Пейшенс работала дизайнером в косметической компании и совершенно случайно узнала ужасный секрет этой фабрики, который стоил ей жизни. Но по воле высших сил она превращается в Женщину-кошку со сверхчеловеческими способностями и массой неотложных дел...
На протяжении всего третичного периода кошки эволюционировали и изменялись, этот процесс занял много тысяч, а может быть, и миллионов лет; медленно, но верно совершенствовалось их умение убивать.
Хэнд, Э. Женщина-кошка: [роман] / Элизабет Хэнд; [пер. с англ. Е. Федоровой]. – СПб.: Ред Фиш. ТИД Амфора, 2005. – 414 с.
ISBN 5-901582-98-5 (рус.)
ISBN 0-345-47652-2 (англ.)
Элизабет Хэнд
ЖЕНЩИНА-КОШКА
Ответственный редактор
Литературный редактор
Художественный редактор
Технический редактор
Корректор
Верстка
по сценарию
ELIZABETH HAND
Catwoman
Перевела с английского
Полночь не статуя. Она живая.
Ее золотисто-зеленые глаза сверкают, как изумруды. Драгоценные камни в глазницах храмовых статуй блестят точно так же, и сидят они, как сидит Полночь, – насторожив ушки и свернув хвост. Но они неподвижны, а Полночь нетерпеливо подергивает хвостом и внимательно следит за каждым движением молодой женщины, жрицы этого храма, – храма богини Бастет, храма Полночи.
Жрица сама напоминает статую, выточенную из эбенового дерева: так черны ее волосы и кожа. Ее движения легки и грациозны, как у кошки: перед каждой статуей она опускается на колени и разжигает курительницы, наполненные благовониями – ароматическими маслами и смолами, кусками янтаря величиной с детский кулак. Струйки душистого дыма, танцуя и извиваясь, поднимаются в воздух и смешиваются с другими запахами, – с пряным запахом сандалового дерева, сладковатым – восковых свечей, тяжелым ароматом мускусного и апельсинового масел, которыми жрица натерла тело, прежде чем войти в храм богини-кошки Бастет. Но есть среди них еще один, женщина его не чувствует, зато хорошо различает Полночь – запах страха и смерти, холодный и отвратительный. Его нельзя ни заглушить благовониями, ни скрыть под складками одежды – ритуального облачения, которое больше напоминает саван, чем женское платье.
– О, Бастет! О, Мудрая и Лучезарная! – тихо, нараспев говорит девушка. – Защити меня, когда я покину этот мир и войду в твой. Защити меня и даруй мне покой и вечное блаженство! О, Бастет!
Полночь не спускает с нее глаз, она ждет.
Жрица знает, что кошка где-то в храме. Это египетская May, священное животное богини Бастет. Ее предки – маленькие, изящные и сильные дикие коты, которые живут в пустынях, окружающих дельту Нила. Но египетская кошка крупнее, сильнее и красивее своих предков: люди на протяжении многих веков выводили эту породу. У нее дымчатая шубка с темными пятнами, как у гепарда, и короткая, гладкая шерстка на голове. На затылке черной краской для век и красной хной нарисован скарабей – символ вечности. Вдоль стен храма стоят мумии таких же кошек, а рядом – серебряные миски с молоком и свежей рыбой для Полночи. Конечно, жрица не зовет кошку Полночью. Обращаясь к ней, она произносит какое-то непонятное, но очень ласковое слово, даже не слово, а просто звук, напоминающий мурлыканье; но Полночи все равно,
– Пора! – зовет низкий мужской голос.
Вся дрожа, женщина поднимается на ноги. Она зябко ежится и, словно пытаясь согреться, подносит руки к губам и дышит на них. Вдруг что-то шевелится у ее ног, что-то темное, теплое и гладкое, как черный шелк.
– Полночь! – шепчет жрица. Она, наклонившись, гладит кошку и поднимает ее на руки. – Ах, Полночь! Мне так страшно...
Полночь смотрит на женщину своими изумрудными, немигающими глазами и тихонько мяукает, на мгновение обнажая зубки, острые и белые, как костяные иглы, которыми накрепко зашивают глаза умерших.
«Не бойся, – говорит богиня, хотя женщина слышит только тихое кошачье урчание. – Не бойся, дочь моя...»
Кто-то медленно и почтительно отдергивает украшенный вышивкой занавес, закрывающий вход в святилище. Снаружи стоят другие служители храма. Они склоняют головы перед жрицей. Она же, недавно такая испуганная, проходит между ними, высоко подняв голову. Кошка с зелеными сверкающими глазами сидит у нее на руках.
«Не бойся, дочь моя, – повторяет богиня (а кошка мурлычет и согревает своим теплом ледяные руки жрицы). – Не бойся людей, не бойся смерти – ничего не бойся, ведь я с тобой».
Полная луна висит над белым, словно светящимся в темноте, огромным алтарем. Там ждет Великий Жрец. Уже полночь. Женщина приближается к алтарю, по-прежнему держа на руках кошку, земное воплощение богини Бастет, – и вдруг понимает, что уже ничего не боится. Потому что Полночь – богиня, как и Бастет, а Бастет, богиня-кошка, щедро одаривает тех, кто ей верит.
Улыбаясь, с сияющим в лучах луны лицом, жрица ложится на алтарь и ждет вступления в новую жизнь. Кошка сидит рядом с ней.
– Ах, ну пожалуйста...
Пейшенс Филлипс застонала и уже не в первый раз за эту ночь высунула голову из- под подушки. Близоруко щурясь, она протянула руку к будильнику, стоящему на тумбочке у ее кровати.
Четыре часа утра.
– Этого не может быть, – вздохнула она и села. – В прошлый раз, когда я смотрела на часы, уже было четыре часа...
Ночь подходила к концу, и серовато-голубой утренний свет проникал сквозь оконные стекла в комнату. Но внутри, если верить звукам, уже давно был полдень. У соседей гремела электронная музыка, сквозь кирпичную стенку, разделявшую квартиры, было все слышно: в спартански скромной комнате Пейшенс раздавались раскаты хриплого хохота, звук бьющегося стекла и веселые крики.
– Вот так, значит, – пробормотала Пейшенс и спустила ноги с кровати. С трудом выбравшись из горы наваленных подушек, поправив измятую и сбившуюся ночную рубашку, она встала, но тут же, запутавшись в простыне, споткнулась и ударилась о ночной столик. Наконец Пейшенс все-таки удалось подойти к окну, она отдернула тюлевую занавеску и посмотрела на соседские окна. Они ярко светились, в них отчетливо были видны танцующие люди, кружащиеся и извивающиеся, запрокидывающие головы и что-то кричащие в такт пульсирующей музыке. Пейшенс некоторое время смотрела на них. Она, конечно, была раздосадована этим ночным дебошем, но еще ей было немножко грустно и завидно.
Пейшенс вздохнула и отвернулась от окна. Она направилась к своему рабочему столу, на котором были аккуратно расставлены бутылочки с чернилами, сложены палки с ее последними работами, кисти и рапидографы. Рядом с чертежным столом стоял мольберт с набросками для новой рекламной кампании, которую вот-вот должна была начать «Фабрика Красоты», косметическая фирма, где работала Пейшенс. Но сейчас ей было не до работы. Она быстро подошла к шкафу (там все было так же скромно и аккуратно, как и на столе), накинула пальто и направилась к выходу.
Снаружи музыка звучала еще громче, Пейшенс поморщилась, как от боли. Поплотнее запахнув пальто, она подошла к соседской двери и тихонько постучалась. Музыка взревела – и дверь открылась. На пороге стоял высоченный мужчина примерно ее возраста, лет тридцати: волосы до плеч, безрукавка, на мускулистых руках искусные татуировки – змея, кусающая себя за хвост, скалящийся череп. Мужчина прищурился, словно пытаясь различить что-то сквозь густой туман, и остановил ничего не выражающий взгляд на гостье.
– Э-э, здравствуйте, – робко улыбнулась Пейшенс. – Простите, что беспокою вас. Пейшенс...
Хозяин внимательнее посмотрел на стоящую перед ним женщину: застенчивая, стройная, молоденькая, темные кудрявые волосы спутались от бессонной ночи. Слегка раскосые глаза умоляюще смотрят на него. Что ж, симпатичная: немножко скуластая, полные губки, маленький подбородок...
– Что, простите?
– Я хочу сказать, меня зовут Пейшенс, – вновь начала она, беспокойно переминаясь с ноги на ногу под его пристальным взглядом. – Пейшенс Филлипс.
Мужчина даже не пошевелился, его взгляд остался таким же пустым, ничего не выражающим и холодным. За его спиной гремела музыка и раздавался громкий, пьяный смех. Пейшенс облизнула пересохшие губы. Она не любила, просто терпеть не могла, требовать чего-то от других людей, особенно от незнакомых, и уж тем более от таких, как этот парень.
– Э-э, видите ли, – заискивающе улыбнувшись, принялась торопливо объяснять она. – Видите ли, я ваша соседка, и у меня впереди, правда, тяжелый рабочий день, мне и так трудно было заснуть, так как я обдумываю одно очень важное дело, и, ну, я немножко нервничаю из-за этого, понимаете?
Она замолчала. Этот весь покрытый татуировками парень оглядывал ее с ног до головы откровенно похотливым взглядом.
– Хм, Пейшенс? – гнусно ухмыльнулся он. – Пейшенс, пушистая киска... Мне такие цыпочки нравятся.
Пейшенс замерла от страха. На мгновение их глаза встретились, но она быстро отвела взгляд и еще крепче запахнула пальто.
– Я просто... просто уже поздно, а мне, правда, надо рано вставать. Я хочу сказать, я всегда встаю рано, – заговорила она дрожащим голосом. – Но завтра особенно, потому что... из-за...
Она совсем смешалась и в отчаянье подняла глаза на своего собеседника:
– Я просто думала, э-э... думала, что вы могли бы, ну, может быть, сделать музыку чуть-чуть потише?
Хозяин посмотрел на нее сверху вниз – и полным сочувствия голосом произнес:
– Сделать потише? Всего-то?
– Ну да.
Он улыбнулся, поднял указательный палец: «Одну секунду», – и нырнул обратно в квартиру. Пейшенс перевела дыхание: обошлось! Но музыка внезапно, вместо того чтобы стать тише, взревела в два раза громче, а из дверей высунулась голова соседа и прокричала:
– Так нормально будет?
Хриплый хохот смешался с оглушительной музыкой – и дверь захлопнулась прямо перед носом совершенно растерявшейся, испуганной Пейшенс. Она засунула руки в карманы и уже направилась к своей двери, как вдруг заметила, что кто-то шевельнулся в углу. Это была кошка с пятнами как у леопарда.
– Ну, и как я должна была себя вести? А, киса? – с досадой произнесла Пейшенс и вошла к себе.
Она принялась рисовать: работа всегда успокаивала и утешала ее. Прямо за стенкой, всего в нескольких метрах, все так же гремела музыка, но Пейшенс уже ничего не слышала. Она оделась, набросила сверху большую, всю запачканную краской рубаху и села за мольберт. Яркие малиновые, красные, черные полосы, золотые и белые брызги – Пейшенс стремилась изобразить не физическую реальность, а душевное состояние. Она настолько увлеклась своей работой, что для нее уже ничто в мире не существовало, кроме ее картины. Когда музыка наконец стихла, то понадобилось не меньше минуты, чтобы художница это заметила.
– Ну слава богу! – облегченно вздохнула она и, вытерев испачканную фиолетовой краской кисточку, уже намеревалась обмакнуть ее в светло-лиловую, как вдруг услышала неожиданный звук:
– Мяу-ау-ау…
Пейшенс нахмурилась. Звук становился все громче, перерастая в надрывный, жалостный вой. Она бросила кисточку, подбежала к окну и, открыв его, выглянула наружу. Свежий утренний ветерок ворвался в комнату. Пейшенс даже закрыла глаза от удовольствия. Но мяуканье раздалось вновь – тихое, печальное, но очень настойчивое и требовательное.
– Да откуда же это?
Пейшенс вытянула шею и увидела пятнистую кошку, которая, боясь шевельнуться, стояла на карнизе и умоляюще смотрела на Пейшенс светящимися золотисто-зелеными глазами.
– Ты что, застряла там? И как ты умудрилась туда забраться? – удивилась Пейшенс. – Давай спускайся. Кис-кис-кис...
Женщина осторожно, стараясь не потерять равновесия, протянула руку, но кошка лишь жалобно мяукнула и еще дальше отодвинулась, пытаясь найти более надежное положение на узком карнизе.
– Ну иди сюда, не бойся.
Пейшенс сделала глубокий вдох и снова высунулась из окна, пытаясь снять кошку с карниза, но опять ничего не вышло. Кошка сидела слишком далеко. Прекрасно осознавая всю опасность своего положения, кошка смотрела на Пейшенс расширенными от страха глазами и тихонько мяукала. Женщина вздохнула и взглянула вниз – высоко. Она глубоко вдохнула и забралась с ногами на подоконник.
ВРА-Р-Р-Р-Р-Р!
– Ой, господи! – испуганно вскрикнула Пейшенс.
Новенький «харлей» пронесся по улице и скрылся из виду. За рулем сидел длинноволосый, весь одетый в кожу парень – ее сосед.
– Я-то думала, что «гулять всю ночь» – это не более чем гипербола, – сердито проворчала художница, а потом крикнула вслед мотоциклу: – Счастливо повеселиться!
Она снова занялась кошкой.
– Ну давай, давай! – ласково повторяла она, пытаясь дотянуться до перепуганного животного. – Я сегодня не выспалась. Ты должна помочь мне спасти тебя. Ну, иди лее сюда!
Кошка не двигалась.
Пейшенс начала нервничать. Она высунулась наружу настолько, что смогла рассмотреть окна соседней квартиры. Там был установлен кондиционер, очень большой кондиционер. Пейшенс задумалась, но тут кошка вновь отчаянно замяукала.
– Я иду, иду. Спокойно! Возьми себя в руки, ну, то есть в лапы.
Очень осторожно Пейшенс вылезла на карниз. Там едва хватало места, чтобы поставить ногу. Она осторожно шагнула по направлению к соседнему окну и, цепляясь руками за стену, встала на кондиционер.
Она рассчитывала, что отсюда уже сможет дотянуться до кошки, и уже протянула руку, как вдруг кондиционер под ее ногами зашатался. Пейшенс закричала не своим голосом и, стараясь удержаться, вцепилась в какую-то балку. Но кондиционер, видимо, был хорошо укреплен и больше не двигался. Пейшенс, переведя дух, снова позвала кошку, сидевшую уже совсем недалеко от нее:
– Ну давай! На счет три. Раз, два...
– Эй! Держитесь! Главное, не двигайтесь!
Пейшенс вздрогнула и чуть не сорвалась вниз от этого внезапного возгласа. Она крепко вцепилась в карниз, скосила глаза вниз, на улицу: высокий мужчина, запрокинув голову и заслоняясь рукой от солнца, глядел на нее.
– Что бы ни случилось, какие бы мысли ни тяготили вас, какие бы переживания ни мучили, оно того не стоит! – спокойным и повелительным голосом крикнул он и сделал шаг по направлению к дому.
Пейшенс заметила его машину, припаркованную в первом попавшемся месте на тротуаре.
– Вы меня слышите? Я полицейский. Быть может, я могу помочь?
Пейшенс посмотрела на него удивленно и недоверчиво и покачала головой:
– Да нет, спасибо. Все нормально. Просто...
– Как вас зовут?
– Что?
Мужчина повторил, мягко и доброжелательно:
– Как ваше имя?
– Пейшенс. Пейшенс Филлипс.
Собеседник кивнул и подошел еще ближе, все так же не сводя с нее глаз.
– Пейшенс, мы могли бы справиться с этим вместе! Слышите, вместе – вы и я!
Окончательно сбитая с толку, Пейшенс даже не знала, что ответить. Она еще раз взглянула на этого незваного помощника и повернула голову к карнизу.
Кошки там уже не было.
– Она... она пропала! – вскрикнула Пейшенс. – Кошка!
В отчаянии Пейшенс снова посмотрела вниз – мужчина все так же стоял там и глядел на нее. Он улыбнулся и понимающе кивнул.
– Да, очень красивая, просто очарование, – сказал он тем снисходительным голосом, которым говорят с больными детьми.
– Ее здесь уже нет, – покачала головой Пейшенс.
– Да, я вижу, – согласился полицейский, и улыбку сменило выражение искреннего сочувствия. – Я понимаю, что вы этим очень расстроены.
Пейшенс смерила его сердитым взглядом.
– Да, – процедила она сквозь зубы. – И хватит об этом.
Она повернулась к своему окну и, держась руками за стену, осторожно одной ногой встала на свой подоконник, схватилась за раму и уже собиралась перенести вторую ногу, как вдруг – споткнулась.
Пейшенс не смогла сдержать крика ужаса: она потеряла равновесие, пошатнулась и едва не упала. Отчаянно хватаясь за стену, она все- таки смогла удержаться, однако теперь положение осложнилось: край ее широких брюк зацепился за угол кондиционера (поэтому она и споткнулась). Пейшенс попалась, как мышка в мышеловку.
Снизу раздался решительный, не терпящий возражений голос:
– Номер вашей квартиры?!
– Двадцать три!
Пейшенс стояла, прижавшись к стене, и осторожно, боясь сделать лишнее движение, пыталась высвободить ноту. Сердце прыгало как безумное. Вдруг послышался ужасный, не предвещавший ничего хорошего звук: кондиционер начал падать. Винты, на которых он крепился, все-таки не выдержали. Пейшенс, все так же держась за стену, попыталась ногой удержать его, но все ее усилия были напрасны: кондиционер был слишком тяжелым. Сейчас этот ящик свалится вниз и ее тоже потащит за собой, ведь так и не удалось отцепить проклятую штанину!
– Господи! Господи! Пожалуйста... – прошептала Пейшенс. Из ее комнаты донесся грохот – и через несколько секунд из окна высунулся мужчина, тот самый, что стоял внизу.
– Давайте руку!
Он перегнулся через подоконник и протянул руку, но едва смог достать до кончиков ее пальцев. И тут вновь раздался отвратительный металлический скрежет – кондиционер сорвался вниз и со страшным грохотом разбился о землю. К счастью, штанина все-таки разорвалась – отодранный лоскут лежал среди обломков. Но Пейшенс опять потеряла равновесие и на этот раз, оступившись, не смогла удержаться.
Она попыталась что-то крикнуть, но вопль застрял у нее в горле. Теперь конец...
Пейшенс едва смогла осознать, что еще жива и что, хотя она и висит где-то между небом и землей, кто-то крепко держит ее за руки. Она подняла глаза: ах да, этот полицейский.
– Я держу вас! – прокричал он, пытаясь втащить ее на подоконник. – Я вас держу!..
Пейшенс шарила голыми ногами по стене, стараясь за что-нибудь уцепиться. Мужчина крепче сжал ее руки и стал медленно втаскивать внутрь. Еще одно усилие – и она уже лежала на подоконнике. Последний рывок – и Пейшенс, вскрикнув, свалилась на пол комнаты, а ее спаситель упал на нее.
Пейшенс тяжело дышала. Она никак не могла оправиться от случившегося, но и на его лице все еще было испуганное выражение.
– Вы были на волосок от смерти.
Она, не в состоянии пока произнести ни слова, кивнула в ответ, но через некоторое время все-таки прошептала:
– Спасибо.
Пару минут они лежали, не двигаясь и не говоря ни слова. Пейшенс немного пришла в себя – и тут же представила, как ужасно выглядит все это со стороны: она в разорванной одежде лежит на полу с каким-то незнакомцем. Она села, бесцеремонно оттолкнула его и вскочила на ноги. Мужчина продолжал смотреть на нее, встревоженно и немного огорченно.
– Вы в порядке?
– Все хорошо, – поторопилась ответить Пейшенс. – Прекрасно. А вы?
Мужчина встал, приглаживая рукой темные волосы. Он был высокий, широкоплечий, с мускулистым, как у гимнаста, телом, узким лицом аскета, не слишком красивыми, но тонкими, точеными чертами лица и глубоко посаженными карими глазами.
– Я-то нормально, – наконец сказал он, – но вот...
Он замялся, посмотрел на Пейшенс, а потом, смутившись, уставился в пол.
Этот момент May и выбрала для своего возвращения. Она постояла на подоконнике, равнодушно глядя на двух находившихся в комнате людей, а затем уверенно спрыгнула на пол, лениво потянулась и зевнула, затем посмотрела на Пейшенс и, громко мяукнув, выбежала в открытую дверь.
Пейшенс дождалась, чтобы кошка скрылась из виду, и только тогда повернулась к своему спасителю и улыбнулась:
– А вот и кошка.
Его глаза расширились от удивления:
– Так вы говорили серьезно!
– Ну да.
– Значит, вы полезли туда, – он кивнул в сторону окна, – чтобы снять с карниза вашу кошку?
– Нет. То есть, конечно, да, но это не моя кошка.
– Еще лучше! Вы там спасали чужую кошку? – Он действительно был потрясен. – Да... Это просто... просто... Ну, у меня нет слов!
– Что же тут особенного. Ведь вы же бросили все свои дела, чтобы спасти меня.
– Но я-то ведь думал...
– Я знаю, знаю, что вы думали, – ехидно прервала его Пейшенс. – Вы думали, что мы могли бы справиться с этим вместе.
Мужчина пожал плечами:
– Ведь нас учат так разговаривать с теми, кого надо срочно спасать.
– Что ж, вас хорошо учат. Вы же спасли меня.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Мужчина уже открыл рот, собираясь что-то спросить, по нему было видно, что за вопрос его мучает: «Кто вы? Можно с вами познакомиться?» Однако девушка, не привыкшая к мужскому вниманию, очень смутилась. Она, не зная, как повести себя в такой ситуации, беспокойно обвела глазами комнату, взглянула на часы и вскрикнула:
– Боже мой! Я же опоздаю! Мне уже давно пора выходить!
– Но...
Пейшенс заметалась по комнате, собирая нужные ей вещи – папка, портфель, тубус с рисунками, сумочка.
– Ох, простите, у меня сегодня важный отчет, – извинялась она, собирая лежащие на столе бумажки.
– А-а... – Мужчина удивленно следил за ней и наконец сказал: – Что ж, удачи вам.
– Спасибо, –улыбнулась Пейшенс. Она уже направилась к выходу, но растерянно остановилась, увидев, на что теперь похожа ее входная дверь: покосившаяся, едва держащаяся на своих петлях. Мужчина заметил ее беспомощный взгляд.
– По поводу двери не волнуйтесь, – обнадежил он. – Думаю, она еще постоит.
– Правда? – Пейшенс благодарно улыбнулась. – Еще раз вам спасибо.
– Ну, давайте, а то опоздаете.
Пейшенс кивнула и выбежала из комнаты, но, споткнувшись о порог, выронила сумочку. Пришлось задержаться, чтобы поднять ее. Наконец она все-таки захлопнула дверь и скрылась.
Мужчина посмотрел ей вслед, подергал дверь, чтобы проверить, хорошо ли она закрыта, и уже собирался уходить, как что-то заметил на полу.
Бумажник Пейшенс.
– Наверное, вывалился из ее сумочки.
Полицейский покачал головой, но не смог сдержать снисходительной улыбки. Он поднял с пола бумажник и отправился по своим делам.
Нет зрелища прекраснее, чем прекрасное лицо.
Немного зловещая, неприступная, как огромная крепость, громада «Фабрики Красоты» блестела на солнце каменной облицовкой. Отполированные плиты сверкали, словно железные латы. От этого зрелища даже мороз шел по коже. Пейшенс, крепко сжимая в руках папку, пробежала через вестибюль: звук ее шагов по скользкому, напоминающему черный лед мраморному полу эхом отозвался в высоких сводах. На одной из стен огромного, уставленного современной техникой вестибюля красовались бронзовые буквы:
Над названием помещалась эмблема компании Хедаров – профиль классически красивой женщины, безмятежно смотрящей вдаль. На случай, если недалекий посетитель не поймет намека, по всему вестибюлю были предусмотрительно установлены плазменные экраны. Все они демонстрировали улыбающееся женское лицо потрясающей красоты – с подстриженными белокурыми волосами, зеленовато-голубыми глазами и безупречной, светящейся, словно горный хрусталь, кожей. Это была Лорел Хедар, главный администратор компании. Пока Пейшенс пробиралась к лифту, она миновала не один такой экран.
– Извините, извините, извините, – повторяла она, словно мантру, пока маневрировала среди бегущих по своим делам людей. Наконец она добралась до большой стеклянной двери и, толкнув ее боком (рулей были заняты), вошла.
– Э-м-м-м... – промычал какой-то мужчина и, не глядя на Пейшенс, вошел в открытую ею дверь. Девушка, все еще придерживая локтем створку двери, неловко переложила папку в другую руку. Мимо прошел второй мужчина, больно задел ее и не извинился.
– Простите, – тихо обратилась к кому-то Пейшенс.
Теперь уже целый поток людей входил и выходил через дверь, которую держала она. Разумеется, никто ее не благодарил. Никто даже не смотрел на нее. Она несколько раз пыталась протиснуться внутрь, но всегда кто-нибудь проносился мимо и оттеснял ее обратно.
– Эй, если ты собираешься стоять здесь до обеда, то я могла бы принести тебе шоколадный батончик или еще что-нибудь питательное!
Пейшенс с облегчением узнала голос своей лучшей подруги Сэлли. Она стояла в вестибюле.
– Ой, привет, Сэлли! – вскричала Пейшенс, когда ее приятельница смогла наконец подойти к ней.
Сэлли укоризненно покачала головой и протолкнула подружку внутрь.
– Мы же с тобой уже, кажется, говорили о неизлечимо хороших манерах? Вещь совершенно ненужная в наши дни.
Она довела Пейшенс до самого лифта.
– Готова поспорить, что миссис Хедар не тратит свое время на то, чтобы открывать кому попало двери, – сказала Сэлли и скорчила рожу одному из огромных, улыбающихся портретов Лорел Хедар.
– Ну, откуда ты знаешь? – запротестовала Пейшенс (они уже входили в лифт). – Я думаю, она очень приятная женщина.
– Ага, нам мало хороших манер? – Сэлли закатила глаза. – Теперь мы будем изображать из себя наивного младенца?
Пейшенс рассмеялась. Сэлли была ее ровесница, очень эффектная маленькая женщина, с прямыми недлинными темными волосам, всегда одетая по самой последней моде. Пейшенс втайне желала одеваться как подруга, но ей никогда не хватала духу: как будто идешь на свидание.
Сэлли тоже залилась смехом:
– Но ты все равно не опоздала. Вряд ли они смогут тебя принять в ближайшие пятьдесят минут.
Пейшенс понимающе кивнула. В лифте больше никого не было, но она все так же прижимала папку к себе, только, пробормотав что- то вполголоса, переложила ее в левую руку, так как правая была уже вся мокрая от пота.
– Что-что? – переспросила Сэлли.
Пейшенс встряхнула головой:
– Да нет, ничего. Извини. Просто повторяю, что я должна сейчас сказать. – Она устало улыбнулась своей подруге. – Хотела бы я иметь такие же крепкие нервы, как у тебя.
Сэлли сочувственно потрепала ее по плечу:
– Ну, не волнуйся. Все будет прекрасно. Твои рисунки великолепны! – Она показала глазами на папку. – Я побуду с тобой, пока тебя не вызовут. До последней минуты. Это называется моральная поддержка.
По тому, как просияло лицо Пейшенс, легко было догадаться, насколько она рада этому предложению.
– Ой, спасибо тебе, Сэлли! Это просто здорово!
Лифт остановился. Блестящие, металлические двери открылись, и подруги, выйдя наружу, отправились по длинному коридору к кабинету Джорджа Хедара.
Тем временем несколькими этажами выше, в конференц-зале, в самом разгаре было важное собрание. Во главе огромного, занимающего всю длину комнаты стола сидела сама Лорел Хедар, чье лицо было символом «Фабрики Красоты». С двух сторон от нее, прислонившись к стене, стояли телохранители Армандо и Уэсли. Вокруг стола сидели члены совета директоров; перед каждым лежала папка с фирменным знаком «Фабрики Красоты», но уже без портрета Лорел Хедар. По комнате прохаживался мужчина: лет под пятьдесят, светловолосый, с высокомерным холодным лицом и голубыми выразительными глазами, в которых все время прыгал беспокойный огонек. Он переходил от одного участника совещания к другому и никого не миновал, не встретившись с ним глазами хотя бы на мгновение. Лорел со своего места совершенно невозмутимо наблюдала за мужем. Внимательный зритель, пожалуй, заметил бы в ее глазах тень раздражения, но Лорел хорошо владела собой и никакое переживание не могло поколебать ее ледяного спокойствия.
– Бутулин, коллаген, дермабразия, пластическая хирургия, – нараспев произносил Джордж Хедар.
На экране за его спиной демонстрировалась серия потрясающих воображение картинок: изможденная, некрасивая женщина – «до» и помолодевшая, преобразившаяся – «после».
– Все женщины знают, что красота требует жертв. Ради нее они готовы на любые испытания. И что гораздо важнее для нас – на любые затраты.
Все присутствующие засмеялись, все, кроме Лорел; она все так же смотрела на мужа, но что-то недоброе промелькнуло в выражении ее лица.
– До сегодняшнего дня мы производили кольдкрем и косметику для лица, – продолжал Джордж, – и наши акции падали и падали. Но скоро ситуация изменится. Через неделю мы приступим к выпуску нового косметического средства, и это будет переворот в истории косметики, который можно сравнить только с изобретением мыла. Назовем его «Бью-лайн». Этот крем не просто скрывает следы старения, он поворачивает время вспять! Он изменяет законы природы и точно так же изменит судьбу нашей компании.
Джордж повернулся и величественным жестом указал на экран. Все бурно зааплодировали. Только Лорел осталась неподвижной, а ее лицо – по-прежнему непроницаемым.
– Однако, – Джордж заговорил тише и серьезнее, –любые перемены, как и красота, требуют жертв. Чтобы стать хозяевами будущего, мы должны отказаться от прошлого.
Члены совета директоров удивленно подняли брови и переглянулись, затем все взоры вновь устремились на Джорджа. Он молчал. Тут, неторопливо и грациозно, поднялась Лорел Хедар. То, что она сказала, было полной неожиданностью для всех присутствующих, никто и помыслить не мог, что подобное можно услышать из ее уст.
– Мое лицо слишком долго было символом «Фабрики Красоты». Пятнадцать лет. Уверяю вас, это были чудесные годы. Но я и мой муж, мы решили, что пора что-то менять. Мы долго думали, искали – и вот наконец выбрали другое, более юное лицо – новый символ для новой косметики.
Лорел снова села на свое место. Присутствующие, все еще не желая верить сказанному, недоуменно перешептывались. Тем временем лицо Лорел на экране задрожало и медленно растворилось, а его место заняло другое. Это была необычайной красоты женщина с темными волосами, черными как ночь глазами и полными яркими губами. Новый символ «Фабрики Красоты» оказался полной противоположностью Лорел, с ее холодной, безупречной красотой Снежной Королевы.
– Итак, встречайте Дрину! – провозгласил Джордж.
Как будто услышав его слова, темноволосая женщина на экране улыбнулась, показав публике белоснежные зубы, а под лучезарно улыбающимся портретом появились слова: «Стань совершенной!»
– Вот оно, будущее «Фабрики Красоты»!
Все зааплодировали.
– Я надеюсь увидеть всех вас на торжественном ужине, – продолжал Джордж, – где мы вместе выпьем за это потрясающее достижение и за лучезарное будущее нашей компании.
– Осторожнее, Джордж, – сухо оборвала его Лорел и, кивнув на экран, добавила: – Вот она, например, еще слишком маленькая.
Сидящие вокруг стола рассмеялись. Тревожные опасения вдруг развеялись, и мрачные предчувствия сменились ощущением праздника. Только Лорел не поддалась этому чувству. Она пристально, со значением посмотрела на своего мужа, и он ей ответил таким же взглядом. Словно искорка гнева проскочила меду ними, но было во взглядах, которыми они обменялись, и что-то еще.
Что-то похуже, чем просто гнев...
– Я полагаю, можно объявить заседание оконченным, – наконец произнес Джордж и обвел глазами всех сидящих за огромным столом. – У вас будет возможность обдумать услышанные сегодня новости. Завтра мы все обсудим подробнее.
Он слегка кивнул своим телохранителям и вышел из комнаты.
Пейшенс шла по бесконечно длинному коридору (на этом этаже размещалась вся администрация «Фабрики Красоты»). Было нетрудно заметить, что она очень нервничала: уже в сотый раз она судорожно расправляла складки на своей юбке. Сэлли, как и обещала, была вместе с ней. Совершенно невозмутимая по сравнению с Пейшенс, она не могла скрыть удивления, видя чрезмерное, непонятное ей беспокойство подруги.
– Да не бойся ты! Конечно, он бесчеловечный злодей, которому нет дела ни до чего, кроме его денег. Он бы не задумался вырвать у тебя из груди сердце, если бы это принесло ему прибыль, – говорила Сэлли. – Но ведь это не повод тушеваться и... Как это говорят? Закапывать свой талант в землю. Гм... что бы там это ни значило.
Пейшенс даже не рассмеялась (она слишком нервничала), а, не останавливаясь и не глядя на подругу, ответила:
– Просто... просто мне ведь впервые доверили такую важную работу. Я хочу, чтобы все было безупречно. Совершенно, понимаешь?
Сэлли состроила гримасу:
– Ну да, ну да. Правило Номер Два. Слушай внимательно, потому что у меня их всего два. В этом здании никого нет талантливее тебя. Я верю в тебя, ты веришь в себя, мы все верим в тебя! Поняла?
На этот раз Пейшенс все-таки смогла улыбнуться, хотя улыбка получилась слабой и жалкой. Она остановилась у дверей, ведущих в кабинет Джорджа Хедара. Из-за двери доносились приглушенные голоса, нельзя было различить слова, но совсем нетрудно было догадаться, что внутри кто-то ссорился. Пейшенс и Сэлли переглянулись. Через мгновение из кабинета Хедара послышался звук разбитого стекла.
– По поводу вырванного сердца я просто шутила, – тихим голосом начала Сэлли и тут же возразила самой себе: – Нет, не шутила! Шутила! Нет! Да!
Пейшенс уже не обращала внимания на подругу. Она покрепче перехватила папку и постучалась в дверь.
Тишина. Пейшенс оглянулась на свою спутницу, и та ободряюще кивнула. Нужно стучать во второй раз. Но тут послышался нетерпеливый и повелительный голос Джорджа Хедара:
– Войдите!
Пейшенс глубоко вдохнула, словно перед прыжком в воду.
– Удачи тебе! – шепнула Сэлли.
Пейшенс мрачно ухмыльнулась в ответ, толкнула дверь и вошла.
Джордж Хедар сидел за огромным письменным столом, прямой и неподвижный, словно каменная статуя. Этот стол был ничуть не меньше комнаты Пейшенс. Поодаль, всего в нескольких шагах, стояла Лорел и смотрела в окно. Единственное, что свидетельствовало о только что разыгравшейся сцене, – это разбросанные по всему полу осколки разбитой лампы.
– Совсем не обязательно было из-за этого устраивать такой скандал, Лорел, – совершенно спокойно сказал Джордж.
Лорел даже не обернулась на него.
– Ты о чем, Джордж? Я что, отняла у тебя много времени?
Пейшенс подавила в себе желание собрать лежащие на полу осколки лампы. Вместо этого она решительно направилась прямо к столу Джорджа Хедара и, откашлявшись, произнесла:
– Добрый день, мистер Хедар.
Хедар даже не взглянул на нее, как будто вовсе не заметил. Лорел продолжала смотреть в окно. Пейшенс смущенно переводила глаза с него на нее:
– Э-э... Если вы хотите, чтобы я еще...
– Садитесь же, – резко оборвал ее Джордж.
Пейшенс села, неловко пристроив папку к себе на колени. Джордж, усевшись поудобнее, принялся рассматривать новую, придуманную Пейшенс эмблему «Фабрики Красоты». Художница сама ею очень гордилась. Но Хедар, пару минут посмотрев на рисунок, отложил его в сторону и разочарованно покачал головой.
– Мисс Филлипс, я недоволен, – начал он. – Не хочу сказать, что вы совсем бездарны, но...
Пейшенс чуть не потеряла дар речи, когда услышала претензии Хедара:
– Не хочу сказать, что вы совсем бездарны, но это совсем не то, чего я хотел. Даже близко не лежало. Не говоря уже о том, что это просто предел банальности! Эмблема должна запоминаться, должна быть оригинальной! Вы хоть понимаете, что это значит – «быть оригинальной»? Но что хуже всего, это совсем не то, чего я хотел. Никак не могу понять, о чем вы вообще думали.
Потрясенная такими упреками, Пейшенс едва могла вымолвить:
– Я... Мне очень жаль... Но я...
– Посмотрите хоть на этот красный цвет! – продолжал говорить Джордж, брезгливо, двумя пальцами держа рисунок. – Все не так! Я хотел темнее...
– Но я помню, – вдруг прервала его Пейшенс (ее голос все время снижался до шепота). – Вы еще особенно обратили мое внимание...
– Я знаю, что я говорил... – И Джордж продолжил, словно его и не прерывали: –А еще я терпеть не могу перекрестную штриховку.
– Но мы с вами говорили о штриховке.
– Что? – Джордж нахмурился.
Слова застряли у Пейшенс в горле.
– Наверное, я вас не так поняла, – сказала она едва слышно.
– Разумеется, не так поняли.
– Мне правда очень жаль, что так вышло, мистер Хедар. Но я ведь все могу переделать. – От отчаяния к ней даже вернулся голос. – Если вы мне дадите еще один шанс...
Он отрицательно покачал головой, с презрением оглядывая Пейшенс.
– Я не терплю некомпетентности. Никак не могу понять, почему я рассчитывал, что в ваших рисунках будет больше вкуса, чем в вашей одежде.
Пейшенс опустила голову. Что на это можно было ответить?
– И попробуйте как-нибудь сделать маникюр, – добавил Джордж.
– Но, мистер Хедар...
– Ну, ради бога, Джордж. Позволь ей переделать.
Пейшенс вздрогнула. Это Лорел, о которой она уже забыла, вдруг отвернулась от своего окна.
– У тебя всегда семь пятниц на неделе! Ведь все же сделано хорошо, и ты сам это видишь.
Джордж бросил на нее недовольный взгляд и уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но потом, видимо, передумал. Вместо этого он снова принялся рассматривать рисунок, лежащий перед ним на столе. Прошло довольно много времени, прежде чем он вновь заговорил:
– Ладно. Сегодня к полуночи.
– Да, конечно, – пролепетала Пейшенс. – Я вас не подведу, мистер Хедар! Я вам обещаю! Спасибо огромное!
Она быстро схватила свою папку и направилась к выходу, но на полпути обернулась к Лорел и громко и внятно произнесла:
– Спасибо вам!
Лорел слегка улыбнулась ей в ответ и тоже вышла из кабинета своего мужа.
Пейшенс на секунду задержалась у своего рабочего стола и поспешила в дамскую комнату. Пробегая по коридору, она едва не столкнулась с кем-то.
Это была Лорел Хедар.
Пейшенс как вкопанная застыла на месте: в ней боролись смущение и благодарность. Лорел с улыбкой посмотрела на нее и, указав глазами на одежду Пейшенс, сказала:
– Если вам интересно мое мнение, то вы выглядите потрясающе.
Пейшенс, не в состоянии сказать ничего вразумительного, лишь слабо улыбнулась.
– Может быть, он и прав, – наконец сказала она. – Я немного...
– Он мастер унижать людей! Это его конек. Играя с ним в эту игру, нельзя победить. Можно только отказаться играть дальше.
– Но мне правда казалось, что я знаю, чего он хочет.
Лорел покачала головой:
– Не расстраивайтесь из-за этого, милочка. Мне тоже казалось, что я знаю. – Она улыбнулась и доверительно коснулась руки Пейшенс: – Главное, держитесь!
Пейшенс улыбнулась ей в ответ, и они расстались.
Сэлли дожидалась в уборной. Она удивленно подняла брови, когда Пейшенс бросила на пол свою папку и принялась проверять, не размазана ли у нее тушь вокруг глаз.
– Ну?
– Я сделала все, что он просил. А он, он просто втоптал меня в грязь. Я столько работала... – заговорила Пейшенс, не отводя глаз от зеркала.
– Ну, не надо, – Сэлли закатила глаза, но, стараясь утешить подругу, ласково обняла ее за плечи. – Ладно. Ему доставляет удовольствие мучить людей. Чем хуже тебе, тем лучше ему. Забудь. Просто не обращай внимания.
Пейшенс тяжело вздохнула, но ее лицо просветлело, когда она добавила:
– Ты не поверишь, но мне дали еще один шанс. И это сделала – угадай кто? – Лорел.
– Да уж... В чем, в чем, а в этом ты права. Я не верю.
Сэлли взглянула на свое отражение в зеркале, страдальчески поморщилась и принялась рыться в своей сумочке. Наконец она нашла то, что хотела, –упаковку аспирина.
– Опять голова болит, – объяснила она и проглотила три таблетки. – Просто раскалывается.
Она положила аспирин обратно и стала искать что-то другое. Вот оно: маленькая баночка без этикетки, до половины наполненная какой-то жирной мазью. Пейшенс с сомнением покачала головой:
– Да, по-моему, ты пристрастилась к этой дряни.
– Ну и прекрасно, – отпарировала Сэлли. – «Бью-лайн» – настоящее волшебство в обычной баночке.
– А откуда ты берешь этот крем? Ведь они приступают к его выпуску только завтра.
Сэлли хитро улыбнулась и заговорщицким тоном сказала:
– Это все Майк. Помнишь, из лаборатории. Надежный поставщик.
– А, все он?
Сэлли намазала кремом лицо и подмигнула своему отражению в зеркале.
– Хочешь тоже?
Она протянула баночку Пейшенс, но та отмахнулась. Сэлли пожала плечами и спрятала свое сокровище обратно в сумочку.
– Ну, одни готовы принять любую помощь, а другим она, может быть, и не нужна. Что до меня, то я не хочу оказаться единственной женщиной на земле, которая будет выглядеть старше двадцати пяти.
Пейшенс улыбнулась:
– Ладно. Я, пожалуй, пойду. Мне нужно все переделать к полуночи.
Остаток утра пролетел быстро. Пейшенс любила рисовать. Даже если она рисовала что-то по заказу, ее завораживал сам процесс создания из отдельных штрихов, линий и мазков чего-то целого, наделенного смыслом, ей всегда казалось, что это своего рода волшебство. Ее рабочий стол в художественном отделе был не больше, чем у всех остальных, но она умудрилась разместить здесь все, что могло понадобиться: краски, чернила, перья, плотную бумагу для акварели и тонкую лощеную бумагу, ноутбук (чтобы всегда под рукой были нужные программы), даже образцы выпускаемой продукции, хотя Пейшенс сама ею редко пользовалась. А еще среди всего этого, прямо на рабочем столе, лежала еда, которую принесла Сэлли. Она сама сидела рядом и, прислонившись к стенке, наблюдала, как ее подруга заново перерисовывает забракованную эмблему, делая ее, как обеим хотелось верить, лучше.
– Попробуй, рогалики очень вкусные, – сказала Сэлли, протягивая подруге последний. – Пейшенс, нужно что-нибудь съесть. У тебя будет болеть голова.
Ланс, еще один художник, задумчиво прошелся мимо стола Пейшенс, скосил глаза на лежащий там рогалик и взял его, вполголоса пояснив:
– Двенадцать часов. Самое время что-нибудь съесть.
Сэлли сердито посмотрела на него.
– Господи! – Она перевела взгляд на Пейшенс, которая, ничего вокруг не замечая, склонилась над своими рисунками. – Господи, пожалуйста! Пусть это буду я, пусть это буду я...
Чья-то тень внезапно упала на стол Пейшенс. Она нахмурилась и подняла глаза от бумаги. Напротив нее стоял высокий мужчина. Сэлли одарила его самой обворожительной и многообещающей улыбкой, но тот лишь мельком взглянул на нее. Его улыбка предназначалась только Пейшенс.
– Привет, – сказал он.
– Ой, здравствуйте, – Пейшенс смущенно оглянулась. – Сэлли, познакомься, э-э... тот самый полицейский, о котором я тебе рассказывала. Мы познакомились сегодня утром.
Она замолчала в нерешительности и вдруг поняла: «Я же не знаю, как его зовут!»
Она смущенно посмотрела на своего гостя. Но тот широко улыбнулся и протянул Сэлли руку:
– Том Лоун.
– Господи! – вскричала Сэлли. – Какое невероятно чудесное имя. Том! Оно рифмуется с дом, сом, бром. Рифма – это, конечно, не самое главное, но...
Она недовольно, даже с раздражением посмотрела на Пейшенс. Но подруга ответила ей таким же взглядом, да и Том, очевидно, тоже не рад был ее присутствию.
– Ну хорошо, хорошо, – кивнула головой Сэлли. – Я ухожу. Буду у себя. Одна.
Она быстро удалилась, оставив Пейшенс один на один с Томом. Пейшенс подняла на него взволнованные глаза:
– Да... Так и...
Том, улыбаясь, продолжал смотреть на нее. Наконец он сказал:
– Знаете, что мне в вас особенно нравится?
– Нет. Откуда же я могу знать?
– Вы родились в первый день весны. Мое любимое время года.
– Постойте, – у Пейшенс даже рот раскрылся от удивления. – Как вы узнали?
Он достал из кармана бумажник – ее бумажник.
– Вы обронили его, когда убегали. Вы действительно летите как ветер, когда куда-нибудь спешите.
– Ох, спасибо. – Она взяла бумажник и смущенно посмотрела на Тома. – Но совсем не стоило... Я хочу сказать, вы могли оставить его прямо там.
Том поймал ее смущенный взгляд и, улыбнувшись, сменил тему разговора. Он принялся рассматривать рисунки в ее альбоме. И, показав на один из тех. что она делала для себя, а не по заказу Хедара, сказал:
Очень красиво.
– Вы находите?
Том уверенно кивнул:
– Абсолютно уверен. Похоже на раннего Шагала. Что-то изысканное и причудливое. А то, как вы работаете со светом и тенью, больше всего напоминает старых голландцев.
Он остановился, заметив, с каким недоумением смотрит на него Пейшенс.
– Ну, старых голландских мастеров...
Пейшенс неудержимо рассмеялась, а Том замолк, смущенно улыбаясь.
– Ну ладно, ладно. Да, я ничего не понимаю в настоящем искусстве. Я только сегодня это нашел в Интернете и... Но только между нами! Я вообще думал, что «Голландские мастера» – это название сигар, которые курит мой помощник. Неважно. Я просто хотел произвести на вас впечатление. Я ничего не понимаю в этом, – он кивнул на альбом с рисунками, – но мне, серьезно, нравится. Очень.
Было видно, что он говорит правду.
Пейшенс вся просияла и скромно потупила глаза:
– Спасибо.
Том, секунду поколебавшись, добавил:
– Говорят, что с людьми, которых встречаешь при необычных обстоятельствах, сходишься быстрее, чем с обычными знакомыми: слишком многое сразу связывает. А тут эта кошка, и вообще все так странно...
Из-за перегородки, где стоял стол Сэлли, послышался приглушенный шум. Пейшенс покосилась на стенку, едва сдерживая улыбку: Сэлли там, должно быть, просто вся извелась, пытаясь расслышать, что же происходит у Пейшенс.
Том, который не обратил внимания на этот звук, неправильно понял молчание Пейшенс. Он решил, что ей просто скучно его слушать.
– Я думал, что мы могли бы выпить вместе чашечку кофе, – быстро заговорил он. – Тут за углом есть чудесный итальянский ресторанчик.
Пейшенс смотрела на него в нерешительности. Но Том не растерялся:
– Как насчет завтра? В час, например?
Пейшенс глотнула воздуха и выпалила:
– Это... Это звучит просто здорово.
– Чудесно! – с заметным облегчением ответил Том (он все еще боялся, что ему откажут). – Тогда до завтра.
Том подождал, не скажет ли Пейшенс еще чего-нибудь, но она только улыбалась. Полицейский, следуя за взглядом Пейшенс, посмотрел на перегородку, за которой сидела Сэлли, и, словно уловив эти взгляды, Сэлли не замедлила явиться. Том тут же обратился к ней:
– Вы проследите, чтобы она пришла, хорошо? Я на вас рассчитываю.
Хотя он и шутил, было очевидно: он действительно боится, что Пейшенс может не прийти на свидание. Сэлли взяла под козырек:
– Да, офицер! Капитан! Генералиссимус! Сэр!
Том рассмеялся, в последний раз взглянул на Пейшенс и еще раз напомнил на прощание:
– Так до завтра!
Пейшенс и Сэлли долго смотрели ему вслед, наблюдая, как он пробирается сквозь лабиринт заставленного столами художественного отдела. Сэлли громко вздохнула и с озабоченным видом повернулась к Пейшенс:
– Так, сейчас я тебя всему научу. Что делать перед ответственным забегом: сегодня ничего не ешь, можно только воду. И надень тот кожаный костюмчик, что я тебе подарила на день рождения.
– Да-да-да! – пропел Ланс из-за своей перегородки.
Сэлли продолжила, даже не запнувшись:
– Ланс хочет сказать, что это и его подарок тоже, а главное, что идея надеть завтра кожаный костюмчик ему тоже очень нравится.
Пейшенс удивленно посмотрела на друзей и сказала все еще неуверенным тоном:
– Что «да-да-да»? Во-первых, это же просто кофе. А во-вторых... Во-вторых, этот «костюмчик» я постыжусь даже вытащить из шкафа и уж точно никогда в жизни не надену. А теперь извините меня: у меня очень много работы.
Сэлли и Ланс переглянулись. А Пейшенс уже склонилась над столом, вновь погрузившись в работу над эмблемой для компании Хедара.
Время пробежало незаметно. Так случалось всегда, когда Пейшенс работала над чем-нибудь с увлечением. Она едва заметила, как сперва Ланс, а потом Сэлли попрощались с ней, не заметила, как разошлись остальные сотрудники. Остались только уборщики, но вскоре ушли и они. Пейшенс была совсем одна в художественном отделе – не самое приятное место для того, чтобы проводить вечер: в сумраке уже ничего нельзя было различить, едва видны были перегородки между столами. Лампа, горевшая на столе Пейшенс, тщетно пыталась своим одиноким огнем осветить огромную, пустую комнату.
Пейшенс уже закончила эскиз новой эмблемы. Она сидела, постукивая карандашом по губам, и сонно рассматривала свой рисунок. Пейшенс была довольна тем, что получилось: может быть, придумывай она все сама, она бы сделала иначе, оригинальней и лучше, но эмблема была нарисована именно так, как требовал Джордж Хедар. Все как надо.
Если, конечно, ему что-нибудь не взбредет и голову. Снова.
Пейшенс покачала головой и потянулась, пытаясь размять уставшую спину. И вдруг замерла от ужаса.
– Боже мой!
Часы, висевшие напротив нее, показывали без четверти двенадцать.
Оно бросилась к столу, быстро положила рисунок в папку, сняла трубку и принялась торопливо набирать номер.
– Здравствуйте. Это Пейшенс. Из художественного отдела. Мне нужен курьер, чтобы отнести... Но он должен был зайти ко мне в двенадцать часов! Нет, конечно, вы правы. Да я никого и не обвиняю, но...
Пейшенс уже была готова начать извиняться за чью-то ошибку, но сама вовремя заметила это и остановилась. Она снова посмотрела на часы, тяжело вздохнула и сказала:
– Ну ладно. Что же? Почему бы мне просто не отнести все самой? Да?
Она поборола желание бросить трубку (ведь все равно это ничего не изменит), схватила свою папку и сумочку и побежала вниз, в вестибюль.
Фабрика, выпускавшая косметику, располагалась в довольно глухом районе города. Она стояла на берегу реки, очень высоком и почти отвесном. Это было на редкость унылое место. Общая атмосфера запустения усугублялась темными клубами дыма, которые поднимались из грязных труб, высившихся над пятью-шестью низенькими строениями. Здесь-то и создавались чудеса, которыми так гордился Джордж Хедар. Пейшенс всегда видела особый, почти символический смысл в том, что косметику, которая, по общему мнению, должна делать людей красивее, выпускают в таком мрачном, нагоняющем тоску месте. Художница пробежала мимо вывески со старой эмблемой компании и направилась к одному из странных, не поддающихся описанию зданий, больше всего напоминавшему склад. Она подошла к двери с надписью «Копировальный центр» и подергала за ручку.
Все закрыто.
Пейшенс посмотрела на часы.
Полночь.
– О, только не это! – застонала она и снова постучалась в огромную железную дверь. Тишина. Она постучалась еще громче. Ничего. Она вытянула шею и заглянула в грязное окошко: внутри горел свет, но никого не было видно. Пейшенс снова принялась колотить кулаком в дверь.
– Пожалуйста! Ну пожалуйста! Если есть кто-нибудь! Впустите меня! Пожалуйста!
Никакого ответа. Она отошла немного от входа и стала всматриваться в окна второго этажа.
– Эй! – крикнула она. – Кто-нибудь!
Ни звука. Пейшенс даже топнула ногой с досады и побежала вокруг здания, надеясь обнаружить другую дверь. В дальнем конце фабрики она заметила свет, хотя горел он только на верхнем этаже. Пейшенс бросилась туда. Она бежала, все время спотыкаясь о груды битого кирпича и другой промышленный мусор – мотки ржавой проволоки, битые стекла, груды поломанной техники. Чего- чего, а мусора здесь было достаточно: какие- то разбитые стеклянные колбы, кучи пластмассовых баночек без этикеток, совсем как та, которую все время таскала с собой Сэлли. Пейшенс ни на что не обращала внимания: она вглядывалась в грязные окна и дергала закрытые двери.
Но наконец ей все-таки удалось найти одну незапертую.
– Слава богу! – облегченно вздохнула она, распахнула дверь и вошла внутрь.
– Э-э... Есть здесь кто-нибудь?
Ее голос раскатился зловещим эхом по пустому томному помещению. Высоко над головой, у самого потолка, сплетались в сложный узор вентиляционные трубы. Какие-то огромные трубы лежали прямо на полу. От них поднимались струйки пара и шел слабый, но очень неприятный запах. Около двери висела табличка с надписью: «Корпорация Хедара: научно-исследовательский отдел».
Пейшенс осторожно пробиралась сквозь этот лабиринт, старательно оберегая свою огромную папку от соприкосновения с горячими трубами. Тишина действовала угнетающе, да еще эта темень. Несчастная художница завернула за угол и с облегчением увидела вдалеке слабый свет – наверное, чей-нибудь кабинет.
– Видимо, еще кто-то, кроме меня, допоздна сидит на работе, – отметила она про себя, пытаясь хоть как-нибудь приободриться, и, все ускоряя шаги, пошла на свет.
Однако ее воодушевлению скоро пришел конец: она услышала обрывок разговора, происходившего за дверью, к которой она так спешила.
– Вы не слушаете меня!
Гидом с экраном стоял приземистый мужчина и гневно размахивал руками. Это был доктор Иван Славицкий, руководитель научно-исследовательского отдела компании. Комната, где он находился, была совсем не кабинетом, а главной научно-исследовательской лабораторией. Здесь единовластно правил Славицкий – это была его территория, его королевство. Если он и пускал сюда кого-нибудь, то с большой неохотой и лишь при каких-то особенных обстоятельствах.
