Погожим сентябрьским днем, когда еще зелено цвело зрелое лето, а в воздухе прозвенела невидимая серебряная струна и отозвалась в сердце грустью, на далеком киевской окраине на свежезаасфальтированной пористой дорожке, ведущей одновременно к новому девятиэтажному и старому двухэтажному домам, встретились двое однокашников. Старый город на этом взгорке будто с болью впускал в себя новое, оборонялся вишневыми и яблоневыми садами, больничным парком на холме, прудом, окруженным вербами, но тут и там чернела свежеразрытая земля, по зеленому фону белели недавно воздвигнутые конструкции и краснел еще не успевший запылиться кирпич.

Дома и домики стояли на холме слева от дороги, справа отблескивал сединой пруд, на противоположном берегу приютились дощатая лодочная станция и летнее кафе.

Струна прозвенела, по-видимому, над садами или в парке: там в это утро прибавилось золота в кленах, — а может, этого грустного звука и вовсе не было, может, его родила сама душа, высмотрела где-то за горизонтом и склонилась в осень.

Вероятно, так и было, потому что двое парней и две девушки в лодке посредине ленивого пруда смеялись задорно и весело. И только он, Федор Иванович Огиенко, вышедший из двухэтажного дома и остановившийся на дорожке, уловил в природе эту печальную грань. По опыту знал, что и дальше будет радоваться великолепию лета, но уже не забудет об осени, которая всегда приближается скачками, деление за делением; так тонет челн: то выровняется, то, зачерпнув воды, погрузится и вновь выровняется, но уже ненадолго. Серебряный звук будто повис в воздухе, осень вплелась в лето, как нитка седины в буйную шевелюру. Он знал: так будет долго, пока не пожелтеют листья и ветер не погонит их вдоль улиц, — тогда исчезнет эта неясная боль и душа смирится, остановится где-то на последней черте, пока не повеет с днепровского низовья теплым ветром и в сладкой муке не лопнут почки на березах и кленах, и в тот миг она снова встрепенется и прянет в зеленые травы, но прянет уже иной. А сегодняшний, этот жаркий, посеребренный первой паутиной день был окутан для него глубокой грустью, особой глухой тоской, такой же необъяснимой, как зимний сон соснового бора среди снегов или дрожание одинокой звезды скованного молчанием ночного неба. Лето играло, переливаясь красками, но краски были приглушены, все бушевало, но в этом буйном росте был глубоко затаенный намек на то, что все начинается с цветов ярких, звуков радостных, а завершается черным крепом и космической тишиной. Наверное, только человеческая душа способна уловить это, только ей дано, склонившись, заглянуть туда, куда боится заглянуть все сущее, чтобы не увидеть свой роковой конец. Не боится этого только человек. Именно в такие мгновения ему и удается уловить всю бесконечную текучесть мира, обнять его мыслью, связать все сущее в единую цепь, где он лишь одно из звеньев, хотя звено и особое. В такие минуты он по-иному постигает и себя и все вокруг, проникает в самую сердцевину бытия и всему, что не мог оценить прежде, находит истинную цену.

Да, причина грусти — в настроении, с которым он вышел из двухэтажного, когда-то со вкусом построенного и обихоженного (даже резной фриз, колонны и балкон с балясинами), а теперь темного, в трещинах дома. Огиенко стоял, всматриваясь куда-то, возможно, в себя, и, заметив своего бывшего товарища, когда тот остановился перед ним, не удивился, посмотрел так, будто они расстались лишь вчера или вообще были незнакомы. Оба одного возраста — где-то под сорок, — одеты почти одинаково в расчете на жару, однако во втором наметанный взгляд угадывал жителя районного или областного города, человека интеллигентного, замотанного, да так, что за модой ему следить некогда, таким людям обычно одежду покупают жены, вывезенные ими после окончания вузов из столицы, чья жизнь уходит на безуспешные попытки вернуться в любимый город.

Именно так или почти так сложилось у Степана Родионовича Крымчака, поднимавшегося по дорожке в гору. Он и вправду закончил когда-то вместе с Огиенко инженерно-строительный вуз и вправду женился на киевлянке — студентке института иностранных языков, потом уехал на Черниговщину и работал там, в Киев выбирался один или два раза в год. Когда-то они сидели с Огиенко, как говорится, за одной партой, пользовались одной тумбочкой в общежитии: на верхней полке лежали общие конспекты и книги, а на нижней, тоже общие, хамса и помидоры, сало и домашние, замешенные на сале коржи, которые долго хранятся, хотя потом крошатся — под конец крошки они черпали горстями из сумки. Вечерами провожали по темным, усеянным белым вишневым цветом улочкам далекой окраины, где за заборами сонно позвякивали цепями собаки, а осенью глухо падали в садах яблоки, двух подруг, обеих звали Мариями, но один женился на Гале, другой — на Виктории.

На мгновение оба почему-то смутились, крепко, может, крепче, чем нужно, пожали друг другу руки. Стояли около молоденького, пожалуй, только этой весной посаженного тополя, молчали. Огиенко держал в левой руке черный чемоданчик. Они виделись в последний раз года три назад. Да и то мельком. За это время столько всего изменилось и, главное, изменились они сами, что трудно было найти те первые необходимые слова, с которых завязался бы разговор. Возможно, перевороши они старое, то и нашли бы их, эти слова, но там все покрылось пылью, будто детские игрушки, обнаруженные на чердаке в последний приезд на летние каникулы из вуза. Были совершенно разные — кругом интересов, вкусами, привычками, и их сковывала неловкость людей, один из которых благоденствовал в столице, а другой тянул лямку в провинции. А когда-то одинаково хорошо учились, оба подавали надежды. Теперь выходило, что один будто бы оказался более способным, толковым или, по крайней мере, ловким.

На самом деле они так не думали. Только где-то далеко-далеко, в сокровенной глубине, каждый из них боялся, не думает ли так другой. Они еще и сейчас считали себя друзьями, хотя давно ими не были: правда, года два после окончания вуза перегружали почту письмами, потом за хлопотами, заботами, детьми эта письменная метель успокоилась, а затем и вовсе стихла. Однако, хоть особой симпатии друг к другу не питали, в душе инженера-строителя районного городка не было зависти к успехам столичного архитектора и он не опустился до заискивания, лести, пусть даже напускной. Да и угнетала, тревожила сейчас обоих одна и та же мысль, она словно отодвигала в сторону остальное, затмевала что-то в них самих, заставляла к чему-то прислушиваться и сметала все мелкое, будничное, даже эти обычные вопросы-восклицания: «Ну, что у тебя нового?», «А ты совсем не постарел…» Наконец Крымчак спросил, будто они и в самом деле расстались вчера:

— Ну как он? — и указал взглядом на дом под старым каштаном.

Этот вопрос, в большей степени риторический, потому что оба и так все знали, поставил их на одну грань, неожиданно сблизил, единой красно-черной строчкой прошил всю толщу недавних мыслей, прокатился общей для всех смертных волной, а где-то далеко, за невидимой чертой слился, сомкнулся еще с чем-то и отозвался неясным дрожанием в сердце.

Огиенко почему-то отвел взгляд, словно провинился перед другом. Его лицо вновь приняло выражение, с каким он вышел из дома: сурового, тяжкого долга, сочувствия и задумчивой грусти.

— Знаешь как. — И, махнув рукой, посмотрел на Крымчака. — А еще и шутил со мной. — Он помолчал, пожевал сухими тонкими губами, уже вовсе слабо махнул рукой: — Ирине врачи сказали — неделя от силы…

— Он знает? — осторожно спросил Крымчак.

— Недели две назад думал, что это открылась старая рана. Еще сказал: «Вот поправлюсь, куплю в селе над Десной хату и буду ловить окуней. Я ведь и на восходы солнца еще не насмотрелся». — Огиенко снова замолчал и, продолжая какую-то свою мысль, сказал в пространство: — Всем нам кажется, что не так прожили жизнь. Что могли бы прожить иначе. — И повернулся лицом к Крымчаку. — Он прожил не так, как хотел. Только это от него не зависело. И ни от кого из нас не зависит. Мы не можем стать другими, не можем перемениться. — Крымчак немного удивленно посмотрел на Огиенко, а тот это истолковал по-своему, сказал задумчиво: — Есть люди, которые… не допускают, как теперь говорят, негативных эмоций. — И он поставил руку ребром ниже сердца. — Василий Васильевич же очень на все реагировал и… всем доверял. Будто в детском саду жил. А помнишь, как его — ножом? Нужно ему было ввязываться? От той старой раны и развилось.

— А ты что, ни на что не реагируешь? — пристально посмотрел на бывшего товарища Крымчак. — Выработал какую-то свою философию спокойствия?

И невольно впился взглядом в Огиенко, отметил густую сеточку морщин возле глаз и на худых, запавших щеках две резкие черты, которые уже никогда не разгладятся, а только будут углубляться и углубляться, и пергаментную желтизну губ, и нездоровую пепельность лица, лобастого, а книзу узкого, еще и бородка клинышком. Отметил с болезненным интересом, немного сочувствуя, а немного и радуясь, что на его лице жизнь таких меток еще не оставила, но тут же погасил радость, устыдившись.

Огиенко не заметил этого взгляда. Его в то мгновение охватил протест против извечной несправедливости, когда до срока уходят вот такие люди, не успев насладиться жизнью и работой.

— Я, может, реагирую еще сильнее, — сказал он, еще весь во власти своего чувства. — Но я могу и матюком отреагировать. А он… безоглядно всем верил. Сверх всякой меры потакал. И допускал к своему сердцу. Ты помнишь, как он смеялся! — Заметив, что говорит о живом человеке в прошедшем времени, смешался — самому стало страшно, спохватился: — Ну, не думал о себе. Потому и крутило, и вертело, и било о камни. И, может, один из таких ударов и разрушил что-то… А что ты думаешь? — спросил так, будто Крымчак собирался возразить.

Но Крымчак не отозвался, не хотел поддерживать этот разговор, а возможно, память выхватила из пожухлого вороха одно из воспоминаний.

— Он руководил моей дипломной. И дипломной Ирши. Бывало, придут какие-нибудь чины, но он сначала примет нас. Нам это нравилось, больше того — льстило. А чины сердились. Он… это нарочно?

— Нет. Это означало: все для будущего.

В этот момент по дороге метрах в двадцати от них проехала синяя «Волга» и остановилась возле деревянных ступеней, ведущих к дому. Из машины вышел высокий, слегка сутулый человек лет за шестьдесят, в темном костюме и желтоватой шляпе, с большим букетом пламенных георгинов. Он минуту постоял, поправил один из цветов в букете и медленно двинулся по ступеням вверх. Так медленно и трудно, что, казалось, нес на плечах жернова. Глаза его были опущены, словно он всматривался в ступени, боясь споткнуться. В его осанке была и торжественность и одновременно какая-то неуверенность. Трудно было определить, видел ли он их обоих, то ли он делал вид, что не видел, или не видел в самом деле, уже переживая предстоящую встречу и разговор, преодолевал ступеньку за ступенькой, а почему-то казалось, что стоит на месте. Шел вверх, и было видно, что путь этот для него труден.

Крымчак, пристально вглядевшись в человека с букетом, удивленно прошептал:

— Федор, оглянись, только незаметно.

Огиенко оглянулся, не таясь.

— Ну и что? — пожал плечами. — Майдан. Идет, чтобы отпустил грехи. Впрочем, он не будет каяться. И грех его… совсем иного рода. Если вообще это грех… Посидит, поговорят. Оставит цветы. И снимет камень с души. — В глазах Огиенко засветилось что-то удалое и грустно-ироническое. — Мне один мудрый человек сказал: «Совесть, она тоже под старость мучается бессонницей». — Он вздохнул. — Василий Васильевич не захочет даже в такой час никого огорчать. И, поверь, это вовсе не либерализм, не бесхарактерность. Это… черт знает что. Потому что в беспринципности его никто не мог упрекнуть. Сам знаешь: и наивный и вспыльчивый — всех хотел в свою веру обратить, как начнет жать, как навалится… Кто знает… — он сморщил лоб, подбирая слова, — на чем больше держится все — на доброте или на твердости.

— М-да-а, — протянул Крымчак. — Это верно: всех хотел обратить в свою веру.

— А нужно это было? — быстро перебил Огиенко.

— Не знаю. Особенно хорошо он смеялся. Ну просто как ребенок. — И вдруг оглянулся: — Что мы тут торчим? Поехали ко мне… — И спохватился: — Я и забыл, ты же еще к Василию Васильевичу.

— Я подожду немного. После Майдана.

— Ну, тогда пойдем в павильончик. — Огиенко показал рукой в сторону пруда. — Посидим под грибком. Может, есть свежее пиво. — И поднял с земли черный чемоданчик.

— Что это? — спросил Крымчак.

— Магнитофон. Хотел записать голос Василия Васильевича. И передумал. Какой-то страх на меня напал. Представил себе… когда-нибудь включу… заговорят. Не стоило, правда?

Когда шли к павильончику, на дороге появился еще один человек с цветами. Шагал будто бы смело, но как-то странно передергивал плечами и украдкой поглядывал по сторонам, приостанавливался, и сама походка обнаруживала его волнение.

— Ирина от всех скрывала состояние Василия Васильевича, — сказал Огиенко. — А вчера вечером кто-то раззвонил по институту. И теперь все спешат. Чтобы застать… — Минуту шел молча, а потом снова заговорил без очевидной связи с предыдущим: — Вот так. Шел сюда, и такое мне втемяшилось в голову: живем, крутимся, вертимся, ругаемся, миримся, а смерть у каждого своя. Ничем ее не отстранишь. И сама эта мысль толкает кое-кого… на корыстные поступки. Урвать, пока живу. «Крой, Ванька, — бога нет».

— М-да-а. Ты, Федя, постарел, — наигранно-серьезно покачал головой Крымчак.

— Гантелями по утрам не играю и по улице не бегаю, собак не дразню.

Крымчак огляделся. Под грибком было грязно — на дощатом помосте валялись окурки, обертки от конфет, зато от пруда веяло ветерком, дремотно шевелила ветвями плакучая ива. Отсюда было хорошо видно дорогу и стежку, ведущую к дому, и сам дом в прохладной тени старого каштана. По пруду лениво скользили две лодки: в одной и вовсе никто не греб, парни и девушки в купальниках лежали, подставив лицо солнцу. Остальные лодки стояли в несколько рядов возле деревянной пристани. Вечером тут все оживет, станет шумно, крикливо, лодки будут проноситься, разрезая синюю гладь воды, наперегонки. Пруд менялся под лучами солнца, около левого берега вода казалась зеленой, ближе к середине — белой, будто выцветшей; серебристо поблескивала под вербами. По воде расходились круги, оба задержали на них взгляды, удивляясь, что тут еще водится рыба.

Крымчак хотел подойти с Огиенко к буфету, но тот, придавив его за плечи, заставил сесть на стул.

— Ты мой гость. Да и знают меня здесь, дадут без очереди.

Он действительно быстро вернулся, принес бутылку коньяку, сыр и конфеты в пластмассовой тарелочке.

— Коньяк в такую жару! — сморщился Крымчак.

— Пива нет. — Огиенко сел напротив. — А я… мы с Василием Васильевичем в последний раз сидели здесь в позапрошлое воскресенье. — Он откупорил бутылку, наполнил рюмки. — Будем. На счастье. В границах метагалактики. Или за встречу. Как хочешь. Давненько не виделись.

Он только теперь пристально посмотрел на Крымчака. Тому было неуютно под немного ироничным, хотя и дружелюбным взглядом товарища. Теперь они оба отмечали зарубки, которые оставило время. У Крымчака лицо немного пополнело, меж бровей залегла глубокая морщина, волосы остались черными, как вороново крыло, в них лишь поблескивали одинокие серебряные нити, на щеках сквозь загар проступал румянец. Он выглядел здоровым, сильным: крепкая короткая шея, крепкие жилистые руки и зеленоватые огоньки в глазах. Видно, жар там не перегорел, осталось еще кое-что про запас. У Огиенко лицо было смуглое (с рождения), будто пергаментное, а чуб пепельно-белесый. Он вообще поседел рано, в двадцать пять или в двадцать семь лет. Сидел напротив Крымчака — худой, усталый, ироничный, откровенно разглядывал товарища, и тот не знал, что крылось за этой иронией.

— Так вот, — вернулся к оборванному разговору Огиенко. — И тем, кому нужно исповедоваться, и тем, кому не нужно, под конец всем кажется, что мало хапнули. Границы ведь нет. А жизненные наслаждения… — Он слегка звякнул ногтем по бутылке, — это как коньяк. Выпил — и нет.

— Но ведь пьем. Тогда — для чего?

— Что для чего? — не понял Крымчак.

— Для чего все это? Приходим, греемся возле этой маленькой звездочки…

— Какой звездочки? — удивился Крымчак.

— Солнца. Не морщись. Не мое. Даже не помню, кто сказал. Но как верно: букашки, которые греются около затерянной в космосе звезды. Погрелись — и снова во мрак. Зачем приходили? Что нас ведет?

— Под эту философию хорошо пить коньяк, — добродушно, хотя и немного настороженно, заметил Крымчак.

— Ага, — согласился Огиенко. — Что я и делаю. — Красивым жестом, чем-то похожим на мальчишеский, а чем именно, Крымчак сказать не мог, но знал этот жест издавна, он ему сразу напомнил прежнего Огиенко, красивого сельского парня, на которого заглядывались многие студентки, — вот таким жестом Огиенко откинул волосы и так же красиво поднял рюмку и выпил. И было не похоже, что ему хочется пить, он пил так, как делают это малопьющие парни на свадьбе, — спокойно, целомудренно. Крымчак невольно залюбовался товарищем. — Но это от нас не зависит, — продолжал свою мысль Огиенко. — Приходит время, и начинаем думать. Чингисхан рубил головы подчиненным, требовал бессмертия. А я… я за свой век убил из ружья три утки…

— Я тебя понимаю, — мягко сказал Крымчак. — А все равно… не нужно поддаваться таким мыслям. Живешь — и живи. Ей-богу. Вот я. У меня сад. Семь лет вывожу новый сорт смородины.

— Угу. Тоже философия. Это хорошо, когда философия, пусть хоть такая, но своя. Крепкая. — В голосе Огиенко ясно послышалась насмешка.

— Моя философия… от земли.

— «От земли», «на навозе», — вдруг сморщился Огиенко. — Кроме того, из смородины можно наварить варенье. Все дело в том, как прожил. Что после себя оставил. Теорему, теплую общественную уборную. Ты оставишь после себя смородину.

— Федор, мы так давно не виделись…

— Можем поссориться? Твоя правда. Нам не из-за чего ссориться. Это день такой. Заносит меня… Не сердясь. Но ты как-то так…

Крымчак взглянул в желтоватые глаза бывшего товарища. Огиенко, казалось, хотел проникнуть куда-то мыслью, но не мог и от этого сердился.

— Расскажи, как тебе живется в твоем рай… райцентре? — спросил немного торопливо.

— Тебе, пожалуй, это неинтересно.

Огиенко внимательно и даже с удивлением посмотрел на Крымчака.

— По правде, сейчас нет. Да ты уже и рассказал… Сад.

— А Василий Васильевич… Вот мы с тобой пришли к нему. И не только мы, а даже его недоброжелатели.

— Я не об этом, — как-то вяло сказал Огиенко. — Как он прожил. Последние пятнадцать лет. Когда-то, помню, он сказал: человек счастлив тогда, когда думает, что он счастлив. Д у м а е т. Так вот, что он  д у м а л? Ты, к примеру, что думаешь о себе?

— Может, когда мы по-настоящему счастливы, мы просто не думаем об этом?

— И ты не думаешь? — Огиенко наклонился над столом, его глаза впервые загорелись настоящим интересом. — Только не ври. Говорил же, что хотел перебраться из провинции в Киев. И не перебрался.

— Тебе, по крайней мере, не завидую, — сказал Крымчак, всем своим видом свидетельствуя, что он нашел что-то свое в жизни. — Хотя, наверное, есть чему. Уже кандидат!

— Правильно делаешь, что не завидуешь. Все это забава для мальцов. Однако мне помнится, — он все-таки не сдавался, — когда-то… и ты был не прочь потешить честолюбие. Теперь, может, утешаешься поросенком? Или кроликами? Сейчас пошла мода на кроликов. Говорят, выгодно?

Огиенко что-то раздражало в Крымчаке. Его провинциальная самоуверенность, прикрытая хитринкой (мы, мол, люди простые, а на самом деле думают, что они ох какие умные). О, он знал их, этих несостоявшихся гениев, которые очень быстро успокаиваются, живут от одних туфель до других, от ковра до мебельного гарнитура, водят дружбу с местным начальством, любят пиво местного производства, по вечерам читают районную газету и радуются вместе с женой, когда раскритикуют кого-нибудь из знакомых. Их кругозор ограничивается районом, они ничего путного не читают, их волнует экология только собственного сада; такие счастливо доживают до старости, пристроив детей в пищевые и экономические институты.

— Поросенка не выкармливаю, — просто и спокойно заметил Крымчак. — А о саде я тебе рассказал. А ты что хотел бы… чтоб он засох?

Огиенко смутился. Он повернул голову в сторону дома, и они оба увидели Майдана. Плечи у него развернулись, походка была спокойной и уверенной; Огиенко и Крымчаку показалось, что и лицо его смягчилось и на нем ожила улыбка умиротворенности.

— Быстро, — сказал Крымчак. — И в самом деле будто камень свалил с плеч.

— С души.

— И что же, сподобился? — иронически, намекая на что-то большее, нежели содержал вопрос, проговорил Крымчак.

Огиенко пожал плечами.

— Не знаю. Кто как. Один очистится от грехов, а другой только освободит место для очередной подлости. Я не о Майдане. Он тогда ошибался искренне. Да и ошибался ли: он порядочный человек.

Он снова хотел наполнить рюмки, но Крымчак накрыл свою ладонью.

— Твой шеф, наверное, не придет?

— Я сам торчу здесь, чтобы посмотреть. Придет обязательно! Говорил же тебе, вчера вечером у нас был переполох. До этого никто ведь не знал, что Василий Васильевич… Намеревались пойти всей группой, но Вечирко отсоветовал. Сказал, что это будет смахивать на демонстрацию. Не помню, чтобы к кому-то из наших было такое паломничество. А помрет, увидишь, всем будут ставить в пример. А вот и Ирша. Легок на помине. Не иначе как за вербой стоял.

В фигуре человека, о котором говорили Огиенко и Крымчак, было что-то схожее с Майданом, когда тот поднимался по лестнице. Так же был импозантен и одновременно жалок, такие же держал георгины в правой руке, так же ступал тяжело и неуверенно. Оба будто прятались, стыдились чего-то — только бы никто не увидел, не разгадал их чувства, и все-таки выходило: есть на свете что-то такое, что заставляло их подниматься в гору, пройти весь этот путь, хотя он был для них ох каким крутым.

— Ты думаешь, и он идет за отпущением грехов?

— Тут все сложнее… несравнимо сложнее, — задумчиво сказал Огиенко. — Это давняя история. — Он поскреб пальцами плохо выбритую щеку, выпил, откинулся на спинку стула, и тот опасно заскрипел. Потом снова наклонился, развернул обертку, но конфету в рот не положил, вертел в руках. — Жизнь порой делает такие петли… Не хотел бы я сейчас быть в его шкуре.

— А все-таки почему? — настаивал Крымчак. — Я тоже в какой-то мере причастен к вашему кругу. Ну не причастен, не то слово. Просто мне интересно.

— Тут нужно много анализировать, сопоставлять, вспоминать. Взять даже хотя бы то заседание…

— И ты никогда не сопоставлял, не вспоминал? — почти осуждающе проговорил Крымчак.

— Еще сколько! Тысячу раз. Может, я только тем и занимаюсь, что распутываю эти петли. Я же дружил с Ириной. Дружу и по сей день, — поправился он. — Мне кажется, это будет самая сложная встреча из всех, какие можно себе представить.

— Расскажи.

— Зачем?

— Просто так. — Крымчак улыбнулся с горечью. — Для науки. Хотя… время стирает из памяти наши ошибки. Да что там из нашей — из памяти человечества. Оно повторяет их снова и снова.

— Может, и верно. Так говоришь — для науки? А что, чувствуешь, и у тебя на сердце кошки скребут?

— Не знаю, — немного расстроился Крымчак. — Вроде бы нет.

— Каждый хоть немного, а чувствует, — уверенно сказал Огиенко. — Только одни, едва эти коготки коснулись их, начинают страдать, мучиться, а другие — топором по ним, по этим коготкам.

И он снова взялся за бутылку, но Крымчак легко перехватил его руку.

— Подожди, — сказал он. — Ты мне… не нравишься. И в прошлый приезд…

Невольно припоминал, что рассказывали о нем другие при случайных встречах, соединял отдельные штрихи, но они не складывались в портрет, громоздились бесформенной кучей, и вдруг будто кто-то поднес магнит (еще одно воспоминание!), и каждая деталь заняла свое место, все они разбежались по силовым линиям, замкнули поле. Все прояснилось и стало на удивление просто: Огиенко попивал. Вернее, пил. Самый порядочный, совестливый из всего курса, честный до предела и правдивый до исступления. Он запросто всем говорил правду в глаза, и ему прощали: «Да что с него спросишь?..» Порядочные люди оправдывали его резкие суждения, непорядочные отмахивались, делая вид, что не принимают его всерьез. С ним было трудно разговаривать, потому что действительно всем резал правду-матку в глаза, а в душе таил особую тонкость, благородство, иногда перегибал палку, позволял себе чрезмерную ироничность — и в свой адрес, утверждая, что это его прерогатива — говорить правду. И, конечно, этим портил жизнь не только другим, но и себе. Судьба, однако, щедро наградила его, послав терпеливую жену и двух славных ребят, для которых, собственно, и жил. Выходит, он тоже имел свой укромный уголок.

Теперь Крымчаку особенно захотелось, чтобы Огиенко рассказал о Василии Васильевиче.

— Расскажи все, — еще раз попросил он. — Про Василия Васильевича, про Ирину, про себя. Мне спешить некуда. И тебе, сдается, тоже. Да и хочется мне дождаться конца свидания Ирши.

Они действительно никуда не спешили. Близкая смерть будто отодвинула все дела, сделала все житейское незначительным, преходящим, мелким. Тронула какую-то струну, и раздался тихий скорбный звук, неслышный, хотя перед ним замирает и стихает все. Этот звук оживляет память людей. И именно это заставило их сидеть здесь, отбросив все заботы и хлопоты, и будто враз обесценились заботы, они остались среди городского шума наедине с чем-то неотвратимо-беспощадным. Это почувствовали оба. Все — близкая кончина дорогого человека, посетители с георгинами, розами и каннами, испуганные, торжественные и смиренные, — наполнило жаркий день и их беседу каким-то особым смыслом, объединило крепче, чем когда-либо прежде.

— Я тоже персонаж из этой не очень-то веселой пьесы, — грустно улыбнулся Огиенко. — Но там и вправду все страшно запутано. Не знаю даже, с чего начать…

— Сам сказал, все закрутилось с того совета. Вот с него и начни. Только не пей больше, — невольно поморщившись, попросил Крымчак.

Огиенко сделал вид, что не расслышал.

— Совет… А что, может, и в самом деле оттуда? Хотя он далеко не начало всему. И сам совет… Все случилось неожиданно. Да это был и не совет… Гром среди ясного неба. Вот ты объясни мне, что такое память. Иногда то, что случилось три дня назад, не помню. А тот день…

Небольшой кабинет не мог вместить всех, и Денис Иванович Майдан, директор проектного института, предложил перейти в малый зал заседаний. В зале всего десять рядов кресел. Народу набилось — яблоку упасть негде, многие толпились в коридоре, оставив дверь приоткрытой.

Те, кто стоял в коридоре, видели только спины и краешек стола президиума, но слышали все. За столом сидел Майдан, высокий, с сухим неулыбчивым лицом, черными малоподвижными глазами, нацеленными сейчас куда-то поверх голов. Лицо его было неподвижным и, возможно, от этого казалось недобрым. Одни считали, что это маска, позволяющая ему обособиться от всех — панибратства Майдан не терпел, — другие уверяли, что он и вправду такой нелюдимый. Здоровался всегда еле-еле, только глазами, редко посещал институтские вечера и избегал приглашений в гости, зато в театре его видели частенько, — жена у него была актрисой, и сам он, как поговаривали, неплохо играл на пианино. Под старость такие люди, трудно сходясь даже с собственными детьми, становятся очень одинокими. Когда Майдан наклонял голову, на макушке в седоватых волосах просвечивала лысина. Возможно, он не знал об этом: да и кто решится сообщить директору такую не очень приятную весть! От передних рядов, где сидели члены комиссии, веяло холодом, а в зале, особенно в тесно набившихся последних рядах, — тревогой, там перешептывались, и кто-то раз за разом тихо, волнуясь, откашливался.

Заседание было вроде бы обычным, однако так казалось лишь на первый взгляд; тревога, как туча на горизонте — какой еще будет гром? — повисла в воздухе. Есть категория людей, предпочитающих пережидать грозу в уютном укрытии, под громоотводом, наблюдая, как она остервенело хлещет зазевавшихся прохожих, срывает листву с деревьев, ломает сучья и со злостью швыряет их на мокрую землю, а тебе ничто не угрожает, и ты можешь спокойно представить себя на месте случайно застигнутых бурей бедолаг, зрелище легкое, чем-то приятное, а иногда немного и страшное. Над кем на этот раз разразится гроза, знали все, но какая — этого не предвидел никто. Правда, чужая беда — радость небольшая, да и было видно, что тех, кто поглядывал на тучу с нетерпением и затаенным злорадством, очень мало. Каждый думал о себе, о судьбе своих проектов, своих будущих работ.

Несколько осторожных взглядов, брошенных как бы невзначай в угол около двери, выдавали виновника этого заседания — Сергея Иршу. Он сидел, наклонив голову, русые волнистые волосы мягко растеклись на обе стороны. Его чистое, с нежной, как у девушки, кожей лицо было бледным, пальцы рук нервно сплетены.

Рядом с Иршей сидел Решетов, инженер из одного с ним отдела, он что-то шептал ему, вероятно, подбадривающее, ироническое, тонкие губы насмешливо кривились в улыбке. Ирша, скорей всего, просто не слышал его.

Наконец Майдан объявил о начале заседания, предоставив слово председателю комиссии Басу. Тот поднялся из первого ряда, шагнул к столу, четко, почти по-военному повернулся, резким движением положил на стол папку, раскрыл ее. Степан Митрофанович Бас всегда возглавлял подобные комиссии. Прямой во всем, он, казалось, рисовался своей прямотой, а может, и не рисовался, а просто не давал послабления ни себе, ни другим. Носил один и тот же потертый костюм устаревшего покроя, черную сорочку без галстука, роговые прямоугольные очки. Был он невысок, густые, припорошенные сединой волосы подстригал «ежиком», держался уверенно, даже слишком уверенно, и не скрывал, что эту тяжкую и неприятную для других обязанность почитает за честь.

