— Подождем какую-нибудь комиссию, — говорил Сяо-ма, — поднимем опять шум, и снова все будет хорошо!

Однако комиссии почему-то больше не появлялись.

Мэр города Чжан Цзы-чжун вызвал весь персонал исправительного дома и строго отчитал за то, что они, безмозглые дураки, поставили в неловкое положение его мать и тем самым бросили тень на него самого.

После этого надзиратели исправительного дома изменили методы своей деятельности. Внешне они стали лучше относиться к ребятам. Даже Жирный Ван стал как будто доброжелательнее к Сяо-ма. Почувствовав это, Сяо-ма в душе возликовал. Вскоре в исправительном доме была создана еще одна школьная группа, и Ван решил, что нужно привлечь Сяо-ма на свою сторону, и назначил его старостой новой, тринадцатой группы. Сначала Сяо-ма не хотел браться за это дело, но потом согласился, решив, что это может послужить ему на пользу.

Итак, Сяо-ма — староста тринадцатой школьной группы. В этой группе было двадцать ребят, и все они обрадовались, узнав, что старостой будет Сяо-ма. Во-первых, они знали, что он справедлив и не будет зря наказывать, не будет заставлять прислуживать ему, все будет делить поровну и работать станет наравне со всеми. Во-вторых, никто не посмеет обидеть ребят из его группы. Поэтому многие хотели попасть именно в эту группу.

Сяо-ма очень хорошо относился к ребятам, особенно к малышам. Если кто-нибудь из ребят заболевал, он приносил больному воду, пищу, велел ребятам из группы по очереди дежурить около больного. Он никогда не отказывался помочь. «Был бы у меня хоть один настоящий брат, — часто мечтал Сяо-ма. — Совсем другое дело!» И так как все остальные ребята здесь были такими же сиротами, как и он, то совместная тяжелая жизнь еще более сближала их.

Сяо-ма хвалили не только ребята из его группы, но и вообще все воспитанники. Хотя остальные старосты были одного возраста с Сяо-ма, однако ни у кого из них не было таких способностей, такого упорства и такой сноровки, как у него. Поэтому на собраниях старост все обычно соглашались с предложениями Сяо-ма.

Однажды июльским утром на задний двор в полной растерянности вбежали Старая Мартышка и Жирный Ван. Школьники изумленно смотрели на них, не понимая, что могло стрястись. Они тут же собрали всех ребят, и побледневший Старый Мартышка испуганно сообщил:

— Японские войска вступили на территорию Китая! Надо быстрее рыть защитные щели, а то скоро могут налететь самолеты и вы все погибнете от бомб!

Сообщение о вторжении японских войск на территорию Китая вызвало среди ребят настоящий переполох. В душах Сяо-ма и Ван Шэна вспыхивал то гнев, то страх. Услышав о возможном налете авиации, воспитанники отправились рыть щели. Сяо-ма со своей группой побежал разыскивать необходимые инструменты.

Щели стали рыть на гимнастической площадке. Работали с утра и до поздней ночи. Ван и другие учителя стояли в стороне и проверяли работу. Когда стемнело, неожиданно послышалась артиллерийская канонада. Ребята были сильно голодны, но страх заставлял их работать, ни на минуту не отрываясь. Одни копали землю, другие носили ее — дети копошились, словно муравьи. Напряжение было такое же, как у солдат, когда они роют окопы под огнем противника. Работу прекратили только глубокой ночью.

Сяо-ма устал так, что не мог разогнуть спину, руки и ноги его дрожали, перед глазами плыли круги, со спины градом катился пот. «Если бы не рытье щелей, — подумал он, — то даже угроза смерти не заставила бы меня больше работать. Поясница прямо разламывается!»

Когда работа была почти закончена, Старая Мартышка громко закричал:

— Нам еще нельзя идти ужинать, прислушайтесь! — Все прислушались. Артиллерийская канонада приближалась, стали уже слышны пулеметные очереди и винтовочные залпы. — Центральная армия потерпела поражение! — продолжал кричать Старая Мартышка. — Сейчас налетят самолеты и разбомбят все наше имущество, что мы тогда делать будем? Давайте быстрее перенесем его в щели!

Ребята поверили ему и, потуже затянув пояса, пошли переносить вещи. Они не знали, что Старая Мартышка, Жирный Ван и Длинноносый заранее велели нескольким воспитанникам перенести поближе к гимнастической площадке их домашние вещи. И теперь ребята это имущество перетаскивали в щели. Так, в напряженной работе, прошли день и ночь. За все это время во рту ребят не было и маковой росинки. От голода у многих плыли круги перед глазами, от усталости дети пошатывались, а некоторые от изнеможения падали на землю. Наконец вещами завалили почти все щели. Приближался рассвет.

Вдруг прилетели японские самолеты. Подобно черным воронам, они закрыли все небо. Одна за другой начали рваться бомбы. Кругом стоял грохот, в небо подымались дым и пламя, словно во время извержения вулкана. Исправительный дом напоминал его кратер. Все взрослые при первых звуках самолетов, как мыши, забились в щели, а для ребят места там уже не оставалось.

Сяо-ма со своей группой укрылся на заднем дворе.

— Ван Шэн! Лю Те! Сюда идите! — звал он товарищей.

— Дэн Сюн! Сяо-у! — кричал, в свою очередь, Ван Шэн. — Быстрее ложитесь!

Совсем рядом со страшным грохотом разорвалась бомба. Казалось, что все перевернулось вверх дном. Сяо-ма в ногу попал осколок, из раны струей хлынула кровь. Он при помощи товарищей отполз к стене и прикрылся куском одеяла. От страха он просто не знал, куда спрятаться.

Ребята пролежали под стеной еще ночь и день. От голода многих тошнило. Ночью вдали слышалась артиллерийская канонада, небо было озарено багровым заревом. И только на рассвете третьего дня бомбардировка прекратилась.

Во время бомбардировки погибло около ста ребят, а остальные почти все были ранены. Тяжелораненые лежали на земле и громко плакали. Сяо-ма организовал старших ребят, и они начали тряпками перевязывать раны. Потом оставшиеся в живых воспитанники умылись и только после этого почувствовали жажду и голод.

— Пошли! — первым подал голос Ван Шэн. — Пошли на кухню, поедим, что там найдется!

Войдя в кухню, ребята увидели, что старый повар убит осколком, а тяжело раненный молодой повар лежит около плиты в луже крови. Они уже ничем не могли ему помочь. Ребятам удалось отыскать только прогнившие овощи, и они с жадностью набросились на них. Они ели и досадовали, что бомбы пощадили Старую Мартышку и Жирного Вана.

— Как жаль, — досадовал Сяо-ма, — что бомбы не разбирают, где хорошие люди, а где плохие!

Между тем Жирный Ван и другие учителя благополучно отсиделись в щелях. Только вещи их засыпало землей. Сейчас они выбрались из щелей и, не обращая никакого внимания на ребят, бросились к своим квартирам.

После бомбардировки 7 июля японские войска вторглись в Китай. Гоминдановское правительство решило сдать Тяньцзинь. Но расположенная в этом районе 29-я армия под командованием Чжао Дэн-юя оказала японцам сопротивление. Чан Кай-ши приказал прекратить сопротивление, но армия не подчинялась. И только после того, как Чжао Дэн-юй погиб в бою, его армия развалилась и японцы заняли Тяньцзинь.

«Японцы вторглись в Китай!» — у воспитанников исправительного дома это известие вызвало растерянность.

— Боюсь, что души наших предков покинут родину[50], и уж тогда что жить, что умирать — все равно, — высказал свои опасения Ван Шэн.

— Эти солдаты никуда не годятся! — ругал Сяо-ма гоминдановскую армию. — Поджали хвосты и разбежались! Оставили нас на произвол судьбы. Что теперь делать?

— Сюда придут подлые, ненавистные японцы, и мы станем безродными рабами! — подал свой голос Дэн Сюн.

— Когда я сидел в тюрьме «Сиисо», то слышал, как Лао Хэй рассказывал о японских солдатах! — нахмурившись, сказал Сяо-ма. — Они захватили Корею и мучают корейцев. Они издеваются над корейцами, как им только вздумается. Если японец садится на лошадь, то согнувшийся кореец служит его камнем-подставкой[51]. Устанет японец — садится на пригнувшегося корейца отдыхать. В общем не легкое это дело — быть безродным рабом!

— Вот варвары! Смотрите: они разрушили дома, убили столько наших ребят! — с ненавистью крикнул Ван Шэн.

— Если бы у меня было оружие, я бы непременно пошел сейчас бить японцев! — заявил Сяо-ма.

— Интересно, как они с нами будут обращаться? — вымолвил Чжао Сэнь.

— Каждый из нас должен запастись ножом, и если они захотят нас убить, то мы так просто им не дадимся! — решительно предложил Дэн Сюн.

Они и боялись и ненавидели японцев. Теперь уже ни еда, ни сон не шли им на ум. Слушая рассказы о тяжелом положении безродных рабов, дети горько плакали.

Обслуживающий персонал появился в исправительном доме только через три дня. Собрав всех ребят, Жирный Ван, державший в одной руке листы белой и красной бумаги, а в другой — тонкие палочки, сказал им:

— Пришли японцы. Вы знаете, что люди подчиняются законам, а трава гнется по ветру; словом, «в каком монастыре кормишься, в тот колокол и звони». Каждый из нас должен сделать японский флажок и приготовиться к встрече солдат японской императорской армии. Если кто сделает плохо — тому плети! Сяо-ма, ты будешь наблюдать за работой.

Но Сяо-ма сильно ненавидел японских солдат. Он был полон гнева и решительно отказался:

— Это не мое дело!

Жирный Ван роздал всем бумагу и палочки для древка и ушел.

В исправительном доме после бомбежки осталось только пять старост, и никто из них сейчас не имел твердого мнения о том, как следует вести себя.

— Что же будем делать? — обратился к Сяо-ма Дэн Сюн.

— Староста, что делать? — спросил и Лю Те.

— Флажки делать не будем! — сердито ответил Сяо-ма. — Японские солдаты нас всех чуть не убили своими бомбами, а мы станем встречать их флажками?!

— Как бы мы их ни встречали, они все равно будут издеваться над нами! Я не согласен делать флажки! — поддержал его и Ван Шэн.

— А стоит ли сопротивляться? — усомнился Чжао Сэнь.

— Убейте меня, я все равно не стану делать эти флажки! — решительно сказал Дэн Сюн. — Кто хочет стать безродным рабом — тот пусть и делает!

Сяо-ма о чем-то задумался, затем вдруг предложил:

— Вот что! Давайте подшутим над Жирным Ваном! Сделаем из этой бумаги китайские флаги, и посмотрим, как он будет себя вести.

— Правильно! Правильно! Хорошо! Так и сделаем! — поддержали его остальные.

Тогда Сяо-ма обратился ко всем ученикам, собравшимся во дворе:

— Эй, друзья! Кто сделает китайский флаг — тот хороший школьник; а кто сделает японский флаг — тот безродный раб!

Ребята ждали только команды. Кому же хотелось, чтобы его звали безродным рабом? Поэтому каждый сделал китайский флаг.

Сяо-ма и Ван Шэн тем временем разыскали несколько больших листов бумаги, а Чжао Сэнь и Дэн Сюн написали на них лозунги, которые тут же приклеили к стене. Вскоре школьники заучили их наизусть.

Воспитанники собрались на заднем дворе и, размахивая китайскими флажками, начали скандировать лозунги:

— Не будем делать японские флажки!

— Не станем безродными рабами!

— Долой подлых японцев!

Появился Жирный Ван с плеткой в руке и засвистел. После его свистка ребята выстроились, каждый держал перед собой китайский флажок. Они были похожи на колонну демонстрантов. Увидев лозунги и флаги, Жирный Ван побледнел, рассвирепел и заорал:

— Паршивцы! Быстрее разорвите лозунги! Зачем затеваете скандал! Кто вам велел это делать?

— А разве не вы велели нам делать флаги? — с невинным видом спросил Сяо-ма.

— Ублюдок! Я велел вам делать японские флажки!

— Японцы — самые последние негодяи, а мы должны делать их флажки?! Зачем нам превращаться в безродных рабов! — стоял на своем Сяо-ма.

— Какие там еще безродные рабы. Сохранили вам жизнь, кормят, деньги дают — и делайте, что велят. Быстрее рвите все!

— Не рвать! — сердито крикнул Сяо-ма.

— Так ты бунтовать?!. Давайте все флажки мне! — И Жирный Ван стал отбирать у ребят флажки.

Сяо-ма, Ван Шэн и еще с десяток ребят убежали в общежитие и там спрятали свои флажки.

— Где флажки? Доставайте быстрее! — схватил Сяо-ма вбежавший в общежитие Ван.

— Порвали!

— Порвали? — усомнился Жирный Ван.

Он разворошил рваную одежду, достал оттуда флажки и со злостью разорвал их на мелкие кусочки.

— Все равно мы не станем делать японские флаги! — кричали ребята.

Вану ничего не оставалось, как самому взяться за дело. Он сделал большой японский флаг и вывесил его над воротами.

На следующее утро после завтрака неожиданно появились четыре японских солдата с саблями. Их сопровождал Скалящий зубы пес[52]. Надзиратель Сяо Синь-цзэн собрал всех воспитанников на плацу. За спиной Скалящего зубы пса ребята увидели директора, Старую Мартышку, Жирного Вана и Длинноносого. Каждый из них держал в руке спасительный флажок. Лю Мэн-ян вышел вперед, поднял свой флажок кверху и крикнул:

— Да здравствует великая японская императорская армия!

Воспитанники молчали.

Директор поспешил крикнуть снова:

— Великая японская императорская армия победила! Мы должны приветствовать победителей! Все аплодируйте!

В ответ раздались очень жиденькие хлопки обслуживающего персонала и некоторых детей, ничего не понявших. Тогда вперед вышел один из японцев и что-то сказал по-японски.

— Великая японская императорская армия победила! — перевел Скалящий зубы пес. — Япония и Китай — это страны одной расы, одной письменности, одной морали. Мы — одна семья. Японцы очень любят маленьких детей и дарят вам сладости…

После этого каждому воспитаннику вручили по пакетику, в которых, кроме сладостей, лежали пирожки и печенье. На каждом пакетике по-японски и по-китайски было написано: «Вкусные японские сладости».

После того как ребят отпустили, некоторые из них с удовольствием набросились на эти лакомства. Сяо-ма и Ван Шэн держали в руках пакетики, и из глаз их катились слезы. В конце концов они выбросили свои пакетики в уборную.

После вторжения в город японцев мэром был назначен Вэнь Ши-чжэнь. Заместитель мэра Фан Жо по совместительству был назначен и директором исправительного дома. Достаточно нажившийся на этом деле Лю Мэн-ян теперь отсиживался дома. Старая Мартышка, Жирный Ван, Длинноносый, надзиратель Сяо Синь-цзэн и другие остались на своих местах.

Появился в исправительном доме и новый учитель — Ван Пин. Он стал Скалящим зубы псом и преподавал японский язык. Ван Пин родился и вырос в Японии. Хотя он и считался китайцем, но говорил по-китайски редко и, уж конечно, не писал по-китайски. Даже свою фамилию он писал с применением японской азбуки. Все в нем было японское: речь и одежда, манеры и привычки. Утром он по-японски здоровался с преподавателями, вечером — по-японски прощался. Сяо-ма сразу же возненавидел этого безродного раба и дал ему прозвище «Япошка».

Произошли в исправительном доме и другие перемены: над входом повесили настоящий большой японский флаг, охрану одели в японскую форму, а все преподаватели стали носить японскую одежду. Во дворе и в классах повесили лозунги: «Да здравствует Великая японская империя!», «Китай и Япония — дружественные страны!» Но больше всего возмущало Сяо-ма то обстоятельство, что японцы велели сжечь все китайские учебники, запретили изучение китайского языка и в программу обучения ввели японский язык. Эти перемены вызывали недовольство воспитанников. Они понимали, что все это имеет своей целью превращение их в безродных рабов. Ненависть искала выхода, и вот Сяо-ма написал на табличке «Безродный раб» и ночью тайно повесил эту табличку на двери кабинета директора.

Однажды утром Фан Жо обратился к детям с речью. Речь его была довольно длинной, но так как говорил он на южном диалекте, то ребята не поняли ни одного слова. Тогда на помощь директору пришел Старая Мартышка.

— Японцы любят китайских детей, — говорил он, — и они решили послать нескольких хороших учеников учиться в столицу Японии — Токио. Там вас будут хорошо кормить. Проучившись несколько лет, вы сможете стать офицерами и жениться на японских девушках. Это же настоящая удача! Мои сокровища, вам представляется прекрасный случай!

Ребята зашумели.

— Неплохо бы поехать! — говорили одни.

— Ну и езжайте, сволочи! Это же обман! Не верьте их вранью! — кричали другие.

— Я поеду! — вдруг послышался тоненький голосок.

Сяо-ма обернулся — это был Маленький Босяк Лю Сяо-у. «Соблазнился все-таки! Безродный раб!» — подумал с горечью он.

— Хорошо! Выходи! — обрадовался Старая Мартышка. — Из тебя выйдет толк! Кто еще хочет?

— Я! Я! Я!.. — откликнулось еще пяток голосов.

— Прекрасно! Молодцы! Кто еще? Смотрите, потом сами захотите, но будет поздно!

Но больше никто не изъявил желания ехать в Японию. Душу Чжао Сэня раздирали сомнения. Ему очень хотелось поехать, и он спросил Сяо-ма и Ван Шэна:

— А вы как?

— Не стоит! Ты ведь не знаешь, зачем они везут детей в Японию?! Туда попадешь, а когда оттуда? Я не поеду! — твердо ответил Сяо-ма.

— Я тоже не поеду, — поддержал его и Ван Шэн. — Ты сам подумай: если бы это и вправду было стоящее дело, то разве они стали бы уговаривать вас? Да директор первым послал бы туда своего сына!

Чжао Сэнь подумал и согласился:

— Правильно. Сначала посмотрим, что получится из их поездки, а там видно будет!

Тем временем Старая Мартышка пересчитывал желающих ехать. Их оказалось слишком мало. Тогда он снова стал уговаривать воспитанников:

— Смотрите, пожалеете! Соглашайтесь, пока не поздно!

Еще несколько ребят — сомневающихся, но страстно желающих стать офицерами — поддались на уговоры Старой Мартышки и дали свое согласие. Постепенно набралось двенадцать человек. Старая Мартышка куда-то увел их, а остальные разошлись по своим делам.

Всем вызвавшимся было лет по десять. Их помыли, постригли, переодели в новую желтую форму, дали новые кожаные ботинки и сфотографировали. Старая Мартышка нарочно повел их снова в общежитие.

— Смотрите, — говорил он ребятам, — любуйтесь! Как их одели, а кормить как будут! Не то что вас! Эх, какая красота!

Еще несколько ребят пожелали ехать в Японию, но Старая Мартышка отрицательно покачал головой:

— Поздно, поздно! Теперь ждите следующего случая! — и повернулся к отъезжающим: — Пойдемте, мои сокровища!

— Вот Мартышка чертова! — ругались ребята после его ухода.

Только один тихо сидел, потупив голову. Это был Чжао Сэнь. Теперь он раскаивался, что не согласился. «Если бы не эти Сяо-ма и Ван Шэн, то я бы тоже поехал!»

После отъезда двенадцати человек в Японию Сяо-ма, Ван Шэн и Дэн Сюн еще больше возненавидели исправительный дом. Они твердо были уверены, что уехавшие больше никогда не вернутся на родину. Японские солдаты убили так много китайцев, японцы настолько жестоки, что нет никакого сомнения в дальнейшей судьбе их товарищей.

— Бедные наши друзья! — сетовал Дэн Сюн. — Уехали-то они легко, а вот вернуться им будет трудно! Их там быстро превратят в японцев.

— Если бы Старая Мартышка обманом не уговорил их, то они бы не поехали, — с тоской в голосе говорил Ван Шэн. — Вы только подумайте: их переодели в японскую одежду и сделали японскими собачонками. Китайских детей подарили японцам!

— Вы смотрите: над входом висит японский флаг, — с ненавистью говорил Сяо-ма. — Во дворе развешаны лозунги: «Да здравствует Великая японская империя!» Преподаватели ходят в японской одежде да еще и заставляют нас учить японский язык! И еще Япошка этот появился, у которого даже запаху китайского не осталось! Мы уже стали почти безродными рабами!

— Пошлем их всех к чертям! — озлобился Ван Шэн. — И не станем учить японский язык!

— Правильно! — поддержал его Сяо-ма. — Мы сожжем все учебники японского языка! Потребуем, чтобы нас перевели в подмастерья и послали работать. А как только представится случай — улизнем!

Дэн Сюн согласился с этим предложением, а Чжао Сэню ничего другого не оставалось, как присоединиться к ним. И они решили ночью учебники японского языка снести в уборную и там сжечь. Была как раз ночь под воскресенье, никого из учителей не было, и они собрали учебники, а также сорвали со стен плакаты, и все это сожгли.

В понедельник утром Япошка пришел на урок. На перекличке выяснилось, что отсутствуют четыре человека.

— А где ваш староста? — спросил он у Лю Те.

— Не знаю, — ответил тот.

— Найди его и остальных! — сердито приказал Япошка.

— Все больны и не могут прийти на урок, — доложил появившийся после довольно продолжительного отсутствия Лю Те.

— Чем больны?

— Не знаю.

«Из этих четырех гаденышей на каждом уроке двое отсутствуют, — подумал Япошка. — Прошло уже больше двух месяцев, а они еще и трех фраз не выучили, все время болеют. И как это могло случиться, что вдруг заболели все четверо?»

Он сердито бросил на стол учебник и быстро пошел в общежитие.