Это был, конечно, не тот случай.
– Управление по контролю за продуктами и лекарствами одобрило наши пробные образца, они ничего не обнаружили, – Славицкий нагнулся, так что в голубоватом электрическом свете экрана можно было различить темные круги под его глазами. По экрану металось несметное количество каких- то непонятных существ разной формы и цвета – красные, черные, бирюзовые. Это были компьютерные изображения живых бактерий – точно так же они бы выглядели под электронным микроскопом. – Мне все равно, если эти идиоты не заметили ни головных болей, ни тошноты, ни обмороков. Я могу смириться с такими побочными эффектами. Конечно, мы должны поддерживать потребительский спрос. Я могу смириться и с тем, что это средство вызывает привыкание. Однажды попробовав его, будешь пользоваться им и дальше. Двадцать пять процентов потребителей сами почувствуют все эти симптомы года черев два, после того как начнут примечать крем. Но то побочное действие, которое мы обнаружили теперь, в результате последних, самых тщательных исследований... Нет, я не могу превращать людей в монстров – и спокойно при этом спать.
Он указал на монитор. На экране появились женские лица, на которые нельзя было смотреть без ужаса: кожа слезала с них так, словно она просто таяла.
– Это последнее побочное действие... Я не могу спокойно жить, превращая людей в монстров.
Кто-то нетерпеливо фыркнул в глубине лаборатории – там, куда не доходил свет, где нельзя было ничего различить. Доктор Славицкий посмотрел на человека, стоявшего в тени, и утвердительно кивнул головой.
– Ну да, я думал, что смогу, – тихо сказал Славицкий, – я был уверен, что смогу. Но я не... Я уже больше не уверен...
Пока шел этот разговор, Пейшенс подошла к лаборатории, ее маленькая, хрупкая фигура была едва заметна в темноте. У самого входа художница беспокойно огляделась: ее тревога все возрастала. Дверь была чуть- чуть приоткрыта. Когда Пейшенс подошла к ней вплотную, она услышала тихий мужской голос, повторявший одну фразу:
– Больше не уверен... не уверен...
Могло показаться, что человек за дверью просто разговаривает с самим собой.
Пейшенс остановилась. Она уже подняла руку, чтобы тихонько постучаться, но почему-то передумала. Вместо этого она приоткрыла дверь и быстро скользнула внутрь. Впрочем, несмотря на поспешность, она успела заметить металлическую табличку, висевшую на двери: «Доктор Иван Славицкий».
– Мы запускаем производство на следующей неделе, – послышался другой голос. – Пути назад нет, доктор. Возвращаться некуда.
Со своего места Пейшенс могла различить лишь силуэт говорившего. Гость доктора Славицкого сидел так, что свет монитора падал на него сзади и не освещал лица. Но Пейшенс и не интересовалась этим незнакомцем, она вглядывалась в экран, пытаясь понять, что это за меняющие форму капельки и суетливые тени, но внезапно изображение изменилось. С экрана исчезли все эти увеличенные бактерии. Вместо них появилось лицо пожилой женщины: все в морщинах, мешки под глазами, обвисшая кожа.
Пейшенс завороженно наблюдала за тем, как стало изменяться женское лицо: морщины разгладились, обвисшая кожа подтянулась, стала молодой и упругой. Сероватый цвет лица сменился на розовый. Лицо стало просто безукоризненным. Пейшенс затаила дыхание: на мгновение ей показалось, что эта красивая молодая женщина, с девственной, сияющей кожей, смотрит прямо ей в глаза и вот-вот откроет рот, чтобы поделится с ней секретом своей красоты.
Но затем, так же быстро, как и помолодела, женщина изменилась еще раз. Все черты лица напряглись, оно приняло суровое выражение и продолжало меняться, становясь с каждым мгновением все более отталкивающим. Кожа вокруг рта съежилась, обнажились десны и сероватые зубы. Казалось, что ее лицо опалило огнем: оно сморщилось и почернело. Той прекрасной молодой женщины, которую только что видела Пейшенс, уже не было. Вместо нее на Пейшенс с экрана смотрело нечто, скорее напоминающее череп, – с широко открытыми, пустыми, ничего не видящими глазами и напряженной, безгубой усмешкой. Не лицо, а череп, высохший и безжизненный, как шкурка цикады.
– Ой!
Пейшенс вскрикнула и инстинктивно отшатнулась от экрана, хуже того, при этом она еще и задела стол. Он ударился о стену и страшно загрохотал.
– Кто там? – голос доктора Славицкого грозно раскатился по лаборатории. – Кто это?
Пейшенс уже открыла рот, чтобы ответить, но тут, при свете экрана, завидела перекошенное от ярости лицо Славицкого. Тихонько вскрикнув, она развернулась и бросилась вон. Поняв по звукам, что непрошеная гостья убежала, Славицкий схватил телефонную трубку, набрал номер и что-то резко приказал своему собеседнику.
– Я ее вижу, – ответил хриплый голос на другом конце трубки, и ученый положил трубку.
Пейшенс что было сил бежала по коридору, сердце едва не выпрыгивало у нее из груди.
– Только бы выбраться, только бы выбраться!
Она повернула за угол – и вдруг увидела, что наружная дверь медленно открывается. Она замерла и быстро спряталась обратно, однако успела заметить входящего в дверь высоченного мужчину с пистолетом в руках. Он смотрел в сторону лаборатории, туда, где стояла Пейшенс. Девушка оглянулась и увидела, чти из лаборатории выбежал еще кто-то и уже приближается к ней. Она, не задумываясь, быстро метнулась в первый попавшийся коридор.
– Сюда, – прошептал Армандо, тот, что пришел снаружи.
Уэсли, его напарник, молча кивнул, и они свернули в тот коридор, куда скрылась Пейшенс. Выследить жертву им было нетрудно: ее выдавал звук шагов.
Пейшенс, не помня себя от ужаса, бежала по темному коридору. Она испуганно оглядывалась по сторонам, ища хоть какой-нибудь выход, и уже почти отчаялась найти его, как неожиданно заметила дверь. Это оказался вход в комнату, большую и еще более темную, чем тот коридор, по которому Пейшенс бежала. Звук шагов за ее спиной становился все громче: преследователи нагоняли ее. Нельзя было терять ни секунды. Она вбежала в открытую комнату. Это был склад: кругом стояли коробки, наполненные продукцией «Фабрики Красоты», целые горы деревянных ящиков, набитых косметикой. Пейшенс пробиралась между ними, стараясь как можно меньше шуметь, но все равно звук ее шагов звонким эхом отдавался от высокого потолка. Наконец, совсем выбившись из сил, она спряталась за очередной грудой коробок, прижалась к полу, чтобы быть менее заметной, и замерла в ожидании своей судьбы.
В дверях показались две едва различимых в темноте фигуры.
– Выходите отсюда! – тихо и мягко позвал Уэсли. – Все нормально. Мы лишь зададим вам несколько вопросов.
Пейшенс затаила дыхание и ничего не ответила, а лишь еще больше втянула голову в плечи.
– Все хорошо, вы слышите? Просто выходите отсюда, – повторил Уэсли почти умоляющим голосом. – Не волнуйтесь...
На этот раз его слова показались Пейшенс более убедительными – она встала и вышла из своего укрытия.
– Извините, – сказала она, слабо, застенчиво улыбаясь. – Я, видимо, зашла куда-то не туда. Я ищу…
Вдруг раздался выстрел.
Оглушенная его звуком, Пейшенс пригнулась, и очень вовремя: пуля попала в ящик за ее спиной. В разные стороны полетели осколки и брызги какой-то жидкости, скорее всего какого-нибудь лосьона. Не помня себя от ужаса, Пейшенс бросилась вон.
– Идиот! –Уэсли схватил своего напарника за руку (его буквально трясло от гнева, но он все-таки не забыл позаботиться о том, чтобы пистолет Армандо не был направлен на него). –Ты соображаешь, что ты делаешь?
– Ты мне не указывай! – крикнул тот в ответ и бросился вслед за убегающей женщиной. Уэсли на секунду задержался. Он достал из кармана сотовый телефон и лишь тогда последовал за напарником.
– Господи! Да что же это такое? – причитала на ходу Пейшенс.
Она, не останавливаясь, оглянулась назад, все еще не в состоянии поверить, что происходящее с ней – действительно правда. Впереди маячила еще одна открытая дверь. Пейшенс вбежала в нее и оказалась в очередной комнате, очень похожей на предыдущую – такая нее большая и темная. Здесь хранились трубы, баки, еще какое-то непонятное зловеще поблескивающее оборудование – все металлическое. Вторая пуля отскочила от пола. Пейшенс спряталась за один из баков, настороженно прислушиваясь к звукам погони. Наконец она смутно разглядела фигуру своего преследователя всего в нескольких метрах от себя.
«Что же теперь?» – подумала она в отчаянии.
Рядом с баком лежала металлическая коробка, набор для оказания первой помощи. Пейшенс, как можно тише, взяла эту коробку, сосчитала про себя до пяти и швырнула ее что было сил. Жестянка ударилась о металлический бак. В комнате снова раздались пистолетные выстрелы, но Пейшенс там уже не было: она выбежала в другую дверь.
Она слышала, как сзади, продолжая стрелять, что-то злобно кричит Армандо. И тут коридор совершенно неожиданно кончился. Впереди была винтовая лестница, и вела она вниз. Деваться было некуда, и Пейшенс принялась спускаться, через несколько минут она оказалась в самом центре лабиринта из металлических мостиков и переходов. Внизу, под ними, стояло несколько открытых резервуаров, в таких обычно готовят цемент. Они были наполнены какой-то темной жидкостью. Здесь очищались сточные воды – отовсюду слышался звук капающей и текущей воды. От контейнера к контейнеру шли огромные трубы, все они, в конечном счете, вели к одной и той же стене, покрытой металлической решеткой и целой сетью переплетающихся труб. Отсюда начиналось несколько тоннелей, в человеческий рост или немножко больше, все они вели куда-то наружу, и по всем текла черная сточная вода.
Пейшенс осторожно перебиралась по металлическим мостикам, но вот мостик кончился, и она уперлась в противоположную стену. Дальше идти некуда! Но нет, рядом висела железная лестница. Что ж, выбора нет. Она схватилась за лестницу и начала спускаться вниз.
Вдруг мостик над ее головой задрожал. Пейшенс оглянулась и увидела своих преследователей, только что одолевших винтовую лестницу – ту самую, по которой минуту назад спускалась Пейшенс. Они были так близко, что она даже смогла разобрать, что говорит по телефону тот, что повыше, Уэсли.
– Она спустилась вниз, туда, где очищают сточные воды. Армандо тут пострелял немножко... Да, я знаю, знаю. Она может быть и тобой из этих труб...
Он посмотрел вниз, на лабиринт труб и контейнеров, и добавил:
– Мы даже не знаем, кто она такая и что она слышала...
Он выслушал ответ, повесил трубку и, вздохнув, обернулся к Армандо.
– Хорошо, пусть будет по-твоему, – примирительно сказал Уэсли. – Закрывай шлюзы.
Пейшенс уже спустилась на пол. Стараясь не шуметь, она соскочила с железной лестницы и побежала к самому большому тоннелю. Он оказался настолько высоким, что Пейшенс легко поместилась там в полный рост. Она бежала по этой трубе, не обращая внимания на зловонную воду, плескавшуюся у нее под ногами. От запаха химикатов и гниющей воды нечем было дышать. Стены были усеяны пятнами черной гнилой плесени. Наверное, плесени, а может быть, и чего-нибудь похуже. Пейшенс бежала, дрожа от страха, и заботилась только о том, чтобы не упасть на этом скользком полу.
Не прошло и нескольких минут с тех пор, как Пейшенс забралась в трубу, как сзади раздался какой-то странный металлический звук, а затем послышались звуки куда более зловещие – это скрипели, закрываясь, какие-то огромные клапаны. Пейшенс побежала еще быстрее. От долгого бега она уже едва дышала. Казалось, что еще немного, и она потеряет сознание. Скрежещущий звук сменился шумом, доносившимся откуда-то издалека, словно из самых недр фабрики. Внезапно Пейшенс окатила волна холодного воздуха, слоимо вздохнуло какое-то огромное чудовище. Напор воздуха становился все сильнее. Пейшенс едва шла вдоль самой стены тоннеля. Чтобы не упасть, она прижималась к скользкой, отвратительной поверхности сточном трубы.
Бежать было уже слишком трудно. Пейшенс, напрягая последние силы, старалась идти как можно быстрее: впереди ее ждало спасение. Но вдруг, вскрикнув от ужаса, она остановилась.
Она добралась до конца тоннеля и увидела, что же ее ждало на самом деле. Впереди ничего не было – только пустое черное небо. Где-то далеко внизу яростно ревела река. Пейшенс перевела дыхание и бросилась обратно в трубу. Однако не успела она сделать и нескольких шагов, как оглушительный, все приближающийся рев заставил ее вновь повернуться к выходу.
Огромный поток воды вырвался из тоннеля и сбил Пейшенс с ног. Она не могла убежать (куда ей было бежать?), она не успела даже набрать воздуха. Вода накрыла ее, как накрывает лавина в горах – неумолимая и вселяющая ужас. Поток черной воды устремился наружу, прямо в бушующую реку, и повлек за собой Пейшенс.
Она закричала, но шум реки заглушил ее голос. Вокруг вздымались, сталкивались и снова падали волны ледяной воды. Пейшенс попыталась плыть к берегу, но поток воды, все еще лившейся из трубы, вновь вынес ее на середину реки. Она отчаянно молотила руками по воде, пытаясь выбраться из безумствующего потока, но тщетно: течение было слишком сильным. Вода затекала в нос и в рот, Пейшенс отплевывалась и судорожно ловила воздух ртом. Но понемногу она ослабла и совсем перестала сопротивляться. Руки бессильно замерли, и поток понес ее безжизненное тело дальше.
Постепенно волны улеглись, исчезла белая пена, и бушующая река незаметно превратилась в большой спокойный неглубокий пруд. Сероватый лунный свет, струившийся с небес, едва освещал бледные облака. Мертвое тело Пейшенс лежало в воде у небольшой скалы. Вот где ей привелось обрести вечный покой, в глухом углу какого-то огромного болота, где даже не живет никто. Ни одного живого существа. По крайней мере, ни одного человека.
Чахлый камыш и осока – вот все, что можно было здесь найти. Их сухие листья тихо шуршали на ветру. На поверхности воды – бледно-зеленые водоросли: они только жиреют от сточных вод, которые выбрасывает фабрика Хедара. В воздухе – слабый запах химикатов, от воды, скопившейся в ямках и углублениях, поднимаются струйки белого зловонного пара. В такой-то луже и остался лежать труп Пейшенс: ее покрытая синяками, израненная рука запуталась в зарослях гниющих водорослей.
Хотя это болото и казалось пустынным, оно оказалось далеко не самым тихим местом. Внезапно раздался и стал постепенно нарастать звук, совсем не похожий на шуршание осоки. Это был вой – не человеческий, но полный настоящего горя. Он то переходил в дикий визг, то затихал и начинался снова: тихий надрывающий сердце звук становился все громче и громче и сменился отчаянным воплем.
За первым криком последовал второй, затем еще один и еще. Ночной воздух уже просто звенел от пронзительных, ни на минуту не прекращающихся воплей миллионов невидимых плакальщиков. Стебли болотных трав задрожали: между ними пробирались чьи-то тени; сперва всего несколько, потом все больше и больше, пока все болото не наполнилось маленькими юркими тенями.
Кошки. Несколько десятков кошек.
Да нет, намного больше. Может быть, несколько сотен. Земля вокруг озера стала напоминать шевелящийся меховой ковер. Черные, серые, рыжие, полосатые, пятнистые, персидские, сиамские, русские голубые, гималайские, бирманские и просто бродячие кошки, котята и старики – все услышали зов, на который не могли не прийти. Все были здесь, все откликнулись на зов.
Бесшумные, как ветер, они приблизились к неподвижному телу, лежащему в воде у самого берега. Кошки не дотронулись до трупа: они не едят мертвечину, другое дело, если добыча еще жива, ведь с ней тогда можно поиграть.
Вместо этого они сели вокруг, насторожив ушки и зловеще сверкая глазами. Все эти желтые, зеленые, голубые и золотистые глаза были устремлены на тело Пейшенс Филлипс. Кошки ждали.
Им было приказано прийти. Теперь они ждали ту, что позвала их сюда.
Луна стала светить ярче. Ее серебряный свет коснулся лица умершей женщины, придал чуть голубоватый цвет ее спутанным волосам и разорванной одежде.
Может быть, внезапный ветерок донес до собравшихся кошек какой-то звук или запах и предупредил их, а может быть... Впрочем, все равно: все они, как одна, повернули головы, так как к ним приближалась повелительница.
Это была May. Ее голова была низко опущена, а хвост выпрямлен. Она кралась на полусогнутых лапах между стеблей камыша, как будто выслеживая добычу. Темные и светлые пятна на ее шкуре переливались в лунном свете, так что могло показаться, что это мечутся чьи-то быстрые тени. Мау направилась прямо к телу Пейшенс, кошки расступились, чтобы дать ей дорогу. Все они молчали и не спускали с Мау своих узких зрачков – черных дыр в косине и псом пространстве их сияющих глаз.
May осторожно вышла на грязный берег, туда, где кончалась осока, где лежали длинные водоросли и плескалась черная вонючая вода. Кошка прижалась к земле и бесшумно перепрыгнула на грудь умершей женщины. Тело Пейшенс слегка закачалось на волнах. Глаза были открыты, но безжизненны, как два серых камешка, и уже ничего не видели. В спутанные волосы вплелись черные водоросли. Из многочисленных порезов и ран сачилась кровь, темная, как вода, в которой лежал труп. На распухших губах сидели комары. May зашипела на гнусных насекомых и одним взмахом лапы согнала их.
Затем она ласково, с осторожностью матери, целующей на ночь своего ребенка, склонила голову и, ткнувшись носом в запекшиеся губы Пейшенс, лизнула их своим маленьким розовым язычком. Потом она стала лизать ее щеку. Кошка вылизывала Пейшенс, словно это был любимый котенок, а не мертвая женщина. Исчезли грязь и кровь. Стала видна кожа, но не посеревшая кожа трупа, а теплая, розовая кожа живого человека. Кошка потерлась мордочкой о шею Пейшенс, подняла голову и посмотрела ей в глаза.
Луна скрылась за облаком. Было мгновение, когда могло показаться, что в кошачьих глазах горит настоящий огонь. Они светились, как две свечки. Луна снова выглянула из-за облака, белая и холодная, и осветила лицо Пейшенс – ее глаза были все так же открыты, но это были уже не мертвые глаза.
Их зрачки мгновенно расширились, а затем так же быстро сузились, став не больше кончика булавки или макового семечка, мгновение спустя эти точечки вытянулись – и на какую-то долю секунды в изумрудно-зеленых женских глазах, смотревших на луну, появились настоящие кошачьи зрачки. May пристально следила за всем, что происходило с лицом Пейшенс. Могло далее показаться, что кошка улыбалась.
«Бастет, защити меня… Защити меня, как защищает мать своих детей, ведь ты, давшая жизнь своим детям, всегда защищала тех, кто обращался к тебе за утешением и помощью...»
Слова падали в тишину ночи, как камни падают в глубь пруда. Голос, который произносил их, журчал в ушах Пейшенс, успокаивал и ободрял ее.
«Где же я слышал этот голос?» – думала Пейшенс в полусне. Но тут она услышала и другие голоса, – голоса, которые она уже вспоминала. Детские голоса пели высоко и тонко: «Притворись, что умерла, притворись, что умерла». А потом раздался хриплый мужской возглас: «Не вернешься никогда!»
Пейшенс вздрогнула и застонала. Перед ее глазами, как наяву, возник скарабей, сделанный из золота и изумрудов, а затем она увидела песочного цвета здания, белый дым и женщину. Незнакомка поворачивается, чтобы посмотреть на нее, на Пейшенс. Они очень похожи: она такая же высокая и темноволосая. Но лицо, которое видит ошеломленная Пейшенс, нисколько не похоже на ее лицо. Это даже не лицо, а кошачья морда с золотистыми изумрудно-зелеными глазами и острыми, как шипы, зубами.
Пейшенс вскрикнула и села. Ее руки тут же увязли в грязи. От одежды почти ничего не осталось: она болтается, как какая-то тряпка или случайно приставшая мокрая водоросль. Пейшенс удивленно смотрит на лохмотья, в которые превратилась ее блузка, на свою перепачканную грязью руку. Она едва стоит на ногах, но все-таки поднимается и выходит из зловонной воды на то, что только в этом болоте можно назвать твердой землей. Ночной ветерок покачивает камыш и сухие стебли осоки. Откуда-то издалека доносится тихое кошачье мяуканье.
Но от огромной стаи кошек не осталось и следа; и конечно, Пейшенс даже не пришло в голову искать их. Она не помнила о том, как сотни внимательных кошачьих глаз смотрели на нее; не помнила о своих приключениях на фабрике Хедара; не помнила, как поток воды вынес ее из трубы прямо в бушующую реку.
Она не помнила ни о том, что умерла, ни о том, кто и как вернул ее к жизни, не помнила, почему она оказалась в этом странном месте, которого она прежде никогда не видела, в болоте на окраине спящего города. Она растерянно покачала головой и открыла рот, чтобы высказать свое недоумение.
Но единственным звуком, разорвавшим тишину, было сдавленное кошачье мяуканье. Пейшенс испуганно закрыла рот и обернулась посмотреть, кто это так жалобно кричит.
Она ожидала увидеть кошку, но как раз кошки там и не было. Вместо этого она увидела два чьих-то глаза, смотрящих на нее из травы, – маленькие блестящие красные глазки с темно-красной обводкой вокруг. Мышь. Пейшенс зашипела. Махнув маленьким хвостиком, мышь исчезла в зарослях, но ее запах остался. Пейшенс облизнула губы и подняла голову, чтобы осмотреть местность.
Кругом были чьи-то глаза, тысячи глаз – красные искорки в траве и в кустах: полевки, спящие воробьи, лягушки, водяные змеи, сверчки, сороконожки, землеройки и белки. Пейшенс почувствовала, как рот наполняется слюной от одной только мысли о всех этих спрятавшихся животных, она уже направилась к этим светящимся в темноте искоркам, как ее отвлек неожиданный звук. Она молниеносно повернула голову и заметила кузнечика, усевшегося на кончик травинки. Насекомое двигалось – и травинка качалась. Пейшенс слышала, как о тоненький стебелек скребутся шесть малюсеньких лапок. Она слышала миллионы звуков, о существовании которых прежде даже не догадывалась. Она глубоко вздохнула и подняла голову вверх. По небу, на мгновение закрывая луну, проносились темные тени. Ветер шумел так громко, что Пейшенс даже поморщилась и повернула голову, чтобы звук был не таким резким. Плавным движением, словно всегда ходила на четырех лапах, она опустила руки на землю и побежала сквозь высокие стебли осоки – так быстро и легко, что трава почти не колебалась от ее движений.
Ей пришлось пробежать не меньше километра, прежде чем кончилось болото, но Пейшенс больше не мерила расстояния километрами. Она знала только, что отвратительный запах испорченной воды, гниющих растений и миллионов маленьких живых существ сменился совсем другим – холодным, мерзким запахом ржавого железа и разлитого машинного масла, вонью от гниющих отбросов. Она даже сморщила нос от отвращения, когда подошла к железному забору. Пейшенс шла как настоящая кошка (теперь у нее было не две ноги, а четыре лапы) и не обращала внимания ни на острые камешки, ни на битое стекло, хотя и ладони и ступни у нее уже были ободраны. В заборе была дырка, и она легко проскользнула в нее.
Тут же раздался взрыв яростного лая. Пейшенс испуганно огляделась и зашипела: две огромные, грозные собаки соскочили с груды старых машин. Псы кинулись к ней, скаля свои желтые клыки и бешено лая. Пейшенс ничего не оставалось, как только спасаться бегством. Она вскочила на ноги и как ветер пронеслась мимо свалки старых автомобилей, перескочила через груду разбитых бутылок, зацепилась краем разорванной одежды за колючую проволоку. Собаки с диким лаем бежали вслед за ней, их отделяло от Пейшенс не больше двух метров, а она уже тяжело дышала. Камешки и стекла летели из-под ее голых ног прямо им в морды. Псы лаяли все яростнее. Они были настолько близко, что до Пейшенс долетали брызги слюны и резкий запах их голода и инстинктивной злобы. Впереди показался еще один железный забор. Высокий, не меньше трех метров, а может быть, все четыре. Собаки торжествующе завизжали, предвкушая, как вот-вот растерзают свою жертву.
Но Пейшенс уже не было. Она легким прыжком оторвалась от собак и, буквально выскользнув из их зубов, взобралась по забору метра на два. Пока они выли и метались из стороны в сторону, она добралась до вершины забора и на мгновение задержалась там, насмешливо поглядывая на своих беспомощных преследователей. Затем стала спускаться на другую сторону–вниз головой, как делают все кошки. Наконец Пейшенс была на земле. Она бросила на собак, оставшихся по ту сторону забора, еще один насмешливый взгляд и затерялась в переплетении городских улиц, став совершенно незаметной в редеющем сумраке.
Нет разницы, умереть или погибнуть.
Было уже утро, когда Пейшенс добралась до дома. Впоследствии она уже не могла вспомнить, как нашла дорогу. Может быть, она возвращалась, как возвращаются все потерявшиеся кошки, – их ведет инстинкт, удача и почти мистическое знание того, когда и куда нужно повернуть, по какой улице идти, а по какой нет. Ведь потерявшиеся кошки в конце концов всегда приходят домой.
Пейшенс это тоже удалось. Разве что она оказалась не с той стороны – не внутри, а снаружи. Она стояла в заброшенном дворике позади дома и с самым невозмутимым и решительным видом смотрела на ведущую вверх пожарную лестницу. Небо уже светлело. Раздавались первые, еще очень слабые звуки, говорившие о том, что вот-вот начнется новый день: по близлежащим улицам проехало несколько машин, скворцы дрались из-за разбросанного на земле мусора, по карнизу пробиралась одинокая крыса. Пейшенс внимательно следила за ней и отвела глаза только тогда, когда крыса совсем исчезла из виду, лишь после этого она принялась обдумывать, как же ей вернуться домой.
Пожарная лестница висела метрах в трех от земли, больше всего напоминая обломок давно разобранных лесов. Слишком высоко для Пейшенс: ей не достать, да и никто не смог бы...
Но Пейшенс смотрела вверх совершенно спокойно. Нисколько не сомневаясь в своих силах, она отступила от стены на несколько шагов так, чтобы можно было разбежаться, – разбежалась, подпрыгнула и ухватилась за нижнюю ступеньку лестницы, раскачалась, подтянулась и забралась вверх по лестнице. Легкий прыжок – и она стоит на своем окне.
Вот здесь она на некоторое время задержалась. Солнце еще не добралось до этого окна – и стекло превратилось в темное зеркало. В нем отражалось чье-то лицо. Пейшенс удивленно посмотрела на это отражение и нахмурилась, не узнав в нем себя. Отражение нахмурилось в ответ. Пейшенс наклонилась к стеклу, словно загипнотизированная собственным отражением. Она все еще не могла поверить, что это и есть она.
«Кто это?»
Но за этим вопросом таился другой, более важный:
«Кто я?»
Пейшенс стерла грязь со лба и обвела пальцем глаз: на перепачканном и запыленном лице появилась длинная черная линия, придавшая глазу что-то восточное. То же самое она сделала и со вторым глазом и одобрительно посмотрела на свое отражение, затем облизана руку и пригладила растрепанные, спутавшиеся волосы. Еще раз удовлетворенно взглянув на отражение в зеркале, она размахнулась что было сил и разбила окно.
Осколки дождем посыпались вниз, во дворик, но Пейшенс даже не стала на это смотреть. Она была уже внутри. Потягиваясь и зевая, она оглядывала свою квартиру довольными сонными глазами.
Трудная была ночка. Наконец-то дома.
Время шло. Лучи солнца добрались до окна Пейшенс и сквозь разбитое стекло проникли внутрь, упали на паркет и поползли дальше. На книжном шкафу, в том самом уголке, куда всегда по утрам падали теплые солнечные лучи, довольно посапывала во сне Пейшенс. Она, свернувшись клубочком, лежала на скомканной ночной рубашке. Видимо, спать в ней показалось неудобным. Ее лицо было несколько чище, чем когда она только пришла, а грязь с рук и ног была уже почти совсем смыта.
Она спала так крепко, так глубоко погрузилась в свои странные сновидения, что даже не расслышала, как в комнате зазвонил телефон. Когда этот звук все-таки достиг ее спящего сознания, уже включился автоответчик.
Пейшенс села, ударилась головой о потолок и от неожиданности, как мешок, свалилась со шкафа.
Ничего не понимая, она посмотрела вверх, на шкаф, где только что лежала.
«Что за бред? Что со мной происходит?»
Пейшенс перевела глаза на телефон и тут только заметила, что мигает лампочка автоответчика. Она включила его, и комнату наполнил встревоженный голос Сэлли:
– Пейшенс, ты где? Хедар в бешенстве. И Том уже звонил. Он сказал, что ты не пришла на свидание. Пейшенс, я правда очень волнуюсь. Позвони мне, пожалуйста. Что с тобой? Что-нибудь случилось?
На этом сообщение обрывалось. Пейшенс застонала и, не в состоянии ничего понять, огляделась вокруг.
– О, если бы я сама знала, – сказала она вслух. – Но я же ничего не помню...
Тогда-то она опять и услышала тихое, жалобное мяуканье. Этот звук она тут же узнала. Пейшенс оглянулась и увидела, что на комоде сидит May и с самым невинным видом вылизывает себе лапку.
– Это ты! – вскрикнула Пейшенс. – Неужели... неужели все это натворила ты?
Ома подошла к кошке и осторожно, но решительно взяла ее за ошейник. На нем висел медальон: «Если вы нашли эту кошку, верните ее Офелии Пауэрс». Далее был указан адрес. В одном из новых, недавно заселенных районов. Пейшенс запомнила адрес, затем осторожно взяла кошачью морду в руки и посмотрела в спокойные золотисто-зеленые глаза.
– Ты, киска, такая странная. Я не понимаю, в чем дело... Может быть, просто я схожу с ума, – сказала Пейшенс (кошка с невозмутимым, ничего не понимающим видом смотрела на нее). – Не важно. Что-то здесь определенно происходит, и мне кажется, что ты в этом виновата. Тебе пора домой. Иди. Сейчас же.
Найти дом Офелии Пауэрс было совсем несложно. Это было единственное строение на пять кварталов вокруг, которое можно было назвать домом, – трехэтажный особняк в викторианском стиле, ветхий, но совершенно очаровательный, спрятанный, как засушенный цветок между страниц книги, между огромными небоскребами из стекла и металла, в которых жили и работали молодые финансовые магнаты. Пейшенс уверенно подошла к этому дому. Кошку она держала на вытянутых руках, словно это было не маленькое живое существо, а какая-то опасная железяка. Она позвонила в дверь и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока ей не открыли.
– Здравствуйте, – начала Пейшенс решительным голосом. – Вы Офелия Пауэрс? Видимо, я нашла вашу кошку, и даже, честно говоря, не один раз. Я сняла ее с карниза, и теперь она все время ходит за мной.
Она протянула кошку женщине, стоявшей на пороге. Женщине было лет сорок пять. Она была одета в длинную блузку с замысловатой вышивкой, узкие джинсы и замшевые ботинки. Волосы были заплетены в маленькие косички, на голове – яркая повязка. Довольно крупные, но тем не менее красивые черты лица: глубоко посаженные глаза, широкие скулы, большой рот, крепко сжатые губы. Она преспокойно взглянула на кошку, которую Пейшенс ей протягивала, но даже не шевельнулась.
– Будет вернее сказать, что это она вас нашла, – наконец нарушила молчание хозяйка. Пейшенс удивленно посмотрела на нее. Офелия Пауэрс все так же невозмутимо продолжала рассматривать свою гостью. Потом она удовлетворенно кивнула, распахнула дверь пошире и сказала: – Думаю, вам нужно зайти ко мне.
– Ох, я не могу, – начала отказываться Пейшенс, хотя всю ее решительность как ветром сдуло. – Спасибо, но я опаздываю на работу, и если...
Но Офелия Пауэрс уже скрылась внутри, оставив Пейшенс с кошкой на руках на пороге перед широко распахнутой дверью.
Мгновение поколебавшись, Пейшенс покорно вздохнула и последовала за хозяйкой, пробормотав вполголоса:
– Ну ладно. Только на минутку, а потом на работу.
Внутри царил радостный, праздничный хаос: висели японские колокольчики, ветки растущих в горшках пальм были увиты гирляндами китайских фонариков, пышно цвели кактусы и орхидеи. На полу – старинные восточные ковры, на стенах–яркая современная живопись. Везде экстравагантное смешение старинной и современной мебели – кресла XVIII века рядом с обычным шезлонгом, буфеты из резного дуба, в гостиной простенький, потрепанный французский диван, обитый полинявшей голубенькой тканью.
И повсюду были кошки. Пейшенс пыталась считать их, но вскоре бросила это бессмысленное занятие: их было слишком много. Пока она шла по коридору в гостиную, то встретила не меньше пяти штук. Они, видимо, вышли ее поприветствовать. Они ходили вокруг нее, терлись об ноги и мурлыкали. Пейшенс, расталкивая их и крепко прижимая к себе May, попыталась пройти дальше.
Отбиться от ласкающихся кошек было не так просто, а вот за May она боялась напрасно. Кошка не только не пыталась вырваться, она даже не пошевелилась, пока они не дошли до гостиной. Но едва Пейшенс зашла туда, как May соскочила с ее рук и с невозмутимым видом направилась к дивану, на котором сидела Офелия с двумя другими кошками на руках. Пейшенс даже не успела ничего сделать, так быстро все произошло. May, не обращая внимания на кошек, взобралась на спинку дивана и по-царски уселась там, оглядывая комнату так, словно это было ее королевство.
– Полночь, – сказала Офелия и указала Пейшенс место рядом с собой.
– Что, простите? – переспросила та, неловко присев на краешек дивана.
У ее ног опять вертелись какие-то кошки. Кошки были везде. Они дремали на подоконниках, сидели на книжных полках, на телевизоре, на компьютере. Офелия лениво поглаживала тех двух, что устроились у нее на коленях. У нее у самой глаза были как у кошки – немножко раскосые, внимательные и одновременно отрешенные, видящие все вокруг, хотя не смотревшие ни на что в отдельности.
– Это ее имя, – пояснила Офелия, показав на кошку, сидевшую сзади, на спинке дивана, и, протягивая Пейшенс чашку горячего чая, продолжила: – Полночь. Это египетская May – очень старая и очень редкая порода. Они были храмовыми кошками богини Баст, или Бастет. Бастет – покровительница кошек и женщин. Все May наделены особенной силой. Полночь тоже.
Пейшенс фыркнула:
– А, знаю-знаю. Умеет появляться ниоткуда, пугая людей до полусмерти? Исчезать без всяких на то причин, а потом снова возвращаться?
– Ну да, и это тоже, – улыбнулась Офелия.
Пейшенс устало покачала головой:
– Ох, у меня вчера был ужасный день. Я даже не могу вспомнить всего, что произошло. Куда бы я ни пошла, я везде встречаю вашу кошку, а всякий раз, как я ее встречаю, все идет шиворот-навыворот. Я встретила парня, который мне понравился, но так и не пришла к нему на свидание. Мне представилась возможность продвинуться на работе – и там все пошло прахом. Сегодня меня тоже ждет на редкость паршивый день. И думаю, не только сегодня. – Ее голос сорвался, и она виновато подняла глаза на Офелию: – Я... Вы простите меня. Я понимаю, что это не ваши проблемы. Я даже не знаю, зачем я вам все это рассказываю, просто...
Кошки все так же терлись мордочками о ее ноги, но Пейшенс больше не пыталась оттолкнуть их. Она поставила свою чашку на пол и, стараясь скрыть выступившие на глазах слезы, посмотрела на сидящих у ее ног кошек.
Старшая собеседница внимательно взглянула на гостью, словно желая что-то прочитать на ее лице, и мгновение спустя сказала:
– Все нормально. Можешь рассказать мне.
– Я не знаю... Я хочу сказать, что правда не знаю. Я пошла на фабрику, а потом... не знаю, что случилось потом. И как бы я ни старалась, не могу вспомнить.
Она замолчала, стараясь собраться с мыслями и восстановить в памяти хоть что-нибудь, но тщетно. Пейшенс бессильно покачала головой и встала:
– Мне пора на работу. Я действительно опаздываю.
Офелия дотронулась до ее руки:
– Не уходи. Постарайся рассказать мне, что произошло прошлой ночью.
– Простите. Я не могу…
«Потому что я опаздываю... – подумала Пейшенс. – Потому что мне страшно...»
– Хорошо. Но ты должна прийти ко мне и все рассказать, – сказала Офелия не терпящим возражений голосом. – В любое время. Я всегда дома.
Она наклонилась и легонько шлепнула кота, который принялся лакать чай из чашки Пейшенс.
– Сократ! Ему нельзя. От чая и кофе он становится раздражительным, – объяснила она гостье.
Пейшенс вежливо улыбнулась и направилась к выходу. Но прежде чем Пейшенс успела уйти, Офелия подошла к ночному столику и достала из его ящика небольшую деревянную коробочку. Она обернулась к Пейшенс – и их глаза встретились. Затем Офелия открыла коробочку, достала из нее маленький шарик из каких-то спрессованных зеленых трав и бросила его Пейшенс.
Не успев даже ничего подумать, Пейшенс поймала его на лету, поднесла к лицу и, глубоко вдохнув исходящий от него запах, блаженно улыбнулась: по всему телу прошла приятная дрожь и разлилось спокойствие. Но, внезапно вспомнив, где она находится, Пейшенс отвела руку от лица и с недоумением посмотрела на Офелию. Офелия по-прежнему не отрывала от нее своих больших, широко открытых глаз. Она наблюдала за Пейшенс, как врач наблюдает за новым пациентом.
– Кошачья мята, – просто сказала она и снова захлопнула коробочку.
Если утро этого дня получилось очень странным, то продолжение оказалось еще хуже. Оставив сообщение на автоответчике Джорджа Хедара, Пейшенс отправилась на работу. Было уже поздно. Очень поздно. Сэлли встретила ее встревоженным взглядом, Ланс тоже ничего не сказал, но показал ей листок бумаги, на котором было нацарапано: «У тебя неприятности. Большие неприятности». Приближаясь к своему рабочему месту, Пейшенс замедлила шаг. Но, несмотря на предосторожности, она все-таки слишком поздно заметила хорошо знакомую фигуру босса. Джордж Хедар, в шикарном костюме (на него, наверное, было потрачено больше, чем платили Пейшенс за месяц работы), стоял около ее стола и курил.
– В чем дело? Что вы вытворяете? – взорвался Джордж. Пейшенс молча прошла мимо него и села за свой стол.
– Вы так и не принесли новых эскизов! – продолжал кричать он. – Вы даже не знаете, где они сейчас находятся! И вы не знаете, где они, потому что, я цитирую, «не можете вспомнить»! Просто потрясающая безалаберность!
Пейшенс невозмутимо, не поднимая глаз, слушала его крики. Она рассеянно протянула руку за альбомом и карандашом и принялась что-то рисовать. Когда Джордж кончил свои напыщенные разглагольствования, Пейшенс, продолжая рисовать, переспросила:
– Что?
– Вы вообще меня слушали? – взревел Джордж.
Пейшенс отложила карандаш и подняла глаза на босса. Она немного подумала и ответила:
– Ну конечно, но не так внимательно, как вы сами себя слушали.
Внезапно во всем художественном отделе воцарилась мертвая тишина. За перегородкой Сэлли и Ланс обменялись испуганными взглядами. От гнева лицо Джорджа Хедара стало мертвенно-бледным, а на щеках выступили два красных пятна. Он уставился на Пейшенс, затем, едва контролируя свои поступки от ярости, выхватил у нее тот листок бумаги, на котором она рисовала. Это была карикатура на... него, и очень хорошая карикатура, он сразу себя узнал: с лица струился пот, а изо рта и ноздрей вырывались языки пламени и шел дым.
Не в состоянии вымолвить ни слова, действительно напоминая только что нарисованный портрет, он смотрел на Пейшенс Филлипс с таким выражением, словно мучительно пытался понять, как вообще кто-то посмел такое нарисовать, как посмела это сделать она, да еще здесь и сейчас. Наконец он скомкал бумажку и, сжав ее в кулаке, развернулся на каблуках и вылетел из-за ее перегородки.
Пейшенс посмотрела ему вслед, встряхнула головой и, как проснувшийся лунатик, внезапно поняла, где она и что наделала.
– Мистер Хедар! Постойте, пожалуйста! – крикнула Пейшенс, вскочив на ноги. – Я не знаю, что на меня нашло. Извините! Мне правда очень жаль.
Искренность ее тона заставила Хедара остановиться. Он обернулся и злобно посмотрел на Пейшенс:
– Вам жаль? И это все? Так позвольте, я вам объясню, мисс Филлипс: просто сожалений здесь недостаточно.
Ланс и Сэлли затаили дыхание. Пейшенс посмотрела на Джорджа Хедара и сощурила глаза. На ее лице вновь появилось выражение ледяного спокойствия и уверенности. Такой друзья ее еще никогда не видели.
– Ах, «просто сожалений здесь недостаточно», – сказала она. – Позвольте, попробую иначе. Мне жаль каждой минуты моей жизни, что я потратила на такого бездарного, грубого, неблагодарного эгоиста, как вы.
Она сделала паузу, чтобы сказанное дошло до Джорджа.
– А просветите, пожалуйста, чего было бы достаточно. Нет, мне правда очень хочется узнать! Что я, должна была встать на колени и ползать у ваших ног? Или рыдать и причитать? Или, может быть, вырвать у себя сердце из груди?
Пока Пейшенс говорила, у нее даже осип голос, но в нем не было ни одной умоляющей нотки, она ни о чем не просила, а, напротив, веселилась и даже заигрывала с растерявшимся собеседником. Она вертела в руке карандаш с таким видом, словно это было страшное оружие, а когда, сделав несколько шагов по направлению к Хедару, вышла из-за своей перегородки, всем показалось, что ее и без того стройная фигура стала еще и выше.
– Позвольте мне вам кое-что объяснить. Джордж, попридержите язык! Я не собираюсь выслушивать оскорбления от грубого, бездарного, неблагодарного, самовлюбленного придурка. Ах, я, кажется, забыла упомянуть, что вы еще и лгун, – добавила она, коварно улыбаясь и специально говоря как можно громче, чтобы все, кто был в комнате, могли ее услышать. – Простите, я просто хотела уточнить, сказала я это или нет, потому что это очень важно, потому что единственный вопрос, который здесь всех занимает, – это «что вы вытворяете»...
– Вот блин! – прошептал Ланс.
У Сэлли в буквальном смысле подкосились ноги. Первая реакция всех остальных находившихся в художественном отделе тоже не отличалась оригинальностью, их реплики и действия были лишь вариациями тех двух.
Джордж Хедар стоял совершенно неподвижно, словно его каким-то волшебством превратили в камень. Когда же он наконец снова смог заговорить, то голос его звучал так, будто еще немного – ив комнате раздастся нецензурная брань.
– Очистите ваш стол! – прорычал он и, гордо подняв голову, вышел из комнаты.
Пейшенс посмотрела ему вслед, затем вдруг с удивлением взглянула вокруг, словно не веря, что все эти слова были произнесены ею. Не зная, что предпринять, она крикнула, пытаясь остановить Джорджа:
– Постойте! Мистер Хедар! Мистер Хедар, я не хотела! Я просто пошутила... я...
Ее голос упал до шепота. Она недоуменно посмотрела на карандаш, который все еще держала в руке, и покачала головой, словно говоря себе самой: «Ведь я же правда просто пошутила? Ведь да? Или нет?»
Но Джордж не стал дожидаться того, чем кончится эта борьба между двумя Пейшенс. Он уже ушел. Как только он удалился, вся комната взволнованно, если не торжествующе зажужжала. Все обсуждали случившееся.
Только Пейшенс ничего не говорила. Она бессильно прислонилась к стене, пытаясь осмыслить ужас своего положения.
Она стояла все в той же позе, когда из-за перегородки появилась Сэлли.
– О великая героиня! – сказала Сэлли, встав в величественную позу и театрально жестикулируя. – Приветствую тебя! Я не знаю, кто ты и откуда ты явилась к нам, но... если ты встретишь Пейшенс Филлипс, передай, что Сэлли всю оставшуюся жизнь будет ею гордиться.
Лорел Хедар сидела в кабинете своего мужа за его столом. На углу стола лежали пробные фотографии Дрины, Нового Символа «Фабрики Красоты». Лорел очень старалась не смотреть на них, но все тщетно, ее без дела блуждающий по комнате взгляд снова и снова натыкался именно на эти фотографии. И всякий раз ее лицо перекашивалось от неприязни, если не отвращения. Наконец она все-таки заставила себя заняться делом и взялась за чтение годового отчета, лежавшего перед ней на столе.
«Такой процент прибыли может кому угодно поднять настроение, – с холодным презрением думала она. – Почему же это лекарство не действует на меня?»
– Миссис Хедар, – она подняла голову и увидела, что в комнату входит Уэсли, слуга, телохранитель и личный секретарь Джорджа в одном лице. – Мистер Хедар просил предупредить вас, что он останется на фабрике до вечера.
Лорел презрительно фыркнула:
– Если, говоря: «он останется на фабрике», ты подразумеваешь, что он будет сидеть с Дриной в каком-нибудь ресторане и объяснять ей, чем красное вино отличается от белого, то можешь считать, ты меня предупредил.
– Он просто сказал мне...
– Уэсли, за всю свою жизнь Джордж только раз сказал что-то без обиняков. Когда он женился на мне, ему пришлось сказать просто «да».
– Вы хотите, чтобы я позвонил ему на мобильный телефон?
Лорел взглянула на него и ехидно усмехнулась:
– Вы действительно полагаете, что слово «секретарь» происходит от слова «секрет». Да, Уэсли?
Уэсли несколько утратил невозмутимость. Он, слегка поклонившись, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Лорел дождалась, пока смолкнут его шаги, и вновь принялась рассматривать фотографии с таким видом, словно это были тараканы. Наконец она взяла их в руки, встала и подошла к окну.
На всех крупным планом была изображена Дрина. Очень красивая и очень-очень молодая. Лорел, затаив дыхание, внимательно рассматривала снимки. Она вдруг вспомнила то, что услышала от своего профессора много-много лет назад, когда проходила в колледже античную философию, еще задолго до того, как променяла свою жизнь на красоту и карьеру:
«Природа дала быку рога, лошади – копыта, зайцу – быстрые ноги, кошке – хитрость, рыбам – способность плавать, птицам – умение летать, а мужчине – знания. Для женщин у нее ничего не осталось, кроме Красоты. Но Красота опаснее копий, и от нее не спасет щит. Та, которую природа наделила Красотой, смертоноснее огня и железа».
Помнится, эта цитата привела в ярость восемнадцатилетнюю Лорел, увлеченную в те времена идеями феминизма. Она была еще слишком юной, чтобы понять всю бесперспективность и бессмысленность этого движения. Но профессор только рассмеялся, когда она принялась возражать на приведенные им слова Анакреонта.
– Что? – вспылила Лорел, даже не пытаясь сдержать свою ярость. – Что вы нашли тут смешного?
Но он, ничего не говоря, взял ее за плечи и мягко повернул к зеркалу, висевшему в кабинете; Лорел увидела свое отражение – юная, потрясающе красивая, щеки горят от гнева, непокорная прядь светлых волос выбилась из косы.
– Вот, – наконец сказал он, кивнув на отражение в зеркале. –Лорел, вы настолько прекрасны, что, я боюсь, ваша красота и есть ваша сила и ваш талант. Это дар, Лорел, но это еще и оружие. Не пренебрегайте им. Пользуйтесь им. Главное помните: «Красота опаснее копий, и от нее не спасет щит».
Теперь, тридцать лет спустя, эти слова снова звучали в ушах Лорел.
– «Та, которую природа наделила Красотой, смертоноснее огня и железа», – прошептала она.
Вздрогнув, словно от острой боли, Лорел отвела глаза от фотографий и посмотрела в окно, вниз на улицу. У главного входа в здание стоял огромный «хаммер». Ноздри Лорел вздрогнули, словно она почувствовала добычу. Этот нелепый автомобиль вполне был во вкусе ее тщеславного, но скупого мужа. О, если бы у людей со вкусом были деньги, а у людей с деньгами – вкус! Как это говорится? Нет в мире совершенства...
Когда-то давным-давно у Джорджа Хедара не было вообще ничего. Но красота его жены, ее ум, крепкая деловая хватка и, конечно же, вкус все изменили. Однако за те годы, что они прожили вместе, Джордж нисколько не изменился, он ничего не приобрел, кроме денег.
Кроме денег и еще кое-чего, что можно было на эти деньги приобрести.
Лорел продолжала внимательно следить за улицей. Две фигуры сбежали по лестнице прямо к открытым дверям ожидавшего их «хаммера». Конечно, ее муж и эта девчонка, новый символ компании, оба одеты словно на торжественный прием. Джордж весело смеялся и запрокидывал голову; пропустив Дрину вперед, он ласково, с хозяйским видом похлопал се по попке и забрался в машину вслед за ней.
Лорел судорожно закусила губы и отступила от окна. Фотографии выпали из ее разжавшихся пальцев. Она быстро, может быть даже слишком быстро, отвернулась, ее рука потянулась к стакану, стоявшему на столе Джорджа. Даже не посмотрев, есть ли что-нибудь внутри, она поднесла его к губам.
Пустой.
– Черт! – выругалась Лорел и ударила рукой, в которой был стакан, о стол. Стакан раскололся, но она на этом не успокоилась, а сжала руку в кулак, тупо глядя, как продолжает трескаться стекло, как осколки выскальзывают из ее пальцев и падают на стол.
Лорел смотрела, даже не морщась от боли: боли она не чувствовала. Крови тоже не было. Она медленно, с недоумением разжала руку. Осколки посыпались на пол. Она встряхнула рукой, так же просто, как делала это, чтобы стряхнуть капли воды. На пол упало еще несколько стеклышек. Лорел поднесла руку к лицу: ее недоумение переросло в настоящее изумление.
На коже не было ни одной ранки, ни одного пореза, ни одной капельки крови, ни одной царапинки, ни одного синяка – как будто и не она только что раздавила голой рукой стеклянный стакан.
Но вот они, доказательства ее безумной ярости, – лежат кругом, на столе и на полу, поблескивают в ярких лучах почти вошедшего в зенит солнца. Лорел осмотрела свою руку со всех сторон, посмотрела на пол, усеянный осколками, а потом в зеркало, висевшее рядом со столом ее мужа.
«Красота опаснее копий, и от нее не спасет щит. Та, которую природа наделила Красотой, смертоноснее огня и железа...»
Медленно-медленно, словно пробуждаясь от долгого, томительного сна, Лорел Хедар начала улыбаться.
А вот Дрина, Новый Символ «Фабрики Красоты», вовсе не улыбалась, сидя рядом с Джорджем Хедаром в его огромном «хаммере». Она была оживлена, но при этом все время хмурилась, что, судя по всему, не очень умела делать. Вместо нахмуренных бровей у нее получалась глупая и смешная гримаса, как будто бы она взяла в рот что-то очень невкусное, но никак не может решиться эту гадость выплюнуть, или не может найти нужные слова, чтобы объяснить, что же ей не нравится.
– Так вот, в прошлом году я заняла седьмое место в общенациональном конкурсе красоты. Ну, ты, конечно, скажешь, что это так себе, на четверочку. Но ведь это же из ста финалисток, подумай, все-таки довольно лестно. Все знают, что я достойна большего, третьего места, например. Или, например, второго. Почему нет? А теперь, когда вот-вот мы начнем выпускать «Бью-лайн», я не вижу, почему я не могу не завоевать... не могу завоевать... В общем, первое место.
Она повернула к Джорджу свое красивое, глупенькое личико:
– Ты знаешь, о чем я думаю?
Джордж приложил палец к ее губам:
– Не надо.
– Что не надо?
– Не надо думать. – Он еще крепче прижал палец к ее рту, Дрина даже поморщилась от боли. – Никогда. Можешь считать это главным условием: мы вместе, пока ты ни о чем не думаешь. Вы меня понимаете?
Дрина снова попыталась нахмуриться, но на этот раз Джордж был готов к этому. Он наклонился и поцеловал ее прямо в губы. Через минуту она тоже улыбалась.
Сборы не заняли у Пейшенс много времени. С помощью Сэлли и Ланса она собрала свое скудное имущество за каких-нибудь пятьдесят минут.
– Только вас двоих мне и будет не хватать: больше ничего хорошего в этом месте не было, – сказала она, обнимая на прощание Ланса.
– Да ну, как же тебе будет нас не хватать, если ты никуда не уезжаешь? – возразил ей Ланс, он улыбался, но глаза смотрели печально, почти с тоской. –Ты просто счастливица, Пейшенс. Я тебе обязательно позвоню через пару дней. Сходим пообедаем вместе.
– Ну конечно же.
Пейшенс и Сэлли вышли вместе, с облегчением оставив за спиной холодную пещеру, в которой каждый день работали они сами и сотни других сотрудников Хедара.
– Знаешь, ведь это была не совсем правда, то, что я сказала на прощание, – вдруг, пройдя всего несколько шагов, задумчиво заявила Пейшенс. Она, словно взвешивая свое прошлое, подняла тряпичную сумку, в которую сложила вещи, что хранились на работе. – Про то, что я ни о чем, кроме тебя и Ланса, не буду жалеть... Пожалуй, буду... Я буду скучать по своей работе, по своим эскизам. Все-таки я делала что-то хорошее.
– Ты что, серьезно? – Сэлли недоверчиво посмотрела на подругу. – И когда же это тебе давали возможность сделать что-нибудь хорошее? Посмотри правде в глаза, Пейшенс. Джордж просто ничтожество? Все его ненавидят, даже Лорел.
– И я полагаю, у нее на это больше оснований, чем у нас, – мрачно добавила Пейшенс.
– Полагаешь? Можешь быть в этом уверена, девочка моя! Джордж – гнусный, двуличный урод, который даже не в состоянии сообразить, что кое-где ему не место, как, например, в художественном отделе. Он портит все, что попадает ему в руки. Ничего сам не умеет, всем мешает...
– Ну, разве что позволяет зарабатывать для него деньги.
– Допустим. Но это не слишком значительное достижение. Поверь мне, Пейшенс, когда ты сегодня отделывала его, ты говорила за каждого из нас. Каждый, понимаешь, каждый хотел бы сказать ему все то, что сказала ты! Я лишь никак не могу поверить, что в конце концов это сделала именно ты.
– Я знаю. То есть я хочу сказать, я и сама никак не могу в это поверить. Я даже не могу найти слов, чтобы это описать...
Пейшенс покачала головой, она еще не совсем оправилась от случившегося.
– Как бы объяснить... как будто я все это говорила, но тем не менее говорила это не я.
– Ну, кто бы это ни был, этот кто-то заслужил вечную благодарность всего художественного отдела.
– Нет, ты не понимаешь, Сэлли, – Пейшенс нервно закусила губу. – Вспомни, как он на меня набросился. Мне тогда захотелось сделать ему больно.