Особенно он любил всякого рода тайны и бдительно хранил их. Если вы побывали с ним вчера на конфиденциальном совещании, а сегодня захотели уточнить, что сказал по интересующему вас вопросу тот или другой оратор, он обязательно ответит: не слышал или не помню.

— Комиссией установлено: архитектурный объем нетрадиционен, решение спорное и неожиданное для такого сооружения. Техническое заключение геологов не уточнено. Обстоятельства сложились так, что от вибрации турбогенератора стал проседать грунт. Вы знаете, станция построена на намывном суглинке — песок уплотнился и просел. Фундамент опустился, в ночь на девятнадцатое мая дал трещину, случилась авария — перекос турбогенератора. Одна лопасть пробила крышу и вылетела во двор. Человеческих жертв нет, но дежурный механик получил травму — покалечен. Проект выполнял инженер Ирша.

— Группа, — прозвучал от дверей глуховатый женский голос.

Все оглянулись: голос принадлежал Клаве. Хотя она и не была членом совета, но сидела независимо, положив ногу на ногу, смотрела на Баса в упор.

— Группа под руководством Ирши, — принял и не принял поправку Бас. — Но строительство велось по его проекту и под его авторским надзором.

— Это его первый проект, — уже тише, не столь уверенно сказала Клава.

— Прошу не перебивать, — спокойно попросил Майдан.

— Первый, надеюсь, и последний, — холодно отпарировал Бас и провел ладонью по седому ежику. — Вся ответственность лежит на нем.

— На всех! На всей группе.

На этот раз Майдан просто не обратил внимания на реплику.

— Все расчеты здесь. — Бас положил руку на папку. — Если потребуется, я зачитаю. Но руководство института и комиссия с ними ознакомились. Дело ясное.

— А для меня нет, — решительно поднялся со своего места главный инженер института архитектор Василий Васильевич Тищенко, «Два В», как называли его в институте. — Разрешите? — Не дожидаясь разрешения, уверенный, что получит его всегда, широко шагнул вперед, загородив собой Майдана. Был он плотный, весь будто скроен из прямых линий, составляющих углы; крупную голову держал немного набок, словно прислушивался к чему-то. Кустистые, широкие брови, тяжелая копна рыжеватых волос, в серых, широко поставленных глазах — одержимость и решительность.

Тищенко считали самым заядлым спорщиком в институте: раззадорить его ничего не стоило — вспыхивал от одного слова, как порох от спички. Многих удивляло, откуда в нем столько огня, столько энергии, темперамента. А сколько идей! Майдан не всегда успевал просеивать их через свое рационалистическое сито. Как только Тищенко начал говорить, впечатление угловатости еще больше усилилось, теперь во всем — словах, жестах, поворотах головы — выпирали острые, колючие углы.

Но говорил он четко, твердо, в словах звучала убежденность.

— Прежде всего хочу сказать, что проект — к слову, очень свежий и оригинальный по своему замыслу — с самого начала находился под моим контролем. От начала и до конца. Там есть исправления, внесенные моей рукой.

Майдан поморщился от досады.

— Василий Васильевич, — мягко прервал он Тищенко, — мы знаем твою честность и твою привычку все взваливать на свои плечи, но тут… ты забываешь, какая это ноша… Чужая ноша.

— Не забываю!

— Я тебя прошу, не торопись, — Майдан сказал рассудительно, веско, даже дружелюбно. Так беседуют друзья наедине, пусть даже о вещах очень серьезных. Таким тоном Майдан разговаривал далеко не с каждым. Тищенко был исключением. — Здесь криминал, знаешь…

— Не знаю. На мой взгляд, выводы комиссии серьезно не обоснованы. Огромная доля вины ложится на плечи геологов, сваливающих сейчас все на проект.

Майдан положил тяжелую руку на стол.

— Еще раз прости, — устало, но уже с некоторым нажимом сказал он. — Ты, правда, как главный инженер несешь ответственность, и мы все… Я тоже… И все-таки, думается, в данном случае ты лишнее взваливаешь на себя. Хочу тебя предостеречь. Прошу… Потом, возможно, будет поздно. Конечно, здесь не суд. Мы примем во внимание твое заявление, только и ты рассуждай трезво.

Тищенко резко покачал головой, показывая, что он решительно не согласен, волосы от резкого движения упали на лоб, и он привычным, каким-то лихим жестом с досадой откинул их, но они снова упрямо нависли над кустистыми бровями.

— Меня предостерегать не нужно!

— Твоя позиция вызывает недоумение. — Майдан сокрушенно вздохнул, откинулся на спинку стула. — Да что ты в самом деле? Что же, мы аплодировать должны? Ты, того, успокойся… Нельзя так остро на все реагировать… Мы тебя любим и, так сказать, уважаем. Но давай послушаем и других членов комиссии.

Сзади кто-то хмыкнул: «так сказать», излюбленное выражение директора, было сказано явно не к месту, в другое время в зале поднялся бы смех, шум, сейчас же царило такое напряжение, что этот единственный смешок будто вмерз в тишину.

Тищенко, минуту поколебавшись, сел.

— Вы, товарищ Вечирко, что-то хотите сказать? — обратился Майдан к молодому инженеру, сидящему во втором ряду и явно чем-то встревоженному: он то вставал, то садился, оглядываясь на кого-то, хотя никто не обращал на него внимания.

Почти все заседания походят одно на другое и не только своей процедурой, а часто и настроением: сухой деловитостью, ожиданием острого выступления, способного внести оживление. И это заседание казалось обычным, разве что несколько более напряженным, чем другие, текло, как течет река: где-то подмоет и обрушит берег или украдет лодку у зазевавшегося рыбака, а где-то и взыграет волной. Бурлят подводные течения, но их не видно, да и сдерживает натиск воды крепкая плотина, но вот нежданно-негаданно грянула гроза, разразилась ливнем, плотина не выдержала, ее прорвало, и хлынула вода, а с ней рыба, мусор, палки, лодки, и уже кто-то попал в водоворот, его закружило, завертело и понесло в белой пене. Он кричит, а голоса не слышно.

Никто не ожидал, что нечто подобное начнется с выступления Вечирко. Молодой, неразговорчивый инженер, любезный, всегда улыбчивый; ранние залысины делали его голову похожей на голову древнего мыслителя, две глубокие морщины как бы разрезали лоб пополам, а лицо мягкое, приятное: почтительный, но не заискивающий, уверенный в себе человек. Одет аккуратно, даже изысканно. Темный длиннополый приталенный пиджак, зауженные в меру брюки, полосатый галстук, белая сорочка. Однако что-то таилось в его загадочной улыбке, недаром каждый невольно воспринимал ее по-своему.

Справа от стола стояла трибуна, но ни Майдан, ни Бас, ни Тищенко не подходили к ней. Вечирко же взошел, встал, опершись на ее края, и это сразу наполнило его выступление значительностью.

— Я самый молодой член комиссии, — сказал он так тихо, что в последних рядах зала кто-то крикнул: «Громче!» — Мне бы полагалось выступить в конце совещания, после всех. Но я должен внести ясность. — В его глазах легко прочитывалось напряжение, граничащее с отчаянной решимостью. Он догадался об этом и потупил взор. Ему стоило немалых усилий выступать вот так — спокойно, бесстрастно, будто бы абсолютно объективно. — Я очень уважаю Василия Васильевича… Но здесь ошибка… логична.

Майдан недовольно поднял брови, его лицо покраснело, он сказал то ли с раздражением, то ли удивленно:

— Выражайтесь яснее. Ошибки всегда нелогичны. Или, может, нелогичны в своей логичности. — Он недовольно хмыкнул. — Вы и меня запутали.

Вечирко взглянул на директора, на его покрасневшее от раздражения лицо, растерялся было, но тут же овладел собой и продолжал твердым голосом, однако глаз больше не поднимал, стыдливо и даже будто бы виновато смотрел на полированную доску трибуны.

— Да, ошибка Ирши логична. И я должен сказать… — Он мгновение помолчал, словно набирая в грудь воздуха, перед тем как прыгнуть с кручи в воду, — Ирша скрыл некоторые факты своей биографии. Его отец во время оккупации был немецким старостой…

Словно вихрь пронесся по залу, где-то зашелестело, кто-то ахнул, кто-то уронил на пол портфель.

Майдан оторопело посмотрел на Вечирко и хрустнул пальцами, сцепленными в замок.

— Товарищ Ирша… Подойдите, пожалуйста, ближе.

Из задних рядов поднялся молодой, лет под тридцать — может, ровесник Вечирко, — инженер, посмотрел на директора, как смотрят на почтальона, принесшего телеграмму, которую ждал и которой смертельно боялся. Его лицо по-прежнему было бледным. Он чем-то походил на Вечирко: лицо продолговатое, красивое, четкого рисунка, золотистые брови и мягкие, рассыпающиеся, словно текучие, волосы, только нос был немного великоват, с горбинкой, но именно эта горбинка придавала облику особую привлекательность, делала его мужественным.

Он стоял неподвижно, наверное, в душе его было, как в пустом погребе.

— Он не скрывал, — негромко сказал Тищенко и поднялся тоже. — Я поясню. Это я посоветовал Сергею не упоминать в анкете об отце. Он мой земляк, из Колодязей на Черниговщине, я принимал его на работу…

Майдан потер ладонями щеки, было очевидно, что весь этот неожиданно начавшийся и похожий на допрос разговор ему крайне неприятен. Он с удовольствием оборвал бы разбирательство или перенес в более тесный круг, но понимал, что поступить так сейчас просто не может.

— Село у нас партизанское, — пояснил Тищенко, — никто не шел в старосты. И тогда люди уговорили его отца, да и партизаны то же самое подсказали. Он людей спасал от вербовки.

— Откуда вам это известно? Вы тоже находились в Колодязях во время оккупации? — спросил Майдан.

— Василий Васильевич вернулся после ранения, — тихо проговорил Ирша.

Майдан не обратил внимания на его объяснение, словно не слышал. На первый взгляд казалось, что директор докапывается до каких-то фактов, чтобы отмежеваться от главного инженера, на самом деле он спасал его, потому что превосходно знал биографию Тищенко.

— Когда зажила нога, я присоединился к группе окруженцев, они базировались в лесу, и вместе с ними пробивался к фронту.

— Пробились? — Майдан впервые обращался к Тищенко на «вы», но этого никто не заметил.

— Пробились.

— Почему же, — Майдан кивнул на Иршу, — его отец остался в селе?

— Как вам сказать… Обстоятельства так для него сложились. Тоже попал в окружение. Вернулся домой, жена его тогда ждала ребенка… Никто в селе не верил, что Гнат Ирша мог прислуживать немцам.

— Верить — это хорошо, но… Он сейчас жив?

— Погиб под бомбежкой, когда через село проходил фронт. Я его знал еще до войны. — Тищенко, вспоминая пережитое, все более увлекался, голос набрал силу, серые глаза наполнились ласковым светом. — Он учил меня сеять. Знаете, как это — идти по полю с коробом: «Под правую! Под правую!» Прирожденный был хлебороб…

В зале сочувственно зашептались, теплая волна прокатилась от стены к стене, кое-кто стал ободряюще улыбаться, казалось, даже потолок стал выше и воздуха прибавилось. Уже вся эта сцена представлялась всего лишь досадным недоразумением: Вечирко сейчас извинится, и они возвратятся к рассмотрению акта комиссии.

Однако Вечирко с трибуны не сходил, по-прежнему стоял, опершись о ее края, и тут у присутствующих невольно зародилась мысль, что его упорство не случайно, что за Вечирко стоит кто-то сильный и влиятельный. Поднялся Бас, и по залу опять пробежал ветерок тревоги.

— Какие все-таки у вас доказательства? — обратился он к Тищенко.

— Доказательства? — удивился Василий Васильевич. — Да об этом все село знает!

— Все село к делу не подошьешь, — отпарировал Бас.

— Солнце вон светит, а его ведь тоже к делу не подошьешь. — Тищенко кивнул на окно, за которым и в самом деле полыхало весеннее солнце, и улыбнулся: ему показалось, что он ответил Басу вполне убедительно.

— Демагогия, Василий Васильевич, — сказал Бас. — Нужны аргументы.

— Совесть — вот вам аргумент. Знали бы вы, каким Гнат был совестливым. И когда он, Сергей…

— Сначала скрыл правду об отце. Потом подсунул порочный проект. У меня интуиция: Ирша не наш человек.

— А у меня интуиция, что вы не совсем умный человек.

— Есть более точное выражение! — в шуме, покрывшем слова Баса, громко прозвучало из последних рядов; Майдану послышался голос Решетова.

— Распустились, — озлобленно процедил сквозь зубы Бас. — Когда-то за такие штучки… Был порядок! Каждому было отведено от и до…

Майдан не вмешивался в эту перебранку, обдумывал ситуацию, искал приемлемое решение и не находил: мысль его уносилась далеко, касалась острого, как бритва, края и испуганно отступала. Он и жалел Тищенко, и хотел увести от возможной опасности, и сердился на него, а тот, разгорячась, шел напролом, хотя краем сознания и фиксировал, что, возможно, защищает Иршу не так, как следовало бы, что после пожалеет об этом, но чувствовал свою правоту и удивлялся, что ее не видят другие.

Бас держался спокойно, уверенно, лишь вспыхнувший в глазах синий огонек выдавал зарождающуюся ненависть, в его груди поднималась тяжелая, мутная волна; знал, дай ей волю — все снесет, и потому поставил волнорез, твердо сказал:

— Я это дело так не оставлю.

Люди притихли. Все помнили прежние выступления Баса, его неизменно жесткую позицию. Но у многих он вызывал и уважение: никогда ничего не добивался для себя, постоянно ходил в одном и том же костюме, в одной и той же серой с большим козырьком фуражке, ботинках с галошами: в его холостяцкой квартире были только самые необходимые вещи (с женой разошелся, считая ее мещанкой: душу готова отдать за модные шляпки, юбки, одних туфель на высоких каблуках купила три пары, да еще дознался — ее сестра была вывезена в Германию), не пил, не курил и весь отдавался работе. Вернее, не столько работе, сколько службе.

В зале поднялся шум. Распахнулась дверь, в зал с трудом протиснулись несколько человек, еще несколько притулились у входа. Майдан видел, что теряет власть над собранием, и в это время взгляд его упал на сидящего в третьем ряду высокого, осанистого, седовласого Доната Прохоровича Беспалого. Донат Прохорович слыл чудаком, а может, умело выдавал себя за него; коллекционировал фарфор, любил древнегреческих поэтов и, когда на каких-либо вечерах институтская молодежь, перебрав через край, просила его почитать что-нибудь из древних, Донат Прохорович, поколебавшись немного, гордо откидывал со лба седую прядь и вдохновенно начинал по-гречески: «Муза, скажи о том многоопытном муже, который…» Различные неофициальные бумаги он часто подписывал так: «Донат Беспалый, выдающийся гуманист двадцатого века». Он знал толк и в архитектуре, и в строительных материалах, и в оперной музыке, и еще бог знает в чем, поэтому люди зачастую затруднялись определить границу чудачества настоящего и напускного. Временами от него можно было услышать на редкость разумное суждение…

Беспалый сидел крайним в третьем ряду, уперев правую руку в подлокотник кресла и склонив на нее голову, дремал или делал вид, что дремлет, удобно отгородись от царившего в зале гомона. И когда Майдан, обратись к нему, спросил его мнение, тот принял руку, тряхнул седой гривой и, все еще как бы пребывая во власти дремы, сказал:

— Я присоединяюсь.

В зале грохнул дружный хохот.

— К кому вы присоединяетесь, Донат Прохорович? — улыбаясь, спросил Майдан: было видно, что он доволен ответом. Возможно, даже надеялся на что-то подобное, хотел снять напряжение в зале, направить заседание в другое русло: в серьезном деле всегда можно спрятаться за шутку, сказать лишь то, что нужно для протокола, окончательные же выводы относительно Ирши пусть делает другая инстанция. На защиту молодого проектанта встал главный инженер, а им еще вместе работать и работать. Где он найдет такого одержимого, талантливого помощника, правда, в чем-то наивного, немного грубоватого, но неистощимого в идеях, только успевай их просеивать, перепроверять своим трезвым умом да внедрять, и тебе обеспечены благодарности, премии, награды. Важно еще, что сам Тищенко безразличен к почестям и не претендует на место директора. Как-то Майдан пошутил: «Возможно, меня переведут на другую должность, так ты приглядывайся, тебе сидеть в этом кресле». Тищенко тогда испугался не на шутку: «И я с тобой, Денис Иванович». Майдан боялся, не забрали бы у него Василия Васильевича, и потому на похвалы в его адрес там, наверху, в главке, министерстве, скупился.

Сейчас, глядя с улыбкой на Беспалого, он с радостью поддержал его игру, повторив еще раз:

— Так к кому вы присоединяетесь?

— К тем, которые… ну… — напряженно искал ответа Беспалый.

— Победят, — подсказал Решетов.

— К большинству, — наконец нашелся Беспалый. Но поскольку большинство еще не было определено, и, сам того не ожидая, Беспалый обозначил для всех вопрос, в зале не засмеялись.

— Сколько я вас помню, Донат Прохорович, вы всегда присоединялись, — не меняя добродушного тона, заметил Майдан.

Карие, выцветшие, умные глаза Беспалого смотрели грустно и слегка виновато. Только теперь Майдан заметил, что Вечирко еще стоит на трибуне, давая понять собравшимся, что сказал далеко не все. Майдан нахмурился, углы рта резко опустились.

— Вы что-то хотите добавить? — недовольно спросил он.

— Да, хочу, — негромко подтвердил Вечирко, по-прежнему не поднимая глаз и тем самым как бы давая понять, что говорить ему об этом неприятно, но ничего не поделаешь, придется: того требуют обстоятельства. — Существует мнение…

— Чье мнение? — перебил Тищенко.

Вечирко поднял голову, посмотрел в глаза Тищенко, будто извиняясь перед ним, как младший товарищ перед своим старшим руководителем, но и призывая к объективности.

— Сложилось такое мнение. — Вечирко натянуто, показывая, что ему далеко не весело, улыбнулся. — Так вот, существует мнение, что проект Ирши сделан под влиянием некоторых вредных веяний. Даже в самом здании заметна… — Он помолчал и отчеканил в тяжелой тишине: — Склонность к вычурности, осужденной нашей общественностью. Именно такое направление было сурово раскритиковано прессой. Посмотрите хотя бы на эту фотографию. — Он достал из бокового кармана журнал и положил на стол перед Майданом.

— Ну при чем тут… — еще не постигнув всей глубины обвинения, болезненно поморщился Тищенко.

— Посмотрите, — продолжал Вечирко, — все делается только в погоне за «красотой». Мы совсем недавно, два года назад, официально осудили это направление, однако на поверку выходит, не все поняли серьезность… Тут не просто перерасход материалов и средств, которые мы сейчас из-за недосмотра пускаем на ветер!

Он говорил, и для Майдана не осталось сомнений в том, что Вечирко предварительно согласовал свое выступление с кем-нибудь из членов техсовета, а возможно, кое-где и повыше. Очевидно, то же самое почувствовали и люди, сидящие в зале, несколько человек невольно втянули головы в плечи, пригнулись. Донат Прохорович, и не только он один, растерянно моргал глазами, припоминая свои последние работы, томясь душой: а что, если кто-то и по нему вот так же пройдется! Ирша вздрогнул, будто его ударила слепая пуля, сплетя пальцы, он нервно зажал их между коленями так, что побелели суставы. Пуля ударила в него, уже лежачего.

— Это черт знает что такое! — возмутился Тищенко.

— Ты не можешь поспокойнее? — все еще раздумывая, сказал Майдан.

Вечирко сошел с трибуны. Неторопливо, всем своим видом показывая, что он выполнил долг и уверен в своей правоте.

Серьезность ситуации стала очевидной для всех. Тищенко сам сказал, что опекал, контролировал проект Ирши, сейчас ему было самое время отказаться от своих слов, иначе дело могло принять для него плохой оборот.

— Меня поражает такой взгляд на проект, — сказал Тищенко. — Ирше удалось соединить рациональную организацию пространства и гармонию. Старыми методами этого достигнуть невозможно. По этим сооружениям люди когда-нибудь будут судить о нас с вами, о нашей эпохе. Наше время — время красивых людей, и красивым у нас должно быть все!

— Совершенно верно. Однако красота и гармония не за счет разбазаривания государственных средств, нарушения режима экономии, — вставил свое слово Бас. — Сейчас неважно, как посмотрят на нас те, кто будут жить через сто лет. Мы их не знаем, они нас не будут знать!

— Таких станций построено немало. Ирша мог бы воспользоваться имеющимся опытом, — поддержал Баса Ракушка, пожилой архитектор с жиденькими седоватыми волосами, торчащими во все стороны.

— Архитектурная, инженерная мысль не стоит на месте, — сказал Тищенко. — Нужно искать новые формы, новые пространственные решения. Вы посмотрите, как удобна внутренняя планировка, какой красивый архитектурный объем. Эта станция — просто чудо!

— Прошу тебя, не горячись, — остановил его Майдан. Очевидно, он уже принял решение. — Конечно, мы разберемся, — решительно положил на стол руку. — Но безоглядно поддерживать автора проекта я бы тебе, Василий Васильевич, не советовал… Тут есть известная сложность. А может, и линия… Но прежде всего — выводы комиссии.

По залу словно пронесся ураган. Высказаться спешили все: одни — чтобы не отстать, чтобы тот же Вечирко или Бас не обвинили их в том, что они подпевали Ирше, другие и в самом деле видели «линию», третьи возражали им, защищали Иршу, его проект, защищали Василия Васильевича, и не столько его самого, сколько направление, которое культивировалось им, — новизны, поиска. Майдан опять пустил заседание на самотек, видимо, имел свой расчет. Высказалось человек восемь, потом упала тишина, — настал опасный перепад, атмосфера так накалилась в этой тишине, что отчетливо слышалось дыхание соседа. Каждый знал: как бы там ни объясняли, а против обвинения, сформулированного Вечирко, защититься трудно. Защищая, становишься соучастником. Решение могло быть только однозначным.

И тогда поднял руку Огиенко.

— Разрешите мне. — Он встал резко и новый серый в полоску пиджак одернул, словно военную гимнастерку.

В зале было немало людей, которые до недавнего времени приходили сюда в гимнастерках и кителях, — в них они вернулись с фронта, в них окончили институты, еще и до сих пор сохраняли военную выправку и привычки. Цепкие, упрямые, они трудно поднимались вверх, были честными и дружными, их уважали и боялись.

Огиенко застал войну уже на последнем этапе — в Германии, потом проехал пол-Европы, через всю Азию на Дальний Восток, но пока доехал, война и там окончилась. Потом два года служил в пограничных войсках, год назад окончил вуз, пришел в проектный институт. Его руки сами по себе падали на пояс, чтобы поправить широкий солдатский ремень, который он снял два месяца назад. Прошел все ступени послевоенной науки — трудной, потому что на войне забылось все, что знал, науки голодной, суровой. Спал на голых досках, укрывшись шинелью разгружал дрова на станции «Киев-Товарный», учился в третью смену — не было помещения, по нескольку дней перед стипендией держался на хамсе да на помидорах. Были такие, что не выдерживали, возвращались в районы финагентами, прорабами, бригадирами, оставались только стойкие. Огиенко из дому не получал ни копейки, но учился только на «отлично», и при распределении на него подали запросы многие институты Киева.

— Я с места, — сказал он. — Думаю, нам не следует спешить с выводами. Надо отложить дело. Заявление Вечирко не входит в компетенцию техсовета. Считаю, этим должен заняться партком.

Майдан поднялся из-за стола, высокий, сухощавый, слегка сутулый, было видно, что он устал. Пиджак на его худых плечах висел как на вешалке.

— Учтем ваше предложение, товарищ Огиенко, — сказал он. — Вы правы… Сейчас мы вряд ли во всем сможем разобраться. Комиссия пусть продолжит работу… Проверит еще раз и подаст официальную справку — за всеми подписями. А партком разберется с заявлением Вечирко. Других соображений, предложений нет? Заявлений, замечаний? Нет.

И объявил о конце заседания. Поодиночке, группами все выходили в вестибюль — зал помещался на первом этаже. В первом ряду опустевшего зала сидел, склонив голову, Сергей Ирша. Он закрыл лицо руками, светлые волосы мягко упали, словно растеклись на обе стороны, спрятали и лицо и руки.

Долго собирал со стола бумаги Майдан. Взглянул недовольно на Тищенко:

— Нужно стараться для дела, а не для людей. Вот в чем твоя ошибка, — сказал он и вышел.

Тищенко остался в зале вдвоем с Иршей. Он подошел к Сергею, взял его за руку, тот поднял голову; другой рукой проведя по волосам, откинул их со лба. Глаза у него были отсутствующие, словно мыслями он ушел далеко-далеко. Он еще не осмыслил до конца всего, что произошло, — да разве поймешь все сразу? Он готовился защищать себя, даже написал выступление, чтобы не сбиться, не забыть, не перепутать цифры, но заявление Вечирко отняло все аргументы, а главное — уверенность. Во время заседания он чувствовал себя, как неопытный конькобежец на тонком льду, мчался от одного берега реки к другому и промчался бы, но споткнулся и упал, и теперь лед под ним опасно потрескивал, а разум подсказывал, что стоит подняться на ноги, как лед проломится и вода поглотит его. Ирша знал: лед все равно проломится, только случится это не сию минуту. Под конец заседания его душа будто вымерзла, не чувствовала ничего, и он мысленно повторял, как страшный приговор: «Все. Все».

— Что ж, Сергей, пойдем и мы, — уже во второй раз произнес Тищенко.

— Пойдем, — бездумно согласился Ирша, потом шевельнулся и спросил: — Куда?

— Как куда? Ко мне. Подумаем вместе.

Ирша поднялся. Его глаза приобрели осмысленное выражение.

— Я не могу сейчас думать… Спасибо вам.

— Не за что. Может, наоборот, — буркнул Тищенко. — Если бы я тогда не посоветовал с этой анкетой… Но ты… не раскисай. Мы докажем, ведь правда на нашей стороне.

— Спасибо. Вы… идите.

— Как это «идите»?

— Так, — смутился Сергей, — я потом.

— А-а, — понял Тищенко. — Не хочешь, чтобы нас видели вместе? Какая глупость! А ну поднимайся! — Он решительно взял его под руку и повел к дверям.

Вестибюль гудел десятками голосов. Сотрудники института стояли группками, курили, обсуждали то, что не успели высказать или выяснить на совещании. Толпа перед Тищенко и Иршей расступились, и они прошла словно сквозь строй. Василий Васильевич держал голову высоко, будто ничего не случилось, бросил на ходу кому-то: «Зайдите завтра утром с поправками к проекту». Сергей боялся глаза поднять, казалось, он считает серые и коричневые квадраты, которыми был выстлан пол вестибюля. Внешне все выглядело как обычно: главный инженер и прежде часто выходил вместе со своим земляком, молодым талантливым архитектором и в том, как заботливо держал он своего молодого коллегу под руку, как подал ему макинтош (буркнув при этом: «Учись, Сергей, подать пальто стыдятся только лакеи»), вроде и не было ничего особенного, но сейчас, после заседания, это означало нечто большее: все понимали — Тищенко демонстрирует свою солидарность с Иршей. Оба вышли, сопровождаемые десятками взглядов, Тищенко и потом, на улице, придерживал Иршу под руку, вел его, как слепого. Они перешли улицу, свернули влево. Два пожилых человека с мешками, возвращавшиеся, как видно, с базара, посмотрели им вслед, один сплюнул и сказал:

— Живут же люди…

Тищенко захохотал. Это «живут же люди» относилось к их светлым, длиннополым габардиновым макинтошам, которые уже выходили из моды. Сергей откладывал деньги на плащ полтора года, у него и костюм был один — темный в серую полоску. От институтских сплетников через свою жену Ирину, работавшую с Иршей в одном отделе, Тищенко слышал, что Сергей на ночь завертывал свой костюм в простыню, а брюки надевал стоя на стуле, чтобы не запачкать о пол. Уж очень не шло это «живут» сейчас к ним, раскритикованным, разгромленным. Тищенко хотел, чтобы и Сергей посмеялся, но тот, пожалуй, не очень и понял, почему хохочет его шеф. Шефом они все называли Василия Васильевича. Не директора, хотя уважали и его, а главного инженера. Это слово тогда только входило в моду и очень нравилось Сергею.

Весна выдалась поздней и дождливой, шли уже последние дни мая, а каштаны только расцветали. Воздух, хотя и напоенный их запахом, был тяжелый, густой, словно спертый, а Тищенко хотелось простора, раздолья, ветра, — он еще не успокоился, в нем все клокотало, хотелось разрядки.

— Давай пройдемся по-над Днепром, — предложил он. — Пускай ветер охладит голову.

Василий Васильевич вел Сергея неизвестными тому тропками — мимо Зеленого театра, между огромными наваленными плитами, мимо каких-то памятников. Они то спускались по склону — тяжеловесный Тищенко сбегал легко, как озорной мальчишка, — то поднимались на взгорье, все выше и выше, и вот уже город остался далеко внизу; под ногами справа золотились куполами церковь Спаса-на-Берестове, часовенки, а впереди, зелеными террасами резко ниспадая к широкой синей ленте Днепра, молодо и ярко зеленел лесопарк, возвышались еще не покрытые листьями, напоминавшие искалеченные руки ветви дубов. Простор манил к себе, над Заднепровьем серебрилось марево и в этой сизо-сиреневой дымке утопали сочные луга и высокие трубы электростанции, построенной по проекту Тищенко. Вполне вероятно, что он пришел сюда не случайно, возможно, любуясь своим творением, чувствовал себя уверенней, тут ему легче и свободней думалось. А возможно, потому, что сюда больше никто не приходил, место было пустынное, поросшее бурьяном, бузиной и акацией, но вид с холма открывался необыкновенный. Здесь человека охватывали восторг полета, ощущение перспективы, безбрежности. Наверное, эта тайная мысль и вела Василия Васильевича, ведь сегодня он шел сюда не ради себя — ради Сергея. Но тот устало ступил на край угора, посмотрел на зеленую пену листвы и тихо сказал:

— Омут! Впереди темный омут. Прорва!

До Куреневки доехали автобусом. Дверь им открыла Ирина — жена Василия Васильевича. Он по-старомодному поцеловал ее в лоб, а она подалась вперед, вытянула шею, сказала:

— Я стояла в коридоре, слышала все!