А четверо друзей валялись на нарах и на все лады честили Япошку. Услышав за дверями скрип его кожаных ботинок, они замолчали. Разгневанный Япошка влетел в комнату и, не говоря ни слова, схватил Сяо-ма за ухо. Тот опустил руку, взял с пола ботинок и изо всей силы стукнул им Япошку по руке. Удар пришелся как раз по часам. Япошка отпустил ухо Сяо-ма, тот быстро вскочил с нар и, схватив оба ботинка, замахнулся ими на учителя:

— Ты почему хватаешь меня за ухо?

— А ты почему не идешь на урок?

— Я не хочу изучать язык безродных рабов!

— Кто же это безродный раб?

— Ты безродный раб!

Учитель влепил Сяо-ма затрещину.

— Япошка! Безродный раб! — закричал Сяо-ма и бросился на него.

Трое остальных ребят сразу же пришли на помощь Сяо-ма. Вчетвером они окружили учителя и начали колотить его чем попало. Он даже не пытался сопротивляться, с лица его катился пот.

— Мы не пойдем на уроки, посылайте нас на работу! — крикнул Ван Шэн.

— Не учиться нельзя, это приказ японской императорской армии!

— Чепуха! — возразил Сяо-ма. — Нас это не касается. Можно учиться или нельзя — мы на уроки не пойдем! Учебники мы уже сожгли!

Учитель замахнулся на Сяо-ма, но все четверо сделали шаг вперед, а Сяо-ма, пригнув голову, спросил:

— Что, Япошка, драться хочешь? Не боимся!

Учителю пришлось ретироваться. Он разыскал Старую Мартышку и начал жаловаться:

— Бунт! И все эти четыре ублюдка! Они разбили мои часы! — с кислым лицом он поднес руку с часами к уху, но часы молчали. — Испортились!

— Эти маленькие негодяи раньше были ничего, но после появления Чжан Сяо-ма все пошло кувырком, — сетовал Старая Мартышка.

— А после того как его сделали старостой, он стал еще хуже. Даже порки его не исправили, — вздохнув, проговорил Жирный Ван.

— Как их побьешь? — вытирая рот, сказал Япошка. — Они вон сами меня избили! Сожгли учебники японского языка и требуют, чтобы их послали на работу, а японский язык учить не хотят! Это приказ великой японской императорской армии, а они осмеливаются не подчиняться. Просто разбойники!

— Надо избить Чжан Сяо-ма и выгнать его! — предложил Старая Мартышка. — Одна поганая рыбешка, а мутит всех.

— Так не годится! — возразил Ван. — Чжан Сяо-ма испортил детей. Но если выгонять, то всех четверых, а останется хоть один — положение не улучшится!

— Так что ж, вы так ничего и не предпримете? — сердито спросил Япошка. — Хорошо! В таком случае я иду в штаб японских войск!

Старая Мартышка, испугавшись, поспешно остановил его:

— Справимся сами, сами справимся! Быстрее вызывайте охранников и посадим их в карцер. Пусть дохнут там с голоду!

Так четверо друзей оказались в карцере. Это была темная комната без окон. В железной двери был небольшой глазок, также закрывавшийся маленькой железной дверкой.

С первого же дня узникам не давали ни еды, ни воды. Они мучились от голода, но особенно сильно их допекала жажда. Сначала они судорожно глотали слюну, но вскоре и слюны во рту не стало. В глазах у них рябило, в голове стоял шум, от слабости они уже не могли ни стоять, ни сидеть и молча лежали на полу с закрытыми глазами.

В группе Сяо-ма самым предприимчивым был Лю Те. Зная, что их товарищам грозит голодная смерть, он стал советоваться с ребятами:

— Они все к нам так хорошо относились, а теперь их хотят в карцере уморить голодом! Ночью мы должны передавать им еду и воду!

Ребята согласились с предложением Лю Те. На следующий день во время завтрака, обеда и ужина каждый откладывал кусочек, чтобы Лю Те ночью передал это в карцер.

Ночь была очень темной. Лю Те дрожал от страха, боясь попасться на глаза охранникам. Он по кусочку толкал еду в глазок двери карцера. Затем через полый карандаш он напоил узников холодной водой. Лю Те никто не заметил, и он стал приходить каждую ночь.

Так друзья были спасены от голодной смерти. Трудно найти слова, которые могли бы выразить благодарность узников Лю Те и остальным товарищам. Лю Те, пренебрегая опасностью, каждую ночь сам передавал узникам еду.

— Снова умерло несколько ребят, а Япошка еще больше свирепеет! — сказал как-то четырем друзьям Лю Те. — Придумывайте поскорее, как вам выбраться отсюда. А уж тогда мы вместе с ними рассчитаемся!

— Успокойся! Если умрем, то, конечно, все пропало. А если останемся живы — отомстим! — сказал Сяо-ма.

— Лю Те правду говорит. Надо выбираться отсюда и действовать! — решительно заявила Ван Шэн.

— Пусть хоть расстреливают, я все равно не стану учить японский язык! — твердо стоял на своем Дэн Сюн.

Только Чжао Сэнь затаил злобу на трех остальных и сидел, молча глотая слезы.

Через десять дней после того, как друзей посадили в карцер, Старая Мартышка приказал открыть дверь — четверо узников были живы! На лице Старой Мартышки было написано неподдельное удивление. «Очень странно, — думал он. — Что они, святые духи, что ли?» — и, холодно улыбнувшись узникам, он сказал:

— Мои сокровища, вы еще не подохли?

При виде своего заклятого врага Сяо-ма, Ван Шэн и Дэн Сюн рассвирепели. Каждое его слово только подливало масла в огонь. Камера была пуста, нечего было взять в руки, чтобы броситься на обидчика. Тогда они сгребли засохший кал и кинулись на Старую Мартышку. Но охранники избили их и снова закрыли в карцер. Теперь на ночь у двери карцера выставлялась охрана, и Лю Те не мог больше кормить и поить своих друзей. Для них начались новые мучения.

Когда их только посадили в карцер, Чжао Сэнь еще сохранял остатки мужества. Но теперь, увидев, что им грозит смерть от жажды и голода, он разрыдался и зло закричал:

— Это вы довели до того, что я должен напрасно погибнуть здесь! — Он рыдал целыми днями, совсем пав духом.

Товарищи уговаривали его:

— Не стоит жаловаться на свою судьбу, мы все должны питать злобу на городские власти! Этот исправительный дом все равно что могила — рано или поздно мы бы здесь погибли. Умрем — значит такая наша участь, а выживем — нужно до конца бороться за жизнь!

Прошло пять суток, и у ребят не осталось уже никаких сил. С первого взгляда было ясно, что они вот-вот умрут. Стоял август — в воздухе носились тучи комаров, они облепили тела несчастных узников. Они теперь не только голодали, но и сами стали пищей для комаров. И как раз в эти дни, когда жизнь четырех ребят висела уже на волоске, стало известно, что в исправительный дом приезжает комиссия. Директор Фан Жо приказал Старой Мартышке всех четверых перевести временно в больницу.

Надзиратели и охранники повели ребят в больницу. Они вышли во двор худые, как тени, глаза их были полузакрыты, каждый порыв легкого ветерка качал их, как тонкие тростинки. Сяо-ма с трудом занес ногу на ступеньку и вдруг услышал сзади шум падающего тела. Он обернулся — это потерял сознание Ван Шэн. Сяо-ма наклонился над другом и тут же услышал звук падения второго тела. На этот раз упал Дэн Сюн. Из носа и рта его потекла густая кровь, глаза закатились, и жизнь покинула его измученное тело. Сяо-ма привел в чувство Ван Шэна, а Дэн Сюну уже ничто не могло помочь. Трое ребят горько зарыдали над трупом друга. Чжао Сэнь испуганно лежал на земле, Сяо-ма также от страха присел на корточки.

— Идите к парадному выходу! — прикрикнул на них один из охранников и, указав на труп Дэн Сюна, добавил: — А этого — на свалку!

И трое плачущих ребят с трудом двинулись к выходу.

Они вышли на улицу и двинулись в южном направлении. Наконец они добрались до больших ворот, у которых стояли два охранника. Слева от ворот висела белая табличка с надписью «Женское отделение Тяньцзиньского исправительного дома». Войдя во двор, они свернули в какой-то узкий проулок и тут увидели две двери. На восточной висела табличка «Женское отделение», на западной — «Больница». Они прошли в западную дверь и попали в канцелярию. Здесь сопровождающие сдали их под расписку и ушли.

Так трое ребят попали в больницу.

Больница занимала большое помещение. В ней было несколько отделений: женское, смешанное, где лечились взрослые, и детское, или, как его называли, сиротское. В северной части здания размещались канцелярия и кабинеты врачей. Здесь были два врача: японец по фамилии Судзуки и китайский студент — эмигрант Бай Бин, получивший медицинское образование в Японии.

Сиротское отделение занимало большую, комбату в южной части здания. В нем стояли большие нары, на которых в два ряда — голова к голове — лежали более двадцати больных ребят. В комнате было грязно и сыро, стоял тяжелый, спертый запах. В больнице все время слышались леденящие душу крики, от которых волосы становились дыбом. Словом, здесь был ад не лучше самого исправительного дома. Трое пришельцев похолодели от страха.

За больными детьми присматривала не сестра, а матерый волк — надзиратель Чжоу. Ему было уже за пятьдесят. Ходил он всегда с палкой в руках. Стоило какому-нибудь больному заплакать и застонать от боли, как он начинал избивать его. Ежедневно он забивал до смерти одного-двух детей, трупы которых выбрасывали на свалку.

С задней стороны больницы; охранников не было. Здесь бродили страшные волкодавы с огромными клыками и налитыми кровью глазами. Никто не решался приблизиться к ним.

Кормили очень плохо, но, несмотря на это, надзиратель Чжоу продавал большую часть причитавшейся больным пищи, обрекая их на голодную смерть.

Трое ребят тем не менее ухитрялись ежедневно питаться горячей пищей. Они боялись оставаться в палате и днем во дворе грелись на солнце, а ночью устраивались спать на ступеньках. Свежий воздух оказывал на них благотворное влияние, и они постепенно приходили в себя.

Однажды ночью они, как обычно, устроились на ночлег во дворе. Периной им служили каменные плиты, одеялом — чистое небо, а подушкой — кусок кирпича.

Сяо-ма уже засыпал, как вдруг его разбудил укус комара. Одежда покрылась холодной росой, и от холода он уже не мог уснуть. Широко раскрыв глаза, он смотрел на небо. Холодный свет луны тихо струился сверху. Неожиданно черноту неба прорезал падающий метеор. Сяо-ма вспомнил отца, мать, сестер, родные места. И снова он подумал, что уже прошло так много времени, а он еще не отомстил за их гибель. Сейчас он и вовсе бессилен, и над его жизнью нависла смертельная опасность. От таких мыслей на душе его стало еще тяжелее. Налетел холодный порыв ветра, и Сяо-ма заплакал.

— Мама!.. — послышался внезапно страшный крик из палаты.

Потом громкие удары палкой… Крик оборвался. «Еще одного убили!» — с горечью подумал Сяо-ма.

— Тоже мне больница! — прошептал Ван Шэн. — Больных здесь не лечат, а только убивают. Здесь легкие болезни становятся тяжелыми, а от тяжелых болезней умирают! Каждому здесь уготовлен один путь: войдешь в парадную дверь, а выйдешь через черный ход — на свалку… — Ван Шэн хотел еще что-то добавить, но тут скрипнула дверь, и появилась какая-то фигура.

По кашлю ребята узнали надзирателя Чжоу. Он прошел в угол двора, взял там маленькую тележку, бросил на нее труп ребенка и покатил тележку к черному ходу.

— Мы не должны больше здесь оставаться, — сказал Ван Шэн. — Завтра же утром надо добиваться, чтобы нас отправили обратно в исправительный дом.

— А как этого добиться? — печально спросил Чжао Сэнь.

— Надо бежать! — твердо сказал Сяо-ма.

— Разве тут убежишь? — снова усомнился Чжао Сэнь.

Внезапно снова послышались крик и звуки ударов. На этот раз из смешанного отделения. Затем кто-то навзрыд заплакал в женском отделении. Сяо-ма почувствовал, как в его груди подымается тяжелая волна гнева. Чжао Сэнь плакал, и его слезы смешивались с капельками росы на одежде.

…В сиротском отделении был мальчик лет шести-семи. Он жил здесь уже несколько лет, все называли его «Маленький Сумасшедший». Никто не знал ни имени его, ни фамилии, ни возраста. Даже в списках он значился как «Маленький Сумасшедший».

Когда все кушали, он выпрашивал куски. Над ним все потешались.

— Маленький Сумасшедший, — говорил ему обычно кто-нибудь, — я тебе дам кусочек, а ты полай по-собачьи.

Ребенок лаял по-собачьи, все смеялись, но никто ему ничего не давал.

Врачи Судзуки и Бай Бин любили забавляться с собачонками, бросая им куски белых пампушек. Но после появления Маленького Сумасшедшего они стали забавляться с ним. Заставляли его ползать и лаять по-собачьи, бросая ему за это куски, специально выпачканные в грязи.

Больше всех Маленький Сумасшедший боялся надзирателя Чжоу. Если тому казалось, что ребенок лает неправильно, он заносил палку, и испуганный мальчик прижимался к земле.

— Маленький Сумасшедший, — говорил в таких случаях Чжоу — Назови-ка меня «папа», и я пожалею тебя.

— Папа! — пищал мальчик, и довольный надзиратель уходил с улыбкой.

Сяо-ма и Ван Шэну было очень жаль этого беспомощного ребенка. Однажды, когда голодный мальчик жадно смотрел на кушающих, Сяо-ма дал ему кусок пампушки:

— Возьми, это тебе.

Маленький Сумасшедший оторопелым взглядом посмотрел на Сяо-ма и нерешительно протянул руку.

Отныне, когда ребенок хотел есть, он подходил прямо к Сяо-ма и открывал рот, и мальчик всегда давал ему часть своей порции.

Вот и сейчас Маленький Сумасшедший подошел к Сяо-ма. Тот дал ему кусок пампушки и усадил мальчика рядом с собой.

— Сколько тебе лет? — спросил Сяо-ма.

Маленький Сумасшедший непонимающе покачал головой.

— А где твоя мама?

В ответ малыш вопросительно уставился на Сяо-ма.

Сяо-ма очень страдал, видя, что мальчика никто не считает за человека. Он сказал ему, что он больше никого не должен называть «папой», и тут Маленький Сумасшедший понимающе кивнул головой.

Так прошло около двух месяцев. Ребята неоднократно просили отправить их из больницы, но Судзуки каждый раз им отказывал.

Тем временем наступила зима, холодный ветер обрывал последние листья с деревьев, по утрам земля и камни покрывались белым инеем. А ребята по-прежнему были одеты в легкую одежонку, которая ни разу не стиралась и от пота и грязи стояла на них коробом.

Прошел еще месяц, и вдруг совершенно неожиданно всех трех отправили обратно в исправительный дом.

Ранним холодным утром в пятницу, когда небо еще напоминало опрокинутый черный котел, два охранника повели троих друзей в исправительный дом. Ребята ничего не могли понять и очень волновались, прикидывая, что же могло стрястись.

Когда их ввели во двор исправительного дома, все воспитанники уже были выстроены на плацу. Троих друзей тоже поставили в общий строй. Ребята осмотрелись и увидели, что все ученики чем-то сильно обеспокоены. Многих знакомых ребят, в том числе и Лю Те, не было видно, но появилось и много незнакомых.

Все стояли по стойке «смирно» и дрожали от холодного ветра и густого снега, толстым слоем покрывавшего головы ребят.

Но вот перед строем появились директор Фан Жо и Старая Мартышка. Заведующий учебной частью вынул какую-то фотокарточку и, показывая ее всем, с улыбкой спросил:

— Мои сокровища! Посмотрите, есть на этой фотографии знакомые вам лица?

— Есть! — сразу же крикнули несколько воспитанников. — Этот с отпущенными волосами — Лю Сяо-у!

— Правильно! — подтвердил Старая Мартышка и снова указал на фотографию. — Это двенадцать тех, которые прошлый раз уехали в Японию. Слева стоит Лю Сяо-у. Вы взгляните получше! — и он медленно понес фотографию перед рядами. — Они отпустили прически, все с часами, кольцами. Одеты в японскую ученическую форму, в кожаных сапогах — прямо красота! Да вы сами скажите: хорошо или нет?

— Хорошо! — с завистью выкрикнули несколько воспитанников.

Сяо-ма и Ван Шэн после первых же слов Старой Мартышки поняли, что последует за этим. Они переглянулись и, не сказав друг другу ни слова, стали ждать дальнейшего развития событий.

— Ну, а вы желаете поехать в Японию? — вытянув шею, спросил, наконец, Старая Мартышка.

— Желаем! — сразу откликнулось несколько голосов.

Чжао Сэнь стоял, опустив голову, и мучительно раздумывал.

— Хорошо! — довольно сказал Старая Мартышка. — На этот раз поедут все!

Сяо-ма и Ван Шэн при этих словах побелели и снова испуганно переглянулись. Было слышно, как громко застучали их сердца.

— Что же делать? — одними губами спросил Ван Шэна Сяо-ма.

Но тот не успел и рта раскрыть, как перед строем появился надзиратель Сяо Синь-цзэн и врачи Судзуки и Бай Бин со своими помощниками. Надзиратель стал вызывать воспитанников по списку, а врачи поспешно осматривали их. После осмотра всех, признанных здоровыми, занесли в особый список. Затем их снова выстроили, и директор Фан Жо обратился к ним с речью:

— Мои дорогие маленькие друзья! Мы с вами должны расстаться. Я от имени властей поздравляю вас с новым рождением. Это будет вашим настоящим восхождением на небо! Скоро вы поедете в Японию. Скоро Китай и Япония станут одним государством и будут вместе устанавливать новый порядок в Восточной Азии. Перед вами открываются прекрасные перспективы! На этот раз в Японию поедет несколько больших групп, ваша группа будет первой большой группой китайской молодежи, отправляющейся в Японию. Это редчайший благоприятный случай, и все должны быть рады этому. Вы сами подумайте: нельзя ведь всю жизнь провести в нашем доме. А посмотрите на Лю Сяо-у и других. Ведь они после окончания учебы станут офицерами — какое это прекрасное будущее!

— Я не поеду! — сзади громко крикнул Сяо-ма. — Я китаец, зачем мне ехать в Японию?

Его поддержало еще несколько человек, но Фан Жо делал вид, что ничего не слышит.

— Вы обманываете нас! — снова громко крикнул Сяо-ма.

— Я говорю правду! — продолжал директор. — Вам следует хорошо подготовиться к отъезду, и через три дня вас посадят на пароход!

Известие о предстоящем отъезде в Японию у одних вызвало слезы, у других — радостные улыбки. Тайно радовались Чжао Сэнь и ему подобные, жаждущие поскорее стать офицерами и разбогатеть. Плакали же Сяо-ма, Ван Шэн и их единомышленники — те, кто не хотел покидать родные места и свое отечество.

Ребята собирались группами по три-пять человек и оживленно обсуждали предстоящий отъезд. Собрались посоветоваться и три товарища.

— Мы не поедем в Японию! — волнуясь, сказал Ван Шэн. — Нужно скорее бежать!

Сяо-ма осмотрелся кругом: двор окружала высокая, толстая стена с проволокой наверху, по которой был пропущен электрический ток. Он обескураженно вздохнул, со злостью сжал кулаки и, топнув ногой, сказал:

— Если даже придется умереть от электрического тока — все равно надо бежать!

— Зачем умирать от электрического тока, когда я жить хочу! — испуганно проговорил Чжао Сэнь. — Я ни за что не полезу через колючую проволоку!

— Неужели ты так ценишь свою жизнь? — рассердился Ван Шэн. — Другие готовы рискнуть, а ты самый настоящий трус!

— Я думаю, — начал уговаривать Чжао Сэня Сяо-ма, — что лучше умереть от электрического тока и быть съеденным китайскими собаками, чем подохнуть в Японии, где тебя сожрут японские псы!

— Чжао Сэнь! — стал уговаривать его и Ван Шэн. — Нас было четверо друзей, мы долго действовали сообща. После смерти Дэн Сюна нас осталось только трое, и мы все равно жили до сих пор, как один. Теперь нас не должна разлучить даже смерть, и мы обязаны бежать вместе!

Однако Чжао Сэнь уже твердо решил ехать в Японию и стать офицером. Никакие уговоры Сяо-ма и Ван Шэна не могли заставить его изменить свое решение. Тогда взбешенный Сяо-ма ударом кулака сбил Чжао Сэня с ног и крикнул:

— Ты даже не хочешь слушать уговоров? Тогда убирайся отсюда! Твои родители не были китайцами!

Чжао Сэнь громко разрыдался. Опасаясь, чтобы он не проболтался об их намерениях, Сяо-ма пригрозил:

— Чжао Сэнь, каждый из нас пойдет своим путем, ни один не будет мешать другому. Если ты скажешь хоть слово Жирному Вану, то мы просто задушим тебя! — И, взяв за руку Ван Шэна, он добавил:

— Теперь нам на него наплевать — пусть уезжает!

Ван Шэн тяжело вздохнул, бросил взгляд на Чжао Сэня и сказал:

— Если бы жив был Дэн Сюн — он обязательно бежал бы вместе с нами.

Два последующих дня прошли в сплошных хлопотах: составлялись списки, готовилась одежда. Обслуживающий персонал тоже целиком был занят подготовкой к отправке воспитанников. Ребята получили новое обмундирование, сапоги, фуражки военного образца. Всем своим видом они теперь напоминали «япошек» — не хватало только оружия.

Сяо-ма и Ван Шэн и днем и ночью обдумывали план побега. Но исправительный дом был словно покрыт железным колпаком. Из него трудно было даже улететь, имея крылья.