Они завернули за угол и вошли в переулок. Навстречу им по тротуару шла женщина с двумя рыжими чау-чау на поводке. Когда собаки заметили Пейшенс, они внезапно словно обезумели, стали лаять и едва не вырвали поводки из рук хозяйки, когда та поравнялся с Пейшенс.
– Чингиз! Кублай! – прикрикнула на них дама, что было силы дергая за поводки. – Фу! Замолчите!
Сэлли взвизгнула и отскочила в сторону. Но Пейшенс осталась на месте, хотя все тело ее напряглось, а лицо перекосилось. Она не отрываясь смотрела на заходившихся лаем чау-чау и вдруг, бессознательно Вонзив ногти в ткань своей сумки, сердито зашипела.
– Ох, простите! Прямо не знаю, что на них нашло, – крикнула извиняющимся голосом хозяйка, когда ей наконец удалось оттащить своих собак за угол. – На самом деле они очень ласковые и добрые.
– Ага, как же! – прокричала им вслед Сэлли. –Добрые по сравнению с кем? С Терминатором? Или ласковые по сравнению с Годзиллой? Чудесно!
Наконец замолчав, она повернулась и удивленно посмотрела на напряженно сжавшуюся, оскалившую зубы Пейшенс.
– Что с тобой такое?
– Э-э... Хм... – Пейшенс демонстративно хлюпнула носом и достала платок. – Да ничего особенного... Может, аллергия?
– Аллергия? – Сэлли с сомнением посмотрела на подругу, но ничего больше не сказала.
Они пошли дальше. Пейшенс несколько раз глубоко вздохнула, стараясь отогнать тот ужасный, мучительный для нее вопрос, который только что задала Сэлли. О, если бы она знала ответ на него.
Что с ней творится?
Они проходили уже следующий квартал, когда Пейшенс краем глаза заметила нечто необыкновенное. Она зажмурилась и стала тереть глаза, словно туда, что-то попало, а когда все-таки решилась их открыть, они чуть не вылезли на лоб от удивления. Пейшенс как вкопанная остановилась у витрины магазина.
Это был дорогой ювелирный магазин, один из лучших в городе; она пробегала мимо него, наверное, тысячу раз, ведь именно по этой улице она ходила на работу и с работы – каждый день уже не первый год. Конечно, она иногда смотрела на эту витрину, и даже с интересом, но в целом оставалась довольно равнодушной ко всему, что здесь было выставлено. Все эти драгоценности, разложенные за стеклом, вызывали у нее не больше эмоций, чем музейная экспозиция или фотографии, сделанные орбитальным телескопом. Да, это были действительно прекрасные вещи, но они принадлежали какому-то совсем чужому миру, бесконечно далекому от того, в котором жила Пейшенс.
А сейчас она буквально вросла в землю.
– Какое красивое...
Она даже не знала, что сказала это вслух. Она ничего не видела вокруг. Все ее внимание было поглощено тем, что она заметила в витрине.
Это было ожерелье. Не просто ожерелье, а нечто таинственное, неотразимо прекрасное и странное, как будто сделанное не руками человека, а живое. Оно было старательно уложено среди замысловатых складок черного бархата. Тончайшей работы золотое ожерелье, сделанное из несметного количества коготков, на каждом из которых сверкало по бриллианту. Самый крохотный коготок был величиной с шип розы, но по мере приближения к центру они увеличивались. Самый большой был с мизинец Пейшенс, и его украшал бриллиант таких размеров, что в его гранях отражались глаза Пейшенс, которая как зачарованная смотрела на это сокровище.
– Боже! Какое красивое, – снова пробормотала она, на этот раз уже громче, своим новым, мягким и глубоким голосом, ее слова больше походили на мурлыканье, чем на обычную человеческую речь. – Какое красивое...
Вдруг она вспомнила, что где-то рядом должна быть Сэлли. Пейшенс закашлялась, стараясь добиться, чтобы ее голос звучал чуть более привычно.
– Как тебе нравится, Сэлли? Сэл?
Пейшенс повернулась. Сэлли стояла рядом с ней и удивленно смотрела на подругу. Сэлли открыла рот, но не смогла сказать ни слова. Она вскинула руку, словно собираясь махнуть на прощание, ее глаза закатились, и, не издав ни звука, она упала на землю без чувств.
Вызвав по мобильному телефону «скорую помощь», Пейшенс опустилась на колени рядом с лежащей без сознания Сэлли и положила ей под голову свою куртку. Казалось, что «скорая» не едет целую вечность. Наконец спасатели все-таки прибыли.
– Мы заберем ее, – коротко, но отнюдь не резко сказал врач, выпрыгнув из машины.
Другие врачи, проверив у Сэлли наличие пульса и дыхания, положили ее на носилки и отнесли в машину.
– Можно мне с вами? – взмолилась Пейшенс, глядя, как пристегивают ремнями тело подруги.
– Вы родственница? – Главный врач уже начал закрывать двери «скорой».
– Я ее сестра, – в отчаянии соврала Пейшенс.
– Сестра? – с сомнением сказал врач, переводя глаза с Пейшенс на лежащую без чувств Сэлли. Потом, что-то решив про себя, пожал плечами: – Хорошо. Забирайтесь внутрь. Главное – держитесь покрепче.
Хотя главный врач и был настолько добр, что разрешил Пейшенс поехать вместе с Сэлли в больницу, в реанимацию ее все-таки не пустили.
– Вы должны подождать там, – сказал он, указывая в сторону холла, где собралось уже немало народу.
– Но...
– Одна из медсестер обязательно оповестит вас, когда будут какие-нибудь изменения, – неумолимо продолжал он, уже повернувшись к Пейшенс спиной. – Вы должны подождать.
Пейшенс печально смотрела, как Сэлли вынули на носилках из «скорой», положили на каталку и повезли куда-то по длинному белому коридору.
На протяжении следующих двух часов Пейшенс сидела в холле, нервно листая старые выпуски каких-то художественных журналов. Кругом стояли люди. Родители и возлюбленные, бомжи, наркоманы и студенты – у всех было одно и то же выражение лица, все они ждали и волновались. Когда санитар наконец выкатил Сэлли из смотровой, Пейшенс быстро вскочила и, подбежав, взяла ее за руку.
– Ты не обращала внимания, – начала Сэлли слабым голосом, поднимая глаза на подругу, шедшую рядом с каталкой, – что на осмотре никто на самом деле тебя не осматривает?
– Сэл, они сказали, в чем дело?
Сэлли покачала головой:
– Нет, они, как всегда, ничего не понимают. Собираются делать анализы, но... – Сэлли заметила, как встревожена Пейшенс, и быстро добавила: – Эй! Не вешай нос! Лучше сама поговори с моим врачом, может, ты что-нибудь поймешь. Я поняла только то, что он очень симпатичный молодой человек.
Пейшенс благодарно улыбнулась:
– Кажется, тебе все-таки становится лучше.
Санитар вошел в свободную палату и помог Сэлли перебраться с каталки на больничную кровать.
– Обрати внимание, – сказала Сэлли, когда санитар ушел. – Настоящее чудо! Главное достижение американской системы здравоохранения – отдельная комната! Это напоминает мне о... Что у тебя там с этим красавчиком, с твоим сногсшибательным, но скромным и ни на кого не обращающим внимания детективом?
Пейшенс потачала головой и тяжело вздохнула:
– Да ну, Сэлли, вряд ли из этого хоть что-нибудь может получиться.
Сэлли приподнялась на локте и очень деловито заговорила:
– Пейшенс, ты все время так говоришь: «вряд ли из этого хоть что-нибудь может получиться». Но знаешь что? На этот раз я не дам тебе испортить такую чудесную любовную историю!
– Ты прелесть, Сэлли! Просто Мисс Коварство! А на тебе больничный халат! – улыбнулась Пейшенс.
– Ничего, мне-то халат не помеха. Послушай меня, Пейшенс: если все разваливается, просто нужно все заново склеить, – она бросила взгляд за спину Пейшенс, в коридор. – А теперь ступай. Сейчас придет мой доктор, тоже красавчик, я должна выглядеть измученной и страдающей.
Пейшенс рассмеялась и, наклонившись, потрепала подругу по руке:
– Ну, спасибо тебе. Мне правда стало легче от твоих слов. Я еще зайду попозже, ладно?
Сэлли кивнула:
– Конечно-конечно. Но только с хорошими новостями, договорились? У меня пониженное давление, мне же нужно что-нибудь, чтобы поднять его. А вот, кстати, и доктор. Здравствуйте, доктор Джонстоун.
Пейшенс улыбнулась на прощание и ушла.
Детский центр «Семь цветов радуги» располагался в одном из тех старых районов города, которые не затронул последний технический бум. Кажется, технический прогресс вообще сюда не заглядывал. Взрослые делали все возможное, чтобы поддерживать здание центра в хорошем состоянии. Бетонные стены были старательно выкрашены – дешевой краской, но в яркие, радующие глаз цвета. На них висели рисунки детей, посещавших центр. В комнатах на полу лежали подушки и тюфяки – все, чтобы было уютно и удобно.
В одной из таких комнат за страшно ободранным, изрисованным цветными карандашами и заляпанным краской столом сидел Том Лоун. На полу вокруг него сидели и лежали в самых разнообразных позах человек двенадцать детей от восьми до десяти лет. Кое-кто из них сладко зевал, оторвав голову от подушки и пробудившись от недолгого, но здорового детского сна. Тома, однако, нисколько не задевала их невнимательность. Он знал, из каких трудных семей были многие из присутствовавших детей, он не раз бывал в таких домах по долгу службы и понимал, что еще придется бывать; эта перспектива его не радовала.
То, что он делал сейчас, нравилось ему значительно больше.
– Почему? Потому что это
– А можно посмотреть ваш пистолет? – выпалил один из мальчишек.
Тут уж все проснулись окончательно и замерли в ожидании ответа.
– Нет, – решительно, но мягко отказал Том и как ни в чем не бывало, продолжил: – А мы не любим плохих парней, ведь так? Мы любим...
– А он заряжен? – перебил Тома уже другой ребенок.
Эти реплики немножко раздражали Тома, по одновременно и веселили его. Как бы то ни было, он старался, чтобы по его лицу нельзя было прочитать, что он чувствует.
– Правильно. Мы любим хороших парней. А кто знает, что делает человека...
– А вы можете выстрелить? – вмешался третий мальчишка, пистолет занимал их значительно больше рассуждений Тома.
– Нет. Кто знает, что делает человека хорошим парнем?
– А можно мне выстрелить? – спросил первый мальчик, тот, который и затеял весь этот разговор.
Том тяжело вздохнул и устало вытер лоб рукой. В этот момент он заметил высокую женщину, стоявшую в дальнем конце комнаты, в руках у нее был бумажный стаканчик с кофе. Том даже вздрогнул от неожиданности. Он как будто даже с опаской посмотрел на свою гостью и снова обратился к детям, сидящим у его ног.
– Понимаете, ребята, деньги не делают людей хорошими. И если вы будете жить в большом дорогом доме, это тоже не сделает вас хорошими.
Детям не нужно было много времени, чтобы осмыслить услышанное. Один из них поднял руку.
– Но ведь и не помешает? – спросил он. – Ведь так?
Том почувствовал, как его сердце сжалось от жалости и умиления.
– Нет, не помешает, – улыбнулся он в ответ. – Как бы то ни было, вы должны кое-что запомнить. Добрым вас делает ваше собственное сердце, но вы сами должны сделать свое сердце добрым. Вы понимаете? Вы узнаете, что такое добро и что такое зло, и выбираете между ними. И вы должны выбрать правильный путь. Я не хочу сказать, что это легко. Я не хочу сказать, что все идут этим путем, есть и те, кто делает выбор в пользу зла. Но я не хочу, чтобы вы поступили так же, я хочу, чтобы каждый из вас вырос хорошим парнем.
Он говорил с воодушевлением, и в его голосе звучала уверенность в справедливости собственных слов. Пейшенс, стоявшая в конце комнаты, была тронута и словами Тома, и тем, с каким восхищенным вниманием слушали дети: они буквально не сводили с него глаз. Мгновение спустя Том опять улыбнулся и склонился к своим маленьким слушателям.
– Ну хорошо. У кого-нибудь есть вопросы?
Тут же поднялось несколько рук.
– Надеюсь, не по поводу моего пистолета? – Все поднятые руки сразу опустились. Том рассмеялся и, покачав головой, предложил: – Что ж, тогда бегите во двор, лучше постреляйте мячиком по баскетбольному кольну.
Дети повскакивали с мест и с веселыми криками бросились к выходу. Пейшенс дождалась, пока они все выйдут, и только тогда робко подошла к Тому.
– Привет! – тихо сказала она. – Я звонила вам в участок. Мне сказали, что вас можно найти здесь.
На мгновение она замолчала, а потом вдруг протянула ему бумажный одноразовый стаканчик:
– А вы еще не пили сегодня кофе.
Том удивленно посмотрел на нее, потом на стаканчик в ее руках. Он был весь разрисован: на нем красовалась веселая, разноцветная радуга и распускались цветы, а в самом центре рисунка была надпись: «Извините». Том рассмеялся и с готовностью принял извинения.
– Спасибо.
Пейшенс кивнула:
– Просто... Вы уж простите, что я так... странно себя вела. Был какой-то совершенно сумасшедший день. Вот у вас бывают такие?
Том осторожно, стараясь не обжечься, пил кофе и не отводил глаз от своей собеседницы.
– Ну, таких сумасшедших не бывает, – сказал он. – Но вот, например, сегодняшний... Хотя он, кажется, уже резко изменился к лучшему.
– То есть не слишком безумный? – переспросила Пейшенс, несколько встревоженно.
– Нет, не слишком, – усмехнулся Том.
Пейшенс тоже улыбнулась в ответ, и они направились к выходу.
– Значит, вы собирались идти стрелять по кольцам? – спросила Пейшенс, взводя большим пальцем воображаемый курок.
Они вышли на огромную пустую бетонную площадку, окруженную проволочным забором. С двух сторон стояло по заржавевшему баскетбольному кольцу. Фасады старых кирпичных зданий, нагоняя тоску, вырисовывались на фоне голубого безоблачного неба. Но дети не обращали внимания на то, в каком унылом месте находятся. Они, весело крича, бегали по площадке.
– Надо признать, вы мужественный человек. Иметь дело с толпой совершенно неуправляемых мальчишек, – Пейшенс, улыбаясь, наблюдала за детьми. – И даже без напарника. Я всегда думала, что полицейские ходят по двое.
Том, сделав еще один глоток, ответил:
– Нет, я работаю один. Обычно один.
– Вы сами так захотели?
– Нет, мои напарники, – печально улыбнулся Том, но Пейшенс не смогла не рассмеяться, когда он пояснил: – Конечно, у меня были напарники, но им всем казалось, что я слишком серьезно отношусь к своей работе.
– Сэлли то же самое говорит обо мне. Она утверждает, что мне не хватает жизнерадостности.
Том посмотрел на нее, и его темные глаза вдруг стали задумчивыми.
– Знаете, я в это не верю... Ой! Осторожнее!
В их сторону летел баскетбольный мяч. Том мгновенно поставил кофе на землю и подпрыгнул, но он опоздал – Пейшенс подпрыгнула быстрее и выше, с ловкостью профессионала поймав мяч на лету.
– Ничего себе! – с нескрываемым удивлением воскликнул Том. – Где вы научились так прыгать?
Но Пейшенс была удивлена не меньше его.
– Я не играла в баскетбол с самого детства, – ответила она и, вспоминая, как это делается, ударила по мячу.
– Ну, вперед! – Том указал на баскетбольное кольцо, рядом с которым, наблюдая за происходящим, столпились дети. – Давайте! Чтобы в самое яблочко!
– Да у меня никогда ничего не получалось.
– Ну, я не узнаю вас! Это говорите не вы, это говорит... Угадайте кто? Слово на «с»... Ваш страх! – сказал Том с шутливой серьезностью, а потом, прищурившись, добавил: – Не думайте, что я недооцениваю вас, но и себя в обиду не дам...
– Эй! Ну, давай же! – крикнул кто-то из ребят.
Пейшенс оглянулась на голос. Дети толпой стояли у одного из колец и махали ей руками: им очень хотелось, чтобы Пейшенс и Том поиграли с ними.
– Ты что, боишься?
Пейшенс быстро взглянула на Тома и побежала через поле к баскетбольному кольцу, ведя перед собой мяч. Она ловко ударяла по нему то одной, то другой рукой, но было что-то чрезвычайно странное в ее манере обращаться с мячом – что-то кошачье, так хищники играют со своей добычей.
Том был потрясен. В ее движениях не была профессионализма, но вот ловкость и грация были очевидны. Пейшенс уже подбегала к кольцу, где ее поджидали дети, несколько человек кинулись к ней, но она ударила по мячу, подпрыгнула и бросила его прямо в корзину.
– Ура! Дай пять! – закричали дети и бросились поздравлять Пейшенс. – Ну, ты даешь!
Пейшенс была поражена своим неожиданно удачным выступлением не меньше, чем ее восторженная юная публика. Вот уж обращаться с мячом она никогда не умела. Том подошел к ней и, удивленно подняв брови, сказал, пытаясь придать своему голосу суровость:
– Подозреваю, что вы что-то скрываете от меня. Есть только один способ разрешить эту ситуацию... Мы должны сразиться один на один!
Том поставил на землю свой кофе и вышел на поле. Они встали друг против друга, словно два готовых начать битву борца. Их восторженные, шумные, ни на секунду не замолкавшие болельщики отошли в сторону, освободив им достаточно места для этого неожиданного соревнования. Взрослые начали очень осторожно, проверяя, на что способен соперник, старались не кидать мяч слишком сильно и не двигаться слишком быстро.
Но постепенно их поединок становился все напряженнее, теперь в ход пошли хитрости и отвлекающие маневры: мяч переходил из рук в руки.
– Совсем неплохо для девчонки, – задыхаясь, крикнул Том пробегающей мимо Пейшенс.
– Ну, если ты так просишь, – отпарировала она и выбила мяч у него из рук: Том даже не успел понять, как она это сделала.
– Что за...
Она играла так странно, так непредсказуемо, что Том оказался совершенно сбит с толку и даже несколько растерял уверенность в своих силах. Она набрасывалась на мяч, как кошка на мышку, прыгала, когда это было совершенно не нужно, отнимала мяч в тот самый момент, когда Том собирался его бросить в корзину. Наконец она прыгнула прямо ему под ноги и выбила из рук мяч, причем с такой силой, что он полетел все выше, выше, выше – и упал прямо в кольцо.
Однако она не рассчитала своих сил и не удержалась на ногах. Сдавленно охнув, она врезалась в Тома, и оба, от неожиданности схватив друг друга за руки, свалились на землю. Прошло не меньше минуты, прежде чем они смогли перевести дыхание. Том и Пейшенс лежали на земле, держа друг друга за руки, пот ручьями катился по их лицам, кровь стучала в ушах. Они смотрели друг на друга: Том – на Пейшенс, Пейшенс – на Тома. Их дыхание становилось спокойнее и ровнее, теперь они дышали вместе, словно были одно существо. Том, не замечая этого, сжал в своей большой ладони маленькую ручку Пейшенс.
Пейшенс показалось, что сейчас у нее остановится сердце. Кровь прилила к лицу. Она, по-прежнему не отводя глаз от Тома, облизнула пересохшие губы и медленно-медленно начала двигаться, словно пытаясь высвободиться. Он, едва заметно, но решительно сжал ее руку и стал притягивать к себе. Она не сопротивлялась. Ее взъерошенные волосы лезли в глаза, губы были приоткрыты.
– Пейшенс! – прошептал Том. – Пейшенс...
– Э-э... Мистер Лоун! – прервал их жалобный голос. – Отдайте нам наш мячик... Пожалуйста...
Пейшенс и Том, словно очнувшись от сна, подняли глаза. Вокруг стояли дети и смотрели на них. Двое взрослых смущенно переглянулись и разразились неудержимым смехом.
– Ну конечно, – сказал Том, поднимаясь на ноги, и кинул мяч одному из мальчишек. – Кажется, мы уже закончили.
Он взял свой стаканчик с недопитым кофе, по-прежнему стоявший на земле, и отправился вместе с Пейшенс к зданию Центра.
– Ну так как? – спросил Том, когда они подошли к дверям. – Может быть, когда-нибудь переиграем?
Пейшенс смущенно потупилась, но неожиданно для себя самой рассмеялась.
– Пожалуй, – сказала она. – Давай я тебе позвоню.
– Давай, но ты пообещай, что обязательно сделаешь это, – согласился Том.
Они посмотрели друг другу в глаза, Пейшенс кивнула на прощание. Она уже отвернулась и пошла прочь, но не удержалась и, оглянувшись, бросила на Тома еще один, теперь уже действительно прощальный взгляд.
Этой ночью Пейшенс спала плохо, ее мучили тревожные и непонятные Сновидения: ей снилось, что в фиолетовом небе встает огромная луна, а внизу, на берегу сонной реки, где шумят на ночном ветру длинные стебли осоки и камыша, прыгают и ведут шутовские сражения маленькие юркие существа, едва заметные в слабом свете луны. Шум травы становился громче, а звуки битвы перемежались криками и глухим, настойчиво повторяющимся стуком. Пейшенс застонала и, внезапно проснувшись, села в постели. Сон кончился; освещенный луной странный пейзаж растворился, сменившись привычным видом ее комнаты – рабочий стол, полки, заставленные книгами.
Не прервался только отвратительный шум; напротив, он стал даже громче, чем был мгновение назад.
– Опять у них вечеринка! – пробормотала Пейшенс и прибавила несколько крепких слов в адрес своих соседей. Она взяла со своего ночного столика будильник, устало посмотрела на него и, уронив часы на кровать, решительно взглянула на входную дверь.
– Не думаю, что она продлится долго, – процедила Пейшенс сквозь зубы.
Она, как всегда, неловко слезла с кровати, накинула халат и, выйдя за дверь, громко постучалась в соседнюю квартиру.
Ее не заставили ждать. Буквально секунду спустя дверь распахнулась. На пороге стоял сосед: длинные волосы собраны сзади, на голове кожаная повязка; голая бритая грудь вся покрыта татуировками, широкий кожаный ремень и какой-то кожаный, весь увешанный блестящими железяками килт. Пейшенс, прищурившись, заглянула в комнату: все присутствующие были одеты по меньшей мере странно.
Ага, значит, бал-маскарад. А ее сосед так вырядился, пытаясь, видимо, одеться как греческий герой. Да, ничего у него не получилось.
– Послушайте, – сказала Пейшенс, пытаясь дружелюбно улыбаться. – Вы могли бы сделать музыку чуть-чуть...
– Без костюма! Оденься или убирайся к черту! – оборвал хозяин и захлопнул дверь прямо перед ее носом.
Пейшенс просто вросла в землю от неожиданности. Затем ее удивление постепенно сменилось холодной яростью. Она вонзила ногти в деревянную обшивку двери и, тихо, но злобно зашипев, дернула рукой, словно кошка, которая точит когти.
Потом ее губы неожиданно сложились в улыбку, недобрую, ничего хорошего не предвещавшую улыбку. Пейшенс метнулась обратно в свою квартиру.
«“Оденься или убирайся к черту!” – думала она, все так же коварно усмехаясь. – А что, если я оденусь и доберусь до вас?»
Она принялась рыться в своем шкафу. Сперва медленно и аккуратно, а потом все более торопливо она вытаскивала один наряд за другим и разочарованно бросала на пол.
– «Приличная одежда», – ухмыльнулась Пейшенс, презрительно оглядывая лежащую перед ней груду удобных и элегантных, но страшно скучных блузок, брюк и юбок. –Уже пробовали. Не помогает. Что ж, сделаем иначе. Как насчет чего-нибудь вызывающего?
Привстав на кончики пальцев, она дотянулась до верхней полки шкафа. Там стояла большая белая блестящая подарочная коробка, перевязанная великолепной красной лентой. Пейшенс еще ни разу ее не развязывала. К ленточке была прицеплена открытка, на которой крупным размашистым почерком было написано: «Открой, когда пойдешь на свидание! С любовью, Ланс и Сэлли».
Пейшенс подняла крышку. Внутри, среди красной упаковочной бумаги, лежал черный кожаный костюм и перчатки. Друзья подарили Пейшенс этот наряд в прошлом году на день рождения. Тогда она посмотрела на него, но, разумеется, не только ни разу не надевала, но даже не доставала с верхней полки. На рукаве все еще висел ценник. «На случай, если тебе не подойдет размер», – сказала Сэлли. «Или если тебе не понравится цвет; может быть, ты захочешь ярко-красный», – добавил Ланс.
Пейшенс достала узкий кожаный пиджак, вцепилась зубами в ценник и, издав звук, больше всего похожий на рычание, оторвала его. Увлекшись свои перевоплощением, она разорвала и сбросила с себя ночную рубашку и принялась натягивать кожаные брюки. Они оказались очень удобными – мягкими и на удивление теплыми, словно сделанными из меха. Затем Пейшенс надела жакет, такой же гладкий и обтягивающий, как брюки, и, наконец, кожаные туфли с открытым носом на высоких каблуках. Она покрутилась, любуясь своим отражением в зеркале.
– О-о-о! Очаровательно! – промурлыкала она и оскалила зубы. – Но недостаточно модно...
Она легко и величественно, как кошка, подошла к своему рабочему столу, взяла ножницы, коробку с пастелью и две баночки краски и отправилась со всем этим в ванную.
Чик, чик! Напевая под нос, Пейшенс обрезала длинные кудри. Наконец все было сделано, и она удовлетворенно улыбнулась своему отражению в зеркале – короткая-короткая гладкая стрижка, словно на голову надет шлем. Она открыла одну из баночек с краской, запустила туда пальцы и принялась аккуратно размазывать краску по волосам до тех пор, пока они не стали темно-красными, словно испачканными кровью. Все еще красными от краски пальцами Пейшенс провела по своим плечам, оставив там красные тигриные полосы, а затем взялась за коробку с пастелью и вытащила оттуда мягкие, хрупкие мелки – черный, голубовато-зеленый и рыжевато-желтый.
Она наклонилась к зеркалу, едва не коснувшись его лбом, и уверенной, опытной рукой профессионального художника аккуратно и быстро нарисовала длинную черную линию сперва над одним, а потом над другим глазом. Пейшенс немного отодвинулась от зеркала и одобрительно прищурилась, разглядывая свое отражение, потом над первой линией нарисовала еще одну, голубую, доходящую до самой брови, затем обвела глаза снизу, а на внешних углах нарисовала по черному кружочку с желтой сердцевиной. Наконец она закончила и с удовольствием посмотрела на результаты своего труда.
– Пейшенс Филлипс, Королева Зла, – сказала она с усмешкой. – Познакомьтесь с новой Пейшенс, Королевой Нила.
Невероятный египетский макияж не скрывал красоты Пейшенс, а, напротив, подчеркивал ее. Еще немного подумав, она опустила палец в красную краску и обвела им губы. Краска была холодной и немного пощипывала, но Пейшенс это даже понравилось.
«Это хорошо, когда немного больно, – подумала она. – Чувствуешь, что ты на самом живешь, а не спишь. Ну, теперь...»
Прежняя злобная улыбка снова играла на ее губах, когда она, развернувшись на высоких каблуках, подошла к окну.
«Кажется, пришло время немножко обеспокоить моих соседей! Пора и им проснуться!»
Пейшенс распахнула окно и безбоязненно вскочила на подоконник. Она немного наклонила голову, выгнула спину, выставила вперед руки и, прыгнув, легко и изящно приземлилась на соседский подоконник. Одним быстрым движением она распахнула окно и соскочила прямо в центр комнаты, где шло веселье.
– Господи! – взвизгнул кто-то, когда Пейшенс приземлилась на пол. Она мгновенно выпрямилась и окинула взглядом присутствующих.
– Бэтмен, – выпалила она. – Я – Бэтмен. Не беспокойтесь.
Презрительно фыркнув, она сделала шаг вперед – все тут же расступились. Она произвела впечатление: кожаный костюм обтягивал тело, словно это была ее собственная кожа, выкрашенные в алый цвет волосы стояли дыбом, потрясающий египетский макияж придавал ее лицу зловещее выражение. Танцующей походкой, морща нос от запаха табака и марихуаны и болезненно хмурясь от оглушительной музыки, вырывавшейся из колонок, она прошла в соседнюю комнату. Здесь, в неуклюжих позах, сидела небольшая компания – молодые мужчины и еще более молодые женщины: девушки байкеров, рок-музыканты в лохматых париках, желторотые мальчишки, корчащие из себя взрослых, и кривоногие девчонки в сетчатых чулках, полагающие, что они очень сексуальны. Пейшенс равнодушно оглядела весь этот сброд и принялась расхаживать туда-сюда по комнате, скидывая со столов валяющиеся там вещи, стаканы с вином и зажженные сигареты.
Она задержалась напротив подсвечника с горящими свечами и наклонилась над ним, словно думая, не задуть ли свечи. Вместо этого она легонько щелкнула по нему своим перепачканным в алой краске ноготком – подсвечник опрокинулся и упал на ковер.
– Посмотрите, какой красивый желтый цветочек! – воскликнула Пейшенс, отходя немного назад, чтобы языки пламени не задели ее.
Потрясенные свидетели этих безобразий, ругаясь, затоптали огонь, но Пейшенс уже занялась другим.
– И мама разрешает тебе носить такую одежду? – спросила она, подходя к парню, одетому как заправский металлист.
Она с кошачьим изяществом протянула руку и выдернула у него из-за пояса пару покрытых железными заклепками кожаных перчаток. Металлист, онемев от неожиданности, тупо смотрел, кал она взяла его перчатки, повертела ими у него перед носом и натянула их себе на руки. Пошевелив одетыми в кожу пальцами, Пейшенс одобрительно усмехнулась, затем снова занялась своей жертвой: наклонилась к нему, и ее пальцы забегали по его лицу, потом спустились ниже, защекотали грудь, живот, висящий над широким, украшенным увесистой пряжкой ремнем.
– Я люблю таких жирненьких, – промурлыкала она томным голосом. – Люблю, чтобы было мясо на косточках.
Внезапно Пейшенс бросила ошалевшего мальчишку: просто презрительно поморщилась и отвернулась от него. Но отнятые у злополучного металлиста блестящие кожаные перчатки пришлись ей очень по душе. Она, вытянув руки, еще раз полюбовалась на свое новое приобретение и осталась им очень довольна.
Все вокруг смотрели на нее – с возмущением или с любопытством, раздраженно или удивленно, но только на нее. Не обращая на это внимания, Пейшенс медленно повернулась и смерила взглядом один из динамиков. И вдруг – с такой скоростью, что впоследствии не все присутствующие были уверены, что действительно видели это, – она размахнулась и ударила кулаком по колонке.
Музыка стала немножко тише.
– Все еще громко, – сказала Пейшенс, по-прежнему морщась.
Она подошла к столу, по которому был раскидан обычный, остающийся после любых праздников мусор – бутылки из-под пива, бутылки из-под вина, пустые и полупустые бутылки из-под шотландского виски, водки и джина. Пейшенс взяла бутылку виски и внимательно, словно оценивая утонченный аромат, принюхалась.
– Тьфу! – фыркнула она и даже скривила губы от отвращения, затем обернулась к какой-то большеглазой девице, одетой как проститутка, и сказала: – Этой дрянью, наверное, можно пользоваться вместо ацетона? Думаю, прекрасно смывает краску.
Как раз рядом с этой девицей лежали груды дисков и стоял так раздражавший Пейшенс музыкальный центр. Пейшенс подошла к нему и, перевернув бутылку, которую держала в руках, вылила все содержимое прямо на панель управления. Послышалось шипение и потрескивание, раздались помехи, музыка начала прерываться.
– Что-то плохо стало слышно, –послышался чей-то пьяный голос.
– Удивляюсь, что вы в состоянии заметить разницу, – сказала Пейшенс и ехидно усмехнулась. – Это хороший признак. Думаю, вам стало лучше, больной.
Вдруг музыка взревела, и магнитофон загорелся. Искры летели во все стороны, гости кричали и прятались по углам. Из музыкального центра вырывались клубы черного дыма. Комната наполнилась запахом обгоревших проводов.
– Что за черт?! – В комнату, расталкивая гостей, ворвался взбешенный хозяин квартиры, сосед Пейшенс. Он узнал ее и был так потрясен произошедшей с ней переменой, что даже забыл, зачем прибежал в комнату. – Ты?!
Пейшенс выгнула спину и исподлобья кокетливо посмотрела на него:
– Мяу!
Он, словно околдованный, не отводил от Пейшенс удивленного взгляда. Но когда это ему все-таки удалось, и он наконец заметил, что творится в комнате, то его просто затрясло от ярости:
– Господи! Да вы что, все здесь с угла посходили?
Пейшенс сделала задумчивое лицо и склонила голову набок, словно размышляя над только что заданным вопросом, и вдруг, совершенно без предупреждения, схватила хозяина за ремень и дернула его к себе. Ее губы почти коснулись его губ, а ее пронизывающий взгляд встретился с испуганными глазами.
Но так же внезапно она оттолкнула его обратно. Приглушенно вскрикнув, он упал на заставленный бутылками стол. Стол обрушился под его тяжестью, по полу разлетелись осколки и разлились остатки выпивки. Пейшенс, переступив через стекла, обломки и лужи, наклонилась к хозяину и прошипела ему прямо в ухо:
– Конечно.
Она выпрямилась и, вновь полюбовавшись на свои одетые в перчатки руки, вдруг встревоженно нахмурила брови (она уже забыла о лежавшем на полу хозяине).
– Время обзаводиться попутчиками, – прищурилась Пейшенс, оглядывая столпившихся вокруг ошеломленных шалопаев. – Кому со мной по пути?
Несколько совершенно загипнотизированных парней уже собрались сделать шаг вперед, как вдруг нечто другое полностью завладело вниманием Пейшенс. В одном из углов она заметила ступени, ведущие вниз, к двери гаража. Внутри что-то тускло поблескивало – что-то черное и хромовое: Пейшенс повела носом и почувствовала запах машинного масла и кожи. Растолкав всех своих новоявленных поклонников, она подбежала к лестнице и взглянула вниз.
– Можете больше не беспокоиться, – объявила она. –Теперь я знаю, как доберусь до дома.
Пейшенс спрыгнула с лестницы и на мгновение замерла, любуясь мотоциклом своего соседа. Она, не снимая перчаток, ласково погладила кожаное сиденье, одобрительно похлопала по двигателю и одним ловким движением вскочила на мотоцикл.
– Эй! – крикнул ее сосед. – Это же мое!
Пейшенс завела мотор, мотоцикл ожил и зарычал. Она наклонилась и нажала кнопку, открывающую двери гаража. Взвизгнули колеса – и, окутанная облаком выхлопных газов, она, махнув на прощание рукой, как вихрь вылетела на улицу.
«И почему это мне до сих пор не приходило в голову одолжить у кого-нибудь мотоцикл?» – спрашивала себя Пейшенс, несясь как ветер в сторону главной улицы города и с невообразимой ловкостью маневрируя в потоке машин. Она, словно проверяя собственную ловкость, выбирала самый опасный путь.
«Я была рождена для этого!» – подумала Пейшенс и рассмеялась, видя, с каким ужасом следят за ее движением другие ночные водители, едущие по той же улице. Она резко повернула руль и въехала в узкий переулок. Теперь мотоцикл, словно стрела, летел по направлению к тому ювелирному магазину, около которого они с Сэлли остановились сегодня утром. Пейшенс улыбнулась широкой, довольной улыбкой, когда ее конь резко затормозил у магазина, подняв в воздух целое облако пыли и мелких камешков, она каблуком выдвинула подножку и, поставив мотоцикл, соскочила на тротуар.
– Бриллианты – лучшие друзья настоящей кошки, – промурлыкала Пейшенс вполголоса. Она некоторое время подбоченясь стояла напротив витрины, рассматривая выставленные там украшения, затем кивнула, словно решившись на что-то.
Вдруг внутри вспыхнул свет, а через мгновение снова погас. Спустя несколько секунд раздался звук разбиваемого стекла.
– Эй! Так нечестно! Это же моя идея!
Тихо-тихо она прокралась в соседний переулок – мимо боковой стены, на задворки ювелирного магазина. Там, между двумя мусорными контейнерами, висела веревочная лестница. Пейшенс, легко и уверенно, взобралась по ней на крышу, выпрямилась и бесшумно подошла к мансардному окну. Неровное отверстие в нем показывало, где и как воры проникли внутрь. Рядом болтались перерезанные провода сигнализации.
– Дилетанты! – фыркнула Пейшенс. Она пнула ногой попавшийся на пути провод и спрыгнула вниз, в окно.
Между витринами висели гирлянды разноцветных лампочек. Их слабый свет позволял кое-что разглядеть в ночном магазине. Там орудовали трое. Первый, в маске и капюшоне, – переходя от витрины к витрине, разбивал стекла рукояткой пистолета. Второй, в кожаных перчатках, – шел за ним и доставал из разбитых витрин колье, браслеты, кольца, серьги и складывал в черный полотняный мешок. В глубине магазина третий, склонившись перед большим сейфом, работал над его дверцей. По голубому, холодному свету паяльника можно было судить, как старательно он борется с высококачественной сталью сейфа. На боку у него болталась сумка с другими необходимыми инструментами.
«Уроды! Просто уроды! – подумала Пейшенс (ее даже перекосило от отвращения). – Небрежные и неосторожные! Разве это грабители? Просто позор! Куда мы катимся!»
Бесшумно, словно призрак, она подошла к тому третьему, что пыхтел над сейфом, и шепнула ему прямо в ухо:
– Ха!
Он вздрогнул и обернулся.
Никого, хотя он с определенностью почувствовал на себе чье-то горячее дыхание.
Второй, стоя напротив витрины, беззаботно продолжал набивать драгоценностями свой мешок. Пейшенс, никем не замеченная в темноте, прижалась к полу и, протянув свою руку в черной кожаной перчатке, выхватила у него мешок с награбленным. Ей даже не пришлось прилагать особенных усилий: мешок выскользнул из рук вора и с едва слышным стуком упал на пол. Теперь драгоценности были в ее власти – мешок исчез, словно сам скрылся где-то во тьме магазина. Грабитель замер в нерешительности и недоумении. Он оглянулся через плечо, но там уже никого не было, только его сообщник по-прежнему боролся с сейфом.
Тем временем первый грабитель опустошал очередную витрину. О нем Пейшенс тоже не забыла, и за его спиной появилась ее высокая, едва заметная в темноте фигура. Могло показаться, что блеск драгоценных камней привлек к себе какую-то огромную черную ночную бабочку. На голову Пейшенс был надет черный мешок, только что украденный у второго грабителя. Она лишь проделала в нем дырки для глаз. Вор, к которому она теперь подкралась, пока ничего не замечал, он был занят другим: он любовался на длинную нитку жемчуга в своих руках. Наконец, что-то пробормотав себе под нос, он сунул ее в карман.
– Как непрофессионально! – едва слышно сказала Женщина-кошка.
Мужчина замер на месте и, чуть дыша, прислушался: кажется, ничего, – и вновь занялся своим делом. Женщина-кошка стояла за его спиной и, словно издеваясь над его неловкостью, повторяла за ним все движения. Ее можно было бы принять за его вторую тень, если бы не те несколько сантиметров, что разделяли их. Но Пейшенс была очень осторожна: всякий раз, как он останавливался, чтобы вслушаться в тишину магазина, она тоже замирала. Ей нравилась эта игра: на ее скрытом под маской лице сияла улыбка.
– Идиот! – прошептала она, и на этот раз он хорошо расслышал ее голос. – Нет чтобы хоть обернуться...
Он мгновенно обернулся: руки дрожали, но пистолет был уже поднят.
Там никого не было. Женщина-кошка успела исчезнуть.
Грабитель быстро повернулся обратно к витрине, засунул туда руку и вытащил уже с добычей. Он завладел тем самым ожерельем, которое утром так потрясло Пейшенс. Вор тоже залюбовался на сокровище и поспешно оглянулся, чтобы проверить, что никто не следит за ним. Когда он повернул голову обратно, в его руке ничего не было. Ожерелье пропало.
– Что за...
Он ошеломленно обвел взглядом комнату. Второй вор как раз поднимался по лестнице. Рядом с ним первый грабитель разглядел темную женскую фигуру, чем-то напоминающую больную кошку. На ее шее сверкало исчезнувшее ожерелье. Она улыбнулась и кокетливо помахала рукой.
– Ты! – взревел первый грабитель, поднял пистолет и прицелился в нее.
– Что ты делаешь? С ума сошел? – вскрикнул его сообщник.
Он был совершенно один на лестнице. Женщина-кошка снова пропала, словно просто стала невидимой. Но тут кто-то зашевелился за спиной первого – и второй сам поднял оружие, настороженно вглядываясь во тьму.
– Слушайте, тут кто-то есть, – послышался голос третьего.
– Что? – вместе переспросили первые двое.
– Вам, мальчики, нужно научиться себя вести, – это уже был женский голос, и доносился он откуда-то сверху.
Все трое запрокинули головы, пытаясь получше разглядеть стройную фигуру, по-кошачьи усевшуюся на перила.
– Вы думаете, что можно просто вломиться сюда и забрать все эти прекрасные вещи, которые, между прочим, вам не принадлежат?
Мужчины подняли пистолеты. Женщина- кошка преспокойно потянулась и, ткнув в их сторону пальцем, сказала:
– О! Какая чудесная идея!
Залп огня. С потолка посыпалась штукатурка и осколки стекла. Женщина-кошка одним прыжком соскочила вниз. Грабители попытались попасть в летящую фигуру, но тщетно: она двигалась слишком быстро для них. Воры совершенно попусту палили в воздух: сверху как дождь сыпались осколки, но Женщина-кошка была неуязвима.
– Что за чертовщина?! – выругался один из них.
– Следи за своей речью! – фыркнула Женщина-кошка и, подскочив к нему, дала подзатыльник. – Этими же губами ты целуешь свою маму!
Она ударила злополучного грабителя так сильно, что он, не удержавшись на ногах, повалился на стоящего рядом – и они оба рухнули на пол. Женщина-кошка быстро забралась по столбу лестницы и соскочила оттуда на ближайшую витрину. Один из мужчин бросился за ней, на ходу поднимая пистолет и прицеливаясь. Он выстрелил, но она, быстрее молнии, прыгнула на другую витрину. Пуля пролетела мимо.
– В первую очередь мы заботимся о безопасности, – промурлыкала Пейшенс, сладко потягиваясь. Она протянула руку и, не глядя, сорвала со стены гирлянду разноцветных фонариков, затем, перекувырнувшись через голову, спрыгнула с витрины и взмахнула гирляндой, как кнутом.
– О
Лампочки взорвались, словно это была связка петард, во все стороны полетели искры. Вор взвизгнул и закрыл глаза руками. Женщина-кошка одним ударом сшибла его с ног – и он, выронив свой пистолет, с грохотом полетел на пол.
– Посмотрим, что же скрывается за дверью номер два, – крикнула она и обернулась ко второму грабителю.
Тот бросился на нее, но она сделала ему подножку – и он с глухим стоном упал на пол. Женщина-кошка, зашипев от удовольствия, еще раз ударила его, уже по голове. Он попытался отползти в сторону, но она набросилась на него и уже была готова вонзить когти ему в лицо, однако, поднят глаза, заметила третьего. Он рассчитывал незаметно подкрасться сзади.
– Ой, и ты тоже хочешь поиграть с кошечкой? – засмеялась она, подпрыгнула, сделала в воздухе сальто и так ударила его в грудь, что он повалился рядом со своими сообщниками.
Пистолет вылетел из его руки и откатился к первому грабителю. Тот приподнял голову и попытался подняться.
Пейшенс, укоризненно качая головой, следила за его движениями; он не успел и глазом моргнуть, как Женщина-кошка приземлилась совсем рядом с ним и схватила пистолет. Все так же холодно улыбаясь, она еще раз пнула неудачника.
– Да ты мужчина или мышка? – спросила Пейшенс.
Но отвечать ей было некому, ее противник уже лежал без сознания рядом с двумя другими. Она собрала раскиданные по полу драгоценности и бросила их в один из мешков, а затем направилась к заднему выходу
Но прежде чем совсем уйти, Кошка обернулась на лежащих без сознания грабителей, улыбнулась и, насмешливо зашипев, ответила на собственный вопрос.
– Мыши, – сказала она и растаяла во тьме.
Следующее утро не предвещало ничего хорошего для Джорджа Хедара. Обстановка становилась все напряженнее, как будто все злые волшебницы на свете приложили к этому руку.
Лорел Хедар поставила машину в гараж и поднялась на лифте наверх. Она уже была очень рассержена; к тому же ее новый светло-серый льняной костюм совершенно обвис и потерял форму (все из-за влажности). Мелкие неприятности еще больше взбесили Лорел. То, что она увидела в вестибюле, ни в коей мере не способствовало улучшению настроения.
Кругом суетились рабочие – лазали вверх и вниз по лесам, поспешно меняя висевшие на стенах и потолке эмблемы. Всего несколько часов назад везде висели портреты Лорел.
Теперь утонченный, немножко холодный, классически прекрасный профиль Лорел исчез со стен и рекламных щитов. Ее место заняла Дрина. Куда ни глянь, везде ее кудри. Как змеи на голове Медузы Горгоны. Со всех плакатов на сотрудников, бегущих в свои офисы, смотрит ее страстный взгляд.
Лорел встала как вкопанная, но с совершенно невозмутимым видом принялась разглядывать новый дизайн. Когда ее муж неслышно подошел сзади и мягко дотронулся до ее руки, она даже не вздрогнула.
– Не расстраивайся, дорогая, – сказал он тихим насмешливым голосом. – Никто не может победить время. – Он повернул ее к себе, провел пальцем по ее векам и сказал: – Но тебя не так легко победить: у тебя же есть превосходное оружие. «Бью-лайн» творит чудеса!
На этот раз Лорел все-таки вздрогнула и некоторое время молча внимательно смотрела на Джорджа. Наконец она ответила:
– Да... Да... Творит чудеса...
Джордж печально улыбнулся:
– Впереди очень трудный день, Лорел. А потом этот банкет. Очень поздно. Ты не дожидайся, лучше ложись спать.
– Не переживай, Джордж. Я давно уже ничего не дожидаюсь, – ответила Лорел вкрадчивым голосом.
Джордж сделал вид, что не заметил колкости. Продолжая улыбаться, он отвернулся и уже собирался уходить, как вдруг, словно вспомнив что-то мучительное, поморщился и добавил:
– Ах да, завтрашний обед... Придется его отменить.
Лорел удивленно повела своими безукоризненными светлыми бровями:
– Какие-то проблемы?
– Не то чтобы... Но этот Славицкий... Все звонит и звонит. Ученые хуже, чем супермодели. С ними приходится нянчиться, как с маленькими детьми. Уэсли все перепланирует заново.
Джордж развернулся и ушел. Лорел лишь растерянно кивнула ему вслед. Но ее лицо снова стало решительным и суровым, когда она подняла глаза и увидела, как со всех экранов исчезает ее портрет и сменяется жеманно улыбающейся мордашкой Дрины.
Совсем другой образ преследовал в этот час спящую Пейшенс, ей снилась тихо улыбающаяся женщина, с головой как у кошки, одетая в длинное и узкое, словно выточенное из какого-то камня платье. Изумрудные глаза с длинными, бездонными кошачьими зрачками вдруг вспыхнули, она подняла руку и вдруг ударила ею Пейшенс. Позолоченные когти вонзились Пейшенс в грудь. Она вскрикнула и проснулась.
Открыв глаза, Пейшенс с удивлением обнаружила, что лежит на полу, рядом со своей кроватью. Она перевернулась на другой бок и, застонав, выдернула из кожаной куртки, которая все еще была на ней, длинную металлическую иголку от брошки. Золотая игла продырявила кожу куртки и вонзилась прямо в голое тело. Пейшенс с недоумением посмотрела на свою находку и села.
Пол вокруг нее сиял, сверкал и блестел, словно по нему прыгали языки пламени. Но огня не было. Ото переливались в лучах утреннего солнца драгоценные камни: изумруды, жемчужины, ляпис-лазурь, турмалины, желтые топазы и бриллианты. У Пейшенс было такое чувство, словно она все еще спит. Она подняла с пола кольцо с бриллиантом и рассеянно надела его на палец левой руки, покачала головой и нацепила на палец правой.
– Лучше на правой, – пробормотала она.
Вдруг ее глаза испуганно расширились. Она посмотрела на бриллиантовое кольцо, потом на разбросанные по всей комнате драгоценности.
– Господи! Я же не сплю, – простонала она.
В ужасе Пейшенс сдернула маску, которая все еще была на ее голове, и бросила в дальний угол комнаты. Вскочив на ноги, она стала судорожно собирать по всей комнате драгоценности и складывать их в бумажный пакет.
Последним она нашла то самое, памятное ей бриллиантовое колье, оно лежало на рабочем столе. Она взяла его в руки и, прежде чем положить в пакет, долго и внимательно рассматривала: коготки медленно вертелись, бриллианты сверкали. Пейшенс глядела на это великолепие, закусив губы. Наконец все- таки решилась, разжала пальцы – и отпустила ожерелье.
Но в последнее мгновение она все-таки отдернула пакет в сторону, так что ожерелье тихо упало в выдвинутый ящик стола. Пейшенс страдальчески нахмурилась, но, немного подумав, взяла пакет в одну руку, а другой хорошенько захлопнула ящик.
– Теперь вот это, чудесная вещь... – Мистер Марсден, хозяин ювелирного магазина, сидя за длинным столом, печально перелистывал альбом с фотографиями – реестр всех находившихся в магазине драгоценностей. Разумеется, все было застраховано. Хозяин ткнул пальцем в очередную фотографию – усеянная изумрудами брошка из оникса в форме прыгающей пантеры: изумруды – пятна на ее шкуре. Конечно, у настоящих пантер не бывает пятен, но это не имело значения для такого ценителя всякой экзотики, как мистер Марсден. – И вот еще, тоже настоящее сокровище. Из той же серии, недавно привезли из Египта. Хорошо хотя бы, что я уже успел застраховать.
Зазвенел дверной колокольчик. Мистер Марсден недовольно поднял глаза и крикнул:
– Закрыто!
Дверь мягко закрылась: незваный посетитель удалился. Хозяин тяжело вздохнул и снова углубился в свой реестр.
– Однако это очень странно, – раздался голос одной из криминалистов.
Она сидела на корточках в углу комнаты и изучала оставшиеся на полу отпечатки обуви. Том Лоун подошел к ней.
– Что именно? – хмуро переспросил он.
– Вот эти следы, – пояснила она, поднимаясь на ноги и показывая своей щеткой на пол. – Вот взгляни. Открытый нос и слишком короткая подошва, пальцы высовываются наружу. Получается след как от лапы. Лапа на высоком каблуке.
Том наклонился, вглядываясь в странные следы. Он покачал головой и уткнулся в свой исписанный блокнот.
– Что же мы имеем в результате... Одна невооруженная женщина выводит из строя трех вооруженных профессионалов и скрывается, забрав с собой все драгоценности. И все это она вытворяет, надев модные туфли на высоком каблуке от Маноло Бланика. У меня просто нет слов.
– О! Эта девочка мне по вкусу! – усмехнулся один из проходивших мимо полицейских.
– А мне по вкусу этот детектив! – воскликнула изучавшая отпечатки женщина, восхищенно глядя на Тома Лоуна. – Нельзя не удивляться мужчине, которой так хорошо знает, что носят женщины.
Том пожал плечами и улыбнулся:
– Что же тут можно ответить? Я много чем интересуюсь...
Он снова посмотрел на следы и наморщил лоб.
– Она делает замысловатый макияж и носит кожаный костюм... Ее следы напоминают отпечатки лап, она называет своих противников мышами и безжалостно бьет их... А при этом она еще и мурлыкает.
Его собеседница удивленно подняла брови:
– Она мурлыкала?!
– Ну да, эти трое так говорят. – Том выпрямился и окинул взглядом присутствующих. – Кто-нибудь хочет взять это дело?
– Ну уж нет! – хором ответили все полицейские.
– Риторический вопрос, – пробормотал Том и тяжело вздохнул.
– Давай, Том. Разберись с этим ты!
Он повернулся и подошел к замершему у входа полицейскому в резиновых перчатках. Тот показал Тому на стоящую у самой двери белую коробку, на ней лежал коричневый бумажный пакет. На пакете было написано одно-единственное слово: «Извините».
Том осторожно поднял пакет и открыл его. Мистер Марсден заглянул через его плечо и воскликнул:
– Мои драгоценности!
Том оттолкнул хозяина в сторону, распахнул дверь и выскочил на улицу. Снаружи никого не было. Он посмотрел в одну сторону, потом в другую.
Никого.
Том, раздосадованный своей невнимательностью и легкомыслием коллег, быстро вернулся в магазин.
– Кто-нибудь что-нибудь видел?
Все присутствующие полицейские покачали головами. Мистеру Марсдену уже было все равно, кто преступник. Он радостно улыбался:
– Нет, вы посмотрите, все украденные драгоценности здесь. По крайней мере, мне так кажется. И взгляните-ка на это...
Он указал на коробку, с которой один из полицейских осторожно приподнимал крышку.
Том Лоун, готовый ко всему, внимательно следил за его действиями. Полицейский нахмурился и ошарашенно посмотрел на Тома.
– Ну, что же там? – нетерпеливо спросил Том.
Полицейский протянул ему коробку – и все увидели ее содержимое...
– Бисквиты!
Я хотел бы быть там хотя бы для того,
чтобы увидеть, как прыгает кошка.
Пейшенс сломя голову бежала к дому Офелии Пауэрс. Она не замечала ничего вокруг и не обращала внимания на то, какими недоумевающими взглядами провожали ее прохожие. Влетев на крыльцо, она отчаянно заколотила кулаком в дверь. Когда дверь наконец распахнулась и на пороге показалась Офелия, выдохшаяся Пейшенс не в силах была ничего сказать и лишь смотрела на хозяйку умоляющими глазами, но Офелия и так все поняла. Окинув внимательным взглядом совершенно обезумевшую от всего произошедшего Пейшенс, она кивком пригласила ее внутрь.
Как только Пейшенс вошла, всю ее стеснительность и сдержанность как рукой сняло. Она заговорила, не сдерживая своих эмоций, припоминая малейшие подробности того, что произошло с ней за последние двадцать четыре часа. Офелия была удивлена, но совсем не тем,
– Пожалуйста! Вы должны мне помочь! Я не понимаю, что со мной происходит!
Офелия слушала, на протяжении всего этого монолога, не сводя с Пейшенс глаз. Она слушала очень внимательно, но еще внимательнее следила за движениями Пейшенс, которая металась по комнате из стороны в сторону – от кофейного столика к дивану, от дивана к подоконнику. Очевидно, она сама не замечала, как странно себя ведет. Кошки тоже не сводили с гостьи своих немигающих, широко открытых глаз, а самые любопытные далее пытались поймать Пейшенс за ногу, когда она пробегала мимо них.
– Я даже не знаю, зачем я это сделала. Правда, вы должны мне верить. Но я ведь все вернула...
Она на секунду замолчала и тревожно взглянула на Офелию:
– Клянусь вам, я все вернула.
Офелия ничего не ответила, только посмотрела на нее своими проницательными голубыми глазами. Пейшенс запнулась, покраснела и поправилась:
– Ну, почти все...