В этом гибком, нежном движении была вся она, порывистая, нервная, немного экзальтированная, немного смешная. Такая во всем. Предпочитала туфли на низком каблуке (чтобы не казаться выше мужа), носила большие круглые роговые очки, и даже Тищенко до сих пор точно не знал, то ли она и вправду была близорука, то ли решила, что очки ей к лицу, выбирала странные, как ни у кого, юбки, одной из первых в городе надела брюки, бегала на все концерты, литературные вечера. Это ее проникновенное, стремительное движение навстречу мужу означало: я с тобой, я с вами и еще что-то значительно большее.

— Ну и хорошо, что слышала, — устало сказал Тищенко. — Не придется рассказывать.

Когда он, обернувшись к вешалке, стал снимать плащ, Ирина с Иршей встретились взглядами, даже не встретились, а прикоснулись друг к другу, и тихо, неслышно для Тищенко что-то прозвенело, отозвалось в их душах.

Квартира у Тищенко была большая — три комнаты, одна из них настоящая зала, но мебель — сборная, кое-что и вовсе обветшало, только сервант новый, на гнутых ножках, с инкрустацией, и новые книжные шкафы в кабинете. На стене несколько картин: желтая верба, будто летящая за ветром, синий вечерний сад и в нем одинокая белая фигура женщины, пейзаж с аистами.

— Шутят тогда, когда больше ничего не остается, — думая о своем, сказал Сергей и тяжело опустился на зеленую, в розовых разводах папоротников тахту.

— Не люблю похоронного звона. Возьми себя в руки, — строго сказал Тищенко. В этот момент старинные часы на стене пробили восемь раз. Василий Васильевич поглядел на них и улыбнулся: — Соседи за стеной жалуются, что будят по ночам, а я не слышу. Особенно когда лежу на правом боку. Левое ухо после ранения у меня немного того…

— Привык, — сказала Ирина. — Меня иногда тоже будят. — Но думала она о другом. Это выдавали брови: тонкие, нервные, они то и дело вздрагивали. И лицо, продолговатое, красивое, было напряженным и переменчивым. Оно отражало ее мысли, как чистая поверхность тихого плеса — каждое облачко.

— Жалко выбрасывать, подарок все-таки. Да и соседи — зануды, торговцы базарные. — Он хотел отвлечь Иршу от горестных мыслей, но это ему не удавалось.

Тот не слушал, сидел, прищурив глаза, крепко, до белесости сжав губы, медленно потирал под пиджаком грудь. Тищенко, заметив это, спросил обеспокоенно:

— Что с тобой? Сердце?

— Да, немного. Переболел в детстве, и когда что-то такое… Не обращайте внимания.

Тищенко заволновался, стоял расстроенный, не знал, что делать.

— Это же может быть серьезно. У меня и язва, и печень, но сердце… Что тут нужно? Валидол? Капли? Ирина, вызови «скорую».

Ирша закрыл глаза.

— Ничего не нужно. Пройдет. У меня… бывает, — сказал он и попробовал улыбнуться.

— Погоди, я сейчас, — заторопился Василий Васильевич. — Аптека рядом. Я мигом!

Он прокричал это уже из коридора. Хлопнула дверь, по лестнице пробухали шаги. Ирина стояла около стола бледная, растерянная, без очков, вид у нее был беззащитный. Казалось, она даже стала ниже ростом, голову держала, словно подраненная птица, набок. Вдруг она вздрогнула, бросилась к Ирше, схватила обеими руками его левую руку, прижала, поглаживая, к груди, в глазах было отчаяние.

— Очень больно?

— Уже отпустило. — Ирша высвободил руку, сжал узкую и гибкую Иринину кисть обеими ладонями.

— Что я наделала! — прошептала она отрешенно и отстранилась от Ирши. Страдание изменило ее лицо, оно словно увяло, постарело, стало некрасивым.

Прохрипели часы, сбросив в пропасть пятнадцать минут, и вновь принялись отстукивать секунды так громко, что ей подумалось, будто стучит больное сердце.

— Это мне наказание, — так же тихо добавила она. — Я знала: что-то должно случиться. С первого дня знала.

— Иринушка! — Рука Ирши безвольно опустилась. — При чем тут ты?..

— Как «при чем»? — удивилась она. — Василий… он такой… необыкновенный, такой чистый, благородный. Он так тебя защищал! А я…

— Нет, это я, Ирина… я во всем виноват. Я! Все тебя упрашивал не говорить ему, подождать, все оттягивал. Ну вот… — снова потер под сорочкой рукой, — будто катком проехали по груди, — сказал, и левая бровь, едва заметно дрогнув, опустилась.

Ей нравилось в нем все. Нет, она не была ослеплена любовью, наоборот, постоянно пристально приглядывалась к нему, подмечая любую мелочь, и каждая новая открытая ею черточка тревожной радостью касалась души.

— Молчи! — приказала она, прижав ладонь к его губам: она запрещала ему говорить, спасалась от его слов, потому что никакие слова не оправдывали, а только сильнее обвиняли ее. — Если бы не сегодняшняя беда… Мы бы ему сказали. — Она жалко склонила голову. — Но все равно мы должны сказать! — Прижала ладони к щекам, крепко сжала веки. — Что же будет? Он нас простит? — Хотела спросить твердо, но вышло униженно и жалостливо.

Сергей стоял, опершись о спинку стула, и сложное чувство наполняло его душу. Он снова, как и прежде, удивлялся этой женщине, ее искренности и наивности, граничащими с чудачеством. Она была странной, но не во всем и не всегда. Проработав с ней вместе год, он знал это. Временами делалась проницательной и придирчивой, могла докопаться до самой сокровенной истины, угадывала малейшую фальшь, умела трезво смотреть на вещи и сказать правду в глаза, как бы горька она ни была, а временами становилась беспомощной и жалкой…

— Такого не прощают, — сказал он как можно рассудительнее. — Разве ты не понимаешь? Мы об этом говорили уже сто раз.

— А может, пока его нет, уйдем вместе? — снова сказала она, но было видно, что не верит собственным словам. На побег, на трусливый обман она была неспособна. Хотя и изменяла мужу… вот уже несколько месяцев. И не раз поражалась себе, своему искреннему голосу, когда рассказывала Василию Васильевичу, где и у кого была; она до сих пор не могла понять, как это у нее получалось: будто не она, а кто-то другой, хитрый и изворотливый, подсказывал нужные слова.

Часы ударили снова, и Сергей вздрогнул.

— Иногда бьют, когда им вздумается, — пояснила Ирина.

Они боялись встретиться взглядами: обоим казалось, что Василий Васильевич присутствует в комнате.

— Если бы мне когда-нибудь сказали, я бы не поверила, что можно быть одновременно безумно счастливой и в такой же степени, до полного отчаяния, несчастной. Я то будто лечу на крыльях, то падаю в пропасть. С тобой забываю все, а приду домой…

— Есть правда, которая хуже лжи, — тихо проговорил Сергей. — И страшнее. Сейчас не обо мне речь. Ну выгонят из института — пойду в кочегары или в грузчики. Но мы погубим его! — Сергей подошел к Ирине, обнял за плечи, прижал к груди и надолго замолчал, чувствуя, как стихает сотрясавшая ее нервная дрожь. Он будто переливал в нее через тепло своих ладоней уверенность и спокойствие. — Давай подумаем трезво. Откровенность твоя добьет Василия Васильевича. Ну подумай, прошу. Ты же умница. Будет он защищаться тогда или нет?

Она пристально посмотрела на Иршу, хотела проникнуть в его мысли и снова была как встревоженная таинственным шорохом птица, которая чувствует опасность, но не знает, откуда ее ждать. Она ощущала в Сергее что-то незнакомое, настораживающее, но не могла понять, что именно. А может, подумала, таким его сделал нынешний день. Мы никогда не знаем себя до конца. Он подчинялся ей весь, без остатка, никогда не настаивал на своем, выполнял все ее капризы, женские прихоти — покорно и с радостью, но она давно убедилась, что любовь не ослепила его, он размышляет над чем-то своим даже в те минуты, когда она в его объятиях. Поначалу это ее обижало, а потом примирилась. Разговорчивый, открытый, он вдруг замолкал, задумывался. Было видно, что в нем идет борьба, что он превозмогает себя, и она с какого-то времени начала бояться уступок такой ценой. Сейчас же было что-то другое.

— Ты меня опять не поняла. Мы расскажем… Через некоторое время. Василий Васильевич утвердится, и тогда я…

Ее глаза вспыхнули отчаянием.

— Нет, я! Моя вина!

— А ты знаешь, мне пришла в голову странная мысль, — вдруг сказал он. — За такое ведь не судят.

— За что?

— Ну, за это… что мы с тобой… перед Василием Васильевичем. Такое суду неподвластно. Выходит, человек неподвластен никаким судам. Только суд сердца. А что это значит?

В этот момент хлопнула дверь.

— Вытри слезы, — сказал Ирша. — Мы не должны показывать ему. — В его голосе прозвучала властность.

Вошел Тищенко, волосы у него были мокрые.

— Чтоб им пусто было — точат лясы, — сказал он, по всей вероятности, имея в виду аптечных работников.

— Напрасно вы, Василий Васильевич, беспокоились. Я же говорил, уже отпустило. Вот даже встал…

— Я бы не сказал, судя по твоему лицу. — Он подал таблетки и вернулся в коридор, чтобы раздеться. — А ты чего нюни распустила?

— Она за вас боится, — поспешил на выручку Ирине Сергей. — Говорит, что теперь на вас все набросятся.

— Так уж и все. Не стоит плохо думать о людях.

— А Вечирко? — с суровой беспощадностью, призывая посмотреть трезво на вещи, спросила Ирина.

— Я и сам не понимаю, — расстроенно развел руками Тищенко.

— Тут все понятно. — Ирша опять сел на тахту. — Мы с ним жили в общежитии в одной комнате. Он шел на курс старше. Золотой медалист, еще в восьмом классе на республиканской математической олимпиаде занял первое место. Отец — врач, в домашней библиотеке Аристотель и Платон в позолоченных переплетах. На втором курсе купил шляпу и галстук. У нас только пятикурсники носили шляпы, и то не все. И носил не для того, чтобы понравиться девушкам, а «по праву». Пришел уже из школы гением, а что думал о своем будущем — можно представить. Все мы для него — мужики-лапотники. Оттого и всегда такой улыбчивый. Это сложная улыбка. На третьем курсе мы включились в конкурс на проект дома культуры для шефов. Он один не захотел: что для него сельский дом культуры! И все улыбался, похлопывал меня по плечу. — Сергей поднял голову, и грустная усмешка искривила его губы. — Нужно было видеть, его лицо, когда мой проект получил поощрительную премию!.. Пришел к нам в проектный институт — и опять этот Ирша-лапотник получает первую премию. К несчастью, как теперь видите. Я в институте ходил в солдатской шинели брата. В кирзе и сшитом из итальянского одеяла пиджаке. А он… в заграничной курточке… И вот я стал руководителем мастерской, а он моим подчиненным. Он меня ненавидит смертельной ненавистью. И не только меня. Риту Клочкову тоже. Неудовлетворенное честолюбие просто съедает его. Я Вечирко раскусил давно.

Тищенко смотрел на Иршу с удивлением.

— А почему Риту Клочкову? — спросил.

— Та же история… Этакий муравей, а талантлива — страсть! Им приходится работать вместе. И все, что делает она, — лучше…

— Но ведь она такая несчастная… — горестно покачала головой Ирина.

— Чужая болячка не болит, — усмехнулся Ирша.

Тищенко сел в громоздкое кресло-кровать (держали специально для гостей), и оно прогнулось под его тяжестью почти до пола.

— Что мы знаем о человеке, — задумчиво сказал он. — Все ходила в черном… А мы даже не поинтересовались как следует почему… Сначала муж. Потом сын… Парализованный и неполноценный…

— Это страшно, когда остаешься один и думаешь, — сказал Ирша. — Мысли тогда черные. И все по кругу. Бегут и бегут. В этом вихре только мы, смерть и еще что-то…

— Ты-то откуда знаешь? — подавшись вперед, спросил Тищенко.

— Сегодня понял: вот так вдруг прозрел… может, замахнулся слишком высоко. Говорила мне мама… — И замолчал.

Тищенко улыбнулся. Не иначе, и ему вспомнилось, как наставляли его родители. Честно служи, ни с кем не ссорься, остерегайся плохих людей. Они гордились его успехами и пугались их. И снова наставляли: не выделяйся. И теперь еще раз — уже в который! — снова почувствовал родственность судьбы своей с судьбой этого парня. Он тоже долгое время преклонялся перед авторитетами, долго и медленно освобождался из этого плена, потом как-то вдруг понял, что и сам не глупее других, признанных и известных. И на многие прославленные проекты смотрел уже без трепета, отмечая просчеты и несовершенства. Это не породило гордыни, потому что умел ценить работу и титаническую и просто большую, которой пока не изведал сам. Но от преклонения перед именами освободился, смог уже раскованно думать, осмысливать созданное другими, а это, понимал, было тем фундаментом, на котором, если хватит сил и таланта, он возведет свой, давно взлелеянный в мечтах солнечный дом-башню.

— Так что тебе говорила мать?

— Да… не имеет значения. — На лице Сергея отразилось колебание. — Я сегодня понял очень многое и пришел к вам только потому, чтобы… — Он снова задумался, подбирая слова: — Лишь бы вы… Вам нужно сказать, что вы не разглядели меня. Не разобрались…

Тищенко решительно поднялся.

— Вот что я тебе, парень, скажу: не мели глупостей. Знаю, вы все считаете меня либералом, ну и считайте. А я… я не либерал! Я еще поборюсь и докажу, на чьей стороне правда. А сейчас давайте обедать. Ирина, там что-нибудь есть у тебя?

— Есть колбаса, перец в томате. Можно яичницу. — Она думала о другом.

— Спасительница наша — яичница. Единственное блюдо, которое превосходно готовит моя жена.

Ирина обиделась.

— Еще умею пюре, макароны…

Тищенко снова улыбнулся открытой, почти детской улыбкой, и его большое, тяжелое лицо стало нежным и немного смущенным.

— Ну что ты оправдываешься! Ты мне вместо всех этих борщей и вареников подарила столько… Знаешь, Сергей, я до женитьбы был страшным сухарем.

— Неправда, — быстро перебила Ирина. — Ты и тогда был таким же отчаянным сорвиголовой и взбалмошным. Всем восторгался…

— Глупостями.

— Почему же глупостями? — так же твердо и серьезно не согласилась Ирина.

— Начала таскать меня по концертам… Правда, симфонической музыки я так и не воспринял. — Его глаза вмиг сверкнули воспоминанием и радостным вдохновением. — А «Весть»? Ты видел, Сергей, «Весть» Чюрлёниса? Ирина объездила всю Прибалтику…

— За твои деньги, — по-прежнему упрямо пробиралась куда-то в мыслях Ирина.

Тищенко шутливо отмахнулся от нее.

— Я поначалу не оценил. А потом… Гора в тумане, и рядом с ней — огромные крылья. Птица. Да нет, Сергей, до Ирины я просто не жил! — Он смотрел влюбленно и благодарно. Не замечая этого, гордился Ириной перед Сергеем и этим доставлял ей лишние муки.

— Василий! — взмолилась Ирина. Было заметно, что выдержать эту пытку она долго не сможет.

— Видишь ли, Ирочка. Может, это действительно сентиментально… Я тебя понимаю: экскурсантов по закоулкам своей души водить не следует. Но Ирша — свой, и пусть этот старый холостяк знает, в чем счастье. Мне сегодня, если бы не жена, было бы в десять раз тяжелее. А вот иду и знаю, что есть человек, который ждет меня всегда и верит мне беззаветно. — Ирина побледнела, хотела что-то сказать, но он, мягко коснувшись ее плеча, остановил: — Нет, с тобой нелегко. Ты непростая штучка. — И повернулся к Сергею. — Пошли как-то на концерт. Возвращаемся. Спрашивает, о чем я думал во время концерта. Ну о чем, говорю. Сначала ни о чем, а потом о подстанции: если кирпич будет плохой, все насмарку. А она: ты же глухой, тупой и вообще дурак. Это же осужденный шел на эшафот!

— «Дурак» не говорила.

— Не хватало еще этого… — хмыкнул Тищенко. — Да если бы сказала…

— Побил бы?

Василий Васильевич смотрел на нее, как смотрят мужья на любимых жен, когда первое безумие любви прошло, все устоялось, утряслось и сложилось так хорошо, сплелось в такое тихое многоцветье, что, ежедневно всматриваясь в этот венок, открываешь для себя все новые и новые краски, с трудом веря, что тебе так повезло.

А Ирина взглянула на себя со стороны, представила всю картину — он, она и Ирша — и увидела во всем этом не только трагическое, но и что-то шутовское, лживое, и рот ее свела судорога. Тищенко в эту минуту перевел взгляд на Сергея.

— Сама знаешь, что нет, — сказал обезоруживающе мягко и как-то беззащитно. И именно эта беззащитность пронзила сердце, толкнула Ирину к обрыву, она балансировала на краю пропасти и только этим спасалась.

— А может, было бы лучше, если бы бил. Может, тогда бы…

— Ну что ты! Сергей, ты слышишь?

Ирша хмуро смотрел на обоих.

— Женщину бить нельзя. Как и птицу. — Василий Васильевич засмеялся — своему счастью, удачно сказанной фразе, даже удивился: она была рождена любовью, раньше бы он так не сумел.

— Жизнь — это не только поэзия, но и борщ. Поэзия проходит… — все так же хмуро сказал Ирша и пристально посмотрел на Тищенко.

Ирине показалось, что в этот момент он его ненавидит, ненавидит как своего соперника, он не раз говорил ей об этом, мол, стоит ему представить, как она возвращается в свой дом, к мужу… Она подумала: сейчас нужно спасать Сергея, он может выдать себя, и сразу успокоилась, нашла силы сосредоточиться, приготовилась в любой момент прийти ему на помощь.

— Поэзию нужно искать в себе, — сказал Тищенко. — Ладно, давайте обедать. — Он начал ставить к столу стулья, в беспорядке сдвинутые в угол. Тяжелые, старомодные стулья брал одной рукой и переставлял как игрушечные. Широкоплечий, неповоротливый с виду, он был сильный и ловкий, оживленно-веселый даже сейчас. — У меня есть план…

— Простите, Василий Васильевич, — решительно обернулся от окна Ирша, — никакой план теперь не поможет. И вы напрасно сказали, что курировали проект. Когда я его заканчивал, вас не было, вы были в Югославии. И те исправления, о которых вы говорили… просто вы исправили мою очевидную глупость.

Тищенко встал рядом с Сергеем, задумался. Он умел сосредоточиваться, когда что-то не выходило, когда никто не мог найти правильного решения, тогда его мысль становилась острой и будто ввинчивалась в пласты чужих сомнений. Лучше всего ему думалось во время ходьбы. Он и сейчас, заложив руки за спину, неторопливо принялся ходить по комнате. Когда приближался к буфету, тонко звенели — стояли вплотную — фужеры на высоких ножках, когда подходил к окну, звон затихал. На какой-то миг снова задержался около окна.

На взгорье стояли уютные домики, и участки один от другого были отгорожены высокими заборами. Там разрослись густые сады, огороды, хозяева старались друг перед другом, и не последнюю роль в этом азартном соревновании играли цены на базаре. Именно тут, на окраине, появились первые телевизоры с маленьким экранчиком, и телерадиокомбайны, и «Победы», а потом уже и «Волги». Дом, в котором жили Тищенки, был горсоветовский, но и к нему прилегала небольшая деляночка, и шесть квартиросъемщиков тоже разбили ее на клетки. Сажали лук, редиску, картофель, клубнику. Участок Тищенко не был вскопан. Василий Васильевич собирался посадить здесь клены, да все не доходили руки. Вот и сейчас, уже прошла весна, он даже выкопал ямки, но они стояли пустые, возле них возвышались унылые холмики, земля уже осела и подсохла. И в эту минуту он загадал: если и в этот год не посадит клены, в его жизни что-то не исполнится заветное. А поэтому тут же решил: послезавтра, в воскресенье, поедет на трамвае в Пущу-Водицу и накопает саженцев. Довольный, отошел от окна.

— Во-первых, главная причина не в песке. И вообще проектант тут ни при чем.

— А в чем же? — почти одновременно спросили Ирина и Сергей.

— Ниже, в суглинке — прослойка лёсса. Не случайно все произошло весной. Он вобрал в себя воду. Геологи схалтурили. Двенадцать километров отсюда — Зосивская станция, там тоже лёсс, и геологи это приняли в расчет. Я смотрел документацию.

— Почему же ты не сказал на совете? — удивленно спросила Ирина.

— Это пока лишь догадка. И догадался я только сейчас. А тогда… просто не подумал. А мог бы. Нужно было подсказать, чтобы перепроверили техническое заключение. Моей вины здесь немало.

— И ты поэтому?.. — опять спросила Ирина.

— Отнюдь, — почему-то стал раздражаться Василий Васильевич. — Зачем я буду вкладывать в руки дубинку, которой меня же и огреют по шее? Нашли дурака… Нужно сначала самому убедиться… — Он поморщился от досады, поправил на столе скатерть. — Иринка, я все-таки хочу есть…

Ирина неохотно пошла на кухню, а он положил руку на плечо Ирше и продолжил, углубленный в свои мысли:

— Досадно, конечно. И надо же такому несчастью случиться! — Вдруг тряхнул кудлатой головой, легонько подтолкнул Сергея. — Ну, не вешай носа, не кисни. Не последнее ведь зерно мелешь из своего закрома. Так у нас говаривали на селе.

— Я и вправду последнее смолол! — вздохнул Ирша.

— Ты еще только из короба засыпал, а главное твое зерно в мешках стоит. Отборное зерно. Верь мне, я талантливого инженера за сто километров чую… А теперь о другом. Ты давно не был в Колодязях?

— Давно, — признался Сергей и покраснел. Он краснел часто, румянец вспыхивал на щеках, как у девушки. — Да у меня там… Мать уехала к моей сестре в Белоруссию. Только две тетки.

— Все равно земляков нужно навещать. Демобилизовался и вышел на пенсию Семен Кущ, он в отряде был начальником штаба. Думаю, подтвердит кое-что о твоем отце. Подтвердят и другие. Все же село знает.

— Василий Васильевич… вы мне… Я без вас… — Слезы подступили к глазам Сергея, минуту он сдерживался, а потом отвернулся.

Тищенко тоже расчувствовался, сказал грубовато:

— Не раскисай. Да… Нам еще хватит мороки с этими… «вычурностями»: шарахаемся из стороны в сторону. Глупость, разумеется, но как вода: не ухватишь, проходит сквозь пальцы. На чью мельницу станешь воду лить, та и будет вертеться. А это уже камушек в мой огород. Проект поддержал я. Ну да мы тоже не лыком шиты. Подготовимся поосновательней… И, кажется мне, ветер начинает меняться…

Из кухни вернулась Ирина. Солнце уже зашло, и в комнате сразу, как это бывает летом, стемнело. Ирина в сумерках ставила на стол хлеб, колбасу, консервы «крабы», которыми были забиты полки магазинов и которые почти никто не покупал. Она хотела включить свет, но Тищенко удержал ее руку.

— Не надо, потом.

Ирша стоял возле книжного шкафа и вытирал платком глаза. Тищенко качнул пальцем розовый абажур над головой, сказал:

— Пойду приготовлю кофе. Я сейчас.

Когда Василий вышел из комнаты, Ирина бросилась к Ирше.

— Что он сказал тебе? Я знаю, он цепкий и умный. Такой — и паникует и кричит, но сокрушает. Может, все, кто из села, такие? Ты тоже. И как это все — в одном человеке! А я… Подло.

— У меня здесь — жжет огнем. — Ирша положил руку на горло. — Ты сказала правду: мы эту доброту… Я вспомнил тот вечер, ту метель… Вот уже полгода… Прихожу на работу — думаю. И проклинаю все. Это я только перед тообй держусь…

Она уже второй раз за вечер бросилась ему на помощь. Говорят, что женщина в беде сильнее мужчины. Мужчине чаще требуется опора где-то извне, женщина ищет ее в себе самой, она знает, что в любви человека ничто не может спасти, а если уж придется спасать, то тоже любовью. Но в эту минуту ей стало немного обидно.

— Разве мы знали… Ведь были и хорошие дни. Особенно поначалу. Необыкновенные, тихие, с доброй тайной, которую мы скрывали друг от друга.

— Еще ни о чем не догадывались, — сказал он тихо, — а где-то глубоко-глубоко прорастало зернышко.

— Если бы не было тех дней, то, может, и не для чего было бы жить, — сказала она твердо. — Странно как… Но это правда.

Ирина, собираясь на работу, надела синюю вязаную шапку, единственным украшением которой был белый шнурок, взяла в руки сумку, взглянула в зеркало и невольно задержалась, разглядывая себя. Матовая белизна лица, ровная, без румянца, карие глаза в густых ресницах. Темные длинные волосы она сегодня подобрала под шапочку, и открылся четкий нежный овал, высокая шея. Ирина улыбнулась: так ей было хорошо в это звонкое утро, даже, ребячась, показала себе в зеркале язык и вдруг заметила, что глаза у нее сейчас какие-то необычные. Их словно подсветили изнутри, зажгли по лукавому огоньку, и от этого они стали глубокими, как омуты. Она задумалась, машинально повязывая шею синим шарфом, и вновь взглянула в зеркало. Красивая, конечно, хоть и не скажешь, что красавица. Вот брови, пожалуй, действительно хороши — не широкие и не узкие, густые, бархатистые.

Она остановилась около вешалки, сняла белое шерстяное пальто, которое ей привез из Вены Василий, минуту подержала в руках и с легким вздохом повесила обратно: вспомнила Клаву, у которой нет и, наверное, никогда не будет такого, и надела другое, серое.

До Пушкинского парка доехала троллейбусом; сегодня ей особенно радостно было видеть солнце, пусть сквозь запыленные стекла вагона, видеть деревья и сверкающие, умытые дождем улицы. До Дачной она пройдет пешком. Четыре параллельные улицы еще и до сих пор почему-то называют Дачными — Третья, Четвертая, Пятая и Шестая, хотя их давно вобрал в себя индустриальный город.

Шла быстро — ее словно на крыльях поднимала поющая в груди радость, потом, спохватившись, пошла медленнее — стало жутковато от нежданно нахлынувшего чувства. Понимала, откуда оно идет, попробовала отогнать эту мысль — не получилось. Тогда взглянула на себя со стороны: идет молодая женщина, счастливо улыбаясь, и успокоилась.

Она влюблялась часто, безоглядно, но тайно, так, что знала об этом только она одна. Это, наверное, было сущностью ее характера, живого, склонного к переменам, льнущего ко всему новому и яркому. Когда она бывала влюблена, ей интереснее жилось, работалось, все удавалось, ладилось и дома и на службе. Она охотно бегала на базар, готовила обед, убирала в комнатах, любое дело ей было в удовольствие. Сейчас она даже тихонько засмеялась от такой своей влюбленности. Тот, кого она любит (она снова посмеялась над этим словом — «любит»), может, и умрет, не догадываясь о ее чувстве. Но без этого ей жилось скучно и серо. Еще совсем недавно она хандрила, чувствовала себя разбитой, даже одинокой. Вдруг какой-то порыв, вспышка фантазии — и все изменилось: заискрилось, засверкало, словно после весеннего благодатного ливня. Она могла «влюбиться» в известного актера или певца с почтовой открытки, но чаще в кого-нибудь из знакомых. Знала, что он не такой, каким представлялся ей, и принималась додумывать: дорисует воображением, наделит несуществующими добродетелями и сама же поверит в свою выдумку. Просто смешно, но ничего не поделаешь — такой уродилась! Вот и сейчас та же игра фантазии.

Она совсем успокоилась и весело, легко взбежала по ступеням к дверям института. Надеялась, что придет первой, но Ирша уже сидел за столом. Ирина приходила раньше других, чтобы немного убрать в комнате, полить цветы — ребята после работы часто задерживались, играли в шахматы, много курили, окурков в пепельницах — горы. Ирина не такая уж и чистюля, но убирала, чтобы никто даже мысленно не смог упрекнуть ее, что жена главного инженера — белоручка.

— Начальничек, привет, — поздоровалась, пародируя голос Рубана. И как бы засветилась вся от этого слова «начальничек».

Ирша поднял голову. В глазах Ирины играли веселые лучики — от солнца, которое заглядывало в окна их немного хмурой комнаты, от шутки, от полноты жизни — добрая мать подарила ей такие глаза — и еще от чего-то, о чем она и сама не догадывалась.

— Добрый день… — Он смутился, схватил какую-то бумагу и склонился над столом.

Она тоже смутилась. Но тут же справилась с собой и принялась поливать цветы. Это была меньшая комната их мастерской, в ней стояли четыре рабочих стола, а всего в мастерской восемнадцать человек, и разместились они в соседних кабинетах. Около девяти пришла Клава, вслед за ней проскрипел протезом Рубан. Культя у него была короткой, и ходил он, закидывая ногу, словно загребал ею.

— Начальничек, привет, — сказал он, проходя мимо стола Ирши.

С женщинами он не здоровался, и натерпелись они от него немало. Все пикантные истории и анекдоты, какие знала Ирина, были услышаны от него. Острая на язык Клава наконец поставила ему ультиматум:

— Если ты не заткнешься, я пойду к Тищенко, пусть переселяет тебя в сорок шестую комнату.

Переселяться в сорок шестую Рубан не хотел — там работало одиннадцать человек, но и Клаву не оставил в покое, по-прежнему придирался к ней, подтрунивал, пытался вогнать в краску солененькими анекдотами. Таким образом он «приударял» за ней.

Разведенка Клава как-то даже призналась Ирине:

— Я бы уступила ему из жалости, но ведь он… будто требует.

Лицо у Рубана длинное, лошадиное, как говорила Клава, к тому же с большим носом и тяжелой нижней губой, — и все-таки в нем угадывалась былая красота, изуродованная двумя шрамами — в межбровье и на левой щеке — и постоянной миной недовольства. Есть такая красота — грубая, дисгармоничная, а вот поди ж ты, почему-то притягивает, хотя и настораживает. Рубан, усевшись за стол, долго рассматривал пришпиленный на картоне чистый лист ватмана, долго прочищал выпрямленной скрепкой мундштук. Он делал все неторопливо, и что-то в его фигуре, взгляде говорило, что спешить ему уже некуда. Частенько сам о себе, усмехаясь, замечал: «Доползу», — когда выполнял задания, когда шел в столовую или еще куда-то. Работал он тоже медленно, кропотливо, часто нарушая установленные сроки, но не было случая, чтобы после него приходилось доделывать. Сейчас он проскрипел протезом в коридор, за дверь — курить. Отношения между ним и «начальничком» сложились непростые, шаткое равновесие то и дело нарушалось, но тут же выравнивалось с помощью Ирины и Клавы.