От волнения друзья не могли ни есть, ни спать, они тщетно искали выхода.

— Завтра нас уже отвезут на пароход! Сегодня ночью нужно решить — жизнь или смерть! — сказал взволнованный Сяо-ма.

— Другого выхода нет, остается только пробираться через колючую проволоку с электрическим током! — решительно поддержал товарища Ван Шэн.

Они тайком приготовили лестницу, веревки и теперь ждали только ночи, чтобы попытать счастья.

Стояли холодные зимние дни. Все было покрыто толстым слоем снега, громко завывал северный ветер. Ребята с трудом дождались вечера и, улегшись на нарах, притворились спящими. Однако сердца их громко колотились от волнения. Дождавшись, когда все уснули, Сяо-ма тихонько толкнул Ван Шэна. Они осторожно слезли с нар, оделись, взяли веревки, лестницу и тихо вышли из комнаты. На улице свирепствовала метель, ветер обжигал лицо тысячами острых как иглы снежинок. Стиснув зубы, ребята пробрались к уборной. Здесь мальчики осмотрелись. Стена вместе с проволокой возвышалась примерно на два чжана. Они быстро раздвинули лестницу, обвязались веревками и окоченевшими руками приставили лестницу к крыше уборной.

— Лезь ты первым, я подержу! — сказал Ван Шэн.

— Нет, сначала лезь ты, а я буду держать! — возразил Сяо-ма и подсадил Ван Шэна на лестницу.

Когда тот забрался на крышу уборной, полез и Сяо-ма. Сердце его сильно колотилось, он все время оглядывался, не заметил ли их кто-нибудь. Взобравшись на крышу, Сяо-ма вытер холодный пот со лба, крепко сжал руку друга и с печалью в голосе сказал:

— Теперь я полезу первым. Если меня убьет током, то ты не лезь, а придумывай что-нибудь другое!

Они втащили лестницу наверх и приставили ее к стене. Теперь оставалось взобраться по ней и прыгнуть через колючую проволоку. Сяо-ма дрожал от сильного холода, он взобрался на самый верх лестницы и осмотрелся: кругом лежала бескрайняя равнина, покрытая снегом, над которой кое-где выступали какие-то белые предметы: ни дороги, ни крыш домов видно не было. Он посмотрел вниз, и у него захватило дух. Но в глаза невольно полез полощущийся на ветру японский флаг, и Сяо-ма зло стиснул зубы. Неожиданно запел петух, и мальчик понял, что вот-вот наступит рассвет. Он закрыл глаза, с силой оттолкнулся, и очнулся только тогда, когда понял, что лежит в заваленной снегом яме. Снег смягчил удар, и Сяо-ма ушибся совсем не сильно. Он вскочил на ноги и вполголоса позвал:

— Ван Шэн, прыгай! Ничего страшного!

От страха у Ван Шэна закружилась голова, перед глазами поплыли круги, но он сильно оттолкнулся от лестницы. От резкого толчка лестница скользнула по стене, и Ван Шэну не удалось перелететь через проволоку. Зацепившись за нее, тело его повисло, сведенное страшной судорогой.

— Ай-й-я! — вскрикнул Сяо-ма и на какой-то миг потерял сознание. Он тут же пришел в себя и испуганно позвал: — Ван Шэн! Ван Шэн!

Но Ван Шэн не шевелился. Сердце Сяо-ма сжалось, словно от сильного удара. Во дворе уже поднялся шум, послышались крики:

«Убежал человек!», «Током убило человека!», «Быстрее в погоню…»

Сяо-ма бросил последний ненавистный взгляд на стену исправительного дома, с болью посмотрел на повисшее на проволоке мертвое тело друга и бросился бежать.

Снег падал огромными хлопьями. Северный ветер срывал его целыми комьями с крыш и с силой бросал на дорогу — прямо на бегущего Сяо-ма. Сапоги во избежание лишнего шума пришлось оставить в общежитии, и поэтому сейчас снежинки острыми иглами впивались в босые ноги мальчика. Не обращая внимания ни на снег, ни на ветер, прикрыв руками голову, Сяо-ма упрямо двигался вперед. Его тонкая одежда промокла от пота и снега и затвердела, примерзнув к закоченевшему телу. Снег сразу же заметал его следы. «Небо! Вот это снег! — вздохнул, посмотрев вверх, Сяо-ма. — Где бы обогреться немного?»

Так, пробираясь сквозь густую снежную пелену, Сяо-ма вышел из города и полем добрался до какой-то деревушки.

Он знал, что его дядя живет в уезде Цзинхай, но не представлял себе, в каком направлении находится этот уезд, и шел наобум. Рассвело. Промерзший и голодный, он не мог больше сделать ни шагу. Ноги его дрожали, перед глазами плыли темные круги. «Ветер не утихает, снег валит и валит, — думал Сяо-ма, — страшная холодина, да я еще и голоден, поищу-ка я какой-нибудь навес и пережду непогоду, а потом двинусь дальше!» На западной окраине деревни он увидел чей-то сарай с кучей пшеничной соломы и, обрадовавшись, залез в сарай и зарылся в солому.

Метель постепенно прекратилась. Над домами появились дымки — в деревне завтракали. Сяо-ма выбрался из своего убежища, отряхнулся от половы, почистил одежду, протер глаза и решил зайти в деревню.

На первой же улице он увидел сытых, тепло одетых ребятишек, которые весело играли в снегу. При виде этих довольных ребят ему стало больно. Но, приободрившись, он прошел мимо них и постучался в первые же ворота, намереваясь попросить милостыню. За воротами громко залаяла собака, и один из игравших мальчиков бросил в Сяо-ма большим снежком. Он попал ему в голову, и дети весело рассмеялись. Сяо-ма замахнулся на ребят, и те испуганно разбежались.

Сяо-ма знал, что, когда просишь милостыню, свой гнев лучше упрятать далеко в сердце, и двинулся к следующему дому. Там он, с трудом раскрыв рот, попросил:

— Дяденьки и тетеньки, дайте что-нибудь поесть! — Но на его длительные просьбы никто так и не откликнулся.

Так, отбиваясь от собак, Сяо-ма обошел полдеревни, кое-где ему выносили поесть. Повсюду на него лаяли собаки, детишки бросали в него снегом, а он со слезами на глазах шел от дома к дому.

Уже после полудня Сяо-ма почувствовал, что немного утолил свой голод, и тогда двинулся дальше в путь.

При выходе из деревни Сяо-ма нашел выброшенные старые опорки; он подобрал их, надел на ноги и крепко привязал. Снег искрился под яркими лучами солнца. Сяо-ма шел по усеянной ямами проселочной дороге, холодный ветер бросал ему в лицо острые иглы снега и пробирал мальчика до мозга костей. Внезапно стемнело — начался буран. Нигде не было видно ни деревни, ни кумирни, ни птицы, ни зайца. Сильный ветер не давал дышать. Сяо-ма весь дрожал. Наконец он почувствовал, что дальше не может сделать ни шагу. Ноги и руки его одеревенели, он совсем уже ничего не понимал и замертво повалился на занесенную снегом дорогу. Ветер медленно заметал его снегом, и на дороге рос снежный сугроб.

В это время на дороге появилась телега, запряженная белой лошадью. Правил телегой, старый возница по имени Ван Хай-мин. Он был батраком у одного помещика в южной части уезда Цзинхай и сейчас возвращался из Тяньцзиня, куда его посылал хозяин продавать капусту. Метель застала его в дороге.

Неожиданно Ван увидел, что путь преградил какой-то сугроб. Большой жизненный опыт подсказал ему, что это не иначе, как засыпанный снегом человек. Он остановил лошадь, соскочил с телеги и нагнулся над сугробом: действительно, человек — из сугроба торчала нога. Тогда старик разгреб снег, всмотрелся и вскрикнул:

— Ай-яй-яй! Да никак это ребенок!

Он рукой смахнул снег с губ мальчика и приложил руку к сердцу — оно еще медленно билось. Тогда старик облегченно вздохнул, успокоился, снял с себя рваный ватный халат, завернул в него мальчика и положил его на телегу, прикрыв еще сверху брезентом, которым раньше была накрыта капуста.

«Нужно выходить бедного мальчика!» — эта мысль не давала старику покоя. Он взобрался на телегу и, взяв мальчика на руки, крепко прижал его к своей груди. Телега, поскрипывая, покатилась дальше.

Толчки телеги и тепло постепенно вернули Сяо-ма сознание. Он открыл глаза и увидел, что его прижимает к груди какой-то незнакомый старик. Сяо-ма вспомнил, как когда-то его обнимали отец и мать. И у мальчика сразу появилось какое-то неизъяснимое чувство благодарности к этому старику, который держал его на коленях. Он заплакал от избытка чувств, освободил руки, крепко обнял старика и, захлебываясь, проговорил:

— Папа!..

Старик своей шершавой старческой рукой погладил мальчика по голове:

— Как тебя зовут?

— Сяо-ма.

— Как же твои родители позволили тебе выйти в такую холодину?

— Нет у меня родителей, я один… — печально ответил Сяо-ма. — Я иду в Цзинхай искать своего дядю. Дороги я не знаю, денег у меня нет ни на езду, ни на пищу. Живу только на подаяние. Если бы не ты, отец…

— Эх, дитя! Оба мы одинаковые горемыки. Я довезу тебя в Цзинхай.

— Отец, с тех пор как умерли мои родители, я много горя хлебнул в исправительном доме. И никогда я не встречал человека, который бы так ласково отнесся ко мне, как ты. Я теперь буду тебя всегда так называть — отец. Можно?

Оба — и старик и мальчик — предались горестным воспоминаниям. Сяо-ма думал о своих врагах, о невзгодах, выпавших на его долю. Старый Ван тоже вспомнил свою горькую жизнь.

Теперь у Сяо-ма появилась надежная опора в пути. В ночлежках старина Ван укладывал Сяо-ма на самое теплое место кана, кормил его тем же, что и сам ел, — словом, обращался с ним, как с родным сыном. Такое счастье и во сне не могло присниться Сяо-ма. Они рассказывали друг другу о своей жизни, говорили друг другу задушевные слова, сочувствовали друг другу и успокаивали друг друга.

Когда через три дня они подъехали к городским воротам Цзинхая и надо было расставаться, у обоих защемило сердце. Сяо-ма соскочил с телеги на землю и низко поклонился старику Вану:

— Отец, когда я рассчитаюсь со своими врагами, мы с тобой обязательно встретимся!

Старик Ван посмотрел на Сяо-ма, улыбнулся и кивнул головой. Затем он щелкнул бичом, и телега покатила дальше на юг.

Сяо-ма смотрел вслед телеге и махал рукой, пока она не скрылась из виду.

Уже стемнело, красный диск солнца скрылся на западе. Было время ужина. Сяо-ма в сумерках шел по заснеженной дороге и думал: «Где-то теперь дядя? Жив ли, или, может, его убили японские солдаты? А тетушка Чжао, дядюшка Го У, Да-бао, Сяо-ню? Живы ли они? А вдруг Душегуб и Чжао Лю сейчас в деревне; ведь они схватят меня, и тогда моя песенка спета!» Эта мысль испугала его, и он решил, прежде чем входить в деревню, разузнать обо всем у кого-нибудь из знакомых.

Приблизившись к восточным воротам города, он от неожиданности вздрогнул: стоявший здесь раньше большой храм был разрушен, городская стена пробита снарядами. У городских ворот теперь стояли не «серые крысы»[53], а японские солдаты, рядом с ними виднелось несколько одетых в японскую форму китайцев — они особенно свирепо обращались с проходящими. По обе стороны ворот большими белыми иероглифами были выведены надписи: «Да здравствует дружба Китая и Японии!» и «Боритесь с коммунистами — помогайте поддерживать общественный порядок!» Вокруг было множество засыпанных снегом воронок от бомб и снарядов. Одичавшие собаки бродили около трупов жителей города.

Эта картина напомнила Сяо-ма то, что рассказывал дядя Лао Хэй об оккупированной Корее, и снова наполнила его сердце гневом. В это время в город возвращалась группа детей, ходивших собирать в поле топливо. Худые, измученные, они несли в корзинках обгоревшие щепки, какие-то обломки. Некоторые несли в руках снятые с убитых ботинки. У Сяо-ма не было «удостоверения о благонадежности», и, затесавшись в толпу ребятишек, он вместе с ними прошел в город.

На улицах валялись кирпичи, обломки черепицы, то тут, то там темнели ямы. Сяо-ма шел на запад самыми узкими и темными переулками. Нигде не было видно людей; не было слышно обычного кудахтанья кур. Цзинхай раньше, до японцев, был красивым торговым городом с речной пристанью. Теперь же он словно вымер, только на стенах белели лозунги: «Да здравствует дружба Китая и Японии!» и «Приветствуем японскую императорскую армию!» Сяо-ма становился все мрачнее. Он пошел к мосту. Но что это? Большого, широкого деревянного моста не было! Только посредине реки сиротливо торчали быки. Сяо-ма вышел к реке, нашел место, где лед был покрепче, и перешел на другую сторону. На этом берегу Сяо-ма часто пас лошадей, косил траву, помогал Фэн-цзе полоскать белье. Летом, лежа в густой траве, он слушал здесь пение иволги и вдыхал дурманящие запахи трав. Он любил наблюдать за полетом мотыльков над рекой, за играющей в воде рыбой… А теперь от этого ничего не осталось! На глаза ему попадались только воронки от бомб, кости погибших, зола пепелищ, пустыри. И слышал он только выстрелы, завывание собак, шум ветра да крик совы…

Миновав деревню Юйтяньчжуан, Сяо-ма в душе обрадовался: «Наконец-то добрался! Теперь надо бы повидать кого-нибудь из знакомых! — но тут же забеспокоился: — Если эти типы — Душегуб и Чжао Лю — сейчас в деревне, то как мне быть?.. Как отомстить? — и на него снова нахлынули воспоминания о гибели родных, о своей сиротской жизни. — Сейчас я, как маленькая ласточка, возвращаюсь в родную деревню, но не знаю, жив ли мой дядя, существует ли эта деревня вообще?..» От таких мыслей в сердце его вспыхивала ненависть.

Наконец за плотиной он увидел родную деревню Люцзябао. В ней ни огонька, как на кладбище, не слышно ни единого звука. Кругом стояла мертвая тишина. Сердце Сяо-ма учащенно забилось, весь он напрягся: ему хотелось сломя голову броситься туда, но побоялся, как бы его кто не увидел, — на небе ярко светила луна.

Сяо-ма устал, его мучил голод. Он решил в укромном месте дождаться, пока все уснут, и только тогда пробраться в деревню и разузнать о местопребывании дяди. Он свернул на запад и забрался на родовое кладбище семьи Лю, где присел около одной высокой могильной насыпи. Он смотрел на могилы и думал о своих врагах. Увидев около одной из могил каменный светильник, он сильным ударом ноги отбросил его в сторону.

Сяо-ма покинул кладбище только тогда, когда, по его мнению, все уже уснули. Согнувшись, словно маленький воришка, он осторожно пошел вдоль освещенной луною улицы. На стенах домов и землянок пестрели японские лозунги. В деревне стояла мертвая тишина: не кудахтали куры, не лаяли собаки, не кричали младенцы, словно здесь все давно вымерло. Только из-за реки доносились выстрелы и где-то далеко-далеко выла собака.

Осторожно, с громко бьющимся сердцем Сяо-ма вошел во двор к тетушке Чжао. Он прошел по запущенному двору и тихо постучал в окошко.

Тетушка Чжао и ее дочь Мин-эр еще не спали. Они лежали на кане и тихо разговаривали. Послышался скрип шагов по снегу. Тетушка Чжао подняла голову и выглянула в окно. Увидев силуэт человека, она, дрожа от страха, спросила:

— Кто там?

Узнав голос тетушки Чжао, Сяо-ма обрадовался и тихо ответил:

— Это я, Сяо-ма, тетушка!

— Ай-й-я! Дитя, откуда это ты? Мин-эр, быстрее открой дверь!

Девочка поспешно набросила на себя одежонку, соскочила с кана и босиком бросилась к двери. Отвязав веревочку, которой дверь была привязана, она толкнула ее и выскочила наружу.

— Ай-й-я! — вскрикнула Мин-эр. — Сяо-ма! Мама, это действительно Сяо-ма! — и она крепко обняла мальчика.

На Сяо-ма сразу же пахнуло теплом домашнего очага. Он взглянул на девочку: она сильно выросла за это время и похорошела. И очень похудела. Взявшись за руки, дети вошли в комнату.

В комнате было так же холодно, как и на улице. Он обратил внимание на беспорядок в доме.

Тетушка Чжао обняла Сяо-ма и радостно сказала:

— Как вырос! А как там папа с мамой?

Сама она поседела, морщины на ее пожелтевшем лице стали еще глубже. Сяо-ма прижался к ее груди и от волнения не мог вымолвить ни слова, хотя ему не терпелось поговорить с родными. Он только смотрел в глаза тетушки Чжао и молча плакал. Лицо тетушки Чжао сморщилось, и она тоже всплакнула. Она почувствовала, что на сердце мальчика большое горе, вытерла ему слезы и приказала дочери:

— Мин-эр, быстрее вскипяти воды для Сяо-ма, пусть он согреется!

— Тетушка Чжао! — заикаясь, спросил Сяо-ма. — Вы не знаете, где теперь мой дядя?

Она погладила его по голове и ответила:

— Он живет в землянке позади нашего дома!

Сяо-ма хотел было тут же идти к нему, но тетушка Чжао остановила его:

— Мы пошлем за ним Мин-эр, а ты пока попей кипяточку да съешь чего-нибудь — как-никак домой вернулся.

Тем временем Мин-эр собрала хворост, щепки и вскипятила котелок воды.

— Мин-эр, — сказала ей мать, — сходи к дядюшке Тянь-и и позови его сюда. Только тихо позови, чтобы никто не услышал!

Мин-эр вышла. Сяо-ма стал пить.

Чжан Тянь-и эти два года, что прошли после отъезда семьи брата, работал на чужих людей. Как бы ему ни было тяжело, как бы он ни уставал, он только крепче стискивал зубы, туже затягивал пояс и продолжал работать до полного изнеможения. Он экономил на всем, даже на питании, и без того скудном. Так ему удавалось каждый год скопить малую толику денег. Он надеялся, что ему в конце концов удастся скопить их достаточно для того, чтобы перестать работать на чужих людей. Во-первых, он старел, и с каждым годом уходили его силы; во-вторых, чужой кусок хлеба всегда плохо лезет в горло. И вот он на скопленные деньги купил коромысло, сам сплел пару ивовых корзин и занялся торговлей овощами. Так как у него своего дома не было, то он нанялся к местному помещику Ван Хао-шаню сторожить ледник. Затем он отдал Ван Хао-шаню шесть даней пшеницы и под поручительство соседей дядюшки Го У и Ли Гуй-юаня арендовал у него три му[54] поливной земли. Работал он от зари до зари, с раннего утра отправлялся продавать овощи, а поздно вечером обрабатывал свое поле. В эту землю он вложил и свои сбережения, и кровь, и пот, и осенью должен был собрать хороший урожай. И кто мог предвидеть, что его многолетний тяжкий труд пойдет прахом? Когда рис заколосился, пришли японцы. Они захватили все рисовые поля по обоим берегам Великого канала и в том числе поле Тянь-и.

После прихода японцев баочжаном[55] четырех деревень, расположенных по западному берегу Великого канала, вместо Душегуба стал Ван Хао-шань. Он по-прежнему жил в Юйтяньчжуане, но стал еще более жестоким. Хотя поле Тянь-и захватили японцы, помещик по-прежнему продолжал взимать с него арендную плату. Чжан Тянь-и отправился было искать защиты в сельскую управу, но его там избили, да еще и оштрафовали на пять юаней. С тех пор Тянь-и немного, как говорили, «тронулся умом».

Когда Тянь-и появился в комнате, Сяо-ма почти не узнал его. Он действительно походил на сумасшедшего. У него отросли большие усы, волосы поседели и были всклокочены, в упрятанных глубоко под бровями глазах таились боль и ненависть. Его старческие дрожащие руки, потрескавшиеся от холода, напоминали высохшие ветви дерева. Дядя и племянник посмотрели друг на друга, обнялись и разрыдались. Затем Сяо-ма сквозь слезы поведал всем трагическую историю своей семьи. Тянь-и и мать с дочерью во время рассказа не переставали плакать. Их сердца переполняла ненависть, но они не имели возможности дать выход этой ненависти.

— Дядя, а что сейчас делают Душегуб и Чжао Лю?

Тянь-и смахнул горькие слезы, крепко сжал своей сухой рукой руку Сяо-ма и, запинаясь, ответил:

— Э-эх, дитя! Они… стали… японскими чиновниками!

— Как же это они ухитрились стать японскими чиновниками? — нахмурив брови, удивленно спросил Сяо-ма.

— Ай-й-я! — хлопнув себя по бокам, ответила сидевшая на краю кана тетушка Чжао. — И кто бы подумал! С приходом японцев Душегуб высоко взлетел и стал большим чиновником! Он теперь начальник полиции и, словно принц, живет в городе, каждый день грабит зерно, деньги, хватает мужчин и отдает их в солдаты, развратничает, жжет и убивает!.. Э-э! Да всех его преступлений и не перечтешь!

— А кто теперь управляет его домом и землей? — допытывался Сяо-ма.

— Поля затопило водой, — ответил на этот раз Тянь-и, — а еще где у него земля? А дом сровняли с землей японские бомбы!