– Полагаю, что они это оценят и одобрят то, что ты сделала, – ядовито сказала хозяйка. – Почти все.
– Пожалуйста! – взмолилась Пейшенс и даже опустилась на колени, но тут же вскочила и, прыгнув на кофейный столик, крикнула: – Что со мной происходит?
Офелия рассеянно смотрела на кошку, мурлыкающую у нее на коленях. Словно не расслышав вопроса Пейшенс, она сказала:
– А ты знаешь, что кошка никогда не видит того, что происходит прямо у нее под носом? Это действительно так. У кошек потрясающее зрение, но, если что-то находится слишком близко, прямо под носом, она ничего не видит, даже не подозревает, что рядом что-то есть.
Пейшенс ничего не ответила. Офелия улыбнулась и кивнула на столик, на котором стояла Пейшенс:
– Между прочим, это мой любимый столик.
Только теперь Пейшенс поняла, что стоит на кофейном столике. Смущенно поправляя па себе одежду, она спустилась на пол. Офелия скосила на гостью глаза и, словно выбрав другую тактику, спросила:
– А вы любите читать, мисс Филлипс?
Не дожидаясь ответа, она встала и вышла и из комнаты. Пейшенс последовала за хозяйкой, все так же умоляюще глядя на нее. Пройми по длинному, заставленному книгами коридору, они вошли в большую и высокую, в два этажа, комнату. Вдоль всех стен до самого потолка стояли книги. Наверху был сделан балкончик, чтобы проще было снимать книги с верхних рядов. Туда вела винтовая лестница. Офелия направилась к этой лестнице и стала взбираться наверх, Пейшенс покорно следовала за хозяйкой.
– Здесь я храню самые важные книги, – пояснила Офелия, когда они наконец добрались до балкончика.
Пейшенс, потрясенная увиденным, потерянно оглядывалась.
Бесспорно, здесь было немало книг, но еще больше старых вещей, сильно потрепанных за те многие годы, в течение которых разные люди возили их с собой, передавали из рук в руки и хранили на полках. Марионетки из крашеной кожи, вырезанные из дерева Гаруды, бронзовые Будды, серебряные божества индусов, шелковые воздушные змеи в форме бабочек, стрекоз и каких-то неведомых чудовищ, японские куклы, тибетские флаги с написанными на них молитвами, африканские черепа, сделанные из известняка и человеческих волос.
И огромное количество масок. Пейшенс никогда прежде не приходилось видеть таких причудливых и так много. Злобные, выточенные из дерева маски индейцев-оджибве, маски демонов с острова Бали, японские львы из театра кабуки, какие-то зловещие, непонятные маски, сделанные из прессованной кожи, напоминающей по цвету красное дерево. Пейшенс увлеченно рассматривала все эти сокровища, ее гнев мгновенно сменился удивлением.
Офелия быстро подошла к столу, на котором лежали какие-то толстенные тома: несколько ветхих кожаных манускриптов, несколько старых, пожелтевших от времени книг, изданных в XIX веке, остальные – уже не столь редкие, недавно изданные, в глянцевых, блестящих, как крылья неуков, суперобложках.
Офелия взяла одну из этих книжек и повернула так, чтобы Пейшенс могла прочитать надпись на корешке: Офелия Пауэрс. «Бастет».
– Богиня Бастет, – пояснила Офелия.
– Это вы написали? – спросила Пейшенс.
– Я была профессором, двадцать лет преподавала в университете, пока меня не... освободили от должности. Ведь науку двигают вперед мужчины, –усмехнулась она. Офелия аккуратно положила книгу на стол и открыла ее, жестом приглашая Пейшенс присоединиться. – Туг есть кое-что, что тебе полезно было бы знать. Смотри, – сказала она и указала на первую страницу книги.
Там была помещена цветная фотография восстановленного египетского храма. Сделанные из песчаника стены покрыты барельефами. Вдоль стен – глиняные плиты с изображенными на них фигурами в человеческий рост, несколько маленьких мумий, завернутых в папирус и льняное полотно.
В самом центре – огромная золотая статуя женщины с кошачьей головой и ромбовидными изумрудами вместо глаз, ее руки гостеприимно раскрыты.
– Бастет – дочь Ра, египетского бога Солнца, –тихо принялась объяснять Офелия.
Пока она говорила, на стол вспрыгнула May, Полночь, и тоже уставилась своими холодными золотисто-зелеными глазами на статую богини-кошки. Вдруг кошка повернула голову и посмотрела на Пейшенс, женщина даже вздрогнула от" неожиданности.
Взгляд у May был такой же, как у статуи на картинке.
– May – посланцы богини Бастет, – сказала Офелия. – Они выполняют ее волю.
Пейшенс нервно сглотнула и снова подняла глаза на Офелию.
– Бастет – очень необычная богиня, богиня Луны и Солнца одновременно. Она покровительствует женщинам, это символ двойственной природы всех женщин, – продолжала Офелия, – покорных, но одновременно агрессивных, ласковых, но и беспощадных.
Пейшенс покачала головой. Сжав губы, она протянула руку мимо сидящей на столе May и закрыла книгу.
– И что? Какое это имеет отношение ко мне?
Офелия спокойно взглянула на свою собеседницу, словно и не заметив ее грубости.
– Западные культуры во все времена игнорировали женскую силу, – вновь заговорила хозяйка, будто никто и не прерывал ее. – Женская сила всегда пугала мужчин. Женщина сдержанна и скрытна; она ближе к тайнам жизни и смерти, чем мужчины. Она может дать жизнь целому народу, и родить всех от одного мужчины. Но так же легко, как скрывает свою мудрость, она может скрыть, кто стал отцом ее детей, а ее муж будет полагать, что он единственное существо во вселенной, наделенное силой вдохновенно, в восторге творить новую жизнь. Его сила – иллюзия. Так было прежде, и так же осталось до сих пор. Вот почему мужчины воюют не только против себе подобных, но и против нас. Вот почему они разрушили наши храмы и разорили наши города. Вот почему они все сожгли и сровняли с землей. Вот почему они отстранили нас от власти. Думаю, я еще легко отделалась.
Глаза Офелии сверкали от гнева. Она даже сама усмехнулась на свое воодушевление.
Но ее улыбка погасла, когда она посмотрела на Пейшенс. Девушка вскочила на ноги и испуганно смотрела на хозяйку, ее голос дрожал от отчаяния:
– Офелия... пожалуйста...
Офелия покачала головой и указала на книгу:
– Покорные, но одновременно агрессивные, ласковые, но и беспощадные. Противоречивость – главное свойство Бастет, главное свойство всякой женщины.
– Хватит! Достаточно! – закричала Пейшенс, едва не заплакав от ужаса и бессилия. – Это все ерунда! Я хочу знать, что происходит со мной!
Офелия смотрела на нее немигающими глазами.
– Всех жриц богини Бастет убили.
– Мне все равно! Зачем мне это знать?
– Нет, Пейшенс, – прошептала Офелия. – Ты должна это знать. Пейшенс, всех жриц богини Бастет –
Пейшенс прижала Офелию к перилам балкона и крикнула:
– Мне все равно!
Она почти выла от ярости и отчаяния, но лицо Офелии осталось непроницаемым. Казалось, она даже не была удивлена реакции Пейшенс. И вдруг Офелия извернулась, как кошка, выскользнула из рук своей гостьи и с потрясающей быстротой схватила Пейшенс за руки, так что та сама оказалась прижатой к перилам.
– Как тебе может быть все равно? – крикнула она. – Разве ты не видишь? Разве ты не понимаешь? Они – умерли.
Кажется, только сейчас Пейшенс разобрала, о чем ей говорила эта женщина. Она зажмурила глаза и судорожно тряхнула головой, словно пытаясь отогнать страшный сон.
– Умерли?
Офелия сурово посмотрела на свою гостью.
– Что случилось той ночью?
– Я не помню, – голос Пейшенс задрожал от напряжения.
– Хочешь, я тебе расскажу?
Сразу Пейшенс ничего не ответила, но спустя несколько секунд все-таки собралась с духом и тихо, но решительно сказала:
– Да, хочу.
– Ты умерла.
– Что? – Пейшенс отчаянно замотала головой, словно пытаясь этим отменить приговор, вынесенный собеседницей. – Я не умирала! Я же живая! Аты... ты... просто сумасшедшая кошатница!
И в этот момент она почувствовала, что снова погружается в кошмар той ночи: в нос и в рот затекает ледяная вода, ослабшие руки тщетно борются с черной, взбесившейся рекой, тело больно ударяется о торчащие из воды острые камни.
– Ты умерла, – Пейшенс едва расслышала голос Офелии сквозь рев водоворотов, свой собственный кашель и тяжелое дыхание. – Ты умерла, но ты родилась снова. Тебя воскресили.
Пейшенс закрыла лицо дрожащей рукой, пытаясь отогнать страшное воспоминание.
– Нет! Нет! Я не умерла! А ты, ты просто сумасшедшая...
– Тебя воскресила богиня! Тебя воскресила ее посланница – May!
Пейшенс почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног и что она вот-вот упадет. Ужас сжал ее сердце, она медленно начала понимать, что это произошло на самом деле, что все произошло на самом деле. Она действительно утонула: та черная дыра в ее памяти была смерть. Все было на самом деле: звуки выстрелов, отвратительный вкус собственной крови, смешавшейся во рту с речной грязью и ледяной водой...
Все это произошло на самом деле... И не только это, но и то, что было потом... К Пейшенс постепенно возвращалась память – она вспомнила маленькие мохнатые мордочки с горящими глазами, стоящую высоко в небе луну и прикосновение крошечного шершавого язычка к ее липу, губам и глазам. Вспомнила страх, который она испытывала, когда бежала через болото, когда спасалась от рычащих, готовых растерзать ее сторожевых псов. Вспомнила то радостное возбуждение, которое почувствовала, когда ворвалась в комнату, наполненную незнакомыми ей веселящимися людьми. Вспомнила и другую комнату– ту, в которой везде лежали драгоценности. Там тоже были какие-то незнакомцы, и над ними она тоже смеялась и издевалась, словно они совершенные ничтожества по сравнению с ней, словно они даже не люди, а животные, просто добыча. Мыши.
Пейшенс обернулась. На перилах балкончика сидела Полночь и смотрела прямо ей в глаза своим мудрым, холодным, но все же доброжелательным взглядом.
«Да, – говорили ее глаза (Пейшенс сразу все поняла, как если бы May произносила слова вслух, человеческим языком). –Тебя воскресили».
И в этот самый момент Офелия набрала в грудь воздуха и что было сил толкнула Пейшенс с балкона.
Уже падая, Пейшенс вскрикнула, ее тело изогнулась, словно раскручивающаяся лента. Она перевернулась и приземлилась на все четыре конечности, ее крик перерос в яростное, совершенно звериное рычание, пальцы изогнулись, как когти, и она подняла глаза на Офелию, все так же стоявшую вверху, на балкончике.
– Тебя спасла Полночь! – крикнула Офелия.
Вся безумная, животная ярость, которая обуревала Пейшенс, внезапно прошла. Пейшенс почувствовала, что ее ноги и руки слабеют, и легла на пол там, где стояла.
– Но ты не одинока, дитя мое. Они спасали и других, до тебя. Посмотри, – велела Офелия, – там, на столе, рядом с тобой.
Пейшенс с трудом поднялась на ноги и подошла к столу, он был весь завален женскими портретами. Здесь были рисунки на старом пергаменте, копии, сделанные с помощью ротатора и ксерокса, картинки, вырезанные из газет и журналов, черно-белые и цветные фотографии. Пейшенс принялась их рассматривать, сперва совершенно равнодушно. Но чем дольше она их рассматривала, тем страшнее ей становилось.
– Все они такие же фелигины, как и ты, – раздался сверху негромкий голос Офелии. – «Felis» по-латыни значит «кошка», a «gyne» – женщина по-гречески. Это слово состоит из двух корней, точно так же и в тебе теперь две составляющих, как бы два существа одновременно.
Пейшенс все быстрее и быстрее перебирала фотографии. Японская деревянная статуэтка, изображающая обнаженную женщину с оскаленными зубами, удлиненными глазами и заостренными ушами. Сделанный тушью японской рисунок, на котором изображалась другая, крадущаяся сквозь бамбуковые заросли женщина. Фотографии кошачьих масок, выставленных в музее; какая-то красотка, словно сошедшая со страниц модного журнала 1950-х годов; плохая, расплывчатая фотография, на которой все же можно различить женщину: она преспокойно сидит на вершине небоскреба, а месяц сияет над ее головой как серебряная корона.
– Пейшенс, ты Женщина-кошка, – продолжала Офелия своим низким, повелительным голосом. – Но ты не первая, с кем это случилось. Такое происходило не раз. Уже много веков, даже тысячелетий происходят такие превращения.
Пейшенс, замерев от ужаса, рассматривала коричневый барельеф на крышке саркофага, это было лицо, лицо спящей кошки.
– Так ты хочешь сказать... хочешь сказать, что я умерла и... превратилась в... – Ее голос оборвался. – Господи! Ты хочешь сказать, что я потеряла рассудок...
– Ты ничего не потеряла? – крикнула Офелия. – Слабая, хрупкая, беззащитная девушка умерла. Да, это правда! Но ты посмотри, кто родился вместо нее!
– Но... что же мне теперь делать? Я ведь больше не Пейшенс Филлипс...
Пейшенс замерла: она долго, внимательно разглядывала попавшую ей в руки фотографию, а затем, словно сравнивая, перевела взгляд на женщину, стоявшую наверху, на балконе. Офелия ходила взад-вперед вдоль поручней, ее голос дрожал и срывался.
– Пейшенс, это неважно. Нет никакого противоречия между тем, кем ты была, и тем, в кого ты превратилась. Пойми это, новая правда не отменяет старой. Ты просто что-то открыла в себе. Осталось только принять это.
Пейшенс смотрела вверх, на Офелию, но ее глаза ничего не видели, она была погружена в себя. Теперь она была совершенно спокойна.
– Я умерла, – тихо повторила Пейшенс. – Я воскресла...
Она посмотрела на собственное тело так, словно никогда прежде его не видела, сжала пальцы и снова разжала, вытянула руки и пошевелила ими. Все ее движения были мягкими, тело – гибким и послушным.
Кошка!
– Ты будешь лучше видеть. Острее чувствовать запахи, – напевала Офелия, словно произнося заклинание. Ее лицо светилось от счастья. Она была рада, что Пейшенс наконец все поняла. – Четче слышать. Теперь цвета станут ярче, запахи – сильнее, звуки – громче. Абсолютная независимость. Совершенная неуловимость. Мгновенная реакция. Тебе будет казаться, что теперь ты можешь все, Пейшенс!
Пока Офелия говорила, Пейшенс прижалась к полу, напрягла все мышцы и прыгнула вверх, на балкон, схватилась за ограду балкона и перескочила через нее с такой же легкостью, с какой прежде заносила ногу на поребрик.
– А главное – теперь ты действительно можешь все! – торжествующе закончила Офелия.
Пейшенс, стоявшая рядом, снова напрягла мускулы и прыгнула – так высоко, что далее коснулась потолка, перевернулась и приземлилась невероятно далеко от того места, где только что стояла, совсем в другом конце комнаты. Она, не останавливаясь, прыгала то вверх, то вниз, с балкона на пол и опять на балкон, но даже не запыхалась. Вдруг, посмотрев вниз с балкона, она заметила, что к ней присоединился еще кто-то.
Полночь.
Пейшенс улыбнулась и снова прыгнула. May – за ней. Теперь они принялись танцевать свой кошачий танец вдвоем: скакали со стола – на стул, со стула – на балкон, подпрыгивали до самого потолка, переворачивались в воздухе и соскакивали вниз, чтобы снова прыгнуть наверх, словно сила тяжести больше не существовала для них. Наконец May сделала последний прыжок – с перил балкона на шкаф со стеклянными дверцами. Здесь кошка замерла и оглянулась на отставшую от нее, вдруг остановившуюся Пейшенс.
– Но что же мне теперь делать? Ведь я больше не Пейшенс Филлипс, – снова спросила та.
– Ты – Пейшенс, – сказала Офелия Пауэрс. Она подошла к Пейшенс и указала ей на стену рядом со шкафом, на котором сидела May. Там висела индейская маска – сделанная из мягкой кожи, довольно условная, но сразу узнаваемая, морда ягуара. – Ты Женщина-кошка. Воплощение противоречивости и двойственности.
Офелия протянула руку, сняла со стены маску и, повернувшись к Пейшенс, отдала ее ей.
– Пойми это и смирись с этим, дитя мое. Ты всю свою жизнь провела в клетке. Но, поняв, кто ты, ты можешь стать свободной.
Пейшенс внимательно посмотрела на Офелию и взяла у нее из рук подарок.
– Спасибо, – сказала она и подняла глаза на кошку, все так же сидевшую на шкафу и наблюдавшую за женщинами. – И тебе спасибо, Полночь.
Женщина-кошка вскочила на подоконник и легко спрыгнула вниз. Окно было на втором этаже.
Кот в перчатках мышей не ловит.
«Ну ладно, – думала Пейшенс, зловеще улыбаясь. – У разных кошек – разные шкурки...»
Она сидела у себя дома за рабочим столом. Он был весь завален обрезками кожи. Пейшенс взяла со стола ножницы и вырезала еще одну дополнительную деталь для маски, которую получила из коллекции Офелии.
– Я надеюсь, ты не будешь возражать, Бастет, или как там тебя зовут, – сказала Пейшенс, поднимая маску и глядя сквозь только что сделанные прорези для глаз. – Мне ведь нужно что-нибудь более современное. И какое-нибудь имя, которое будет не так трудно выговорить... Пусть будет
Она сжала губы и взяла со стола свое бриллиантовое ожерелье, поднесла его к глазам и долго оценивающе разглядывала – и вдруг, грозно зарычав, разорвала его. Бриллиантовые коготки разлетелись по столу. Женщина- кошка холодно посмотрела на разорванное украшение, быстро собрала разбросанные коготки и, продырявив один за другим пальцы своих кожаных перчаток, вставила туда золотые когти с бриллиантовыми наконечниками. Теперь у нее на руках сверкали десять смертоносных когтей. Она повертела руками, наслаждаясь достигнутым эффектом, затем отодвинула стул и вытащила из-под стола свои одетые в узкие кожаные брюки ноги. Ее рука взметнулась – и со скоростью жалящей змеи когти вцепились в кожу. Женщина-кошка зашипела, в ее голосе звучали и боль, и удовольствие. Мгновение спустя все уже было сделано; она, довольно шевеля пальцами, подняла руки.
На кончиках бриллиантовых когтей блестели крошечные капельки крови. Кровь выступила и на ногах–там, где Женщина-кошка разорвала когтями брюки. Она встала и вытянула сперва одну ногу, потом другую, любуясь тем, как в вырезах черной кожи светлеет живое тело. Получилось похоже на неровные, как у тигра, полоски на шкуре May.
Женщина-кошка внесла еще несколько исправлений в свой гардероб: отрезала рукава у кожаного жакета и сделала из них краги для перчаток, теперь доходивших ей до локтя. Она достала два ремня, которым никогда прежде не могла найти применения, и надела их крест- накрест, как патронташи. Погладила себя по животу одетой в перчатку когтистой рукой, а затем наклонилась и, зацепив когтями открытые носы своих туфель, разорвала их еще больше – теперь пальцы на ногах могли свободнее двигаться,
– Без кота мышам раздолье! – пропела она вполголоса. – Что ж, проверим, способна ли я поймать хотя бы самую маленькую мышку.
Она взяла со стола тот черный тряпичный мешок, в котором хранила ожерелье, и обвязала им, как повязкой, свою стриженую голову, а затем только надела маску ягуара, над которой так долго работала. Прихорашиваясь, Женщина-кошка случайно задела лежащие на ее рабочем столе бумаги – что-то оттуда полетело на пол. Она, вся ощерясь и выпустив когти, мгновенно развернулась на высоких каблуках.
Но защищаться было не от кого. Это был всего лишь эскиз новой эмблемы, который рисовала для Хедара Пейшенс Филлипс. Не успел листок с рисунком долететь до пола, как Женщина-кошка, яростно зашипев, вцепилась в него и разорвала на мелкие кусочки. Клочки разорванной бумаги еще летали в воздухе, а она уже подошла к окну, вскочила на подоконник и выбралась наружу. Там она бесшумно опустилась на все четыре лапы, осмотрела лежащую внизу улицу, а затем подняла глаза на крышу противоположного дома. Довольно улыбнувшись, Женщина-кошка потянулась, спрыгнула с подоконника и скрылась во тьме.
Две ночи назад Пейшенс потратила почти час, чтобы добраться до фабрики Хедара. Сегодня, прыгая с крыши на крышу, словно пантера, она проделала тот же путь всего за пятнадцать минут. Она была уже почти на месте, как вдруг остановилась и замерла, прислушиваясь.
Пейшенс стояла на пятиэтажном здании. Видимо, какая-то заброшенная фабрика, которую еще не переделали в очередную художественную галерею или танцевальный клуб. В отдалении уже виднелись клубы дыма, поднимавшиеся из труб на фабрике Хедара. Женщина-кошка сморщила нос от отвращения и гневно фыркнула.
Но тут опять раздался тот же звук, который заставил ее остановиться. Он был настолько тихим, что она даже успела забыть о нем: кто- то чиркал спичкой о коробок.
Женщина-кошка повернула голову. Ее поблескивающие из-под маски глаза что-то заметили внизу на улице. Там стоял и ждал кого-то длиннющий «хаммер». Тем временем из лимузина вылез человек. Он поднес спичку ко рту и прикурил. За те несколько секунд, в течение которых огонек спички освещал лицо мужчины, Женщина-кошка успела разглядеть и узнать его.
Это был Армандо. Один из тех двоих, кто пытался ее убить в ту ночь на фабрике.
«Э-э, нет! Ошибочка вышла, – подумала Женщина-кошка и тихо-тихо зашипела. В ее ушах вновь загремели выстрелы и зашумела падающая из трубы вода. – Один из тех двоих, что убили меня...»
Она прищурилась и стала следить за Армандо. Тот несколько раз затянулся и бросил недокуренную сигарету в кусты, затем повернулся, снова забрался в «хаммер» и завел мотор. Лимузин, громко зарычав, покатился по темной улице по направлению к берегу.
Женщина-кошка последовала за ним – над лабиринтом пустынных улиц и полуразрушенных зданий. Куда он – туда и она. Наконец автомобиль остановился на берегу грязной реки, около длинного склада без окон. Напротив единственной двери склада стояли, выстроившись в шеренгу, люди. Между двумя медными столбиками была натянута веревка из красного бархата, а за ней стоял огромный мужик с толстой шеей, вполне соответствующий по размерам тому сараю, вход в который он охранял.
– Занятно, – пробормотала себе по нос Женщина-кошка.
«Хаммер» остановился, дверь открылась, и оттуда вылез Армандо. С важным видом он подошел к стоящим у входа людям. Громила приподнял свою кепку и заглянул в списки, затем кивнул, низко поклонился Армандо, отцепил бархатную веревку и пропустил гостя. Армандо кивнул в ответ и вошел внутрь.
Женщина-кошка дождалась, чтобы «хаммер» припарковался рядом с дюжиной других лимузинов, и крадучись пошла вдоль здания, выискивая, где бы можно было проникнуть внутрь незамеченной.
Через несколько минут она была уже внутри – в огромном, тускло освещенном помещении, где оглушительно гремела техно-музыка, вспыхивал и гас свет, люди, прыгая на танцплощадке, кричали от восторга. С потолка свисали зеркальные шары, зеркала были на стенах, зеркала были установлены за танц-клетками, в которых под пульсирующую музыку извивались молодые полуголые мужчины и женщины. Несколько человек оглянулись на Женщину-кошку, которая, никого не замечая, шла мимо них – важная и загадочная в своей кожаной маске.
– Пусик, а купи мне вот такую, – прошептала молоденькая женщина на ухо своему уже довольно старому и невысокому кавалеру.
– Только если кошечке уже сделали все прививки, – ответил он, удивленно глядя вслед этой странной женщине в кошачьей маске.
– Подойди-ка сюда, киска! – крикнул он пьяным голосом.
Женщина-кошка замерла на месте. Она медленно развернулась на своих высоких каблуках, а затем, наклонившись вперед, вытянула руку и взяла своего уже испуганного собеседника за подбородок. Ее бриллиантовые когти крепко держали жертву. Она царапнула указательным пальцем побледневшую кожу – и там выступила капелька крови.
– Ты ведь обращался не ко мне? – промурлыкала Кошка.
Мужчина испуганно вытаращил глаза и отрицательно замотал головой.
– Не-не-нет, – придушенным, едва слышным голосом забормотал он.
– Вот и я так думаю, – ласково сказала Женщина-кошка и, отпустив бедолагу, послала воздушный поцелуй его спутнице.
– Думай, прежде чем что-нибудь просить, – насмешливо посоветовала она. – Ведь ты пока еще просто домашняя киска, тебе еще долго расти до ягуара.
Женщина-кошка быстро развернулась и исчезла в толпе.
Если бы она хотела, то могла бы выследить Армандо по запаху – по запаху его лосьона, или его отвратительных сигарет, или по резкому запаху пота, который сейчас еще больше усилился, так как Армандо волновался, попав в такую праздничную обстановку.
Но Женщине-кошке даже не пришлось воспользоваться своим удивительным нюхом: она видела свою жертву и просто следовала за ней по пятам. Она бесшумно и проворно маневрировала между танцорами и столиками, ни с кем не сталкиваясь и оставаясь незаметной для Армандо. Он подошел к бару – и она, словно ненарочно, встала неподалеку, всего в нескольких шагах от него, наблюдая, как он достает из кармана и кладет на оцинкованную стойку бара стодолларовую бумажку.
– Я был здесь всю ночь, – сказал Армандо, шевельнув бровью. – Ведь так?
Бармен взял купюру и протянул Армандо стакан пива.
– Разумеется.
– Сдачу оставь себе, – отметил Армандо и скрылся в толпе.
Женщина-кошка дождалась, пока он уйдет, а затем, немножко покачиваясь в такт музыке, подошла к бару, где он только что стоял. Бармен поднял на нее глаза, но тут же зажмурился от удивления и, встряхнув головой, спросил:
– Чем могу вам служить?
Женщина-кошка постучала коготком по стойке бара и склонила голову, словно думая над ответом, и, наконец, сказала:
– Белый русский коктейль. Без льда. С водкой и ликером «Кахлуа».
Бармен уставился на нее в изумлении, но Женщина-кошка так сверкнула на него из- под маски своими пронизывающими зелеными глазами, что он тут же взял себя в руки и бросился выполнять заказ.
Мужчина на другом конце стойки крикнул бармену:
– За мой счет! – И, осторожно подойдя, пристроился рядом.
– Ваше дело, – сказала она, даже не оглянувшись.
Мужчина как завороженный продолжал смотреть на Женщину-кошку, хотя за его спиной уже материализовалась его девушка, худенькая блондинка с бокалом мартини – светлого, как небо над атоллом Бикини.
– Остынь, потаскушка, – огрызнулась блондинка. Она подошла и, с видом полноправной хозяйки, положила руку на плечо своего парня. – Он уже занят.
Женщина-кошка даже не подняла глаз.
– Сама остынь. Мне он не нужен.
В этот момент вернулся бармен с бокалом, наполненным до краев белым налитком.
– Со сливками, – объявил он и поставил бокал на стойку перед Женщиной-кошкой.
Ее блестящие когти зазвенели о тонкое стекло. Она взяла бокал, поднесла к губам и, опустошив одним долгим глотком, поставила обратно на стол. Затем слегка потянулась и слизнула капельку сливок с верхней губы.
Навязчивый незнакомец все никак не сдавался.
– Может быть, я бы сделал это лучше? – спросил он.
Его спутница мрачно посмотрела на Женщину-кошку.
– И как такую дрянь пустили в этот клуб? – фыркнула она.
Женщина-кошка ухмыльнулась:
– Для одного дрянь, для другого – сокровище.
Она обернулась туда, где в такт музыке прыгали люди. Армандо сидел на возвышении, несколько особняком, и глядел сверху вниз на кружащихся под музыку темноволосых близнецов. Женщина-кошка встала и уже направилась туда, но ее неуемный сосед последовал за ней и, приобняв за талию, начал:
– Эй, я...
Он еще не успел ничего сказать, как Женщина-кошка развернулась на каблуках и зашипела, едва не вонзив когти прямо в лицо нахалу:
– Руками не трогать!
Мужчина издал невнятный, придушенный стон и отлетел обратно к бару. Его девушка холодно посмотрела на него.
– Да, киска тебе не по зубам. Уж тебе-то с ней не справиться, – с презрением заявила она, опасливо, но с завистью и восхищением глядя вслед Женщине-кошке, которая уже направилась к танцующим. – Может быть, и никому не справиться...
Женщина-кошка присоединилась к танцорам. Казалось, даже музыка стала громче и выразительнее, когда она появилась на танцплощадке. Все ее движения были грациозными и легкими, но одновременно величественными, тело – легким и послушным, словно сотканным из воздуха. Она изогнула спину и, казалось бы, полностью отдалась музыке. Она не замечала, как смотрят на нее все мужчины и большинство женщин, не осознавала собственного страшного очарования. Она просто кружилась и прыгала, а чудилось, что вот-вот из-под кошачьей маски начнет вырываться огонь: кожаный костюм едва ли может скрыть свет адского пламени.
Но хотя и можно было предположить, что она ничего не видит вокруг и занята только звучащей музыкой, ее лицо под маской оставалось мрачным и сосредоточенным, а глаза неотрывно смотрели на одного человека.
На Армандо.
Он сидел на возвышении и наблюдал за происходящим, переводя глаза с девушки, танцующей в танц-клетке всего в нескольких метрах от него, на женщину в кошачьей маске, завладевшую танцполом внизу. Женщина- кошка, не замечая прикованных к ней мужских взглядов, то скрывалась в толпе, то снова появлялась. Вдруг она остановилась прямо под танц-клеткой, схватилась за один из ее столбов и взобралась наверх.
– Можно пригласить вас на танец? – хитро спросила она.
Танцевавшая девушка замерла, даже не закончив начатого движения. Ее одежда была жалкой пародией на костюм Женщины- кошки: неуклюжие туфли на платформе, разорванные сетчатые чулки, черный блестящий бюстгальтер, поддерживающий неестественно большую, словно надутую воздухом грудь, яркий макияж, который не мог скрыть темных кругов под глазами.
Женщины оценивающе посмотрели друг на друга.
Кошка приподняла голову и ухмыльнулась:
– Где же ты добыла такой костюм? Остался после Хэллоуина?
Стриптизерша в ответ сжала губы и попыталась принять дерзкую позу, ко ничего не вышло. Рядом с Женщиной-кошкой она выглядела просто цыпленком и прекрасно сознавала это.
А та, сокрушенно покачав головой, царапнула коготком ее блестящий бюстгальтер.
– Это что, кожзаменитель? Ну, душечка, это выглядит такой дешевкой. Деньги стоит тратить только на хорошие вещи. – Она, чувствуя на себе голодный взгляд Армандо, провела рукой по своим обтянутым натуральной кожей бедрам. – Кожа, она двигается вместе с тобой и вместе с тобой дышит. Это очень важно. Самое важное.
Вдруг Женщина-кошка заметила, что у стриптизерши за пояс заткнут хлыст. Жадно облизнувшись, она протянула свою сверкающую бриллиантами лапу.
– Кошечка хочет поиграть с кнутом, – промурлыкала она. – Дай! Сейчас же!
Не дожидаясь, пока ошеломленная девица что-нибудь сделает, кошка выхватила у нее из-за пояса хлыст и, довольно осмотрев свое приобретение, несколько раз взмахнула им. Испуганная стриптизерша едва успела отскочить. Люди внизу смеялись и аплодировали, подзадоривая Женщину-кошку.
Она прыгнула в дальний конец клетки и остановилась там, размахивая хлыстом над головой.
– И где же Хельмут Ньютон, когда он так нужен? Такой кадр пропадает.
Она снова прыгнула, вцепилась в центральный столб и стала крутиться на нем, забралась наверх и замерла там на мгновение, с ухмылкой глядя вниз на танцпол, на замершую в восторге толпу, а затем стала спускаться, по- кошачьи, головой вниз. Все это она проделывала, не выпуская из рук кнута и не сводя ледяного, безжалостного взгляда с Армандо.
«Нет ярости страшнее, чем ярость женщины, которую утопили, – подумала она и мрачно ухмыльнулась. – Хорошо, что у некоторых девять жизней…»
Все ее мышцы напряглись, и она, совершенно неожиданно спрыгнув со столба, приземлилась всего в нескольких метрах от Армандо, которым как зачарованный смотрел на нее. Их глаза встретились. Она снова взмахнула кнутом и резко ударила им.
Вжжж-и-х!
Конец кнута просвистел всего в нескольких сантиметрах от лица Армандо. Тот лишь облизнул пересохшие губы, все еще не в состоянии отвести глаз от стоящей перед ним женщины. Уверенные движения, грациозное, гибкое тело, решительный, холодный взгляд. Как он мог устоять? Женщина-кошка задумчиво поиграла кнутом, медленно повертела его в своей одетой в перчатку руке, затем, сладострастно улыбнувшись, подошла к Армандо и осторожно набросила хлыст ему на шею.
– Для танго нужны двое, – сказала она и дернула за кнут. – Может быть, выучим парочку движений?
Она спустилась обратно на сцену, мягко таща Армандо за собой. Тот, совершенно ошарашенный, покорно шел следом, даже не замечая завистливых взглядов, которыми его провожали. Женщина-кошка, ни слова не говоря, пересекла сцену и направилась к задней двери, что вела в гримерную. Одним ударом каблука открыв дверь, она вошла внутрь. Армандо следовал за ней, как беспомощный ягненок.
– Ну-ка, что за рыбка тут водится, а? – сказала она и начала подтягивать к себе Армандо, накручивая хлыст на руку. –Хм, кажется, я выловила крупный экземпляр.
Он уже был в нескольких сантиметрах от нее. Женщина-кошка хищно улыбнулась, быстрее молнии схватила его за воротник, развернула и, открыв ногой дверь с надписью «Выход», вытолкнула наружу. Армандо с грохотом вылетел на улицу и, больно ударившись головой о тротуар, растянулся по земле. Женщина-кошка прыгнула следом и приземлилась прямо ему на грудь.
– Ах, бедняжечка, – сказала она, с напускным сочувствием. – Мне понравилось. А как тебе?
Армандо столкнул ее с себя и принялся что-то судорожно искать в карманах пиджака. Его красное от ярости лицо вдруг побледнело и стало жалким и испуганным.
– Было ничье – стало мое! – вдруг громко заявила Женщина-кошка и подняла руку.
Она брезгливо, двумя пальцами, держала как раз то, что Армандо искал, – пистолет. Пару минут она с отвращением смотрела на попавшее ей в лапы оружие.
– Думаю, это меня толстит, – наконец оказала она и выбросила пистолет в стоящую рядом железную урну.
Сдавленно вскрикнув, Армандо бросился спасать его, но Женщина-кошка дернула за кнут, который все еще был обмотан вокруг его шеи, и потащила свою жертву назад. Не успел Армандо перевести дыхание, как она отступила на шаг и так рванула кнут, что он не удержался на ногах и, завертевшись, как мячик, ударился о стену.
– Ты знаешь, кто я? – крикнула Женщина-кошка.
Армандо застонал и, пошатываясь, снова встал на ноги. Женщина-кошка прыгнула на него и ударила острыми каблуками прямо в живот. Армандо упал лицом вниз на грязный асфальт. Женщина-кошка вскочила ему на спину и, схватив за волосы, вывернула ему голову так, чтобы он смотрел на нее. По щеке у ее убийцы текла кровь, но в глазах была только ненависть. Он ни на секунду не пожалел о том, что сам точно так же избивал людей.
– Ты знаешь, кто я? – повторила она, уже громче. –Ты знаешь. Потому что я знаю, кто ты.
– Что тебе надо? – сердито прохрипел в ответ Армандо.
Женщина-кошка все еще держала его за волосы. Не испытывая ни малейших угрызений совести, она ударила его лицом об асфальт и заговорила, задыхаясь от ярости:
– Позапрошлой ночью ты убил девушку.
И еще раз ударила.
– Она была хорошим человеком. Она была моей подругой.
И снова ударила.
– Почему... ты... убил ее?
Армандо отчаянно замотал головой. Женщина-кошка перевернула его на спину и, одной рукой держа его за горло, другой открыла ему рот. Дернув его за язык, она зашипела:
– Так в чем дело? Ты что, язык проглотил?
Все так же держа Армандо за язык, она заставила его подняться. Он беспомощно дергался и, не в состоянии произнести ни слова, издавал только какие-то бессмысленные горловые звуки.
– Может быть, это тебе поможет, – усмехнулась Женщина-кошка, молниеносным движением пнула его в живот и отступила назад, холодно наблюдая, как он, рухнув, корчится от боли. Некоторое время она молча смотрела на него.
– Было бы намного веселее, если бы ты не капризничал, – сказала она, в ее голосе звучали одновременно и скука и раздражение. – Я спрашиваю тебя по-хорошему еще раз... Последний... Слышишь? Последний раз.
Она уселась ему на груди и поднесла свои сверкающие когти к его испуганному лицу, прямо к вытаращенным от ужаса глазам.
– А потом... Потом я перестану с тобой сюсюкать.
– Я просто делаю то, что мне приказывают! – придушенным голосом прошептал Армандо.
– Ну, тебе недолго осталось «делать то, что приказывают».
Когти были уже у самых глаз Армандо. Он застонал и зажмурился.
– Я даже не знаю эту вашу подругу! – вскрикнул он охрипшим голосом. – Мне просто приказали пустить в трубы воду. Вот и все. Я ничего не знаю...
Кошачий коготь дотронулся до его губ – и Армандо тут же замолк. Зеленые огромные глаза Женщины-кошки расширились еще больше, стали страшными, почти безумными. Когда она открыла рот, то Армандо услышал даже не крик, а какой-то дикий вой:
– Почему?!
Он весь задрожал от этого нечеловеческого вопля.
– Я не знаю! Может быть, она услышала что-нибудь, что не должна была слышать!
Женщина-кошка оскалила зубы и зарычала:
– Да? Но что? Что?
– Я ведь не знаю... Не знаю! – Но тут Армандо снова встретил ее обезумевший взгляд и беспомощно залепетал: – Это все тот крем! «Бью-лайн»! Что-то с ним не так.
Даже невозмутимая Женщина-кошка была поражена таким поворотом событий. Несколько секунд она молчала, а потом снова опустила глаза на распростертого под ее лапами Армандо.
– И Хедар это скрывает, – сказала она, и это уже не был вопрос.
Армандо поспешно закивал. Женщина- кошка с отвращением посмотрела на него и встала на ноги.
– Тебе удалось меня удивить, – сказала она и, внезапно размахнувшись, ударила его ногой прямо в лоб. Армандо снова упал на землю без сознания.
Женщина-кошка посмотрела на свою жертву с нескрываемым презрением:
– Мужчины, они всегда засыпают, когда начинается самое интересное.
Она подняла хлыст, засунула его за пояс и скрылась.
Путь до фабрики Хедара занял всего несколько минут. Ее подгоняла ярость и только что полученная информация, которая в ее руках могла стать опаснейшим оружием.
«Что-то не так с этим кремом», – сказал Армандо.
«Да. Но что-то не так и с этим миром, где женщина вынуждена ценить молодость и красоту больше всего на свете», – думала Женщина-кошка, пробираясь вдоль заводских зданий.
Луна уже зашла. Над городом висело покрытое облаками, темное, беззвездное небо. В этот раз было освещено значительно больше окон, чем позапрошлой ночью, но Женщина-кошка этого не заметила. Ее мысли были заняты совсем другим: она размышляла по поводу того, что услышала от Армандо. Все ее до предела обостренные чувства тоже были заняты другим, она перебирала ночные звуки и запахи, словно ночь была колодой карт, а она искала там туз пик.
«Тогда я бежала здесь, – думала она, быстро идя вдоль здания и не поднимая глаз от земли. – А потом туда...»
Она пересекла пустырь, где в беспорядке валялись деревянные брусья, мусорные контейнеры, картонные коробки и разбитое стекло.
«А затем вышла отсюда…»
Вдруг она остановилась.
«Здесь!»
Женщина-кошка наклонилась и увидела отверстие огромной трубы, из которой в реку текли сточные воды. Она стала осторожно спускаться по отвесному каменистому склону, уцепилась за небольшой выступ и задержалась там на несколько секунд, прежде чем прыгнуть и ухватиться за нижний край трубы, затем раскачалась и, подтянувшись на руках, осторожно заглянула внутрь.
На этот раз воды в трубе почти не было, лишь по самой середине тоннеля текла тоненькая струйка какой-то тошнотворной гадости, это едва ли можно было назвать водой. Женщина-кошка фыркнула и сморщила от отвращения нос. Она подтянулась еще немного, несколько капель этой мерзости попало ей на лицо и просочилось под маску.
– Тьфу! – поморщилась она, кашляя, отплевываясь и пытаясь стряхнуть с себя воду. – Ну уж нет! Придется придумывать другой план.
Она не полезла в трубу, а выбралась наверх, обратно на пустырь.
– Уф! С помощью этого можно краску со стен снимать.
Женщина-кошка отправилась к зданию фабрики. На этот раз она не стала возиться с дверью, а нашла трубу, ведущую на крышу, взобралась по ней наверх и некоторое время бесшумно ходила туда-сюда по крыше, пока не нашла окно. Взломав его, она соскользнула внутрь и спрыгнула на пол.
Ура!
Она была в том самом крыле здания, где располагался научно-исследовательский отдел. Женщина-кошка, ни секунды не сомневаясь в выборе направления, побежала по коридору, затем свернула направо. Кошачьи инстинкты направляли ее по торчу пути, который она проделала позапрошлой ночью. Сегодня она бежала по лабиринту коридоров так, словно уже сотни раз ходила здесь. Только подойдя к двери, ведущей в лабораторию доктора Славицкого, она на секунду задержалась.
«Что-то произошло здесь», – вспомнила она, вся дрожа от волнения. Вдруг в ее памяти всплыли слова, прозвучавшие тогда в лаборатории: «Мы начинаем выпуск на следующей неделе… Пути назад нет...»
– Пути назад нет, – прошептала она и, толкнув дверь, вошла внутрь.
– Господи! – вырвалось у нее, когда она увидела, что там творилось.
Лаборатория была разгромлена. Крутом были разбросаны разорванные и смятые бумаги. Сломанные компьютеры валялись на полу. Словно какой-то большой ребенок, рассердившись, разбросал по комнате свои игрушки. Женщина-кошка осторожно пробиралась среди разбитых мониторов и выпотрошенных компьютеров, с омерзением вступая в лужи разлитой по полу жидкости и царапая пальцы об осколки стекла.
Кто бы это ни учинил, его гнев вылился не только на компьютеры. Уничтожено было все, что находилось в лаборатории, – вся техника, все приборы. Везде были осколки пробирок, чашек Петри, бутылок. Она перешагнула через сломанный стул и заметила висящий на стене разбитый экран, тот самый, который видела здесь позапрошлой ночью.
Ей даже стало тяжело дышать от нахлынувших воспоминаний. Постепенно к ней возвращалась память о той ужасной ночи. Она вспомнила красивое, молодое женское лицо, кожа на котором вдруг начала трескаться и слезать, обнажая кровоточащую плоть. Она зашипела и уже собралась уходить, как заметила еще кое-что. На полу, среди мусора и обломков, лежал труп.
Женщина-кошка, едва дыша, подошла к мертвому телу, наклонилась над ним и перевернула лицом вверх. На груди мертвеца зияли черные раны. В этого человека стреляли, причем не раз. Кругом была кровь – кровь на полу, кровь на измятом рабочем халате убитого. Один рукав был почти оторван и болтался на безжизненной руке. И тем не менее все еще было видно вышитое на халате имя: «Доктор Иван Славицкий».
Женщина-кошка протянула руку, чтобы проверить карманы халата, – и вдруг вся напряглась и отдернула ее назад, склонила голову набок и прислушалась.
Сирены.
Ее глаза тревожно сузились: вой сирен все приближался. И тут, испуганная новым звуком, она подняла глаза и увидела стоящего в дверях пожилого человека. На нем была униформа тускло-коричневого цвета, в руках – швабра. Он держал ее перед собой, как держат оружие (наверное, рассчитывал ею обороняться), и с ужасом смотрел на Женщину-кошку.
– Пожалуйста, – прошептал он и закачал головой. – Пожалуйста. Я не... не...
Женщина-кошка в отчаянии огляделась по сторонам. В ловушке!
Уборщик попятился назад к дверям. Но не успел он до них добраться, как Женщина-кошка метнулась в его сторону, оттолкнула прочь и выбежала в коридор.
Эта ночь была долгой и трудной и для Тома Лоуна. Он еще только входил в полицейский участок, чтобы заступить на ночную смену, но уже почувствовал что-то неладное. Не то чтобы коллеги как-то не так смотрели на него, но, проходя мимо, он слышал, как они сдавленно хихикают и отпускают вполголоса замечания, явно не предназначенные для его ушей. Он замедлил шаги, подходя к своему столу, – и вдруг совсем остановился. Пакет с уликами (там лежал тот самый бумажный мешок, в котором Пейшенс вернула драгоценности) едва не выпал из его рук. Он зажмурился и замотал головой, словно отгоняя страшное видение. Но глаза все-таки пришлось открыть – Том страдальчески застонал.
На его рабочем столе лежала гора кошачьих игрушек – резиновая мышка, маленький пластмассовый мячик с бубенчиком внутри – вдоль края стола были выставлены плюшевые котята, лежал шарик на веревочке и палка, обтянутая ворсистой тканью, какие покупают для кошек, чтобы они точили когти. Том взял красную резиновую мышку и сжал ее в руке.
Мышь запищала.
Том обернулся и посмотрел на других полицейских. Все они сидели, низко склонив головы и закусив губы, чтобы не рассмеяться. Казалось, что их ничто вокруг не интересует, кроме собственной работы. Том постарался принять суровый, рассерженный вид, но у него ничего не вышло. Он еще раз сдавил в руке резиновую мышь, так что она громко пискнула, и бросил ее назад на стол, снял со своего стула плюшевого кота и сел, поставив перед собой мешок с уликами.
– Ну что, ты ее уже поймал, Том?
– Действительно. Как там твои дела с этой кисонькой?
Первый полицейский, сделав обиженное лицо, спросил:
– Как? Мы же решили быть на стороне этой сладенькой кисульки? Разве не так?
– Так, – пожал плечами второй. – Но понимаешь... как-то это унизительно.
Первый закатил глаза:
– В таком случае извините меня, офицер Опрах.
– Эй! Вы двое! – вмешался Том и ткнул пальцем сперва в одного, потом в другого. – Это из-за вас я работаю один.
Он вновь повернулся к своему столу и уже потянулся к пакету с уликами, как к нему подошел другой полицейский и положил перед ним папку:
– Том... сам знаешь, я не люблю загружать тебя лишней работой, тем более что ты и так... э-э... очень занят. Но это только что доставили. По поводу убийства Славицкого на фабрике Хедара. Я подумал, что тебе может быть интересно почитать это.
– Ох, прости, Боб. Я задумался.
– Дурацкая привычка. – Полицейский оглядел коллекцию кошачьих игрушек и усмехнулся. – Впрочем, судя по всему, ты серьезно взялся за это дело.
– Я тут встретил кое-кого, – продолжал Том, даже не заметив ехидной реплики коллеги, так как говорил скорее сам с собой.
– Да что ты говоришь? – обветренное лицо Боба даже засветилось от любопытства. – «Кое-кого»? Этот кое-кто, видимо, девушка?
– Да.
Том немного помедлил, но потом все-таки спросил:
– Вот скажи, твоя жена полезла бы на карниз только для того, чтобы спасти бездомную кошку?
– Ну, может быть. Например, если бы эта кошка несла в зубах кусок пиццы.
Том посмотрел на него и покачал головой.
– Спасибо, Боб, – сухо поблагодарил он.
Он вновь попытался взяться за работу и уже открыл папку с делом об убийстве Славицкого, когда его взгляд упал на тот бумажный стаканчик из-под кофе, который ему прошлым вечером принесла Пейшенс. Он стоял на почетном месте – между кубком, полученным еще в школьные годы за успехи в баскетболе, и фотографией родителей. Том некоторое время, улыбаясь, смотрел на стаканчик, но потом все-таки взял в руки мешок с уликами по делу об ограблении ювелирного магазина.
– Что? – нахмурился Том.
Мешок был приоткрыт, и, даже ничего не доставая, можно было увидеть лежащий на дне бумажный пакет, в котором и были возвращены драгоценности. Он медленно вытащил его наружу. Выражение легкого удивления сменилось на его лице настоящим замешательством, а потом даже тревогой. На пакете было написано одно-единственное слово: «Извините».
Том перевел глаза с пакета на стаканчик из-под кофе, взял его в руки и повернул так, чтобы видеть то простенькое послание, которое написала там Пейшенс, – единственное слово, окруженное виньеткой из цветов и листьев: «Извините».
Том зажмурился и тряхнул головой.
– Да ну, ерунда, какое-то сумасшествие. Ведь этого не может быть, – пробормотал он себе под нос и взял в руки папку с делом об убийстве на фабрике Хедара. Но спустя несколько минут Том опять разглядывал надписи – одно и то же слово на пакете и на стаканчике.
«Извините».
Но почерк все-таки отличался. Ну, по крайней мере, нельзя было с полной уверенностью сказать, что это один и тот же почерк.
И все-таки похожи, слишком похожи. Том никак не мог отделаться от мысли об этом странном совпадении. Все это ему очень не нравилось. Он тихонько выругался, снял трубку и набрал номер криминалистической лаборатории:
– Это Лоун. У меня тут есть кое-какая работа для вас...
Через час он уже был там и разговаривал с одним из графологов. На экране, прямо напротив них, были две надписи – слово «извините» со стаканчика Пейшенс, и то же самое слово с пакета, в котором лежали украденные драгоценности. Графолог, немолодая дама, стояла скрестив руки на груди и внимательно вглядывалась в слова на экране. В лаборатории было людно и шумно: все над чем-то работали.
– Так что? – заерзал на стуле Том, тщетно пытаясь скрыть свое беспокойство. – Это писал один человек?
– Ну, – начала объяснять его собеседница и ткнула лучом своей лазерной указки в экран. – Есть, конечно, определенное сходство. Форма буквы «и», петля буквы «з»...
Красный луч лазерной указки обводил подозрительные буквы.
– Но взгляните сюда, – она указала на ту надпись, что была сделана на стаканчике. – Смотрите: большое расстояние между буквами свидетельствует о любви к одиночеству. То, как вытянута буква «в», говорит о неуверенности, страхе быть непонятой или осмеянной. Это почерк человека, который старается угодить другим людям. Теперь посмотрим на вторую надпись.
Луч указки перебрался на слово «извините», написанное на пакете из-под драгоценностей.
– Обратите внимание на решительную, далее грубую форму буквы «т». Чрезвычайно уверенный в себе человек. И буква «в»... Человек, писавший это, из тех, кто не считается ни с какими правилами.
– Так, значит, – Том облегченно вздохнул, – значит, писали это два разных человека.
– Судя по всему, так. – Графолог выключила монитор. – Конечно, вы должны помнить, что графология не точная наука, но уверяю вас, эти две женщины настолько непохожи друг на друга, что если они окажутся в одной комнате, – она посмотрела на Тома и покачала головой, – то ничего хорошего из этого не выйдет.
Она принялась собирать бумаги и, протянув Тому бланк с результатами экспертизы, спросила:
– Большие планы на выходные, Том?
Тот, подписав документ, поднял глаза на свою собеседницу и счастливо улыбнулся:
– Да. Как раз об этом думаю.
На следующее утро Пейшенс получила посылку. Ее доставил курьер. Пейшенс едва решилась открыть ему дверь: она боялась, что это кто-нибудь от Хедара или, того хуже, из полиции.
Но за дверью стоял юноша в форме почтальона экспресс-почты. Пока она расписывалась за получение посылки, он успел несколько раз зевнуть.
– Не издалека. Всего лишь с другого конца города, – пояснил он, протягивая ей копию квитанции. – Наверное, кто-то очень спешил доставить вам это.
– Видимо, так, – ответила совершенно растерянная Пейшенс и закрыла дверь. Она наступила на свой валявшийся на полу кожаный костюм и даже не заметила этого, села за стол и посмотрела на обратный адрес:
– Ух ты! – удивилась Пейшенс и аккуратно вскрыла посылку. Оттуда вывалилась тяжелая книжка в немного потрепанной суперобложке. На обложке было изображено женское лицо, наполовину скрытое за золотой статуэткой кошки. Название гласило: Офелия Пауэрс. «Кошка, которая гуляет сама по себе: аватары богини-кошки».
Пейшенс перевернула книгу. На задней стороне обложки была помещена фотография улыбающейся, еще очень молодой Офелии Пауэрс, ей там было не больше тридцати. На руках она держала кошку, как две капли воды похожую на Полночь.
Это ведь не могла быть та же самая кошка. Или все-таки могла?
«Неужели кошки живут так долго?» – удивленно подумала Пейшенс. Она открыла книгу и начала читать введение:
«Создавая эту книгу, я рассчитывала в доступной и сжатой форме рассказать заинтересованным читателям истории, которые хотя и не произошли в действительности, тем не менее восходят корнями к событиям вполне реальным, герои их также имеют прототипов в истории древних цивилизаций...»
Тут засвистел закипающий чайник, и Пейшенс, сладко зевнув, пошла заваривать чай, но вскоре снова села на свое место. Ей еще много чего нужно было успеть в это утро, в первую очередь зайти к Сэлли, но Пейшенс была слишком заинтригована полученной от Офелии книгой и скрытым в ней посланием: она еще не знала, что хотела ей сказать Офелия, но было очевидно, что та спешила сообщить нечто очень важное. Пейшенс быстро пролистала первые несколько глав и добралась до фотографии, сделанной со старинной фрески: юные девушки низко склонились перед величественной женщиной, сидящей на троне.
«Повелительница зверей» – гласило заклание. Пейшенс стала читать дальше.
Была осень, время, когда на заросшие травой, каменистые склоны острова приходили собирательницы шафрана. Они называли этот остров Каллисте, Прекраснейший. Но для некоторых девушек – и Актана была среди них – это был не Прекрасный Остров, а скорее Пирон Скорби, и храм, где Актана проводила дни и ночи, был Храмом Страданий, хотя эти определения могут показаться слишком напыщенными для той легкой жизни, которую она вела здесь, – носила прекрасную одежду и изучала тайные обряды.
Актана была прислужницей Повелительницы зверей, главной жрицы острова, который несколько тысяч лет спустя будет называться Тира, «ужас». Как и у всех храмовых прислужниц, у Актаны не было другой семьи, кроме тех, кому она прислуживала в храме. Ей было пятнадцать лет. Девочки высокого происхождения в этом возрасте уже выходят замуж. Многие таким образом покинули Каллисте и жили со своими мужьями на Кефтиу, большом острове, политическом и культурном центре государства. Как Каллисте станет Тирой, так Кефтиу однажды будет переименован в Крит, но в те времена по имени этого острова называлась вся островная империя. Входившие в нее острова были разбросаны по всему Эгейскому морю от Кефтиу до Анатолии.