Ирина и сейчас со смешанным чувством досады и смехом вспоминает тот день, когда Иршу перевели в их мастерскую и назначили руководителем. Наверное, он сразу не понравился Рубану (а кто ему вообще нравился?), потому что молодой, здоровый, потому что высокий, красивый, умный. Рубан тогда вышел в соседнюю комнату и, подражая голосу директора, начал говорить с Иршей по телефону, давал ему указания, отчитывал за что-то, а Ирша отвечал, почтительно прижимая трубку к уху: «Да», «Слушаю», «Обязательно», «Я не знал». Потом Рубан вернулся в комнату и принялся передразнивать Иршу. Тот смутился и покраснел, как девица. Вот за то, что так краснел, и прозвали его Дуней.

Ирша свое прозвище переживал до слез, Ирина видела это и в душе смеялась и радовалась. Радовалась, потому что Дуня стеснялся своей чистоты и молодости, потому что не умел вести себя как начальник, потому что ему не звонили женщины по телефону, как другим мужчинам их мастерской. Но даже она не догадывалась, что это прозвище доводило Сергея до бешенства, и случались минуты, когда он готов был броситься на Рубана с ножом. Только как бросишься? Да и Ирша вскоре понял, что его гнев для Рубана самая большая радость, не боялся тот его гнева. Рубан вообще никого и ничего не боялся. На что уж Бас — заведующий отделом — строгий, неприступный, а перед Рубаном терялся. Вот тут-то уж Рубан нашел молчаливую поддержку всех сотрудников, это была целая линия поведения, тонко и точно разработанная. Бас держал отдел на значительной дистанции, к нему заходили, только постучавшись, однако имелись любимчики, с ними заведующий советовался, им доверял свои планы, и постепенно получилось так, что эти, облеченные его доверием, норовили незаметно прошмыгнуть к нему в кабинет, засвидетельствовать свою преданность и, к слову, умело бросить тень, очернить кого-нибудь из коллег, закамуфлировав это, разумеется, борьбой за справедливость, заботой об общем деле, — в ином случае Бас не стал бы слушать. Во имя дела он был готов на все. Особенно Бас любил всякие совещания и заседания, на которых «прорабатывал» своих подчиненных, и прежде всего, конечно, тех, о ком нашептывали ему услужливые товарищи. Вот так ходил он, расстегнув пиджак и заложив руки за спину, по кабинету и в напряженной тишине отчитывал кого-то одного или всех вместе строгим начальственным голосом. Отчитывал так, что мухи, наверное, цепенели на потолке и молодые инженеры чуть дышали от страха. А Бас продолжал вышагивать размеренно, взмахивая вещей десницей. Улучив паузу в его речи, Рубан вдруг наивно обращался к заведующему:

— Такая у вас стройная фигура, Панас Тимофеевич, а пузцо растет. Наверное, многовато едите на ночь? Еще, может, и картошку?

Бас оторопело останавливался, вытаращив глаза, смотрел на своего подчиненного, как смотрят рыбаки, достав из подводных глубин невиданную и, возможно, далеко не безопасную рыбину. И хотя продолжал шагать, однако пальцем уже не грозил и рукой не размахивал. И опять, поймав момент, Рубан наклонялся вперед и доверительно, будто только одному Панасу Тимофеевичу, шептал:

— Пусть жена зашьет подкладку на пиджаке. Пойдете к кому-нибудь наверх… Или она вас не слушается?

Бас застегивал пиджак, но уже не мог припомнить, на чем остановился. Бросив: «Рубан, зайдите ко мне», — закрывал заседание.

О чем они говорили вдвоем, кто знает, выходил оттуда Рубан так же спокойно, как и входил, но после этих разговоров значительно поубавилось секретных свиданий начальника с некоторыми из подчиненных, а потом они и вовсе прекратились. Бас — все знали — был человеком недалеким, примитивным, но прямым и честным. Он и сам, где нужно, умел одернуть Рубана, закончив разговор не многоточием, а восклицательным знаком. Ирша этого не умел. Совсем не умел.

И в Ирине начало медленно что-то восставать против Ирши, против его тихой покорности, аккуратности. Против стыдливого румянца щек. И она с каким-то злым удовлетворением стала задирать его, старалась уколоть побольнее, а сама ждала: наступит момент, и он не выдержит, сорвется. Вот тогда она и выложит ему все и подскажет, как следовало бы себя держать. Ирша не срывался. Но каково было удивление всех, когда однажды он уверенно и спокойно раскритиковал двухмесячную работу Рубана, сделав множество дельных замечаний и поправок. Вначале Ирша хотел провести этот разговор с Рубаном наедине, но тот призвал в свидетели женщин, намереваясь публично посадить своего «начальничка» в галошу (сам он был инженером высокой квалификации). Ирша доказывал свою правоту легко, мягко, тактично — цифрами и формулами, и так, что возражать было трудно. Все знали, что он эрудированный, образованный, но Ирина догадывалась, что к этому разговору Сергей старательно готовился, может, не один вечер просидел в библиотеке, и, слушая его аргументы, точные пояснения, ощущала в душе радость, хотя ей казалось, что Ирша сокрушает и ставит на место не одного Рубана, но и ее. Она безотчетно гордилась, что у них такой толковый и знающий «начальничек», и рассказывала дома об этом разговоре не единожды. Ирша не забраковал работу Рубана, но показал, что ее можно сделать на значительно более высоком инженерном и эстетическом уровне.

Однако самую неожиданную — возможно, даже для себя самого — победу Ирша одержал несколько дней назад. И в деле вроде бы вовсе пустяковом. Когда-то у них работал инженер по фамилии Жаков. Он уехал с семьей в Ростов и там умер. Вдова Жакова хлопотала пенсию для детей, ей не хватало нескольких свидетелей, и она обратилась к Ирше, чтобы тот помог ей, потому что отдел кадров ограничился стандартной справкой. Ирша не знал Жакова. Он поручил сделать это Рубану и Клаве. Когда те уже собирались отправлять справки и письмо вдове Жакова, Сергей поинтересовался документами. Ни до этого, ни после никто в мастерской не видел его таким разъяренным.

— Да как вы можете? — тыкал он попеременно под нос то Рубану, то Клаве бумаги. — Да как же вы можете отправлять такое! Я не юрист… Но тут и слепому видно, что с этими бумагами… Вы же работали вместе! Трое детей. Трое-е!

Клава неожиданно расплакалась, а Рубан вертел набыченной головой, приговаривая:

— А черт его знает… А черт его знает…

Но было видно, что чувствовал он себя пристыженным и смущенным.

…Рубан вставил в мундштук сигарету, пошел в коридор, прихрамывая сильнее, чем обычно. Клава не работала. Одной рукой поправляла пышные волосы, другой листала какой-то журнал.

— Мда-а-а, — протянула она.

— Что вы там увидели? — не поднимая головы, спросил Ирша. Он обращался ко всем на «вы», а они к нему — на «ты».

— Кто мне это подсунул? Настоящая диверсия! Посмотри! — И она бросила Ирше на чертежи раскрытый журнал. — Взгляни и ты, Ирка, тебе особенно полезно.

Ирина подошла к столу Ирши, протянула было руку к журналу, но он торопливо прикрыл страницу ладонью. Она по инерции еще протягивала руку, но Ирша журнала не выпускал, и Ирина почувствовала, коснувшись его пальцев, как они дрогнули, и тут же отдернула руку, словно обожглась. Посмотрела на Сергея, увидела, что его щеки полыхают стыдливым румянцем, и еще раз, уже с благодарностью, посмотрела на него. Ее глаза излучали какой-то особый свет, напоминавший весеннее солнце. В них были нежность и умиление, которое испытывает человек, глядя на славного, воспитанного ребенка.

Клаве почему-то этот взгляд не понравился, она иронически пожала полными плечами. Ее пышные формы не могла скрыть никакая одежда, полнота шла к ней, делала ее женственной, жесты у нее были особенные и тоже шли к ней — плавные, немного ленивые жесты опытной, уверенной в своей привлекательности женщины.

— Вкусно целуются, — сказала она. — Вот у нас такое не печатают.

— И хорошо делают, — сдержанно заметила Ирина.

— Ты, Ирка, такая правильная, что просто тошно.

— Положение обязывает, — поддержал ее Рубан, вернувшийся из коридора. — Одним словом, жена начальника.

Рубан оседлал своего любимого конька. Если он с утра не отругает «начальников» и «начальничков», ему и день не в день. Посылают отдел на картошку, где-то перекрыли улицу, несвоевременно выдали зарплату — виноваты «начальники», все чохом. Ирина часто вступала с ним в спор и, случалось, спорила до хрипоты, до злых слез. Если дело доходило до ссоры, Сергей обрывал их или с озабоченным видом выходил в соседнюю комнату. Клава всегда в таких случаях соблюдала нейтралитет, хотя в душе была на стороне Рубана.

Склонившись над столом, Рубан водил пером медленно, старательно. Через час подошел к Ирше.

— На, начальничек, — протянул несколько листков, вырванных из ученической тетрадки. — Прочти, чтобы не говорил потом, что действую через твою голову. Если не умеешь позаботиться о подчиненных, буду хлопотать сам.

Ирша прочел, отодвинул листки на край стола.

— Кто же пишет заявление на шести страницах! Том более по жилищному вопросу. Нужно кратко, сжато, самую суть.

— А здесь и есть самая суть: сколько соседей, какие условия, метраж, один клозет на восемнадцать душ.

— Об этом сказано в акте обследования.

— Хорошо советовать со стороны. Посмотрим, как ты себе будешь просить.

Ирша, хотя работал в институте третий год, себе ничего не просил. За Рубана хлопотал. Ходил к институтскому руководству трижды: раз — по собственной инициативе, дважды — заставлял Рубан. Ирше обещали, но Рубан не верил и теперь шел сам. Он занимал крохотную комнату в многонаселенной коммунальной квартире, и ему, инвалиду, все в отделе сочувствовали.

Рубана не было больше часа. Неожиданно зазвонил телефон, Ирша снял трубку, однако долго не мог ничего понять: в трубке кто-то кричал, отчитывая его.

— Кто это? — Ирше наконец удалось вставить слово, крикнул громко, опасаясь, что и на этот раз его разыгрывают.

— Майдан! — ответили в трубке. — Распустили своих подчиненных. Ходят, палками в зубы тычут…

Ирша видел, что за ним наблюдают Ирина и Клава, слышавшие весь разговор, смутился и одновременно рассердился.

— Кто ходит? — отвернувшись к стене, спросил он.

— Ваш Рубан! Приберите его наконец к рукам… Вы же все-таки… начальничек!

Ирше показалось, что Ирина взглянула на него с презрением. И больно укололо это рубановское «начальничек», вывело из себя.

— Вы правы, — тихо и твердо сказал он. — Я маленький начальник, — и испугался звона металла, прозвучавшего в собственном голосе. — А вы большой…

На другом конце провода его не дослушали. В трубке щелкнуло, и раздались частые гудки; осторожно, будто живую, Ирша положил трубку на рычажки. Видно, Рубан все-таки допек спокойного и, в общем, доброго Майдана.

Минут через десять проскрипел протезом Рубан: брови нахмурены так, что и глаз не видно, голову пригнул, словно собрался бодаться.

— Что случилось? — спросила Ирина.

— Ничего особенного. — Рубан потерял сигареты и теперь, открыв шкаф, достал оттуда целый блок, потом принялся искать мундштук. — Я положил ему на край стола заявление, а он поднялся и сует мне лапу: «Хорошо, товарищ Рубан, разберемся, товарищ Рубан, прочитаем, товарищ Рубан». Как, говорю, прочитаете? Я за дверь, а вы мое заявление отфутболите другим, помельче вас, бюрократам? Читайте сейчас! Ну, а стол у него, сами знаете, как манеж, хоть коней выводи. Я и подсунул заявление рукой… А в руке был костыль.

— И ткнул в зубы? — поинтересовалась Клава.

— Он слишком низко наклонился… — Только теперь заметил, что та готова рассмеяться. — А, иди ты.. — Рубан юмора не воспринимал, хотя сам любил «подкусить» других, не упускал случая. — Как думаешь, даст квартиру?

— Не даст, — отрезала Клава. — И я бы на его месте не дала.

— Тебе хорошо, — Рубан наконец нащупал под газетой мундштук. — Нашла дурака, выперла его из квартиры, а теперь водишь хахалей в изолированную.

— Бросай свой курятник, иди ко мне в примаки, — сверкнула белозубой улыбкой Клава. — Если, конечно, не боишься.

На эту провокацию Рубан не поддался, поковылял в коридор. На мгновение задержался на пороге — упрямо склоненная голова, длинная, слегка сутулая спина, хотел что-то сказать — не сказал, хлопнул дверью.

На следующий день в обеденный перерыв к ним в комнату заглянул Тищенко. Он наведывался сюда часто. Ирина же в его кабинет предпочитала не заходить и старалась говорить с ним в институте только о делах, обращаясь официально: «Василий Васильевич». Получалось немного смешно, и люди улыбались. Тищенко в комнате у них чувствовал себя как дома, мог заглянуть к любому в чертежи, ввязаться в спор, да так азартно, что и не разберешь, кто тут главный инженер, а кто — подчиненный. Ему нравилось спорить, Ирина подозревала, что в минуты общей раскованности, когда люди свободно высказывали свое мнение, он проверял некоторые свои мысли.

Клава с Ириной на этот раз пили чай, Ирша и Вечирко за столом Рубана заканчивали партию в шахматы, вокруг толпились сотрудники отдела. Вечирко остался почти без фигур, но не сдавался. Тищенко подошел к шахматистам:

— Можно сыграть с победителем?

Вечирко поспешно встал, уступая место, и посмотрел на Тищенко почти с благодарностью.

— А не боитесь? — пошутил кто-то из инженеров. — Ведь у нас проигравшие под стол лазят.

— Я под стол не подлезу, — легко отпарировал Василий Васильевич. — Или, может, не хотите? — обратился к Ирше.

Тот сидел и улыбался уголками губ.

— Ты, Сергей, не поддавайся, — отхлебнула из чашки Клава. — Поддержи престиж мастерской.

Все знали, что главный инженер — чуть ли не первый шахматист института. Как играет Ирша, толком не знали, редко видели его за шахматами, хотя догадывались, что противник у Тищенко сильный. Ирину тоже захватила игра, она допила чай, подошла к столу и остановилась за спиной Тищенко. Василий Васильевич играл азартно, лихо, шумно переживал свои удачи и ошибки. Когда ему удалось выиграть слона, он даже поцеловал фигурку в донышко и озорно воскликнул: «Ну, все, сдавайтесь!» — но тут же ему пришлось отдать собственного слона да еще и пешку в придачу. Он несколько раз уверенно заявлял: «Выиграл!» — и даже чуть было не смешал фигуры: «Проиграл, проиграл», — однако через минуту снова потирал руки: «Э-э, нет, мы еще поборемся». Было немного неловко наблюдать, как волнуется этот большой, сильный человек, со стороны даже могло показаться, что все это поза и переживания его искусственны, но так не думали — знали своего главного хорошо. «Хожу дамкой», — объявлял он и переставлял ферзя.

Ирша играл иначе — осторожно, обдумывая ходы, не рискуя; он даже фигуры брал как бы с опаской, ощупывал, словно проверяя их крепость, и тогда, потихоньку подпихивая, передвигал. Лицо его сосредоточенно осунулось, на глаза словно опустилась тень. Он не отводил взгляда от доски, а Тищенко отвлекался, разговаривал то с одним сотрудником, то с другим, сокрушенно чесал затылок, потирал руки. Ирине сначала хотелось, чтобы выиграл муж, однако вскоре она заметила, что переживает все неудачные ходы Ирши, устыдилась и объяснила себе, что болеет за Сергея потому, что, как и Клава, печется об авторитете своей мастерской.

— А, черт, — без прежнего задора сказал Василий Васильевич и вздохнул. — Проиграл, ничего не поделаешь. Однако и на моей улице будет праздник, отыграюсь. Какой у тебя разряд? — спросил у смутившегося от радости, бледного Ирши. — Кандидат в мастера? Фью-у-у!.. Не отыграюсь. Я на втором засел. А все-таки не нужно было ходить конем…

Он поднялся, Ирша встал тоже. Василий Васильевич по-спортивному пожал ему руку и пошел в угол, где прочищал мундштук Рубан. Сотрудники громко обсуждали партию. Тищенко нагнулся к Рубану и что-то проговорил, Ирша уловил два слова: «горсовет» и «очередь». Понял, что Тищенко, вероятно, звонил, а может, и ходил в горсовет, просил за Рубана. А еще он подумал, что Ирина рассказывает мужу обо всем, что происходит у них в мастерской. Об этом он догадывался и раньше. Иршу вывел из задумчивости голос Тищенко:

— Ирина, ты отнесла костюм в химчистку?

— Отнесла, — ответила она. — Только они отказались вывести пятно на рукаве, нужен какой-то особый состав, а у них нет.

Несколько человек в комнате переглянулись, и Сергей подумал, что оба — и Василий Васильевич и Ирина Александровна — наивные люди, вряд ли пристало говорить о таких вещах при подчиненных.

Перерыв окончился, все разошлись. Сергей почувствовал усталость, словно не партию в шахматы сыграл, а одолел пятикилометровый кросс. Опустился на стул, продолжая думать о Тищенко и его жене. Украдкой кинул взгляд в ее сторону. И удивился. Иринин стол стоял немного наискось от его стола, но так, что Ирша постоянно видел ее длинные, в золотистом капроне ноги; они выдавали неуравновешенный характер хозяйки: то стояли рядышком на перекладине, то как-то по-особому ловко и удобно перекрещивались, то принимались постукивать носками или каблучками лакированных туфель. Теперь Ирина пришпилила лист картона и загородила стол с внешней стороны. Ирша покраснел пристыженно: Ирина Александровна, видимо, заметила его взгляды и отгородилась от него; да, конечно, он дал для этого повод.

В этот день Рубан ушел раньше, Клава тоже заторопилась. Они с Ириной остались в комнате вдвоем. Ирина складывала купленные в институтском буфете продукты и не могла уместить: сетка была уже полной.

— Давайте помогу.

Он вынул все свертки и кулечки на стол, ловко и неторопливо стал укладывать их, приноравливая один сверток к другому, и все поместилось. Ирина удивилась:

— Как просто!

— Все просто, если уметь, — без похвальбы сказал он. — Давайте я помогу, она же тяжелая.

Они вышли из института, дворами прошли с одной Дачной улицы на другую и, не сговариваясь, через пролом в ограде свернули на тропу, ведущую в парк политехнического института. К троллейбусу можно было выйти и прямо, улицей, где асфальтировали мостовую, но там стояли такой грохот, пыль и смрад, что они решили пойти в обход. Да и хорошо было в парке поздним осенним днем. Багряные листья на американских кленах опадали, с веток елей тяжело свисали большие янтарные, похожие на свечи шишки, а рябина коралловыми гроздьями пылала сквозь тронутую желтизной листву.

Мимо пробежали мальчик и щенок, в эту минуту рванул ветер, и с березы, как золотой дождь, хлынули листья, они окутали шуршащим облаком и мальчика и щенка. Щенок подпрыгнул, ухватил было лист зубами, но тот отлетел в сторону, тогда щенок бросился за вторым, за третьим и потом завертелся на месте, подняв вихрь меднокованых листьев-монет, завизжал, залаял. Видно, это был первый листопад в его жизни, и он прыгал, вертелся, бегал, ликуя в этом своем радостном неведении. И так же прыгал и бегал, беспричинно радуясь, мальчик, смеялся, ловил листья, а они ускользали из рук и с тихим шепотом устало опускались на землю, устилая ее солнечно-ярким ковром.

Ирина подумала, как хорошо впервые познавать мир, и засмеялась тоже беспечно. Засмеялся и Сергей. Оба чувствовали легкость и радость от прозрачного воздуха, напоенного ароматом палой листвы, от мягкого света усталого и доброго осеннего солнца.

Мальчик и собака убежали вперед, скрылись за поворотом в кустах. Они унесли с собой и смех Ирины с Сергеем, их легкость и беззаботность. Оба шли по пухлому, сотканному осенью золотисто-багряному лиственному ковру, шелестевшему под ногами таинственно и немного грустно, и на дно души опускалась какая-то щемящая боль, и в воздухе словно звучала печальная мелодия, вечный реквием тому, что могло сбыться, а не сбылось; струнам, которые оборвались, так и не успев сыграть свою песню; надеждам, которые утешали сердце, но бесследно растаяли; смеху, который, оборвавшись, превратился в грусть. Они одинаково чувствовали это, может, потому, что думали друг о друге, а может, понимали, что неясная для обоих мечта никогда не станет реальностью — листья опадают и опадают, а они будут идти по ним из осени в зиму.

Молодые, здоровые парни, студенты политехнического института, азартно играли в волейбол, мяч туго ударялся об их ладони, ребята раскраснелись, были потные и веселые. Ирина и Сергей постояли несколько минут, посмотрели и зашагали по узкой дорожке. И все же было им хорошо — ничто так не согревает человека, как нежность собственного сердца. Впереди на аллее огромного парка дворничиха жгла листья, белый столб едкого дыма тянулся к небу. Пришлось обойти стороной, а когда они поравнялись с костром, откуда-то сбоку потянул ветер, и седая завеса разделила их, в этой вязкой пелене они потеряли друг друга, ветер ударил с новой силой, покатил клубы дыма по влажной траве, клочьями развесил на макушках деревьев, пелена рассеялась, и они снова оказались рядом, но их одежда еще долго сохраняла запах дыма.

Обоим стало грустно. Они подумали об облетевшей листве, которую пожирал огонь, оставляя вместо золотого вороха серый пепел.

— Человек обнимает разумом весь мир, — вдруг в тон тому, о чем думали, сказал Сергей. — Анализирует, пытается многое упорядочить: что-то выращивает, что-то уничтожает, а у самого век такой короткий… Какая-нибудь былинка может оказаться долговечней.

— Но былинка ничего не чувствует. Она не испытывает боль за пожухлую траву или за умирающее дерево, не защищает их…

— Так разве в этом радость, чтобы защищать?

— В этом счастье.

— Жестокое счастье. Вот эта ручка, — Сергей вынул из бокового кармана авторучку, — может, тысячу раз меня переживет. Птица поет, потому что она слепа душой, ее радость неосознанна…

— А разве наша радость осознанна?

— В том-то и дело, Ирина Александровна, что людям доступна осмысленная радость. Высшая духовность, которая озаряет великих художников, — это осмысление и прозрение одновременно. Но их жизнь и наказывает сильнее других.

— А по-моему, духовность — это, пусть ненадолго, проникновение в мир, слияние с ним, открытие его для себя; это состояние души человека в самые яркие и наполненные минуты его жизни. Где-то за стеной плачет скрипка, кто-то играет для себя, и вдруг такое хлынет в душу… Ничего нет выше этой музыки, этого полета души, орошенного слезами. И это не сентиментальное умиление. Нет! Тогда начинаешь думать: что же такое мир, если за его буднями, его обыденностью есть и такое, кто же он, человек?

— И вы видели таких сильных и таких тонких людей?

— Видела. И вижу, — мгновенно ответила Ирина.

Ирша подумал, что она имеет в виду Тищенко, и сердце на эту догадку ответило болью.

— И Клава, и Рубан?

— А что вы знаете о Рубане? — с какой-то даже неприязнью спросила Ирина. Но через несколько шагов улыбнулась, свободной от сумки левой рукой сняла шапочку, тряхнула головой, и волосы тяжелой волной рассыпались по плечам, одна прядь упала на лоб, большие карие, почти черные глаза смотрели на него в упор. Видя, что он любуется ею, спросила: — Что вы думаете обо мне?

— В каком смысле? — сбитый с толку, уточнил Сергей.

Она рассмеялась.

— Но уж конечно не в смысле выполнения промфинплана.

Ирша вдруг стал очень серьезным, на его высоком лбу привычно залегли глубокие морщины. Залегли слишком рано, она давно отметила это. До сих пор разговор был своего рода игрой: за абстрактными понятиями они уходили от личного, касающегося только их двоих, оба немного рисовались друг перед другом, ну если не эрудицией, то, по крайней мере, широтой взглядов и интересом к миру, в котором отводили и себе немалое место, а теперь она шла напрямик. Он не знал, что сказать.

— Такая женщина, как вы, может очень нравиться. Вы решительная, порывистая, какая-то особенная, с причудами.

— С ветерком в голове, хотите сказать?

— Нет… эксцентричная.

— Это следует принять как комплимент?

— Я не закончил. Но только до свадьбы, то есть до семейной жизни.

— Вы имеете в виду кухню, неумытых детей, сцены ревности? Но ведь Тищенко не жалуется.

— Так он и сам немного того… Как и вы.

— Ну и похвалили! А не боитесь, что расскажу мужу?

— Рассказывайте.

— Я о вас думала иначе. Давайте сядем, устала что-то.

Они сели на лавочку. По стволу ели неторопливо подвигалась вверх синица-поползень, простукивала коротким клювом кору.

— И что же еще? — все так же полушутливо спросила она.

— Вы много раз влюблялись…

— Да вы просто Мессинг. — Ей и в самом деле стало немного не по себе. — Обо мне хватит. Поговорим лучше о вас. Могу представить, скольким девушкам вы вскружили голову. Может, еще и в школе…

— Увы, ни в школе, ни в институте, — сказал он, и на его серые глаза словно надвинулась тень.

— Почему же? — Она смотрела серьезно и заинтересованно.

Он ударял носком ботинка в твердо утрамбованную землю, стараясь отколупнуть красный, отшлифованный подошвами камушек.

— Не знаю, как вам объяснить. В школе я ходил в чунях. Вы знаете, что такое чуни? Знаете. Все наше село ходило в красных чунях. Поехали мы как-то на соревнования, а там над нами стали смеяться… Вся команда в красных чунях, это же смешно, не правда ли? Чуни — очень удобная обувь. Но на вечеринки все парни и девушки приходили в сапогах. У меня же их не было, и я поджимал ноги под лавку. Сами понимаете, тут уж не до танцев… — В его глазах застыло странное выражение, то ли и в самом деле его растревожило это воспоминание, то ли он скрывал что-то от нее. — Когда я поехал сдавать вступительный экзамен, мама насыпала мне две корзины груш. Две большие плетеные корзины превосходных груш. На мне были солдатские галифе. На коленях заплаты… И мама сказала: продашь груши, купишь себе штаны и ботинки. А я… забегался, закрутился с экзаменами, и груши сгнили. Они стояли у меня под кроватью в общежитии.

— Так и не купили?

— Купил позже. Туфли парусиновые. Зимой я их наяривал гуталином. И брюки полушерстяные. Не знаете, что это такое? Одна нитка шерстяная, десять простых. А на третьем курсе у меня началась любовь. С землячкой, студенткой пединститута. Черненькая такая, смуглая, как цыганочка. И звали ее… Ириной. Три или четыре вечера мы ходили по-над Днепром молча. И боялись взглянуть друг на друга. А потом… Я пригласил ее в кино. Ребята в общежитии посоветовали: прежде всего возьми ее за руку во время сеанса. Мы и вправду держались за руки. А фильм был «Скандал в Клошмерле». Вы видели этот фильм?.. Как в городе построили общественный клозет…

— Видела, видела, — кивнула с улыбкой Ирина. — И что же вы?

— Разбежались в разные стороны. Боялись после этого посмотреть друг другу в глаза. Так и окончилась наша любовь.

Рядом с ними прошла женщина с коляской, и они замолчали. В их шутливое настроение влилась серьезная нота, и оба почувствовали, что эта минута, это молчание все больше и больше их сближает. Думали друг о друге, понимали, догадывались об этом и боялись чего-то. Каждого радовало, что смутился не он один, но и другой тоже. И в этом не было и намека на что-то грубое — только деликатность и стыдливость, которые сближают сильнее объятий.

Ирша скользнул по ней взглядом, на миг задержавшись на груди, и тут же потупился, покраснел. Она тоже покраснела. Это был взгляд не женолюба, опытного дамского угодника, но и не мальчика, любующегося девушкой восхищенно и безгрешно. Так ей казалось. И снова его взгляд мягко, обняв ее с головы до ног, как бы теплой волной прокатился, обдал жаром. Ей стало так хорошо, отрадно, но и страшно.

А он сидел, опустив голову, и больше не отваживался поднять на нее глаза. Но сердцем, умом, всем своим существом знал, что сейчас в ней что-то решается серьезное и важное, и хотел, чтобы решилось, и не хотел.

— Вы помните, где мы впервые встретились? — вдруг засмеялся он. — В Лавре. Я тогда только пришел в институт. В отдел Приворотько… Тогда организовали экскурсию. Но вы приехали отдельно, не в автобусе. И ходили с двумя девушками. Такая строгая, компетентная.

— Как-как? Почему компетентная?

— Вы все объясняли. И про маятник Фуко, и про могилу Столыпина, и про ковнировский корпус. Со мной еще был Вечирко. Когда стали спускаться в пещеры, Вечирко затянул басом что-то по-старославянски, и кто-то сказал: «Вот и дьякон-экскурсовод пришел».

Ирина засмеялась.

— Дьякона помню.

— Дьякона помните, а меня нет, — вздохнул он.

У нее на щеках проступил легкий румянец.

— А потом я узнал, что вы Тищенко…

Ирина резко поднялась.

— Мне нужно идти. — И взяла сетку у него из рук.

Он хотел помочь ей донести покупки до трамвая, но она сказала: «Я сама» — и быстро пошла по дорожке. А он остался сидеть, сбитый с толку, расстроенный ее поспешным уходом.

Ирина пришла домой, когда уже начало смеркаться. Выложила покупки в холодильник, убрала на кухне и, не ужиная, легла, хотя было еще рано.