Известие о том, что Душегуба и Чжао Лю нет в деревне, несколько успокоило Сяо-ма. Но ему не давал покоя такой вопрос: почему Душегуб и при гоминдановцах имел большую силу и при японцах сумел стать важным чиновником? Почему ему так везет и его «жизненный флаг все время полощется по ветру»? Но в этом на самом деле не было ничего странного. После вторжения японцев в Китай Душегуб из местных помещиков, босяков и разного сброда создал «отряд сопротивления», и в окрестных уездах его стали называть не иначе, как «командующий Лю». А когда войска гоминдановского правительства бежали на юг и Душегуб лишился опоры, он согласился капитулировать перед японцами. Те были довольны и даже сделали его своим чиновником, а его банду разрешили преобразовать в местный полицейский отряд. Так он стал начальником полиции, а Чжао Лю стал его адъютантом, и «личный флаг» Душегуба по-прежнему развевался над Цзинхаем. Он арестовывал мужчин, насиловал женщин, жег, убивал — словом, свирепствовал еще больше, чем раньше.

Дослушав до конца его историю, Сяо-ма сокрушенно покачал головой:

— Если они пронюхают, что я сбежал из Тяньцзиня и вернулся в деревню, то они обязательно меня убьют!

Тянь-и тяжело вздохнул, но никакого выхода предложить не мог. Тетушка Чжао только молча вытирала слезы. Наконец подала свой голос Мин-эр:

— А ты спрячься в урочище Гучэнва! Днем будешь ловить рыбу, а ночью сможешь возвращаться ночевать в деревню. Никто тебя не увидит, не будет лишних разговоров. И эти дьяволы ничего знать не будут!

— Не буду прятаться! — сердито вскочил с места Сяо-ма. — Посмотрю, что они смогут сделать со мной! Буду бороться! Еще неизвестно, кто кого одолеет!

Испуганный Тянь-и остановил Сяо-ма:

— Мой мальчик! Ты только вернулся и уже собираешься накликать на меня беду? Так не годится, дитя мое! Что ты сможешь один сделать с вооруженными людьми? За все невзгоды и муки ты должен отомстить, но только надо подождать подходящего случая!

— Сынок, потерпи пока! — присоединилась к Тянь-и тетушка Чжао. — «Настоящий мужчина умеет ждать своего часа», — говорит пословица. И ты дождешься своего часа и отомстишь — не запоздаешь!

Они стали уговаривать Сяо-ма, и, наконец, он согласился укрыться в Гучэнва. Так проговорили они до рассвета. На востоке появился огненный диск солнца, и его первые лучи, словно отблески пламени, озарили окрестность. Перед этими огненными лучами постепенно отступали и ночь и холод.

Сяо-ма скрывался в урочище Гучэнва. Целыми днями он со своими друзьями детства Да-бао и Сяо-ню ловил рыбу, а поздно ночью возвращался в деревню. Проводя целые дни вдали от домашнего очага, он совсем одичал. Иногда он вспоминал о необходимости отомстить за гибель семьи, но суровая речная жизнь изматывала все силы мальчика, и у него мало оставалось времени для размышлений. К концу дня он настолько уставал, что замертво валился на кан. К тому же Цзинхай был важным узлом коммуникаций на Тяньцзинь-Пукоуской железной дороге и на Великом канале, и японцы ввели здесь особенно строгий режим. Поэтому у него пока не было возможности удовлетворить свое чувство мести.

Так день за днем, месяц за месяцем прошло пять лет. Наступил 1942 год. Сяо-ма исполнилось шестнадцать лет. Он стал рослым, сильным и закаленным юношей. В этом году после Праздника весны[56] подул восточный ветер и сразу потеплело. В Гучэнва растаял лед и заплескалась холодная темная вода. Сяо-ма, сложившись со своими друзьями, купил небольшую рыбачью лодку, и теперь они дни и ночи проводили на реке — их не пугали ни ветер, ни волны.

В этот день было немного потеплее, и трое друзей, как обычно, отправились рыбачить. Да-бао управлял лодкой, Сяо-ню тянул сеть, а Сяо-ма с острогой стоял на носу лодки. Весенний ветер продувал его насквозь, на днище лодки громко плескалась вода. Сяо-ма поднял голову и посмотрел вперед: перед глазами расстилалась безбрежная водная равнина, вверху синело чистое небо, и на душе у него повеселело.

— Куда мы сегодня подадимся? — нарушил молчание Да-бао.

— Поплывем к плотине? — предложил Сяо-ню.

— Согласен, — ответил Сяо-ма. — Около плотины глубоко, и там водится большая рыба.

И, развернувшись, они погнали лодку к плотине. Вскоре они выбрались на середину реки и стали приближаться к цели. Внезапно перед лодкой вода забурлила, и Да-бао закричал:

— Рыба, рыба! Большая рыба!

Все трое затаили дыхание и приготовились. Сяо-ма поднял острогу и зорко всматривался в водоросли на дне реки. По всплескам нельзя было точно определить величину рыбы. Но вот в воде мелькнули спинные плавники, и Сяо-ма молниеносно метнул острогу. Она попала точно в цель. Теперь можно было разглядеть, что рыба не меньше чем полчжана в длину. Сяо-ма обрадовался удаче. Но по неопытности он еще не знал, что рыба в воде, даже раненная, долго сохраняет свои силы. А рыба — это был большой карп — начала быстро удаляться от лодки. Сяо-ма ждал, что Да-бао и Сяо-ню тоже метнут свои остроги, но те не успели это сделать, так как карп нырнул в глубину. Тогда Сяо-ма, не раздумывая, бросился в ледяную воду. За ним прыгнули и Да-бао с Сяо-ню. Втроем они стали догонять рыбу. Сяо-ма, плывший впереди, все время нырял в глубину и пытался поймать карпа руками — он боялся, как бы добыча не удрала вместе с острогой. Но вот рыба стала замедлять свое движение, и рыбаки, наконец, настигли ее, хотя им и пришлось проплыть для этого больше двух ли. Они крепко прижали карпа ко дну на мелком месте и стали с трудом втаскивать его в подогнанную лодку. Ухватившись за рыбу втроем, они совместными усилиями втащили, наконец, ее в лодку. Рыба билась так, что того и гляди перевернет лодку. Они крепко прижали ее к днищу, опутали сетью и перевязали веревками. Чтобы рыба не протухла, они залили днище водой, а сверху накрыли карпа своей мокрой одеждой. После этого они веселые двинулись в обратный путь.

— А ты не плохо научился метать острогу! — похвалил друга Сяо-ню.

— Что ты, что ты! Я чуть не промахнулся! — отнекивался Сяо-ма. — Меня дядя Го У учит. Он старый мастер этого дела — так метко попадает, что даже чешую рыбы не повредит.

— Я первый раз в жизни вижу такую большую рыбу! — удивленно произнес Да-бао и снова взглянул на пойманного карпа.

— На вырученные деньги мы сможем прожить два дня, — весело сказал Сяо-ма.

— Да, в ней не меньше тридцати цзиней! — удовлетворенно кивнул головой Сяо-ню. — Продадим ее и купим две хорошие остроги специально для охоты на больших рыб!

— Наши деревенские здорово удивятся, увидев такого огромного карпа! — радовался Да-бао.

— А мой дядя вообще не поверит, что это мы его поймали, — сказал Сяо-ма.

Так, весело переговариваясь и обсуждая, как лучше истратить деньги, которые они выручат за карпа, друзья плыли по реке. Время уже перевалило далеко за полдень, надвигались сумерки. Свернув в приток реки, они увидели впереди быстро несущуюся навстречу им лодку.

— Смотрите! — крикнул Сяо-ма. — Торговцы рыбой уже приехали!

Его товарищи стали всматриваться. Это была действительно рыбацкая лодка, она быстро приближалась.

— Нет, это не торговцы! — испуганно вскрикнул Да-бао. — Почему в лодке так много людей?

— Действительно! — подал голос Сяо-ню. — Да они как будто одеты в военную форму, уж не карательный ли это отряд?

Сяо-ма остановил лодку и подумал: «Если действительно мы нарвались на «желтых собак», то нам не миновать беды!» Все трое напряженно всматривались в приближающуюся лодку.

— Надо скорее удирать! — вдруг закричал Сяо-ма. — Быстрее, это бандиты!

Они поспешно повернули лодку и поплыли в западном направлении. Увидев, что лодка удаляется от них, солдаты стали подгонять своего лодочника и начали стрелять по беглецам. Сяо-ма понял, что им не удастся скрыться. В это время с догоняющей лодки донесся пронзительный голос:

— Эй! Плы-ви-те сю-да!

Где они слышали этот голос? И трое друзей сильнее налегли на весла. Лица их побелели, сердца чуть не вырывались из груди. Пули стали чиркать воду совсем рядом с лодкой.

— Останавливаемся! Давайте остановимся! — испуганно проговорил Сяо-ню. — Сяо-ма! Если сейчас не остановимся, то мы пропали!

— Нет, нет! — Весь залитый потом, тяжело дыша, ответил Сяо-ма. — Если остановимся, то нашу рыбу мы больше не увидим!

В этот момент пуля задела его правую руку, рубашка окрасилась кровью, но он не обратил на это внимания. Пули пробили борта лодки ниже ватерлинии. Тогда Сяо-ма скрипнул зубами и, ни слова не говоря, двумя ударами ножа перерезал веревку и выбросил карпа в воду. «Уж лучше потерять его, чем отдать этим гадам!» — подумал он и сам нырнул в воду вслед за рыбой. В это время преследователи приблизились к лодке друзей. Они начали стрелять наугад в воду, но все попусту. На лодке преследователей выделялся маленький худой человек с длинной шеей. Изумленные Да-бао и Сяо-ню с первого же взгляда узнали в нем Чжао Лю.

Приближался день рождения Лю У, и тот приказал Чжао Лю купить на рынке рыбы. Но хорошей рыбы на рынке не оказалось. Тогда Чжао Лю с солдатами захватил первую попавшуюся рыбацкую лодку и отправился на ней грабить рыбаков. В это время они и увидели возвращающихся домой друзей. Так снова лицом к лицу столкнулись непримиримые враги. Увидев, что лодка пуста, Чжао Лю сильно разгневался. А узнав Да-бао и Сяо-ню, он рассвирепел еще больше.

— Сволочи! Кто сейчас выскочил из лодки и выбросил рыбу?

— Никто… — в один голос ответили Да-бао и Сяо-ню.

Тогда Чжао Лю и солдаты приставили им к груди дула винтовок:

— Кто был третий? Отвечайте!

Друзья молчали. Солдаты избили обоих и столкнули за борт. Они нырнули и быстро поплыли к берегу. После этого солдаты потопили их лодку и отправились дальше.

Когда Сяо-ма, держась за сеть, в которой барахталась рыба, бросился в реку, карп, почуяв воду, ожил и потащил Сяо-ма за собой. Сяо-ма время от времени поднимал голову над водой и смотрел, что делается на лодке. Когда он увидел, что его товарищей столкнули в воду, он облегченно вздохнул, так как знал, что они плавают как рыбы и никогда не утонут. Он осторожно стал подавать им знаки, и вскоре они снова собрались вместе около одной из могильных плит на берегу. Узнав, что солдаты потопили их лодку, Сяо-ма побелел от ярости и снова полез в воду.

Пьяные солдаты горланили песни. Один из них все время порывался лезть в воду. Лодка раскачивалась на воде. Вдруг от резкого толчка лодка накренилась очень сильно, и все «пассажиры» попадали в воду. Очутившись в холодной воде, солдаты закричали и начали хвататься за перевернутую лодку. Они уже нахлебались изрядно воды, когда лодочник, который прекрасно плавал, перевернул лодку и втащил всех солдат обратно.

Сяо-ма под водой незаметно доплыл до лодки, вынырнул у самого борта и сильно толкнул ее. Сейчас убедившись, что лодка опрокинулась, он ухмыльнулся: «Дерьмо на воде не тонет!» — и быстро поплыл обратно.

— Вы только посмотрите! — показал товарищам Сяо-ма на барахтавшихся в воде солдат. — Я перевернул их лодку!

— Скорее перевяжи рану! — сказал Сяо-ню. — Как бы не загноилась!

Только теперь Сяо-ма почувствовал боль в руке. Он вдруг побледнел и, теряя сознание, свалился в воду.

Чжао Лю так наглотался воды, что его в бессознательном состоянии отвезли в городскую больницу. Когда он пришел в себя, был уже вечер. Выйдя из больницы, Чжао Лю неожиданно столкнулся с баочжаном Ван Хао-шанем, который нес в руках клетку с птицами.

— О-о! Господин Чжао! — поклонился баочжан. — Я только день не видел тебя, а кажется, что прошла целая вечность! — Он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил: — Бери, хорошие сигареты!

Когда Чжао Лю взял сигарету, Ван Хао-шань услужливо подал ему зажигалку. Чжао Лю сдвинул на затылок шляпу и сказал:

— Баочжан Ван, завтра день рождения нашего начальника Лю. Ты должен… сам понимаешь…

— Ай-й-я! — удивленно воскликнул Ван Хао-шань. — Правда? Как же это я не знал о таком событии?

— Не ври! — прищурил свои маленькие глазки Чжао Лю. — Хочешь просто так отделаться? И до чего же все баочжаны скупые! Когда в твои деревни придет Восьмая армия[57], так ты преподнесешь ей все, что она пожелает! Ведь правда? Ха-ха!

— Нет, нет, дорогой мой, что ты говоришь! Да у меня и в мыслях такого не может быть! Истинно, ничего не знал!

— Ладно! Ладно! Пусть так!.. Сам мозгами теперь раскидывай!

— Хорошо, хорошо! Все будет сделано как нужно, — и, попрощавшись, Ван Хао-шань отправился в Юйтяньчжуан.

Войдя в дом, он уселся на кане и стал размышлять, каким бы способом получить с крестьян деньги на подарки Лю У. «Подушный, на содержание солдат, поземельный, с построек — все эти налоги уже собраны, — думал он. — Средства на содержание сельской управы, на поддержание порядка, на премии, на канцелярию также уже собраны. Собраны уже и налоги на домашнюю утварь, на пищу, на очаги… Что же собирать сейчас?» Он задумался. Вскоре баочжан соскочил с кана, обулся и отправился в сельскую управу. Там он велел делопроизводителю написать приказ и отправил посыльного разнести этот приказ по деревням.

Да-бао и Сяо-ню вытащили Сяо-ма из воды. Да-бао остался около него, а Сяо-ню, захватив с собой рыбину, отправился сообщить о случившемся родственникам товарища. Когда Тянь-и услышал, что Сяо-ма ранен, он побледнел, застонал и заметался по комнате. Были сильно напуганы также тетушка Чжао, Мин-эр, дядюшка Го У и Ли Гуй-юань. В это время в деревне появился посыльный баочжана. Он ударил в гонг и громко закричал:

— Эй! Слушайте все! Приказ баочжана: на каждую лодку назначается налог в размере одного юаня. Деньги должны быть сегодня до вечера внесены в сельское управление. Кто своевременно не внесет — будет отправлен в полицию!

Тянь-и отправился к реке взглянуть на Сяо-ма. Рана юноши горела, сам он лежал без сознания. Перепуганный насмерть, Тянь-и снова побежал в деревню. Услышав удары гонга и объявление посыльного, он схватил Сяо-ню за руку:

— Иди скорее продавай рыбу! Будут деньги — вылечим Сяо-ма. Он весь горит!

Сяо-ню тыкал пальцем в посыльного баочжана и кричал:

— Вы только послушайте его! Какую они нам жизнь устроили? Да лучше взяли бы и расстреляли сразу всех из пулемета! От такой жизни и смерть будет радостью!

Обернувшись к Тянь-и, он взял рыбу и отправился в город.

Люцзябао примыкала вплотную к деревне Юйтяньчжуан, а ее от уездного центра отделял только Великий канал, через который построили, наконец, деревянный мост. На пути в город этот мост никак нельзя было миновать. И вот незадача — у самого моста Сяо-ню столкнулся с Ван Хао-шанем.

— Вот это рыба! — остановил Сяо-ню баочжан. — Ну-ка, дай мне посмотреть на нее получше!

Сяо-ню очень не хотелось давать ему в руки карпа, но он не посмел ослушаться баочжана.

В это время к ним подошел посыльный Ван Сань:

— О, какой хороший, свежий карп! Нам как раз такой нужен!

Ван Хао-шань, озабоченный приказом Чжао Лю, при виде такой большой рыбины развеселился и, не выпуская ее из рук, сказал:

— Продай рыбу мне, а деньги я тебе отдам через несколько дней.

— Господин баочжан… — заикнулся было Сяо-ню.

— Ты что, порядка не знаешь? — гневно сверкнул глазами Ван Хао-шань. — Ты радоваться должен, что твоего карпа будет есть баочжан! — Он передал рыбу Ван Саню, и оба пошли в свою деревню.

Разгневанный Сяо-ню не посмел ничего сказать и с пустыми руками побрел обратно.

Тянь-и с нетерпением ждал возвращения Сяо-ню с деньгами, надеясь купить на них лекарства для Сяо-ма и уплатить ими новый налог. Но кто мог предвидеть, что Сяо-ню вернется с пустыми руками! Выслушав его, крестьяне зашумели было… Но что тут поделаешь? Оставалось только смириться. Они собрали кое-какие вещи, продали их, позвали к Сяо-ма врача и купили необходимые лекарства. Оставшиеся деньги пошли на уплату налога.

После ранения Сяо-ма еще больше возненавидел своих врагов. Он целыми днями лежал в лодке, ожидая, когда заживет рана, и вынашивал планы мести. Вот и сейчас. Был вечер, он лежал в лодке, скрипел зубами от злости и беспомощности и смотрел в темную глубину неба. «Как же это сделать? — думал он. — Неужели мне так и не удастся отомстить?» Но в голову ничего не приходило, и он закрыл глаза.

Сяо-ма задремал, и ему почудилось, что его схватили, положили в высокий гроб и крышку заколотили гвоздями. В гробу темно, и от недостатка воздуха он начинает задыхаться. Сердце его разрывается от гнева, но он никак не может выбраться из гроба, всюду перед ним встает стена. Он машет руками и ногами и кричит: «Откройте! Выпустите! Я хочу выбраться отсюда!»

Около Сяо-ма в это время дежурил Тянь-и. Увидев, что племянник мечется и кричит от жара, готовый вот-вот куда-то бежать, он испугался за его жизнь и стал успокаивать:

— Сяо-ма! Сяо-ма! Что с тобой? Что с тобой? Не бойся…

Сяо-ма схватил обеими руками дядю за локоть и тогда пришел в себя. Кругом стояла темень, и он понял, что это был дурной сон.

Через месяц Сяо-ма полностью выздоровел. Теперь его мысли были заняты только своими врагами. При его горячности он часто придумывал просто фантастические планы мести. Но однажды, вспомнив, как перевернулась лодка с солдатами, он весело рассмеялся и вдруг осекся. «Когда они падали в воду, — мелькнула у него мысль, — ведь они, наверно, уронили в реку оружие!» И хотя была глубокая ночь, он тут же взял лодку и отправился на место происшествия, надеясь на дне реки найти пистолет или военный тесак. Он пронырял всю ночь, но так ничего и не нашел. Но он не оставил этой мысли и каждый раз, отправляясь на рыбалку, приплывал на это место и упорно продолжал свои поиски. Так прошло четыре дня, а на пятый он нашел, наконец, на дне плоский японский штык и гранату. «Ну уже если теперь попадутся мне Душегуб, Чжао Лю или Ван Хао-шань, то я всех их проткну этим штыком!» — радостно думал Сяо-ма, разглядывая свои находки. Сожалея, что он не умеет пользоваться гранатой, Сяо-ма спрятал ее на носу лодки. А штык засунул под рубашку, и с этих пор не расставался с ним ни за едой, ни во время сна, ни на работе. В свободное время он точил его на камне. Слушая фантастические рыцарские истории, которые обычно рассказывал дядюшка Го У, он иногда и себя воображал чудотворцем или отважным рыцарем, который легко расправляется со своими врагами и со всеми ненавистными народу негодяями. Но мечты оставались только мечтами. И он все больше страдал, что никак не может отомстить за своих родных.

Однажды днем трое друзей вернулись с очередной рыбной ловли. Да-бао и Сяо-ню отправились обедать домой, а Сяо-ма кушать принесла Мин-эр. Увидев, что он сидит в лодке и точит штык, она поинтересовалась:

— Ай-й-я! Сяо-ма, ты где достал этот штык? Что ты с ним будешь делать?

Сяо-ма свирепо махнул штыком и ответил:

— Буду им рыб колоть!

— Ты не шути! Все и так за тебя переживают! А сейчас у крестьян как раз ищут оружие. Лучше выброси этот штык!

— Не бойся! — покачал головой Сяо-ма. — Если они придут сюда, то я скроюсь в воде! — и Сяо-ма жадно принялся за еду.

Мин-эр присела рядом с ним и увидела, что куртка его во многих местах разорвалась. Она попросила его снять куртку и, достав иголку с ниткой, стала ее чинить. Внезапно вспомнив о чем-то, она отложила иголку и сказала:

— Ты слышал? В западных деревнях появилась Восьмая армия! У них красные волосы и зеленые глаза, они всех убивают!

— Кто это говорил? — нахмурив брови, спросил Сяо-ма.

— Ван Хао-шань. И еще он говорил, что Восьмая армия — это бандиты, у них все общее: и имущество и жены! Если кто поймает бандита из Восьмой армии, говорил он, то японцы наградят его деньгами. А если кто будет связан с Восьмой армией — того убьют!

Сяо-ма подумал немного и рассмеялся.

— Не верь этому вздору! Восьмая армия действительно существует, но разве могут быть люди с красными волосами и зелеными глазами? Эти собаки наговорят! Они просто пугают!

— А ты тоже не строй из себя храбреца, — ответила Мин-эр. — Один ведь останешься здесь — смотри, будь осторожнее, особенно ночью! — она кончила чинить и помогла Сяо-ма надеть куртку.