Актана никогда не была на Кефтиу. А еще у нее никогда не будет мужа, потому что она не хочет замуж. Девочек, чьи матери умерли при родах, отдавали Повелительнице зверей. Их считали сиротами, так как только очень богатые вдовцы могли извлечь какую-то выгоду из дочери. Дочь могла стать для них ценным товаром, на который на Кефтиу был спрос.
Отец Актаны не был богатым человеком. Более того, она не верила, что он вообще был. Она никогда не видела его, даже не знала, как его зовут.
– Эй, не отставай! – поторопила ее одна из спутниц.
Все остальные уже взобрались на гору, находящуюся в самом центре острова. Из трещин на склоне порой выбивались струйки зловонного дыма, рядом с этими разломами не росла трава и не цвели цветы.
Но Актана вместе с другими девушками были на южном склоне горы. Здесь среди камней благоухали ярко-алые крокусы, способные соперничать своим цветом с тирским пурпуром. Могло показаться, что сама Повелительница зверей прошла здесь и щедрой рукой рассыпала по склону свои сокровища – настоящая Повелительница зверей, богиня, а не ее смертная и совершенно приземленная заместительница, жрица Илис. Илис была сейчас в храме и, наверное, еще спала или баловалась косметикой, сидя напротив зеркала, сделанного из полированного оникса. Это зеркало подарил один из египтян, торговавших на Каллисте.
Актана заспешила вверх по склону, стараясь догнать остальных прислужниц Илис. Их было семеро, и все были одеты, как и Актана, в легкие, почти прозрачные юбки и блузы. Они сами ткали их из льна и шерсти. И то и другое приносили в дар Илис люди, приходившие в храм Повелительницы зверей. Красители для ткани попадали к Илис тем же путем – их привозили в корзинах и амфорах с Кефтиу и из Египта. Теперь все эти щедрые подношения красовались на девушках, бегущих вверх по склону горы. Одежда на них была чудесная. Даже Актана ничего не могла возразить против вкуса Илис. Их длинные юбки были сшиты из голубых и желто-коричневых лент, а это полосатое поле усеяно ярко-желтыми цветами: желтую краску делали из того самого шафрана, который сейчас и собирали девушки.
Работа нисколько не мешала им постоянно, не умолкая, болтать – о том, кто с кем спит, о том, кто впал в немилость у Илис, или о том, что кто-то у кого-то одолжил золотые серьги, но так и не вернул. Актана слушала своих подруг, улыбаясь, но говорила очень мало. Ее утомляли их сплетни точно так же, как и постоянное кривляние Илис. Актана иногда раздумывала, все ли богини так глупы (или ленивы), как Повелительница зверей, которая (если судить по словам Илис или по изображениям на резных халцедоновых и гипсовых печатях, которыми главная жрица запечатывала письма) все дни своей вечной жизни проводила, сидя на троне на вершине далекой горы, в окружении львов, пятнистых кошек, крылатых собак и тучами летающих над ней пчел. Она ничего не делала, лишь ожидала новых жертвоприношений.
И конечно, дожидалась: все новые и новые дары приносили ее представительнице на земле, на острове Каллисте, то есть Илис.
– Если мы не поторопимся, то пропустим обед, – сказала Лисса, самая старшая из девушек. Она заглянула в корзинку к Актане и, уже обращаясь к ней одной, значительно мягче добавила, указывая на большую скалу, окруженную качающимися на ветру крокусами:
– Вот там есть полянка, которую еще никто не обирал.
– Спасибо, – ответила Актана и отправилась к этой скале. Стебли розмарина цеплялись за ее юбку и издавали сильный смолистый запах, похожий на запах сосны. Актана растерла одну такую веточку в руке и провела пальцами по щеке, вдохнула ее смолистый аромат и затем только принялась за работу, за сбор шафрана.
То, что девушки делали, действительно было работой, хотя Илис и говорила, что это тайный обряд, прославляющий Ту, Что Вскармливает Львов. Шафран цвел осенью. На склонах гор раскрывались миллионы пурпурных цветов, а из каждого, словно тоненькие, желтые язычки из открытой пасти диковинного животного, высовывались яркие тычинки не толще ниточки. Тычинки были покрыты прекрасной, ярко-оранжевой пыльцой, и девушки, склоняясь над каждым цветком, выщипывали из него тычинки и складывали их в корзину, которую потом должны были отнести в храм. Там содержимое всех корзинок ссыпалось вместе, в один огромный короб. Он был настолько велик, что в нем с легкостью могла поместиться девушка. Шафран сушили, а потом продавали. Его с удовольствием покупали и на Кефтиу, и в Египте, так как он использовался для изготовления косметики и самых разнообразных красок – ими рисовали картины и фрески, красили ткани.
Покупая эти краски, никто уже не вспоминал о том, с каким трудом собирали драгоценную пыльцу: урожай с одного цветка составлял всего лишь несколько тоненьких, как волосики на детской головке, золотых тычинок. Девушки, прислуживающие в храме Повелительницы зверей, работали с раннего утра до захода солнца, собирая с цветов драгоценное золото, подобно трудолюбивым пчелам. Но если начать собирать тычинки слишком рано, то пыльца будет еще влажной от росы и станет прилипать к одежде и пальцам; если же слишком задержаться, то наступят сумерки, а в темноте могут подстерегать любые опасности. Девушки боялись попасться в руки тем сладострастникам, которые, приходя в храм Повелительницы зверей, всегда искоса поглядывали на ее юных, прекрасных прислужниц. Далеко не все, кто приезжал на остров с дарами для Повелительницы зверей, делали это только из религиозных побуждений.
Но сейчас никого близко не было, а вернее, Актана никого не видела. Все вокруг было совершенно спокойно, только пурпурные цветы качали головками на утреннем ветру. Актана опустилась на колени посреди поляны, заросшей шафраном, и начала аккуратно вырывать тонкие ниточки тычинок из лиловых соцветий. Это была скучная и утомительная работа, но уж лучше, чем поддерживать огонь в храме или дожидаться Илис, чья капризность и скверный характер были хорошо известны, по крайней мере ее прислужницам. Где-то вдалеке раздавались смех и пение других собиравших шафран девушек. Актана улыбнулась и, не оставляя своей работы, принялась им подпевать. Ее пальцы блестели от золотой пыльцы, в пыльце была и длинная юбка. Солнце стояло уже высоко, но еще не припекало, дул теплый, сладкий ветерок, пахнувший розмарином и морем. Еще немного, и можно будет остановиться и пообедать. У них с собой были маслины, козий сыр, хлеб и какое-то желтое, как смола, вино, которое одна из девушек стащила из комнаты храма, где хранились приношения.
– Вряд ли Повелительница будет возражать. Ведь Она же не хочет, чтобы мы умерли от голода, – сказала девушка, показывая подругам амфору с вином, – или, например, от жажды.
Но сейчас Актане ничего не было нужно, она вполне была счастлива тем, что ей тепло и что ее оставили наедине со своими раздумьями.
Впрочем, она была не совсем одна.
– Мя-а-а-ау!
Актана, все еще держа в руках цветок шафрана, на мгновение оторвалась от своей работы и огляделась вокруг. Ветер уже успокоился, а девушки поднялись выше по склону, так что их смех и голоса теперь были едва слышны.
– Эй! Кто тут? – Актана обвела глазами поляну, но никого не увидела.
Но все-таки она слышала... что-то. Актана стерла пот с лица, оставив на лбу желтую полосу пыльцы. Полуденное тепло выманило наружу пчел, нескольких осенних бабочек и сладкий аромат настоящей розы из поздних, блеклых цветов дрока. Но к этому запаху примешивался другой. Актана даже сморщила нос от сильного, отвратительного запаха серы.
Она огляделась вокруг, пытаясь понять, откуда взялся звук, но, не заметив ничего подозрительного, вновь склонилась над крокусами.
– Мя-а-а-у-у!
Крик становился все громче и жалостнее. Актана поднялась на ноги и стала оглядывать поляну, рукой закрыв от солнца глаза. Крик повторился снова. Он, судя по всему, доносился со стороны большой скалы, высившейся всего в нескольких метрах оттого места, где стояла Актана. Вокруг нее густо рос дрок – и Актане пришлось, пробираясь сквозь него, высоко поднять свою юбку, чтобы не разорвать ее о шипы кустарника.
– Мя-а-а-у!
– Ой, бедняжечка! – проворковала Актана. – Как же ты попала сюда?
Несчастное животное совершенно запуталось в зарослях дрока и никак не могло выбраться из этой ловушки. Это была кошка, одна из тех рыжих египетских кошек, которых египетские купцы иногда привозили со своей родины и продавали на базарах острова Каллисте. Эти дикие животные, жившие в пустынях Египта, были значительно крупнее тех кошек, что бродили по улицам острова Калисте, и их было совсем не просто приручить.
Но они были очень красивы: светлая, золотистая шкурка, золотые глаза и очень-очень острые белые зубы. Именно на эти зубы и смотрела с некоторым опасением Актана. Непонятно как, но эта песчаная кошка безнадежно застряла в колючем кустарнике. Актана заметила струйки крови на ее блестящей шерсти, а в переднюю лапу, попавшую между двух веток, уже безжалостно впивались шипы.
– Мя-а-а-ау!
Но зубы у этой египетской кошки куда острее шипов. Актана стояла и смотрела на нее, не решаясь протянуть руку.
– Ведь если я помогу тебе, ты правда не будешь меня кусать?
Однажды на рынке такая песчаная кошка укусила ребенка – и он умер от ее укуса. Илис сказала, что так произошло, потому что это был злой ребенок, и Повелительница зверей наказала его. Но Актана не поверила Илис. Ее слова не могли быть правдой хотя бы потому, что ребенку было всего четыре года, и он не мог совершить ничего по-настоящему плохого, он лишь попытался ударить дикое животное, а это далеко не самое страшное, что делают люди в этом мире. Его рана почернела и стала издавать отвратительный запах. Видимо, какая-то отрава попала ему в кровь, и Повелительница зверей не имела к этому ни малейшего отношения.
Актана боялась, что с ней может случиться что-то подобное. Она смотрела на кошку, а та кричала все жалобнее и жалобнее. Ее золотые глаза глядели на Актану с мольбой, но в какой-то момент девушке показалось, что это была даже не просьба, а приказ – приказ существа, наделенного таким правом.
Актана закусила губу. Все животные были священны для Повелительницы зверей, но самыми почитаемыми были львы. А пустынная кошка, разве это не маленький лев? Животное вновь попыталось выбраться, еще более отчаянно, чем прежде, но добилось лишь того, что шипы дрока глубже вонзились в его тело. Если кошку так оставить, то очень скоро ее найдут орлы и съедят живьем. Эти гнусные птицы уже кружились высоко над скалой – Актана видела это. Быстро, даже не продумав всего до конца, она оторвала от подола юбки кусок ткани и обмотал им руку. Теперь только она решилась и осторожно просунула руку между шипов дрока, прямо к мечущемуся там животному.
– Ну же, ну, успокойся, тихо, – бормотала она, как можно осторожнее продираясь сквозь заросли дрока.
Несмотря на повязку, шипы уже искололи ей все пальцы, а вот песчаная кошка успокоилась: это было похоже на настоящее чудо. Актана дотянулась до нее и на мгновение замерла, когда все-таки набралась мужества дотронуться до кошачьей спины. Сердце билось как сумасшедшее: Актана чувствовала, как кровь переливается у нее по жилам. Затем она обхватила кошку за живот и медленно, осторожно стала высвобождать ее.
Это заняло несколько минут. Кошка не просто вела себя спокойно, она вообще перестала двигаться. В какой-то момент Актана даже испугалась, что животное умерло. Но глаза песчаной кошки хотя и сузились, однако оставались совершенно осмысленными и не отрываясь глядели на Актану.
– Все! – облегченно и торжествующе объявила Актана, садясь на землю. Она, словно маленького ребенка, покачала на руках спасенную кошку, а затем аккуратно поставила ее на землю. – Теперь будь осторожнее и больше не забирайся сюда!
Актана думала, что кошка тут же убежит, но вместо этого она села и стала преспокойно отмывать себя от крови и грязи. Некоторое время Актана следила за ней, а затем все так же осторожно и боязливо – все-таки это было дикое животное – встала и пошла прочь.
Она сделала несколько шагов и остановилась, чтобы посмотреть напоследок на спасенное животное. Кошка перестала мыться и подняла глаза на свою спасительницу. Актана улыбнулась и склонилась перед кошкой в глубоком поклоне.
– Передай от меня поклон своей Повелительнице, – сказала она и поспешила вверх по склону – догонять подруг, которые уже почти скрылись из виду.
Вечером, когда девушки вернулись в храм, у Илис, как обычно, было плохое настроение.
– В морской глубине проснулось и зашевелилось чудовище, – объявила она, когда ее прислужницы вытряхивали содержимое своих корзинок в огромный короб, стоящий у трона Илис.
На самом-то деле это был трон Повелительницы зверей, но когда Илис садилась на него, то принимала такой величественный и надменный вид, что трудно было помыслить, чтобы кто-нибудь еще имел право восседать на этом высоком каменном кресле.
– По крайней мере, так говорят в городе. Я ничего подобного не заметила. Может быть, кто-нибудь из вас?
Девушки неопределенно пожали плечами.
– Да нет, – ответила за всех Лисса.
Актана вспомнила о том отвратительном серном запахе, который почувствовала на склоне горы, но ничего не сказала. И уж конечно, она не сказала вслух все то, что подумала о главной жрице. Если судить по ее растрепанным волосам и запаху медового вина, то, вероятнее всего, целый день Илис провела в постели с очередным любовником. А в этом случае ничего удивительного, что она не заметила толчков, свидетельствующих, что проснулось морское чудовище. Наверняка спутала с чем-нибудь другим.
– Хорошо, – зевнула Илис. Она посмотрела на ворота храма, где стояли два стража, чья работа заключалась в том, чтобы отгонять от входа просителей. – Я страшно устала: я молилась весь день. Может быть, это и спасло нас от чудовища.
Актана едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. «Молиться» значило в устах Илис «спать» или «заниматься любовью». Все давным-давно знали об этом.
Главная жрица расправила складки одежды и заглянула в стоящую у ее трона корзину. На дне ее лежал крошечный холмик золотисто-желтых тычинок. Они успеют высохнуть до завтра, когда новый урожай будет собран и ссыпан сюда.
– Вы хорошо поработали, девочки. Спасибо.
Она посмотрела на девушек, которые стояли, ожидая, когда же она их отпустит.
– Ну, можете идти. Все, кроме...
Она обвела глазами комнату – и ее взгляд остановился на Актане. Та сразу поняла, что ее ждет, и застонала про себя.
– Кроме тебя, Актана. Нужно, чтобы кто-нибудь остался здесь ночью и поддерживал священный огонь. К тому же, если чудовище не успокоится, могут приходить новые просители. В общем, ты остаешься и следишь за огнем.
– Да, моя госпожа, – ответила Актана и покорно склонила голову.
Остальные девушки с искренним сочувствием посмотрели на нее. Но, выйдя наружу и оказавшись в безопасности, они тут же забыли о ней. Актана слышала, как ее подруги радостно смеялись, пока бежали к длинному, низкому оштукатуренному зданию, где все они жили.
– Очень хорошо, – рассеянно сказала Илис. Она наклонилась и провела рукой по драгоценным тычинкам, затем выпрямилась и направилась к выходу. Но на пороге остановилась и оглянулась на Актану с таким видом, словно в первый раз увидела ее. – Что случилось с твоей юбкой?
Актана, огорченная тем, что Илис все-таки заметила это, посмотрела на подол своей юбки и дотронулась до того места, откуда оторвала кусок ткани, чтобы помочь песчаной кошке. Илис не любила животных и боялась кошек. «Они словно все время следят за тобой, – однажды сказала она Актане. – Как будто знают что-то такое, чего не знаешь ты». Актана поверила, что это вполне могло пугать Илис, которой, видимо, слишком многое хотелось скрыть от других.
Актана, помолившись про себя Повелительнице зверей и попросив у нее прощения за ложь, которую намеревалась сказать, ответила Илис:
– Я... Простите меня, моя госпожа. Должно быть, я разорвала юбку, когда взбиралась на гору.
Илис покачала головой:
– Ты должна быть аккуратнее, Актана. Думаю, будет хорошо, если ты сегодня ночью сядешь ткать. Это помогло бы тебе не уснуть.
«Вот уж это-то наверняка поможет уснуть», – подумала Актана, но ничего не сказала.
Как оказалось впоследствии, чтобы заснуть, совсем не обязательно было ткать. Страхи Илис по поводу новых просителей не оправдались. Только одна старуха пришла на закате к дверям храма и вручила Актане небольшую деревянную тарелку, на которой лежал кусок лепешки, несколько маслин и помидоров.
– Для Повелительницы зверей, – сказала старуха и, сняв с головы шерстяной платок, добродушно улыбнулась Актане и добавила: – Но, полагаю, ты должна будешь это съесть за нее.
– Спасибо, – поблагодарила Актана, взяла тарелку и, предложив старухе присоединиться к ней, принялась есть. Священный огонь горел в небольшом открытом очаге, сложенном из почерневших от пламени камней. Он почти не дымил и очень хорошо грел, к тому же Илис очень любила приятные запахи, поэтому в очаге горела только ароматная древесина – яблоня, олива, кедр.
– Если хотите, оставайтесь здесь, посидите, согрейтесь. Ведь уже стемнело.
Старуха покачала головой:
– Нет, доченька. Но все равно спасибо тебе.
Она внимательно наблюдала за тем, с каким удовольствием, облизывая пальцы, Актана ест маслины.
– А тебе не страшно оставаться здесь одной?
Актана с искренним удивлением посмотрела на старуху:
– Нет.
Она взглянула на белые, покрытые прекрасными фресками стены храма: там плескались голубые волны, весело резвились дельфины, цвели крокусы и летали ласточки, а в центре красовалось чудесное изображение Повелительницы зверей. Все это было создано много лет назад, когда Илис было не больше лет, чем Актане теперь.
– Здесь так красиво, – ответила Актана. – Мне очень нравится. А Повелительница не даст меня в обиду.
Старуха внимательно посмотрела на девушку и тихо сказала:
– Конечно не даст, но все равно нужно быть осторожной. В городе говорят, что морское чудовище просыпается. Моряки, чтобы умилостивить чудовище, приносят ему жертвы, вместо того чтобы обратиться к Повелительнице.
– Я буду осторожной, – сказала Актана и подняла глаза на высокий потолок храма. Во многих местах на белой известке зияли крупные трещины: все из-за подземных толчков, слишком часто сотрясавших остров.
Старуха одобрительно кивнула и ушла.
Актана зевнула. Пока еще только вечер: как много времени впереди! Она поворошила в очаге светящиеся угли и, подбросив еще дров, принялась ткать.
Прошел уже не один час. Наступила глубокая ночь, Актана дремала, склонившись на свой ткацкий станок и положив под голову платок вместо подушки, однако регулярно просыпалась и подбрасывала веток в огонь, не давая ему потухнуть. Время от времени она вставала и, потягиваясь, выходила наружу, надеясь, что холодный ночной воздух взбодрит ее. Обычно воздух здесь был свежим и сладким, весь пронизанный запахом моря и слабым ароматом диких цветов и древесного дыма.
Но сегодня все было совсем иначе, в воздухе стоял какой-то новый, тяжелый и отвратительный, запах. Актана выходила на ступени храма и глядела в небо. Звезды едва мерцали: их скрывала какая-то странная, серая пелена.
«Это не может быть дым от священного огня, – подумала Актана и, нахмурившись, оглянулась на крышу храма: из отверстия в крыше, расположенного над очагом, как обычно, поднимались клубы белого дыма. – Но это не может быть и туман...»
Казалось, что эта странная дымка не поднимается с земли, а спускается сверху, от звезд.
– Но вряд ли звезды так отвратительно пахнут, – вслух сказала Актана, чтобы как-нибудь ободрить себя. – Фу!
Она вошла внутрь, крепко закрыла за собой дверь и занялась очагом: брала высушенные стебли розмарина и опускала в сосуд с водой, а затем бросала на горящие угли, надеясь, что смолистый аромат розмарина перебьет отвратительный запах серы, несмотря на закрытые двери, проникавший в храм. Она только опять улеглась на свою тонкую циновку перед очагом, как услышала:
– Мя-а-а-у!
«Что опять такое?»
Актана недовольно вздохнула и села. Она вгляделась в окружающий ее сумрак храма, но ничего не увидела. Однако звук повторялся снова и снова, громче и громче, и все более настойчиво. Актана встала и взяла в руки палку, которую Илис оставляла здесь на всякий случай, чтобы девушкам было чем защищаться. Она уже немного отошла от очага, когда перед ней возникла маленькая, едва видная в сумраке фигурка с горящими золотыми глазами. Заметить ее действительно было непросто, так же как маленькое облачко в туманный день.
Актана вздрогнула и сжала в руках палку, но, разглядев, кто это, облегченно вздохнула:
– Ах! Это всего лишь ты! Опять ты.
Это была та самая песчаная кошка, которую она спасла сегодня утром на склоне горы. Должно быть, она шла за ней. Несмотря на мрак, царивший в храме, Актана не сводила глаз со своей ночной гостьи, и кошка так же внимательно смотрела на Актану, ее глаза светились, как угли в очаге Повелительницы зверей.
– Ты не можешь здесь оставаться, – наконец сказала Актана. – Повелительница зверей, то есть нет, Илис не разрешает животным входить в храм, потому что они грязные и совершенно непредсказуемые, а кроме того, от них у прекрасной Илис краснеют глаза и распухает нос. Так что мне придется тебя выгнать отсюда.
Она быстро подошла к двери. Кошка в темноте казалась больше, а ее огромные желтые глазищи пылали совершенно сверхъестественным, жутким светом: глядя на них, нельзя было поверить, что они просто отражают свет, они действительно светились, словно внутри горели настоящие угли. Актана подумала об этом – и ей стало еще страшнее. Она распахнула дверь и несколько раз ударила палкой по земле, чтобы привлечь внимание кошки.
– Ну давай же! Иди!
К ее удивлению, кошка и правда пошла.
Но остановилась прямо напротив Актаны и подняла на нее свои страшные, горящие глаза. И что было уже на самом деле сверхъестественно и зловеще – девушка услышала прямо над своим ухом ясный и отчетливый, словно прозвучавший где-то совсем рядом гонг, голос:
– Пойдем!
Актана испуганно оглянулась. Но нигде никого не было. Небо застилала непроницаемая пелена. Запах серы становился все сильнее и сильнее. У ее ног сидела кошка и тихо, настойчиво мяукала; но Актана вновь услышала тот же самый приказ:
– Пойдем!
Кошка встала и, оглянувшись через плечо на девушку, пошла вниз по склону холма. Она сделала всего несколько шагов и снова оглянулась на Актану:
– Пойдем!
Актана, ничего не понимая и даже уже не силясь понять, зажмурила глаза и встряхнула головой. Она чувствовала себя так, словно выпила того напитка, что каждое лето готовила Илис для праздника урожая. Это был очень крепкий настой из трав и душистого меда, после которого мучили видения и ужасные головные боли.
И сейчас у Актаны начала болеть голова. От запаха серы, если это действительно была сера, ее уже стало тошнить. Она повернулась и направилась назад в храм.
Но как только она сделала первый шаг, кошка бросилась на нее. Животное прыгнуло так неожиданно и двигалось с такой скоростью, что Актана не только не успела отскочить, она не успела даже крикнуть. Девушка упала на землю, а кошка вскочила ей на грудь и, разорвав льняную блузу, впилась когтями прямо в голое тело.
Только тогда Актана закричала. Ей было так больно, как если бы это языки пламени, вырвавшись из очага, лизали ее кожу, от ранок, оставленных кошачьими когтями, по телу расползался жар, – жар и боль, впрочем, жар очень скоро совсем прошел. Кошка соскочила на землю. Актана, с трудом переводя дыхание, села и поднесла дрожащую руку к лицу. Затем посмотрела на свою грудь.
Одежда была разорвана в клочья. Грудь болела так, словно к ней приложили раскаленное железо.
Но на коже не было ни одной капельки крови, не было ни синяков, ни царапин. Песчаная кошка безжалостно царапала ее, но когти не оставили никакого следа.
Актана испуганно подняла глаза на кошку, которая преспокойно стояла рядом и следила за ней. Ее золотые глаза светились в непроглядном мраке ночи.
И вдруг уши Актаны наполнились одновременно самыми разнообразными звуками. Ей показалось, что она сама превратилась в звенящий гонг. Она слышала шипение углей в храмовом очаге, шорох высохших стеблей на ночном ветру, шум и тихие вздохи волн на берегу. Она не только слышала звуки, она чувствовала множество запахов: успокаивающий запах сидящей рядом с ней песчаной кошки; волнующий, аппетитный запах голубей, дремавших на крыше храма; холодный, солоноватый запах земли...
Но самым сильным был запах страха, запах расколотых подземным огнем скал, запах серы. Он теперь был настолько силен, что Актана чувствовала его сразу всеми органами – не только как запах, но как цвет и как звук. Она чувствовала, как земля колеблется под ее ногами. Боясь упасть, Актана пошарила рукой вокруг себя, надеясь найти свою палку.
Но палка куда-то укатилась. Актана в отчаянии оглянулась, но увидела только песчаную кошку, которая все так же сидела возле и следила за ней.
Кошка вновь открыла пасть, показав свои белые острые зубки и маленький красный язычок. Казалось, что еще мгновение – и она заговорит...
– Пойдем! Сейчас же! Или ты погибнешь!
Актана вновь вздрогнула от той же резкой боли. Как будто бы до нее дотронулись раскаленным железом. На этот раз, когда кошка встала и побежала по склону холма, Актана последовала за ней.
Прежде она наверняка не нашла бы в темноте дорогу, спотыкалась бы и падала десятки, даже сотни раз, пробираясь по незнакомым тропам, через острые камни и колючий кустарник. Кошка шла такими дорогами, на которые Актана никогда не забредала.
Но, как ни странно, она не падала. Напротив, она двигалась быстро и легко, как сама песчаная кошка, ловко проскальзывая среди зарослей ежевики и дрока, перепрыгивая через попадавшиеся на пути ручейки и трещины. Когда они спустились с холма, дышать стало легче. Хотя серой пахло по-прежнему, сильнее стал запах моря, смешанный с запахом гниющей скумбрии и каракатиц. Раньше Актане наверняка стало бы дурно от этого запаха. И теперь ее рот наполнился слюной, и как только они достигли подножия холма и впереди показался узкий, усеянный белыми камушками берег, Актана как сумасшедшая побежала к воде, ни на шаг не отставая от песчаной кошки, бегущей впереди нее.
– Батта!
Мужской голос вернул обо всем позабывшую, слишком увлеченную бегом Актану к реальности. Она остановилась, тяжело переводя дух, и огляделась вокруг. Она стояла всего в нескольких метрах от египетского торгового судна, пришвартовавшегося у маленького, потрепанного волнами и временем причала. Несколько мужчин поднимали на нем паруса. На востоке небо над горизонтом было окрашено мрачным, красным сиянием: такая заря не предвещала ничего хорошего, наверняка будет шторм. Несколько лодок уже плыли по направлению к острову. Это рыбаки возвращались на остров, чтобы шторм не застиг их в открытом море.
Но египтянин преспокойно стоял на палубе своего корабля и, качая на руках песчаную кошку, ругал ее:
– Батта! Как же так? Ты почти опоздала! Ведь пришлось бы оставить тебя здесь!
Тут он посмотрел вниз, на каменистый пляж, и только теперь заметил стоявшую там Актану.
– Ах, извини! – Он тут же прервал беседу с кошкой и обратился к девушке (кошка спрыгнула с его рук и устроилась на поручнях корабля). – Я не сразу тебя заметил.
Он замолчал и встревоженно нахмурился. Актана посмотрела на него, по-прежнему не понимая, что с ней происходит, и тут только осознала, как странно она выглядит – в разорванной одежде, с исцарапанными руками и ногами.
– Ты в порядке?
Мужчина перепрыгнул через поручни и, соскочив на шаткую пристань, быстро подошел к Актане.
– О, лучезарный Ра! Неужели это
Он оглянулся назад, на кошку, которая преспокойно сидела на поручнях и, не обращая ни на кого внимания, умывалась.
– Н-нет, – ответила Актана. Она протерла глаза и, словно только что очнувшись от глубокого сна, огляделась вокруг. – Я... О нет!
Ее глаза расширились от ужаса.
– Я же должна быть в храме! Я... Ох, Илис убьет меня!
Она уже собиралась бежать прочь, как моряк схватил ее за руку.
– Подождите! – сказал он, мягко, но решительно поворачивая ее к себе лицом. – Вы сказали «Илис». Ведь вы говорите о главной жрице?
– Да, – ответила Актана и сокрушенно закачала головой. – О, что я натворила! Что же я натворила! Мне даже страшно подумать, что она со мной сделает!
– Жрица? Никто из дочерей Бастет никогда не причинит зла своей младшей сестре!
– Бастет? – печально переспросила Актана. – Я ничего не знаю о Бастет. Илис служит Повелительнице зверей. Но главным образом служит самой себе. И когда она узнает, что я ушла...
Актана залилась слезами. Египтянин растерянно смотрел на нее. Затем он перевел взгляд на высящиеся над островом горы, а мгновение спустя Актана смотрела туда же. На склонах Каллисте лежала густая серая пелена. Храм Повелительницы зверей, обычно такой светлый, хорошо заметный с любого конца острова, сверкающий, как белый камушек в зеленой оправе гор, теперь нельзя было различить сквозь зловонный туман, окутавший остров.
– Что-то страшное происходит здесь сегодня, – пробормотал моряк (кошка, сидевшая на корабле, утвердительно мяукнула в ответ). – Я уже много лет плаваю на этот остров. И судя по тому, что здесь происходит в последние годы, боги покинули эту землю.
Он обернулся к Актане:
– Ты сказала, что служишь главной жрице этого острова, но настоящая жрица не должна внушать такой страх своим прислужницам. Богиня оставила этот остров, дитя мое. Если же Она все еще здесь, то Она страшно гневается.
Он указал на облака дыма, висящие на вершинах гор.
– Богини, моей страны выражают свой гнев иначе, они говорят на другом языке, но я не собираюсь оставаться здесь, чтобы услышать, что же хочет этим сказать ваша богиня.
Он мягко дотронулся до плеча Актаны:
– Батта – священное животное богини, которую почитают в моей стране. Она сопровождает меня во всех путешествиях, и я всегда возвращался домой из самых опасных плаваний. То, что она привела тебя сюда, не может быть случайностью.
Выражение его лица смягчилось.
– У меня есть дочь примерно твоего возраста. И я не хотел бы, чтобы она оставалась одна в храме, который оставила его Хозяйка.
С корабля послышались встревоженные голоса:
– Мальтан! Мы пропустим попутный ветер!
Мальтан кивнул в ответ.
– Да, я иду, иду! – крикнул он и вновь обратился к Актане: – Я обещаю, что доставлю тебя целой и невредимой на Кефтиу. Там у нас следующая остановка. Ни один человек на моем корабле не дотронется до тебя даже пальцем. Я прослежу за этим. И Батта тоже не даст тебя в обиду.
Актана задумалась. Она с сомнением оглянулась на храм Повелительницы зверей...
Нет, храм Илис! Кем бы ни был этот мужчина, ему нельзя отказать в проницательности. Она знала, что сказанное им – абсолютная правда. Повелительница не могла быть довольна тем, что делает Илис. Актана еще раз оглядела свою рваную одежду и вновь подняла глаза на Мальтана.
– Если я отправлюсь с вами... – начала она, но запнулась на середине фразы и замолчала.
Мальтан тут же помог ей и сам закончил мучивший Актану вопрос, который она не решилась задать:
– Что с тобой будет?
Актана молча кивнула.
– По тебе видно, что ты уже получила хорошее образование. Полагаю, ваша госпожа хотя бы об этом заботилась. Ты будешь учиться вместе с моей дочерью. У меня всего один ребенок. Люди говорят, что это наказание за что-то, но теперь я вижу: Богиня, конечно, была права, дав мне одного ребенка. Она-то знала, зачем это нужно.
– Мальтан!
– Нам пора отправляться в путь! – Мальтан быстро вскочил обратно на борт корабля. Батта, песчаная кошка, все так же сидела на поручнях и не сводила глаз со стоящей внизу Актаны. – Если ты плывешь с нами, поднимайся на корабль, – сказал египтянин и протянул руку девушке.
Она последний раз взглянула на храм, который оставляла навсегда, и взобралась на борт.
Актана никогда прежде не плавала на кораблях. Горечь расставания с родиной смягчила новизна впечатлений, а скуку длительного безделья – необходимость постоянно увертываться из-под ног бегающих по кораблю матросов. Кошка, словно демонстрируя всем, что девушка находится под ее защитой, всюду ходила вместе с Актаной, даже спала ночью в ее гамаке, подвешенном в трюме на балках. Мальтан был очень добр с девушкой, и остальные моряки (их было всего человек десять) тоже относились к ней радушно. У каждого из них на родине остались дети, и теперь они заботились об Актане, как о родной дочери. Все эти мужчины оказались совсем не жестокими монстрами, какими их описывала Илис. Мальтан объяснил Актане, что, разумеется, в каждом порту можно встретить опасных людей, но далеко не всех следует бояться и ненавидеть. Днем девушка дремала на палубе или лазила по трюмам, где хранились огромные сосуды с медом для бальзамирования трупов, кирпичики пчелиного воска, маленькие, но очень дорогие глиняные бутылочки с высушенным шафраном. Мальтан и его моряки учили ее египетским словам, более того, Мальтан открыл мешок, в котором хранил подарки для своей дочери, и достал для Актаны голубое платье, сотканное изо льна и шерсти. Ткань была грубее той, что обычно носила Актана, но ей показалось, что она никогда не надевала ничего лучше этого платья.
Прошло уже пять дней с тех пор, как они покинули Каллисте, когда корабль причалил в порту, расположенном на самом западе Кефтиу. Еще только рассветало. Мальтан, оставив трех человек сторожить судно, взял с собой Актану и отправился гулять по острову. Кошка бежала вместе с ними. Они уже высоко забрались по каменистому склону холма, возвышающегося над берегом моря, как вдруг египтянин остановился.
Горизонт на северо-востоке словно обуглился от собравшихся там черных облаков. В небе сверкали алые молнии, казалось, что еще немного – и небо, потрескавшись, развалится на куски.
– Бегите! – крикнул Мальтан.
И, словно отвечая на его крик, тишину разорвал оглушительный рев. Батта бросилась вверх по склону, к низкому каменному зданию.
– Туда! – крикнул Мальтан и, схватив Актану за руку, потащил за собой. – Скорее! Внутрь!
Это было низкое, тесное строение, совершенно без окон, свет проникал внутрь только через узкие щели, оставшиеся между плохо уложенными камнями. Видимо, какой-то склад: Актана, идя в темноте на звук кошачьего голоса, задела рукой глиняную амфору.
– Закрой чем-нибудь рот, – скомандовал Мальтан приглушенным голосом (сам он уже закрыл лицо рубахой). – Скорее!
Вдруг здание содрогнулось, но выстояло. Казалось, что о его каменные стены бьются раскаленные волны. Актана, хотя и была очень напугана, не смогла перебороть любопытства и все-таки посмотрела в одну из щелок.
С неба шел черный дождь. Черный дождь, серая зола и миллионы искр. Запах серы и раскаленного камня проникал внутрь сквозь щели между камней. Вдруг на землю упал какой-то предмет, охваченный огнем. Актана с ужасом разглядела, что это было тело морской птицы. Она в страхе отшатнулась от щели. Мальтан обнял ее, стараясь немножко успокоить.
– Произошло то, чего я так боялся, – прошептал он, все еще закрывая лицо краем рубахи. – Богиня разгневалась на жителей Каллисте и теперь мстит им...
Они прожили в том здании несколько дней, питаясь медом и вином из хранившихся там амфор. Песчаная кошка ловила мышей и пила воду, которая скопилась и небольшом углублении в скале. Снаружи с неба шел черный дождь. Серая зола засыпала все вокруг. Когда наконец засветило тусклое желтое солнце, Актана и Мальтан вышли наружу и оказались совсем в ином мире, ничуть не похожем на тот, что они покинули. Перед ними расстилался мрачный, безжизненный ландшафт, весь покрытый, словно снегом, белым пеплом. Батта, оставляя на нем следы, повела своих спутников на вершину горы, туда, где собрались все те, кто выжил в эти дни на Кефтиу.
Около пяти тысяч лет назад цивилизация, которую мы теперь называем миноноской, погибла в результате извержения вулкана на Тире, главном острове этой государства. Это было одно из самых страшных извержений в истории человечества. Возможно, именно оно и послужило прототипом для легенды о гибели Атлантиды (эта легенда впервые появляется у Платона). Фрески и вырезанные из камней печати, найденные на острове, который сейчас называется Санторин, свидетельствуют о том, что это была матриархальная культура. Их верховная богиня сейчас именуется в научной литературе Повелительницей зверей.
Пейшенс задумчиво закрыла книгу.
«Так, спокойно, – сказала она самой себе. – Ты не собираешься изображать из себя Супермена: это не твое дело... И думаю, не стоит связываться с этой богиней-кошкой. Кто бы она ни была».
Пейшенс посмотрела на часы и тут только осознала, сколько уже времени.
– О господи! Сэлли убьет меня!
Она быстро оделась и побежала в больницу.
Красота подобна фруктам
она недолговечна и быстро портится.
Сэлли, подложив под спину подушку, сидела на больничной кровати. Она жадно смотрела утренние новости.
«...Доктор Иван Славицкий, руководитель научно-исследовательского отдела "Фабрики Красоты", был найден мертвым в своей лаборатории...»
На экране появилась фотография доктора Славицкого. Мгновение спустя на ее месте уже было лицо репортера. Он стоял напротив унылого здания фабрики. Невдалеке были припаркованы машины «скорой помощи», полицейские оцепляли желтой лентой место преступления.
– Я так и думала, – с довольным видом заявила вслух Сэлли, хотя никто ее и не слышал. – Стоило мне один раз не выйти на работу, как все полетело к черту.
Она печально посмотрела на стоящий перед ней пластмассовый поднос с завтраком и поморщилась. Там была тарелка с какой-то бурдой, которую, впрочем, следовало считать овсянкой. В этот самый момент в дверь постучали. Сэлли подняла глаза и увидела стоящую на пороге Пейшенс. В руках у нее был небольшой пакет с подарками для Сэлли.
– Я, кажется, не слишком рано.
Сэлли не могла отвести удивленных глаз от своей подруги. Вместо обычного элегантного и не привлекающего внимания костюма, то есть неяркой блузки и подходящей по цвету юбки, на Пейшенс была черная безрукавка и ярко-желтые расклешенные брюки. Ее коротко подстриженные волосы были гладко причесаны. В ушах – серьги с большими топазами.
– Во-первых, просто супер, – выпалила Сэлли. – Ты выглядишь просто потрясающе. Во-вторых, этот парень влияет на тебя определенно благотворно. Спорим, ты все-таки рада, что я втравила тебя в эту историю. Все только благодаря Сэлли. Я права?
Пейшенс улыбнулась:
– Все только благодаря Сэлли. Я тоже так думаю. Я с ним встречаюсь сегодня. Немножко попозже. Будет праздник в детском центре «Семь цветов радуги». Он там работает в свободное время.
– Ничего себе, он ко всему прочему еще и занимается благотворительностью. – Сэлли сделала вид, что сейчас упадет в обморок. – Просто нет слов. Ну какой хороший мальчик!
– Да, действительно хороший мальчик, – кивнула Пейшенс и села на край кровати Сэлли. – Но сейчас мне интересно узнать, как ты себя чувствуешь. Собираешься поправляться?
Сэлли вздохнула.
– Они по-прежнему не могут понять, что со мной такое. А ведь вполне может оказаться, что это опасно для жизни или заразно. Поэтому, заботясь о безопасности окружающих и не желая иметь дела с неизлечимыми больными, они меня скоро выпишут, – горестно начала она, но, заметив испуганный взгляд Пейшенс, рассмеялась и добавила: – Ну, не переживай. Я действительно лучше себя чувствую. Может быть, придется есть меньше шоколада и не так много курить. Представляешь, – ткнула она в телевизор, – какая-то сумасшедшая девица в костюме кошки убила прошлой ночью Славицкого.
Пейшенс чуть не упала с кровати, на краю которой сидела. Она осторожно-осторожно скосила глаза на экран: там, на фоне фабричных зданий, репортер разыгрывал свою обычную роль – нес какую-то чушь по поводу правосудия и необъяснимой жестокости. Затем показали портрет подозреваемой, созданный по описанию единственного свидетеля преступления. На рисунке была изображена женщина в кошачьей маске, с колючим взглядом и безжалостным выражением лица, просто сумасшедшая. Пейшенс даже побледнела.
«Ну вот, день испорчен», – печально подумала она.
Внезапно в кадре появился Джордж Хедар. Он стоял напротив главного здания «Фабрики Красоты» и, обращаясь к толпе репортеров, говорил, растягивая слова и стараясь придать как можно больше выразительности своему голосу:
– Помяните мое слово. Эта сумасшедшая не заставит нас прекратить производство нового крема. «Бью-лайн» вскоре появится на прилавках. Мы, как и намеревались, начнем его производство на будущей неделе. – Джордж посмотрел в камеру и, погрозив невидимому врагу пальцем, с самым важным видом продолжил свою напыщенную речь: – Мы должны это сделать ради наших женщин. Мы должны это сделать в память о нашем погибшем товарище.
Пейшенс нахмурилась и выключила телевизор.
Сэлли фыркнула:
– Пустомели! Можно подумать, что Джорджа Хедара интересуют чья-то судьба, кроме собственной!
Сэлли рассеянно потянулась к сумочке, лежащей рядом на ночном столике, и достала оттуда баночку с волшебным кремом. Она открыла ее и, испуганно качая головой, застонала:
– Вот черт! Почти все кончилось!
Пейшенс посмотрела на свою подругу – и тут в ее сознании пронеслись слова Армандо: «"Бью-лайн"! Что-то не так с этим кремом!»
– Можно мне посмотреть, – сказала она и, решительно забрав у Сэлли ее драгоценную баночку, принялась изучать этикетку. – Сэл! А твои головные боли, давно они тебя мучают?
Сэлли пожала плечами:
– Ну, я не знаю. Может, пару месяцев или около того.
– Сделай мне одолжение. Перестань пользоваться этой дрянью.
– Но почему?
Пейшенс прочитала вслух рекламный слоган, напечатанный на этикетке:
– «"Бью-лайн": стань совершенной!»
Она встала и подошла к стоящему у двери в ванную оранжевому мусорному ведру, открыла его и, выбросив крем, снова опустила крышку.
– Почему? – повторила она и, повернувшись к своей подруге, ответила:
– Потому что ты и так совершенна, Сэлли. Понимаешь? Без всякого крема.
Лорел сидела дома перед зеркалом и ничего не видящими глазами смотрела на свое отражение. Она жила вдвоем с мужем в огромном, роскошном особняке. По его убранству не трудно было догадаться, что живут здесь очень состоятельные люди.
Отделанная мрамором ванная комната своими размерами могла бы соперничать с залом ожидания на вокзале. Над входом в ванную красовалась надпись на латыни: «Pulchre! Bene! Recte!» Что значит: «Прекрасно! Хорошо! Совершенно!»
На мраморных полках стояли сосуды из чешского хрусталя с разноцветной ароматической солью для ванн, букет фрезий и сирени в старинной английской фарфоровой вазе, лежали аккуратно сложенные полотенца, вручную сделанное прованское мыло (причем на каждом куске был профиль Лорел), льняные мочалки с монограммами, которые вышивали монахини в каком-то далеком швейцарском монастыре.
Все очень красиво, все невообразимо дорого, все до тошноты пошло.
Лорел переводила взгляд с одного зеркала на другое, с огромных зеркал, которыми были увешаны все стены в ванной, на увеличивающее зеркало, стоявшее на столике перед ней. Провела пальцем по нижним векам, по губам, немножко нахмурилась, затем попыталась улыбнуться, вздохнула и протянула руку к большой банке «Бью-лайн», стоявшей рядом на мраморной полке.
Она чуть-чуть наклонила баночку, так чтобы ей на руку вытекла лишь маленькая капелька. Лорел долго смотрела на нее, затем перевернула баночку и вылила себе в ладонь остальное. Подняв голову, она вновь посмотрелась в зеркала – сотни, тысячи Лорел смотрели на нее оттуда. Везде, куда ни переводила взгляд, она видела свое улыбающееся отражение.
Она принялась намазывать лицо чудодейственным кремом, сперва осторожно, а затем все быстрее и энергичнее, почти с маниакальным усердием.
«Та, которую природа наделила Красотой, смертоноснее огня и железа...»
Дверь за ее спиной открылась – и в ванную вошла экономка. Она, смущенная тем, что пришлось отрывать хозяйку от ее занятий, начала, немного запинаясь:
– Миссис Хедар... Мне очень совестно отвлекать вас...
Лорел посмотрела на нее и улыбнулась.
– Не стоит, я не так уж занята, – сказала она и очень дружелюбно добавила: – Почему бы тебе не отдохнуть немного? Мы могли бы выпить с тобой по коктейлю?
Экономка покачала головой:
– Простите, миссис Хедар, но моя семья...
– Ах, ну конечно-конечно, – Лорел махнула рукой. – Идите. Вы свободны.
Мария ушла и закрыла за собой дверь.
– Семья, – пробормотала себе под нос Лорел, когда экономка удалилась. – Ну да, да, разумеется, это самое важное...
Она печально посмотрела на свое отражение и потянулась за второй банкой «Бью-лайн».
День выдался теплым и ясным: идеальная погода для праздника (их ежегодно проводи ли в детском центре). Как только Пейшенс и Том встретились, они, не теряя ни минуты, отправились кататься на аттракционах, установленных на автостоянке недалеко от здания центра. Пейшенс участвовала во всех конкурсах и везде выигрывала призы, которые до ставились детям. Толпа сгоравших от нетерпения ребятишек, смеясь и громко перешучиваясь, ходила за ними по пятам.
– А ты уже катался на этих драконах?
– Блин! Не полезу я в пасть дракону!
– А слабо на чертово колесо?
– Ни фига себе! Просто балдеж!
Час спустя почти у всех детей в руках были плюшевые игрушки, все благодаря стараниям Пейшенс.
– Думаю, в этом конкурсе ты запросто займешь первое место, – сказала Пейшенс Тому, кивнув в сторону тира, где стреляли из водяных пистолетов.
– Ну, прошло уже немало времени с тех пор, как я получил значок самого меткого стрелка, – усмехнулся он. – К тому же с тех пор, как мы с тобой познакомились, меня не оставляет ощущение, что все мои реакции несколько притупились. Видимо, стоит чаще ходить тренироваться в спортивный зал.
Он взял пистолет и, прицелившись, выстрелил струей воды в пластмассового клоуна. Нужно было попасть прямо ему в рот. В случае успеха над головой клоуна лопался шарик. Тому это удалось только с третьей попытки.
– Три попытки. Приз – цепочка для ключей, – объявил выдававший призы мужчина, кинув Тому маленький пластмассовый брелок.
Несколько наблюдавших за происходящим детей громко рассмеялись:
– Вот так, значит? Теперь-то понятно, почему вы тут на днях не захотели показать нам наш пистолет!
Том добродушно усмехнулся в ответ и протянул водяной пистолет Пейшенс:
– Дамы идут последними.
– Сейчас увидишь, как это делают настоящие профессионалы, – сказала она и хитро подмигнула стоящим вокруг детям.
Пейшенс облокотилась о стойку, прицелилась в пластмассовую кошку с зеленым шариком и спустила курок. Струя воды попала кошке прямо в пасть, шарик лопнул, зазвонил колокольчик, а дети зааплодировали и закричали ура.
– С первого раза! – объявил судья и с усмешкой сказал Тому:
– Судя по всему, у вас, детектив, появился новый напарник. А это для самой меткой леди.
Он протянул Пейшенс плюшевого тигра. Пейшенс отдала его одному из тех немногих детей, которые еще ничего от нее не получили.
– А можно мне выиграть хоть разочек? – спросил Том, притворяясь обиженным.
– Э, нет. Я совсем не такая девочка, чтобы позволить тебе это.
– Не такая? То есть? Какая же? – переспросил Том.
Пейшенс улыбнулась в ответ:
– Не неудачница.
– В общем, я тоже не знаю, что значит это слово.
Том обернулся на толпившихся вокруг детей:
– Ну, вы, детвора, бегите и купите себе сладкой ваты.
Дети тут же убежали. Том и Пейшенс медленно пробирались по закоулкам хитрого лабиринта – между прилавков, игровых автоматов, аттракционов, – стараясь не обращать внимания на крики балаганщиков, заманивших их к себе.
– Эй! Выиграйте для девушки золотую рыбку! Три мяча – три попытки! У вас получится!
Они все-таки остановились напротив яркой полосатой палатки. За барьером стояли аккуратные пирамиды из жестяных банок. Хозяин палатки протянул им три мяча.
Том замотал головой:
– Э, нет. Не хочу больше позориться. Дам нужно пропускать вперед.
Том взял мячи и протянул один из них Пейшенс. Она бросила его – и сбила одним ударом сразу две жестянки. Даже хозяин палатки, повидавший много метких стрелков, был удивлен.
– Здорово. Настоящий снайпер, – похвалил Том и, немного смутившись, спросил: – Пейшенс, можно задать тебе один вопрос?
– Какой же? Кто мой парикмахер? Кстати, нравится тебе моя прическа?
– Да, очень, – улыбнулся Том и протянул ей второй мяч. – Ты же работала на Хедара. Есть у него враги? Может быть, конкуренты?
Вопрос застал Пейшенс врасплох. Она поспешила бросить мяч, и он полетел слишком высоко, не задев ни одной жестянки. Пейшенс скосила глаза на Тома, который, судя по всему, был очень удивлен тем, что она на этот раз промахнулась.
– Джордж Хедар далеко не самый симпатичный человек на земле, – уклончиво сказала она и размахнулась, чтобы бросить в цель третий мяч.
– Прошлой ночью на его фабрике убили человека.
Последний мяч полетел прямо в голову хозяину палатки, но тот успел наклониться, и мячик ударился о заднюю стенку.
– Ой! Чуть не убила! – сказал Том.
– Простите, пожалуйста! – крикнула Пейшенс и повернулась к Тому. – У Джорджа очень много врагов. Например, он меня уволил.
– Да, я слышал об этом.
Пейшенс удивленно посмотрела на него, но быстро овладела собой и, скромно потупив глаза и хитро улыбаясь, спросила:
– И что же? Меня в чем-нибудь тоже подозревают?
Том взял в руку несколько мячей, размахнулся и бросил первый из них. Он врезался в середину пирамиды – банки полетели в разные стороны.
– О! Победитель! – вскричал судья.
Пейшенс улыбнулась и, обернувшись через плечо, посмотрела на Тома. Он тоже смотрел на нее, очень серьезно. Но строгость лица смягчалась тем теплом, что светилось в его глазах.
– Нет, тебя, разумеется, никто не подозревает, – сказал он, пока хозяин аттракциона вытаскивал из-под прилавка небольшой аквариум с золотой рыбкой. Том отказался от приза.
Он продолжал что-то говорить, но Пейшенс, как только увидела рыбку, перестала что-либо слышать и видеть вокруг. Она лишь рассеянно кивала в ответ на его слова. Том отвернулся от прилавка и уже собрался уходить. Пейшенс жадно облизнулась, но все-таки сумела подавить в себе желание схватить плавающую в аквариуме рыбку.
– А как насчет того, чтобы немножко перекусить? – спросила она.
Том был «за» – и они пошли искать себе какой-нибудь еды. Том купил для Пейшенс сладкой ваты, а себе – хот-дог. Они бродили без дела, разглядывая людей и аттракционы. Том в два счета расправился со своим хот-догом. Теперь он как очарованный следил за тем, как Пейшенс накручивает сладкую вату себе на пальцы, слизывает, снова запускает пальцы в розовую липкую вату. И так – пока все не кончилось.
– Я и не знал, что людям старше девяти лет можно есть эту вату, – сказал он, любуясь на то, с каким печальным лицом Пейшенс облизывает бумажную палочку. – Я думаю, от сладкой ваты можно умереть.
– Но она такая вкусная... и красивая.
– Я думал, что это тоже проходит, если человеку уже за восемнадцать. Нельзя же быть такой легкомысленной девчонкой! Ой, а в игрушки ты не играешь? Давай вместе? – засмеялся Том и ткнул пальцем в сторону «чертова колеса».
Они заняли очередь. «Чертово колесо» пользовалось популярностью – перед ними еще с десяток весело галдящих детей. Пейшенс стояла вместе с ребятами у ворот и, как они, с завистью смотрела на тех, кто поодиночке и по двое уже забирались в кабинки. Это был аттракцион для детей, так что Пейшенс и Тому не так просто было забраться вместе в одну корзину, но они все-таки умудрились сделать это – втиснулись внутрь, сели и пристегнули ремни. Оба они, даже Том, самый серьезный человек в мире, засмеялись, как дети, когда аттракцион запустили и они стали подниматься от земли.
– Держитесь крепче! – крикнул им кто-то.
Те, кто стоял внизу, смеялись и кричали ничуть не меньше сидевших в кабинке.
Старое, много повидавшее на своем веку колесо скрипело и стонало, кабинки раскачивало из стороны в сторону. Пейшенс была в восторге и радостно оглядывалась по сторонам. Том тоже был доволен, хотя глядел только на свою спутницу.
– Смотри! – он сделал страшные глаза и показал вниз. – Отсюда все видно. Смотри, вот так вот мы с тобой шли.
Они уже были почти на самом верху. Колесо внезапно вздрогнуло и остановилось. Кабинка тихонько покачивалась из стороны в сторону. Том посмотрел на Пейшенс:
– Ну, вот и все. Теперь придется ночевать здесь.
Пейшенс подвинулась ближе к нему и спросила:
– А что? Ты куда-нибудь торопишься?
– Не-а, – покачал головой Том, пристально глядя в ее глаза.
Они сидели друг напротив друга, почти соприкасаясь щеками, Том осторожно взял Пейшенс за руку. Пейшенс закрыла глаза и приоткрыла губы. Еще секунда – и они поцелуются...
– Мамочка! Мама! – раздался прямо над ними душераздирающий вопль. Пейшенс открыла глаза и посмотрела через плечо Тома, – кабинка, из которой раздался плач, была чуть-чуть выше, чем та, в которой сидели они. Там, совсем один, сидел маленький мальчик и, громко крича, заливался горькими слезами. Он был действительно очень напуган.
– Ма-а-а!..
Внизу металась не менее перепуганная женщина. Она подбегала к самому подножию аттракциона и кричала, пытаясь успокоить своего ребенка:
– Я здесь! Здесь! Не бойся! Все в порядке! Я здесь!
– Мама! Ма-а-а-ма! Сними меня! Мама!
Том и Пейшенс переглянулись. Вдруг чертово колесо вздрогнуло и страшно накренилось, дернулось назад, а потом снова вперед. Корзины закачало из стороны в сторону. Все вокруг скрипело и стонало, кабинки прыгали как безумные. Пейшенс и Том вцепились в поручни, чтобы, не дай бог, не свалиться. Люди, стоявшие внизу, метались и кричали, не зная, чем помочь застрявшим наверху.