Грезилась ей быстрая и широкая, залитая солнцем река. Река была в каменных берегах. А по парапету, взявшись за руки, шли две девочки (догадывались, что хорошенькие), балансировали и пели звонкими голосами. Они знали, что на них смотрят, любуются ими, но никто не решался встать на пути. И тогда им наперехват вышел стройный юноша… Она уже видела его, но почему-то боялась назвать по имени и боялась мысленно представить его лицо: это был корреспондент газеты, который хотел взять у них интервью. Но интервью он хотел взять в белом паруснике, стоявшем у причала… Она фантазировала, вспоминала о чем-то постороннем, лишь бы не думать о прошедшем дне. Но и не совсем о постороннем: вот так по парапету шла она с подружкой, но потом все это забылось и всплыло в памяти лишь сейчас неизвестно почему. Тогда она впервые влюбилась… Или хотела влюбиться, но не знала в кого. И шли они, две синички, по набережной, где гуляли парни и девушки, и ждали чего-то огромного, сияющего ярче, чем весь мир. Теперь она опять вспоминала то, прежнее, а перед глазами вновь и вновь возникал парк, и недавний разговор врывался в ее видения. Она встала и выключила свет (муж спал у себя в кабинете), чтобы ничто не мешало ей плавать в грезах. Она была счастлива, и хотелось плакать, хотя и не знала почему. Тревожило и волновало какое-то предчувствие, было щемяще больно и хорошо. А потом подступил страх. Потому что догадывалась, отчего ей хорошо: от мыслей о запретном, обидном для другого, близкого человека. Если бы Василий догадался, о чем она думает! Василий…

Нет, он бы только рассмеялся. Он бы ничуть не испугался, потому что относится к ней как к милому, немного взбалмошному ребенку. Так уж у них сложилось, такая уж возникла любовь. Ее отец, Александр Артемьевич, профессор математики, до войны был преподавателем в институте, где учился Василий. Именно к нему в шинели и хромовых сапогах пришел из госпиталя худой демобилизованный младший лейтенант Тищенко. Даже не пришел, кажется, его привел сам отец. И Василий и отец любили вспоминать об этой встрече. Василий, демобилизовавшись, в то время жил в общежитии у знакомого. (Тогда еще любили шутить: «Ты где живешь?» — «У товарища». — «А товарищ где?» — «На вокзале».) И вот возвращались они с другом из бани, от них на сто метров несло вонючим мылом и автоклавом (сдавали в дезинфекцию одежду). Остановились на углу улицы Артема и Гоголевской, принялись считать деньги. Денег на бутылку не хватало, и вид у обоих был плачевный. В тот момент Александр Артемьевич и увидел Василия. Поздоровался, обнял своего бывшего студента, хорошенько отругал за то, что тот не зашел к нему. Василий божился, что собирался прийти, но все откладывал. «Куда вы идете?» — спросил Александр Артемьевич. «Да вот после бани, понимаете… хотели немного, согласно обычаю, да не выходит», — товарищ Василия, бывший моряк, говорил с намеком. Александр Артемьевич намек понял, рассмеялся и повел обоих к себе домой. Иринин отец, хотя и был профессором, звезд с неба не хватал, знал, что достиг своего потолка. Был добрым, гостеприимным, любил людей простых и часто помогал им. Он не отпустил Василия.

Она была тогда одной из этих девочек на парапете… Василий Васильевич — она называла его так — старался хоть чем-нибудь отблагодарить своих добрых покровителей, работа прямо горела у него в руках — мыл полы, рубил дрова, носил воду, и все это весело, с шутками и прибаутками; чтобы не мешать хозяевам, готовился к экзаменам, защите диплома в вишеннике, росшем вблизи от дома. Там у него стояла «дачка» — сам соорудил себе шалаш, летом и спал в нем под шум деревьев. Она, Ирина, почти каждое утро бегала в вишенник, щекотала Тищенко под носом перышком — будила. Он начинал смеяться еще во сне. И вообще он смеялся так, как, может, не смеялся никто на свете. «Господа, если вы будете есть котлеты фирмы «Виктория» (так звали мать Ирины), вы сможете смеяться, как мистер Тищенко», — постоянная шутка отца, обращенная за завтраком к ней, Ирине, потому что она и вправду лишь ковыряла вилкой в тарелке, Василий же уплетал все за милую душу, и она украдкой от родителей показывала язык «мистеру Тищенко».

Эта игра продолжалась долго. Озорная девчонка забавлялась, зная, что это безопасно, что он не осмелится посягнуть на нее даже в мыслях, а ей хотелось, чтобы он видел в ней не девчонку, а взрослую девушку, женщину. Это была игра котенка в присутствии мамы: всегда можно подбежать к ней, и хочется убежать от нее подальше. И она отбегала. Случалось, когда они вдвоем шли куда-нибудь, она брала его под руку, он волновался, а она лукаво поглядывала на него. Но и дальше играла, и бегала по саду, подпрыгивала, хватаясь за ветку, и болтала в воздухе босыми ногами (туфли валялись на траве), красивыми, длинными ногами, еще девочка, но уже и женщина, не созревшая женщина, что особенно привлекательно. Женщина находит свое завершение в любви. Он о ней и мечтать не мог как о женщине, пока не заметил, что мечтает, и ужаснулся: что скажут Иринины отец и мать, он был убежден, они думают не о таком женихе для своей единственной дочери. И тогда он ушел от них. Бывало, заставлял себя по нескольку недель не появляться, а потом не выдерживал и шел, и все начиналось сначала. Точно он знал одно: Иринины родители доверяют ему, и именно это доверие сковывало, хотя уже чувствовал, что они с этой ветреной, избалованной девчонкой давно переступили невидимую грань, что это уже не игра, что их неудержимо несет огромная и светлая река, которую называют любовью.

Ирина влюбилась в его простодушный оптимизм, в его смех, а еще больше в его мужественность, взрослость. Когда она впервые увидела на пляже его грудь и плечи (еле затащила его искупаться), то посмотрела на него, как на Прометея, сошедшего со скалы: они были сплошь в шрамах и рубцах.

Девочки в школе, дознавшись про ее любовь, ахнули: «Такой старый… Такой нескладный». А он казался ей и молодым и стройным, и все остальные ребята просто не существовали для нее. Было ли это настоящей любовью? А чем же еще? Была любовь и есть. Василий ее и по сей день просто обожает. Он считает: судьба не по заслугам щедро одарила его, он и сотой доли не заслужил. Когда она сказала, что любит его, он и возликовал и ужаснулся, тут же решив не ходить к ним, не видеть ее. Но вскоре к нему приехала мать Ирины, и он стал вновь бывать в их доме.

После женитьбы Тищенко не захотел жить у тестя: восстала гордыня. Все скажут: женился на квартире. Тогда многие так женились. Поэтому и в загс пошли втайне от Ирининых родителей. Полная независимость! Даже свадьба — только на свои деньги. Так настоял он. Загс оказался большой комнатой с обшарпанными стенами, где работа велась одновременно за несколькими столиками: выдавали, справки о смерти, регистрировали новорожденных и тех, кто вступал в брак. Они подали паспорта пожилой женщине с гладко причесанными волосами, одетой в строгий, чуть ли не военного покроя костюм. Вроде и выправка у женщины была военная и манера говорить — командовать. Она полистала паспорт Василия и сказала, что зарегистрировать их брак не может, потому что у Тищенко просрочена временная прописка. Они вышли из загса, остановились под вязом, и Ирина заплакала. Василий успокаивал ее, сказал, что пойдет куда-то жаловаться, но вдруг стиснул ей руку, да так, что она вскрикнула.

— Глупые мы! У тебя же прописка постоянная.

Однако она шла в эту комнату со страхом, пряталась за его спину, даже не расслышала, что он сказал заведующей загсом. Та снова взяла паспорта. Спросила строго, требовательно:

— У вас деньги есть?

Теперь уже Ирина видела, как побледнел Василий. У него было сто пятьдесят рублей. На три бутылки водки, винегрет, килограмм колбасы и полкуска сала. Чтобы справить свадьбу у ребят в общежитии.

— Есть, — сказал Василий.

— Сколько? — спросила заведующая загсом.

— Сто рублей.

— Давайте сюда.

Взяла деньги, взяла свидетельство, которое уже заполнила молоденькая секретарша. Протянула Ирине деньги:

— Возьмите. Теперь вы хозяйка, и это на первые расходы. А вы, товарищ супруг, запомните: так должно быть всегда.

Иринина мать приехала на следующее утро, умоляла вернуться домой, но они прожили в своей первой шестиметровой комнате, которую ему дали от работы, два года. Два самых счастливых года. И переехали к родителям Ирины лишь тогда, когда тяжело заболела мать. Все эти годы Тищенко ходил в военной гимнастерке, подпоясанной ремнем, как-то, заработав денег, он хотел сменить ее на костюм, но Ирина не разрешила. Любила выйти с ним под руку на улицу, и пусть гимнастерка старая, зато Ирина рядом с ним становилась будто бы строже и выше душой, отсвет героического пламени падал и на нее. Такая была у нее любовь и такое замужество.

Переворошив все это в памяти, она снова вернулась к быстрой реке, к белому паруснику, к далекому берегу, где стояла освещенная луной сельская хата с открытыми окнами. Совсем как на картине Васильковского.

Тридцатилетие Ирины Василий Васильевич решил отметить большим домашним торжеством. Ирина оценила его внимание, прежде он как-то умудрялся забывать и свой и ее дни рождения. В прошлом году, например, поздравил ее месяцем раньше, она и рассердилась и рассмеялась. Принес две бутылки шампанского и большую дыню, сказал — бухарская, а о цветах не вспомнил. Вино выпили, дыню съели, а когда наступил настоящий день рождения, он работал над каким-то срочным заданием, пришел домой за полночь и, конечно, без подарка.

Ирина еще никогда не готовилась так старательно, как в этот раз. Бегала по магазинам, на базар, в духовке все время что-то жарилось, пеклось и, конечно, подгорало, в кухне стоял чад, будто в смолокурне.

— Я хочу пригласить только своих, из отдела, — сказала она мужу.

Ирина собиралась устроить вечер на «европейский лад», — недавно были у одной художницы, и ей понравилось, но тут решительно запротестовал Василий Васильевич.

— Это что же, весь вечер торчать столбом у стола?

— А что плохого? Сейчас это модно. — Открыв духовку, она поливала жиром зарумянившуюся индейку.

И тогда он выдал аргумент, который она не смогла опровергнуть:

— Ты ведь и Рубана приглашаешь? Как ты думаешь, удобно будет ему на одной ноге? Посадишь его, а всем стоять?

Ирина согласилась. Только пожаловалась:

— Твоя логика… как дубина, хоть кого наповал свалит.

Тогда она решила разделить вечер: сначала «по-европейски» — маленькие гренки с балыком, сыром, икрой, а потом уж, как обычно принято, посидеть за столом.

Пиво и бутерброды — в углу на круглом столике (выпросила столик у соседки). Может, оттого, что еще не выпили, разговор не клеился, да и любителей пива было не так уж много. Только Рубан, придвинув к столику кресло и удобно усевшись, уминал бутерброд за бутербродом — его челюсти работали, как исправный капкан, — и уже откупорил третью бутылку «Жигулевского». Взяв один подгоревший сухарик с сыром, повертел его и так и этак, сказал:

— Если бы моя жена так зацыганила…

Нетрудно было представить, что получила бы за такие гренки его жена. Ирина покраснела, Тищенко с трудом сдерживал смех.

— Нужно совесть иметь, — бросил Ирша.

Рубан долго жевал толстый кусок балыка, поглядывал на Иршу. Проглотив, наконец сказал:

— Когда-то мы на покосе варили кашу. Заработались и доваривали в сумерках. А знаете, чем приправляют полевую кашу? Старым салом. Поставили казан в траву, а туда и вскочи лягушка. Наш повар не заметил, взял толкушку…

— Прекрати, — сказал Огиенко.

— Я понимаю, зачем это вы… — сказал Ирша. Он был бледен, губы его вздрагивали, будто от холода. — Это вы, чтобы проучить чистоплюев. Так знайте, я мыло варил из дохлых свиней. И ел дохлую конину. Рассказать?

— Если мы начнем рассказывать, что ели в войну… — задумчиво проговорил Василий Васильевич, и Рубан, собиравшийся было закончить свою историю, замолчал.

— Он всегда так, — сказала Клава. — Чтобы самому больше досталось.

Всем стало неловко, казалось, в комнате подуло ледяным сквозняком; чтобы как-то рассеять напряженность, Рита Клочкова попросила:

— Василий Васильевич, расскажите что-нибудь о фронте, — и втянула голову в худенькие плечи, словно испугалась своей смелости.

— Я на фронте и был-то всего ничего. В начале сорок третьего. Меня в первом же бою ранило — и до сорок четвертого провалялся по госпиталям. А потом охранял склады.

— А-а… — разочарованно протянула Клава.

Ирине всегда нравились в муже искренность и обезоруживающая правдивость. Его удивительная прямота граничила иногда с самоуничижением. Но сегодня это ей почему-то не понравилось. Другой бы на его месте нарассказывал с три короба. Ведь и есть что рассказать. И, будто чувствуя смущение жены, да и все примолкли, Василий Васильевич заговорил снова:

— А голодать пришлось в сорок первом, когда отступали. Я тогда был в команде, обслуживающей аэродромы.

— Плохо обслуживали, — буркнул Рубан, — мы ваших самолетов почти не видели.

— Не перебивай, — попросила Клава.

Тищенко начал рассказывать, как поднимались в воздух, но часто не возвращались наши самолеты, вспомнил летчика-аса Владимирова, бой которого с двумя немецкими «мессершмиттами» видел собственными глазами. А вскоре после этого вся их команда попала в окружение, самолеты-то улетели, а они, бойцы, застряли и отступали по немецким тылам. Шли параллельно шоссейной дороге, чтобы не сбиться, по шоссе перла немецкая техника, а они прятались в лесах, балках, и вот в их группе завелись гниды, потребовавшие выйти на шоссе и сдаться. Тогда Василий Васильевич подсказал технику-капитану, который, в сущности, только формально командовал отрядом, хитрый план: на одной из аэродромных машин они везли огромный сейф, так вот, когда отряд подошел к реке, капитан дал команду купаться. Все бросились в воду, а Василий Васильевич с капитаном собрали оружие и заперли в сейф. А потом выстроили отряд и судили предателей.

— Сейф пришлось бросить, документы сожгли, до фронта добирались полтора месяца. Лесами, болотами. Обносились, болезни нас косили… — Он задумался, ушел в воспоминания. — Помню один вечер. Шли мы в дозоре и наткнулись во ржи на вражескую цепь. Залегли. Кузнечики стрекочут, вечер теплый и какой-то убаюкивающий, будто детская колыбелька. Сосед слева натер из колоса зерна в ладонь и не донес до рта — уснул. Потому что земля, как под в печи, жаром дышит. И все уснули. Я тоже чувствую, как туман глаза заволакивает, ущипнул себя. Немцы постреливают, но как-то лениво, вяло, пули верхом идут. И потом все реже и реже… И стихло все. Немцы уснули тоже. — Тищенко замолчал, он словно опомнился и удивился даже, что все это было с ним. — Вот тогда я по-настоящему узнал, что такое голод. Весил сорок два килограмма. Теперь и не представить…

И действительно, представить, что этот большой, налитый силой человек весил сорок два килограмма, было трудно.

— Потому что дураки были, — неожиданно заключил Рубан. — Шли бы селами… Я, например, никогда не голодал. — Он как-то злорадно засмеялся. — Даже когда прижали нас под Керчью… Зарылись мы в землю и сидели в норах, как кроты. До берега сто метров, и на волнах брезентовые мешки с продуктами плавают — катера ближе подойти не могут, сбрасывают в море, и мешки прибивает волной. А попробуй возьми — каждый сантиметр простреливается. Головы не поднимешь! Э, думаю, пусть лучше от пули помру, чем от голода. Прицелился — и по-собачьему, прыжками к воде. Схватил мешок — и в окоп. Только слышу — посвистывает вокруг. Восемь дырок после насчитал в шинели. И в мошке двенадцать. — Рубан улыбнулся. — Зато как перерезал бечевку… А там — хлеб, галеты, консервы, шоколад, махорка. Лезет ко мне слева салага, глаза горят — дай! А я ему — на. — Рубан сложил из трех пальцев кукиш и сунул его под нос Ирше, тот даже отпрянул от неожиданности. — Вон, говорю, сколько их пляшет, — и показал ему на мешки в море.

— И что же тот… салага?

— Полез за мешком.

— Ну?

— Убили его.

Залегла тишина. Такая тяжелая, что был слышен стук Ирининых зубов о стакан: у нее пересохло в горле, и она налила себе воды.

— Брешешь же, брешешь! — закричала Клава и стукнула крепким кулаком по столу. — Зачем наговариваешь на себя?

— Собаки брешут, — буркнул Рубан.

— Роман Тихонович, расскажите, как пленных брали, — попросила Рита. Она спешила отвлечь Рубана от его жестокого рассказа, объяснить который было просто невозможно. И понять тоже. Ей стало жутко, и она боялась чего-то еще, какого-то неожиданного его слова, которое могло принести несчастье.

— Как брал? По сто штук сразу. — Рубан достал большой медный портсигар, короткими сильными пальцами размял сигарету. Потом вынул мундштук, вставил — никто в комнате не курил, выходили на балкон, но он не замечал этого или делал вид, что не замечает.

— Так уж и по сто, — поддела Рита. Ее и без того продолговатое личико еще больше заострилось, казалось, она хочет клюнуть Рубана в глаз, как еще совсем глупенький цыпленок клюет квочку. — Ну и что вы при этом чувствовали? Что думали?

— Тогда не думаешь ничего.

— И все же… — попросила и Ирина.

— Ну… — легко сдался Рубан. — Было это в Севастополе. Бегу я еще с одним салагой — мы вместе служили в морской пехоте, в разведке, а куда бежим, не знаем. Всюду груды кирпича, балки, некоторые еще дымятся. Да вы все это в кино видели. Никого сзади, никого впереди. Оторвались от своих или потерялись. А тут мина — шлеп. Вторая, третья… Мы плашмя на землю. Лежу я. Стихло. Приподымаюсь, огляделся, а кореша нет. Вперед ли побежал или назад. Ну я опять собачьей рысцой вдоль улицы. Вижу, подвал. Начал спускаться, а навстречу немцы. «Рус, рус…» — сдаемся, значит. И набралось их человек сто. Рота, значит. Автоматы бросают в кучу, а сами выстраиваются в шеренгу — вымуштрованные, знают порядок и руки подымают. Стою я, глаза таращу. Автоматы они в кучу побросали, а парабеллумы на пузе. У них и унтеры носили пистолеты. Они на меня тоже уставились. И руки все вверх подняли. И у каждого на левой руке часы. И каких, вижу, только нет — и швейцарские, и немецкие, и французские. Да что там, думаю, снял шапку, зашел с левого фланга и снял все подряд, ни у одного не оставил.

— И опять ведь врешь! — бросила Клава.

Рубан глубоко затянулся, выпустил над Клавиной головой клуб дыма.

Кто-то смеялся, кто-то отводил в сторону взгляд.

— Ну, а дальше что было? — спросил Вечирко. В его прищуренных глазах поблескивал злой интерес.

— Дальше? — удивился Рубан, словно считал, что закончил рассказ. — Повернул их налево — марш! марш! Подошли к первому перекрестку, а там фриц из крупнокалиберного как врежет. Человек десять положил, а остальные кто куда. И я тоже.

И вновь все смолкли, смущенно поглядывая друг на друга.

Первая половина вечера, «европейская», совсем увяла, и, спасая положение, Тищенко обратился к Ирине:

— Накрывай, хозяйка, на стол. А то как-то не по-людски получается. Не по-нашему…

Поднялись все сразу и будто сбросили с себя что-то тяжелое — так сбрасывают намокшее пальто; в углу за столом остался только Рубан со стаканом пива, смотрел куда-то в сторону, и сигарета в его мундштуке погасла.

На раздвинутом столе в розовом свете абажура на белой скатерти засверкали запотевшие, только что из холодильника бутылки, вокруг теснились тарелки с багряными помидорами, свежими и малосольными, благоухающими укропом и чесноком огурцами, и, главное, исходила паром густо посыпанная петрушкой и укропом картошка. Выпили все, заставили выпить и женщин. Василий Васильевич, опрокинув рюмку, развеселился, сыпал шутками, анекдотами, держался свободно, даже немного развязно, но так, что все чувствовали: делает он это нарочно, чтобы помочь гостям избавиться от скованности, неловкости, развеять тень, которая осталась от рассказов Рубана, призывая всех расслабиться, почувствовать себя как дома, поэтому немного переигрывал; возможно, не полагалось вести себя так с подчиненными, но что поделаешь — это же был день рождения его жены, любимой жены, а тут все насупились и взъерошились, как совы на ветру. Он бросал шутки щедро, ловко балансируя на грани двусмысленностей, напропалую ухаживал за Клавой, говорил ей комплименты, и все опять понимали, что это от души, искренне, от желания ей, Ирине, добра, и потому охотно подыгрывали ему. Двое или трое парней еще хмурились, но и они не могли не улыбнуться, не заразиться его веселостью. Хмурились, невольно завидуя его эрудиции, находчивости, остроумию, из-за того, что их собственные жены ловили каждое слово Василия Васильевича и заходились от смеха. Клава даже глаза закрывала и обессиленно откидывалась на подушки тахты: «Ой, сил моих больше нет!» А он и сам чувствовал, что волна вдохновения, счастья, любви, полноты жизни легко подняла его и несла на гребне шуток и острот. Он смотрел на сидевших рядом молодых людей, талантливых, одаренных, и думал, что жизнь перед ними только приоткрыла двери и впереди у них длинная-длинная дорога, вереницы солнечных дней. И ему хотелось жить, просто жить, и работать, и нравиться кому-то, и тогда вновь мелькнула мысль, что все еще впереди — и любовь, и добро, и наслаждение от творчества, от удачи, и он синевой глаз ласково коснулся Ирины, ее волос, нежной матовости щек, полураскрытых, тронутых легкой улыбкой губ. Она сидела, как и полагается виновнице торжества, довольная, улыбчивая и, может, чуть-чуть чопорная, и это было естественно: все пили за ее здоровье. Не пил только Ирша, он наклонился к Рубану, и они тихо разговаривали. И почему-то это обеспокоило Ирину и немного задело: о чем можно шептаться среди шумного застолья? О хозяевах? Конечно. А что скажет Рубан, догадаться нетрудно. Вон к ним присоединилась и Рита Клочкова. Заинтересованная, Ирина, словно бы переставляя блюда на столе, села поближе.

— …Все спешим, — услышала она неторопливую, как всегда, речь Рубана. — Бежим, мчимся, но ведь не все умеют быстро бегать. Вот хоть бы я, к примеру, на своих костылях. Далеко не убегу. И все нахваливаем свой век: выдающийся, исключительный… Научились делать искусственные ткани, фальшивые драгоценности…

Остренький носик Риты Клочковой вроде бы еще более заострился, на виске нервно забилась жилка.

— А где святое? Где подлинные чувства? Где настоящая великая истина, которая могла бы сотрясти душу, удержать нас от этого сумасшедшего бега, заставить остановиться и подумать? Где она?

— Такой истины нет, — жестко сказал Ирша. — Мы все время движемся вперед. В этом и заключается прогресс, в этом и состоит высшая истина.

— Прогресс чего? — быстро спросила Рита. — Только и слышишь: прогресс, прогресс… А что такое прогресс?

— Прогресс? — несколько озадаченно переспросил Ирша. — Прогресс — это все. Решительно все, из чего состоит наша жизнь и, в частности, наша с вами работа. То, чему мы служим. Зодчество!

— Строим, строим, строим. Пещера, дом, дворец, кинотеатр… Зачем строим? Во имя чего?

— Как это «во имя чего»? — удивился Ирша. — Во имя красоты. — И, подумав, добавил: — Во имя будущего.

В глазах Риты на мгновение вспыхнули лукавые огоньки и тут же погасли, она спокойно, в упор взглянула на Иршу.

— А не кажется ли вам, что наша любимая архитектура становится самоцелью? Служит прежде всего самоутверждению. Возвеличить самих себя — вот цель, потом можно и разрушить построенное, не беда. Я думаю: прогресс для человека — это его собственное самоусовершенствование.

Голоса их звучали довольно громко, и все постепенно притихли, прислушиваясь. Рубай тянул водку — так умел пить только он — маленькими глотками, подолгу задерживая во рту, и довольно улыбался: казалось, для него не было большего удовольствия, чем столкнуть других лбами. Ирина видела, как все внимательно прислушиваются к спору, и волновалась за Сергея, чувствовала, что тому не хватает аргументов, при всей своей эрудиции он будто бы не имел опоры, Рита же, к удивлению Ирины, эту опору имела — внутреннюю твердую убежденность, хотя и не выпячивала этого.

— Самоутверждение — одна из насущных потребностей человека. — Ирша бросил реплику быстро и легко, словно радуясь удачно найденному доводу.

— А где предел этим потребностям? Чего вы в конечном итоге добиваетесь? — допытывалась Рита.

— Абсолютного комфорта хотя бы.

— Комфорта! — Рита торжественно подняла палец. — Каждому — отдельную квартиру…

— Я, например, не возражаю, — заметил Рубан.

— Каждому отдельный дом. «Мой дом — моя крепость…» Чтобы изолироваться от других. Сосредоточиться на себе, на собственной персоне. Мы отходим от людей, забываем друг друга, теряем друзей, отходим от первоосновы. От природы… Вот представьте себе зеленый побег… Самое нежное и самое совершенное создание на земле — зеленый лист. Но он придуман не нами. Не нами! Мы отходим от него все дальше и дальше. И не только от него… Все временно, все преходяще, человеческая жизнь коротка, и нам кажется, что это несправедливо… Наш разум мечется, ибо сам бренный. Ищет чего-то. Доводит до утонченности. Особенно в искусстве, которому мы с вами имеем честь служить. А самое совершенное искусство — это зеленый лист.

Рита вдруг заметила, что все слушают ее, и смутилась.

— Доля справедливости есть в ваших словах, — сказал Василий Васильевич. — Архитектор должен… должен, проектируя, видеть не только горы, вершины, но и холмик, на котором он когда-то сидел пастушонком, не только лес, но и каждый зеленый листок, и прежде всего должен понять себя, свою душу… Тогда возникнет гармония, которую мы называем искусством. Ведь и мы сами и зеленый лист — единое целое.

Рита хотела сказать, что это красиво сказано, но смахивает на софистику, однако не решилась. А Василий Васильевич почувствовал, что пришла пора сменить тему разговора, поднял рюмку и предложил выпить за счастье молодости, за любовь. Все опять оживились, разговор распался на отдельные ручьи и ручейки. Ирина поднялась было, чтобы пересесть на прежнее место, но Рита, взяв ее за руку, удержала: хотела договорить.

— Понимаешь, мы не умеем жить, — прошептала она почти на ухо Ирине, будто близкой подруге, хотя на самом деле они никогда не были дружны. — Мы, как орава детей, которая бежит по лугу за цветами, мчится сломя голову через всю поляну, думая, что на том краю цветы ярче и крупнее. А в действительности это всего-навсего обманчивая игра света. Оглянемся — и весь луг истоптан. Нас, к сожалению, никто не учит этому искусству — жить… Любить друг друга. Творить добро.

— А кто может научить? — спросила Ирина.

— Сами. Кто же еще?

— Почему же, по-вашему, мы не умеем любить? — тоже тихо вмешался в разговор Сергей.

— А по-вашему, умеем? — Голос Риты стал жестким, напряженным. — А кого вы любите? Назовите, кого вы любите. Конкретно. Каждого. Только не лгите.

Сергей молчал, хотел что-то сказать, но сдержался.

— Видите… Как это трудно — любить кого-то…

Ирина не стала слушать продолжение разговора.

«Мы не умеем жить, — эхом отозвалось в ней, и тут же что-то возразило: — Жить… Жить… Как хорошо жить! Просто жить — и все…» Ее душа полнилась радостью, тревожной и пугливой, возможно, так себя чувствует молодая птица перед первым далеким перелетом, еще не ведая, что это такое. Она налила в бокал сухого вина, подняла его над столом. Хотелось высказать, что неясно чувствовала душой, хотя и сознавала — выразить это вряд ли возможно.

— Что нас больше всего волнует в жизни? Больше всего волнуют перелетные птицы. — Она подумала, что говорит не только потому, что захотелось сказать об этом, а главным образом потому, что ее слушает один человек, для которого ей и хотелось сказать, и сказать хорошо. И потому заволновалась и не смогла продолжить, лишь сказала: — Я пью за перелетных птиц.

Все засмеялись. Тищенко шутливо погрозил пальцем:

— Больше себе не наливай.

Она подумала, что ее тост, наверное, никто не понял, кроме разве… одного человека, и утешилась этим. Может, и вправду, только Ирша не засмеялся. За столом царил беспорядок, захотел произнести тост Решетов, позвякивал вилкой по бутылке, но его не слушали. Ирша увидел, как поднялась Рита Клочкова и выскользнула в дверь. Маленькая, незаметная, как кулик, выглянула из травы и спряталась. Он поднялся тоже.

В углу за круглым столиком образовалась мужская компания. Мужчины прихватили с собой еще не опорожненные бутылки и опять затеяли дискуссию. Ирша подошел к ним, остановился, прислонившись к стене. Речь держал Рубан:

— Ты говоришь, жизнь течет… А как течет? Куда и зачем? Взгляни на это вино. Как говорили в старину, чистый, как слеза, виноградный сок. Полюбуйся, как оно искрится. Одни этикетки на бутылках чего стоят! А чуть позже ты, выпив его, побежишь в отхожее место… Вот и вся его игра и красота.

— Как это у тебя все мерзко получается, — удивился Решетов.

— Зато справедливо.

Во всю мощь загремел «Муромец», последней конструкции радиола, закружилось несколько пар. Ирша, стоя возле стены, наблюдал за танцующими. Ирина и Клава, раскрасневшиеся и задохнувшиеся, остановились возле него.

— Только потому что ты наш начальник, предоставляем тебе право выбора. Всех остальных выбираем сами, — переводя дыхание, сказала Клава.

— Я не танцую… — смущенно улыбнулся Ирша.

— Вы смотрели на нас, и мы подумали… — начала Ирина.

Клава, засмеявшись, перебила ее:

— Стоит, не танцует и смотрит голодными глазами на женщин.

— Что ты, Клава… — возмутилась Ирина.

— На тебя он смотрел, — сказала Клава и пошла, красуясь ладной фигурой, не придавая особого значения своим словам, а Сергей и Ирина остались опаленными ее вроде бы безобидной шуткой. Избегая встретиться взглядом с Сергеем, Ирина пошла к столу.

Там несколько раз поднималась песня, но, покружившись на слабых крыльях, беспомощно падала. Не было такой, чтобы все знали, чтобы всем нравилась; одни песни забыли, другим не научились. Не было среди гостей человека, который бы начал песню, вложив в нее душу, зажег других, повел за собой. И тогда Рубан, аккуратно причесав свой чуб, затянул «Летела зозуля» — ее подхватили все. Голос у Рубана был глубокий, и пел он свободно, уверенно, вкладывал в песню какую-то свою мысль, казалось, бо́льшую, нежели ту, о чем песня рассказывала. Словно он и не пел, не изливал свою душу, а вот только сейчас решился что-то свое поведать людям. Он вдруг сам будто переродился, помолодел, темные глаза его, всегда едко усмешливые, сверкали вдохновением.