— Ладно! — согласно кивнул Сяо-ма.

«Неужели действительно есть люди с красными волосами и зелеными глазами? — подумал Сяо-ма после ухода Мин-эр. — Подвернется случай, я уж хорошенько рассмотрю, каковы они!»

Ночью он опять улегся на подстилку из травы, накрывшись старым халатом. Стояла мертвая тишина, но она была тревожной.

На следующее утро Да-бао и Сяо-ню тоже рассказали об этих странных случаях.

— Вчера вечером, — добавил Да-бао, — Чжао Лю схватил какого-то старика, сказал, что это шпион Восьмой армии, и тут же отрубил ему голову.

— А Душегуб заявил, что в наших деревнях все крестьяне неблагонадежны. Мы их, мол, рано или поздно перестреляем. До чего же много злости у этого недоноска! — добавил Сяо-ню.

Услышав о Душегубе и Чжао Лю, Сяо-ма зло скрипнул зубами:

— Ну ничего! Рано или поздно я сдеру шкуру с этих собак!

Погода в этот день благоприятствовала рыбной ловле, и к полудню они наловили больше двадцати цзиней рыбы. После полудня друзья пристали к берегу и стали обедать. Неожиданно с западной стороны показалась рыбачья лодка. Она быстро неслась по волнам и вскоре подплыла к берегу. Из лодки вышли три человека. Первый всем своим видом напоминал рыбака, одет он был в грубые синие штаны и куртку, на голове доули[58]. По виду ему можно было дать за тридцать. Его спутникам — лет по двадцать. Один — явно крестьянин, другой — торговец. Когда они подошли к троим друзьям, рыбак с вежливой улыбкой произнес:

— Сочувствую вам в ваших трудах, юные друзья!

— Взаимно, взаимно, — ответили друзья. — Присаживайтесь отдохнуть!

Сяо-ма сразу почувствовал волнение, он почему-то был уверен, что пришельцы не иначе, как из Восьмой армии, и боялся сказать что-нибудь лишнее. Атмосфера стала натянутой. Гости сели на борт лодки, рыбак вынул небольшую трубку и спросил:

— Вы продаете рыбу или нет?

— Конечно, продаем, — ответил Сяо-ма. — А вы купите?

Рыбак посмотрел на рыбу и спросил:

— Возьмем штук пять. Почем?

— Если эту рыбу отнести в город и продать там, — объяснил Да-бао, — то за каждую можно получить по одному мао и пять фэней[59]. А если вы здесь купите, то вам скидка — по одному мао за штуку. Ну как?

Рыбак согласился и тут же отсчитал деньги. Сяо-ню выбрал пять рыб получше, нанизал их на бечевку и вручил незнакомцу. Завязался общий разговор о рыбацкой судьбе.

— Как называется это место? — спросил тот, что был похож на торговца. — И всегда здесь так глубоко?

— Гучэнва — «Урочище Древний город»! — ответил Сяо-ню. — А глубина здесь в любое время года такая.

— Почему же оно так называется? Ведь тут не видно никакого города, — снова спросил торговец.

Сяо-ню не знал, что ответить, и только глупо улыбнулся.

— «Урочище Древний город» — и все тут! — сказал Да-бао. — Кто же знает, почему так называется?

Все рассмеялись, а Да-бао покраснел.

— А что же ты улыбаешься и ничего не говоришь? — обратился рыбак к Сяо-ма. — Наверное, знаешь?

— Старые люди говорят так, — начал с улыбкой Сяо-ма. — При династии Сун полководец Ян Лю-лан повел свои войска на север. Дойдя до этого места, войска расположились здесь лагерем, воздвигли постройки. Но потом земля опустилась, и все их постройки ушли в землю. Предание гласит, что если ясным утром стать вон на ту дамбу и смотреть в западном направлении, то в воде можно увидеть городские стены и рвы. Это, мол, и есть Древний город. Правда, сам я этого не видел.

— Допустим, что происхождение названия «гучэн» — «древний город» действительно таково, — рассмеялся торговец. — Но откуда же взялось здесь еще и «урочище»?

— А вот откуда, — продолжал объяснять Сяо-ма. — Впоследствии, когда Ли Чуан-ван поднял восстание, он во время похода также останавливался здесь. После привала утром Ли Чуан-ван приказал каждому солдату захватить с собой мешок земли для строительства оборонительных сооружений. Так здесь образовалась глубокая впадина. Затем во время долгих ливней ее залило водой, и люди назвали это место «Гучэнва» — «Урочище Древний город».

— Ты, видно, знаешь не мало, — сказал с улыбкой рыбак и спросил: — А японские дьяволы и их прихлебатели не отбирают у вас рыбу?

— И не говорите! — гневно ответил Сяо-ма. — Мы стараемся не приставать к берегу. Они как бешеные собаки набрасываются, отбирают все да еще ругаются и бьют!

— В городе много японских солдат? — продолжал спрашивать рыбак.

— Да человек сто, все живут в крепости, — ответил Да-бао.

— А сколько людей в полицейском отряде? — спросил тот, что был похож на крестьянина.

— Это вы об этих разбойниках, у которых командиром Лю? — сердито переспросил Сяо-ма.

Незнакомцы рассмеялись.

— Чувствуется, насолили они тебе? — похлопал Сяо-ма по плечу крестьянин.

Сяо-ма глубоко вздохнул и ответил:

— Э-э! Лучше не напоминайте… Их там наберется человек пятьсот, все живут в монастыре.

Незнакомцы расспросили еще о расположении постов и ямыней, о дорогах, а затем, захватив с собой купленную рыбу, отправились в город.

Ребята поняли, что они занимаются не совсем обычными делами, высказали различные сомнения по этому поводу и занялись своим делом. Неожиданно налетел сильный ветер. По реке загуляли огромные волны. Друзья решили прекратить ловлю. Оставшуюся рыбу Да-бао и Сяо-ню понесли продавать в город, а Сяо-ма остался в лодке и стал приводить в порядок сети.

Подойдя к мосту, Да-бао и Сяо-ню заметили, что на нем что-то происходит. Вглядевшись получше, они увидели, что полиция задержала их покупателей. Сейчас они стояли в кругу полицейских, направивших на них оружие. Командовал «желтыми собаками» не кто иной, как Чжао Лю. Они обыскивали задержанных. Чжао Лю потрогал рыбака за поясницу и удивленно спросил:

— Что у тебя тут спрятано?

— Ничего особенного, начальник! — неторопливо ответил рыбак. — Денег немного.

— А ну, доставай! — с заблестевшими глазами приказал Чжао Лю.

— Хорошо! — кивнул головой рыбак, действительно достал из-за пазухи пачку новеньких, хрустящих ассигнаций и бросил их на настил моста. Полицейские и японские солдаты, толкая друг друга, бросились собирать разлетевшиеся деньги. Тут рыбак подмигнул своим спутникам, они одновременно выхватили пистолеты и начали стрелять. Один японский солдат упал в реку, двое полицейских растянулись на мосту; Чжао Лю, тоже, видимо, раненный, схватившись за голову, побежал в город. Воспользовавшись суматохой, трое пришельцев побежали на западный берег. Солдаты и полицейские опомнились и, стреляя на ходу, бросились в погоню. В сутолоке они опрокинули ведро с рыбой, которое несли Да-бао и Сяо-ню.

Услышав выстрелы, Сяо-ма встал, посмотрел в сторону моста и увидел толпу солдат и полицейских, гнавшихся за тремя людьми. Сяо-ма всмотрелся получше и узнал в беглецах своих гостей. Они бежали быстро, отстреливаясь на ходу и бросая в преследователей гранаты. И вот уже пули запели около Сяо-ма. Он поспешно толкнул лодку в воду и поплыл от берега.

Трое беглецов также домчались до своей лодки, быстро столкнули ее в воду и поплыли на запад. Когда преследователи подбежали к берегу, лодка с беглецами уже удалилась больше чем на ли. Тогда они открыли отчаянную стрельбу по реке, а из города ударила пушка. От взрывов снарядов поднялись такие волны, что лодки могли вот-вот перевернуться. Пули свистели вокруг Сяо-ма, и одна пробила даже его куртку. Он очень боялся за судьбу беглецов и, проворно работая шестам, гнал свою рыбачью лодку за их маленькой лодчонкой. Внезапно невдалеке на воде разорвался снаряд, и Сяо-ма чуть было не свалился в воду. Через секунду он увидел, что лодка беглецов раскололась, и все они оказались в воде. Храброе поведение этих людей вызвало у Сяо-ма сочувствие и желание помочь им. «Здесь очень глубоко, — думал он, — бушуют сильные волны, а как они плавают — неизвестно. Надо им помочь!» И он быстро направил свою лодку к месту катастрофы.

Тем временем трое беглецов из последних сил боролись с волнами. Они все были ранены, нахлебались воды и с трудом удерживались на поверхности реки. Над ними нависла смертельная опасность. Но Сяо-ма подплыл вовремя. Он протянул в воду свой шест и прокричал:

— Эй! Хватайтесь!

Утопающие ухватились за шест и медленно забрались в лодку, чуть было не перевернув ее при этом. А стрельба продолжалась, кругом свистели пули, совсем рядом рвались снаряды. Сяо-ма употреблял все свое искусство, чтобы уйти от опасности, и быстро гнал лодку в западном направлении. Трое незнакомцев бессильно лежали на днище лодки. Наконец лодка отплыла на такое расстояние, куда не долетали пули и снаряды. Незнакомцы пришли уже в себя, и Сяо-ма спросил их:

— Где вы живете?

Рыбак взглянул на Сяо-ма, улыбнулся и ответил:

— Братишка, все западные деревни — наш дом, вези нас в любую.

Сяо-ма не понял этого ответа, но не решился больше спрашивать. Он только посмотрел на запад и сказал:

— Тогда поплывем в деревню Люмуцунь, отсюда двадцать пять ли, как раз к вечеру доберемся.

Его пассажиры согласно кивнули головой, Сяо-ма погнал лодку на запад. Когда они подплыли к деревне, то на берегу увидели много вооруженных людей — среди них были и старики и совсем еще юноши. Все четверо сошли на берег. Тут «рыбак» оживился и стал крепко трясти руку изумленного Сяо-ма.

— Братишка, ты очень хорошо поступил… — сказал он с ласковой улыбкой, и в глазах его стояли слезы благодарности. Скованность Сяо-ма прошла, но он не знал, что надо ответить. А его уже окружили люди, они на все лады хвалили его, все звали его к себе в дом, предлагали отдохнуть на кане, выпить чаю и поесть. Его силком затащили куда-то, где пожилая женщина сняла с него промокшую куртку и повесила сушиться. За всю свою жизнь Сяо-ма не видел таких заботливых, ласковых людей. Он держал в руках чашку с едой, но не смел к ней притронуться, хотя и был сильно голоден. А на душе его было тепло и радостно.

Сяо-ма расспрашивали, откуда он, сколько ему лет, как его имя и фамилия. И все в один голос хвалили его, говоря, что он смелый и сообразительный юноша.

Сяо-ма решил про себя, что эти люди не иначе, как из Восьмой армии, и наивно спросил:

— Скажите, Восьмая армия чья и что она делает?

— Сейчас у Восьмой армии одна задача, — ответил рыбак, — выгнать из Китая японцев!

— А вы воюете против «желтых собак»?

— Воюем! Но одновременно стараемся и толкнуть их на борьбу против японцев.

Услышав, что Восьмая армия воюет и против японцев и против китайцев-предателей, Сяо-ма проникся к ней уважением и понял, что в ней находятся настоящие китайцы и что с такими людьми страна не пропадет. Эти мысли обрадовали его и натолкнули на решение самому стать бойцом Восьмой армии. Однако он колебался, стоит ли делать это сейчас, и, наконец, решил, возвратившись домой, посоветоваться с дядей.

А разговор между тем продолжался. Сяо-ма сказал, что у него есть найденная на дне реки граната, но он не умеет ею пользоваться. Его тут же научили обращению с гранатами. Когда Сяо-ма стал прощаться, ему начали предлагать деньги, различные вещи, но он ото всего отказался.

— Так тебе ничего и не надо? — спросил его рыбак.

— Ничего не надо. Я прошу вас только помочь мне в одном деле.

— В каком?

— Я думаю вступить в Восьмую армию. Вернувшись домой, я посоветуюсь с дядей, и если он одобрит мое решение, то я вернусь обратно и буду с вами. Вы возьмете меня?

— Конечно, возьмем! — ответили ему. — С удовольствием!

— Так я поеду посоветуюсь с дядей! — и Сяо-ма прыгнул в свою лодку.

— Ждем тебя! — кричали ему вслед.

Наступил вечер. Стих ветер, улеглись волны, и только мелкая зыбь нарушала покой водной глади, в которой отражалось заходящее солнце. Радостно возбужденный, Сяо-ма весело гнал вперед лодку, которая неслась, словно птица. «Вступлю в Восьмую армию, получу винтовку, — текли своим чередом мысли, — и пойду мстить Душегубу и Чжао Лю!» Размечтавшись, он незаметно подплыл к месту своей стоянки. Но при первом же взгляде на хорошо знакомое место он удивленно поднял брови. Все здесь было разворочено, кругом виднелись следы людей и лошадей. В заливчике плавала мертвая рыба, стоял тяжелый запах, как на пожарище. Сяо-ма тяжело вздохнул.

Когда в деревне услышали стрельбу, люди в панике заметались. Тянь-и, тетушка Чжао и Мин-эр сильно беспокоились за судьбу Сяо-ма. Только когда в деревню прибежали Да-бао и Сяо-ню, стало известно, что в город проникли люди из Восьмой армии. Полицейские во главе с Душегубом, подобно злым собакам, полдня рыскали по деревне, но никого из Восьмой армии не нашли и не выяснили, что это за мальчишка на рыбацкой лодке помог беглецам. Полицейские убили несколько человек, подожгли несколько домов, начисто ограбили всех жителей деревни и, захватив с собой четырех заложников, возвратились в город.

Увидев живого и здорового Сяо-ма, дядюшка Тянь-и успокоился и мысленно прочел благодарственную молитву. Сяо-ма также обрадовался, узнав, что с дядей ничего не случилось. Тянь-и спросил у него:

— Ты где же это так долго пропадал? Я чуть с ума не сошел от беспокойства, облазил все урочище, тебя нет и нет!

— Я сегодня видел Восьмую армию! — с улыбкой ответил Сяо-ма.

— Ай-й-я! — изумился Тянь-и. — Где же ты ее видел?

— На реке! — и Сяо-ма возбужденно рассказал дяде обо всем случившемся.

— Тебя не ранили? — оглядывая его, спросил дядя.

— Нет, — с воодушевлением ответил Сяо-ма. — Восьмая армия очень хорошая, она воюет против японцев и «желтых собак», спасает Китай! Как ты смотришь, если и я вступлю в Восьмую армию?

— Что за вздор! — рассердился Тянь-и. — И так мое сердце разрывается из-за тебя! В этом году тебе исполняется семнадцать лет, а простых вещей не понимаешь! В Восьмой армии и офицеры не офицеры и солдаты не солдаты. У них нет ни оружия, ни провианта. Налетят и тут же убегают, оставляя каждый раз свою кровь! И они еще собираются воевать с японцами? Чистейший вздор!

Встретив с самого начала такой решительный отпор, Сяо-ма немного опешил. «Да, но в таком случае, когда же я отомщу?» — подумал он, ему еще сильнее захотелось вступить в Восьмую армию, и он попросил:

— Разреши мне пойти туда, дядя!

— Нет и нет! Ты почему меня не хочешь слушать? Ты один остался в роду Чжанов, и если с тобой случится несчастье, то наш род прекратится! Разве в этом случае я окажусь достойным доверия твоих родителей, лежащих в земле?

Сяо-ма казалось, что на голову ему вылили ведро воды. Он опустил голову, подумал немного и зло сказал:

— Тогда в каком же году я смогу отомстить за родных?

— Дитя, пословица говорит, что «Отомстить и через десять лет не поздно». Надо надеяться, что рано или поздно японцы уберутся отсюда! А уйдут японцы, и Душегубу будет капут! Разве мы тогда с ним не справимся?

Сяо-ма ничего не ответил.

— Я уже совсем старый, еле хожу по земле! — продолжал Тянь-и. — Если ты уйдешь, кто будет мне помогать? Нет, ты ни за что не должен уходить!

Слова Тянь-и словно веревками опутали Сяо-ма. Он привык беспрекословно слушаться дядю, и у него не хватало сил расстаться с этим единственным родным ему человеком. Так он сделал первой ошибочный шаг на своем жизненном пути.

В это время начали проводится карательные операции в связи с приближающимся днем 1 Мая. В уезде Цзинхай наступила тревожная обстановка.

Весть о том, что в урочище Гучэнва кто-то спас трех людей из Восьмой армии на следующий же день облетела весь город. Кто-то пустил слух, что в деревне Люцзябао есть люди, тайно связанные с Восьмой армией. Дошел этот слух и до Душегуба. Он немедленно вызвал к себе баочжана Ван Хао-шаня и приказал ему:

— Надо обязательно установить тщательную слежку и схватить преступников. Если удастся обнаружить подозрительных — казни их на месте!

После этого Ван Хао-шань неоднократно посреди ночи устраивал в Люцзябао повальные обыски, но прошел месяц, и ночные обыски не дали никаких результатов. Тогда послали туда четырех лазутчиков, и посыльному баочжана удалось выведать правду у вдовы Тянь. Он ночью побежал и доложил обо всем старосте, а тот немедленно отправился через реку с докладом к Душегубу.

Когда Душегуб услышал, что Сяо-ма бежал из Тяньцзиня и вернулся в родную деревню, он страшно удивился и разгневался. «Это просто сверхъестественно! — с беспокойством подумал Душегуб. — Неужели Сяо-ма не подох в этом исправительном доме? Ай-яй-яй! Это же черт знает что такое! Семнадцатилетний мальчишка осмеливается вытворять такие вещи! Если сейчас его не уничтожить, то он доставит мне много неприятностей!» Он заскрежетал зубами, сверкнул глазами, стукнул кулаком по столу и крикнул:

— Вестовой!..

И темной дождливой ночью, когда на расстоянии шага ничего не было видно, Душегуб во главе отряда полицейских, японских солдат и агентов тайной полиции отправился в Люцзябао.

Деревню окружили так, чтобы из нее даже струйка воды не смогла просочиться.

Спавшие глубоким сном крестьяне от выстрелов и громких криков испуганно вскакивали. Не успев даже одеться, они выбегали на улицу. А японцы с плотины уже открыли артиллерийскую стрельбу по деревне. Запылали дома, над деревней поднялось огромное зарево. Люди испуганно метались в темноте, не зная, куда податься: со всех сторон раздавались выстрелы. Люди кричали, громко плакали дети. Хлестал дождь, свистели пули, рвались снаряды. Не было никакой возможности вырваться из этого огненного кольца.

Уже рассвело, а стрельба все еще продолжалась. Шел дождь, громко завывал ветер. Кольцо карателей начало постепенно сужаться. Наконец всех оставшихся в живых жителей оттеснили к разрушенной кумирне. Здесь мужчин отделили от женщин, стариков и маленьких детишек отвели в сторону, ребятишек постарше собрали вместе. Всех плотной стеной окружили полицейские и солдаты.

Командовал операцией предатель — китаец, одетый в японскую военную форму. С пистолетом в руках он прохаживался перед толпой. При виде его у Тянь-и от страха помутилось сознание: это был их смертельный враг — Душегуб. За ним с перевязанным глазом шествовал Чжао Лю, злобно сверкая здоровым глазом. Люди дрожали, словно при виде ядовитой змеи. Японский офицер нагнулся к Душегубу и что-то шепнул ему на ухо. Душегуб, словно злой дух, подскочил к толпе и, выхватив саблю, стал размахивать ею перед лицами людей. Дети с испугу заплакали.

— Кто из вас принадлежит к Восьмой армии? — спрашивал Душегуб, размахивая тесаком. — Кто имеет связь с Восьмой армией? Выходите вперед! Выходите!

Крестьяне молчали.

— Признавайтесь, кто? — шумел Душегуб. — Быстрее выходите! — И он начал саблей рубить по плечам впереди стоящих. — Не сознаетесь, всех насмерть изрублю!

Несколько человек упало. Родственники раненых громко зарыдали, и тогда из толпы раздались отдельные выкрики:

— Здесь нет никого из Восьмой армии!

— Мы ничего не знаем!

— Врете! — кричал Душегуб. — А кто в урочище Гучэнва спас троих людей из Восьмой армии? Сяо-ма, не так ли? — Тут он заметил Тянь-и, вытащил его из толпы и, замахнувшись саблей, спросил: — Где спрятался Сяо-ма? Быстрее отвечай!

Тянь-и как раз в этот момент думал о судьбе Сяо-ма, и вопрос Душегуба еще больше напугал его. Дрожа всем телом и заикаясь, он ответил:

— Сяо… Сяо… Сяо… ма… в… Тянь… цзине: как… уехал… так… и… не… возвращался!

— Ерунду мелешь! — закричал подскочивший Чжао Лю. — Я сам видел его в урочище! Еще врать осмеливается! — и, схватив Тянь-и за руку, он с силой выкрутил ее за спину.

Старик пошатнулся, сделал два шага и, не удержавшись, упал на землю. Чжао Лю стал ногой на грудь старика и, направив на него пистолет, пригрозил:

— Если не скажешь, где находится Сяо-ма, то я сейчас убью тебя!

— Господин Чжао! — подняв кверху дрожащую руку, сказал Тянь-и. — Если ты не веришь — переверни все вверх дном! И если найдешь Сяо-ма, то я готов умереть от твоей руки!