– Наверное, выскочила какая-нибудь шестеренка, – крикнул Том своей спутнице, а затем обернулся к бившемуся в истерике ребенку:
– Эй! Держись крепче, малыш!
– Держись! Сейчас к нам придут на помощь! Нас вот-вот спасут!
Но спасать их было некому. Люди внизу ничего не могли сделать: они лишь беспомощно суетились вокруг взбесившегося чертова колеса. Карусельщик бился над пультом управления, но все безрезультатно, колесо по-прежнему дергалось то вверх, то вниз, словно неприрученный конь под седлом укротителя.
– У них ничего не работает! – Пейшенс перевела глаза с перепуганного карусельщика на по-прежнему ревущего в соседней корзине мальчишку. Он, бледный и весь заплаканный, вцепился руками в поручни, его лицо свела судорога страха. Пейшенс быстро оглядела замысловатые металлические конструкции, скреплявшие между собой кабинки чертова колеса.
«Я могу добраться до него, – размышляла она, тихонько пододвигаясь к краю корзины. – Я могу спасти его...»
Но Том заметил ее движение и догадался, что она собирается сделать. Он тоже размышлял над тем, как выйти из сложившейся ситуации, и на этот раз не собирался уступать Пейшенс.
– Вот в чем дело! – воскликнул он, показывая на одну из шестеренок в центре колеса: от нее во все стороны летели искры. Том посмотрел на Пейшенс и вдруг сказал: – Ты тоже держись крепче!
Пейшенс с недоумением оглянулась па него.
– Том?.. – начала она, но не успела ничего больше сказать.
Том уже вылез из корзины и повис на ближайшей железяке. В то же мгновение колесо опять резко дернулось. Корзина, в которой сидел мальчик, сильно качнулась – и он, испустив душераздирающий вопль, вывалился из нее. Теперь он висел снаружи, судорожно сжимая слабыми ручками железные поручни, за которые все-таки успел уцепиться. Снизу послышались крики:
– Нет! Кто-нибудь! Спасите его!
Том был занят другим: он приближался к сломавшейся детали, и все его внимание было сосредоточено на том, чтобы самому не потерять равновесия. Он не замечал висящего всего в нескольких метрах от него ребенка. Пока не замечал.
Но Пейшенс все видела. Даже не посмотрев вниз, она подпрыгнула и ухватилась за край висящей прямо над ней пустой корзины, раскачалась и перепрыгнула на железный каркас чертова колеса. Том тем временем медленно-медленно подбирался к центру колеса по одной из металлических перекладин.
Теперь колесо тряслось не переставая, все сильнее и сильнее. Откуда-то прибежал второй механик и принялся помогать первому. Но даже вдвоем они не могли справиться со сломавшимся рычагом. Высоко над ними Том продолжал свой опасный путь к центру чертова колеса. Из-за чудовищной тряски одна из металлических перекладин совсем расшаталась, и удерживавший ее винт вывалился. Когда Том проползал мимо, она уже едва держалась. Том схватил ее и окончательно вырвал. Теперь, с тяжелой железной перекладиной в одной руке, ползти стало еще труднее.
– Ма-а-а-ма! Ма-а-а!.. Помогите!
Истерические крики сменились слабым, перепуганным хныканьем. Он все так же висел, вцепившись руками в борт корзины, тщетно пытаясь подтянуться. Как он ни напрягал руки, как ни размахивал ногами, у него ничего не получалось.
«Нужно во что бы то ни стало добраться до него», – думала Пейшенс. Она была полна решимости. Напрягая все свои силы и не заботясь больше о том, кто на нее смотрит и что этот кто-то может подумать, она прыгнула. Не обращая внимания на потрясенных людей, сидевших в соседних корзинах, она взбиралась наверх, туда, где висел ребенок. По-кошачьи легко, почти не задерживаясь, она перепрыгивала от корзины к корзине, пока наконец не оказалась в той, что ей была нужна. Пейшенс, не теряя ни секунды, схватила ребенка за руки.
– Уф, успела! – облегченно вздохнула Пейшенс. Она почувствовала, что руки ребенка уже совсем ослабли – еще немножко, и он наверняка бы упал. – Все, теперь ты в безопасности.
Пейшенс втащила его наверх и, ласково обняв, посадила к себе на колени.
Но о безопасности она заговорила слишком рано: чертово колесо продолжало бешено дергаться. Люди кричали от ужаса. Пейшенс тоже была испугана.
«Еще немножко – и вся эта штуковина развалится на кусочки, – думала она, стараясь выглядеть совершенно спокойной, чтобы еще больше не напугать ребенка у нее на руках. – Черт! И я должна сидеть здесь и ждать своего конца, потому что никто ничего не может поделать, и я тоже не знаю, что делать».
Но она была не права. Том Лоун знал, что надо делать. Он медленно-медленно, хватаясь попеременно то одной, то другой рукой, приближался к центру колеса. Здесь стоял отвратительный запах плавящегося железа и горящего дерева, оглушительно визжали и скрипели шестеренки, искры снопами падали на деревянные балки. Том встал на одну из них, что отходила от центра. Стиснув от напряжения зубы, он наклонился вперед и быстрым, ловким движением всунул металлическую перекладину, которую все еще сжимал в руках, между бешено вращающимися шестеренками.
Сделав это, он тут же отскочил прочь и закрыл лицо рукой, на случай если шестеренки расколются или вылетят. Раздался жуткий скрежет – это зубцы шестеренок впились в железное препятствие. Затем наступила тишина. Колесо перестало трястись.
Внизу закричала восхищенная толпа. Том тряхнул головой, облегченно вздохнул и стал все так же медленно спускаться на землю.
Пейшенс крепко обняла сидевшего у нее на коленях ребенка.
– Ну, теперь все хорошо, малыш, – сказала она, поглаживая его по волосам. – Страшная получилась поездочка. Воистину чертово колесо! Но с другой стороны... Такое никогда уже не забудешь. А у меня сегодня было первое свидание... Незабываемое!
Мальчик слабо улыбнулся и еще крепче прижался к Пейшенс, у него все еще текли по щекам слезы. И тут, жутко заскрежетав, корзина, в которой они сидели, оборвалась. Пейшенс вместе с ребенком полетела вниз. Однако, несмотря на неожиданность, девушка все-таки успела ухватиться за какую-то перекладину, одновременно с этим она инстинктивно сжала ноги и поймала ими ребенка. Он обвил руками ее колени.
Пейшенс огляделась вокруг, думая, как бы отсюда выбраться. Она больше не чувствовала страха. В экстремальной ситуации взяли верх ее кошачьи инстинкты.
– Сейчас мы вас снимем! – послышался голос.
Пейшенс посмотрела вниз и увидела Тома, стоявшего на крыше билетной кассы, прямо под ними. Он махнул рукой двум карусельщикам, и они принялись вручную крутить шестеренки чертова колеса.
Колесо стало медленно поворачиваться – и Пейшенс вместе с ребенком опускались все ниже и ниже – прямо в объятия Тома. Он протянул руки к висящему на ногах Пейшенс мальчику.
– Ну, я ловлю тебя! – сказал он.
Мальчик поднял глаза на Пейшенс, словно прося у нее разрешения. Она улыбнулась и кивнула. Он отпустил Пейшенс – и упал прямо в руки Тому.
Минуту спустя так же благополучно приземлилась и Пейшенс. Она посмотрела вслед мальчику, который уже бежал к своей заплаканной матери.
– Спасибо вам, спасибо вам обоим! Благослови вас Бог! – сказала та Тому и Пейшенс, обнимая своего буквально чудом спасенного ребенка.
Пейшенс улыбнулась в ответ и повернулась к Тому, который с изумлением смотрел на нее.
– У меня просто нет слов! Это поразительно! Как это получилось у тебя... Ведь это... Это выше человеческих сил.
Пейшенс, не отвечая на сумбурные вопросы Тома, бросилась к нему и крепко обняла. Их уже окружила толпа видевших все произошедшее. Они, перебивая друг друга, принялись высказывать Тому и Пейшенс свое восхищение. Пейшенс только улыбалась. Они поспешили прочь от этого злополучного аттракциона, но остаться наедине им так и не удалось, еще очень долго по дороге к детскому центру их благодарили и поздравляли.
– Я не знаю, как ты это сделала, но могу точно сказать, что я потрясен, – сказал Том, когда их, наконец, оставили в покое.
– Том, я видела, что делал ты, и должна сказать, что я тоже потрясена, – Пейшенс сжала его руку. –Ты был просто великолепен!
– Это-то ладно... Но вот как ты... – тут он замолчал, он вспомнил, как Пейшенс бросилась ему в объятия. Все остальное стало неважно в сравнение с этим.
– Ну, ты жива? Столько пережить... – спросил он уже совсем другим тоном.
– Жива и здорова, – пробормотала Пейшенс и крепче прижалась к своему спутнику.
– Итак, – сказал в ответ Том, – сахарная вата, раз. А потом это чертово колесо, два. Ты дважды за сегодняшний день рисковала жизнью.
Он с надеждой посмотрел на Пейшенс:
– По-моему, тут есть что отпраздновать. Может быть, пообедаем вместе? Или...
Пейшенс печально покачала головой:
– Я бы хотела... Да нет, я правда хочу. Но никак не могу. Только не сегодня вечером.
– Да? – Том выглядел очень опечаленным.
– У меня на сегодня запланировано неотложное дело.
– Я думал, тебя уволили.
– Ну... да, конечно, уволили. Но ты сам понимаешь, мне нужна новая работа. Вот я и собиралась... э-э, ну, подумать над своим резюме.
Пейшенс и сама чувствовала, что это очень слабое оправдание, но ничего лучше придумать с ходу не могла.
Том ничего не ответил, только грустно посмотрел на нее и наконец кивнул:
– Ладно. Вообще-то у меня тоже всегда есть неотложная работа. Преступления совершаются постоянно, даже непосредственно в эту минуту кто-нибудь где-нибудь нарушает закон. Я должен сделать этот город самым безопасным местом на земле. Что может быть неотложнее?
Пейшенс улыбнулась.
«Вот это парень!» – подумала она.
– Что ж, неплохое занятие, – мягко ответила она.
– Но ты мне пообещай кое-что!
– Да, конечно. А что?
– Не заставляй меня слишком долго ждать новой встречи! Не то чтобы мне не нравилось все время о тебе думать, но... – Он тяжело вздохнул и посмотрел ей в глаза: – Это начинает мешать моей работе.
Пейшенс возвращалась домой с таким чувством, будто гелий, которым надували праздничные воздушные шарики, проник и в ее кровь. Она поймала себя на том, что, поднимаясь по лестнице, как девчонка прыгает по ступенькам и что-то напевает себе под нос. Придя домой, Пейшенс вытащила из-под кровати свой кожаный костюм и маску (туда она их забросила прошлой ночью) и вдруг остановилась.
Лучи вечернего солнца падали на ее рабочий стол, а там лежала та самая книжка, которую ей прислала Офелия, глянцевая обложка поблескивала на солнце, и создавалось впечатление, что это сияет изображенная на ней золотая статуэтка кошки. Пейшенс посмотрела на книгу и села за стол, по-прежнему не выпуская из рук одежды, словно и не собираясь задерживаться надолго.
«Я ведь даже не собираюсь ее читать. Я только загляну. Одним глазком, – подумала она и улыбнулась. – Я же не делаю ничего плохого. Ведь это всего лишь книжка!»
Пейшенс зажмурила глаза, открыла книгу и принялась ее листать. Остановившись на первой попавшейся странице, она прочитала заглавие: «Поэт и дочь чернильщика».
В те времена, когда страной правила та, что будет известна потомкам как императрица Печальная Ива, жил в одном отдаленном городе поэт, которого звали Га Шо. Он жил, как живут все бедные поэты, питаясь мечтами и спитым чаем, но что поддерживало его больше всего, так это мысли об одной прекрасной девушке, горничной фрейлины императрицы Печальной Ивы. У этой девушки не было имени, а вернее. Га Шо не знал его. Он и видел-то ее всего раз, когда она шла за паланкином своей госпожи: они проследовали вдоль канала, через мост, ведущий за город, – и скрылись из глаз. Подол ее кимоно был испачкан в грязи и гниющих водорослях, но лицо (хотя он почти не разглядел ее лица, ведь она шла, опустив голову и закрывшись длинным рукавом), лицо было прекрасно, кожа – белой и гладкой, как рисовая бумага, глаза с длинными ресницами – как цветы хризантемы. Он стоял на мосту, пропуская пышные носилки. Его красавица прошла совсем рядом – и он уловил сильный аромат куробо, сладкий запах тянулся за ней, как шлейф. Поэт вдохнул его, как вдыхают теплый ветер весны. За это благоухание и за красоту ее глаз поэт прозвал девушку Прекрасным Цветком. И всегда так обращался к ней в своих мечтах.
После смерти отца Га Шо получил в наследство небольшую сумму денег, – небольшую, но вполне достаточную для того, чтобы спокойно жить в маленькой комнатке на самой окраине города. Он сидел у крошечной, не больше человеческого кулака, жаровни и писал стихи на свитках рисовой бумаги. Все они прославляли красоту Прекрасного Цветка, ее доброту, набожность и добродетель (хотя главным образом он говорил все-таки о ее красоте). Он не знал, что его любимая была злой и сварливой, что голос у нее был как треск веток, что она играла с другими девушками в азартные игры и у нее уже был значительный долг, который она не собиралась отдавать, что по ночам она храпела, а ее дыхание слишком часто, и даже по утрам, пахло сливовым вином, что она встречается с молодым, симпатичным императорским садовником, что она флиртует и с двоюродным братом этого садовника, а иногда, под настроение, с другом этого брата (друг тоже работает в императорском дворце, на черной кухне).
Я не буду здесь упоминать имя, которым все эти мужчины ее зовут, скажу лишь, что это прозвище далеко не так лестно, как Прекрасный Цветок.
Ничего такого не было в стихах Га Шо, и, наверное, к лучшему: чем меньше в стихах правды, тем приятнее их читать.
Га Шо был очень беден, однако это не помешало ему завести кошку. Это было очаровательное создание, У нее был короткий, обрезанный хвост (так уж было принято в то время и в той стране), светло-голубые глаза и черные лапы. Может быть, она не была так же хороша, как Прекрасный Цветок, но манеры у нее были куда лучше. Самым примечательным в этой кошке был ее цвет, рыжий, почти красный, – цвет залитой кровью бронзы. Суеверные люди полагали, что такие красные кошки наделены особой, магической силой. Таких кошек называли Кинква Нэко, что значило Золотой цветок, но Га Шо, хотя и был очень сентиментальным, особенно если дело касалось женщин, не был по-настоящему суеверным. Он называл свою кошку Острые Ушки.
Красная кошка спала с Га Шо в одной постели и согревала его по ночам, а утром будила, ласково тыкаясь ему носом в щеку. Когда поэт ел, он всегда оставлял кусочек рыбы для своей кошечки. Если у него не хватало денег на еду или если он просто забывал поесть, Острые Ушки легко и бесшумно, как утренний ветерок, выскальзывала из их маленькой комнатки и бежала в городской порт. Примерно через час она возвращалась с рыбкой или креветкой в зубах и клала свою добычу на деревянную подушку Га Шо. Кошка никогда не приступала к еде, пока не заканчивал есть ее хозяин, а он, в благодарность, всегда оставлял ей самые вкусные кусочки, особенно красная кошка любила рыбьи глаза.
Одним из тех немногих людей, с которыми Га Шо имел какие-то денежные дела, был чернильщик, его магазин располагался недалеко от тесного жилища поэта. Чернильщик сам был бедняком, но собственная бедность не сделала его ни снисходительным, ни терпеливым по отношению к тем людям, которые были ему должны. Мало того, он обманывал тех, кто был беднее его, и трепетал перед теми, чье богатство превосходило его скудные сбережения. Он был просто мелким подлецом, но с одним человеком вел себя как настоящий тиран. Это была его падчерица Укон. Он женился на ее матери, полагая, что у той скоплено небольшое состояние. Когда же выяснилось, что денег нет, он избил ее до смерти (по крайней мере, так говорили в этом районе города, где слухи распространялись мгновенно, так же как разрушительные пожары, часто вспыхивавшие здесь в зимние месяцы). А еще о матери Укон поговаривали, что она была колдуньей и умела превращаться в лису. Ее муж тоже верил в это и в течение нескольких недель после ее смерти держал под кроватью дубину на случай, если дух умершей захочет отомстить и явится ему однажды ночью.
То ли она не была колдуньей, то ли, не без основания, боялась за судьбу своей дочери, но призрак так ни разу и не появился. Укон осталась одна, предоставленная своей судьбе и воле отчима. Соседи слышали по ночам ее жалобные крики: отчим с самого детства жестоко бил ее. Все знали об этом (стены из бамбука и рисовой бумаги плохо хранят такие тайны), но никто даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь несчастному ребенку. Как воспитывать дочь, а равно и падчерицу, – это дело отца, и никто не должен в него вмешиваться. Чернильщик целыми сутками пил с клиентами и кредиторами, а потому вся тяжесть его непростой работы ложилась на плечи падчерицы.
Укон следила за маленькой печкой, в которой всю осень и зиму горела красная сосновая древесина и смола. Укон доставала из печки сажу и ссыпала ее в глиняную миску. В сажу нужно было добавлять рыбий клей. Его она тоже делала сама: собирала в порту рыбьи кости, а затем варила их на другой печке. Варево пахло просто отвратительно. Чтобы немножко перебить этот запах, Укон бросала в огонь пионы и цветы сливы, а иногда, если хватало денег, сандаловое дерево. Она смешивала сажу и рыбий клей на большой деревянной доске и растирала получившуюся вязкую пасту до тех пор, пока она не становилась такой же мягкой, как сладкие рисовые лепешки. Затем Укон раскладывала ее по деревянным формочкам – квадратным, круглым и прямоугольным. Однако чернила нельзя было оставлять в этих формочках, иначе они растрескаются, когда будут высыхать. Укон аккуратно вынимала чернила из формочек и перекладывала в большую деревянную коробку, наполненную сырым древесным углем. Здесь чернила сохли очень медленно, в течение многих дней и даже недель. При этом нужно было регулярно менять высыхающий уголь. Когда чернила высыхали, можно было завернуть их в рисовую бумагу и вынести в сарай на заднем дворе дома, в котором они жили. Здесь чернила должны были пролежать не меньше месяца, только после этого Укон наносила на них фирменный знак своего отчима, заворачивала в тонкую бумагу и аккуратно складывала их на полки в магазине. Чернила так въелись в ее руки, что уже невозможно было их отмыть. Точно так же нельзя был ничем вывести отвратительный запах рыбьих костей, которым пропахла не только ее одежда, но и кожа. Вечно пьяный отчим никогда не помогал ей в работе, а только дразнил.
– На такой уродине никто никогда не женится, – сказал он однажды, с отвращением глядя на ее черные руки. – Еще хорошо, если ты не распугаешь всех наших покупателей.
После этого он изо всей силы ударил ее по лицу, так что девушка не устояла на ногах и отлетела в другой конец комнаты, где лежали уже высохшие, но еще не разрезанные блоки чернил.
Я сказала, что никто никогда не пытался хоть как-нибудь облегчить участь Укон, но это лишь половина правды. Эта девушка, жалкая и несчастная, но наделенная добрым и нежным сердцем, нуждалась в любви и жалости так же, как нуждается в солнечном свете увядающий розовый куст. А так как никто не любил и не жалел ее, ей самой приходилось жалеть тех, кто был слабее. Но в округе не было ни одного человека, столь же бедного и несчастного, как она, а потому ее доброта изливалась на другие существа, на тех, кто был еще меньше и голодал чаще, чем она. Она спасала искалеченных сверчков, которых мальчишки ловили и сажали в бамбуковые клетки, а потом, наигравшись, забывали выпустить. Она берегла зернышки риса, чтобы зимой кормить полумертвых от голода и холода воробьев. А еще она втихомолку подкармливала кошку, которая часто появлялась у них на заднем дворе, – маленькую красную кошечку, с пушистым обрубленным хвостиком, похожим на только что распустившийся бутон. Ее, как и других бездомных животных, привлек сюда запах гниющей рыбы, который распространялся от сарая, где Укон сушила чернила. Однако эта кошка была меньше и ласковее всех других бродячих котов – и Укон взяла за правило оставлять для нее рыбьи хвостики и кости, на которых еще оставалось хоть немножко мяса: эти ничтожные клочки, висящие на косточке, как волосы на гребенке, не могли насытить человека, но были желанным лакомством для кошки.
Однажды, когда зимний холодный день уже клонился к концу (а на дворе стоял самый холодный, одиннадцатый месяц, Месяц Морозов), Укон, стараясь чтобы ее никто не заметил, прокралась на задний двор.
– Ах, бедный маленький котеночек, – вполголоса заговорила она и наклонилась, чтобы почесать кошку за ушком. – Бедная, бедная кисонька, красавица Кинква Нэко! Ты совсем замерзла! Вот возьми, у меня, правда, почти ничего сегодня нет, но все-таки...
Она протянула кошке свои черные пальцы, и та благодарно взяла с ее руки крошечный кусочек рыбы.
– Она вообще-то не бездомная!
Укон быстро повернулась на голос и прижалась к тонкой стенке сарая. Она инстинктивно опустила голову, как всегда делала, если к ним в магазин заходил покупатель, и подняла руку, словно пытаясь закрыть лицо от удара, который вот-вот обрушится.
Но, немного приоткрыв глаза и раздвинув пальцы, она увидела совсем не то, чего так боялась, – не своего вечно пьяного отца, а молодого человека в поношенной одежде и стоптанных деревянных сандалиях.
«Поэт», – подумала Укон. Она догадалась об этом по чернильным пятнам на его рукавах и по впалым щекам. Поняв, что бояться нечего, она медленно опустила руку, но осталась стоять на прежнем месте, не обращая внимания на мокрый снег, падавший на голову.
– Это моя кошка, – сухо сказал поэт, а затем, наклонившись и взяв кошку на руки, проворчал: – «Бедный маленький котеночек»! Что ж ты бродишь где попало? Видишь, люди думают, что тебе негде жить.
Он повернул к себе кошачью мордочку и подул в ушки.
– Я зову ее Кури Риаумими, – обратился он к дочери красильщика. – Кури Ри.
– А! – Укон попыталась улыбнуться. – Красиво, Острые Ушки.
Поэт улыбнулся в ответ. Но улыбка исчезла с его лица, когда он разглядел черные руки девушки и ее лицо – красное и воспаленное от постоянных слез, с синяками и кровоподтеками от побоев, а бил ее отчим каждый день.
– Я... Я зашел в магазин и никого там не застал, – объяснил он извиняющимся тоном. – Мне нужно бы купить немного чернил. Но вообще-то я могу зайти и завтра...
– О нет, нет! – вскричала Укон и поспешила обратно внутрь, поэт вошел вслед за ней.
– Мой отец ушел по делам, – соврала она (на самом-то деле он, конечно, пил в соседнем кабаке), – но я могу отпустить вам все, что вы пожелаете.
Она побежала доставать ему чернила. Поэт просил самых дешевых, на лучшее у него просто не было денег. Укон уже снимала чернила с полки, как вдруг остановилась. Она покосилась назад, чтобы проверить, что поэт не следит за ней и что в магазин никто не успел войти. Никого не было, и девочка быстро, стараясь сама не смотреть, что делает, вместо дешевых взяла самые дорогие из всех, что продавал отчим, ярко-красные, пахнущие листьями герани чернила в форме цветка хризантемы. Она завернула их в рисовую бумагу, чтобы поэт не смог сразу разглядеть, какой дорогой подарок она ему делает, и не отказался от него. Затем она поспешила к ожидавшему ее покупателю.
– Пожалуйста, – сказала она и низко поклонилась, протягивая ему сверток.
Когда она подняла глаза на поэта, ее лицо вновь покраснело, но на этот раз не от страха и не от боли, а от смущения: он, взяв завернутые в рисовую бумагу чернила, задумчиво смотрел на нее.
«Она не похожа на Прекрасный Цветок, – думал Га Шо. – От нее пахнет не духами, а гнилой рыбой, ее руки черны, как лапы моей кошки, а кожа у нее такая же красная, как... как шкура Кинква Нэко. Все говорят, старик бьет ее каждый день...»
Но у нее была чудесная улыбка, тихий голос и ласковый взгляд. И она с такой добротой отнеслась к бездомной кошке...
– Спасибо, – сказал он и, может быть, слишком поспешно развернулся и вышел из магазина.
Этой ночью Га Шо вновь писал стихи. Но на этот раз они были посвящены дочери чернильщика. Он не мог, не покривив душой, сравнивать ее с цветами, пусть даже самыми простенькими. Но у японцев написано много стихов, воспевающих кошек, а потому он начал с того, что сравнил дочь чернильщика со своей кошкой. Но спустя некоторое время поэт оставил это сравнение, и его мысли обратились к ее женским достоинствам. Тогда-то он и написал несколько стихотворений, которые (по крайней мере, по его мнению) были ничуть не хуже тех, что он посвящал Прекрасному Цветку. Лучшее из них он несколько раз прочитал вслух для своей кошки, которая сидела рядом с лампой и вылизывала лапки (впрочем, они от этого не становились белее, так же как не становились чище от воды руки Укон).
Взяв лист бумаги, он достал купленные утром чернила и развернул их.
– Ах! – Его глаза расширились от удивления.
В руках он держал чудесную чернильницу в форме хризантемы с красными чернилами. Таких у него не было никогда в жизни. Поэт даже покраснел от смущения и удовольствия. Он украдкой покосился туда, где сидела кошка, словно боясь, что она могла заметить, как он зарделся.
Но кошки уже не было. Поэт, тихо улыбаясь, поставил чернила на чернильный камень и, облизнув кончик собольей кисточки, сел записывать свое стихотворение.
Тем временем Укон, ожидая прихода отца, сидела дома, в одной из задних комнат, где она всегда спала: постель ей заменял убогий соломенный тюфяк. Она не смела лечь до возвращения отчима. Кроме того, девушка была слишком занята мыслями о юном поэте – спать ей не хотелось. Впрочем, Укон не сидела без дела: она следила за огнем в маленьком очаге, обогревавшем весь дом, и заворачивала в бумагу готовые чернила.
Было уже далеко за полночь, когда она услышала спотыкающиеся шаги, за которыми последовал скрип открывающейся двери.
– Отец, – тихо окликнула она и, встав, направилась ко входу, чтобы поприветствовать его.
Он, спотыкаясь, вошел в комнату: одежда разорвана, волосы взлохмачены. Укон подошла к отчиму и подставила свое плечо, чтобы помочь ему устоять на ногах.
– Грязная потаскушка! – взревел он и бросился на падчерицу с кулаками.
Но поскольку он был в стельку пьян и едва понимал, что где находится, пострадала от его удара только стена дома. Укон отбежала в сторону, но пьяный чернильщик не успокоился, и на этот раз девушке не удалось увернуться. Скорчась от боли и заливаясь слезами, Укон упала около очага.
– Ты водишь сюда мужчину, – бормотал он, неуверенно переставляя ноги. – Наша соседка сказала, что видела здесь того лодыря, что живет где-то рядом...
– Это был всего лишь покупатель, о проницательнейший из отцов! – взмолилась Укон. – Ты, наверное, даже помнишь его. Это поэт...
– Поэт! Небось, такой же бездельник, как и ты! А ты просто потаскушка, такая же, какой была твоя мать.
Он продолжал браниться, но при слове «покупатель» его глаза тут же устремились на металлическую коробку, ку да каждый день складывались вырученные деньги. Ом схватил ее и потряс, но, не услышав звона монет, открыл крышку и заглянул внутрь. Ничего. Он поднял перекошенную от гнева физиономию на падчерицу.
«О нет!» – Она в ужасе закрыла лицо руками. Думал лишь о том, как бы порадовать юного поэта, она совершенно забыла о своих обязанностях – не взяла с него денег за купленные чернила!
– Отец, – начала оправдываться она, но было ужо слишком поздно.
Он схватил бедную девочку за волосы и стал бить железной коробкой для денег – по лицу, по плечам, – и так до тех пор, пока она не упала на пол почти без сознания.
– Я найду этого поэта и убью его, – заплетающимся языком пробормотал чернильщик, отбросив в сторону пустую железную коробку. – Помяни мое слово, убью...
Укон хватило сил только на то, чтобы забиться в самый дальний угол. Оттуда она сквозь распухшие веки следила за каждым движением отчима. Он, шатаясь, направился наружу, – видимо, отсыпаться в сарай. Девушке было больно и страшно, но усталость оказалась сильнее боли, сон накатил на нее, как прилив накатывает на грязный пляж, скрывая мусор и грязь, создавая ощущение (по крайней мере, на некоторое время), что все в мире хорошо. Так и Укон уснула глубоким и сладким сном, свернувшись комочком на грязном полу, все еще закрывая рукой избитое лицо, но уже не помня обиды и не чувствуя боли.
Она проснулась оттого, что кто-то тихо-тихо звал по имени:
– Укон... Укон, нужно вставать!
Девушка с трудом подняла голову, но все-таки открыла глаза. Во сне ей показалось, что голос принадлежит тому молодому поэту, что заходил днем в магазин.
Но когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, что перед ней стояла какая-то женщина. Она была значительно старше Укон, в ее черных блестящих волосах кое-где виднелась седина. В какой-то момент Укон даже решила, что это ее мать. Но потом она заметила, что хотя лицо этой женщины напоминало лицо матери, однако у нее были совсем другие глаза, светло-серые, как морская вода, а еще на ней было ярко-красное шелковое кимоно, такого ее мать никогда не носила.
– Ты должна пойти со мной, – спокойно, но очень настойчиво продолжала незнакомка. Укон открыла рот, чтобы что-то спросить, но женщина подняла руку (ее руки были такими же черными, как руки Укон) и отрицательно покачала головой: – Нет, сейчас нет времени на разговоры. Пойдем!
Укон поднялась на ноги. Бушах все еще стоял звон от ударов, полученных от отчима. Ей послышался еще какой-то звук, но у нее не было сил сосредоточиться, чтобы понять, что это такое, а странная гостья все торопила и торопила ее, так что не было и времени разбираться, откуда этот звук доносится.
– Сюда! – прошептала, почти прошипела, женщина и, схватив Укон за руку, буквально вытащила за дверь.
Они побежали по узкой улице. Из-под их деревянных сандалий летели брызги грязи и полурастаявший снег. Они не успели еще далеко отбежать от дома, как сзади послышались взволнованные голоса. А потом вдруг раздался крик:
– Пожар! Горит магазин чернильщика!
Укон испуганно вскрикнула и, остановившись, оглянулась назад. Из-за их дома клубами шел дым. Дуновение ветра донесло до Укон запах горящих сосновых дров.
– Ой! Он, должно быть, положил слишком много поленьев в печку там, в сарае. Я должна вернуться.
– Нет! – На этот раз в голосе женщины звучал приказ. Она еще крепче сжала руку девушки, словно та пыталась вырваться, и, наклонившись близко-близко клипу Укон (девушка даже почувствовала запах рыбы у нее изо рта), прошептала: – Нет! Твоя прежняя жизнь кончилась. Теперь ты должна слушаться меня. Ты идешь за мной и больше не оборачиваешься назад.
Ошеломленная происходящим, Укон послушно отвернулась от горящего дома отчима и покорно последовала за своей вожатой по извилистым улочкам прочь от того места, где ей пришлось столько выстрадать. Все окрестные улицы наполнились звоном гонгов. Люди оповещали друг друга, что в квартале начался пожар. К дому чернильщика уже спешили мужчины с деревянными ведрами, наполненными водой или песком. В этой суматохе мало кто заметил падчерицу чернильщика, которая, с какой-то рыжей кошкой, бежала в противоположном направлении. А впрочем, даже те, кто ее все-таки видел, не только не удивились, но и нисколько не осудили ее за то, что она убежала, бросив отчима на произвол судьбы. Его нечеловеческая жестокость и беспробудное пьянство были всем хорошо известны. Никто не жалел о его смерти, а о пожаре, который действительно начался в сарае, вскоре тоже забыли, так как, хотя дом чернильщика сгорел дотла, ни одно из соседних строений не пострадало.
Девочка, не останавливаясь, бежала за своей странной спутницей, пока они не добрались до узенькой улочки, на которой Укон никогда прежде не бывала.
– Сюда, – сказала женщина и указала на дверь одного из домов. – Здесь ты будешь в безопасности, и никто никогда больше тебя не обидит.
Укон не успела ничего сказать в ответ – ни возразить, ни удивиться. Женщина, сказав это, быстро удалилась. Мгновение спустя сама Укон уже не могла ручаться, существовала ли таинственная незнакомка на самом деле или только привиделась ей. Бедная девочка стояла, вся дрожа, на снегу. Она совершенно не представляла, что же ей делать дальше, не стучаться же в самом деле в чужой дом. На ее глаза уже стали наворачиваться слезы, как вдруг дверь – та самая, которую ей указала странная спутница, – открылась. На пороге, зевая и протирая глаза, стоял – кто бы вы думали? – Га Шо, ее возлюбленный поэт.
– Ой! – Он смотрел на дочь чернильщика и никак не мог поверить своим глазам. Укон опустила глаза от смущения и стыда и уже намеревалась развернуться и уйти, но поэт схватил ее за руку: – Не уходи! Я тебя очень прошу. Входи в дом. Ты же совсем замерзла и... – Его голос оборвался, но он совладал с собственной робостью и, внезапно рассмеявшись, добавил: – И смотри-ка, кого ты привела с собой! Кури-ри, иди сюда, непоседа!
Он наклонился и взял на руки красную кошку, которая, появившись непонятно откуда, ходила у ног девушки и терлась о грязный подол ее кимоно.
– Где же ты была? – Он прижал кошку к груди и обратился к Укон: – Она убежала как раз после того, как я заходил к вам в магазин, и не была дома всю ночь. Но пожалуйста, входите же! – И он отошел в сторону, пропуская девушку внутрь.
Нет, любезный читатель, они не поженились на следующий же день. Местные сплетницы еще долго с возмущением рассказывали друг другу о том, что дочь чернильщика живет теперь в доме поэта. Но прошло время, сплетницы нашли другие, более свежие темы для разговоров, все улеглось. К тому времени, когда Укон и Га Шо поженились, у красной кошки уже были котята.
Та странная женщина, что привела Укон к дверям Га Шо, никогда больше не появлялась в этих местах, но многие годы потомки кошки, которую звали Острые Ушки, приносили удачу своим хозяевам. Все они были как две капли воды похожи на свою мать – с красной шерстью, черными лапками и серыми глазами. Все знают, что такие кошки наделены особой, колдовской силой. Чем еще, как не волшебством, можно объяснить, что Га Шо и Укон встретились при таких странных обстоятельствах и прожили долгую, счастливую жизнь, ни разу не поссорившись. Такие вещи редко случались с бедными людьми в те далекие времена, не чаще они случаются с нами и сегодня.
В средневековой Японии рыжих кошек называли Кинква Нэко, Золотой Цветок. Считалось, что они могут принимать обличье молодых женщин и помогают девушкам, если те попадают в беду.
Было уже почти восемь часов, когда Пейшенс отложила в сторону книгу Офелии и наконец взялась за ту работу, ради которой отказалась от ужина с Томом. Этой ночью она намеревалась проникнуть в дом Джорджа Хедара. Огромное строение в псевдовикторианском стиле стояло на вершине холма, вокруг росли дубы и плакучие ивы. Дом был окружен трехметровым забором, а вход был только один – через огромные чугунные ворота, украшенные сверху витой буквой «X». На воротах была установлена камера – наблюдение велось круглые сутки. Женщина-кошка стояла у ворот, но так, чтобы ее нельзя было заметить. В руках у нее был кнут. Она ласково погладила его ручку и, отступив на шаг, уверенно взмахнула им, словно всю жизнь только этим и занималась.
Одним ударом кнута она повернула камеру в другую сторону. О наблюдателях можно было больше не беспокоиться. Заткнув кнут за пояс так, что его конец тащился по земле, как хвост, она одним прыжком вскочила на трехметровый забор и, спрыгнув вниз, побежала к дому, стараясь держаться в тени деревьев.
Вход в дом был ярко освещен, но больше огней нигде не было, лишь тускло мерцало одно из окон на втором этаже. Прямо под этим окном была сделана шпалера для вьющихся растений. По ней-то Женщина-кошка и забралась наверх, затем она вспрыгнула на подоконник и заглянула внутрь.
– Ага, кабинет Джорджа, – тихонько откомментировала она. – Коготь даю, что это так.
Своим бриллиантовым коготком она вырезала круглое отверстие в стекле, легонько ударила по стеклу, и вырезанный кружочек бесшумно упал внутрь, на ковер. Женщина- кошка просунула внутрь руку, потянулась к щеколде и без труда открыла ее. Теперь уже ничего не стоило распахнуть окно и спрыгнуть в комнату.
Она приземлилась на шикарный белуджский ковер, переливавшийся самыми изысканными оттенками красного, синего и фиолетового. Стены отделаны мореным дубом, на них – резные книжные полки. Мебель в псевдоиспанском стиле, массивные, обитые кожей стулья, такая же оттоманка, письменный стол с дубовой столешницей, легкий запах дорогого одеколона, кубинские сигары, из самых дорогих, тех, что скручивают вручную.
Абсолютно точно, кабинет Джорджа.
Женщина-кошка подскочила к письменному столу и принялась вытаскивать ящик за ящиком. Она переворошила ящик с zip-дисками, внимательно изучая все, что на каждом написано, прежде чем отбросить в сторону.
Ничего.
– Черт! – пробормотала Кошка. – Может быть, внизу...
Она высунула голову в коридор. Но стоило ей это сделать, как из тьмы навстречу вынырнул человек с клюшкой для гольфа. Едва ли кто-нибудь мог сравниться в ловкости с Женщиной-кошкой, но на этот раз она не успела увернуться. Удар пришелся ей прямо по голове. Не издав ни звука, она упала и, скатившись вниз по лестнице, без движения растянулась на полу.
Зажегся свет, и стало видно, кто был этот грозный противник: наверху стояла и, словно мечом, размахивала клюшкой для гольфа Лорел Хедар. Ее воинственная поза явно находилась в противоречии со смятыми после сна волосами и шелковой пижамой. Она осторожно спустилась по лестнице, по-прежнему держа над головой клюшку, чтобы в случае чего суметь защититься. Она подошла к распростертому на полу телу Женщины-кошки и осторожно толкнула ее носком своей домашней туфельки. Кошка не пошевелилась, тогда Лорел наклонилась поближе, чтобы лучше рассмотреть странную ночную гостью.
– Боюсь, ты выбрала не тот дом, – сказала Лорел.
Совершенно неожиданно Женщина-кошка вскочила на ноги и, вырвав из рук Лорел клюшку, отбросила ее в сторону.
– Я бы с удовольствием с тобой поиграла, но у меня совсем нет времени.
Лорел испуганно попятилась, но тем не менее не совсем потеряла присутствия духа.
– Ты та самая кошка. Та, что убила Славицкого.
– Ах, Лорел, душечка! Нельзя же верить всему, что говорят по телевизору.
– Что тебе надо в моем доме?
– Гм, а дома ли хозяин?
Лорел окончательно взяла себя в руки и, поправив растрепанные волосы, ответила:
– С чего ты взяла, что его можно застать дома? И вообще, в этом доме хозяйка я.
– Жаль, очень жаль, что мы не встретились. – Женщина-кошка наклонилась к Лорел и пояснила сладким шепотом: – Я слышала, он любит кошечек.
Лорел встретилась с ней взглядом и стала медленно пятиться назад, поднимаясь вверх по лестнице, но Женщина-кошка не позволила ей этого сделать. Она прыгнула и вцепилась в Лорел всеми когтями. Они обе упали и вместе скатились обратно. Когда они вновь оказались внизу, стало понятно, что Кошки все-таки одержала победу, хотя торжество далось ей нелегко. Она, с трудом переводя дух, сидела на груди у Лорел и не давала ей пошевелиться.
– Если у тебя какие-нибудь проблемы с моим мужем, то, может, мы могли бы их об судить? – взмолилась Лорел. – С глазу на глаз. Как женщина с женщиной?
– Это было бы забавно! – зло засмеялась Женщина-кошка. – Можно было бы пойти и дальше: делать друг другу прически и говорить о мальчиках.
– Или... – сказала Лорел и, внезапно выгнув спину, сбросила с себя Кошку и вскочила на ноги. – Ну конечно, мы можем вместе ходить по ресторанам и к косметологу – все, что тебе взбредет в голову.
– Я хочу поговорить с твоим мужем, – сказала Женщина-кошка и поднялась на ноги. – Как кошка с мужчиной. Если он все-таки однажды забредет домой, то передай ему, что я знаю все про «Бью-лайн».
Лорел замерла как вкопанная.
– Про «Бью-лайн»? Что?
– «Бью-лайн» – эта такая зараза в баночке. Не чисти никогда этим свою раковину: развалится.
– Ерунда. Я уже много лет пользуюсь этим кремом.
– Вредная привычка. Постарайся бросить, – сказала Женщина-кошка, любуясь своими коготками. – Впрочем, смотри. Это твое дело, тебе же будет хуже. Потому что кто бы ни убил Славицкого, сделал он это, чтобы сохранить в тайне смертельные свойства «Бью-лайн». И Славицкий был далеко не первой жертвой.
Не трудно было заметить, что это известие потрясло Лорел, но она постаралась скрыть это от проницательных глаз своей гостьи.
– Так ты хочешь сказать, что мой муж… что мой муж – убийца?
– Нет, я хочу, чтобы ты сказала мне, где я могу его найти. И тогда я пойду и сама его спрошу, убийца он или нет.
Лорел задумчиво, словно решаясь на что-то, смотрела на нее. Наконец она сказала:
– Конечно, я должна бы возмущаться, доказывать его невиновность, утверждать, что он не способен на такие поступки...
Женщина-кошка прищурила свои зеленые глаза. Она вдруг ясно, будто наяву, увидела, как поток сточных вод выбрасывает тело Пейшенс прямо в бушующую реку, но ни чего не возразила на слова Лорел, ожидая, что же та скажет дальше. А сказала она вот что:
– Да, должна бы... Но правда заключается в том, что этот человек способен на все.
Ее голос сорвался. Медленно, но решительно она подошла к столику, заваленному вскрытыми и все еще запечатанными конвертами, долго копалась в ворохе бумаг, но наконец нашла то, что хотела. Она повернулась и протянула Женщине-кошке приглашение, отпечатанное на бирюзовой глянцевой бумаге.
ГИДРОПОЛИС:
Водные фантазии
Премьера
Лунный цирк
Женщина-кошка посмотрела на приглашение и взяла его. Их глаза снова встретились, но на этот раз они уже были заодно, казалось, что две женщины поняли и признали друг друга.
– Спасибо, – сказала Женщина-кошка.
Лорел только кивнула. Она опустила глаза, словно собираясь с силами, а затем решительно посмотрела на свою собеседницу:
– Если все это правда, то я не хочу принимать участия в этом грязном деле. Я правда хочу помочь. Как тебя найти, если что-нибудь станет известно?
Женщина-кошка прочитала адрес на пригласительном билете. Самый крупный концертный зал города, там всегда выступали все знаменитости. Она задумалась, но не надолго.
– Меня нет в телефонных справочниках, – сказала она и взяла со стола сотовый телефон Лорел. – Звони мне на трубку, я у тебя ее одолжу.
Она развернулась и направилась к двери. Только открыв ее, Женщина-кошка остановилась и оглянулась на Лорел, такую маленькую, хрупкую и беззащитную, остающуюся в полном одиночестве в этом огромном доме.
– Побереги себя, Лорел, – тихо сказала она. – Не у всех же девять жизней. Прости, я знаю, что мои советы совершенно бесполезны.
Лорел, едва слушая ее, сокрушенно покачала головой:
– Я жила только для него.
– Самое время начать жить для себя, – сказала Женщина-кошка и скрылась.
– Что мы будем смотреть, Джордж? – жеманно протянула Дрина, глядя с глуповатой улыбкой на толпу охранников и папарацци в фойе развлекательного центра, – Опять какой-нибудь бенефис?
– Поменьше думай о том, что будешь смотреть, – откликнулся Джордж. Он улыбнулся холодной привычной улыбкой. Когда отсверкали вспышки фотоаппаратов, он взял Дрину за руку. – И побольше думай о том, что на тебя смотрят.
Дрина захихикала и прошла вместе с Джорджем в здание театра.
Всего в нескольких метрах от них туда же, но гораздо более скрытно, пробиралась Женщина-кошка. Она кралась сквозь кусты в поисках какой-нибудь лазейки и в конце концов обнаружила двухэтажный застекленный портик, вдоль стены которого росли фикусы. Она взобралась наверх и перепрыгнула на балкон второго этажа, используя деревья вместо трамплина.
– Похоже, что люди совсем перестали запирать двери... – пробормотала она, проскальзывая внутрь.
Однако ей не удалось сделать это так незаметно, как она надеялась. Снизу за всем этим зрелищем наблюдал полицейский. Он был настолько изумлен, что схватился за свою рацию только после исчезновения Женщины-кошки.
– Ни за что на свете не поверил бы! – прошептал он и со всех ног бросился внутрь.
Женщина-кошка пробиралась по широкому коридору, застеленному красным ковром. У подножия главной лестницы слонялись охранники.
«Тут никаких шансов», – подумала она и даже оскалилась от досады. Пригибаясь, она побежала к узкому коридору, перегороженному бархатной веревкой. На одном из медных столбиков висела табличка: ЛОЖИ.
Она проскользнула мимо этой таблички и направилась к ближайшей двери, потихоньку открыла ее, прокралась внутрь и замерла на месте.
Шикарная ложа: вся в бархате и золотых кисточках. Пожилая супружеская пара – оба в строгих костюмах и бриллиантах (их стоимости вполне хватило бы, чтобы поднять экономику какой-нибудь отсталой страны) – сидела неподвижно и зачарованно смотрела на сцену.
Женщину-кошку тоже на несколько мгновений заворожило это вулканическое извержение света, цвета и звука. Аквамариновые и небесно-голубые декорации создавали иллюзию морской воды. Эта иллюзия еще больше усиливалась при взгляде на гигантских экзотических рыб, покачивавшихся над сценой, – рыбы-клоуны, рыбы-попугаи, рыбы- ангелы, светящиеся электрические угри и ультрамариновые осьминоги. Наверху были натянуты канаты и подвешены трапеции, и полуголые акробаты мелькали туда-сюда – то взлетая вверх, то падая вниз. Зал то задерживал дыхание, то разражался аплодисментами. За сценой работали мощные вентиляторы, поставленные так, что широкие полосы изумрудной, желтовато-зеленой и темно-синей ткани развевались и трепетали в струях воздуха.
Женщина-кошка зажмурила глаза и с неохотой оторвалась от этого чарующего видения. Она дождалась, пока музыка достигнет максимальной громкости, и подошла поближе к краю ложи, встав за спиной у пожилых супругов. Она долго рассматривала зал и, наконец, нашла то, что искала, – Джорджа Хедара и Дрину. Они сидели в президентской ложе. Тяжелые бархатные портьеры свисали по обеим ее сторонам. Внимание Джорджа было полностью поглощено представлением. Скучающая Дрина прислонилась к его плечу.
– Думаю, мы просто зря теряем время... – начала было она.
– Перестань! – резко оборвал ее Джордж. – И вообще запомни:
Дрина резко встала и вышла из ложи. Джордж покачал головой и снова повернулся к сцене.
«М-да. Бедняга, наверное, не привык обходиться без женщины дольше пяти секунд, – подумала Женщина-кошка. – Надо бы что-то предпринять...»
Она подошла к краю ложи, не обращая внимания на удивленные возгласы пожилой пары.
– Это входит в представление? – неуверенно спросил мужчина свою жену.
– Не надо аплодисментов, – откликнулась Кошка, взбираясь на золоченый лепной бортик ложи. Она вскарабкалась, уцепившись за фриз, который тянулся вокруг всего потолка. Украшения из дерева и штукатурки, к счастью, держались на стальных балках. Она забралась на фриз и, находясь в считанных сантиметрах от потолка, поползла к сцене.
Президентская ложа теперь была прямо напротив нее, на противоположной стороне зала.
«Будем надеяться, что наверху достаточно темно, – подумала она и с сомнением покосилась вниз, на великолепное представление. – В темноте все кошки серы, так, что ли?»
Она сделала глубокий вдох и двинулась дальше. Прямо под ней прыгали с одного каната на другой акробаты. Звук стал нарастать, сверкающие тропические рыбы медленно поползли вверх, к потолку. Когда Женщина-кошка посмотрела в зал, она заметила, что кое-кто из зрителей в первом ряду показывает на нее и улыбается.
«Они думают, что я – часть представления! – подумала она. – Кошка ловит рыбок и аквариуме. Нет, моя добыча будет покрупнее». Она перевела взгляд и увидела билетера, который в недоумении уставился на нее.
Ой-ой-ой...
Билетер повернулся и бросился к выходу. Женщина-кошка нахмурилась: «Сейчас не до игр. Придется поторопиться!»
Она добралась до конца сцены. Прямо перед пей в мягком кресле сидел и зевал Джордж Хедар. Женщина-кошка сжалась в комок, прыгнула и приземлилась в пустое кресло рядом с ним.
– Как раз вовремя! – прошептала она. – Мне очень нравится.
– Что за?..
– Как тебе нравятся мои коготочки? – злобно усмехнулась Кошка, приподняв свою лапу с алмазными когтями. – Я недавно сделала маникюр.
Она полоснула его по щеке. Хедар вскрикнул, закрыв лицо руками, но его голос потонул в шуме музыки. Он выбрался из кресла и, спотыкаясь, бросился к выходу, но Кошка добралась туда раньше. Забаррикадировав дверь креслом, она двинулась к Хедару:
– Ну что, мой нехороший? Можно взять кошечку с улицы, но взять ее себе в сообщники не так-то просто. А знаешь, красный цвет тебе идет. – Наклонив голову, она посмотрела на кровь, которая капала с его щеки на белоснежную рубашку. – Может, добавить еще?
– Убери от меня свои лапы сейчас же...
Она схватила его и, прижав к стене, задернула бархатную портьеру.
– Не надо, пожалуйста... – взмолился Джордж.
– Я все о тебе знаю, – сказала Кошка обманчиво спокойным голосом. – Я знаю, что ты хладнокровный убийца. Я знаю, что ты собираешься отравить миллионы несчастных женщин ради своей выгоды...
–
– Я знаю все про «Бью-лайн». Я знаю, что это яд и что ты это скрываешь. И моя крошка Пейшенс тоже знала. Из-за этого ты ее и убил.
Дверь задрожала от ударов. Женщина-кошка повернула голову, прислушиваясь к крикам снаружи, в холле. Джордж издал какой-то сдавленный звук, потом с трудом выговорил:
– Как?! Я
Она схватила его за шею, впиваясь когтями в кожу, и совсем тихо прошептала:
– Как печально, правда? Эта ложь – последнее, что ты скажешь. Ну что ж...
Дверь с грохотом распахнулась. В ложу ворвались полицейские с револьверами в руках. Зашипев от досады, Кошка отшвырнула Джорджа, вскочила на бортик и замерла.
Внизу, в партере, по проходам к сцене бежали полицейские. Все они были вооружены. Женщина-кошка оглянулась назад.
«Остается один выход...»
Она прыгнула к сцене и ухватилась за трапецию. Артисты Лунного цирка на мгновение пришли в замешательство, но тут же продолжили свое представление как ни в чем не бывало. Черная фигура перескочила с трапеции на акробата, висящего на канате. Она приземлилась ему на спину и тут же, под оглушительные аплодисменты зрителей, взлетела под потолок и уцепилась за балку.
«Ха! Может, мне стоит сменить профессию?»
Женщина-кошка перепрыгивала с одного каната на другой, перерезая их, и мешки с песком – грузы, висевшие на их концах, – падали на головы полицейским, толпившимся внизу. Она пробралась выше, к железным решетчатым переходам высоко над сценой, запрыгнула на узкий мостик и бросилась бежать.
–
Услышав знакомый голос, она словно приросла к полу. Всего в двух шагах от нее Том Лоун взбирался по веревочной лестнице. Его револьвер был направлен на нее, и с первого взгляда было понятно: прицел верный.
– Спускайся вниз.
Женщина-кошка равнодушно посмотрели на него своими зелеными глазами:
– Ты ничего не знаешь о кошках. Мы приходим, когда нам самим захочется, а не когда позовут.
Том вскарабкался наверх. Он медленно приближался к ней, неуверенно ступая по узким перекладинам. Внизу прожектора заливали сцену ослепительным светом, но здесь было почти темно.
– Ты арестована... – он шагнул к ней. Доска под ним заскрипела и надломилась. Том покачнулся, теряя равновесие, но прежде, чем он успел упасть, Кошка прыгнула к нему, схватила его за правую руку и помогла удержаться.
Он изумленно уставился на нее; она посмотрела ему прямо в лицо. Затем вырвала револьвер из его руки и швырнула в темноту; схватила его за галстук и притянула к себе, медленно, но властно.
Кошка поцеловала Тома, оставив на его щеке ярко-красный отпечаток, потом повернулась и бросилась прочь, легко ступая по узкому железному переходу. Том на несколько секунд замер в недоумении, но затем продолжил погоню, осторожно переступая и глядя под ноги, пока не добрался до конца.
Высоко над сценой находилась металлическая платформа. Женщина-кошка стояла н одном углу, Том – в другом. Она перевела взгляд с Тома на сцену. Там, целясь в нее, ждали полицейские.
Она попала в ловушку.
Том двигался к ней, все еще осторожно, по теперь он уже был уверен, что ей некуда деться. Он вытащил из кармана наручники. Женщина-кошка прищурилась:
– Вот как! Ты не собираешься сначала пригласить меня в ресторан?
– Тебя накормят в камере.
Том кинулся к ней. Она увернулась и подставила ему подножку. Но он быстро пришел в себя, перевернулся на бок и с силой ударил ее в живот. Женщина-кошка вскрикнула от боли.
– Кое-кто играет не по правилам, – прошипела она. Том снова бросился на нее, но она подпрыгнула, схватилась за электрический провод, висевший над головой, и раскачалась на нем, как на качелях. Том, промахнувшись, по инерции вылетел на край платформы. Еще секунда, и он упадет, потому что ухватиться не за что. Женщина-кошка извернулась и перехватила провод так, чтобы он, как маятник, качнулся обратно. В полете она обхватила шею Тома ногами, удержав его от падения, и перетащила обратно, к центру платформы. Он схватил ее за ноги, пытаясь сдернуть вниз... и оборвал провод. Посыпались искры.
Огни на сцене погасли, начались крики и неразбериха. Женщина-кошка и Том с грохотом рухнули на платформу. Зашипев, Кошка поймала провод в воздухе.
– Осторожней! – закричал Том. – Если эта штука коснется металла, мы оба сгорим!
Женщина-кошка подняла искрящийся провод над головой, как факел, наклонилась к Тому и прошептала ему на ухо:
– Я чувствовала, что между нами пробежала искра.
Затем повернулась и отбросила провод в сторону, он повис, продолжая искрить, но ничего не касаясь. Том воспользовался этим мгновением, чтобы схватить ее и надеть наручник на ее запястье. Другой браслет он надел на свою руку. Теперь Кошка никуда не убежит. Он повалил ее на металлический пол, свободной рукой пытаясь сорвать маску.