Вскоре гости стали собираться домой. Как часто случается, за одной парой поднялась и вторая («У нас ребенок»), остальные тоже поняли, что время позднее, хозяева устали. Уходили веселой толпой, на уснувшей окраине голоса звучали особенно громко. Фонарей не было, но над парком взошла луна, звезды сверкали, и тишина залегла такая, что, казалось, захоти только — и услышишь, как летит в пространстве земной шар. Внизу, под горой, в сизом туманце серебрился пруд, и обступившие его ивы склонили ветви, будто печально задумались.

Клава, смеясь, подхватила под руку Василия Васильевича, с другой стороны Решетова, громко переговариваясь, они пошли вперед и скрылись в густой темени деревьев. Ирина бросилась им вдогонку, оступилась и чуть было не упала, кто-то поддержал ее под руку, она оглянулась и увидела близко глаза Ирши, темные, глубокие на бледном, освещенном луной лице и почему-то грустные. Она улыбнулась, и эта улыбка будто говорила: какой славный выдался вечер и как славно жить на свете, когда рядом такие милые, умные, веселые люди; но в действительности улыбка означала другое: в это мгновение Ирина почувствовала, что все изменилось, нет, в сущности, осталось прежним и все-таки изменилось все; с этого момента их объединяет с Сергеем одна мечта или, вернее, мысль — нет, даже не мысль и не мечта, а какое-то радостное ощущение, когда улыбка на ее губах — это и его улыбка, а грусть в его глазах — это и ее грусть. Как и тепло, идущее от его руки, было ее теплом. Она знала: это чувство не исчезнет, останется с ней навсегда. Мягко освободив руку, Ирина сошла с тропинки и присоединилась к шагавшему немного впереди Рубану.

Тищенко свернул вправо, на стежку, ведущую через лесопарк. У небольшого пригорка они остановились, Василий Васильевич что-то громко сказал, кто-то из женщин засмеялся, он отступил немного в сторону и отвязал от дерева палку, державшуюся на толстой длинной проволоке. Это были детские качели, Ирина не раз видела, как на них качались ребята и девчушки. Василий Васильевич сел на качели, где-то вверху, в темноте, заскрипело, и он, оттолкнувшись, медленно поплыл в ночь, в черные недра леса. У Ирины отчего-то сжалось сердце, ей представилось, что Василий исчез навсегда. Но в следующую минуту он вернулся, спрыгнул на землю. Мужчины наперегонки кинулись к качелям.

Тищенко подбивал и женщин покачаться, те, смеясь и взвизгивая, отбивались. Он смеялся заразительно, от всей души, и его громкий, немного хрипловатый смех вспугнул в парке уснувших птиц. Ирина немного сердилась на мужа, но тоже смеялась. Она больше всего любила в нем этот молодой азарт, мальчишество, его шалый смех.

Сергей не качался.

Дурачились еще с полчаса — качались даже Клава и Ирина, было очень страшно: упругое биение ветра, и черная стена леса стремительно мчится тебе навстречу… Потом пошли к трамвайной остановке, гости едва успели на последний трамвай.

Робко приоткрылась дверь, и в комнату заглянула невысокая светловолосая женщина в синей косынке. Она всегда только заглядывала в дверь, не переступая порога, хотя Клава не раз приглашала ее войти. Никто не знал, кто она, почему приходит, что ее связывает с Рубаном. Станет в дверях, улыбнется, на щеках появятся ямочки, и ждет, пока Рубан поднимет голову. Если тот долго не замечает, кашлянет тихо, словно скажет: извините… Рубан немного быстрее, чем всегда, поднимется и заскрипит протезом к двери. Иногда возвращается через несколько минут, иногда отсутствует долго. Все к этому привыкли и не пытались его расспрашивать: все равно отделается какой-нибудь шуткой. Ирине хотелось хоть раз в такую минуту заглянуть ему в глаза, но он всегда шел, уперев взгляд в стену, будто впервые видел развешанные там прошлогодние диаграммы. Вот и сейчас проковылял, разглядывая диаграммы, но прихватил сигареты, и все знали — пошел надолго.

Какое-то время работали молча. Ирша чертил графики, Ирина выверяла цифры. Клава рассчитывала кубатуру. Ирша, как всегда, почти не поднимал головы. Знал, что только работой можно чего-то добиться. Знал и то, что своей работоспособностью он вызывает у некоторых, к примеру, у Вечирко, раздражение, но у большинства — уважение.

Клава посидела за столом еще несколько минут, потом, потянувшись сильным красивым телом, так что хрустнуло в суставах, резко сказала:

— Сергей!

Ирша поднял голову, молча посмотрел на нее.

— Ты хоть целовался когда-нибудь? Знаешь, что это такое? — насмешливо спросила она.

Краска по-девичьи залила щеки Ирши, шею, даже кончики ушей запылали. И вдруг в его глазах вспыхнули озорные огоньки, он отложил линейку и сказал с вызовом:

— Целовался! А может, и не только целовался.

— Ну да? — Клава даже встала, уперла руки в бока. — Это мне начинает нравиться. Рассказывай. Тут все свои. Я же рассказывала про свои замужества. Где ты ее повстречал? Какая она из себя?

Ирша минуту раздумывал, казалось, все еще колеблясь, потом, вздохнув, сказал:

— Если вам действительно интересно… Она была темноволосой, смуглой, не то чтобы красивой, а какой-то такой… Серая меховая шапочка… И серый воротник… Плакала возле окна в гостинице.

— В гостинице? Это где же происходило? — перебила Клава.

— Во Львове. Помните, я ездил на совещание? Ната — звали ту девушку. Она была студенткой, захотела в зимние каникулы увидеть Львов, села в поезд и приехала. А знаете, как у нас с гостиницами? Она обошла все. Стоит и плачет. Ночь, зимой темнеет рано, в чужом городе…

Он долго что-то искал в ящике, и Клава не выдержала, поторопила:

— Ну?

— А у меня были две командировки. Потому что направляли нас, если помните, вместе с Сергиенко. А та в последний момент заболела. И тогда я… переправил ее имя на имя Наты. Нам дали номер на четвертом этаже… В левом крыле. Вы знаете гостиницу «Львов»?

— Можешь дальше не продолжать, — махнула рукой Клава. — Брехло несчастное!

— Интересно знать, почему же? — обиделся Сергей.

— Потому что вас вдвоем в один номер и на порог не пустили бы. У вас паспорта холостяцкие. И фамилии разные. Хотя бы соврал, что подмагарычил дежурную. Слышишь, Ирина?

— Не глухая.

А сама боялась поднять глаза, чтобы они не выдали ее. С самого начала слушала рассказ Сергея с жадным, болезненным интересом, сердце болело, будто в него медленно ввинчивалось тоненькое сверло. Несколько раз метнулась мыслями в сторону: «Какое мне дело?.. И вообще кто я ему? Чужая жена…» Она даже Тищенко простила все, когда он ей рассказал. И санитарку в госпитале и молодую вдову-майоршу, с которой он возвращался с Урала, помог ей добраться до Чернигова. Хотя к вдове долгое время тайно ревновала и, когда однажды ему предстояла командировка в Чернигов, не пустила.

— Ты, Сергей, монстр, — вздохнула Клава.

И в душе Ирины эхом отозвалось: «Ты, Сергей, монстр!..» В Клавином голосе слышались ирония, а еще больше — грусть. Ирина взглянула на нее с сочувствием. В этом вздохе она услышала скрытую зависть, разочарование и безнадежность.

— В двадцать восемь лет… — Клава махнула рукой. — Даже жалко, что такой теленок попадет в лапы какой-нибудь хищнице.

— Во-первых, не теленок, — обиделся Сергей. — А во-вторых, почему хищницы? Вы, Клава, плохо думаете о своей половине рода человеческого.

— Думаю как есть. Так уж сложилось в жизни. Почти закон, который никто не в состоянии изменить, — сказала она печально, что было на нее столь не похоже. — Таких, как ты, обкручивают опытные женщины. И удивительнее всего, что в результате получаются прекрасные рабы. Старательно моют полы, безропотно стирают пеленки… А женушка тем временем… А он за нее готов хоть на плаху.

Ирине не понравились Клавины поучения, и она сказала:

— Это и заметно. Он тебе делает половину расчетов.

— Тебе еще больше, — едко усмехнулась Клава.

— Я… всем, — покраснел Ирша. — Наша мастерская…

Их разговор оборвал Тищенко. Вошел веселый, бодрый, сильный. Голову, как всегда, держал слегка набок, улыбался.

— День добрый, пчелы! У вас уютно, как в улье. — Энергично прошагал ботинками сорок четвертого размера от двери к окну, выходившему в парк, с интересом заглядывая в листы ватмана.

— Об этом только что и говорили, — скривила в усмешке полные губы Клава, и в ее глазах запрыгали игривые искорки. — Мы с Ириной пчелы, а он трутень.

Ирша покраснел, было заметно, как он весь напрягся.

— Почему же трутень?! Даже обидно, разве труд мой бесплоден? И я ничего не умею?

— Она шутит. — Василий Васильевич улыбнулся подбадривающе. — А что уверен в себе… Ты действительно умеешь немало… Ирина мне все уши прожужжала. Да я и сам вижу.

Во взгляде Тищенко была симпатия. Ему нравилось в Ирше все: скромность, тонкость натуры, целеустремленность, угадывал, что он в своем, пока еще утлом челне задумал переплыть океан, и желал ему попутного ветра.

— Пора выходить в широкие воды… Испытать себя. — Он задумался, смотрел вниз, словно разглядывал носки своих ботинок. — Скажи, только искренно, что бы ты хотел строить? Самая смелая твоя мечта?

Ирша бросил быстрый взгляд на Тищенко, потом на Ирину и Клаву, словно раздумывая, стоит ли сейчас говорить об этом.

— Я, будь моя воля, сначала разрушил бы многое, — решительно и в то же время как бы стесняясь этой своей решительности, сказал он. — Смел бы поганой метлой все эти строения с кренделями, с атлантами, поддерживающими на головах балконы, и на их месте построил бы…

— Нет, строй на своем месте, — перебил Тищенко. — А те пусть стоят.

— Все это старье?

— Вам, молодым, хочется уничтожить чужое. Не забывай: то, что строим мы, когда-нибудь тоже устареет. Дай нам боже построить что-нибудь вроде ковнировского корпуса в Лавре. А хочется… Я тебя понимаю. В твои годы тоже, бывало, как начну мечтать, как понастрою в облаках…

— А сейчас не мечтаете? — наивничая, спросила Клава.

Тищенко уловил насмешливый оттенок, но не смутился:

— Почему же? Мечтаю, как и все. Но чаще всего беспредметно. — Сокрушенно покачал головой, что всегда делал, когда подтрунивал над собой, и обвел всех взглядом: глаза были светлые, хитрющие, прятались в лучиках морщинок, и твердые губы тронула легкая улыбка. — У вас, Клава, я думаю, мечты куда интереснее и реальнее моих.

Однако Клава почему-то легкий тон не поддержала, сказала неожиданное:

— У нас на первом этаже живет старый сапожник. Так он войдет в комнату, снимет пальто, сядет на табуретку, руки зажмет между коленями и сидит. Час сидит, два… Со двора видно. О чем он думает? Тоже мечтает?

— Это, наверное, такие мысли, что лучше их и не знать, — вздохнул Тищенко. — Мне бы вот Сергеевы годы, его мечты, его возможности…

— Вы еще и сами, как говорится, при добром здоровье и силе, — не замедлила отозваться Клава.

— Я и хочу… — сказал Ирша, но уже не столь уверенно. — Вместо всего этого — космические линии, смелые архитектурные формы.

— Космические линии… — задумчиво сказал Тищенко. — Чтобы дом как оратория? Да? Возвеличивал, поднимал. Чтобы люди, войдя туда, чувствовали свое ничтожество, хватались покаянно за голову и стремились возвыситься душой? Широкие лестницы… Яблони за стеклом… И голос звучит, как эхо, словно хрустальный. — В глазах Василия Васильевича пробежали искорки и погасли, он сказал задумчиво и особенно проникновенно: — Это хорошо. И я так мечтал смолоду.

— А сейчас иначе? — спросил Сергей.

— И так и иначе, — помолчав, ответил Василий Васильевич. — Ты пройдись когда-нибудь на Подол и присмотрись к старым домам. Не окна, а щели. Бойницы. Это целая эпоха: враждебности, предательства, замкнутости душевной. Окна — как бойницы… Архитектура — это эпоха. Вот вы изучали в институте афинскую архитектуру. Парфенон и Эрехтейон, Пропилеи… Но знаете, что меня больше всего поражает у древних греков? Не их храмы и статуи, а первые строки присяги: «Я не посрамлю священного оружия и не брошу товарища, идущего в шеренге рядом со мной…» Не брошу товарища…

— Не понимаю, какая связь, — откровенно призналась Ирина.

— А такая: потомков не удивишь помпезностью. Да и не в этом суть… Мы должны строить дома, которые свидетельствовали бы, что мы были добрыми, любили и уважали человеческий род, друг друга, заботились о всех. О луче света для каждого. Понимаешь? Пусть станет целью для архитектора до конца дней его — свет для каждого человека! Жильем у нас пока еще обеспечены далеко не все. А ведь необходимо еще дать людям и гармонию и красоту. Архитектура вобрала в себя многовековой опыт. Она еще и история…

— Луч света… Так можно растащить само солнце по коммунальным квартирам. Полезно, выгодно, удобно… — Это был вызов, но робкий, хотя и тонко рассчитанный.

— Попросту необходимо. И электростанции тоже должны быть красивыми. Здесь ты оказался на высоте.

— О чем вы, Василий Васильевич? — спросил Сергей. Глаза его смотрели напряженно, он сжал красиво очерченные губы.

— Одобрили твой проект тепловой станции для Кремянного.

Сергей не мог скрыть радости. И было видно, что эта его радость доставляет удовольствие Тищенко.

— Правда? Ух, прямо в жар бросило! — Ирша вышел из-за стола, крепко потер руки.

— Да, проект хороший, хотя это еще и не космические линии. Зато просто, удобно. Прекрасная композиция. Тебе удалось соединить две тенденции. — Он жестко потер подбородок и добавил уже другим тоном: — С тебя магарыч.

Сергей покраснел, растерялся, взглянул на Тищенко с недоверием, но тот смотрел серьезно, и тогда Ирша отозвался с готовностью:

— Где и когда?

Тищенко смеялся громко и долго, пока на глазах не выступили слезы. От его раскатистого смеха, казалось, дрожали стекла в окнах, кто-то с любопытством заглянул из коридора.

— Ну, насмешил! Я в шутку, а ты серьезно, — сказал Василий Васильевич, остывая от смеха. — Нет, пить пока не будем. Тем более что ты сам не пьешь. И правильно делаешь. Вот что я тебе скажу: будь таким во всем. Дома, они все поначалу чистые. Создавай их чистыми руками.

Он помолчал, снова прошелся из угла в угол, остановился напротив Ирши. Подняв голову, взглянул в окно, на зеленые, еще не позолоченные осенью верхушки молодых тополей.

— Архитектору не позавидуешь. Его творческая судьба сурова. Люди каждый день проходят мимо архитектурных шедевров и не знают, кто их создал. Сколько людей процеживает за сутки вокзал? Сидят в залах, идут через переходы, туннели, и никто не задумается, что каждую линию здесь провела творческая рука, рассчитала, направила тысячи, миллионы еще невидимых пассажиров в нужных направлениях. Спроси, кто построил университет, оперный театр, скажет ли хоть один из тысячи? Каждый художник ставит в углу своей картины фамилию, фамилии писателей печатаются на обложках книг, их знают. А мы неизвестны. Приготовься и к этому. А также к тому, что тебе сполна перепадет на комиссиях, советах, собраниях, потому что всем кажется, что они разбираются в архитектуре и видят — ты строишь не так, как надо.

— Я ко всему готов, — сказал Сергей. — Но я знал о Беретти и Вербицком еще до института.

Тищенко смотрел на Иршу, и снова было видно, что ему нравится в Сергее все — молодость, откровенность, упорство, он сам «открыл» его и теперь любовался им как своим произведением. Ему хотелось передать этому доброму, душевному парню, да еще и земляку к тому же, свой опыт, накопленные за долгие годы знания, свой образ мышления, он не думал о том, что из Сергея выйдет, оценит ли он когда-нибудь его поддержку или не оценит, отблагодарит или не отблагодарит, — возможно, где-то в глубине сознания происходила борьба: каждый учитель надеется, что ученик пойдет дальше своего учителя, но и боится этого. Тищенко не боялся. Он защищал в Ирше свою школу, свое направление, потому что всегда был нацелен на новую идею. Кроме того, ему казалось, что он видит в Сергее свою молодость. Он прежде тоже рвался ввысь и работал без роздыха. И громил все старье — традиции, предрассудки, тогда ему казалось: стоит человеку освободиться от груза прошлого, как он станет чистым и добрым, неспособным обрасти вновь приобретенной скверной. Существуют прекрасные книги. Необходимо единственное — их читать. Воскресенье, казалось ему тогда, и отведено для чтения книг, исполненных высокого смысла, он был убежден, что вот-вот настанет время, когда в праздничные дни люди не будут пить водку, а станут читать прекрасные стихи и от этого сами станут прекрасными. В присутствии Сергея он не решался высмеять свои прежние, наивные верования.

— Не такой уж он, Василий Васильевич, и святоша, как вы думаете, — вмешалась Клава. Она говорила будто бы серьезно, но в глазах ее вспыхивало озорство. — Где нужно, он умеет…

— А где нужно? — не уловил иронии в Клавиных словах Тищенко.

— Скажем, по женской линии. Это опытный сердцеед и обольститель. Только что поведал нам с Ириной такую историю… Раскрылся. — Она метнула острый взгляд на Иршу.

— За обедом расскажете. Куда сегодня подадимся обедать? В «Звездочку»? Пойдем с нами, Клава?

— Спасибо, — сказала она, но как-то так, что было не понять, пойдет или нет.

Сначала, когда Ирина и Клава только начали работать в одном отделе, они обедали вместе. Заваривали чай, выкладывали на стол свертки с едой. И как-то так выходило, что обед Клавы был скромнее, но вкуснее: картошка, пироги, вареники. Ирина, чтобы не отстать от подруги, стала приносить икру, консервы, конфеты. С одной стороны, она стыдилась своего достатка, с другой — не хотела оставаться в долгу перед подругой. В кафе тоже почти всегда платил Тищенко, и Клава перестала ходить с ними.

Тищенко молча разглядывал ее чертежи. Быстрым движением взял карандаш, положил на ватман несколько штрихов.

— Я эту стену перенес бы сюда, — сказал он. — Тогда вся сантехника разместится здесь. И не потребуется дополнительных отводов для вентиляции.

— Боже мой, как просто! — удивилась Клава. — А я думала, думала…

— Все думаем. Я споткнулся позавчера, — признался он. — И тоже ничего не придумал. Ходил, а в голове засело, о другом думать мешало. И только сейчас… Так что это не экспромт. Экспромт тогда хорош, когда над ним неделю помучаешься. — Он положил карандаш и оглянулся. — Пойдем, Сергей, познакомишься с выводами комиссии, там немного изменили техническую задачу…

— Действительно оригинальное решение, — не отрывая взгляда от чертежей, сказала Клава, когда они оба вышли. — Нет, Ирка, шеф у нас гениальный.

Ирина пристально посмотрела на нее.

— Подхалимов, по-моему, и без тебя хватает.

— А я и не думаю льстить. Вверх я не лезу, так что подлизываться мне нужды нет. А когда смотрю на твоего благоверного, то думаю, что, может, только он один здесь… по призванию, не за зарплату.

— Он просто делается больным, если у него чего-то не получается, не додумает до конца. Его ли это работа, чужая ли, а уж раз втравился в нее, то доберется до сути. Только мне иногда кажется, что как раз за это-то он и поплатится. Не все любят, чтобы добирались до сути.

— Не преувеличивай.

— Боюсь, что преуменьшаю.

Какое-то время работали молча, каждая думала о своем.

— Мда-а, пошел Сергей в гору, — как-то невыразительно сказала Клава.

Ирине послышались в ее словах не то зависть, не то сомнение, и она встала на защиту:

— Разве он не заслужил?

— Заслужил. Хотя… Таких проектов навалом в этих шкафах, да и в тех, что стоят в коридоре на третьем… И в подвале.

— Не таких. Ты видела его проект?

— Разве я говорю, что плохой? Не в этом дело, сама знаешь. Поддержка есть у парня — вот что важно. Земляка-шефа. А прежде всего твоя.

Ирина отложила резинку, которую держала двумя пальцами, посмотрела на Клаву удивленными глазами: большие, темно-карие, они сейчас около зрачков посветлели, словно в них брызнули зеленой краски, и выражали такое изумление, будто бы Клава пришла в краденом или собиралась что-то украсть.

— Моя?!

— А то чья же, — спокойно возразила Клава. — Тищенко же сказал: прожужжала все уши.

— Он… знаешь, какой-то не похожий на других. Скромный, стеснительный, вежливый. Всем помогает… Разве не так?

Клава подняла голову, молча посмотрела на Ирину. С ее лица исчезло выражение ироничности, теперь оно стало серьезным, постарело.

— Пожалуй, правда, — сказала она. — Хотя иногда мне кажется, что его скромность — как модный галстук. Напоказ. — Она мгновение помолчала, махнула рукой, как бы отказываясь от своих слов. — Да что там говорить… Каждый человек должен иметь свою ширму.

— Ты что? — Ирина испугалась. — У Сергея — ширма? У него такие чистые и ясные глаза.

— Просто… ты истосковалась по нему.

Ирина вспыхнула и сняла очки. Без очков лицо стало открытым, незащищенным, вдруг ясно обозначились горевшие румянцем щеки, глаза наполнились обидой.

— Ты чего? — пожала плечами Клава. — Я же не говорю, что в этом есть что-то дурное. Кто же и поддержит, если не свой человек. — Она с хитрецой посмотрела на Ирину и добавила, будто размышляя: — Свой и утопит в тихом местечке. Но может и показать брод.

Ирина вышла на середину комнаты, губы ее дрожали, глаза затуманил гнев.

— Кто это «свой»? На что ты намекаешь?

— Глупая ты, Ирина, — неожиданно просто, словно одним махом отбросив в сторону все прежде сказанное, молвила Клава. Глаза ее снова стали серьезными. — А тебе не кажется, что ты влюбилась в него?

Ирина как стояла посередине комнаты, так и замерла, будто сраженная громом. Но попыталась защититься улыбкой. Клавины намеки давно смущали ее душу, однако она не принимала их всерьез: в первый раз, что ли, Клава поддевает своими шуточками. Но сейчас глаза Клавы говорили, что она не шутит.

— Я влюбилась в Сергея? Надо же придумать такое…

А страх холодным туманом заползал в душу. Ирина защищалась, возражала горячо, с горькой обидой, но в груди, под самым сердцем, тонко и щемяще дрожала какая-то жилка, и от этого радостное тепло разливалось по всему телу. Она даже помыслить не могла, что было бы, случись такое на самом деле.

— У меня доказательств хватит на десятерых влюбленных, — уверенно, с некоторой долей жестокой удовлетворенности сказала Клава.

Разговаривали две женщины, две сотрудницы, но сегодня они не понимали друг друга, чего не бывало прежде. Клава относилась к Ирине с чувством превосходства, но одновременно и с некоторой долей зависти к ее молодости, наивности и устроенности в жизни. Может, где-то в глубине души она хотела разрушить кажущееся ей благополучие, как частенько хотят того люди с нелегкой судьбой, хотят, чтобы и те, другие, чья жизнь сложилась более счастливо, сравнялись с ними. Однако врожденная доброта Клавы не позволяла ей опуститься до подобного.

— Так вот… Во-первых, ты лучше стала одеваться. Белые сапожки на каблучке, которые привез тебе Василий… Они же неудобные, а ты носишь.

— Все сейчас стали лучше одеваться, а этот каблук скоро выйдет из моды.

— Ты шла, и половина Киева смотрела на твои ноги, — на этот раз с откровенной завистью сказала Клава. — Во-вторых, ты стала ходить на фильмы о любви.

— А ты видела фильмы, где не было бы любви?

— Тебе стали нравиться двусмысленные шутки Рубана, а прежде ты их терпеть не могла. А потом, эти разговоры о Сергее…

— Он же наш коллега. К тому же и начальник.

— Тогда почему не говоришь о Басе? — ехидно уколола Клава.

— Скажешь тоже… Бас!

— Впрочем, какое мне дело. — Клава посмотрела Ирине в лицо, отметила ее растерянность, смущение и безуспешную попытку скрыть смущение и сказала: — Не мне вас судить. — И снова как-то по-особому решительно и в то же время легкомысленно тряхнула кудрявыми, коротко подстриженными волосами. — Если откровенно, то такого парня грех не совратить.

— О чем ты говоришь, подумай! — с болью и желанием устыдить подругу выкрикнула Ирина.

— О том самом. Я любила один раз. Без памяти. А когда он пришел ко мне, испугалась. Еще начала и высмеивать его. А он… женился на моей сестре. Родной. Представляешь? — Она вздохнула. — Э, да что там говорить… И у сестры жизнь не сложилась, и я уже дважды побывала замужем.

— А почему не вернула его?

— Разве можно вернуть? Это ведь как новые шнурки к старым ботинкам. Перегорело все. — Она подняла голову. — Откуда тебе понять? Ты живешь за мужем, словно за синей горой.

— Почему за синей горой? — удивилась Ирина.

— Я и сама не знаю, — призналась Клава. — Я вижу, что и Сергей к тебе неравнодушен. У меня на эти вещи глаз наметанный.

Ирина чувствовала себя так, будто стоит посредине моста над черной пропастью, мост шатается, трещит, и спасения нет. Вот так — зажмуриться и вниз головой… В виски ударила кровь, но тут же в мыслях, будто в покрытом седыми тучами небе, открылась чистая синева, проступило лицо Василия, доброе, улыбающееся, ей почудилось, что он все еще стоит за дверью, и она сказала:

— Я люблю… мужа.

Клава шагнула к ней, стала лицом к лицу, как на допросе, спросила сурово, с неприязнью, хотя сама не знала, по какому праву.

— Ты уверена? — Глаза ее холодно, иронически посматривали на Ирину, и та под ее взглядом вновь вспыхнула, ей не хватило воздуха, сбилось дыхание, и она вдохнула открытым ртом, беспомощно махнула рукой, но тут же нашла точку опоры:

— И он любит меня! Очень. Все эти годы! Я тогда была еще девчонкой… Любила и не любила. Больше дразнила. Подсмеивалась. Еще в девятом классе училась, не умела толком решить задачку с двумя поездами. А в этом разобралась сразу — увидела, как он теряется от моего взгляда и ловит этот взгляд. А когда ушел от нас, места себе не находила. У меня будто отняли что-то дорогое…

— Игрушку отняли, — сказала Клава.

— Глупости, при чем тут игрушка? А он, когда узнал от мамы, прибежал и стряс меня прямо с вишни: я вишню обирала. Хотя и тогда долго не признавался. А потом, когда признался, это было как безумие… И так по сей день.

— Повезло тебе, — сказала Клава. — Если бы меня так любили.

— Клава, — Ирина, улыбаясь, всплеснула руками, — кто бы говорил! Мимо тебя ни один мужчина не пройдет, чтобы…

— А ну их всех… — Клава неожиданно выругалась. — Только и норовят затащить в темный угол. И тут же нырнуть под теплое крылышко родной женушки. — Она зло скривила губы. — Люди разучились быть добрыми. Особенно мужики. Все о себе говорят, о большой зарплате да на какую должность собираются их выдвинуть, а я жду, чтобы кто-нибудь просто, душевно поговорил, погоревал со мной и порадовался бы вместе. Пожалел меня… Стихи почитал. Ты знаешь. — Ее лицо мягко осветилось воспоминанием, легкая краска коснулась щек, и вдруг стало видно, что она еще молодая, красивая и, главное, добрая. — Я было познакомилась с одним… Он стихи читал. Но был какой-то… немного странный. — Она умолкла, заметив, что снова разболталась, распахнула душу и спросила: — А ты вправду любила?

— Конечно. Откровенно сказать, вначале Василий казался мне каким-то… Ну, очень умным, серьезным и немного смешным. А потом… перестала бояться. Полюбила по-настоящему. Все в нем мне нравилось. Даже этот его смех, он и впрямь с непривычки ошеломляет. Его безудержность, горячность, наивность. Я любила его… то есть люблю, — умолкла. В комнату входили Тищенко и Ирша.

Сергей стоял у окна, смотрел на песчаный холм, круто спадавший к реке, на десяток кряжистых сосен, вцепившихся в него, на широкую грязно-серую поляну и синий лес, поднимавшийся стеной за нею, и чувствовал в груди гулкую пустоту. В этой тоске повисло сердце, стучавшее глухо и устало. Третий день по песчаному холму, поляне, лесу хлестал злой дождь вперемешку со снежной крупой, дорога к строительной площадке раскисла, и даже трактор засел в ней по самое брюхо. Работа остановилась, сроки летели ко всем чертям… Время представлялось ему бесконечной лентой с делениями, похожими на те, что были на логарифмической линейке. А тут еще из Киева не было вестей — он сделал несколько поправок и уточнений в проекте, отправил их в институт на согласование, но оттуда ни слуху ни духу.

Строки какого-то стихотворения вспоминались назойливо, нудно, он отмахивался от них, как от надоевшей мухи, а они вновь всплывали: «Когда уходят бригантины на гребнях волн… на гребнях волн…»

Даже сосны на холме не ласкали взор, как в первые дни. Тогда они манили к себе, вызывали и грустное и приятное чувство… Ничто не росло на этой круче, а они глубоко вцепились корнями и стоят — могучие, кряжистые, не боясь ни бурь, ни дождей. И откуда они здесь взялись? Наверное, когда-то птица уронила в этом месте зернышко — выросла сосна. С нее полетели семена. И поднялся небольшой сосновый бор. Птица исчезла, слившись со стаей, и никто не знает, какая она была, а бор стоит. Сколько он принес людям радостей! Может, здесь приставали челны. И отдыхали в обеденную пору косцы. И мальчишки, взбираясь по стволам, протирали до дыр о жесткую кору свои штаны. И все это из единственного семени. Так начинается всякая жизнь. А чем заканчивается?.. Смертью? Или и это не конец? Другие птицы понесут семена этих сосен в иные края. А из спиленных стволов — только пни чернеют на песке — наделали топорищ, книжных полок, колес, гробов…

На этом месте до недавнего времени был склад лесоматериалов. От него осталась только эта избенка, вернее, сторожка, которую он и занял, чтобы вся стройка была перед глазами. А теперь работа стоит. И ему кажется — остановилась, замерла его жизнь. А нужно спешить. Нужно опережать время, чтобы успеть построить все то, о чем он мечтает. Но эти мечты пока далеко, за синими горами, хотя пробьет и их час.