— В нашей деревне нет Сяо-ма! Сяо-ма давно уже умер! — закричали тетушка Чжао и дядюшка Го У.

— А кто спрашивал вас, подонки! — закричал Чжао Лю и приказал полицейским: — Бейте их! Бейте!

Полицейские подняли винтовки и начали крошить прикладами направо и налево.

— Так кто же спас в урочище трех людей из Восьмой армии? — снова закричал Душегуб. — Кто? Быстрее отвечайте! Кто скажет — получит награду! А всех, кто будет молчать, расстреляем!

Но в толпе царило мертвое молчание.

— Если ты не скажешь правду, старый негодяй, то я прикажу тебя выбросить на съедение собакам! — набросился на Тянь-и Чжао Лю.

«Если уж мне суждено умереть, то пусть! — думал лежащий на земле Тянь-и. — Останется наследник наш, и он когда-нибудь отомстит за всех!» И, стиснув зубы, он решил больше не произносить ни звука, что бы с ним ни делали.

Душегуб, чувствуя, что от крестьян ничего добиться нельзя, совсем рассвирепел. Он вытащил из толпы Ли Гуй-юаня, отца Да-бао, и, подтолкнув его к Тянь-и, закричал:

— Говори ты! Кто в урочище спас трех людей из Восьмой армии? Где прячется Сяо-ма?

Да-бао, увидев, что схватили его отца, похолодел от страха.

— Не знаю! — прямо смотря перед собой, со злостью ответил Ли Гуй-юань.

Душегуб махнул рукой, и подбежавший полицейский тут же тесаком распорол живот Ли Гуй-юаня. Тот закричал и повалился в лужу крови.

При виде такого зверства многие женщины заголосили. Да-бао рванулся вперед и бросился к Душегубу, но полицейские отшвырнули его обратно в толпу.

— Если ты не признаешься, — снова подошел к Тянь-и Душегуб, — то с тобой сделаем то же, что с Ли Гуй-юанем!

Тянь-и лежал с закрытыми глазами и ничего не отвечал. Тогда Чжао Лю сделал знак полицейскому и тот отпустил собаку. Огромный пес, злобно рыча, набросился на Тянь-и и вцепился в него зубами… Тянь-и вскрикнул и потерял сознание.

Тем временем японский офицер, видя, что Душегуб не может ничего выяснить, пошел по рядам и, выбрав более двадцати человек, в том числе и Да-бао, отправил их с конвоем в расположение японской части. Душегуб приказал убрать Тянь-и. Подошедший Чжао Лю посмотрел на него и буркнул:

— Уже не выживет!

Полицейские обошли всю деревню, забрали деньги, одежду, увели весь скот, а деревню подожгли. Только после этого и солдаты и полицейские вернулись в город.

Видя, что дьяволы ушли, крестьяне начали тушить огонь, спасать раненых. Дядюшка Го У и Сяо-ню подошли к телу Ли Гуй-юаня — он уже похолодел. Они сели около трупа и заплакали. Тетушка Чжао и Мин-эр начали приводить в чувство Тянь-и. Люди спасали утварь, укладывали раненых на створки дверей; вскоре образовалась большая толпа крестьян, которая с рыданиями и проклятьями двинулась в сторону урочища.

Сяо-ма на эту ночь устроился в камышах, но из-за дождя никак не мог уснуть. Услышав беспорядочные выстрелы и лай собак, он вскочил на ноги. Поняв, что в деревне карательная экспедиция, он сел в лодку и отплыл подальше от берега. Глядя на пламя пожара и слушая громкие крики крестьян, Сяо-ма рассвирепел и хотел было рвануться в деревню на помощь землякам, но понял, что это бессмысленно. Он очень беспокоился о своем дяде и о тетушке Чжао с дочерью. Так прошли ночь и утро следующего дня. Вдруг он увидел, как из деревни вышла большая группа людей и с криками направилась к урочищу. Некоторые из них что-то несли.

Сяо-ма решил пока не обнаруживать себя и на лодке стал удаляться на середину реки. Неожиданно он увидел тетушку Чжао и Мин-эр с домашней утварью в руках, а за ними на створке двери дядюшка Го У и Сяо-ню несли какого-то человека. Сяо-ма никак не мог разглядеть, кого они несут. Послышался голос Сяо-ню.

— Сяо-ма! Сяо-ма! Они убили твоего дядю!

Эти слова поразили Сяо-ма, словно удар грома, он погнал лодку к берегу. Тянь-и лежал на створке двери. Он был весь в крови и без сознания, но все же остатки жизни еще теплились в его теле. Стоявшие вокруг люди плакали. Дождь перестал, но небо все еще было затянуто серыми тучами. С востока ветер приносил дым и запах гари, а к западу простиралась волнующаяся водная гладь.

Пламя ненависти уже выжгло слезы Сяо-ма. Он посмотрел на лежащего при смерти дядю, вскочил в лодку, достал спрятанные там тесак и гранату, выскочил на берег и рванулся в сторону города. Но его остановил дядюшка Го У:

— Куда ты бежишь, опомнись! Зачем зря лезть на верную смерть? Тебя же сразу схватят!

— Если я не убью Душегуба и Чжао Лю, — кричал Сяо-ма, — то я не сын своих родителей!

Когда Сяо-ма узнал, что отец Да-бао убит, а самого Да-бао схватили японцы, он еще больше вознегодовал. Он твердо решил уйти в Восьмую армию, однако неизвестно было, куда она отступила после тяжелых боев с японскими карательными отрядами. К счастью для Тянь-и, односельчане нашли припрятанные ими раньше деньги и пригласили к нему врача из деревни Юйтяньчжуан. Он обработал рану Тянь-и, забинтовал ее и дал ему лекарство. После этого Тянь-и пришел в себя.

Как выяснилось, в этот день карательные экспедиции побывали и в других деревнях, подчиненных баочжану Ван Хао-шаню, и всюду подожгли дома. Пожары продолжались всю ночь. Вокруг было светло как днем.

Теперь крестьян больше всего беспокоило то, что они ничего не знали о судьбе Да-бао и своих односельчан. Они посылали людей в город разузнать что-нибудь, но точных сведений получить так и не удалось. Одни говорили, что заложников уже убили, другие утверждали, что их содержат в камере пыток. Эти слухи очень тревожили крестьян, они не могли ни есть, ни спать спокойно.

Однажды утром баочжан Ван Хао-шань проснулся и спозаранку отправился в Люцзябао. Дядюшка Го У в это время готовил завтрак из съедобных водорослей и притворился, что не видит его.

— Теперь он с нас не получит налог на дом, ведь живем на берегу! — тихо шепнул старик своему сыну.

— Старина Го! — позвал баочжан. — Почему вы не беспокоитесь о ваших заложниках? Надо что-то придумать, чтобы их спасти!

— Ай-й-я! Господин баочжан, а я и не заметил было вас, извините! — поднялся дядюшка Го У. — Я только что вернулся из города, но ничего достоверного так и не узнал. А вы знаете что-нибудь?

— О-о-о, конечно! — поднял брови Ван Хао-шань. — Японский офицер и начальник Лю решили их отправить в Тяньцзинь, где им вынесут смертный приговор! Завтра уже отправляют!

— Ай-яй-яй! — оторопел дядюшка Го У и попросил: — Господин баочжан, вы, пожалуйста, придумайте что-нибудь, чтобы спасти этих людей! Вы посмотрите, — он показал ему на детей и женщин, — они уже все глаза выплакали!

— Господин баочжан, вы уж помогите нам! — низко поклонилась ему подошедшая тетушка Чжао. — Ведь вы у начальника Лю первый человек!

Баочжана окружила толпа крестьян, и они в один голос стали его упрашивать.

— Да-а! — протянул баочжан. — Сделаем так: я пойду к начальнику Лю и узнаю его мнение, а потом вернусь и сообщу его вам. Я ведь сам болею за деревню! Но дело в том, что сейчас без денег ничего не сделаешь, так что вы хорошенько подготовьтесь, а я пошел!

— Мы вам весьма признательны за беспокойство! — поблагодарил дядюшка Го У. — Мы сделаем так, как вы скажете.

— Что вы, что вы! Хороший хозяин должен заботиться о своем хозяйстве. Я уж для вас постараюсь.

— С какой стороны сегодня солнце взошло? — удивленно протянул после ухода баочжана Сяо-ню.

— Надо помолиться духам предков! — сказала тетушка Чжао.

— Может быть, у него совесть заговорила! — замахал на Сяо-ню отец. — Пусть отведет от нас беду. Посмотрим, может, удастся все-таки спасти людей!

А баочжан и не думал ходить в город. Он позавтракал дома и вернулся в Люцзябао. В деревне никто не ел с утра, все смотрели на баочжана как на божество. Люди окружили его и начали расспрашивать. Ван Хао-шань в глубине души смеялся над крестьянами, но на лице изобразил грустную мину и обратился к Го У:

— Старина Го, ничего не выходит. Начальник Лю никак не соглашается, непременно хочет отправить их в Тяньцзинь! Я долго упрашивал его, но ничего не вышло!

— Ай-яй-яй! Что же теперь делать? — женщины заплакали.

— Господин Ван, вы уж постарайтесь! — стал просить его дядюшка Го У. — Если только удастся спасти их, то мы ничего не пожалеем. Пошлем и старых и малых собирать милостыню, чтобы отблагодарить вас как следует. Очень просим вас — помогите! Только все заложники бедняки, так что вы постарайтесь уменьшить цену.

— Ладно! — похлопывая себя по животу, согласился баочжан. — Поговорю с ним еще раз. Денег у меня нет, а что смогу, то сделаю!

Баочжан ушел за реку и, вернувшись вскоре назад, сообщил Го У:

— Требует по триста юаней за каждого человека. Не хочет уступать ни юаня! И этого-то нелегко было добиться!

Дядюшка Го У собрал односельчан на совет. Узнав цену, крестьяне совсем пали духом, ибо таких денег взять было неоткуда. Тогда дядюшка Го привел крестьян к баочжану, и они упали ему в ноги:

— Господин Ван, не то что по триста юаней, но и по тридцать нам негде взять! Убейте нас, переварите наши кости на мыло — и то такой суммы не наберется.

Они долго упрашивали старосту, и тот снова отправился за реку. Так он ходил несколько раз, пока не принес окончательного решения: по сто пятьдесят юаней за человека, срок уплаты — три дня.

Дядюшка Го У был самым уважаемым в деревне человеком. После ухода баочжана он обратился к крестьянам с такими словами:

— Если у одной семьи несчастье, то соседи должны разделить ее горе. Один человек, попав в беду, не справится со своим горем, особенно когда он попадает в такую беду! Чем больше людей нас поддержит, тем успешнее будет идти дело!

Большинство согласилось помочь. И люди продавали землю, продавали утварь, продавали замуж девушек — словом, продавали все, что можно было продать. Крестьяне тайком ругали Душегуба, но находились и такие, которые виновником всех бедствий считали Сяо-ма.

Сяо-ма сидел вечером в лодке и думал о дяде, когда неожиданно прибежал Сяо-ню и рассказал ему обо всей этой истории с выкупом.

— Да, тетушка Чжао нашла для Мин-эр мужа и уже получила за нее шесть юаней! — добавил Сяо-ню. — Мин-эр захлебнется скоро от слез! А как ты думаешь, Ван Хао-шань действительно поможет нам?

Почерневший от этих известий Сяо-ма подумал немного и ответил:

— Я думаю, что вы просто «подносите хорьку курицу на Новый год» — деньги отдадите, а людей не вернете! — И он соскочил с лодки. — Я пойду к дядюшке Го У и поговорю с ним!

— Тебе лучше не ходить! — остановил его Сяо-ню. — Ван Хао-шань не знает тебя, и если ты попадешься ему на глаза, то он примет тебя за человека из Восьмой армии, и тогда ты пропал!

— Не беда! — Сяо-ма достал тесак и гранату, спрятал их на груди и пошел в деревню.

Обеспокоенный Сяо-ню двинулся вслед за другом.

Сяо-ма разыскал дядюшку Го У, завел его в укромное местечко, они сели на землю, и юноша сказал:

— Сяо-ню говорит, что вы собираетесь выкупать людей?

— Да! Это ты накликал беду! И сидел бы уж на месте! Зачем бегаешь по деревне? Ты знаешь, сколько людей возненавидели тебя?

Сяо-ма опустил голову и упрямо сказал:

— Пусть ненавидят, что уж теперь говорить об этом! Ты лучше скажи, что я должен сделать, чтобы спасти людей? Только вы деньги не отдавайте!

— Что значит «не отдавайте»? Ты, что ли, выручишь заложников?

— Если деньги отдадите, односельчан все равно не отпустят! Пропадут и люди и деньги!

— Вздор! Мы обо всем договорились с Ван Хао-шанем: три дня нам дали на сбор денег, а через три дня их выпустят!

— Точно?

— Разве можно врать в таком деле?

«Может быть, их и вправду выпустят?» — подумал Сяо-ма и спросил:

— А за сколько раз вы должны внести весь выкуп?

— Сразу надо вносить! Сегодня мы уже часть собрали, а завтра будет вся сумма! И к вечеру мы их отнесем.

— Это никуда не годится! Не годится! Нельзя все деньги отдавать сразу! Ты сам подумай: если вы сразу отдадите деньги, то они решат, что у вас еще можно поживиться! И трудно сказать, сколько денег они снова потребуют! По-моему, если уж вносить деньги, то не все сразу, а по частям — сегодня, например, тридцать юаней, завтра — пятьдесят. Тогда они увидят, что у вас нет денег и не станут требовать больше!

— Нет! — отрицательно покачал головой дядюшка Го. — И что ты, мальчишка, понимаешь! Да ведь они более ядовиты, чем скорпионы! Если мы опоздаем со взносом денег, то Душегуб взбеленится и заложников отправит на смерть! А ты посмотри на их родственников — уже все глаза выплакали! Чем быстрее сдадим деньги, тем быстрее их отпустят, и они снова смогут вернуться к своим семьям! А ты ничего не смыслишь! Быстрее возвращайся в свою лодку — тут тебе нечего делать!

Сяо-ма негодовал. В это время к ним подошли Сяо-ню и заплаканная Мин-эр. Увидев красные от слез глаза Мин-эр, Сяо-ма не посмел смотреть на нее, вскочил и отправился к себе в урочище.

Он сел на носу лодки и стал думать обо всем происшедшем. Вспомнив о том, что многие считают его главным виновником беды, он рассердился, но потом ему стало стыдно. Он заметался по берегу, вскакивал в лодку, снова выпрыгивал. «Как же выручить людей? — сверлила его мозг одна мысль. — Если не допустить, чтобы люди потратили деньги, то они перестанут обвинять меня. Мин-эр смогла бы вернуть задаток и в будущем подобрала бы себе мужа по сердцу. Не пришлось бы ей в семье мужа тайком проливать слезы…» Он мучился всю ночь, но так и не смог ничего придумать. Наступил рассвет, реку затянуло туманом. Сяо-ма вытянулся в лодке и на минутку задремал, но вскоре проснулся от холодной росы. Он сел и посмотрел на запад: все урочище было затянуто густым туманом. И вдруг Сяо-ма вспомнил о Восьмой армии: «Какой же я дурак! Почему бы мне не поехать и не попросить Восьмую армию напасть на Цзинхай! Ведь так можно и людей выручить и отомстить Душегубу и Чжао Лю». Эта мысль словно вернула ему жизнь. Он вскочил на ноги, столкнул лодку и быстро погнал ее в западном направлении.

Урочище и река были затянуты туманом, и он наугад гнал лодку к той деревне, где прошлый раз высадил людей из Восьмой армии. Хотя он и не спал всю ночь, однако не чувствовал ни капли усталости, и его лодка неслась подобно стреле. Ему не терпелось побыстрее найти знакомых «покупателей рыбы». Вот лодка уже достигла и середины урочища, по-прежнему над водой висел густой туман, и Сяо-ма заволновался, опасаясь сбиться с пути. Но лодку он гнал все быстрее и быстрее. Вот впереди показались хижины. Похоже было, что это и есть нужная ему деревня. Обрадованный, он направил лодку к берегу, но, подплыв ближе, застыл в изумлении: над деревней развевался японский флаг, а на берегу несли охрану две «желтые собаки». Заметив лодку, они сердито приказали ему приблизиться к берегу. Испуганный Сяо-ма стал поспешно поворачивать обратно. По нему открыли огонь и спустили лодку в погоню. Но, к счастью, туман еще не рассеялся, и благодаря своему искусству управлять лодкой Сяо-ма удалось скрыться. Но он не оставил надежды и объехал еще несколько прибрежных деревень — всюду торчали «желтые собаки». Так и не обнаружив никаких следов Восьмой армии, Сяо-ма вечером медленно повернул обратно. «Куда же отступила Восьмая армия?» — думал он. Только теперь он почувствовал сильный голод и вспомнил, что целый день ничего не ел. Лодка еле двигалась. «Надо скорее возвращаться!» — подумал Сяо-ма и быстро заработал шестом.

Когда Сяо-ма вернулся в урочище, был уже поздний вечер. Поджидавший его на берегу Сяо-ню радостно закричал:

— Сяо-ма! Ты где был? Целый день тебя не было, тетушка Чжао и Мин-эр чуть не умерли от волнения!

Сяо-ма подогнал лодку к берегу, соскочил на землю и, вытирая пот, спросил:

— Дядя знает о моей поездке?

— Кто бы решился ему сказать? — отрицательно покачал головой Сяо-ню. — Он несколько раз спрашивал тебя, но ему отвечали, что ты спрятался в урочище, и он успокаивался. Так куда же ты ездил?

— Никуда не ездил, просто заблудился в тумане! — нехотя соврал Сяо-ма и спросил: — Ну, как дело с выкупом?

— Все деньги уже собрали. Дядюшка Го У и другие понесли — сейчас они, наверное, уже в Юйтяньчжуане.

— Плохо дело! — топнул ногой Сяо-ма и сел на край лодки. — Как дальше люди жить будут? — его снова захватила волна гнева и ненависти. Он сдвинул брови и сжал в правой руке гранату, а в левой тесак: — Дальше так жить нельзя! Я уже не в силах сидеть и ждать Восьмую армию! Схвачусь с ними насмерть, и все! — и подумал про себя: «До Душегуба не доберусь, конечно! Остается только отыграться на Ван Хао-шане!» — и, спрятав оружие за пазуху, он спросил: — Поесть у тебя ничего нет?

— Есть! — Сяо-ню достал вареные съедобные водоросли. — Это тебе еще утром послала тетушка Чжао.

Сяо-ма стал жадно есть. Из головы его не шли мысли о беде тетушки Чжао и Мин-эр и о ране дяди. Поев, он неожиданно спросил Сяо-ню:

— Скажи, мы с тобой братья или нет?

— А как же! — ответил Сяо-ню. — Хотя мы с тобой дети не одной матери, но мы вместе выросли и вместе теперь будем и в жизни, и в смерти, и в горе. Мы теперь роднее, чем родные братья.

— Хорошо! — сказал Сяо-ма. — А ты храбрый?

— Почему это тебя так интересует? Ты прямо говори, в чем дело.

— Сегодня ночью мы вдвоем пойдем к Ван Хао-шаню! — Сяо-ма помедлил немного. — Придем к нему, а там видно будет. Если он откажется от выкупа, то мы пощадим его, а если не согласится, то уж тут его жизнь будет в его собственных руках! Ни люди об этом не узнают, ни дьявол не пронюхает! Так как — пойдешь?

— Пойду! — после минутного раздумья ответил Сяо-ню. — Так или иначе, а жизнь собачья — пойдем!

— Не торопись! — остановил его Сяо-ма. — Сначала сходи в деревню и принеси котелок, чтобы мы могли намазаться сажей. Только смотри, чтобы никто не заметил!

— Не беспокойся! — и Сяо-ню убежал. Он вернулся быстро.

— Тебя видел кто-нибудь? — сразу же спросил Сяо-ма.

— Нет. Я еще прихватил с собой кухонный нож!

— Хорошо, теперь давай намажемся сажей.

Вымазав лица сажей с днища котелка, они отвязали лодку и двинулись в путь. Вскоре они подплыли к деревне Юйтяньчжуан и привязали лодку. Сяо-ма с тесаком и гранатой шел впереди, а Сяо-ню с ножом — сзади. В деревне стояла тишина, не было слышно ни крика кур, ни лая собак. Сяо-ню подвел друга к воротам дома Ван Хао-шаня и испуганно прошептал, потянув Сяо-ма за рукав:

— Давай лучше вернемся!

Сяо-ма пригрозил ему гранатой:

— Брат мой, ты же только что был таким храбрым! Будешь караулить за воротами! Если кто подозрительный появится, постучишь в ворота! Только не подымай крика и не убегай!

Покрывшийся холодным потом Сяо-ню испуганно закивал головой.

Сяо-ма подошел к воротам и тронул их — они еще не были закрыты. Осторожно приоткрыв их, он через щель протиснулся во двор. В восточной стороне дома горел свет, и оттуда доносились голоса. Однако разобрать слова Сяо-ма не мог. Внезапно скрипнула дверь, и послышались шаги. Сяо-ма поспешно юркнул в темный угол двора.

В это время во двор вышли несколько человек. Сяо-ма услышал, как один из них сказал: «Вы уж, господин баочжан, постарайтесь!» — это был дядюшка Го У с односельчанами, приносившие Ван Хао-шаню выкуп.

— Не волнуйтесь, я приложу все усилия! — громко ответил баочжан.

Когда крестьяне ушли, он запер ворота и вернулся в дом.

Сяо-ма немного успокоился и вошел в дом вслед за хозяином. Отодвинув бамбуковую портьеру, которой была завешана дверь, он заглянул в комнату. Ван Хао-шань и его жена считали деньги, а их маленький сын Эр-дань ползал на полу рядом. Сяо-ма тесаком отодвинул портьеру и с грозным видом вошел в комнату. Подняв гранату, он крикнул:

— Не шевелиться! Если кто двинется с места — убью всех троих!