Женщина-кошка оттолкнула его и прижала к полу:
– Ну пожалуйста, это ведь наше первое свидание!
– Да неужели? – Том холодно улыбнулся, притворяясь, что вступает в игру. – Не надо тешить себя пустыми надеждами, дорогая. Мое сердце занято.
Кошка насмешливо улыбнулась в ответ.
– В самом деле? – спросила она, поддразнивая его. – И она о нас знает?
– Здесь нет никакого «мы». Просто полицейский и дикая кошка, которую он пытается поймать.
– А эта девушка, она такое же совер-р-р-шенство, как я? – промурлыкала Кошка.
– Она совсем на тебя не похожа.
Он попытался оторвать Кошку от себя, но она крепко сжимала его в объятиях.
Женщина-кошка опять улыбнулась и еще помурлыкала, а потом сжала пальцы и одним плавным, изящным движением высвободила руку. Потом она, ударив Тома ногой, отбросила его и вскочила.
Грохот шагов заставил ее оглядеться по сторонам: полицейские взобрались наверх и отрезали ей все пути к отступлению.
Она попятилась, прыгнула, схватилась за провод, все еще свисавший с потолка, и стала осторожно спускаться вниз.
Стоило ей спрыгнуть на пол, как ее окружили полицейские.
– Десятки револьвер-р-ров на одну маленькую киску!
Она продолжала сжимать в руке провод, напоминавший бенгальский огонь. Полицийские беспокойно переглянулись и расступились, когда она неожиданно вырвалась из окружения и, сжимая провод в руке, метнулась к стене.
– А ну-ка! – Кошка многозначительно посмотрела на рубильник недалеко от нее. – Кто умеет видеть в темноте, поднимите руки!
Она огляделась, изящно подняла лапку в черной перчатке и с размаху бросила провод прямо в рубильник:
– Ой!
Ослепительная вспышка и громкий треск, похожий на удар грома. Дождем посыпались искры, и театр погрузился в полную темноту. В зале раздались вопли перепутанных зрителей (акробаты уже давно исчезли) и брань полицейских, пытавшихся на ощупь найти выход со сцены. Женщина-кошка сделала несколько осторожных шагов к двери, и на прощание отвесила издевательский поклон.
– Благодарю вас, дамы и господа, – скачала она, – мне очень понравился этот спектакль.
Потом повернулась и выскользнула наружу.
О сердце тигра в женской оболочке!
– Это катастрофа! Это просто катастрофа!
Джордж Хедар бегал взад-вперед по своему кабинету, сбрасывая с полок коробки и что-то лихорадочно в них разыскивая. Его лицо было забинтовано, и он неловко прижимал мобильник к белой марлевой повязке.
– Нет, ты не понимаешь, это же может погубить нас! – кричал он. – Откуда она вообще могла об этом узнать? Кто она такая и что...
– У тебя неприятности? – спросила Лорел.
Он замолк на полуслове, поднял глаза и увидел, что в дверях, скрестив руки на груди, стоит его жена. Он отключил телефон, отложил его в сторону и укоризненно посмотрел на нее.
Лорел глядела на него с невозмутимым спокойствием.
– Все в порядке, дорогой, – сказала она, – не расстраивайся.
– Ты ничего не понимаешь! Мы на волосок от полного краха! И все, что ты мне можешь посоветовать, – это «не расстраиваться»?
– Нет.
Лорел подошла к нему так близко, что их лица оказались совсем рядом.
– Я могу посоветовать тебе перестать увлекаться автозагаром, не делать вид, будто Виагра – это витамин, не ухлестывать за девушками, которые появились на свет уже после изобретения сотовых телефонов, и,
Джордж побелел как полотно. Он отступил на шаг и с размаху ударил жену по щеке.
Лорел даже не вздрогнула. Она стояла неподвижно и спокойно, а вот ее муж отшатнулся, вскрикнув от боли и ужаса: когда он дал ей пощечину, его пальцы коснулись отнюдь не теплой и мягкой кожи. Ему показалось, что он изо всех сил ударил рукой по гранитной плите. Он сморщился, схватившись за ушибленную руку, и уставился на свою жену так, точно видел ее первый раз в жизни.
Лорел смотрела на него не мигая, бесстрастным и невидящим взглядом. В каком-то смысле она действительно его не видела: мужчина, стоявший перед ней, пересек некую черту, и Лорел не собиралась следовать за ним.
Не сказав ни слова, она повернулась и вышла.
На следующий день Пейшенс проснулась поздно. Она зевнула, перевернулась на другой бок и сбросила одеяло.
«Еще рано!» – подумала она, хотя часы по называли уже почти четыре. Она протерла глаза и посмотрела вниз, на книгу Офелии, лежавшую на полу возле кровати.
– М-м-м-м... Ну, еще хоть одну историю, – пробормотала она и подняла книгу с пола. – Если я когда-нибудь еще увижу Офелию, нам с ней будет, о чем поговорить... не только о Женщинах-кошках.
Пейшенс открыла книгу и снова погрузилась в чтение.
Эта история произошла в Сундарбане, в Стране Прекрасных Деревьев – деревьев
Но люди с опаской ступают по Затопленным Землям, потому что как раз в этих местах обитают тигры. Именно там живет Бонобиби, богиня-тигрица, хранительница леса, покровительница детей и всех тех, кто слаб и беззащитен. А в этом прекрасном, но опасном краю беззащитными бывают не только дети, но и женщины, чьи голоса и жизни бывают порой так же беззвучны, как крики жертв тигра. Ведь всем на свете известно, что никто и никогда не слышал, как тигр бросается на добычу: он пожирает даже голоса своих жертв, так что они не оставляют в мире никакого следа, ни капли крови, ни отзвука в солоноватом морском воздухе.
И потому судьбы женщин в Затопленных Землях окутаны не меньшей тайной, чем то место, где Бонобиби опускает свою рыжую голову на лапы и засыпает.
В те далекие дни на островке в Затопленных Землях жила пожилая вдова по имени Мидити. Я буду называть ее так, хотя вообще-то, читая древние предания тех времен и той страны, вы редко сможете встретить женское имя; женщина – это всегда просто Вдова, или Невеста, или Дочь, или Мать. Ее никогда не называют по имени, но я хочу, чтобы это имя вы знали: Мидити.
Мидити не была старухой в нашем понимании, она лишь несколько лет как вышла из того возраста, когда женщина еще может родить ребенка, но в Затопленных Землях ее считали очень старой. Люди говорили, что над ней тяготеет проклятие, потому что, хотя она вполне удачно вышла замуж за рыбака и любила своего мужа не меньше, чем он ее, Мидити не родила ему детей. У нее не было даже дочери, которую она могла бы выдать замуж, и муж которой давал бы ей иногда несколько каури, чтобы купить пряностей и масла.
Муж самой Мидити, увы, погиб несколько лет назад. Он рыбачил в море на своей маленькой, легкой лодочке, и гигантский крокодил, по меньшей мере, раза в три больше крохотного суденышка, перевернул его и проглотил несчастного рыболова. Те, кто это видел, говори ли, что крокодил был чудовищных размеров и что, должно быть, это был сам Шибер Кума, крокодил бога Вишну; но для несчастного рыбака уже не важно было, кто его сожрал. Он был мертв, а его безутешной вдове остался только маленький домик, больше напоминавший хижину, и обломки его лодки, выброшенной на берег. Эти обломки она использовала для починки дома; она починила разорванную рыболовную сеть, которую подобрала на илистом берегу, – по крайней мере, теперь можно было ловить
Но поскольку она была вдовой, и к тому же бедной, никто не испытывал к ней никаких чувств, кроме жалости. Впрочем, люди напрасно жалели Мидити: хотя она и была бедна, но зато она знала, в каких местах лучше всего ловить рыбу и закидывать сети на креветок, как отыскать мед в дупле дерева, где под затопленными корнями прячутся крабы и моллюски. Она знала, от каких деревьев нужно держаться подальше, потому что в их ветвях гнездятся гадюки и другие ядовитые змеи, и знала, что нужно натирать веки листьями тамаринда, чтобы микроскопические мушки не откладывали там яиц, из которых через пятнадцать лет выведутся личинки и ослепят неразумного.
А самое главное, она никогда не забывала оставлять приношения для Бонобиби, хранительницы леса, и для Дакшинерои, ужасного Отца Всех Тигров, который, правда, жил в относительном согласии с Бонобиби, но это не всегда распространялось на Ее почитателей.
Однажды вечером Мидити сидела перед своим крошечным домиком и жарила голову большого руи, которого она поймала этим утром в пресном озерце неподалеку. Аромат жареной рыбы и горячего масла заставлял ее поминутно сглатывать слюну. Переворачивая рыбу на старой сковородке, она наблюдала, как вечерние сумерки наползают на поляну, где стоял ее дом, как сгущаются темно-лиловые тени под пологом мангровых деревьев и сундари. В лесу раздавались крики зимородков; на болоте устраивались на ночь цапли, похожие в сумерках на огромных насекомых. Этим вечером птицы никак не находили себе покоя: они взлетали на ветви деревьев, сидели там, широко раскинув крылья, но вместо того, чтобы сложить крылья и заснуть, они через несколько минут снова срывались с места и начинали кружить между деревьями, издавая раздраженные крики.
– Мидити! Мидити!
Вдова повернулась, удивленная. Вдоль берега бежала одна из ее соседок, молодая женщина по имени Нритока. Муж Нритоки часто ловил рыбу с мужем Мидити и после его смерти был добр к бедной вдове, помогал ей чинить дом и иногда давал своей жене риса и масла, чтобы та отнесла Мидити. Когда Нритока потеряла первого ребенка – он родился намного раньше срока, – Мидити дала ей целебных трав, чтобы остановить кровотечение, а потом – других, которые помогли ей благополучно родить сына. Сейчас этому мальчику было шесть лет, он был стройным и резвым, как молодой олень; и хотя кое-кто в Затопленных Землях называл Мидити колдуньей за ее удачу, но Нритока была не из этих людей.
– Что с тобой, дитя мое? Твой мальчик заболел? – Мидити, нахмурившись, встала и вытерла руки о сари. – Или...
Слово застряло у нее в горле. Она не могла заставить себя назвать по имени крокодила бога Вишну.
– Нет! – Нритока, тяжело дыша (быстро бегать она не привыкла), упала на бревно возле костра, служившее Мидити скамейкой. Она была красива: пухленькая, с румяными щеками, блестящими от масла.
– Хуже того – крокодил в человеческом обличье! Алварский магараджа собрался на охоту, – продолжала она.
– Алварский магараджа... – У Мидити похолодели руки. Она покачала головой и присела на бревно рядом с Нритокой, которая грела руки над тлеющими углями костра. – Он будет здесь?
– Я не знаю. Но вчера из Деревни Вдов прибежал гонец, мальчишка, и сказал, что два дня назад слуги магараджи пришли туда и уволокли его бабушку, сказав, что их господин скоро будет охотиться.
Мидити сглотнула слюну, ощущая во рту горьковатый привкус. Магараджа Алвара был человеком такой баснословной жестокости, что одно только упоминание его имени обращало в бегство самых сильных и храбрых воинов. Его дворец был переполнен охотничьими трофеями, которые он собрал за десятки лет, – там стояли чучела редких носорогов, слонов, оленей, леопардов, вепрей и котов-рыболовов, которых, по слухам, уже почти не осталось в Затопленных Землях.
Но больше, чем любой другой добычи, сердце магараджи жаждало... тигров. Рассказывали, что целый флигель его огромного дворца устлан, как коврами, шкурами тигров, что из каждого окна там смотрит рубиновыми глазами голова тигра, что домашние туфли правителя украшены тигриными клыками и что он спит с тигрицей, которую он взял маленьким котенком и вырастил, вскормив человеческим молоком и кровью. Мидити никогда особенно не прислушивалась к этим россказням, потому что дворец магараджи находился за много миль от ее родных мест.
Однако среди прочего об этом ужасном человеке рассказывали нечто такое, в реальности чего не приходилось сомневаться. Всем хорошо известно, что самые яростные, самые огромные, самые могучие и коварные тигры на свете обитают в Затопленных Землях. Это тигры-людоеды; человеческая плоть для них такое же лакомство, как для детей конфеты. Говорят, что соленая вода дельты наполняет их безумием, но почему же тогда люди, живущие в этой стране, не сходят с ума? Наверное, дело в том, что Затопленные Земли – это королевство Дакшинерои, Тигра-Демона, и что в жилах его сыновей и дочерей, подобно смоляному факелу, пылает его кровь.
Как бы то ни было, тигр из Затопленных Земель был самой желанной добычей для магараджи. Пусть уже весь его тронный зал был убран их шкурами, пусть он носил корону, сделанную из их черепов: магарадже Алвара этого было мало, и он продолжал охотиться за тиграми в Сундарбане.
Вот как он это делал.
В самый холодный час перед рассветом, в тот час, когда можно увидеть, как капельки росы скользят по травинкам, точно крошечные улитки, когда можно услышать, как шевелятся крабы между корнями мангровых деревьев, слуги магараджи вытаскивали на поляну в Прекрасном Лесу пожилую вдову или ребенка. Там они привязывали бедную жертву к деревянному столбу, оставляли ее (почти всегда это была женщина или девочка) и возвращались в лагерь, чтобы смазать ружье магараджи и приготовить ему утренний чай. Девушки сколько угодно могли кричать и бредить, старухи – умолять о пощаде, дети – плакать... Жестокому магарадже это было безразлично.
Безразлично это было и тигру, который неслышно, как капля росы, скользил между стволами деревьев и по высокой траве. Когда он бросался на свою добычу, никто не слышал ее предсмертных криков, потому что тигр пожирал голос жертвы, едва успевший сорваться с ее губ. Огромной тяжелой лапой он ломал ей шею, потом впивался зубами...
И в этот момент раздавался выстрел!
Залп из ружья магараджи разрывал предрассветную тишину, потревоженные орлы и мелкие птицы принимались описывать круги в бледно-лиловом небе. Тигр падал на землю рядом со своей растерзанной жертвой. Слуги и фотографы бросались укладывать трофей под какое-нибудь живописное дерево, чтобы сделать еще один снимок магараджи на охоте. Потом жестокий правитель возвращался к прерванному завтраку, а шакалы и стервятники могли вволю попировать у трупа несчастной женщины.
Теперь вы понимаете, наверное, почему вдову встревожили слова Нритоки. Чтобы приманивать тигров, магараджа в последние годы взял обычай похищать женщин из Деревни Вдов – женщин, не имевших сыновей, которые могли бы спрятать их или защитить, вдов, чьи дети были еще слишком малы, чтобы ловить рыбу, искать в лесу мед или собирать хворост для очага.
– Но ведь я живу не в Деревне Вдов, – сказала Мидити и потянулась к сковородке, чтобы снять с нее
Она положила рыбью голову на деревянную тарелку и предложила Нритоке попробовать. Молодая женщина покачала головой, но запах был слишком соблазнительным, и она отщипнула кусочек белого мяса и поднесла к своим алым губам.
– Я знаю, Мидити, – сказала она, жуя рыбу, – магараджа охотился сегодня утром. Сквозь сон я слышала крики бедной женщины...
Притока содрогнулась. Она протянула руку за следующим кусочком
– Должно быть, та женщина была очень сильная! Она дала отпор тигру и даже обратила его в бегство раньше, чем магараджа смог застрелить его. В гневе он вместо тигра застрелил ее, но слуги сказали ему, что тигры Затопленных Земель не станут есть мертвечину – они питаются только тем, что сами поймают. Он сейчас здесь и хочет охотиться, этой же ночью. Ему нужна новая приманка, а Деревня Вдов слишком далеко...
Голос Нритоки оборвался.
– Я просила мужа дать тебе укрытие, но он слишком боится магараджи, ведь его все боятся. Мы бедные люди, такие же, как и ты, Мидити, у нас дети... – Она запнулась, но договорила: – Кое-кто считает, что и лучше будет, если он заберет тебя, потому что ты колдунья. Но я в это не верю. Поэтому я пришла предупредить тебя.
Нритока тревожно оглянулась назад.
– Мне надо возвращаться. Мой муж знает, что я пошла к тебе, но если об этом узнает кто-нибудь еще, то нам обоим не поздоровится. Ты должна бежать, Мидити, пока люди магараджи не добрались до тебя!
Нритока схватила Мидити за руки и склонилась, так что их головы соприкоснулись.
– Спасибо, – сказала Мидити, а молодая женщина вскочила и бросилась обратно к лесу. Мидити продолжала сидеть, уставившись на рыбью голову на деревянной тарелке.
«Бежать! – подумала она. – Для того чтобы ускользнуть от охотников магараджи, надо иметь крылья!»
Несколько минут она сидела в раздумье, доедая
Что взять с собой? Она окинула взглядом то немногое, что у нее было: свадебное сари, маленький ножик, горсть сушеных креветок. Она взяла креветки, ножик и огниво и уже отворила дверь, собираясь выйти, когда ее взгляд упал на маленький бронзовый талисман – изображение глаза, в который вместо зрачка был вставлен клык тигра. Этот талисман, посвященный Бонобиби, должен был служить защитой от Дакшинерои. Муж Мидити не надел его, отправляясь в море в тот день, когда его проглотил крокодил, но, правда, разве мог бы этот талисман спасти от крокодила?
Мидити схватила его, спрятала в складках сари и поспешно выбежала из дома.
Снаружи уже заметно стемнело. Мидити посмотрела на луну – сияющий полумесяц, похожий на тигриный клык, висел низко над горизонтом. Наверху, в густых кронах Прекрасного Леса, возились птицы, устраиваясь на ночь, но они явно были встревожены: что-то двигалось под деревьями сундари.
И в самом деле. Глаза Мидити расширились от страха, когда она услышала треск сухих веток под ногами и приглушенные проклятия тех, кто продирался сквозь мангровые заросли совсем уже недалеко от края поляны. Без малейшего звука вдова повернулась и исчезла среди деревьев, росших на берегу.
– Проклятье! Она сбежала!
Голоса за ее спиной стали громче. Несколько человек выламывали дверь ее хижины, но Мидити не остановилась и не стала считать, сколько слуг магараджа отправил за ней. Она мчалась, перепуганная, с колотящимся сердцем, сквозь мангровую чащу. Она знала здесь все тропинки, извивавшиеся между высоких стволов деревьев, знала, где болотистая земля могла предательски расступиться под ногой, знала, где могли лежать, наполовину зарывшись в ил, дремлющие крокодилы и где неожиданно возникал из чащи леса один из крошечных притоков священного Ганга.
Но она никогда в жизни не осмеливалась войти в лес ночью. Она бежала сквозь чащу, лианы хлестали ее по лицу, какие-то неведомые твари шуршали, скользили и проползали под ногами, но она ни разу не вскрикнула. Ее сари цеплялось за шершавые стволы деревьев, ее босые ноги спотыкались о камни и огромные искривленные корни мангров. В какой-то момент она чуть не лишилась чувств, потому что из чащи на нее вдруг уставились два горящих красных глаза; но это оказалась всего-навсего макака, которая ухмыльнулась, глядя на Мидити, и прыгнула в переплетенные ветви деревьев.
«Сюда! Да нет же, идиот, ты что, не видишь?»
Мидити заплакала от изнеможения и ужаса, когда за ее спиной влажная земля задрожала под ногами преследователей, а впереди, прямо перед собой, она увидела мелькающие огоньки, хотя в том месте не могло быть никакого света.
«Лагерь магараджи! – в отчаянии догадалась она. – Его палатки...»
Она остановилась, развернулась и побежала в другом направлении, прочь от огней. В темноте перед ней что-то двигалось: еще более непроницаемая темнота, перед которой, как перед невидимой волной циклона, сгибались ветви деревьев. Визжали перепуганные макаки; пыль и сухие листья летели Мидити в лицо. Она зацепилась ногой за корень и упала с глухим криком, растянувшись во весь рост на земле. Падая, она бессознательно нащупала в складках шелка на груди талисман и крепко сжала в руке.
– Матерь Бонобиби, – прошептала она, чувствуя, как ее глаза наполняются слезами. – Мать моя, Бонобиби, помоги мне...
Непроницаемая тьма перед ее глазами расступилась. Мидити взглянула вперед, моргая от неожиданного света.
Перед ней стоял тигр, такой огромный и ужасный, какого Мидити никогда не видела. Его холодные, ясные глаза были цвета молодых побегов тамаринда, его лапы не уступали по толщине стволам деревьев. Тигр открыл пасть и зарычал. Белые клыки заблестели в полумраке, лес наполнился запахом кардамона и сандалового дерева.
– Кто смеет преследовать моих детей?
Это был не голос тигра. Это даже не был голос мужчины.
С трудом приподнявшись с земли, Мидити увидела, что на спине тигра сидела женщина, не менее красивая и ужасная, чем сам тигр. На ней было изумрудно-зеленое сари, отделанное золотом, ее длинные распущенные волосы были темны, как сердце циклона, с золотистым отсветом, напоминающим блеск молний. На шее ее висело ожерелье из тигриных клыков, а на плечи была накинута шкура тигра.
– Отвечай же! – приказала женщина.
Мидити открыла рот, чтобы ответить, но страх отнял у нее голос, так же как тигр пожирает крики своих жертв. Она только прижимала к груди зажатый в кулаке талисман и глядела, окаменев от ужаса, на представшее ей видение.
– Кто ты такая, чтобы противиться мне? – Женщина подняла руку, и тигр под ней напрягся, словно готовясь к прыжку.
Но тут взгляд женщины упал на сжатый кулак Мидити.
– Что это у тебя?! – воскликнула она, указывая на него.
Мидити разжала пальцы. На ее смуглой, мокрой от пота ладони блестел бронзовый талисман, клык тигра сиял, как маленькая луна.
– Мать моя, Бонобиби... – прошептала Мидити. Она осмелилась поднять глаза и увидела, что женщина пристально смотрит на нее, а тигр под ней замер неподвижно. – Мать моя, сжалься надо мной! Злой человек преследует меня, как дикого оленя.
Долгое время женщина ничего не говорила. Потом она толкнула тигра ногой, и тот сделал шаг вперед.
– Кто охотится в моем лесу? – спросила она снова, но теперь ее голос звучал спокойнее, и скрытая в нем угроза была направлена не на Мидити. – Кто убивает моих детей?
Мидити не была уверена, имеет ли женщина в виду несчастных жертв жестокости магараджи или тигров, но ей, конечно, и в голову не пришло задать такой вопрос вслух.
– Жестокий правитель Алвара, – ответила она и выпрямилась, чтобы лучше видеть женщину. – Он похищает старух и детей и делает их приманкой для тигров. Потом он убивает тигров и устилает их шкурами полы в своем дворце.
Сузившиеся глаза Бонобиби засверкали гневом.
– Он, верно, думает, что он – сам Дакшинерои, чтобы творить подобное? Что же, он получит урок...
Тигр грозно зарычал. Мидити содрогнулась от оглушительного рева, но не посмела шевельнуться, чтобы прикрыть уши ладонями. Сидя на спине тигра, Бонобиби пристально смотрела на вдову. В ее взгляде смешивались презрение и сострадание.
– Я вижу, что ты боишься меня, – сказала она, наконец. – И правильно делаешь, ведь ты вошла в мой лес без позволения. Но хоть ты и слаба, а сердце у тебя храброе – ты как маленький тигренок. Поэтому я и буду обращаться с тобой так, как тигрица обращается со своими детенышами...
Не успела Мидити даже моргнуть глазом, как Бонобиби стремительно вытянула руку по направлению к ней. Острые ногти, как когти тигра, провели глубокие борозды по лицу и рукам вдовы. Мидити громко вскрикнула от страха и боли; из царапин ручьями потекла кровь, заливая ей глаза.
– Вот так, – удовлетворенно произнесла Бонобиби. – Вот так мои дети учатся понимать не только мою силу, но и свою собственную. Используй этот урок мудро, дочь моя. Отныне ты – дочь богини-тигрицы.
Мидити провела трясущейся рукой по лицу, вытирая стекавшую по нему кровь. Когда она подняла глаза, Бонобиби перед ней уже не было.
Однако лес вокруг вовсе не казался пустым. Мидию оглядывалась по сторонам в изумлении: ей казалось, что она только что прозрела, что до сих пор она не видела мира, а лишь смутно догадывалась о нем.
Деревья были живыми! Она видела мириады насекомых, ползущих по стволам
Мидити стояла неподвижно и чувствовала, как все ее тело наполняется какой-то новой силой. Она согнула руки: это были не слабые руки старухи, а тяжелые лапы хищного животного. Она открыла рот и заговорила: да, это был ее собственный голос, но теперь он стал громче, сильнее, увереннее, он мог внушать страх.
Но ее-то саму этот голос испугать не мог. Мидити улыбнулась. Она снова взглянула на свои руки: даже в темноте были видны те места, где богиня-тигрица содрала ей кожу, оставив ярко-красные следы когтей. Но раны больше не причиняли Мидити боли: они только горели, как будто ее кровь бурлила под кожей, подобно горному потоку, как будто что-то жаркое и яростное проснулось в ней и рвалось на свободу, чтобы мчаться сквозь чащу леса, бросаться на добычу и убивать.
Издалека послышался разгневанный мужской голос:
– Вы что, хотите сказать, что она от вас ускользнула? Какая-то жалкая старуха спряталась в лесу, а мои лучшие охотники не могут поймать ее? Черт побери! Вы, видно, и сами старухи! Я разделаюсь с вами со всеми!
«Магараджа», – подумала Мидити. Ее губы искривила недобрая улыбка; она сжала кулаки и почувствовала, какими сильными стали ее руки, какими острыми ногти, теперь они точно когти тигра. Она сделала глубокий вдох, ноздри ее расширились и затрепетали. Она чувствовала запах сигарного дыма, мокрой парусины, пороха и пота.
И запах крови – теплой, живой крови.
– Мидити отправляется на охоту, – прошептала она и стала подкрадываться к своей добыче.
В Затопленных Землях до сих пор рассказывают о том, как злобный магараджа и его слуги нашли свой ужасный конец, как они были разорваны в клочья одним-единственным разъяренным тигром, следы огромных лап которого четко отпечатались на влажной земле дельты посреди обломков разгромленного лагеря магараджи. Обглоданные кости и осколки черепа жестокого правителя были обнаружены только через несколько недель – висящими на верхних ветвях дерева
Но скажите на милость, какой тигр стал бы глотать драгоценные камни, даже если это сокровище достойно любого короля? Конечно, это не могло не привести всех в недоумение, но еще больше люди удивились другому столь же диковинному происшествию. Дело в том, что следы тигра вели до самой границы Затопленных Земель, пересекали ее и неожиданно исчезали – да, вот просто так! – как будто у тигра выросли крылья, он вспорхнул и улетел. Однако если все и действительно произошло именно так, то единственным свидетелем его полета была, вероятно, какая-то старая женщина: следы ее ног люди обнаружили неподалеку. Впрочем, в той стране никто особенно не интересовался старухами.
Проделав двухдневный путь, Мидити наконец добралась до Деревни Вдов. Это оказалось совсем не то мрачное, безрадостное место, которое описывали все легенды Затопленных Земель. Это было небольшое, чистое и ухоженное поселение, где старые и молодые женщины помогали друг другу, ухаживал и за больными и растили детей во вполне доброжелательной обстановке, ссорясь между собой вовсе не чаще, чем в любой другой деревне на свете. Они приняли Мидити очень радушно и не стали задавать никаких вопросов ни о том, почему ее сари изорвано и забрызгано кровью, ни о том, откуда взялись эти странные шрамы на ее лице и руках, ни о драгоценных камнях, которые она несла завернутыми в обрывки одежды. Свое сокровище Мидити поделила между всеми женщинами деревни: на эти деньги они построили школу и потом даже смогли послать некоторых школьников в Калькутту, в университет.
Что касается шрамов Мидити, со временем они стали бледнее, хотя так до конца ее жизни и не исчезли окончательно. Но она никому не рассказывала, что они горят, как огонь, в глухие ночные часы, когда издалека смутно, точно гроза над Бенгальским морем, доносится рев тигров, вышедших на охоту.
Алварский магараджа существовал в действительности и был хорошо известен как самый отъявленный злодей. По слухам, он совершал страшные злодеяния над своими подданными (в том числе и над животными – однажды он облил бензином своего любимого пони и сжег его). А вот вопрос, доводилось ли ему когда-нибудь столкнуться с тигром-оборотнем, я оставляю воображению моих читателей.
Пейшенс с улыбкой отложила книгу в сторону. Ее глаза сомкнулись, и она погрузилась в сон, наполненный ночной темнотой, шорохом листвы и рычанием, которое перешло в раскаты грома, а потом в звуки выстрелов, среди которых она расслышала мужской голос, повторявший: «Проснись же, Пейшенс... Пейшенс, проснись...»
Потом ружейные выстрелы превратились в настойчивый стук во входную дверь, а мужской голос вдруг сделался выше на несколько октав.
– Пейшенс! Ну давай, открывай скорее, я же знаю, что ты дома!
Пейшенс нехотя сползла с кровати. Протирая слипающиеся глаза, она долго смотрела на часы, а потом поплелась к входной двери и отперла ее.
– Сэлли?
– А ты кого ждала? Своего кавалера, что ли? – беззаботно пропела Сэлли. – Ну, он-то придет, само собой, примерно через час, и мне кажется, что тебе позарез необходим опытный консультант по вопросам гардероба.
– Когда мы последний раз виделись, по-моему, ты была в больнице, – зевнув, сказала Пейшенс.
– Ну, милая, ты совсем отстала от жизни! Я же как раз тогда тебе говорила, что меня должны скоро выписать.
– И что, врач дал тебе свой домашний телефон?
– Нет, – ухмыльнулась Сэлли. – Зато дала дежурная сестра. Ну, посмотрим, не найдется ли в твоем шкафу чего-нибудь подходящего.
Пейшенс оделась, и через некоторое время обе девушки растерянно стояли около большой кучи одежды, которую Сэлли подвергла тщательному обследованию и признала совершенно непригодной.
– Так что же? – Пейшенс вопросительно поглядела на подругу. – Ничего здесь на тебя не смотрит?
Сэлли вытащила из кучи бесформенный бледно-желтый свитер и уставилась на него с видимым отвращением.
– Если эта гадость на меня и смотрит, то как-то совсем мрачно.
Она опять скрылась в шкафу и вскоре вынырнула, держа в руках еще целую охапку одежды.
– Тебе надо было учиться на модельера, Сэл. Я серьезно говорю, ты выбрала не ту профессию.
– Можешь мне этого не объяснять, – нахмурилась Сэлли, разглядывая несколько совершенно одинаковых, унылых блузок. – Уй, какая пакость! О чем ты только думала?
Она скомкала блузки, подошла к корзине для мусора и сунула их туда.
– Тебе крупно повезло, что тебя вовремя уволили. Сегодня на работе опять творилось что-то страшное.
– Да что ты? – Пейшенс опустила глаза, пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство. – А что стряслось, в каком роде? Опять Джордж и Лорел вцепились друг другу в волосы?
Сэлли покачала головой:
– Нет. Вот это-то и непонятно. Они сегодня утром вместе зашли в офис, и оба как воды в рот набрали. Вели себя так, как будто в упор не замечают друг друга. Такое впечатление, что они находились в разных измерениях.
– А мне кажется, что они и всегда были в разных измерениях. Чего я не могу понять, так это как они, черт возьми, умудрились пожениться?
Сэлли пожала плечами:
– Джордж женился на Лорел из-за ее красоты. О том, что она что-то соображает, он и не догадывался.
– А Лорел что? – подколола ее Пейшенс.
– Насколько я понимаю, на Лорел нашло кратковременное помрачение рассудка, вот она и вышла замуж за это ничтожество. Вообще-то очень печальная история. Она его любила – один бог знает, за что, но любила по- настоящему. В нем была вся ее жизнь. И ведь ей приходилось мириться с такими гадостями, что я бы на ее месте...
– Ты про Дрину? – спросила Пейшенс.
– Про нее в том числе. Но Лорел всегда держалась великолепно – до сих пор. Просто когда Хедар бросил все силы на разработку «Бью-лайн», она тоже помешалась на этой ерунде, на идее Вечной Красоты. Она потеряла самообладание.
– А может быть, уверенность в себе, – тихо сказала Пейшенс. Она с намеком посмотрела на Сэлли.
Сэлли покачала головой:
– Да знаю я, все я понимаю, но с этим покончено, ладно? Хватит с меня. В жизни больше не притронусь к «Бью-лайн»...
– И к ботоксу.
– И к ботоксу.
– И к антицеллюлитному крему.
– И к антицеллюлитному крему... Постой, мы же, кажется, занимались делом! – Сэлли бросила в Пейшенс охапку одежды, которую держала в руках, и снова повернулась к шкафу. – Я сделаю еще один заход!
Пейшенс подошла и отпихнула ее от шкафа:
– Хватит с тебя! Теперь моя очередь!
Через несколько минут она вытащила два костюма и показала их Сэлли:
– Который?
Сэлли, сморщив нос, переводила взгляд с платья в горошек, доходящего до лодыжек, да еще с длинными рукавами, на костюм, состоящий из считанных дюймов пурпурной ткани и украшенный зелеными перьями.
– Понятия не имею. Ты собираешься идти в церковь или фотографироваться для «Плейбоя»?
– Спасибо. Очень ценное замечание.
Она отбросила и то и другое и снова принялась за поиски. Сэлли пригладила волосы и присоединилась к подруге.
– Я серьезно, Пейшенс. Тут все очень сложно. Тебе на самом деле нравится этот парень?
Пейшенс замерла в нерешительности.
– Он мне очень нравится, – сказала она, наконец. – Но мне все кажется, что ему, может быть... нравится кто-то другой.
– Да с чего ты это взяла?
Пейшенс вздохнула:
– Нет, ничего. Не обращай внимания. Я просто сейчас какая-то ненормальная.
Она подождала ответа, потом посмотрела на Сэлли:
– Ты со мной согласна?
Сэлли страдальчески закатила глаза:
– Ну, послушай, я тоже бываю ненормальной – с четверга по воскресенье. Ничего в этом такого нет.
– Но если ему не понравится...
– В таких вещах нельзя так вот просто выбирать, Пейшенс. Конечно, ты любому понравишься, если в тебе все совершенно. А нужно, чтобы нашелся кто-то, кому ты будешь нравиться и со всеми недостатками.
– Ну, я не знаю. Но все действительно было не очень...
Сэлли стояла на своем:
– Если он хочет, чтобы из этого что-нибудь получилось, то ты должна ему нравиться вся, какая есть. Любишь девушку, люби и ее проблемы.
Пейшенс глубоко вздохнула, покопалась в куче одежды и вытащила обшитый черным кружевом топик, который, мягко говоря, не оставлял большого простора для воображения: все и так было видно. Она продемонстрировала его Сэлли. Та расхохоталась:
– Ну, может быть, это тебе и не слишком подойдет, дорогуша. Такое нужно надевать не раньше второго свидания. Ну-ка прочь с дороги! Я уверена, что где-нибудь в недрах этого шкафа прячется сокровище!
И Пейшенс отступила в сторону, позволив Сэлли взять дело в свои руки.
Пейшенс появилась в ресторане на несколько минут раньше назначенного времени. Том пригласил ее поужинать в прекрасный суши-бар. Официант провел ее к маленькому столику в укромной нише, рядом с огромным аквариумом во всю стену, наполненным прозрачной голубой водой, в нем плавали, лениво шевеля плавниками, тропические рыбы. Сэлли, как всегда, в конечном счете выбрала идеальный вариант костюма: одновременно и скромный, и сексуальный. Пейшенс села, пригладила юбку и от нечего делать принялась теребить расшитую бисером занавеску и разглядывать рыб, которые то скрывались в густых зарослях розовых морских анемонов, то снова подплывали к стеклу. Она облизнула губы.
– Очень красиво, – произнес кто-то за ее спиной.
Пейшенс обернулась и увидела Тома Лоуна. Она покраснела и опустила глаза.
– Спасибо.
– Ты тоже очень красивая, – ответил он, улыбнувшись, – но в первый раз я имел в виду рыбок. Извини за опоздание. Бумажная морока. Горы бумаг. Когда поймаешь преступника, всяких бумажек тоже хватает, а уж если он ускользнул...
– А кто от вас ускользнул? Расскажи мне, – попросила Пейшенс.
– Женщина-кошка, – ответил он, – слышала о такой?
Пейшенс кивнула и ответила:
– Да уж. Особо опасная преступница. С кнутом.
Том опустился в кресло напротив нее, и Пейшенс тоже села.
В этот момент появился официант с большим подносом суши.
– Я надеюсь, ты не будешь против. Я тут кое-что заказала, пока ждала тебя.
Официант поставил перед Пейшенс огромный лакированный поднос. Она взглянула на Тома и широким жестом указала на еду:
– Прошу! Угощайся, пожалуйста!
Том улыбнулся:
– Спасибо. Не откажусь. Я и в самом деле умираю от голода.
Но, видимо, он все же не был так голоден, как Пейшенс. Том аккуратно полил васаби тоненькой струйкой соевого соуса и перемешал. Он осторожно брал суши и окунал их в получившуюся смесь. Пейшенс, в отличие от него, попросту снимала сырую рыбу с риса и засовывала в рот с таким видом, как будто это были картофельные чипсы. Каждый раз, отправив в рот очередную порцию рыбы, она тщательно облизывала пальцы.
– М-м-м-м... – промычала она, отыскивая взглядом официанта, чтобы заказать еще, – потрясающе вкусно!
– Она меня поцеловала, – неожиданно сказал Том.
Пейшенс насторожилась:
– Да что ты говоришь!
– Да-да. Ну, что ты на это скажешь? – рассмеялся он.
– Даже не знаю, что сказать, – улыбнулась Пейшенс, – а тебе нравятся женщины- злодейки?
– Только в том случае, когда и я им тоже нравлюсь, – поддразнил он ее. Потом продолжал уже серьезнее: – Я полицейский, Пейшенс. Зло меня не привлекает ни в каком обличье. Моя задача – поймать его и посадить в тюрьму.
– Ну, послушай! Добро, зло – должно ведь быть еще что-то посередине. Все бывает гораздо сложнее, чем ты себе представляешь.
Том не ответил, но было видно, что она его не убедила.
– Давай лучше поговорим о тебе. Расскажи мне, что это такое – быть художником.
– Я ведь на самом деле не совсем художница. Я хочу сказать, что... Я, конечно, училась живописи, потому что еще с детства рисование было единственным, что мне легко давалось. Потом я устроилась на постоянную работу, графическим дизайнером в фирму по производству косметики. Потом меня уволили. Поэтому теперь я совсем уже не знаю, что я такое.
– Ты и правда ни на кого не похожа, – тихо сказал Том, – ты совсем особенная.
Пейшенс застенчиво поглядела на него, тронутая этими словами.
– Спасибо.
Их взгляды встретились, и они быстро отвернулись друг от друга, неожиданно смутившись.
– Ты будешь этот кусок? – испытывая неловкость, спросил Том.
Он наклонился над столом, нацелив палочки на маленький кусочек сырого тунца. Рука Пейшенс инстинктивно дернулась по направлению к подносу, чтобы защитить свою еду, но она вовремя спохватилась и овладела собой. Она вежливо улыбнулась Тому и сказала:
– Нет-нет, конечно, бери!
Женщина-кошка, наполнив желудок сырой рыбой, сидела умиротворенная и чувствовала себя превосходно – в целом.
Зато Пейшенс Филлипс становилась все беспокойнее.
Том пристально глядел на нее:
– Я ведь говорил совершенно серьезно, я хочу поближе познакомиться с тобой.
– Ты хочешь познакомиться поближе?
– Да. Познакомиться поближе.
– Ты знаешь... – Пейшенс вдруг отодвинула поднос в сторону и встретилась с ним глазами. – Я, пожалуй, больше не хочу есть.
– И я не хочу…
Том сделал знак официанту, все так же, не отводя от нее глаз. Через полчаса они уже поднимались по лестнице в квартиру Пейшенс.
Том проснулся около трех часов ночи. Пейшенс крепко спала рядом с ним; измятая простыня обвивалась вокруг ее стройного тела. Он с нежностью посмотрел на нее и улыбнулся, увидев, как она зашевелилась и с наслаждением потянулась во сне. Потом он зевнул и осторожно выскользнул из постели, стараясь не потревожить ее.
Он потянулся, слегка поморщившись. Царапины на спине все еще болели, и мысль о том, что тихоня мисс Филлипс могла бы, пожалуй, дать Женщине-кошке очко вперед, доставила ему удовольствие, к которому примешивалось какое-то неприятное чувство. Все еще в полусне, он прошел в ванную, мимо кресла, на которое бросил вчера свою одежду и револьвер. На полке в ванной он нашел стакан, налил в него воды и сделал большой глоток. Он уже шел обратно в комнату, как вдруг накололся босой ногой на что-то острое.
– Ничего себе! – пробормотал он, закусив губу от боли. Он схватился за ногу, нащупал эту длинную и острую занозу, впившуюся ему в ногу, вытащил и поднес к бледному свету ночника.
Это был коготь.
И не просто коготь, а оружие не менее опасное, чем любой кинжал, – остро заточенный, изогнутый, с алмазным кончиком.
Том бросил быстрый взгляд на постель, вернулся в ванную, плотно закрыл дверь и включил верхний свет. Он принялся тщательно разглядывать свою находку, поворачивая то одной, то другой стороной к свету, и с каждой секундой у него все больше и больше сжималось сердце.
«Нет! – подумал он. – Нет, ради бога, только не это!»
Он посмотрел на свое отражение в зеркале и медленно повернулся, чтобы разглядеть узкие припухшие полоски на спине, там, где Пейшенс поцарапала его этой ночью. Он осторожно прикоснулся к царапинам и поморщился, потом выключил свет и бесшумно вернулся в комнату. Чувствуя, что нетвердо держится на ногах, он опустился в кресло и стал смотреть на спящую Пейшенс.
Его лицо сделалось мрачным. Он перевел взгляд на коготь и с удивлением обнаружил, что все еще держит в руках стакан, из которого пил воду. Он поднял его и повернул так, что стекло заблестело, отражая слабый свет ночника.
На краю стакана темнел красный полумесяц. Том смотрел на него и чувствовал, что у него по спине побежали мурашки. Медленно, очень медленно он поднял руку и провел рукой по щеке, на которой недавно Женщина- кошка оставила ярко-красный след своих губ.
«Нет», – прошептал он.
Но еще прежде, чем он добрался до криминалистической лаборатории, он твердо знал, что ответом на его незаданный вопрос будет «да».
Какой-то противный приглушенный писк преследовал Пейшенс во сне, неотступно, как зубная боль. Она застонала, уткнувшись лицом в подушку. Потом, вспомнив, что рядом с ней спит Том, улыбнулась, тихо замурлыкала и протянула руку, чтобы дотронуться до него.
– Том?
Ее рука нащупала только смятые простыни. Она села в постели и обвела комнату оцепенелым, непонимающим взглядом. Нигде не было и следа Тома Лоуна. Его одежда, лежавшая на кресле, исчезла, и револьвер тоже.
Его не было.
– Том? – позвала она еще раз. В ее голосе начинало уже звучать отчаяние. С трудом поднявшись на ноги, она услышала все тот же приглушенный электронный гудок.
Он раздавался откуда-то из-под кровати. Усилием воли заставив себя проснуться, Пейшенс опустилась на колени и шарила под кроватью, пока не обнаружила свои кожаные штаны. Она вытащила их наружу и извлекла из них сотовый телефон.
– Алло? – хриплым со сна голосом сказала она.
– Это я, Лорел, – из трубки послышался пронзительный голос Лорел Хедар. – Ты оказалась права. У меня это никак не укладывается в голове, но ты действительно была права. У меня есть доказательства. Теперь мы с тобой можем остановить его –
Пейшенс стояла посреди комнаты, все еще не в силах стряхнуть с себя оцепенение и отыскивая взглядом хоть что-нибудь, что говорило бы о присутствии Тома. Наконец ее взгляд упал на листок бумаги на том же кресле, где была его одежда. Она схватила записку и прочитала:
«Так равнодушно... – подумала Пейшенс. – Особенно если учесть, какие страсти бушевали здесь ночью...»
Гнев стал постепенно вытеснять ее разочарование и растерянность. Плотно сжав губы, она прижала мобильник к щеке и стала прислушиваться к голосу Лорел уже внимательнее.
– Джордж будет рассказывать про «Бью-лайн» завтра на пресс-конференции, – говорила Лорел. – А к понедельнику первая партия уже появится на прилавках.
Пейшенс смяла записку Тома и разорвала. Когда она заговорила, ее голос прозвучал низко и властно:
– Где ты находишься?
Это снова была Женщина-кошка.
На этот раз ей гораздо легче удалось проникнуть в дом Хедаров.
«Однако я что-то не вижу, чтобы меня встречали с почестями», – подумала Женщина-кошка, разглядывая запертую входную дверь. Она обошла дом с другой стороны и обнаружила приоткрытое окно, которое вело в гостиную. Кошка уцепилась за раму, открыла окно и запрыгнула внутрь, мягко приземлившись на ковер.
– Слава богу, что ты пришла! – с облегчением воскликнула Лорел. Она ждала в тени около дверей и теперь вышла навстречу.
– Что за доказательства ты нашла? – спросила Женщина-кошка.
– Доказательств более чем достаточно, чтобы надолго кое от кого избавиться.
Лорел повернулась и повела Кошку по коридорам через весь дом, погруженный в темноту и тишину.
– Могу себе представить, как тебе все это тяжело, – сказала та с восхищением и сочувствием.
– Я делала все, чего от меня хотели, – сказала Лорел. – Никогда в жизни я не была настолько красива, никогда не была настолько неотразима. А потом мне исполнилось сорок лет – и они вышвырнули меня. – Голос Лорел оборвался. Она немного помолчала, чтобы собраться с силами, и продолжала: – Ты была права, «Бью-лайн» – яд. Все очень тщательно скрывалось, так что почти никто не знал об этом.
– Были люди, которые знали.
Они подошли к кабинету Джорджа. Лорел остановилась, положив руку на ручку двери.
– Об этом сообщали, – продолжала Лорел, – за рубежом проводились исследования, показавшие, что применение «Бью-лайн» приведет к катастрофе. Но ведь прошло бы много лет, прежде чем правда вышла бы наружу. А до тех пор прибыль компании исчислялась бы миллиардами. Цены на акции взлетели бы вверх. Поэтому все предупреждения замалчивались.
Она открыла дверь в кабинет.
Женщина-кошка пошла было через комнату к письменному столу, но Лорел жестом остановила ее.
Кошка стала пятиться обратно к двери. Глаза ее расширились от неожиданно мелькнувшей догадки.
– Так, значит, Джордж?.. – произнесла она.
Лорел покачала головой:
– Джордж
Лорел стояла уже возле самой двери. Она прислонилась к косяку и замерла, уставившись на Женщину-кошку.
– Видишь ли, в каком-то смысле можно сказать, что именно ты его и убила. Я имею в виду, что ему совершенно незачем было умирать. Нет, конечно, рано или поздно это случилось бы... – Лорел улыбнулась, и ее голубые глаза засверкали, как две льдинки. – Но совсем не обязательно
Совсем сбитая с толку, Женщина-кошка отошла от стола и направилась к ней.
И вдруг остановилась.
На полу перед столом лежало безжизненное тело Джорджа Хедара. На его белом пиджаке зияли черные дыры – следы от пуль, – руки и лицо были покрыты глубокими царапинами, будто от когтей.
Женщина-кошка отшатнулась в ужасе. Она взглянула на Лорел:
– Ты убила его.
– «Бью-лайн» попадет на прилавки, и этому никто не помешает. Ни Славицкий, ни Джордж. И уж конечно не ты... Но извини меня, я забыла о приличиях.
Лорел протянула руку и взяла со стола что-то, завернутое в носовой платок.
– Тебе чего-нибудь хочется? Кошачьих консервов или рыбы? Или блюдечко молока?
Неожиданно она развернула и резким движением бросила Женщине-кошке предмет, завернутый в платок. Та автоматически подхватила его на лету.
Лорел улыбнулась:
– Извини, дымок из дула уже не идет. – Она указала на тело Джорджа. – Это было бы слишком затруднительно. Сделать подходящие царапины тоже было непросто, но мне кажется, что с этой задачей я вполне справилась.
Женщина-кошка испустила сдавленный разъяренный вой. Она подняла пистолет и прицелилась в Лорел.
– Он не заряжен, моя милая, – пояснила Лорел со злорадной ухмылкой. – Разве ты не помнишь? Ты же истратила все патроны на моего мужа.
С яростным шипением Кошка двинулась к ней. Лорел спокойно улыбнулась и покачала головой, поднимая пульт сигнализации. Она нажала кнопку, и весь дом затрясся от оглушительного воя сирены.
– На помощь! – закричала Лорел; ее глаза, устремленные на Женщину-кошку, сияли насмешкой и торжеством.
Женщина-кошка сжалась в комок. Ее обостренному слуху пронзительный сигнал тревоги казался пламенем, пронизывающим мозг. В панике она оглянулась вокруг, отыскивая путь к спасению.
– Здесь Женщина-кошка! – отчаянно вопила Лорел. – У нее пистолет!
Женщина-кошка попятилась к окну, но, оглядываясь через плечо, увидела, что охранники уже сбегаются к дому со всех сторон.
Она была в ловушке!
Взвыв от ярости, смешанной со страхом, она метнулась в другую сторону, промчалась мимо Лорел и выбежала из кабинета. Лорел отступила в сторону, все еще улыбаясь, и наблюдала, как Кошка убегает по коридору.
– «Плачет киска в коридоре», – тихонько пропела она. – Уж теперь-то ей никуда не уйти...
Женщина-кошка мчалась со всех ног, отчаянно пытаясь найти выход. На верхней площадке лестницы она остановилась в нерешительности.
Внизу окна вестибюля были освещены вспышками красного света. Это были полицейские машины.
«Проклятье!» – подумала Кошка. Входная дверь распахнулась настежь, и в дом ворвались три охранника с пистолетами в руках. Один из них машинально поглядел наверх и заметил Кошку на верхней площадке.
– Ни с места! – закричал он. – Брось оружие!
Женщина-кошка с ужасом уставилась на пистолет: она совершенно забыла о нем и все еще продолжала бессознательно сжимать его в руке. Теперь она отбросила его, как будто это была горящая головня, повернулась и бросилась прочь по коридору. По стенам вокруг нее щелкали пули.
Задыхаясь, она завернула за угол и неожиданно заметила маленькое прямоугольное отверстие в стене.
Спускной желоб, ведущий в прачечную. Не раздумывая, она нырнула в это отверстие головой вперед и кубарем покатилась вниз, цепляясь за все неровности и обдирая кожу. Через несколько секунд она вылетела в пустоту и, как ей показалось, целое мгновение неподвижно висела в воздухе, прежде чем мягко приземлиться на кучу свежевыстиранного белья. Она скатилась с этой кучи на пол и встала, с трудом переводя дыхание.
Эта прачечная была намного больше всех, которые ей приходилось видеть, – больше, чем вся квартира Пейшенс Филлипс. Там было темно – по крайней мере, так показалось бы Пейшенс, попади она в это помещение. Что же касается Женщины-кошки, та быстро огляделась по сторонам и остановила свой взгляд на стоящих вдоль стены вешалках с выстиранной одеждой. Она подбежала к ближайшей из них, схватила висевший на ней спортивный костюм и запихнула в пустой тряпичный мешок. Поглядев вниз, заметила несколько пар начищенных туфель, выстроенных в ряд под вешалками, она схватила и туфли, повернулась и бросилась к противоположной стене.
«Как я могла быть такой идиоткой? – в ярости шептала про себя Женщина-кошка. – Я прямо так и полезла в эту мышеловку...»
Она подпрыгнула и схватилась за подоконник крошечного окошка, выходившего на газон перед домом, подтянулась и выглянула наружу.
Все было заполнено полицейскими машинами и фургонами охранников.
К дому подъехала машина «скорой помощи». Пейшенс наблюдала за полицейским, оравшим по рации какие-то распоряжения: наверное, приказывал, чтобы его подчиненные окружили дом со всех сторон.
«Эти ребята шутить не станут», – подумала Кошка, чувствуя, что ее ненависть к Лорел Хедар разгорается все жарче. Она бесшумно спрыгнула обратно на пол и стала искать выход из прачечной.
На это потребовалось всего несколько минут. Выход нашелся: это оказался небольшой люк в южной стене дома. Она привязала мешок с одеждой к поясу, а потом толкнула крышку люка. Та со скрипом отошла, и перед Женщиной-кошкой открылась широкая лужайка, на которой росли ивы. И лужайка, и кирпичные стены дома – все было залито ослепительным светом.
Но дорога была свободна – по крайней мере, на данный момент.
Быстро и осторожно Кошка выскользнула из люка, и крышка за ее спиной со стуком опустилась на свое место. Она бросилась бежать. В ту же секунду всего в нескольких метрах от нее раздались крики и бешеный лай сторожевых собак.
«Ну естественно: эта сука держит у себя дома сотню кобелей», – подумала Кошка, улепетывая со всех ног к стене дома. Она запрыгнула на фигурную решетку шпалеры и легко взлетела по ней вверх. Мгновение спустя она уже добралась до подоконника на втором этаже. Под рычание и вой собак на лужайке она вскарабкалась на него, перепрыгнула на водосточную трубу и полезла на крышу дома. Взобравшись наверх, она, рискуя быть замеченной, перебежала на ту сторону крыши, которая находилась над центральным фасадом, по-пластунски подползла к самому краю, прижалась к крыше щекой и посмотрела вниз, на автомобильную дорожку, ведущую к крыльцу.
Машина «скорой помощи» подъехала вплотную к дверям, только что не поднялась по ступенькам. «Небось сюда они примчались раз в сто быстрее, чем в тот раз, когда “скорую” вызывали Сэл», – пробормотала Женщина-кошка сквозь зубы. Она подобралась еще ближе к краю и внимательно наблюдала за происходившим внизу.
Два охранника распахнули входную дверь и встали по ее сторонам. Бригада медиков выкатила из дома носилки и принялась загружать их в машину.
«Похоже на то, что Джорджу уже никогда Польше не придется воспользоваться своей дорогой медицинской страховкой», – подумала Женщина-кошка. Она не испытывала при мысли о смерти Джорджа ни торжества, ни угрызений совести. Она не чувствовала вообще ничего.
Что же касается Лорел Хедар, это было совсем другое дело.
Женщина-кошка наблюдала, как работники «скорой помощи» закрывают и запирают на ключ заднюю дверцу машины. Она подождала, пока все они рассядутся и снизу донесется звук заведенного мотора. Потом она выпрямилась, подкралась на цыпочках к самому краю и прыгнула вниз.
Кошка бесшумно приземлилась на крышу машины и в ту же секунду упала ничком, распластавшись и едва возвышаясь над крышей. Машина «скорой помощи» промчалась по дорожке и свернула на шоссе. Примерно на расстоянии километра от дома Хедара дорога проходила под эстакадой, и машина на мгновение исчезла из виду. Когда она появилась с другой стороны, Женщины-кошки на крыше уже не было.
Ночное небо бледнело, делаясь по краям голубовато-серым. Пейшенс Филлипс, задыхаясь, бежала по улице в центре города. Она нырнула в какой-то переулок, лихорадочно натягивая на себя розовую трикотажную кофточку с капюшоном – последнее, что осталось из украденных вещей Лорел Хедар. Потом в изнеможении прислонилась к кирпичной стене и крепко зажмурилась. Всего в нескольких ярдах от нее по улице, с которой она только что свернула, с оглушительным воем сирены промчались полицейские машины.