Втемяшилось в голову. А дождь сечет сосны, хотя им, наверное, не больно, им все равно. Им все равно, а ему нет… Кто-то протопал в сенях, коротко постучал в дверь, он даже не успел отозваться, как порог переступила Клава.

— Ну, чего киснешь? — затараторила она. — Рабочий класс в ресторане развлекается. Он, как это у Маяковского говорится, выпить не дурак. Местных девушек обучают столичным танцам. Тоже прогресс. А меня повар французским коньяком угощал. Хочет жениться на мне. Знаешь, как он стал поваром? Попал в плен, и эсэсовцы возили его с собой, заставляли пробовать еду — на нем проверяли, не отравлена ли. Тогда он и начал приглядываться, что и как готовят настоящие повара. А потом представился случай, убежал… Правда, интересно?

Сергей улыбался. Но по его глазам Клава поняла, что он эту историю знал, и вспомнила: сама же ему и рассказывала.

— Да я тебе уже говорила. — Она села на самодельную табуретку и сказала уже другим, посерьезневшим голосом: — Почему же тогда улыбаешься? Впрочем, ты улыбаешься всем. Ты уважаешь Вечирко?

— Как вам сказать…

— Говори правду: его никто не уважает, но ты и ему улыбаешься. Это что — жизненный принцип?

— При чем тут принцип, просто не хочу усложнять себе жизнь.

— Не крути. — Поднялась с табуретки, прошлась по комнате, глаза ее лукаво играли. — А хочешь, я у тебя останусь? — Ирша, следивший за ней глазами, покраснел. — Впрочем, не бойся… Это я так, просто испытать тебя вздумала… Понять, кто ты.

— И что же, поняла?

— Сам знаешь.

— Я ничего о себе не знаю. Живу как живется.

— Не ври. Я тебя знаю лучше, чем кто-либо другой… Скажем, Ирина. — Он поднял голову, в его глазах тлела заинтересованность, но какая-то холодная, словно он наперед обдумывал, что скажет в ответ. — Я изучаю тебя. Далеко пойдешь… если не споткнешься.

У него в мыслях вертелось сразу два ответа: «Мне это приятно» и «Мне это неприятно». Он не мог решиться ни на один из них, сказал притворно безразлично:

— Как хотите… Изучайте, если времени не жалко.

— И то правда, — вздохнула Клава. — Зачем мне все это? — И опять неожиданно прищурила серые лукавые глаза. — А может, хочу передать свои знания кому-нибудь другому.

— Кому? — и пожалел о своей поспешности.

— Мало ли кому… Между прочим, из Киева приехала одна особа. Побежала на стройку — такая торопыга. Привезла наконец бумаги.

Он принялся сметать с самодельного стола крошки, обертки от вафель. От волнения сел и, сложив руки, зажал их между коленями, но тут же вскочил.

В избушку вбежала Ирина. Раскраснелась с холода, в белой меховой шапочке, в кожаном пальто с меховым воротником, красных сапожках-румынках. Видно было, что чувствовала она себя великолепно, нравилась ей ее миссия, и место это нравилось, и горел, согревая, какой-то огонек в сердце. Говорила весело, даже с какой-то отчаянной лихостью, но когда к ней подошел Ирша и стал снимать мокрое пальто, растерялась, быстро и неловко склонилась к портфелю.

— Вот привезла… Утвердили все… Радуйтесь.

— Спасибо… Хотя… радоваться особенно нечему. Видите, какая погода.

— Завтра будет мороз. И снег, — твердо сказала Ирина.

— Ты тоже привезла их в портфеле? — усмехнулась Клава.

— Просто нужно слушать прогноз. Идет циклон, в Киеве уже минус восемь. Все лето мечтала покататься на лыжах. О, у вас тоже лыжи, — заметила в углу возле порога лыжи на распорках. — Завтра и пойдем… Правда, Клава?

— Я на лыжах? — Она повела крутыми бедрами. — Не умею.

— Э, нет, — запротестовала Ирина. — Я без тебя ни шагу.

— Что мы спорим? Ведь дождь… До утра смоет и этот снег.

— Сергей, вы нелюбезный хозяин, никакого внимания дамам, они же скучают, — сказала Ирина, видя, что Ирша, рассматривая чертежи, забыл обо всем на свете.

— Кто здесь вносил поправки?

— Вам не нравится? — Ирина насторожилась.

— Наоборот. Гениальные! Мысль моя, но… Ее повернули как-то так… Кто же?

— Василий Васильевич. Но он решил оставить все на ваше усмотрение. И хватит о проекте. У вас же женщины в гостях…

Ее будто поднимали сильные крылья и несли над широкой синей рекой, было легко, хотелось смеяться, шутить, и Клава сейчас казалась хорошей и доброй — расцеловать бы ее. Но та почему-то стала задумчивой и грустной.

— Дамам пора отправляться восвояси.

— Я вас угощу чаем, — спохватился Ирша.

— А что у тебя к чаю? — усмехнулась Клава. — Сухари и цитаты из справочника Келлера?

— Я сбегаю…

— Сиди уж! Тебе сейчас не до нас. Мы пойдем, а он, Ирина, будет лелеять свое великое творение, перед которым померкнут Вавилон, Парфенон, Колосс Родосский, вместе взятые. Ему хватит пищи духовной, а нам, сирым и убогим, подавай отварную картошку.

Клава вышла, а Ирина, укладывая портфель, задержалась на минуту. Ее внимание привлекла мастерски вырезанная из дерева фигурка, стоявшая на подоконнике. Человечек был в очках и напоминал кого-то очень знакомого.

— Господи, так он же на меня похож! — воскликнула она, вдруг озаренная догадкой.

— Да, чем-то напоминает, я и вырезал его для вас. Хотел привезти в Киев, — сказал, запинаясь, Ирша.

Она, собиравшаяся было открыть дверь, вдруг замерла, горячая волна обдала сердце и мгновенно отхлынула, оставив после себя холод и страх.

— Можно, я возьму его?

И спрятала фигурку в карман, а потом вечером несколько раз вынимала потихоньку и смеялась. И снова ей было хорошо и легко на душе. Милый, смешной человечек, он, конечно, не походил на нее, разве только очки, да еще, пожалуй, ироническая усмешка, но мастерили его с мыслью о ней, Ирине, и думали, видно по всему, хорошо, иначе разве получился бы такой забавный!

Клава жила в маленькой гостинице в центре поселка, рядом проходила дорога. Когда-то Кремянное было обычным селом, потом стало районным центром, теперь район ликвидировали, и оно снова стало селом, но называлось уже поселком. От района остались двухэтажный Дворец культуры, универмаг и эта гостиница. В длинном, узком номере, кроме Клавы, жили еще две женщины, там же поставили раскладушку и для Ирины. По-видимому, у Клавы на столовую не хватало денег, она питалась в номере; втайне от обслуживающего персонала варила под столом на электроплитке: так частенько питаются актеры провинциальных театров, выезжая на гастроли. Что ж, ей можно посочувствовать: на руках ребенок и мать, получавшая из-за болезни маленькую пенсию.

Они сварили картошку, поджарили сала, ели картошку с квашеной капустой и солеными огурцами, аппетитно похрустывавшими на зубах. Огурцы и капуста с базара, да и картошка и сало тоже. Соседки отправились в кино, и им никто не мешал. Ирина пересказывала киевские новости, Клава злословила насчет здешней жизни: кто за кем волочится, кто из их мастерской приударяет за местными молодицами и кому из них уже намяли за это бока.

— Голодной куме все крупа на уме, так и у тебя, Клава. Хлебом не корми, дай язык почесать: кто с ком. Всё косточки другим перемываешь. Зачем ты мне это рассказываешь?

— Разве не понятно? Люблю забавные истории. — Она посмотрела в окно и сказала с удивлением: — А дождь и в самом деле перестал. И вроде бы морозцем потянуло.

На следующий день они на лыжах не пошли, но в субботу Ирина все-таки вытащила Клаву из гостиницы. Клава насмешливо и смущенно осматривала себя, боялась сдвинуться с места.

— Я только в школе, в четвертом или в пятом классе… Бывало, физрук вынесет палки…

Ирина в синем спортивном костюме, белой шерстяной шапочке кружила вокруг нее, как синий мотылек. Легко побежала впереди, едва касаясь палками снега. Утро было морозным, тихим. Выпавший за ночь пушистый снег припорошил старый, покрытый наледью, и лыжи скользили легко, будто шли сами. Там, где снегу намело много, он проседал под тяжестью лыжника, будто бы охал, и тогда радостно, чуть испуганно обмирало сердце. Клава в эти минуты озорно взвизгивала, однако шла, хоть медленно, а упорно. Около речки к ним присоединился Ирша. За неимением спортивного костюма он надел старенький свитер, к тому же женский, о чем, возможно, и не подозревал (на этот раз Клава не решилась злословить, прикусила язычок), синие суконные брюки заправил в белые, домашней вязки носки. Может, их вязала мама? Так и подумала Ирина — «мама», и тихое тепло разлилось в ее груди.

Впереди начинался крутой спуск в ложбину. Ирина вихрем метнулась с крутизны, Ирша съехал по отлогому склону справа, Клава же, просто сняв лыжи, сошла вниз. Речку они пересекли по молодому льду. Пойму осушили, и она, как почти все современные речушки, успокаивалась на зиму в тесной канаве; в некоторых местах прочно замерзла, а в иных еще жила, клокотала быстрым ручейком. А потом въехали в лес, Ирина легко взбежала меж высоких дубов на гору. Клава, снова сняв лыжи и взвалив их на плечо, взобралась своим ходом, Ирша поднялся «елочкой». Пока он всходил, Ирина еще раз рванулась вниз с высокой кручи, пронеслась меж кустов, вылетела на снежную, словно укрытую ватным одеялом поляну и круто затормозила. Ирша хотел было помчаться следом, однако сразу как-то не решился. В детстве катался на самодельных, — все ребята мастерили из досок от старых бочек, да и не было в их краю гор; в институте, правда, ходили в походы, так когда это было… А сейчас на него смотрели Ирина и Клава, Клава еще и подзуживала, и он, вспомнив все наставления, наклонился вперед, слегка присел и съехал с холма, правда, не по крутой Ирининой лыжне, а чуть левее, но съехал. Съехал и во второй, и в третий раз, совсем осмелев, рванулся между деревьями по склону обрыва, но почти у самого низа прямо перед ним вдруг будто вырос из-под снега куст, Ирша хотел отклониться влево, но поскользнулся и упал. Хорошо, что крепления были мягкие: одна лыжа встала торчком, другая застряла в зарослях, а сам он больно ударился о пень левым боком. Лежал на снегу, и лес красными полосами мелькал перед глазами. Казалось, неумелый художник разрисовывал его красными красками, смывал и закрашивал снова. А потом над ним склонилось испуганное лицо — глаза огромные, как блюдца, страх расширил зрачки. Может, поэтому уменьшилась боль и исчезли красные полосы, он улыбнулся:

— Пропахал первую борозду…

— Руки, ноги целы? Ушибся?

И только после того, как он сказал «не очень», зрачки судились. Отворачивая лицо, Ирша с трудом поднялся, нашел лыжи. Ирина предложила вернуться, но он упрямо покачал головой. Минут через пять они догнали на просеке Клаву. Просека, прямая и длинная, казалась бесконечной, уходила, суживаясь, куда-то далеко-далеко, она то приподнималась на невысокие взгорки, то полого спадала вниз, словно заманивая их в глубь леса. Припорошенные снегом кроны сосен тяжело нависали над ними.

Промелькнула какая-то птица, похожая на воробья, только синяя-синяя. Она тоже будто манила в лес, в свое синее царство. Ирина не выдержала ровного шага и рванулась вперед. Сергей поддал следом. Ему было стыдно за свой позор в яру, хотелось как-то оправдаться, доказать, что и он лыжник, его тоже захватил азарт гонки. Но догнать Ирину оказалось непросто, она мчалась, как белка. Мелькали стволы деревьев, лес постоянно менялся — вставали высокие сосны, дубы вздымали свои словно искореженные в муках ветви, весело голубел молоденький ельник, а просека все тянулась и тянулась, будто дорога в неизвестность. Она и была дорогой в тайну, туманила голову, и Ирина бежала от этого наваждения, хотя ей хотелось, чтоб оно длилось вечно. Бежала и бежала, пока не выбилась из сил, и тогда остановилась под невысоким дубом, за которым снова начинался сосняк. Сергей прислонился к дубу с другой стороны. Оба тяжело дышали, оба, разгоряченные, избегали смотреть друг другу в глаза, казалось, только взгляни — и станет ясным все. Да, станет ясным и это безумство, и неистовство погони, и неизбежность того, что сейчас произойдет, что надвигается на них с какой-то жестокой силой. Его глаза наконец приникли к ее глазам, его полуоткрытые губы, окутанные легким облачком пара, пересохли от жара, она это видела, она уже чувствовала трепет и вкус зеленой хвои, — видела, как он держал в зубах еловую иголку, — ощущала палящий голод его губ, она знала, что не воспротивится, не закричит, не отшатнется от этих жадных губ. Уже потянулась было к нему, но в это мгновение что-то белое застелило ей память, и она попросила:

— Не смотрите на меня так.

Это не было приказанием, она просила пощады или хотя бы отсрочки.

— Разве… как я смотрю? — прошептал он.

— Не знаю.

И сразу опомнилась. Оттолкнулась от дерева и, тяжело налегая на палки, пошла в обратный путь.

— Пропади она пропадом, эта прогулка, — сказала Клава, когда они встретились. — Не катание, а душегубство, хотела возле дота повернуть назад, да побоялась, что заблужусь.

— Возле какого дота? — удивилась Ирина.

— Поглядите на них, они и дота не заметили! Там, на дороге. Больше вы меня сюда и калачом не заманите.

Дот располагался между старым дубовым лесом и сосняком, наверное, на месте сосняка когда-то было поле, глубокие, окованные сталью бойницы смотрели в ту сторону. Каменная громада глубоко вросла в землю, в середине ее виднелась огромная пробоина. Вероятно, дот взрывали, но у взрыва не хватило силы поднять эту тяжесть, камни задавили огонь. Все трое в эту минуту подумали о войне, потому что она прошла через судьбу каждого, у каждого кого-то забрала, а в мире снова сгущались тучи, и смертный холод свинцовым валом катился оттуда, куда садилось солнце.

— Слова, слова, — вдруг сказала Ирина, думая о чем-то своем. — Громоздим горы слов. Целые Эвересты. И все это лишь сотрясение воздуха. Даже полова и та что-то весит. А бомбы между тем делают и ракеты запускают в производство. И нам нужно снова сооружать не только дома, а и эти каменные доты. Вот что такое наша профессия. Если даже встанем все на колени и закричим: «Опомнитесь!» — не поможет. Даже не услышим друг друга. Мы просто все запрограммированы на погибель. А может, так и надо? Так было, есть и будет? Все на свете обречено и смертно? Электростанции, статуи, любовь…

— Любовь и смерть — в обнимку. И чем жарче одно, тем беспощаднее другое. — Клава постучала палкой по каменному куполу. — Сергей, ты из какого рода? Ну не ты, а твой отец?

— Не понимаю… Из казаков.

— И ты смог бы?.. На коне по дикому полю… Можешь представить себя на коне с саблей? Не можешь. Я так и думала. И я не могу тебя представить. А вот… Тищенко — могу. Вот такие, как он, разрубали врага до седла! А потом напивались и плакали. Но разрубали… Если было нужно.

— Что ты, Клава, плетешь?.. Дикое поле, кони, сабли… Это в наше-то время! — не скрывая раздражения, возразила Ирина.

— Да, век скоростей и заменителей, ты это хочешь сказать? И быстролетной любви. Ну поехали.

Ирина шла сзади, притихшая и погрустневшая, не могла сдержать обиды на Клаву. Ну чего, чего она все время вспоминает Тищенко? Еще и старается уколоть Сергея. Ну внес исправления. Ну помог ему. Так ведь это Василию ничего не стоит! Кстати, ему ничего не стоит и перечеркнуть чужую работу, если уж на то пошло.

Полузабытое воспоминание остро проснулось в памяти. Обсуждали один из ее первых проектов. Освещение машинного зала. Ирши еще тогда не было в мастерской. Ее эскизы стал критиковать Рубан. Присутствовал и Василий. Сидел молча. Слабо пыталась защитить проект Клава. Защищал Вечирко. А Рубан, как всегда, лез напролом. Грубо тыкал указкой в эскизы: «Это же средневековая бойница… Разве под таким углом свет попадет в зал?» И тогда все взгляды обратились к Тищенко. И он, сдвинув густые встопорщенные брови, сказал: «Рубан прав. Освещение никуда не годится. Нужно сделать вот так». И начал чертить. Конечно, ее эскизы были плохи, она это понимала, но в глазах задрожали злые слезы, закипела обида на всех, особенно на Тищенко. Почему высек ее публично, почему заранее не высказал своих замечаний? Догадывалась: он вообще в грош не ставил ее архитектурные способности. Старался не подавать вида, но советовался с нею редко. Тяжело было сознавать: близкий человек, муж, в своем творчестве не находил ей места. Почему об этом вспомнилось сейчас? Обида обожгла с новой силой: нет, муж ее никогда не ценил.

Сергей предложил зайти к нему выпить чаю. Наверное, о чаепитии он подумал загодя, потому что на столе появилось твердое, но вкусное печенье местного производства, булка, повидло и початая бутылка коньяка, Сергей подлил его в чай. Ирина попробовала: вкусно.

— Откуда у вас такие аристократические замашки? — дуя в эмалированную кружку и смешно придерживая ее растопыренными пальцами обеих рук, спросила она.

Сергей улыбнулся.

— Мой отец был ветеринаром.

— Ну тогда понятно. Настоящая сельская аристократия, — сказала Клава. — Очень выгодная профессия, между прочим. Выхолостил поросенка — получи свое; заколол хозяин того же поросенка — снова к фельдшеру: напиши справку, что кабанчик имел цветущее здоровье, хочу, мол, продать на базаре сало и мясо, — снова отблагодарить надо.

— И все-то ты… все-то ты, Клава, готова опошлить, — поморщилась Ирина. — Откуда это?

— У нас в селе по соседству жил ветфельдшер. А у него был сын Славка, мой ровесник. Все меня через забор к себе в сад заманивал. Будто бы уроки учить. А сам тупой, как валенок. Кое-как доконал десять классов, отец зарезал подсвинка, сложил в чемодан, повез в Винницу, — и пожалуйста: Славка поступил в ветеринарный институт. А когда мы приезжали на летние каникулы, девушки вечерами на посиделках подсмеивались над Славкой, а ребята прозвали его Завертайлом — была когда-то такая профессия на селе, по бычкам. Ну, Славка стеснялся… Парень он был неплохой.

— Отец мой погиб, — тихо сказал Сергей.

Клава виновато склонила голову и, спрятавшись за парко́м, вьющимся над кружкой, сосредоточилась на чае.

— Сергей, а как к вам на стройке относятся? — чтобы снять неловкость, сменила тему Ирина.

— Боятся, — сказала Клава.

— Боятся? — Ирина рассмеялась. — Сергея?

— Вот именно, — серьезно подтвердила Клава.

Ирина окинула ее насмешливым взглядом, чувствовала: разрушается былая дружба, уже нет прежней симпатии и тепла, ушло все куда-то, а почему так случилось, не знала.

— Трудно объяснить — почему. Он умеет как-то так тихо, вроде бы и не обидно… Неужели сама не замечала? А я чувствую, будто все время чего-то недоделываю: краснеет он, а переживаю я… — Она тряхнула головой, короткие густые волосы привычно откинулись со лба. — А может, так и надо. Распустился народ. Дай волю — растащат все. Сергей знает людей.

— Откуда ему знать? — не соглашаясь, Ирина посмотрела на Иршу. Он молча пил чай, словно разговор его не касался. — Ты же сама называла Сергея теленком.

— Одни и те же улицы, а днем и ночью кажутся разными. Идешь днем — ничего не замечаешь, а ночью идешь — страшно. В прошлый раз мы говорили о любви. В любви тоже нужен опыт, как в каждом деле.

Ирина протянула чашку, и Сергей налил ей душистого, настоянного на листьях смородины и мяты чаю.

— Опыт в любви? Какая чепуха! — сказала она уверенно, и это выглядело немного смешно. — Человек всегда любит впервые. Тут все решает мгновение.

Клава смотрела за окно. Она, казалось, не слушала Ирину, задумалась о своем. А может, поняла то, чего еще не понимали эти двое.

…В воскресенье Ирина едва уломала Клаву повторить лыжную прогулку. После обеда Клава отправилась на телеграф звонить домой, условились встретиться в четверть шестого около домика, где жил Ирша. Но в назначенное время Клава не пришла, не было ее и в половине шестого. Ирина бродила под разлапистыми соснами — в домик к Ирше зайти не решалась, — нервничала, сердилась. Без четверти шесть прибежала Клава, она была в пальто и сапогах, встревоженная, с чемоданчиком в руках.

— Я на поезд… Мальчишка заболел.

Ирине показалось — Клава рада, что можно не идти на лыжах, но тут же и опомнилась: какая радость — болезнь сына. На их голоса из домика вышел Ирша, посочувствовал Клаве, а о работе, сказал, не стоит тревожиться, они справятся, главное, чтоб мальчик был здоров, пусть будет все хорошо. Клава махнула на прощание рукой, побежала.

— Пойдемте на лыжах вдвоем, — предложил Ирша.

Ирина заколебалась.

— Скоро стемнеет…

— Ну и что? Не маленькие, не заблудимся, — настаивал Сергей. — Вы ходили когда-нибудь на лыжах ночью? При луне и звездах? И белым-бело вокруг, снег серебрится, и тишина, только легкое шуршание лыж. Хорошо!

Все было, как вчера. Та же поляна, та же речушка, тот же лес. Но немного все-таки иначе. Сегодня они шли каждый по себе, Ирина впереди, Сергей не старался ее догнать. Только один раз она остановилась и, развернув лыжи, бросилась к Сергею:

— Волки!

Кинулась под его защиту, и, хотя у Сергея тоже мороз пробежал по спине, он спокойно возразил:

— Откуда им взяться? Волки теперь только в Сибири.

А сам прочесал взглядом лес: просеку впереди пересекала стая собак. Большие серые псы, только один маленький, белолобый, по нему-то Сергей и определил, что это не волчья стая. Он слышал про одичавших собак, знал, что они опасны, но успокаивал себя: наверное, просто собачья свадьба.

— Видели белолобого? Это же щенок, — попытался шутить.

Собаки пробежали по реденькому дубняку и вскоре исчезли, словно растворились в прозрачных сумерках предвечерья. Поворачивало на оттепель, долину наполняла молочно-синяя мгла, быстро сгущавшаяся. Снег лежал тяжелыми пластами, слегка поскрипывая под палками. Ирина, чтобы взбодрить себя, побежала быстрее и не вчерашней лыжней, а напрямик по целине, сильно оттолкнулась палками и бросилась с крутизны вниз.

Она не расслышала, что ей крикнул Ирша, легко, словно играя, мчалась по склону. В первую минуту даже не поняла, что произошло: окинув глазами противоположный пологий склон, хотела одним махом, оттолкнувшись палками, вылететь на него, и вдруг лыжи будто попали в капкан, а ее швырнуло в сторону, окатило ледяной, жгучей водой. Больно ударившись плечом, она поняла, что попала в незамерзающую полынью, испуганно рванулась из ледяной купели, но встать не смогла — мешали лыжи. Догадалась, что речка неглубока, однако страх не отпускал, пока не подъехал Ирша. Он подал руку, помог сначала стать на колени, а потом выбраться на лед. Ирина стояла, обессиленно опустив руки, — вода стекала с куртки, брюк. Ирша быстро отстегнул ей лыжи — свои он уже снял, взвалил их на плечо и крикнул:

— Бегом, быстро!

Он бежал впереди, то и дело покрикивая на нее, чтобы не отставала, вскоре Ирине стало жарко. Вдруг ее начал разбирать смех: Сергей так потешно вскидывал ноги и такой в его голосе слышался испуг… Хотя и сама понимала, что может простудиться, и даже мелькнула мысль, что, случись эта беда, ей пришлось бы здесь задержаться надолго. Когда поднимались на бугор, снег скользил под ногами и Сергей тянул ее за собой, как на буксире, от этого ей снова стало смешно, — так и вошли они в домик. Выпустив ее руку, чиркнул спичкой — зажег свечу и быстро, ловко растопил печь, дрова были загодя приготовлены и подсушены. Как только загорелась свеча и запылало пламя в очаге, ее веселость, бесшабашность исчезли: вид у нее стал растерянный и жалкий:

— Я минуточку погреюсь… и побегу, — проговорила она.

— Вы с ума сошли! Она побежит! Да на вас сухой нитки нет. А ну! — крикнул он почти грубо и схватил с кровати какую-то одежду, подал ей. — За печку и переодеваться! Немедленно!

На стене суматошно колыхалась ее тень. Робко шагнула из-за печки и остановилась в нерешительности. Была она смешной в одежде Ирши: брюки длинные, клетчатая рубашка широка, и потому как-то непривычно присмирела, оглядела себя, хотела пошутить, но ничего подходящего не приходило на ум.

— Смешная я? Как мокрая курица. — Ей казалось, что шутка получилась.

— Нет, как птица! Добрая и беззащитная. — Он посмотрел ей в глаза прямым, долгим взглядом.

Она почувствовала себя будто на юру.

— Беззащитная?

Сергей отвел взгляд.

— Я хотел сказать: в чужой одежде человек всегда чувствует себя неуверенно. Но… это не чужое. Я сейчас приготовлю чай. Жаль, коньяк весь выпили. Но есть немного спирта. — Он поставил на огонь чайник, достал из ящика однотумбового конторского стола банку, плеснул из нее в стакан. — Тут всего один глоток.

Она выпила, задохнулась, закашлялась до слез, замахала руками. Огненный клубок скользнул по горлу и веселым пламенем побежал по телу. Стало вдруг тепло, уютно и свободно, и она принялась разглядывать комнату, будто очутилась в ней впервые. Комната была почти пустая, только старый стол — его, наверное, выбросили за ненадобностью — и кровать, но стол Сергей застелил чистым листом чертежной бумаги, еще и пришпилил по краям; подоконники и стены старые, в трещинах, но это было почти незаметно — их прикрывали букеты и пучки сосновых и еловых веток, калины, сухой травы, расположенные в продуманном беспорядке. Нужно иметь немалый вкус, чтобы из ничего создать такой уют и красоту: вроде бы и мелочь, а как согревает душу. Василий притащил в их квартиру тахту «лиру», громадину, занявшую полкомнаты, на стенах понавешал картин: половодье, затопившее хату, а на крыше, на трубе петух; перепуганные кони, несущие повозку вскачь, кони у реки, кони при закате солнца. Она только сейчас поняла — ей надоели эти лошади. Раньше они почему-то нравились.

— Это все вы? — спросила Ирина.

— Что? — Он огляделся. — А, ветки и травы… Я и камин сам сложил. Для вас. Садитесь ближе к огню.

— Для меня? — удивилась. — Откуда вы знали, что документацию привезу я?

Ирша опять посмотрел ей в глаза. Долго не отвечал.

— Знал. Говорят, сердце сердцу весть подает.

Она окинула его быстрым взглядом.

Пожалуй, ничто так не сближает людей, как огонь. Еще тогда, когда кругом шумел дикий лес и в пещеру из темных глубин ночи долетал звериный рев, он, этот огонь, очаг, был единственной отрадой в длинные зимние вечера; когда хижину заносило снегом по самую крышу, муж, жена и дети жались к огню, как к своему спасителю и доброму духу. Как хорошо возвращаться в тот дом, где в печи пылает огонь, и как страшно и пусто становится на душе, когда печь мертва. Огонь вошел в нашу кровь и вспыхивает в ней воспоминаниями о предках, их борьбе, их любви, согревает и навевает мысли об ушедшем и вечном. О чем-то подобном думала она, и его слова были откликом на эти ее мысли:

— После войны мы пасли ночами колхозных лошадей. Тогда расплодилась уйма волков. Они почти каждую неделю загрызали жеребенка или коня. Но ведь не пасти лошадей тоже было нельзя: чем накормишь их? А в селе ни одного взрослого мужчины. И мы жгли костер всю ночь. Трое пастушат. И было… вдруг конь как заржет, как затопает копытами… Страшно-страшно. Мы подхватываемся, кричим, размахиваем головешками, а от огня отойти боимся. — Он поднялся, подошел к столу, но задержался у окна. — А небо прояснилось, и звезды бродят прямо по снегу. Давайте возьмем лопату и сгребем их в кучу. И все влюбленные потеряют впотьмах друг друга.

— Вы поэт, Сергей.

— К сожалению, никогда им не был. Это… вы приехали… И все изменилось. Еще совсем недавно сидел один и тосковал.

— Побыть одному, подумать — тоже счастье. Это не одиночество, а уединение, оно необходимо человеку. — Она старалась уйти от опасного разговора. — А вообще вы довольны, что приняли ваш проект?

— Доволен? — переспросил Ирша. — Я счастлив! И этим обязан вам.

— Но Василий Васильевич говорит… что когда он строит, то живет не тем, что строит, а новым замыслом. И мне тоже кажется: счастье не в том, что есть, а в том, что будет. Может, я не совсем точно выразилась: могло бы быть… но не сбывается.

— Я не умею ждать, — признался он. — Хотя иногда мне тоже такое представится, такое вообразится… Будто я построил нечто… Как Пропилеи — знаменитые ворота к Парфенону. И все идут, все смотрят, удивляются. А мы с вами стоим в стороне… Незаметные, вдвоем. Люди идут и идут. Они очарованы творением. А в нем и ваша искорка. И не только вашей доброты, но и мысли. Да! Да! Ваша мысль… Я не раз замечал: у вас особое, свое видение, свой глаз, и мнение, и, главное, — порыв, горячность.

— Вы смеетесь надо мной! Тищенко говорит совсем другое.

— Извините, я очень уважаю Василия Васильевича… но он… немного утилитарист. Красоту нужно создавать… так, чтобы люди не догадывались, где и в чем она. Они еще не доросли до подлинного понимания ее… Допускаю, что никогда и не дорастут. Они должны любоваться чудом. Человек жаждет взлететь все дальше и выше — в космос. И у каждого из нас есть свой космос. Каждый стремится взлететь выше, чтобы самому видеть все и чтобы его видели все. Жить надо высоко или не жить совсем.

Она, склонившись, шевелила в камине дрова. Может, старалась спрятать лицо?