Ван Хао-шань поднял голову и обомлел от страха: перед ним стоял здоровенный детина в черных штанах и в черной куртке, с черными лицом и с гранатой и штыком-тесаком в руках. Его глаза зловеще поблескивали. У побледневшего от страха Ван Хао-шаня зуб на зуб не попадал, он не мог вымолвить ни слова. Наконец дрожащими губами он произнес:

— То-ва-рищ… про-шу… са-дить-ся!

Сяо-ма взмахнул штыком и воткнул его в стол. Затем, помахав гранатой, приказал:

— Давай мне деньги, что принесли из деревни Люцзябао! Да побыстрее!

— Хорошо, хорошо! — и перепуганный насмерть баочжан дрожащими руками вручил Сяо-ма деньги.

— Я сегодня явился сюда за твоей головой! — сказал Сяо-ма. — Но если ты согласишься с моими условиями, то я пощажу твою жизнь!

— Хорошо, хорошо, товарищ! Я на все согласен! — поспешно проговорил дрожащий как лист Ван Хао-шань.

— Первое, не глумись над крестьянами, особенно из деревни Люцзябао! Запомнил?

— За-пом-нил…

— Второе, придумай способ, как освободить схваченных Душегубом людей из Люцзябао! Сколько хочешь трать своих денег на это, но с крестьян не смей брать и гроша! Сделаешь?

— Сделаю, сделаю!

— Тебе верить нельзя! — холодно усмехнулся Сяо-ма и, взглянув на Эр-даня, взял ребенка на руки.

Тот заплакал. Сяо-ма пригрозил ему тесаком:

— Если будешь реветь, я заколю тебя!

— Эр-дань! Не плачь, не плачь! — закрыв глаза, со страхом вымолвила жена баочжана.

Мальчик замолчал.

— В течение трех дней, — продолжал, размахивая тесаком, говорить Сяо-ма, — ты должен освободить людей из Люцзябао. После этого я верну тебе сына. Если же за три дня ты не освободишь их, то я закопаю твоего сына живым в землю и приду за твоей головой. Слышал?

— Слышал, слышал, — говорил окончательно напуганный баочжан. — Эр-дань, Эр-дань… вы бы лучше не брали его…

— Так не выйдет, тебе верить нельзя! Успокойся! Как только освободишь людей, я верну тебе сына целым и невредимым! Когда я уйду, не смейте выходить из дому, у нас есть еще другие дела в деревне. Кто выйдет — поплатится головой!

Сяо-ма повесил тесак на бок, сунул деньги за пазуху, оторвал от оконной занавески два куска материи, завязал ими глаза и рот мальчика и, взмахнув гранатой, еще раз предупредил старосту:

— Не смей выходить! Через три дня я вернусь! — Он вышел из комнаты, унося с собой сына баочжана.

Потрясенный Ван Хао-шань молча опустился на стул.

Сяо-ма прошел двор, толкнул ворота и вышел на улицу. Сяо-ню нигде не было. Крепко прижимая к себе мальчика, он бросился на берег, к лодке. При свете луны он увидел, что в лодке сидит какой-то человек. Это был Сяо-ню.

— Эх ты! — сердито зашептал Сяо-ма, посадил мальчика на днище и приказал Сяо-ню: — Крепко держи мальчишку! — А сам быстро погнал лодку по реке. Сердце его учащенно билось, и только холодный встречный ветер немного остудил его разгоряченное лицо.

У баочжана и его жены от страха душа ушла в пятки. Они всю ночь не двинулись с места. Когда потухла коптилка, они не посмели даже пойти и долить в нее масла. Только когда уже рассвело и на улице послышался скрип телег, оба они в один голос зарыдали. Утром Ван Хао-шань не стал даже завтракать, а прямо отправился за реку к Душегубу. Он ни о чем не решился ему рассказывать, так как боялся, что тот в гневе может не отпустить заложников, и тогда Восьмая армия убьет его сына. Ему ничего не оставалось, как пригласить Душегуба и японского офицера на свои деньги в ресторан и, кроме того, вручить каждому по тысяче юаней за освобождение заложников. Он такого убытка сердце его разрывалось, но другого выхода не было. На следующий день после обеда все заложники были освобождены.

Сяо-ма и Сяо-ню держали мальчика все время с завязанными глазами в лодке. Они не приставали к берегу, а плавали посередине урочища. Сяо-ню каждый день плавал к берегу и доставал что-нибудь поесть. О случившемся они никому не сказали ни слова. Узнав на второй день вечером об освобождении заложников, Сяо-ма глубокой ночью отвез мальчика обратно в Юйтяньчжуан.

Получив обратно своего сына, Ван Хао-шань на следующий день со всей семьей переехал в город. Он никому не посмел рассказать о случившемся и только в душе переживал потерю денег.

Сяо-ма через несколько дней тайком позвал к себе в лодку дядюшку Го У и вручил ему пачку денег. Когда Сяо-ма все рассказал старику, тот, радуясь и удивляясь, сказал Сяо-ма:

— Да ты смелее, чем любой разбойник! Вот это номер!

— Раздай деньги, — сказал Сяо-ма. — Только не проговорись, как ты их получил!

Дядюшка Го У взял деньги, но больше месяца боялся раздавать их. Затем, видя, что Ван Хао-шань даже не упоминает об этом случае, а только ходит мрачнее тучи, он постепенно роздал деньги односельчанам.

После налета карательной экспедиции деревня Люцзябао превратилась в мрачное серое пепелище.

Полицейские арестовали многих крестьян и заставили их отремонтировать сторожевую башню, в которой разместилось отделение полицейских. Они ежедневно в окрестных деревнях забирали рис и овощи, хватали кур и свиней, грабили дома, устраивали стрельбу и всячески бесчинствовали. Особенно доставалось девушкам и молодым женщинам. Многие женщины сбривали волосы, чтобы походить на мужчин, но и это их не спасало.

От полицейских не было спасения ни днем ни ночью. И люди, стиснув зубы, проклинали в душе «желтых собак».

Постепенно полицейские сожгли все деревни в окрестностях города. Японцы и «желтые собаки» повсюду настроили сторожевые башни и опорные пункты, в которых разместилось больше тысячи японцев и различных их прислужников — «желтых собак», всяких агентов и охранников. Эти сторожевые башни и опорные пункты огромным кольцом окружали урочище Гучэнва, куда оттеснили крестьян из окрестных деревень. Они были зажаты между урочищем и Великим каналом и никуда не могли выбраться оттуда.

Жители Люцзябао разместились в том заливчике, где раньше обитал один Сяо-ма. Объединившись по четыре-пять семей, они соорудили низенькие шалаши, в которые можно было забраться только ползком и которые не спасали ни от дождя, ни от ветра.

Кормились тем, что ловили рыбу и раков. Однако торговцы сюда не приходили, и свой улов крестьяне не могли обменять на зерно. Плохо было и с огнем. Стоило разжечь костер, как японцы и полицейские тут же открывали по этому месту огонь. Поэтому частенько приходилось есть рыбу сырой. Людей мутило, но голод брал свое, и они вынуждены были с отвращением есть сырую рыбу и сырых раков.

Раны дядюшки Тянь-и зажили, но половина тела осталась парализованной. И Сяо-ма днем вместе со всеми добывал пищу, а по ночам ухаживал за дядей.

Старик чувствовал себя очень плохо, сырое ничего есть не мог, и Сяо-ма рубил траву, сушил ее, вырывал около самой воды глубокую яму, закрывал ее сверху одеждой, и в ней варил для дяди рыбу и раков. Конечно, рыба, сваренная без соли, была не очень съедобна, но все же это было лучше сырой пищи. Вскоре остальные крестьяне так же, как и Сяо-ма, начали варить для себя пищу.

Осиротевший Да-бао теперь частенько жаловался Сяо-ма на свою судьбу.

— Мы теперь все равно что птицы в клетке! — успокаивал его обычно Сяо-ма. — И крылья есть, да не полетишь! Обожди, вот пройдет это тяжелое время, и мы отомстим за все! Рано или поздно мы посчитаемся и с Душегубом и с Чжао Лю!

Дядюшка Го У и Сяо-ню, тетушка Чжао и Мин-эр целыми днями беседовали о своей горькой судьбе. И не было перед ними никакого просвета, никогда не распрямлялись их горестно сведенные брови.

Иногда они не успевали донести до своих шалашей улов, как его отбирали солдаты или полицейские, и тогда голодные люди ели одни водоросли.

Многих солдаты убили, другие умерли с голоду, третьи в отчаянии покончили с собой, четвертые утонули. Вокруг поселка бродили голодные собаки, они жадно набрасывались на трупы, и даже живые люди боялись один на один встретиться с этими озверевшими животными. Так в голоде, холоде, среди моря бед и несчастий влачили свои дни Сяо-ма и его односельчане, храня в душе ненависть к захватчикам и их прихвостням.

Наступил февраль 1944 года. Стояла холодная ветреная зима. Если подняться на дамбу и взглянуть на запад, то прямо перед взором открывалась ледяная гладь урочища Гучэнва, на берегу которого ютились жалкие шалаши и землянки. Но нигде не было видно живого огонька. Здесь жили несчастные, потерявшие кров люди, загнанные сюда японцами и «желтыми собаками».

Здесь жил и Сяо-ма с односельчанами. Питание их теперь составляли одни съедобные водяные растения и земляные груши.

Парализованный и тронувшийся умом Тянь-и дни и ночи плакал и громко ругал Душегуба и Чжао Лю.

Сяо-ма потерял свойственную ему живость и превратился в мрачного, несловоохотливого, сторонящегося людей бирюка.

Еще все небо бывало усыпано звездами, а тетушка Чжао уже начинала будить обитателей землянки.

— Вставайте! Время уже позднее! Пора идти за пищей!

Крестьяне вставали и отправлялись в низину за земляными грушами. Так продолжалось ночь за ночью.

Вот и сегодня Сяо-ма, услышав голос тетушки Чжао, медленно встал и протер глаза. В землянке стояла кромешная тьма. Он не стал смывать грязь с огрубевшего лица, а сразу же вылез вместе со всеми из землянки, где остался только присматривать за Тянь-и дядюшка Го У.

Северо-западный ветер буквально исхлестывал ежащиеся фигуры людей. Все они были одеты в рванье, через которое то тут, то там проглядывало голое тело. Они дрожали от холода, втянув головы в плечи. Сяо-ма обернул голову рваным мешком, к груди он прижимал небольшую мотыгу, а за спиной висела корзина. По всему полю были разбросаны могильные плиты, оно было изрыто воронками от снарядов. Ночью дорога совсем не была видна, и люди шли цепочкой — след в след. Стоило чуть отклониться в сторону, и человек падал в яму.

— О Небо! Почему бы тебе не ударить громом и не убить Душегуба! — молилась тетушка Чжао.

— Э, тетушка! — отозвался на ее мольбу Сяо-ма. — Разве эта ругань поможет делу? Наберитесь терпения, подвернется случай, тогда и убьем их! Тигр-людоед зря зубы не показывает, а ждет случая, когда человек сам к нему в лапы попадется!

— Правильно! — поддержал его Сяо-ню. — Когда уберутся японцы, то придет конец Душегубу. Вот тогда мы и расплатимся за все наши обиды!

— А почему ничего не слышно о Восьмой армии? — поинтересовался Да-бао.

— Ишь чего заладил! О предки! Нашел время говорить о Восьмой армии! Еще раз вслух скажешь такое — все наши землянки и шалаши сожгут дотла! — закричала на него тетушка Чжао. — Не кличь беду — сама придет!

— Мама! — подала свой голос Мин-эр. — Ты во всем полагаешься на судьбу, на Небо, даже в маленьком деле надеешься на Небо и боишься что-нибудь сделать не так. И, несмотря на твои молитвы, японцы убили отца и двух моих братьев, а полицейские Душегуба сожгли наш дом! Лучше уж брось говорить о покорности судьбе!

— Дуреха! — вспылила тетушка Чжао. — Кто тебя просил лезть не в свое дело!

— Ладно, хватит! — приостановил готовую было вспыхнуть ссору Сяо-ма. — Быстрее идемте за водорослями!

Пройдя около двадцати ли, они, наконец, добрались до поросшей тростником отмели. Уже начинало светать, на льду заблестели первые лучи солнца. Они сразу принялись за работу. Голодный Сяо-ма потуже затянул пояс, собрался с силами и ножом начал рубить высокие стебли земляных груш. После упорной работы нарубили много стеблей. И затем принялись вырывать из земли сами плоды. Замерзшая земля была тверда как камень. Сяо-ма разрывал ее острым краем мотыги. Едкий пот застилал ему глаза, но он упорно рыл и рыл мерзлую землю. Прошло много времени, прежде чем он снял верхний мерзлый слой грязи. Затем он мотыгой вырыл одну яму, другую… и все безрезультатно. Он трудился так, словно искал золотые бобы, но за долгое время упорной долбежки обнаружил только один целый плод земляной груши.

Тем временем солнце поднялось высоко, и его теплые лучи превратили замерзшую землю в сплошное месиво грязи. Люди копались в этой грязи, и вскоре грязь настолько плотно облепила их тела, что они стали неузнаваемы.

Сяо-ма упорно работал своей мотыгой, он нечаянно поранил руку, но и это не заставило его прекратить поиски. С таким же исступлением работали и остальные. Никто не говорил ни слова, слышно было только тяжелое дыхание измученных людей. Нагнув головы, они, не отводя глаз, искали в земле плоды, являющиеся для них подлинными «корнями жизни».

Так они работали до тех пор, пока звезды опять не усыпали все небо. Уже ничего нельзя было рассмотреть, и только тогда они стали собираться в обратный путь. Сяо-ма и четверо его друзей собрали свою добычу вместе. За день работы они набрали около двух шэнов[60] съедобных корней. Тетушка Чжао, уставшая до того, что не могла разогнуть поясницу, заглянула в корзинку и сказала:

— Ого! Этого хватит на шесть-семь человек!

— Можно было бы и еще поискать, да уже темно, пойдем обратно, — вытирая грязь с лица, предложил Сяо-ма.

— Идем, дитя! — сказала Мин-эр тетушка Чжао, вытирая слезы с покрасневших глаз. — А то твой дядя и Го У целый день сидят в землянке без маковой росинки во рту.

И тетушка Чжао, опираясь на руку дочери, тронулась в обратный путь. От усталости у нее кружилась голова и плыли круги перед глазами.

Когда все вернулись в холодные землянки, Тянь-и лежал на своем месте, а дядюшки Го У не было — он ушел за водой.

Сяо-ма бросил в угол мотыгу и стал справляться у дяди о его здоровье. Мин-эр быстро очистила и вымыла принесенные плоды и отложила в корзинку для того, чтобы отнести в город и там обменять на бобовые лепешки. По ее подсчетам, лепешек хватило бы на всех. Теперь никто здесь не ел настоящей пищи. В городе торговали только отрубями, лепешками из бобов или арахиса или же съедобными водорослями. На два шэна земляных груш можно было выменять пять цзиней бобовых лепешек или десять цзиней водорослей. Мин-эр дала корзинку с чистыми плодами Да-бао, и он отправился в город, а остальные еще туже подтянули пояса и стали ждать его возвращения.

Да-бао в темноте пошел в город. Он с трудом одолел пять ли и подошел к мосту. Однако вход на мост был пересечен колючей проволокой. Время было позднее, и полицейские уже не позволяли переправляться через реку.

Видя, что ничего поделать нельзя, Да-бао хотел уже повернуть обратно, но тут его заметили полицейские со сторожевой башни. Его осветил луч фонаря, и Да-бао бросился в темноту.

— Стой! Пароль? — за ним бросилось четверо полицейских.

Испуганный Да-бао остановился и увидел, что к нему подбегает Чжао Лю. Он поспешно стал просить:

— Господин адъютант Чжао, это я. Я хотел пойти в город выменять немного бобовых лепешек, а то в урочище все голодают!

В городе прошел слух, что Восьмая армия готовит наступление на город, поэтому Чжао Лю по приказу Душегуба проверял посты. Он только что подошел к мосту и, увидев какого-то человека, направляющегося с западной стороны в город, с тремя солдатами бросился за ним в погоню. Узнав Да-бао, он закричал:

— Доставай, что у тебя там! Я сам посмотрю!

Да-бао не посмел возражать и открыл корзинку. Чжао Лю забрал все плоды и передал их одному из солдат:

— Неси их в сторожевую башню и свари для меня!

— Господин адъютант Чжао! — взмолился Да-бао. — Сжальтесь! У нас люди целый день ничего не ели!

— Ха-ха-ха! — злобно рассмеялся Чжао Лю. — Вы только посмотрите на этого «добродетельного сына!» Убирайся отсюда! — Он ударом ноги сбил с ног Да-бао и ушел.

— Не умереть тебе своей смертью! — злобно выругался вслед ему Да-бао, поднялся с земли и побрел обратно в урочище Гучэнва.

Тем временем Мин-эр приготовила воду и дрова и теперь только ждала возвращения Да-бао. Но время шло и шло, а Да-бао все не возвращался. Все уже начали беспокоиться, когда, наконец, вернулся обескураженный Да-бао.

— Ты почему так долго? — спросил друга Сяо-ма. — Что тебе удалось выменять?

Но Да-бао в ответ только горько разрыдался. Никто не мог взять в толк, что же случилось.

— Почему ты плачешь? — удивленно спросила тетушка Чжао. — Где все плоды?

— Ох! Эти «желтые собаки» перегородили мост, и Чжао Лю отобрал у меня их.

Крестьяне были потрясены таким оборотом дела. Тетушка Чжао стала белой как бумага и от волнения не могла ни расплакаться, ни сказать ничего. Го У вскочил с места и бросился к выходу, но его задержал Сяо-ма.

— Дядюшка Го У, не волнуйся, мы найдем на них управу — скоро наше время придет!

В марте в урочище вспыхнула эпидемия оспы и дизентерии. Кроме того, от плохой воды и постоянного употребления в пищу водорослей у людей стали опухать лица. Конечно, у живущих впроголодь людей не было никаких средств на лечение. Каждый день умирало по нескольку человек, а живые были буквально в панике. В это тяжелое время умерли дядюшка Го У и тетушка Чжао. Мин-эр от горя чуть было не наложила на себя руки, но ее спасли Сяо-ма и друзья. Трупы завернули в две старые циновки и похоронили. У их могил плакала все: от мала до велика.

Одна беда сменяла другую. Еще свирепствовали эпидемии, а японцы начали проводить так называемую «пятую кампанию по укреплению порядка». Они повсюду отбирали металлические вещи, а людей хватали и отправляли на тяжелые физические работы в другие районы Китая и в Японию. Ото всех требовали «удостоверения о благонадежности». Дело дошло до того, что на десяток семейств оставался только один нож для резки овощей.

В урочище Гучэнва наступили еще более тяжелые дни. Иногда люди по день-два совсем ничего не ели. Сяо-ма высох от голода. Ему приходилось особенно трудно, так как у него не было «удостоверения о благонадежности» и ему по ночам приходилось скрываться в зарослях кустарника.

Сяо-ню потерял свое «удостоверение о благонадежности», и полицейские немедленно объявили его агентом Восьмой армии. Его избили до полусмерти. И только благодаря тому, что односельчане полчаса на коленях упрашивали полицейских смилостивиться, те не убили парня, а отправили его работать на шахты в провинцию Гуандун.

В урочище Гучэнва земля принадлежала Душегубу, и более двадцати цинов[61] ее являлось собственностью баочжана Ван Хао-шаня. Вся земля теперь была изрыта ямами, образовавшимися при поисках земляных груш. Так как наступало время весенних полевых работ, то посыльный баочжана Ван Сань пришел как-то посмотреть землю. Увидев ямы, он подошел к Сяо-ма и остальным и выругался:

— Нищие ублюдки! Ну-ка, быстро заровняйте все ямы!

Сяо-ма не вытерпел и ответил:

— Это что, твоя земля? Ведь ты ездишь на чужих лошадях, своего-то у тебя нет ничего! Нечего распоряжаться тут, паршивец!

Ван Сань рассвирепел, подскочил к Сяо-ма и хотел его увести, но тот ударил его по рукам.

— Ну хорошо же! — пригрозил Ван Сань. — Я тебе покажу, как драться!

Сяо-ма сделал два шага вперед и сказал:

— Так ведь хозяин тоже бьет тебя! Как же ты терпишь?

— Ладно, ладно! — шумел Ван Сань. — Дошутишься у меня! Из чьей семьи этот бандит?

Сяо-ма подошел к Ван Саню и дал ему крепкую оплеуху. Тот обхватил руками голову и побежал прочь.

— Этот тип непременно доложит обо всем Ван Хао-шаню! Нам следует остерегаться! — предупредил Да-бао своего друга.

— Не бойся! С этими справимся! Пусть только явятся!

На следующий день, как раз в то время, когда люди искали земляные груши, появились Ван Сань, баочжан и несколько его прихлебателей, известных драчунов с палками в руках.

Баочжан сразу же набросился на людей, стал орать на них и избивать. Однако никто не хотел заравнивать для него ямы. Сяо-ма с друзьями вступили было в драку с прихлебателями баочжана, но тех было значительно больше, и ребятам пришлось бежать. Но не успевал баочжан навести порядок на восточном участке поля, как на западном снова рыли ямы. Он бежал туда, но в это время начинали рыть ямы на восточном краю. И работали сегодня все так быстро и удачливо, как никогда. Ямы росли прямо как грибы. Ван Хао-шань задыхался от злости, но поделать ничего не смог и убрался восвояси. Сяо-ма также сегодня набрал много плодов и, забыв о голоде и усталости, веселый, вместе со всеми возвращался домой.