«Это меня разыскивают», – в отчаянии подумала она. Потом открыла глаза и посмотрела на свои ноги, обутые в туфли Лорел, на ее же дорогие льняные брюки, на кофту Лорел...
«Да нет же! – попыталась она отогнать свою мысль, в спешке запихивая свои кожаные штаны и туфли на высоких каблуках в тряпичную сумку. – Они ищут Женщину-кошку».
Она поспешила вернуться на пешеходную дорожку, приглаживая рукой растрепанные полосы. Пейшенс шла торопливой походкой, стараясь раствориться в толпе тех, кто в этот ранний час уже спешил на работу. Все такие одинаковые. Правда, никто из девушек, попадавшихся ей навстречу, не оглядывался в тревоге через каждые три шага.
Но ведь ни за кем из них и не охотилась полиция целого города.
Она бродила как в бреду, не помня себя, по центру оживленного торгового района. Большие универмаги и фешенебельные рестораны были еще закрыты, но на стене перед многоэтажным зданием гостиницы уже светился огромный телевизионный экран. Прохожие пробегали мимо, не бросая на него и взгляда, но Пейшенс замедлила шаги и остановилась.
По телевизору показывали, как тело Джорджа Хедара выносят из дома. Внизу большими буквами было подписано: ЖЕНЩИНА-КОШКА СОВЕРШАЕТ ЕЩЕ ОДНО УБИЙСТВО. Когда сюжет закончился, весь экран заполнила огромная фотография – сияющее лицо Джорджа. Затем фотография сменилась номерами телефона полицейских участков.
Пейшенс стояла неподвижно, глядя на экран. Ее страх сменился яростью, страшным гневом, направленным не столько на Лорел Хедар, сколько на себя саму…
«Нет! – в бешенстве подумала она. – Это не я! Это Женщина-кошка!»
Она резко развернулась, пересекла улицу, снова завернула за угол и пошла по узенькому переулку, направляясь к своему дому. На ходу она осторожно оглянулась через плечо, чтобы удостовериться, что за ней никто не следит. Убедившись, что на улице никого нет, она стремительно подошла к мусорному контейнеру и выбросила туда сумку со всем тем, что оставалось от Женщины-кошки.
Сумка со стуком ударилась о дно контейнера. Пейшенс быстро пошла дальше, глотая слезы. Она не видела, как сумка раскрылась и из нее вывалилась черная кожаная маска с кошачьими глазами.
Не видела она и ту маленькую пятнистую кошечку, которая неожиданно вынырнула из темноты и присела на задние лапы, глядя вслед уходившей Пейшенс.
«Я могу все начать сначала, – говорила себе Пейшенс, подходя к дому и взбегая по лестнице. – Еще совсем не поздно. Это все продолжалось только несколько дней, не больше... лишь несколько дней из всей моей жизни».
Она стиснула кулаки, не желая соглашаться с тем, что прозвучало в ее сознании секундой позже:
«Может быть, это были самые лучшие дни всей моей жизни».
Она подошла к двери своей квартиры и открыла ее.
– Пейшенс...
За дверью, направив на нее дуло револьвера, стоял Том Лоун.
– Прости... – прошептал он. Он отступил на шаг, избегая встречаться с ее взглядом, но продолжая держать ее на прицеле. Пейшенс отшатнулась, потом в испуге посмотрела внутрь комнаты. Из окна были видны яркие синие вспышки полицейских мигалок внизу, на улице.
– Это моя работа, – с горечью проговорил Том, движением головы указывая на свое оружие, – но, я полагаю, тебе ничего бы не стоило отобрать его у меня, если бы ты захотела.
Пейшенс подняла голову. На этот раз она не отвела взгляда.
– Если бы я захотела, – тихо ответила она.
Том засунул револьвер обратно в кобуру и быстро вытащил наручники. Пейшенс отвернулась, опустив голову, и не оказала никакого сопротивления.
– Пейшенс Филлипс, известная также как Женщина-кошка, вы арестованы. Вы знаете, что имеете право хранить молчание...
Она не проронила ни слова в течение всего пути в полицейский участок в машине с зарешеченными окнами; не говорила ничего, пока у нее снимали отпечатки пальцев, пока ее тщательно обыскивали и переодевали в бесформенный оранжевый тюремный комбинезон. Первые полчаса она не отвечала ни слова и на вопросы полицейского Тома Лоуна, который допрашивал ее в маленькой комнате без окон, где ее приковали наручниками к стулу, скрепив руки за спиной. Потом она стала говорить, не взвешивая своих слов и не раздумывая над ответами.
– Но я же объясняю тебе, – твердила она со слезами на глазах, – у Славицкого были улики, он мог доказать, что применение «Бью-лайн» приводит к страшным последствиям. Именно поэтому Лорел убила его! Потом об этом узнал Джордж, тогда она и его убила. Она стремилась во что бы то ни стало это скрыть!
– Экспертиза показала, что оба убийства были совершены одним и тем же оружием, – устало произнес Том, меряя шагами комнатушку. – И этот пистолет был в
– В руках Женщины-кошки.
– Разве это не одно и то же?
– Да какая разница... Ты считаешь, что мы обе виновны. – Пейшенс подняла голову и посмотрела Тому прямо в глаза. – Но и Женщина-кошка тоже не убивала ни того, ни другого.
Том тяжело вздохнул и опустился в кресло напротив нее. Когда он заговорил, его голос дрожал от боли:
– Думаешь, мне легко было поверить, что ты это сделала?
– Сыщик! – Пейшенс резко выпрямилась, так что наручники впились ей в запястья. – И долго я была у тебя на подозрении?
– Пейшенс...
– Ты что, выжидал, прежде чем арестовать меня? Пока не добился от меня того, чего хотел? Пока мы не...
– Только не надо разыгрывать здесь оскорбленную невинность! – гневно повысил голос Том. – Если кто-то из нас может чувствовать себя обманутым, так это я.
Он откинулся на спинку кресла и провел рукой по лбу.
– О господи! Всю жизнь мне казалось, что я достаточно хорошо разбираюсь в людях. Но вижу, что в тебе я сильно ошибся.
Пейшенс опустила голову и чуть заметно пожала плечами.
– Я вижу, что я ошиблась, – почти неслышно прошептала она. Ее плечи мелко задрожали.
– Но, Пейшенс, все улики...
– Сплошная ложь, – закончила она за него. – Но тогда получается, что и я сама – ложь.
Том покачал головой. По его измученным глазам было видно, что эта сцена причиняет ему невыносимые страдания.
– Как ты не понимаешь меня, Пейшенс? Все обстоятельства дела, все до одного, каждая деталь – все указывает на тебя. И нет ни одной мелочи, которая говорила бы об обратном.
– Но я говорю тебе, – умоляюще произнесла Пейшенс. – Неужели ты не можешь поверить мне?
Но, встретившись с ним взглядом, она поняла, что он не может ей поверить. По ее щекам покатились слезы. Она спросила:
– Помнишь, как ты в первый раз увидел меня?
– Помню.
– Что ты тогда увидел?
– Какую-то девушку, – голос Тома дрогнул от нахлынувших воспоминаний, – которая полезла спасать кошку..
Пейшенс отрицательно покачала головой:
– Нет, ты увидел совсем другое. Ты увидел сумасшедшую, которая собиралась выброситься из окна.
Том быстро взглянул на нее. Пейшенс смотрела на него умоляюще, со страстной надеждой:
– Прошу тебя, поверь мне, Том!
Он продолжал вглядываться в ее лицо, но ничего не говорил. Наконец он печально опустил голову:
– Разве я могу? Я совсем ничего не знаю о тебе.
– Я та же самая девушка, с которой ты был этой ночью, – прошептала Пейшенс.
Том смотрел на нее: молодая женщина в тюремной одежде, с лицом, залитым слезами. Он поднялся, прошел через всю комнату и постучал в дверь.
Полицейский открыл ее и выпустил Тома. Еще на одно, последнее мгновение тот задержался в дверях, глядя на Пейшенс, потом решительно повернулся к полицейскому.
– Отведите ее обратно, – произнес он и ушел.
Хохот, окрики и непристойные шутки сопровождали Пейшенс, пока полицейский вел ее в камеру мимо других заключенных. Поначалу она безудержно рыдала, но свистки и перешептывания за спиной не ослабевали, и постепенно ее отчаяние стало ослабевать, уступая место совсем другому чувству, которое уже могло стать оружием, – глухой ярости.
– Ну, вот и пришли, – сообщил ей конвоир. Он отпер дверь в ее камеру и втолкнул ее внутрь. На его лице заиграла противная улыбочка. – Ну что, будешь хорошей кисонькой?
Пейшенс зашипела на него, оскалив зубы. В испуге полицейский поспешно запер дверь и ретировался.
Бледный свет луны заливал крохотную камеру: больше в ней не было никакого освещения. Пейшенс опустилась на пол в уголке. Она не заснула, но забылась, погрузившись в какое-то странное, мучительное состояние между сном и явью.
Полная луна светила прямо в окно тюремной камеры, но ее лучи не попадали в тот дальний угол, где на полу, обхватив колени руками и опустив на них голову, неподвижно сидела Пейшенс. Только после того, как в коридоре послышались окрики полицейского «Выключить свет!», она подняла голову и окинула камеру безнадежным взглядом.
Теперь исчезла даже узенькая полоска света из тюремного коридора; осталась только луна. Пейшенс равнодушно смотрела вниз, на залитый лунным светом ромб на полу – дразнящий призрак выхода, двери к свободе. Неожиданно мелькнувшая тень на мгновение загородила луну, затенив яркое пятно на полу.
– Привет, Полночь, – сказала Пейшенс, не поднимая взгляда.
Лунный свет исчез. Пейшенс медленно выпрямилась и взглянула наверх. В середине маленького зарешеченного окна обрисовался темный кошачий силуэт. Когда глаза Пейшенс привыкли к темноте, тень стала четче и наконец превратилась в знакомую пятнистую фигурку египетской May. Кошка бесшумно проскользнула между прутьями решетки, спрыгнула на пол камеры и подошла к ней.
Едва заметный отблеск улыбки пробежал по лицу Пейшенс. Она приподнялась на коленях, оперлась руками о холодный пол и устремила взгляд в золотисто-зеленые глубины кошачьих глаз.
– Я очень люблю тебя, малышка, но право же, не хочу больше играть в эти кошки-мышки...
Она ласково провела рукой по пушистой спине Полночи, рассеянно глядя вверх, на зарешеченное окно. Вдруг она резко вскинула голову, обернулась и изучающе посмотрела на стальную решетку, отделявшую ее от коридора.
– Впрочем, может быть, я не права, – тихо сказала она, повернувшись обратно к кошке. Потом Пейшенс встала, потягиваясь, уверенной походкой подошла к двери и, полузакрыв глаза, начала тереться о прутья.
– Я
– Все-таки клетка – странная вещь! – произнесла она, обращаясь к Полночи. – Иногда для того, чтобы из нее выбраться, достаточно бывает принять твердое решение это сделать.
Она замерла в неподвижности, услышав в коридоре приближающиеся шаги. Полицейский, совершавший очередной обход, вывернул из-за утла, по пути освещая фонариком каждую камеру. В полутьме перед ним промелькнула какая-то тень, и он резко обернулся, мгновенно насторожившись.
Вокруг никого не было.
Он сделал еще несколько осторожных шагов, теперь уже гораздо медленнее. Еще одна тень скользнула у самого его лица. Он опять тревожно огляделся.
Какое-то время он стоял в нерешительности, но, ничего не услышав и не увидев, успокоился и продолжал обход. В дальнем конце коридора Пейшенс обнаружила незапертый чулан и проскользнула туда. Она подсунула пальцы под оконную раму, одним усилием раскрыла окно и выглянула наружу.
Окно находилось на высоте десятого этажа. Женщина-кошка посмотрела на полутемную улицу внизу. Издалека на большой скорости приближался автомобиль – «ягуар» последней модели.
Женщина-кошка улыбнулась, вскарабкалась на подоконник и прыгнула вниз. Падая на землю, она растопырила руки и ноги.
Женщина-кошка приземлилась на все четыре лапы. Раздался визг тормозов. Прямо перед ее глазами оказался дымящийся бампер, украшенный блестящим металлическим изображением нападающего хищника.
– О господи, вы в порядке?! – воскликнул водитель, выскакивая из машины.
Женщина-кошка неторопливо подошла к нему.
– Девушка должна твердо держаться на ногах, – сказала она, – а парень должен знать, когда нужно уступить дорогу. Прошу прощения!
Она оттолкнула его в сторону и запрыгнула в машину.
– Полагаю, теперь мне пора.
– Эй! Это же моя машина! Моя машина! – беспомощно закричал водитель, в растерянности глядя вслед «ягуару», который моментально набрал скорость и скрылся в темноте.
Том Лоун сидел в своем офисе, совсем измученный. К стене напротив него были прикреплены фотографии Женщины-кошки и зарисовки ее лица, сделанные в тюрьме, на столе были раскиданы исписанные листки бумаги и газетные вырезки. Он мрачно глядел на эти обломки своей прежней жизни и едва пошевелил головой, когда Боб, его коллега, бросил перед ним на стол еще какие-то папки.
– Не надо смотреть на это так трагично, Лоун, – заметил он. – Ты, конечно, потерял свою девушку, но зато, по крайней мере, раскрыл преступление.
– Ты так полагаешь? – откликнулся Том совершенно безжизненным голосом.
– Разумеется. Этих улик более чем достаточно, чтобы кровожадный окружной прокурор признал ее виновной. Что с тобой? Тебя что-то беспокоит?
– Ну да, – Том наклонился вперед, впившись глазами в заметку под названием «Отважные спасатели на аттракционах». – Она...
Боб взглянул на него, пожал плечами и ушел. Том остался сидеть, погруженный в мрачные размышления.
«Я та же самая девушка, с которой ты был прошлой ночью».
И та же самая девушка, которая спасала кошку и перепуганного ребенка; та же самая женщина, чьи руки подхватили и Тома в полумраке театрального зала, не дав ему упасть и разбиться насмерть.
«Славицкий мог доказать, что применение “Бью-лайн” приводит к страшным последствиям...»
Том стукнул кулаком по столу. Он встал, проверил, на месте ли револьвер, и поспешно вышел.
Холод городского морга пронизывал Тома до костей. Поплотнее запахнув куртку, он слушал, как коронер зачитывает выдержки из протокола.
– ...Большая часть царапин была нанесена через несколько часов после смерти...
– Что?! – Том резко поднял взгляд. В холодной комнате прямо перед его глазами лежало на сверкающей стальной каталке запакованное в полиэтилен тело. Теперь наружность Джорджа Хедара уже нельзя было улучшить ни ботоксом, ни автозагаром.
– Предположительное время... – коронер перевернул страницу, – от двух до трех часов ночи.
Том бессмысленно уставился на него, потом подскочил и кинулся к выходу, на бегу обронив: «Спасибо!»
Небо уже темнело, превращаясь из голубого в бледно-фиолетовое, когда поздним вечером началась церемония открытия ежегодной торговой конференции Хедара. Служащие фирмы Хедара и торговые представители с разных концов света сидели за длинными столами в закрытом внутреннем дворике. Официанты бегали туда-сюда, разнося подносы с едой и бутылки вина. В одном углу тихо играл струнный квартет.
В передней части помещения находился огромный телеэкран и подиум, на который были направлены многочисленные видеокамеры. Возбужденные голоса собравшихся неожиданно утихли, когда в зале появилась высокая величественная фигура–Лорел Хедар, одетая в элегантный черный костюм, направлялась к подиуму, не обращая никакого внимания на собственное грандиозное изображение, появившееся на экране высоко над ее головой.
Медленно, сначала по два и по три, а потом целыми рядами, служащие Хедара поднимались со своих мест и начинали аплодировать. Лорел продолжала идти ровной поступью, полная достоинства, пока не достигла подиума. Она грациозно поднялась на него – безутешная вдова, прекрасная и в своей скорби. Только в тот момент, когда она повернулась и оказалась лицом к лицу со всеми, кто работал на «Фабрике Красоты», самообладание изменило ей. Она поднесла к глазам платок и слегка наклонила голову в знак благодарности за такой прием.
– Спасибо, – произнесла она. – Спасибо вам за то, что собрались здесь. Ужасное несчастье посетило нас всех – семью Хедара... – Она вытянула руку вперед, указывая на всех присутствующих: торговых агентов, секретарей, исследователей и администраторов. – Никакие слова не могут воздать должное моему покойному мужу, – продолжала Лорел, – поэтому я прошу всех собравшихся почтить минутой молчания память основателя нашей компании – Джорджа Хедара.
За ее спиной изображение на телеэкране погасло и сменилось заурядной, шаблонной фотографией Джорджа Хедара, снятого в виде «короля индустрии». В зале наступила полнейшая тишина.
Лорел, стоя на подиуме, снова подняла голову и оглядела собрание. Она хорошо продумала, какое у нее должно быть выражение лица в этот момент – нечто среднее между печалью и решимостью: к этой картине сама собой напрашивалась подпись: «Очаровательная скорбящая вдова мужественно несет свой крест». Когда она заговорила, ее сильный, уверенный голос заполнил собой все пространство: голос победителя, голос человека, не давшего горю одержать над ним верх.
– Мой муж мечтал о таком мире, в котором каждая женщина была бы настолько красива, насколько она захочет. Он посвятил всю свою жизнь воплощению этой мечты. Могу ли я теперь отступиться от нее? Я осознаю, что в это тяжелое время мой долг перед Джорджем – и перед каждым из вас – остаться с вами. И взять на себя обязанности главы этой огромной компании.
Аудитория разразилась аплодисментами и одобрительными возгласами. Лорел продолжала стоять, глядя на всех с царственной улыбкой. Снова раздались звуки струнного квартета; вдоль столов снова замелькали официанты с подносами в руках. Постояв еще минуту, Лорел повернулась и быстро вышла, благосклонным кивком попрощавшись со своими гостями. Она спешила на следующее мероприятие.
Наверху, в зале заседаний «Фабрики Красоты», ее ожидали на пресс-конференции. Как только она вошла в дверь, ее окружила огромная толпа репортеров. Уэсли, стоявший в дверях, слегка кивнул ей. Многочисленные охранники оттеснили журналистов к стенам, и Лорел прошла на середину зала. Ее уверенный и далее несколько высокомерный вид заставил всех собравшихся замолчать и устремить на нее глаза.
– Мой муж мечтал о таком мире, в котором каждая женщина была бы настолько красива, насколько она захочет... – заговорила она и слово в слово повторила ту речь, которую произнесла всего несколько минут назад.
Журналисты, правда, не стали аплодировать, но речь явно произвела на них впечатление. Фотоаппараты засверкали, как вспышки сверхновых звезд, и вверх взметнулось множество рук, но полный достоинства голос Лорел по-прежнему подчинял себе аудиторию:
– В качестве нового исполнительного директора компании Хедара, я намереваюсь воплотить эту мечту в жизнь, не откладывая больше выпуск «Бью-лайн» в продажу.
Улыбаясь, она выдержала паузу и легким движением руки подала знак Уэсли. Тот повернулся и распахнул дверь. Вошли двое служащих с открытыми картонными коробками в руках. Они начали раздавать всем присутствующим женщинам рекламные экземпляры «Бью-лайн».
– Я не могла дождаться, когда наконец-то смогу опробовать это средство! – восторженно воскликнула молоденькая журналистка.
Лорел удовлетворенно посмотрела на эту девушку: та, как и большинство остальных женщин, немедленно открыла баночку и принялась намазывать свое лицо чудодейственной мазью.
– Мой муж мечтал, чтобы это стало вам доступно, – сказала она, с одобрением кивая, – он мечтал о такой возможности для всех.
Молоденькая корреспондентка толстым слоем наносила «Бью-лайн» на свое юное, безупречно красивое личико. Лорел отступила от нее на шаг и чуть не налетела на Тома Лоуна.
– Мистер Лоун? – Лорел приподняла красиво изогнутую бровь в легком удивлении. – Как я рада вас видеть!
Она повернулась к журналисткам, увлеченно разглядывавшим коробочки с «Бью- лайн».
– Дамы и господа, я счастлива представить вам человека, благодаря которому убийца моего мужа попала в руки правосудия.
Опять засверкали вспышки фотоаппаратов. Том оглядывался по сторонам со смущенным видом: он не привык находиться в центре внимания. Полицейский откашлялся и тихо обратился к Лорел:
– Миссис Хедар, не могли бы вы уделить мне несколько минут?
Тень беспокойства промелькнула по уверенному лицу Лорел. Том заметил это, но промолчал. Лорел кивнула.
– Разумеется, – доброжелательно ответила она и повернулась, вновь обращаясь к толпе журналистов:
– Что ж, дамы и господа, думаю, на этом наш разговор можно окончить. Я надеюсь, вы извините меня...
Она сделала Тому знак следовать за ней в коридор. Проходя мимо Уэсли, она бросила ему многозначительный взгляд. Телохранитель почти незаметно кивнул в ответ.
Лорел через плечо оглянулась на Тома:
– Нам будет удобнее поговорить здесь, в моем офисе.
Всего несколько дней назад это был офис Джорджа. Но Лорел стерла с этой комнаты все следы пребывания мужа так же быстро и бесследно, как «Бью-лайн» сгладил морщины на ее лице. Массивный дубовый стол Джорджа исчез. На его месте стояло суперсовременное сооружение обтекаемой формы, сделанное из металла и розового оргстекла. Исчезли также и все рекламные фотографии Дрины, хотя из окна офиса еще был виден гигантский плакат с ее изображением, висевший на стене соседнего небоскреба: лучи прожекторов освещали безупречное лицо любовницы Джорджа с томным, сладострастным взглядом, устремленным в ночную темноту. По стенам офиса были развешаны многочисленные красочные плакаты с девизом «Фабрики Красоты»:
– Садитесь, пожалуйста, – предложила Лорел, подойдя к столу.
– Спасибо. Я лучше постою, – Том достал блокнот и испытующе посмотрел на нее. – Я понимаю, что для вас это будет тяжело, миссис Хедар, но мне необходимо подробно расспросить вас обо всех деталях той сцены, когда вы обнаружили тело своего мужа, и о том, как увидели Женщину-кошку.
– Я как раз шла в кабинет Джорджа, чтобы присоединиться к нему. Он очень много работал над этим проектом; мы оба много работали... – ответила Лорел. Ее голос прервался от боли при этом воспоминании. – И когда я вошла в его кабинет, он лежал на полу, а она стояла над ним. Все его тело было изодрано когтями.
Том с сомнением посмотрел на нее:
– Но на теле Славицкого не было следов когтей.
Лорел пожала плечами:
– У нее просто не было на это времени.
– У нее не было также ни малейшей причины делать это.
Том замолчал. На несколько секунд он замер, размышляя.
«Славицкий мог доказать, что применение “Бью-лайн” приводит к страшным последствиям. Она стремилась во что бы то ни стало это скрыть».
Резким движением Том захлопнул блокнот. Когда он заговорил снова, его голос звучал уверенно и даже угрожающе. Его сомнения исчезли.
– А что, если я скажу, что мне все известно? Что я знаю, кто настоящий убийца вашего мужа? Что я знаю все про «Бью-лайн»?
Лорел хладнокровно встретила его взгляд:
– В самом деле, сыщик? Вы говорите так, точно подозреваете меня.
– А если я скажу вам, что у меня есть улики?
Лорел резко развернулась и подошла к своему столу, негромко цокая каблуками по мраморному полу.
– Если у вас есть улики, – мягким шепотом спросила она, – тогда как случилось, что я до сих пор на свободе?
Том выдержал ее вызывающий взгляд.
– Вы необычная женщина, Лорел. Красивая. Богатая... – В его голосе теперь прозвучал и оттенок угрозы, и какой-то смутный намек. – Я подумал, что мы могли бы... что-нибудь придумать...
Лорел стояла, опираясь руками на рабочий стол. Она молчала. Потом выпрямилась; ее ледяной голубой взгляд был совершенно непроницаем.
– Похоже, что ты не оставляешь мне никакого выбора, сыщик. Но эти улики... ты уничтожишь их? Ты повесишь все преступления на девчонку?
Том в упор посмотрел на нее:
– Если это то, чего ты хочешь.
– А ты? Чего ты за это потребуешь от меня?
– Ты только что дала мне все, чего я добивался, – спокойно ответил Том. – Сказала мне, что ты совершила эти преступления.
Лорел уставилась на него в недоумении. Она заколебалась, потом медленно отошла от стола и направилась к нему.
– Как тебе могло прийти в голову, что это сделала я?
– Как? Я просто в конце концов поверил другу.
Лорел слушала его, и ее бледно-голубые глаза темнели.
– Ну что ж... Значит, этот твой друг собственными руками вырыл тебе могилу.
Она подняла руку: в ней оказался пистолет. Без колебаний Том схватился за кобуру...
Слишком поздно. Прогремел выстрел. Пуля попала Тому в плечо, отбросив к стене. Револьвер выпал из его руки. Подняв глаза, он увидел Лорел, которая медленно приближалась, целясь ему в голову. Прежде чем он успел пошевелиться, она ударом ноги отшвырнула его револьвер.
– Не валяй дурака, Лорел! – поморщился Том, зажимая рану левой рукой. – Не захочешь же ты убить полицейского...
– Я женщина, Лоун, – с холодным достоинством ответила она. – Я всю свою жизнь делала главным образом то, чего мне не хотелось.
Она сделала еще один шаг, и Том услышал щелчок взведенного курка. Отчаянным рывком он бросился на Лорел и левой рукой нанес ей страшный удар в лицо.
Но тут же отпрянул, вскрикнув от неожиданной боли. Он ошеломленно уставился на свою руку. Она распухала прямо на глазах; пальцы онемели и потемнели от прилившей крови, как будто он изо всех сил ударил по гранитной скале. Он поднял на Лорел Хедар взгляд, полный отвращения и ужаса.
– Черт возьми, что ты такое? – прошептал он.
Лорел выпрямилась и, не переставая улыбаться, влепила Тому такую пощечину, что он кубарем полетел через всю комнату и ударился головой об огромный рекламный плакат «Бью-лайн». Лорел безрадостно поглядела на знакомый слоган: СТАНЬ СОВЕРШЕННОЙ!
– Я – Совершенство, – она снова подняла пистолет и направила его в голову Тома. – Передай от меня привет Джорджу Хедару.
Том зажмурил глаза. Он чувствовал, как холодное дуло пистолета прикоснулось к его виску, как будто каменный палец впивался ему в мозг, и услышал, как внутри с негромким щелканьем повернулись пружины.
И вдруг раздался какой-то резкий свист.
Том в изумлении открыл глаза и увидел черный кожаный хлыст, мелькнувший в воздухе со стремительностью нападающей кобры. С громким щелчком кнут обвился вокруг правой руки Лорел и отдернул ее назад. Пистолет выпал из ее пальцев, со стуком ударившись о каменный пол. Лорел подняла взгляд и увидела в дверном проеме знакомую фигуру, обтянутую черной кожей.
– Не ждала? – громко спросила Женщина-кошка, плавной поступью входя в комнату. Она остановилась и провела рукой по кожаному поясу. – Я бы добралась сюда пораньше, но мне пришлось еще по дороге забрать одежду из химчистки. Хорошо еще, что это можно было сделать и ночью.
Ее лицо исказилось от ненависти.
– Ты что, на самом деле думала, что я позволю тебе и дальше убивать? Ты немного ошиблась. Несколько железных прутьев и кусков бетона не могут помешать мне сорвать с тебя маску.
Она взмахнула кнутом – и он раскрутился, освободив руку Лорел. Женщина-кошка опустила свое оружие и бросилась к Тому, лежащему у стены.
– Не надо... – он указал на Лорел, которая наклонилась, чтобы поднять его револьвер. – Оставь меня...
– Я не могу, – ответила Женщина-кошка.
Она помогла Тому подняться на ноги и вытащила его из офиса в коридор.
– Как мило! – презрительно крикнула им вслед Лорел. – Но эта идиллия долго не протянется, можете на меня положиться. Спасибо за визит!
– Теперь я могу убить вас обоих, – добавила она, обращаясь к самой себе.
Она поспешно подошла к столу и схватила телефон.
– Поднимайся сюда, – рявкнула она в трубку, –
Женщина-кошка тащила Тома по коридору, чуть ли не несла его на себе, пока они не добрались до лестничной площадки.
– Я могу идти, – слабым голосом проговорил Том. Опираясь на ее плечо, он поковылял вниз по ступенькам.
– Ты знал, – сказала Женщина-кошка.
– Я должен был поверить тебе с самого начала, – ответил Том. Говорить было трудно, он остановился, чтобы отдышаться.
Женщина-кошка улыбнулась:
– По-моему, ты меня с кем-то перепутал.
– Послушай, Пейшенс...
– Этой девчонке Пейшенс чертовски повезло, – сказала Кошка и обхватила его рукой, поддерживая. – Ну давай! Как ты думаешь, сможешь дойти?
Том покачнулся.
– Смотря куда мы идем.
Лестница завернула за угол, и они увидели Армандо, направлявшегося в их сторону.
– Видимо, не сюда, – шепнула Женщина-кошка. Она потянула Тома обратно, и они бросились бежать вверх по лестнице.
Армандо поднял пистолет.
Раздались выстрелы, и на них посыпались осколки бетона: пули ударялись о стену прямо над их головами. Они бежали наверх. Вдруг за их спинами послышался стук распахнувшейся двери, и еще чьи-то шаги присоединились к шагам Армандо.
– Это Лорел, – произнес Том.
– Не останавливайся, – оборвала его Женщина-кошка. – «Нет ярости страшнее...»
Они добрались до следующего этажа. Кошка потянула дверь на себя:
– Черт! Тут тоже закрыто!
Они побежали дальше. На следующем этаже лестница заканчивалась. Том оглянулся назад и увидел две темные фигуры, поднимавшиеся вслед за ними.
– Наш последний шанс, – сказала Женщина-кошка.
Она схватилась за ручку двери. Дверь открылась.
– Быстрее! – Она подхватила Тома, который пошатнулся и чуть не упал, и втолкнула его внутрь.
– По моим подсчетам, у тебя осталось жизни три... – невнятно пробормотал он.
– Будем надеяться, что у Лорел их меньше, – мрачно ответила Женщина-кошка. – О господи, ты только взгляни на это!
Они находились на самом верху «Фабрики Красоты», на огромном складе, занимавшем целый этаж.
– Похоже, что именно здесь умирает Красота, – прошептал Том.
Женщина-кошка молча кивнула, соглашаясь с ним. Мертвенно-бледная лупа светила сквозь огромные, во всю стену, окна на противоположном конце помещения, ее лучи заливали зловещим призрачным светом скопившиеся здесь за десятилетия огромные рекламные щиты, постеры, открытки, плакаты, тысячи и тысячи коробок с рекламными фотографиями.
На всех была изображена Лорел Хедар.
– Напоминает финал «Гражданина Кейна», – задумчиво произнес Том. – Я никогда не мог понять, что потом делают с такими вещами...
– А ну-ка, пойдем отсюда! – торопила его Женщина-кошка. – Затеем игры с «Фабрикой Красоты» как-нибудь в другой раз.
Она схватила его за руку и потащила сквозь лабиринт огромных фотографий. Через несколько мгновений дверь с грохотом распахнулась, и вошли Лорел с Армандо. За это время к ним успел присоединиться Уэсли.
– М-да, сладкая парочка тут как тут, – прошептала Кошка.
Они с Томом укрылись за гигантскими рекламными щитами, на которых геометрически точно располагались правильные черты Лорел: нос, губы и огромные, широко раскрытые голубые глаза.
– Похоже, что нас окружают, – пробормотал Том.
– Вот и отлично. Ты думаешь, я сюда пришла только для того, чтобы поиграть с ними в прятки?
Том остановился. У него закружилась голова, и он неловко прислонился к ближайшему плакату. По полу за ним тянулась узкая красная полоса, похожая на полоску губной помады на лице Лорел Хедар, прямо над его плечом.
– Тебе лучше остаться здесь, – сказала Женщина-кошка.
Она прислушалась к шагам и приглушенным голосам преследователей, доносившимся из дальнего угла зала. Вновь обернувшись к Тому, помогла ему выпрямиться и отвела в темный угол за соседним рекламным плакатом. Силы совсем оставили его, и он опустился на пол. Женщина-кошка с участием посмотрела на него, наклонилась и пощупала его рубашку.
Вся она была пропитана кровью. В первый раз за этот вечер по лицу Кошки промелькнуло выражение настоящего страха.
– Послушай, – сказал Том, – если со мной что-нибудь случится... Я хочу, чтобы ты знала: я сожалею. Я должен был поверить тебе с самого начала.
Женщина-кошка отвернулась, чтобы скрыть волнение. Потом улыбнулась Тому:
– По-моему, ты меня с кем-то перепутал.
– Послушай, Пейшенс...
Том потянулся к ее кожаной маске. Рука в черной перчатке остановила его, пальцы с бриллиантовыми когтями сжали его кисть.
– Этой девчонке Пейшенс чертовски повезло, – пробормотала Кошка. Она наклонилась к нему так низко, что на какое-то мгновение их губы соприкоснулись. Потом она медленно отодвинулась. – Оставайся здесь, – сказала Кошка. – Я вернусь, когда все будет в порядке.
– Подожди... – Том жестом остановил ее. – Зачем ты пришла сюда сегодня? Чтобы остановить ее? Или чтобы отомстить?
Женщина-кошка смотрела на него сверху вниз. Под маской сверкали изумрудно-зеленые кошачьи глаза.
– И для того, и для другого, – тихо ответила она и скрылась в полутьме.
По середине зала, разделенные рядами рекламных щитов, осторожно пробирались Уэсли и Армандо. Темная фигура притаилась на одном из огромных изображений Лорел Хедар. Уэсли повернул и стал приближаться к тому углу, где прятался Том Лоун. Бесшумно, точно собственная бесплотная тень, Женщина-кошка следовала за ним, цепляясь за подпорки и аккуратно ступая по верхним краям щитов.
Уэсли повернулся еще раз и зашел в узкий проход между двумя рядами плакатов. Неожиданно чья-то тень заслонила лунный свет. Он взглянул наверх и увидел черный силуэт, нависший над ним. Вскрикнув, он поднял пистолет...
Но выстрелить не успел. Женщина-кошка без малейшего шороха упала на него сверху, вцепилась в руку, сжимавшую оружие, и повалила на пол. Затем она с силой вывернула его руку; послышался хруст, и рука безвольно повисла. Пистолет упал на пол. Прежде чем Уэсли успел застонать от боли, Женщина-кошка ударила его коленом в лицо, и он без сознания растянулся на полу.
– Можешь мне поверить, дружок, так будет лучше, – пробормотала она, отбрасывая пистолет прочь. –Так, по крайней мере, ты ничего не будешь чувствовать. Пока не придешь в себя, разумеется.
Совсем рядом послышались шаги, и Кошка снова метнулась в укрытие.
Лорел и Армандо тихо подошли к тому месту, где под ярко-алыми губами, величиной, наверное, со взрослого человека, неподвижно лежал Уэсли. Они переглянулись, и Лорел кивком велела Армандо вернуться тем же путем, которым они пришли. Сама она подождала, а потом медленно пошла вперед, держа наготове револьвер – личное оружие Тома, поняла Женщина-кошка.
«Должно быть, она подобрала его, когда мы убежали. Лорел ничего не упускает из виду, надо отдать ей должное», – с невольным восхищением подумала Кошка.
И двинулась за ней.
Поэтому она и не видела, как Армандо остановился, заметив на полу что-то темное; он наклонился, провел по полу пальцем и пошел по следу, оставленному каплями крови.
Капли становились все крупнее; в свете луны они казались черными. Армандо осторожно, прижимая к груди пистолет, крался вперед сквозь лабиринт плакатов. Отдельные капли превратились в тоненькую черную полоску, тянувшуюся по полу. Армандо посмотрел вперед. Даже в сумраке склада можно было разглядеть, куда ведет этот след: он заканчивался в темном углу, под плакатом с огромными глазами Лорел. Армандо выпрямился и рванулся вперед, на ходу взводя курок.
Но в углу никого не было. Армандо в недоумении огляделся по сторонам и неожиданно в двух шагах от себя увидел измученное лицо Тома Лоуна.
– Ты, случайно, не заблудился? – тихо спросил полицейский.
Прежде чем Армандо успел хотя бы шевельнуть пальцем, кулак Тома с размаху врезался ему в челюсть. Армандо отлетел назад и выронил пистолет. Том шагнул к нему и следующим ударом отшвырнул его в сторону, так что тот ударился об огромный щит и вместе с ним рухнул на пол. Армандо попытался приподняться, но Том успел еще раз ударить его по лицу.
Армандо откинулся назад и растянулся на полу. Том, сам едва не падая, несколько секунд постоял над ним, торжествуя победу. Но сил ему хватило ненадолго, минуту спустя он медленно опустился на колени и упал рядом со своим противником в полном изнеможении.
Женщина-кошка ничего этого не видела. Она не отводила глаз от Лорел – обманчиво беззащитной светловолосой женщины, которая осторожно двигалась внизу, среди плакатов и постеров. Женщина-кошка взобралась на верхушку плаката с огромным бледно-голубым глазом, напоминавшим фреску под куполом храма. Сжав губы, она смотрела, как Лорел медленно, шаг за шагом продвигается вперед, пока та не оказалась прямо под ней.
Женщина-кошка обвела глазами склад, собралась в комок, прыгнула и вцепилась в какую-то перекладину. Прыгая, она толкнула острыми каблуками рекламный щит, и тот начал падать.
Лорел подскочила на месте и взглянула вверх. Она едва успела отскочить в сторону, как на то самое место, где она стояла, с грохотом рухнул гигантский глаз. Лорел прокатилась по полу и, вскочив на ноги, направила револьвер на Женщину-кошку, повисшую над ней.
– Я на тебя глаз положила! – крикнула Женщина-кошка. – Причем твой собственный глаз!
Она нырнула в темноту в тот самый момент, как Лорел выпустила по ней целую очередь. Выстрелы гулким эхом отдались от стен склада, но ни одна пуля не попала в цель. Лорел открыла беспорядочную стрельбу, сбивая с полок коробки со своими собственными улыбающимися фотографиями, пробивая большие дыры в своем безукоризненно гладком лбу в своих глазах, в своей улыбке. Вокруг Нее в разные стороны разлетались клочья бумаги и картона, но она никак не могла догнать и взять на прицел быструю черную фигурку, постоянно ускользавшую из ее поля зрения.
– В темноте все кошки серы, – раздался над ее головой насмешливый голос. – Может быть, тебе стоит обратиться к окулисту?
Лорел подняла глаза и увидела над собой Женщину-кошку, висящую на какой-то трубе. Она подняла револьвер, но в этот самый момент Кошка прыгнула, вытянув когтистые лапы по направлению к стоящей под ней злодейке. Вокруг свистели пули, а Кошка изгибалась и переворачивалась, точно исполняя в воздухе смертельный танец, этакий «танец с пулями». Она приземлилась на ноги, но потеряла равновесие и врезалась в Лорел.
Обе женщины рухнули на пол. Женщина- кошка извернулась, вскочила на четвереньки и приготовилась прыгнуть...
Слишком поздно.
Лорел прижала холодное дуло револьвера к ее щеке. Женщина-кошка застыла неподвижно. Лорел улыбнулась и спустила курок.
Щелк!
В револьвере кончились патроны.
С громким шипением Кошка подалась назад и обнажила клыки. Лорел отбросила револьвер. Женщина-кошка бросилась на нее, и обе женщины покатились по полу к огромным окнам. Лорел осыпала Кошку ударами; та отвечала тем же, но ее когти прорывали только одежду Лорел, не оставляя ни малейшей царапины на ее коже.
– Значит, ты – не просто смазливая физиономия... – прошипела Кошка.
– Никогда не была простой, – фыркнула в ответ Лорел, – пятнадцать лет я была моделью. От этого кожа становится толще. Теперь я абсолютно неуязвима.
Прямо над ними нависли огромные окна и какие-то конструкции из ржавого металла – списанное оборудование Фабрики. Женщина- кошка безуспешно пыталась вонзить свои когти в лицо Лорел.
– «Бью-лайн», – прорычала она.
– Ты угадала, – ответила Лорел. Она поднялась и стала двигаться к нагромождению железных каркасов, толкая Женщину-кошку перед собой. – Действительно, если
Свои слова она сопроводила ударом, который отбросил Кошку в самую гущу беспорядочно набросанных металлических обломков. Зазубренное стальное острие вонзилось Женщине-кошке в ногу, и она взвизгнула от боли. Застонав, она попыталась приподнять свою пораненную ногу, словно животное, защемленное в стальном капкане. Из раны потекла струйка крови. Кошка устремила на Лорел взгляд, полный отвращения.
– Я не могу поверить, что хоть одна женщина на свете когда-нибудь хотела стать похожей на тебя, – процедила она сквозь зубы. – Ты просто оболочка. Ты – ложь...
Лорел схватила ее за шиворот и рванула к себе. Женщина-кошка тихо застонала и, шатаясь, отступила к окну.
– А кто тогда ты? – улыбнулась Лорел, надвигаясь на нее. – Героиня?
Ее кулак опять мелькнул в воздухе. Женщина-кошка упала и покатилась по полу.
– Воровка? – издевательски спросила Лорел. – Сумасшедшая? Если ты не представляешь собой ничего определенного, то зачем разводить такую таинственность?
Женщина-кошка в упор поглядела на нее. Она заговорила, тихим и сдержанным, почти спокойным голосом:
– Потому что той ночью ты убила меня. Ты меня убила и спустила в сточную трубу… Я Пейшенс Филлипс.
– Филлипс? – По липу Лорел пробежала недоверчивая ухмылка. –Так это была ты? Эта серая мышка из художественного отдела? Значит, вот кто под этим прячется?
Лорел щелкнула по кожаной маске Кошки, а затем размахнулась и обрушила оглушающий удар на ее голову. Кошка отлетела к окну.
– Я поняла наконец, – продолжала Лорел. –Ты просто маленькая девочка-трусишка, которая любит игры с переодеванием.
Она снова ударила ее.
– Ты никто. Ничтожество.
Сбитая с ног, Кошка упала на оконное стекло, прижавшись к нему щекой.
– Мне крупно повезло, что тебя считают убийцей-маньяком, – выдохнула Лорел. – Значит, они не сильно удивятся, обнаружив, что ты убила полицейского.
Женщина-кошка повернулась к ней, сжав кулаки.
– Ай-яй-яй... – усмехнулась Лорел. – Ты хотела спасти его? Милочка, да ведь ты даже себя саму спасти не сможешь...
Изо всех своих сил Лорел ударила кулаком по окну. Осколки стекла и обломки металлических решеток посыпались на землю с высоты тридцати этажей.
– Игра окончена, – объявила Лорел, предвкушая, как Кошка сейчас сорвется вниз.
Изумрудные кошачьи глаза расширились, но ужас, мелькнувший в них, отступил перед яростью. Неожиданно она подпрыгнула в воздухе, рассыпая вокруг себя осколки стекла.
– Пошло дополнительное время! – крикнула она. Ее рука взметнулась и вцепилась в стальную оконную раму. – Это то, чего у тебя никогда не будет, Лорел. Настоящая красота не ограничивается наружностью. Она идет
Она пристально посмотрела на Лорел, потом рванулась вперед и ударила ее ногами с такой силой, что та отлетела на несколько метров, ударилась о стену и, с трудом удержавшись на ногах, бросилась к выходу. Хлыст Женщины- кошки со свистом рассек воздух, обвился вокруг ее лодыжки и притянул обратно пытавшуюся спастись бегством злодейку.
Кажется, в первый раз Лорел выглядела по-настоящему испуганной.
– Красавица и Чудовище... – прошипела Кошка. – Хочешь отгадать, кто есть кто?
Ее кулак ударился о лицо Лорел, алмазные когти проехались по идеально гладкой коже, но не оставили никаких следов. Кошка наносила все новые и новые удары, заставляя Лорел шаг за шагом отступать к разбитому окну.
– Ты должна была как следует подумать, прежде чем убивать меня, Лорел. И еще лучше надо было подумать, прежде чем убивать своего мужа, неважно, что он был полным ничтожеством...
Ее когтистая лапа повисла над лицом Лорел. Потом Кошка с силой ударила ее по щеке. Алмазные когти вонзились в мраморную кожу, как кирка археолога в обломки погребенной в земле статуи. Раздался резкий, пронзительный звук; треск, как будто лопнуло невообразимо огромное яйцо.
– Нет!!! – отчаянно закричала Лорел и отпрянула назад.
Женщина-кошка в ужасе смотрела на ее лицо.
Из-под подбородка Лорел к щекам и глазам поползла зигзагообразная трещина, похожая на ветвистую молнию. Вскоре паутина трещин покрыла все ее лицо; осколки кожи посыпались, как штукатурка со стены. Лорел беспомощно покачалась на самом краю окна и начала падать.
Щелк!
Женщина-кошка подняла руку и взмахнула хлыстом. Кожаная полоска мелькнула в воздухе и обвилась вокруг запястья Лорел. Та обхватила хлыст пальцами и отчаянно, из последних сил уцепилась за него. Она повисла в воздухе без всякой опоры. Женщина-кошка подбежала к окну.
– Пожалуйста, – прошептала Лорел. Бледно-голубые глаза умоляюще смотрели на Кошку с ужасного лица: осколки кожи осыпалась, обнажив кровеносные сосуды и капилляры. – Пожалуйста, помоги мне. Не дай мне упасть!
Женщина-кошка опустилась на колени и потянула хлыст на себя, вытаскивая Лорел наверх.
– Может быть, я не героиня, но я и не убийца. И, кроме того, я хочу, чтобы все могли увидеть, какая ты на самом деле...
Она подтянула Лорел к краю окна. Та неожиданно ахнула:
– Мое лицо!
В изогнутой металлической раме еще торчал осколок стекла. В нем мелькнуло ее отражение, лицо Лорел больше всего напоминало теперь полуистлевшую голову из саркофага или посмертную маску. Впечатление было тем ужаснее, что в этой растрескавшейся маске все еще можно было угадать искаженное подобие человеческого лица, когда-то бывшего красивым.
– Нет, – прошептала Лорел. Свободной рукой она провела по лицу, стряхивая жесткие обломки кожи, как скорлупу. – Я больше не совершенна...
– Лорел! – воскликнула Женщина-кошка. – Лорел, осторожнее, держись...
Лорел крепче схватилась за хлыст. Кожаная полоска туго натянулась, попав на острый зазубренный край разбитого стекла. Женщина- кошка с ужасом смотрела, как она начинает перетираться.
– Лорел!
Лорел качнулась в воздухе, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Осколок стекла резал кожу, как острый нож.
– Нет!.. – пронзительно закричала она, почувствовав, что хлыст обрывается. – Помоги мне! Не-ет!!!
Женщина-кошка рванулась вперед, чтобы удержать ее, но рука провалилась в пустоту. Она успела только увидеть полные ужаса глаза Лорел Хедар, стремительно падавшей вниз. Женщина-кошка оцепенело смотрела ей вслед. Бесполезные обрывки хлыста соскользнули с оконной рамы.
Кто-то тихо подошел к ней сзади.
– По крайней мере, теперь все узнают правду, – тихо проговорила Кошка.
– Я все видел, – сказал Том, – ты пыталась ее спасти.
Женщина-кошка повернулась к нему:
– Тебя это удивило?
– Нет, – ответил он, – вовсе нет.
Они молча посмотрели друг на друга. Наконец Том сказал:
– Знаешь, если бы нам удалось что-нибудь придумать, чтобы Пейшенс успела вернуться в свою камеру до утреннего обхода, то было бы чертовски трудно доказать, что она и есть Женщина-кошка...
– Вполне возможно. Я была права... мне крупно повезло.
Том едва заметно улыбнулся:
– Нет. Ты ведь сказала, что Пейшенс повезло.
– Вот именно.
Она наклонилась и поцеловала его, а потом увернулась от его объятий и пошла прочь.
– Постой! – крикнул Том ей вслед. – Объясни, как ты собираешься это сделать?
Она остановилась и оглянулась:
– С тобой когда-нибудь случалось, чтобы у тебя пропала кошка?
Том пожал плечами:
– Случалось.
– И она потом вернулась домой?
– Ну да.
– Ты имеешь хоть какое-то представление о том, где она была все то время? – спросила Женщина-кошка.
– Нет.
– А о том, как она попала обратно?
Том покачал головой и печально улыбнулся, признавая поражение:
– Ни малейшего.
Женщина-кошка довольно усмехнулась:
– Есть загадки, которые так и остаются без ответа. Даже если они такие вот незамысловатые...
И Том посмотрел вслед Кошке, которая повернулась и уверенно направилась к выходу.
В детском центре «Семь цветов радуги» проводилась Неделя живописи. Толпы детей и взрослых сновали туда-сюда с ведрами, вениками, банками краски и тряпками в руках. Некоторые художники взбирались вверх, на подмостки, установленные вдоль стен здания: стены были разделены на части, и желающие могли рисовать на них. Там уже были городские пейзажи, выполненные в абстрактной манере, реалистические изображения играющих, читающих и спящих детей, яркие экспрессивные цветовые пятна, напоминающие разбитые призмы. В некоторых местах дети работали бок о бок со взрослыми художниками, привнося плоды своего собственного воображения в работу старших. Журналисты и представители местного художественного объединения тоже бродили вокруг, тихо переговариваясь между собой и изредка останавливаясь, чтобы побеседовать с кем-нибудь из художников.
Пожилая женщина с пятнистой кошкой на руках пробиралась сквозь толпу художников и зрителей, улыбаясь и время от времени наклоняясь, чтобы разглядеть детский рисунок.
– Очень мило, – произнесла она и остановилась, давая маленькому мальчику погладить May по шелковистой шерсти. – Кто помог тебе раздобыть такие краски?
Мальчик указал туда, где вдоль кирпичной стены большого здания были установлены леса. Над подмостками на стеке вырисовывался силуэт гигантской черной пантеры, распластавшейся в прыжке, – часть огромной фрески. Под изображением огромной кошки присела на корточки маленькая фигурка. Она старательно наносила мазки краски на то место, где вскоре должен был возникнуть один из когтей пантеры. Рядом с Пейшенс на краю подмостков сидела другая женщина, болтая ногами и рассеянно перелистывая иллюстрированный журнал.
– Тут написано, что Элвис и Майкл Джексон – один и тот же человек, – объявила Сэлли, не поднимая головы. – Ты что-нибудь про это слышала?
Пейшенс отвела взгляд от стены и устремила его на подругу:
– Мне казалось, что ты пришла сюда помогать мне...
– Чем я и занимаюсь.
– Но что именно ты делаешь?
Сэлли откинулась назад, почесала щеку и похлопала глазами:
– Я твоя Муза.
Пейшенс покачала головой и вернулась к прерванной работе. Сэлли осталась в прежнем положении, изящно переворачивая страницы журнальчика.
– Очень красиво, – сказал кто-то внизу.
Пейшенс обернулась и увидела Тома Лоуна, пробиравшегося между детьми, воплощающими свои фантазии на нижней части стены. Пейшенс подняла кисть и отступила в сторону, чтобы он мог лучше рассмотреть пантеру.
– Спасибо, – откликнулась она.
– Я имел в виду
Сэлли уронила журнал и замахала рукой:
– Эй, Том Лоун! Эй! Это у меня сколько угодно времени!
– Ну, если у тебя есть время, то можешь заняться делом. – Пейшенс всунула свою кисть Сэлли в руку и полезла вниз с лесов.
Сэлли состроила невинное лицо и громко почмокала губами, а потом снова принялась за свой журнальчик.
– Привет, – сказал Том, когда Пейшенс спустилась на землю. Он бережно стер каплю краски, попавшую ей на щеку.
– Знаешь, – сказал он, – а ведь я обратил внимание на эту художницу очень давно. До того, как она стала известной. – Пейшенс улыбнулась. Том продолжал: – Прими мои поздравления, Пейшенс. Я очень горжусь тобой.
Они направились к автостоянке, взявшись за руки. Офелия Пауэрс, рассеянно поглаживая кошку, сидевшую на ее плече, с улыбкой смотрела, как они удаляются.
– Спасибо, – ответила Пейшенс, – твое одобрение для меня очень много значит.
– Я хотел сказать тебе, – произнес Том, когда они уже далеко отошли и ничьи любопытные глаза не мешали им, – насчет того, о чем мы говорили как-то раз. Я тебе тогда не все сказал.
Пейшенс заинтригованно взглянула на него:
– Да?
– Насчет Женщины-кошки. По правде говоря, она меня чем-то привлекала. И я чувствовал себя не в своей тарелке. Не знал, как с этим быть.
Пейшенс улыбнулась:
– Я понимаю.
– И еще кое-что. Я подумал, что это может быть тебе небезразлично: Уэсли во всем признался. Он нам все рассказал. Расследование обоих убийств официально прекращено.
Пейшенс в задумчивости кивнула:
– А что насчет всего остального?
– Очевидно, мне придется примириться с мыслью, что всех преступников изловить невозможно.
– Ты прав.
Том остановился и повернулся к ней:
– Когда-то ты сказала мне, что должно быть что-то посередине между добром и злом. Я тогда не поверил тебе. Теперь, кажется, я понимаю.
– Я говорила тебе, что я... непростая.
Он придвинулся к ней:
– Я люблю непростых.
Пейшенс покачала головой и чуть отстранилась:
– Мне жаль, что...
– Послушай, я понимаю: ты думаешь, что у нас ничего не выйдет... – прервал ее Том.
– Я не говорю «никогда», Том. Но я только что поняла, кто или что я такое. И не уверена, что это существо может быть с тобой... вряд ли будет честно по отношению к тебе даже пробовать.
Том бросил на нее взгляд, полный тоски и страсти. Какой-то блеск привлек его внимание: крохотная вспышка красного, синего, фиолетового и изумрудного света. Он протянул руку и осторожно дотронулся до красивых бриллиантовых сережек-гвоздиков в ушах Пейшенс, а потом взял ее за руку.
– Если передумаешь, то ты знаешь, где меня найти, – сказал он, наклоняясь и целуя ее. Он замер на мгновение, прижав свои губы к губам Пейшенс, и выпустил ее руку, сосредоточенно глядя на ее сережки. – Не делай ничего такого, чего не стал бы делать я, – сказал он, подмигнув. Потом повернулся и двинулся прочь, почти сразу затерявшись в толпе.
Пейшенс смотрела ему вслед; на губах ее играла задумчивая улыбка.
– Ваша работа превосходна!
Пейшенс обернулась. Перед ней, с восхищением глядя на ее фреску, стоял мужчина средних лет. На нем был элегантный костюм от Армани и темные очки в дорогой оправе. На его груди виднелся бедж с фамилией: это был критик из газеты «Городской вестник».
– В вашей картине столько чувства! – с увлечением продолжал он. –Такая уверенная техника! Такая богатая палитра!
Он протянул Пейшенс свою карточку.
– Перед вами большое будущее.
Пейшенс взглянула на карточку и сунула ее в карман. Ее взгляд устремился вверх, на фреску.
– Спасибо, – произнесла она секунду спустя. – Пожалуй, вы правы.
Улыбнувшись ему, она повернулась и уверенной походкой направилась к своей картине.