Когда они пришли, наступили уже сумерки. Сяо-ма и Да-бао сразу же побежали мыть плоды, опасаясь, как бы опять не опоздать в город. Мин-эр тем временем взяла у соседки кремень и начала около шалаша разводить огонь. Внезапно услышав чьи-то шаги, она подняла голову: к ней приближались два человека. Она хотела окликнуть их, но не успела и рта раскрыть, как глаза ей ослепил луч карманного фонаря. Она отвела глаза и когда снова посмотрела на пришельцев, то увидела двух «желтых собак». Тот, что держал фонарь, был Чжао Лю.

Испуганная Мин-эр бросилась в землянку, успев только крикнуть:

— Да-бао! Да-бао! Быстрее иди сюда!

А Чжао Лю уже юркнул за ней в землянку, оставив второго у входа.

Услышав крик Мин-эр, Да-бао отложил в сторону плоды земляной груши, вскочил и, бросив на ходу: «Сяо-ма! Ты подожди здесь, а я посмотрю, что там!» — побежал в шалаш.

Когда он подбежал к шалашу и заглянул внутрь, сердце у него оборвалось: совершенно пьяный Чжао Лю обнимал Мин-эр. Девушка кричала и отчаянно сопротивлялась, царапая ему лицо. Тянь-и схватил Чжао Лю за ногу, но тот оттолкнул его. Да-бао рванулся было внутрь, но второй полицейский направил ему в грудь пистолет:

— Проваливай отсюда, а то пристрелю! — но Да-бао лез вперед.

— Недоноски! У вас дома, наверно, сестер нет?!

Полицейский уже готов был выстрелить, когда вдруг появился Сяо-ма, который не мог усидеть в стороне, услышав громкие крики Мин-эр. Он схватил стоявшее у входа коромысло и влетел в шалаш. Да-бао, воспользовавшись моментом, выхватил у полицейского пистолет и накинулся на врага.

Между тем Мин-эр успела вытащить у пьяного Чжао Лю из кобуры пистолет и начала им отбиваться. Сяо-ма, влетев в шалаш, со всего размаха ударил Чжао Лю по голове. Тот вскрикнул и замертво упал на землю. В это время снаружи раздались три выстрела. Чжао Лю попытался подняться. Тогда Сяо-ма начал бить его коромыслом по голове до тех пор, пока тот не испустил дух. Испуганная Мин-эр забилась в угол и вся дрожала.

— Быстрее иди на помощь Да-бао! — крикнул ей Сяо-ма.

Да-бао почувствовал, что он ранен. Стиснув зубы, он продолжал бороться с полицейским. Да-бао был сильнее своего противника и вскоре свалил его на землю. На шум подбежали соседи, с остервенением набросились на полицейского и вскоре прикончили его.

Сяо-ма шальной пулей был ранен в руку. Мин-эр нашла кусок какой-то тряпки и крепко перевязала рану. Хотя кость и не была задета, но рана очень болела. Перевязали и рану Да-бао.

Мин-эр дрожала от страха. Тянь-и также был очень испуган. Около трупов шумела гневная толпа крестьян:

— Надо быстрее куда-то убрать их! А то узнают, и тогда хлопот не оберешься!

— Бросить в воду на съедение рыбам!

— Нельзя! — возразил Да-бао. — Они всплывут, и тогда нам несдобровать!

— Давайте зароем их в землю! — предложил Сяо-ма.

Трупы положили в большие корзины и зарыли в глубокую яму.

Не находя себе места от тревоги, Сяо-ма и Да-бао вернулись в свою землянку. Они всюду затерли пятна крови, сняли залитую кровью одежду и тщательно вымылись. Оба с тревогой ждали дальнейшего развития событий.

Только сегодня Сяо-ма удалось частично удовлетворить свое чувство мести. В душе он и радовался, и было немного жутко — в первый раз он убил человека.

«Сяо-ма, чего ты боишься? — подумал он наконец. — Они ведь погубили всех твоих родных. Теперь будь что будет!»

Вскоре почти все в урочище знали, что на северном берегу его убили двух «желтых собак».

— Хорошо сделали! — одобрительно говорили крестьяне. — Всех бы их перебить, тогда дышать легче станет!

С того часа тревога не покидала крестьян — они боялись расплаты.

Вернувшийся накануне вечером в город Ван Хао-шань был вне себя от ярости.

— Нищие разбойники! — кричал он на следующий день. — У них там готовится восстание! Это они прислали ко мне тогда людей из Восьмой армии, которые забрали у меня сына. Только потому, что нам запрещено связываться с Восьмой армией, и потому, что у них был мой сын, я отпустил тогда этих разбойников! А теперь уже они осмеливаются и на меня поднять руку!

— Господин, я думаю, что тот случай с Восьмой армией был подстроен кем-то из Люцзябао, — подлил масла в огонь Ван Сань. — Иначе откуда бы в Восьмой армии знали, что крестьяне передали вам выкуп за заложников? Сами подумайте!

— Разве можно перенести такой позор? Всех их надо уничтожить за это!

Рассвирепевший баочжан вскочил с места, схватил свой стек и помчался в полицию к Душегубу.

Душегуб только вчера вернулся из очередной карательной экспедиции против Восьмой армии. Повел он с собой около шестисот человек, а вернулся обратно с жалкими остатками. Сам он еле спасся и сейчас злой, как черт, сидел в своем кабинете и ждал, когда ординарец найдет Чжао Лю, чтобы обсудить с ним план нового налета на западные деревни.

— Адъютант Чжао Лю напился пьяным и с одним полицейским ушел в урочище Гучэнва! — доложил, наконец, ординарец.

— Немедленно найти его и прислать ко мне! — крикнул рассвирепевший Душегуб.

— К вам хочет пройти по секретному делу баочжан Ван! — доложил ординарец.

— Пусть войдет!

Ординарец проводил баочжана в кабинет. Ван Хао-шань отвесил Душегубу поклон и сел в кресло.

— Что там у тебя? — с кислым выражением лица спросил, тяжело вздохнув, Душегуб.

— И подумать страшно! — с негодованием сказал Ван Хао-шань и сокрушенно развел руками. — Эти голодранцы в Гучэнва собираются поднять восстание! В земле всюду нарыли ям. Я пошел поговорить с ними, а они меня обругали! Я им говорю: «Это вы такие храбрые потому, что земля моя. А землю начальника Лю вы бы ни за что не тронули!» И что бы ты думал, они мне ответили? «Мы ее тоже давно взрыли! Этот Лю У настоящая сволочь! Если бы он появился, то мы его вместе с тобой живьем в землю закопали!» Ты скажи, раз уж они и тебя смеют так ругать, то не готовятся ли они к восстанию? А?

— Восьмая армия! Восьмая армия! — свирепо закричал Душегуб. — Да мы их всех до одного уничтожим!

— Адъютанта Чжао нигде не нашли! — снова доложил вошедший ординарец. — Как сообщают наши тайные агенты из урочища Гучэнва, там только что убили двух полицейских из нашего отряда. Но кого — установить еще не удалось!

Душегуб оторопел от этого сообщения — в такое время лишиться Чжао Лю, его правой руки, его «начальника штаба»!

— Какой удар! — закричал он. — Все проваливается!

Он надел форму и решил идти просить командира японского батальона провести совместно карательную экспедицию в урочище.

Ван Хао-шань вынул пятьсот юаней и отдал их Душегубу.

— Начальник Лю! Как говорится: «Не сделаешь раз, а не отдохнешь из-за этого дважды»! Их всех надо истребить под корень! Не оставить ни людей, ни животных! Только тогда я успокоюсь!

— Почтенный брат! — усмехнулся Душегуб. — Я ведь не глупее тебя и хорошо знаю, как надо с ними поступить!

В урочище Гучэнва все еще спали глубоким сном, когда японские солдаты и полицейские окружили землянки.

Японский офицер и Душегуб отдали приказ:

— Урочище Гучэнва — бандитский район и рассадник эпидемии! Все здесь, включая людей, выжечь дотла!

Когда люди проснулись от шума, их шалаши и землянки уже были обложены сучьями и политы керосином. И вот со всех концов солдаты подожгли поселок. Огромное пламя озарило окрестность. Обезумевшие люди заметались в поисках выхода.

Но выход был только один — прорваться сквозь кольцо огня.

— Прорвемся! — закричал Сяо-ма, и его призыв подхватили остальные.

— Прорвемся! Лучше умрем под пулями, чем гореть живьем! — кричал Сяо-ма.

Он был страшен в своем гневе. Впереди пошли старики, в середине с детьми на руках — молодежь, а сзади — женщины. Сяо-ма нес на плечах дядю, Да-бао поддерживал Мин-эр. Подобно огромной волне, толпа двинулась на солдат.

Увидев, что толпа крестьян идет прямо на них, солдаты подняли винтовки.

— Огонь! Огонь! — закричал, размахивая тесаком, Душегуб. — Пулеметы — огонь!

И вот по толпе безоружных, спасающих свою жизнь людей застрочили пулеметы. Люди один за другим падали на землю. Звуки выстрелов, крики, стоны — все смешалось. А люди, подобно волне, шли и шли вперед…

Сяо-ма с дядей на плечах шел прямо на пулемет. Вокруг падали люди. Пуля пробила ему левую руку, по ней текла кровь, и острая боль отдавалась в сердце. Волосы и брови Сяо-ма обгорели. Лицо от огня покрылось ожогами и волдырями, одежда на нем сгорела. Опорки он потерял, и теперь черными, почти обуглившимися ногами ступал по раскаленной земле. Но он не издал ни стона. Крепко стиснув зубы, он с дядей на плечах бежал сквозь огонь. Изредка он оборачивался и смотрел на идущего сзади обгорелого и окровавленного Да-бао. Он искал глазами Мин-эр, но ее тело уже лежало в луже крови.

Прорваться удалось только десятку человек. Это все были молодые ребята. А остальные погибли или в море огня, или от пуль и штыков солдат. Сяо-ма смотрел на бушующее море огня над урочищем Гучэнва и с гневом и болью думал: «Сколько там сгорело людей! Сколько погибло от пуль и штыков солдат! Сколько людей потеряло своих родных, лишилось семьи! Такое не забудется никогда!» — и он низко поклонился в сторону пепелища.

Собрав последние силы, снова взвалив на плечи полумертвого дядю, он пошел прочь от обагренного кровью урочища.

Сяо-ма и Да-бао по очереди несли Тянь-и. Они, не разбирая дороги, уходили все дальше и дальше.

На рассвете они оказались на кладбище в совершенно незнакомой им местности. Сяо-ма падал от усталости. Соленый пот разъедал его раны, и все тело нестерпимо болело. Он положил дядю на траву, а сам бессильно опустился на могильную плиту и закрыл глаза.

— Передохнем немного и двинемся дальше, — сказал Сяо-ма. — А то как бы снова не попасть в лапы к этим дьяволам.

Да-бао вытянулся рядом с Сяо-ма, с его лица стекали ручьи пота, тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Тянь-и без сознания лежал на траве, ничего не понимая. Да-бао сделал два глубоких вздоха, с трудом поднялся и перевязал раны Сяо-ма и Тянь-и.

Сяо-ма также попытался подняться, но тут же беспомощно упал на землю. Когда они прорывались сквозь кольцо солдат, пуля пробила ему икру ноги, и сейчас нога горела.

Он лежал, стиснув зубы.

Да-бао с болью смотрел на друга, но, к сожалению, не мог ничем ему помочь.

— Я не помру, ты не бойся, — успокоил его Сяо-ма. — Ты сходи разузнай, что это за место, да принеси глоток воды горло смочить. Внутри у меня горит…

Светало. Беглецов, кроме ран и ожогов, мучил сильный голод. Да-бао, опираясь на палку, ушел на разведку. Он прошел около пол-ли и увидел старика, ковырявшегося на гаоляновом поле.

— Папаша, — с поклоном обратился к нему Да-бао. — Как называется эта местность?

Старик рукавом вытер пот со лба, распрямил спину и медленно поднял голову.

— Ай-й-я! — испуганно вскрикнул он и отступил на шаг назад.

— Отец, ты не бойся меня! Мы беженцы, японцы и полицейские сожгли наш поселок, и мы бежали. Всю ночь шли в темноте и теперь не знаем, куда мы попали.

— Как сильно ты обгорел! Наша деревня называется Люсиньчжуан.

— Люсиньчжуан? — переспросил Да-бао и вспомнил, что здесь у него должны быть родственники. — А отсюда далеко да уездного центра Цзинхая?

Старик стоял, опираясь на мотыгу.

— Да ли, так, двадцать пять! — махнул он рукой на северо-восток.

Да-бао вернулся и рассказал обо всем, что он узнал, и в конце добавил:

— …Тетка моя по матери живет в Люсиньчжуане, но только после прихода японцев мы с ней ни разу не встречались. Вот только не знаю, тот ли это Люсиньчжуан?

— Иди и разузнай получше, — посоветовал ему Сяо-ма. — Если твоя тетка действительно живет в этой деревне, то, значит, мы почти спасены!

Да-бао искренне надеялся, что все будет именно так. Опираясь на палку, он отправился в деревню. Для этого нужно было пройти через рощу. Подойдя ближе, он поразился: на улицах кудахтали куры, бегали собаки, играли ребятишки, около южной стены женщины весело шили туфли. После первых же вопросов Да-бао понял, что ему волноваться не стоит: все здесь знали его двоюродного брата Сяо-ху. Обрадованный, он шел мимо разрушенной кумирни, когда навстречу ему попался двадцатилетний загорелый парень в темно-синих брюках из грубого полотна, ведущий на поводу быка.

Это был Сяо-ху.

— Сяо-ху! — радостно крикнул Да-бао.

Тот поднял голову и удивленно посмотрел на странного, оборванного человека с сильно обгоревшим лицом. Он никак не мог узнать пришельца.

А Да-бао подскочил к нему, схватил за руку и сказал:

— Да я же твой двоюродный брат Ли Да-бао из деревни Люцзябао!

— Ай-й-я! — воскликнул удивленный Сяо-ху. — Что с тобой стряслось, брат?

— И не говори лучше! — тихо ответил Да-бао.

— Ладно, дома расскажешь. А сейчас садись на быка.

— Со мной еще два человека.

— Где они?

— На кладбище за деревней.

— Я сейчас отвезу тебя домой, а потом схожу за ними.

Сяо-ху отвез брата домой и попросил односельчан помочь перенести Сяо-ма и Тянь-и. Затем он принялся кипятить воду и готовить пищу. Чувствовалось, что он очень рад появлению брата.

Сяо-ху еще не был женат. Его мать, тетка Да-бао, уже умерла.

Подкрепившись, Да-бао рассказал брату о своих злоключениях.

— За эти годы многие у нас в деревне умерли, — закончил он, — многие были ранены, а сколько погибло от рук Душегуба, так и не перечесть! Нам вот троим только удалось спастись!

— Везде одно и то же! — сказал Сяо-ху. — После прихода японцев в каждой семье кто-нибудь да погиб, везде несчастья. Мои отец и мать также погибли от рук карателей. Остался из семьи один я.

Так они изливали друг другу души, рассказывали о своих бедствиях и сами же успокаивали друг друга.

— Вам никуда дальше идти не надо! — предложил Сяо-ху. — Живите здесь. К нам часто наведываются гости из Восьмой армии, и японцы сюда не суются!

— Говоря по совести, сейчас у каждого своих хлопот хватает! — сказал Сяо-ма. — Мы и так уже доставили тебе беспокойство, но нам сейчас негде голову преклонить. Я только боюсь, что если мы останемся здесь, то ты неприятностей можешь себе нажить!

— Ладно, мои неприятности — дело десятое! Мы ведь свои люди! — возразил Сяо-ху.

Деревня Люсиньчжуан входила в территорию новых Освобожденных районов, и сюда частенько наведывались кадровые работники Восьмой армии. Сяо-ху был тесно связан с ними, он посылал донесения, выполнял задания по охране, созывал крестьян на собрания. Поэтому офицеры и солдаты Восьмой армии, приезжая в деревню, прежде всего шли к Сяо-ху.

Сяо-ма с дядей и Да-бао прожили в его доме две недели. При помощи Сяо-ху друзья подлечили раны и могли уже ходить с палочкой.

Однажды поздно вечером в деревню приехали представители Восьмой армии и созвали собрание. Пошли туда и Да-бао с Сяо-ма. Все крестьяне собрались на площади перед кумирней, за исключением отряда самообороны, который нес охрану деревни. На площади поставили стол с чайником и несколькими темными чашками. И вот при свете луны один из приехавших вышел вперед, Сяо-ма его лицо показалось очень знакомым, но ему сначала трудно было вспомнить, где он видел этого человека. А тот снял соломенную шляпу, поклонился собравшимся и тепло сказал:

— Отцы и братья, матери и сестры…

После первых же слов Сяо-ма узнал его по голосу: это был Лао Хэй! Сердце Сяо-ма кричало от радости, весь обратившись во внимание, он слушал речь Лао Хэя.

— Гитлер разбит советскими войсками и вот-вот потерпит окончательное поражение! — говорил Лао Хэй. — В последнем наступлении уничтожено более трехсот тысяч гитлеровских вояк, советские войска на подступах к Берлину!..

Наши части также одержали крупную победу. Мы освободили Гаоян, Жэньцю, Вэньань, Дачэн и другие города в провинции Хэбэй. Уезд Цзинхай уже почти полностью окружен нашими войсками!..

Земляки, мы должны накопить силы и освободить Цзинхай! Надо создать народное ополчение, отряды носильщиков, транспортные отряды. Ваши сестры должны организоваться в санитарные отряды…

Площадь ответила ему громовыми аплодисментами и громкими радостными криками.

Сяо-ма не все понял из услышанного, но догадался, что японцам приходит конец. На душе у него стало необычайно радостно.

После собрания оратор вместе с Сяо-ху отправился к нему домой. Сяо-ма, опираясь на руку Да-бао, быстро ковылял сзади. Он забыл о своих ранах, и только обильный пот говорил о его слабости. В доме он крепко обнял Лао Хэя, словно это был его воскресший отец.

Слезы застилали глаза Сяо-ма, и от волнения он не мог произнести ни слова.

Лао Хэй смотрел на этого большеглазого парня и никак не мог вспомнить, кто это.

— Дядюшка Хэй… — проговорил, наконец, дрожащим голосом Сяо-ма, но тот только удивленно смотрел на юношу.

— Я Сяо-ма, дядюшка Хэй, помните? Когда вы сидели в тюрьме «Сиисо»…

— Ай-й-я! Сяо-ма! — громко вскрикнул Хэй и крепко обнял его. — Ай-й-я, мой маленький приятель, да как же ты вырос! А где отец и сестренка?

Сяо-ма молчал…

Немного успокоившись, он, наконец, проговорил:

— Папа умер вскоре после того, как его выпустили из «Сиисо», а сестренку продали…

Взволнованный Лао Хэй молча слушал Сяо-ма и вспоминал давно прошедшие дни. Из его глаз медленно скатились две крупные слезинки.

Удивленный Сяо-ху ничего не мог понять.

— О! Товарищ секретарь райкома, откуда вы знаете друг друга? — не удержался он от вопроса.

Лао Хэй крепко сжал руку Сяо-ма и медленно ответил:

— Это история восьмилетней давности… А тебя с ним какие отношения связывают?

— Сяо-ма вместе с моим двоюродным братом бежал из урочища Гучэнва, — ответил Сяо-ху.

— А ведь японцы и предатели сожгли урочище дотла! Как вам удалось выбраться оттуда?

Сяо-ма рассказал все, что с ним случилось за последние годы.

— Хорошо, молодец! — похлопал его по плечу Лао Хэй. — Ты за эти восемь лет стал настоящим мужчиной!

— А сколько я думал о вас, дядюшка Хэй! Я даже во сне вас видел! Вы когда вступили в Восьмую армию?

— Седьмого июля 1935 года японцы разбомбили тюрьму, я бежал и пробрался в Освобожденные районы. — Неожиданно Лао Хэй что-то вспомнил и спросил Сяо-ма:

— А у тебя есть названый брат Сяо-ло?

— Есть! А вы его знаете?

— Я встретил его вскоре после того, как попал в Освобожденные районы. В разговоре мы случайно коснулись истории твоей семьи, и тогда он рассказал мне, что убил сына Лю У, бежал из Тяньцзиня и вступил в Восьмую армию.

— Где он сейчас? — нетерпеливо спросил Сяо-ма.

— Он теперь стал командиром роты, но я не могу тебе сказать пока, где он. Но скоро ты сможешь с ним увидеться.

— Дядюшка Хэй, я хочу вступить в Восьмую армию! — выпалил обрадованный Сяо-ма.

— Это можно, — ответил Хэй. — Это я приветствую! Кто остался у вас в семье еще, кроме тебя?

— Дядя. Но он парализован и не может двигаться.

— Это не страшно, местные власти возьмут его на свое попечение. — И, сочувственно глядя на юношу, он добавил: — Через сколько трудностей тебе пришлось пройти!..

— Вы ухо́дите, так и меня берите с собой! Можно? — решительно сказал подошедший к ним Да-бао и взял обоих за руки.

— Это Да-бао, — представил его Сяо-ма. — Он вместе со мной бежал из Гучэнва.

— Можно! — после минутного раздумья, с легкой улыбкой ответил Лао Хэй.

А перед затуманенными взорами Сяо-ма и Да-бао медленно проплывали тяжелые картины недавнего прошлого…

Уже пропели третьи петухи, темный покров ночи медленно отступал. И первые золотые лучи восходящего на востоке солнца осветили фигуры Лао Хэя, Сяо-ма и Да-бао, которые отныне вместе, плечом к плечу, широким шагом будут идти по светлой и широкой дороге революции…