Ирша присел на корточки, положил в огонь несколько коротких полешек, поглядел на нее снизу вверх.

— Скажите, вы когда-нибудь думали обо мне? Ну, хоть немножко… Перед сном или под грустную мелодию?

Огненные отсветы заплясали на ее лице, может, поэтому оно так вспыхнуло. Ей стало трудно дышать. Она попыталась отвести взгляд и не смогла, его глаза не пускали, от них ничего нельзя было скрыть. Казалось, в этой комнате мысли передаются по воздуху. Нужно было бежать, бежать немедленно, броситься прямо в ночь. Он сидел внизу, у ее ног, и хотя сейчас она смотрела на огонь, не на него, все равно видела его четкий профиль, и текучую волну мягких волос, и длинные красивые руки на коленях и уже знала, что она от начала и до конца в плену этих рук, что, если они протянутся к ней, она не сможет отстраниться.

— Чай… уже закипел, — сказала она.

На белую бумагу поставила кружки. Эти кружки ей нравились. Хотела взять чайник, исходивший паром на печке, но Сергей задержал ее руку.

— Дайте я подверну рукава. Они мешают.

Она отпрянула от его прикосновения, как от ожога, а потом будто окаменела, и он закатывал рукава клетчатой рубашки, как на статуе.

Они сидели друг перед другом, пили чай, их разделяло только узкое пространство стола.

— Когда к нам приходили гости, то мама частенько пела: «Ой, дай мне чаю, дай китайского, пусть узнаю я житье райское», — сказал он.

— Никогда не слышала такой песни. О чем она?

— Не помню. О любви, наверное. Почти все песни о любви. Вы знаете, мне иногда кажется, что одна хорошая песня о любви — это больше, чем сто электростанций. Как вы думаете?

— Не знаю… А я… я уже привыкла к вашей рубашке. Она такая мягкая. Мне в ней хорошо. — И, спохватившись, встала. — Уже поздно. Мне пора.

Он поставил на стол кружку.

— Уйдете и оставите меня одного?

— А как же иначе? — Она открыто посмотрела ему в глаза.

Он, озадаченный ее прямотой и твердостью, опустил глаза.

— Я ничего не говорю. Просто… — Ирша вскинул голову. — Я ее сожгу.

— Что?

— Эту хибару. Вы уйдете — я ее подожгу. Чтобы ничего не осталось, даже надежды.

— Сергей Игнатьевич… — Она как бы предостерегала его и одновременно просила.

— Рукав снова спустился… — Он начал подворачивать рукав и вдруг, наклонившись, поцеловал ей руку выше запястья.

Ирина тихо вскрикнула, но руки не отняла.

— Простите, — сказал он, не поднимая головы. — Скажите, Ирина, Василий Васильевич знает, что вы поехали сюда?

— Конечно. Почему вы спросили? — удивилась она.

— Это авторский надзор?

— Не понимаю.

— Ну вот я на стройке осуществляю авторский надзор. Я — свой, он — свой…

Она смотрела на него, как на помешанного.

— Простите… Наверное, действительно схожу с ума, даже шутить разучился. Я провожу вас… Подождите, а как же одежда?

— Может, уже просохла?

— Когда же успела?

— Однако, — она оглядела себя, — как странно… Я в вашей рубашке. Она… меня согрела… — И в эту минуту снова, но уже совсем иначе почувствовала, что это его рубашка, что она обнимала его тело, а теперь обласкала ее. Сердце суматошно забилось, и она, отвернув левый рукав, спросила: — Сколько сейчас времени?.. Мои часы, кажется, остановились.

— Рано. Еще совсем рано… Вот только немного подсохнет куртка… — Он говорил торопливо и не совсем разборчиво, хотел задержать ее, и она это понимала и порывалась уйти, а ноги словно приросли к полу.

Ей представилось, что если она сейчас уйдет, то уйдет навсегда, и погаснет все: этот сказочный мираж, эти ее сердечные тревоги и волнения, их уже не вернуть, как бы потом она ни захотела этого; они тоже уйдут навсегда. Ей было жаль его, такого растерянного и по-особенному домашнего, ставшего вдруг близким человека. В его глазах застыло отчаяние, а губы шевелились, что-то произнося, может, ее имя. Он шагнул к ней и остановился. Она боялась встретиться с ним взглядом, закрыла лицо руками.

Он осторожно отвел ее руки, поочередно поцеловал в ладони, а потом приложил к своим пылавшим щекам. Она чувствовала, как его тепло переливалось в нее, входило медленными, тугими волнами, от рук — к сердцу, и сердце, сжавшееся в испуганный комок, блаженно оттаивало. Она улыбнулась вымученно, защищаясь этой улыбкой.

— Мне нужно идти… Сергей. Мне кажется… — В ее глазах были любовь и искренность. Он увидел только покорность и страх, и из глубины сознания всплыло тревожное, но и жестоко-самодовольное: «Агнец на заклании».

Он обнял ее за плечи, привлек к себе, а потом, резко наклонившись, поцеловал в полуоткрытые губы. Пол качнулся у нее под ногами, и по телу пробежала жаркая боль, она закрыла глаза, и губы ее обрели свое зрение, власть над нею, они искали его шероховатые жадные губы. Такого чувства она не знала прежде. Даже в любви к Василию при всей впервые узнанной ею сладости было спокойствие и всегда присутствовал разум, она знала и свои и его желания. Сейчас же не ведала ничего, не осознавала саму себя — только смятение и ошеломленность, на мгновение она поняла, что этот их первый поцелуй почему-то страшен, но тут же мысль затуманилась, отодвинулась, и остался живым, ощутимым только он, его руки, его губы, и ничто не могло остановить ее, даже смерть.

— Милый! — прошептала она с такой любовью, которая вбирает в себя все — саму жизнь. Это слово произносят миллионы женщин. Но подлинный смысл в него вкладывают только избранные. Милый — это как ребенку, и как мужчине, и как возлюбленному. Для этого слова нужно быть женщиной особенной, и Сергей почувствовал это. И даже подумал, что такое вряд ли повторится в его жизни… — Нет, нет, — еще говорила она, но это уже были слова, которые никакого значения не имели, потому что вся она, ее глаза, губы говорили обратное.

Ей удалось вырваться в Кремянное только в январе, и то на один день. В феврале на три дня приехал в Киев Ирша. Опаленный степными ветрами, стал ей еще родней и желанней. Он пришел на работу и разыгрывал роль «свободного художника» — подтрунивал над их замотанностью, расспрашивал про институтские новости и ни разу не посмотрел в ее сторону. Ей были смешны и его серьезность, и то, что он боится посмотреть на нее, и все время чувствовала его близость — близость любимого человека, которого еще не узнала до конца, но в котором ей дорога каждая черточка, каждое движение души. Вот он нахмурил лоб, и хмуриться ему не хочется, насупил брови, — если бы они были одни, она вот так пальцем провела бы по бровям, и они бы разгладились.

Встретились после работы в парке возле Сельхозвыставки. Она предлагала где-нибудь поближе, но он упросил ее приехать сюда. Она пришла первая, ждала со жгучей болью: «А вдруг не придет?» Понимала, что было бы лучше, если бы он не пришел и все сразу кончилось бы. Но что бы стало с ней?

Несказанно обрадовалась, увидев в конце аллеи знакомую фигуру. Бродили по узеньким, протоптанным в снегу другими влюбленными дорожкам парка, он рассказывал ей, как идет строительство, она слушала, но время от времени стряхивала на него с веток иней, и тогда он умолкал, а один раз даже побежал за ней, но не догнал.

— Ты не озяб? — то и дело спрашивала она, потому что он был в демисезонном пальто и легких ботинках.

— Нет, что ты!.. Не холодно, — отвечал. — А ну-ка дай свои пальцы. О, как лед. Озябла?

— У меня они всегда холодные. Ты же не согреешь… — И вырвала руку. — А как там… наша хижина? Ты поддерживаешь огонь?

— Топлю каждый вечер. Даже когда не нужно. В твою честь. Смотрю на огонь и думаю о тебе. Позавчера приезжала комиссия. Закончили первую очередь…

— Это нужно отметить. Я в самом деле замерзла. Зайдем в ресторан.

Официантка в украинской расшитой сорочке вперевалку подошла к ним. Позевывая, достала блокнот. С первого взгляда отметила, что это не супруги. Удивилась, что заказали мало вина.

— Опошлили национальный убор, превратили в униформу, — сказала Ирина, когда та отошла.

Официантка, наверное, услышала, оглянулась, посмотрела на Ирину уничтожающим взглядом.

— Зачем ты к ней цепляешься?

— А разве неправда? А ты… почему ты всего боишься?

— Не боюсь, просто не хочу… пачкаться. — Он поставил бокал рядом с тарелкой и указал глазами на окно: — Посмотри, эти четверо, что идут сюда, — из Гипропроекта. Они меня знают.

— Ну и что? — засмеялась она. — Главное, что они не знают меня. Посмотри, как они целенаправленно шагают по аллее. Ты им сейчас Антония и Клеопатру покажи — не заметят. Эх ты, мой храбрый зайчишка…

— Я же не за себя боюсь, — устыдился он.

— За меня никогда не бойся, — с улыбкой, но серьезно сказала она. — Никогда и нигде. За все в ответе я… Одна. Хорошо?

— Хорошо, — согласился он. Ирина казалась ему сейчас совсем другой, не похожей на женщину, работавшую с ним в одной мастерской.

А она и в самом деле будто переродилась. Была смелая, легкая, озорная и словно излучала мягкий свет. Она часто смеялась, хотя порой слышалось в ее смехе что-то нервное.

Они сидели в ресторане недолго. Ирина сказала, что у нее от этого вавилонского столпотворения и варварской музыки разболелась голова.

— Музыка должна успокаивать, ласкать, а здесь барабанные перепонки лопаются. — И уже на крыльце, вдохнув всей грудью морозный воздух, сказала: — Теперь мы, наверное, долго не увидимся. Я еду в санаторий в Пущу-Водицу. Василий посылает меня туда каждый год. Он почему-то считает, что мне нужно укреплять здоровье, хотя у меня оно железное. Ни одного раза даже гриппом не болела. И потому мы пойдем сегодня к моей знакомой художнице пить кофе.

Софья оказалась не художницей, а скульптором. У нее была большая светлая комната на Черной горе, винтовая лестница вела на антресоли с маленьким столиком, креслами, торшером и голубыми шторами, а в комнате — гипсовые и бронзовые фигурки, мраморные бюсты, слепки рук и ног, чеканка по меди и бронзе.

— Это все вы? — удивился Сергей, не мог поверить, что столько прекрасных вещей создано слабыми женскими руками.

Софья не расспрашивала Ирину, кого она привела с собой, и Сергей понемногу освоился. Пили кофе, беседовали. Ирша не очень вникал в разговор: подруги обсуждали новые работы своих знакомых.

— Ты, Соня, напрасно не защитила Петра, — сердилась Ирина.

Софья склонила голову. Темные, негустые волосы, расчесанные на прямой пробор, легко колыхнувшись, закрыли впалые щеки, пробор, словно мраморно-белый рубец, рассекал голову пополам.

— Я не могла. Почти все члены худсовета выступили против.

— Все равно, — твердо сказала Ирина. — Он же твой учитель. А его «Влюбленная» — настоящий шедевр.

— Степанков сказал: почему она плачет? Это ведь пессимизм.

— И ты слушала такую чепуху?

— Тебе легко говорить, сидя за чашкой кофе…

— Нет, не легко, — сказала Ирина. — А тебе потом будет еще труднее.

— Ты только для того и пришла, чтобы прочитать мне мораль? — Софья подняла большие, усталые, в сеточке морщинок глаза.

— Да, для этого. И, конечно, чтобы выпить чашечку кофе. За кофе спасибо. — Они поднялись и стали медленно спускаться по винтовой лестнице.

— За что ты ее так беспощадно? — спросил Ирша, когда они очутились на улице.

— Беспощадно? — удивилась Ирина. — Что делать! Кто-то должен ей сказать правду. — А у самой на душе было мерзко, и не только потому, что обидела подругу; сознавала, что невольно подстраховалась этим посещением. В случае, если Василий спросит, где была, она с чистой совестью ответит: у Софьи. И не солжет. Но правду ли скажет? И с чистой ли совестью?

Она тихо вздохнула. И тут же засмеялась. Над собой — такой изворотливой и хитрющей.

Следующий день прошел для Ирши в беготне по разным инстанциям. В субботу с утра пошел в библиотеку, потом допоздна засиделся на работе, у него уже давно возникла мысль о двойном освещении зала — хотел ее проверить на бумаге. В восьмом часу раздался телефонный звонок. Он поднял трубку и услышал голос Ирины:

— Ты один? Я знала, что ты на работе. Приезжай ко мне. Сейчас.

— Куда к тебе?

— В Пущу-Водицу. Я буду ждать на остановке трамвая через полтора часа.

— Ты с ума сошла!

— Просто я люблю тебя. И скучаю. Жду в половине десятого. — И положила трубку.

Она вела его по лесу вдоль длинного забора — там в снегу была протоптана стежка, — а когда забор кончился около озера, свернула на лед.

Это и в самом деле было сумасшествием. Сергей приезжал сюда к Майдану — привозил разные бумаги и знал, что это санаторий с весьма строгими правилами для отдыхающих. И сейчас подумал, что женщины в любви становятся безрассудными, смелыми до дерзости. А сам он дрожал: стоит кому-нибудь увидеть их, остановить…

Но их никто не увидел и не остановил. Они пересекли сад, миновали беседку и какие-то пристройки, вышли к левому крылу огромного белокаменного корпуса. Сейчас он тонул в полумраке, и дорожки здесь были занесены снегом, их, видно, совсем не расчищали. Около небольших открытых дверей стояла машина, из нее выгружали ящики с минеральной водой. В эти двери Ирина и ввела его. Дотронулась пальцем до улыбающихся губ и нажала кнопку лифта.

В длинном высоком коридоре было пусто. Они вошли в комнату Ирины, и Сергей вздохнул с облегчением. Но через минуту начал снова волноваться: а если придет медсестра или няня, ведь они с вечера разносят вызовы к врачам на завтра, лекарства?..

А Ирина была счастлива. И представлялось ей это счастье в виде огромного золотого шара, очень драгоценного, но и хрупкого, способного каждую минуту дать трещину. У нее тоже закрадывались в сердце страх и тревога, но они перемешались с радостью и побеждала радость, вызывая восторг, от которого перехватывало дыхание. Вдруг у Ирши за спиной зазвенел телефонный звонок, Сергей вздрогнул, как от удара электрическим током, а Ирина, успокаивая его улыбкой, взяла трубку: звонила какая-то ее знакомая. Ирина перебрасывалась с ней незначащими фразами, поглядывая на него смеющимися глазами.

— Ты все-таки действительно сумасшедшая, — повторил он, когда она положила трубку, но уже немного спокойнее.

— Любовь — это и есть сумасшествие, — улыбнулась она. — Без страха она легковесна и проста. Без страха и без чего-то еще… Я вот ждала тебя и думала… Миллионы людей любили до меня. Красавицы и обычные женщины, такие, как я. Тысячелетия. Редкостное чудо — любовь, а про нее никто ничего не знает. Может, потому свет на ней и держится? И все-таки зачем она? Почему она? Для чего мы? Скажи!

Он пожал плечами, не придавая большого значения ее словам.

— Для чего? Чтобы жить.

— Зачем жить?

— Для себя, — и засмеялся тихо.

— Боже мой, — прижала она к груди руки. — Боже мой, какое это счастье, что я встретила тебя! Но я уже боюсь, что могу потерять… Только нашла и боюсь потерять. Нет, нет, молчи! — остановила она его. — Все в мире непрочно и противоречиво. И в любви тоже. Вдруг мы разлюбим, у обоих чувство перегорит в пепел? И этот пепел отравит душу… Любовь дана человеку на великое счастье и великое страдание. Все говорят: любовь — подарок судьбы. Какой судьбы? Доброй или злой? Доброй, потому что мне сейчас хорошо. Злой — потому что это же не вечно, потому что жар перегорит в пепел.

— Как ты можешь? — испуганно спросил он. — Ты сама отравляешь себе жизнь.

— Нет. Наоборот. Мне хорошо. Ты мой. Такой чистый, светлый, добрый.

— А если ты выдумала меня таким? — настороженно, только губами усмехнулся он.

— А мы и любим свою выдумку. — Улыбка, мгновенно вспыхнув, сделала ее лицо нежным и прекрасным, и он испытал гордость от сознания, что ему принадлежит эта женщина. Такая женщина! Но тлели в ее глазах и какие-то хмурые, горестные огоньки, которых он немного боялся. — А за что любишь меня ты?

— Потому что… — он запнулся и покраснел. — Ты какая-то…

— Особенная? — подсказала она.

— Да, особенная, — обрадовался он найденному слову.

— Хватит об этом. Все губит наш проклятый анализ, без которого вроде бы и жизнь не в жизнь. — Ирина тряхнула головой, легко, радостно засмеялась. — Лучше я расскажу, как вчера я здесь перепутала двери. Вернее, не двери, а этажи. В этих санаториях все одинаково. Пришла из кино к себе, умылась, а потом открыла дверь в комнату, а там на кровати забился в угол здоровенный мужчина и дрожит. В прошлый вечер пытался ухаживать за мной. Вот смехота! Может, он думал, что забрались грабители и от страха потерял дар речи. А я опомнилась — и деру.

Сергей тем временем немного пообвык, хотя тревога все еще жила в сердце, и это чувствовала Ирина, ей было немного стыдно за него и за себя.

— Я думала, в тебе больше юмора… Или хотя бы иронии. Или, может, ты считаешь меня любительницей острых ощущений?

— Ну, что ты, дорогая! Когда-нибудь мы все это будем вспоминать…

— Как безумие?

— Вспоминать очень хорошо. Потому что все, до чего дотронулась твоя рука, прекрасно.

И снова ее понесла высокая, упругая волна счастья. Она говорила и ловила себя на том, что ей не терпится рассказывать о себе все-все, не утаивая самой малости, и на мгновение подумала, что Тищенко она таких закоулков своей души не раскрывала, ужаснулась, но и обрадовалась: значит, так не любила. И успокоилась другой мыслью: все-таки Тищенко старше ее, он из поколения военных лет, а с Сергеем они ровесники.

Мир изменился в ней, или она изменилась в мире, только теперь ее любовь была как глубинное, родниковое озера, сколько из него ни черпай, оно от этого не скудеет, наполняется свежей влагой, дающей человеку новые силы. Сладкой мукой болело сердце, но полнилось и благодарностью к судьбе за ее щедрость. Ведь они могли бы и не встретиться! Или пройти мимо, не взглянув друг на друга, разминуться на жизненной стежке… Подумать только — разминуться!.. От одной этой мысли делалось холодно: прожить жизнь, не узнав, что такое любовь. Да, у нее есть Василий, верный, добрый и любимый ею. Но Сергей — иное… И в сладостную пьянящую мысль вплеталась другая — трезвая, как седина в буйные русые кудри. Она не мешала ей думать о Сергее, но и будто отодвигала мысль о нем на расстояние, заставляя пристальнее вглядываться и в него и в свои чувства. Все это время Ирина не то чтобы гнала эту мысль, а была так переполнена, ошеломлена захватившим ее чувством, что просто не могла посмотреть на себя со стороны, подумать над своими поступками. Да, знала, знала все… Все, что могут сказать о них, как истолковать. И прежде всего, конечно, что скажет он, Василий, ее муж. Но сил не было, не хватало воли, чтобы подумать о нем. Неведомая ей прежде страсть опалила душу огнем, отняла волю. Оставила одно — слепую любовь. Такого она не знала прежде. Когда она полюбила Василия, то, узнавая его, невольно, словно бы без своего участия, удивлялась, открывая в нем новые и новые черты. Он будто простер над ней сильные руки, под которыми, как под надежной крышей, жилось уютно и беззаботно. А еще… он был какой-то стеснительный, целомудренный. Да, это правда — всегда целомудренный и чистый, с их первого дня. Таким и остался. Пылким и робким. Она нежилась в этой любви, как в ласковой тени ветвистого дерева… Он словно оберегал ее от палящего солнца. Предостерегал от всего, что могло потревожить или взволновать. И, может, поэтому не вводил в мир своих забот и тревог, не допускал туда. Сейчас ей открылось очень важное, она поняла себя: внимания и ласки любящего человека было ей мало, хотелось самой заботиться о любимом, волноваться о нем до боли в сердце, отдавать себя, свою нежность ему, единственному, ради этого могла совершить безоглядное.

Видела рядом с собой Сергея, чувствовала, что нужна ему, что может пойти за ним хоть на край света, прямо сейчас, сию минуту. Потом, возможно, будет раскаиваться, мучиться, жалеть мужа, но пойдет с Сергеем. В глубине души она проклинала себя (хотя пока не в полный голос), сознавая свою неблагодарность, вероломство, понимала, что одним махом рушит все, что годами по мелочам собирала с Тищенко. Да-да, по мелочам. У них и правда много мелочного, утилитарного. Василий будто и бескорыстный, а заботится о себе, хотя говорит, что все делает ради нее. Ему нравится их нынешняя жизнь, их дом, эта старая мебель, книги… Ирину больно ужалила мысль, что она скверная, недобрая — когда-то нечто такое в сердцах говорила ей мать. Вчера утром дала себе слово больше не встречаться с Сергеем. Поклялась, а оказалось, не всерьез, сердце рассудило по-своему. И, встретившись взглядом с Василием, испугалась: «Что же это я?.. Ужас какой-то». А где-то, словно из-за спины, тихий шепот: «Разве ты виновата? Если иначе не можешь, если ради этого счастья живешь на свете, а без него перегоришь в пепел».

А сейчас была счастлива. И мысль о Василии и Сергее, как живой родник, пробегала то по росному утреннему лугу, в чебреце и ромашке, то будто по выжженному пепелищу. В эту минуту она уже знала, что победит в ней.

Остановила руку у сердца Сергея и тихо прошептала:

— Хочу ребенка. От тебя.

Ее рука соскользнула с его груди — так резко он поднялся, опершись о локоть. Смотрел на нее пристально, спрашивал взглядом, не шутит ли она, но и без того видел — не шутит.

— Ты испугался? Но ведь и ты хотел бы ребенка. Правда? А испугался… Что где-то будет бегать твой ребенок. Незаконный. И это уж на всю жизнь…

— Ты… как ведьма, Ирина, — прошептал он пересохшими губами. — Угадываешь.

Она будто и не слышала его.

— Еще ты подумал… У нас с Василием нет детей. Почему? А врач сказал, что я здорова. — Мягко нажав ладонью, снова опрокинула его на подушку. — Не бойся, это я просто так болтаю. — И в тот же миг ее глаза вспыхнули лихорадочным блеском, и она резко поднялась, села, охватив колени руками. — Но ведь… это… был бы наш ребенок!

— Наш! — У него на лбу выступил пот.

— Нет, я не причиню тебе зла. Никогда, да и не имею на это права.

— Что ты мелешь? — испугался он. — Ведь мы… Я свободен… И мы поженимся. И это низко, жестоко говорить мне так.

— Поженимся, если ты этого захочешь. Захочешь сам. Так я сказала тебе тогда, в нашу первую ночь, повторяю и сейчас. А может, нам это и не нужно? Я тебя люблю. И боюсь: а вдруг тогда исчезнет любовь?

— Не исчезнет…

— Как знать… Я такая… С причудами…

Она не притворялась, потому что подумала еще и о том, что вот решилась на такое: сама позвала Сергея сюда, в санаторий, и тут же вспомнила, что и раньше ей нравилось бывать с Василием в гостиницах, отелях во время туристских поездок. Была в этом какая-то волнующая новизна, новизна города, обстановки, и воспринималась она новизной вообще. Выходит, в ней давно жила тяга к смене впечатлений, к риску, а может, и к смене чувств? Ужаснулась, но тут же и успокоилась: к чему сейчас об этом думать?

Она заснула, а он без сна лежал рядом, подложив под голову руки, смотрел во тьму, прислушивался к тихим, чуть слышным шагам в коридоре (может, это ходила медсестра), к тихому шелесту вентиляции где-то внизу. И качалась за окном тишина, наполненная шелестом ветра, тихим отдаленным гулом ночных автомобилей и поездов; срываясь из плохо завернутого крана, падали капли. Падали и падали, даже заломило в висках. Потихоньку поднялся и сел у окна. Шел снег, около беседки горел фонарь. Высокие лапчатые ели, запорошенные снегом, казались игрушечными. Возле них пробежала собака, остановилась, понюхала снег, подняла голову, взглянула на санаторий и побежала дальше своей дорогой. За озером чернел лес, мысли прокрались туда, побродили между сонными деревьями и поспешно вернулись из холодного леса в жилое тепло. Хотел узнать, который час, но циферблат и стрелки были темными, как ни старался, как ни вертел руку, разглядеть не мог. Показалось, что за окном светает. Он разбудил Ирину.

— Скоро утро, надо уходить. А как? — шепотом спросил он.

Она, еще не очнувшаяся от сна, смотрела на его слабо освещенное уличным фонарем лицо, не понимая, а потом, улыбнувшись, сказала:

— Через дымоход.

— Я серьезно спрашиваю.

— Ты смешной, как нашкодивший ребенок. Утром на тебя никто не обратит внимания. Мало ли кто ходит…

Он так и не смог заснуть до утра, сидел у окна. Не заметил, когда она проснулась, почувствовал на себе ее взгляд. Может, она смотрела давно. В сумерках комнаты мраморно белело ее лицо с темными провалами глаз.

— Иди ко мне, милый, — позвала она.

Он подошел, нагнулся, и она обеими руками обняла его голову. Их дыхание слилось в одно, но сердца бились по-разному: ее ликующе, часто, его — размеренно, устало, но вот и его забилось быстрее, догнало ее, горячее. И уже его руки начали диктовать свою волю, но она вдруг оторвалась от него и села на кровати. Посмотрела грустно, виновато, вздохнула и сказала:

— Ну вот… и конец воле… — Провела обеими ладонями по волосам, густыми темными прядями разметавшимся по плечам, долгое время сидела неподвижно.

— Ты о чем? — сказал он немного раздраженно: давали о себе знать бессонная ночь, тревога и беспокойство за брошенную без присмотра стройку. — Опять говоришь загадками. Как конец?

— А так… Исчерпалась. Я этот месяц будто с закрытыми глазами летала. И хочется лететь дальше. Но… сегодня должна сказать обо всем Василию.

Он отступил, устало сел у окна.

— Почему именно сегодня?

— Не знаю. Такая, видно, мера моей души. Исчерпалась. Но ты не бойся… Я тебя люблю, как и любила. Даже еще сильнее. — Она встала, протянула руку к стулу, нащупывая одежду. Ее гибкое тело, тело спортсменки, казалось, излучало свет, отражаясь в полированных дверцах шкафа. Три или четыре женщины надевали цветастые халатики, расчесывали волосы.

Подошла к нему. Он взял ее руки, ладонями провел по своим волосам. Она любила пропускать сквозь пальцы его волосы, мягкие, текучие, они словно ускользали, переливались, удержать их было трудно.

— Иринушка… — Он прислонил голову к ее груди, она будто слушала его грудью. — Ты… разрушишь все.

— Что — все, милый?

— Все… И прежде всего нашу любовь. Я понимаю… — Он гладил, целовал ее руки, потом слегка пригнул ее голову к себе и дотронулся губами до шеи. Губы были сухими и, как показалось ей, робкими. Ей стало жалко его. — Но не могу представить… В институт будет невозможно вернуться ни тебе, ни мне. А потом… сплетни, пересуды… Я не выдержу… И ты тоже. Будешь страдать больше, нежели сейчас. Я боюсь… Боюсь вынести напоказ нашу любовь. На суд холодных, чужих глаз. Ты понимаешь… это все равно что вынести на рынок чудотворную икону… Тогда все. Ты не сможешь любить… И я тоже.

У него от волнения мелко вздрагивали колени, а лоб пылал.

Ирина испугалась.

— Ты не сможешь любить?

— Не так меня поняла… Я боюсь.

— Какой ты у меня… — Она вдруг заплакала. Теперь уже он успокаивал ее, целовал глаза, губы, шею. Сначала осторожно, но потом все жарче, горячее, его руки оглаживали, ласкали ее плечи, грудь, и она, заражаясь его страстью, уже не плакала, еще мокрые от слез глаза полнились счастьем. Раньше ей казалось, что страсть исходила от нее, в ней первой вспыхивало желание, которое переливалось и в него. В этот раз было иначе. Она чувствовала его нежный зов, влекущую волю, то мягкую, ласковую, то жесткую, властную. И, отдаваясь ей, обвила его шею руками, прижалась крепко, плечи ее вздрагивали, и он гасил эту дрожь нежными касаниями… За окном светлело. Сергей мельком взглянул на часы, она уловила этот взгляд.

— Еще рано. А я и в самом деле, наверное, глупая. Ну сколько на свете женщин любят чужих мужей! Нужно проще смотреть на жизнь. Трезвее. Правда?

— Просто нам нужно беречь свою любовь. Не дать, чтобы над ней глумились.

— Ми-и-лый! Я буду беречь ее, как солнышко. Вот тут, у себя в груди. Ты бы знал, как мне с ней легко и отрадно…

— Мне тоже. — Его голубые глаза наполнились светом, будто в них попал солнечный луч. — Мне все сейчас удается. Работаю, будто песню пою. Понимаешь? Какое это наслаждение, когда ладится работа! И не только в Кремянном… Еще один проект лелею. Великолепный… Это ты меня вдохновила. Ведь работа — это тоже святое. Как и любовь…

Он ушел в начале девятого. Ирина в тот же день уехала из санатория. Несколько раз входила в комнату, и ее охватывала такая тоска, что она начинала плакать. Все здесь напоминало о Сергее, о прошедшей ночи, все дышало им, и у нее заходилось сердце. Почему-то казалось, что она уже никогда не увидит его, предчувствие утраты было настолько реальным, что отзывалось в сердце физической болью. Вот здесь он сидел. Этой кнопки коснулась его рука. «Что это такое?» — «Вызов медсестры». — «Нажать — пусть прибежит?» Голос Сергея слышался возле окна, хрипловатый, обеспокоенный. Чем? Их общей судьбой? Она продолжала ночной разговор, но Сергей не отзывался.

До конца рабочего дня осталось полчаса, и Тищенко позвал жену прогуляться по-над Днепром.

— Такое ясное небо. Йоги говорят, нужно смотреть в синеву — успокаивает нервы.

— У меня курсы, — коротко ответила Ирина.

И нужны ей эти курсы, подумал с досадой. Да еще такие — кройки и шитья! Вечерние, при Доме культуры завода «Большевик». Очередная прихоть. Купила швейную машинку. Разве она будет шить?..

Заглянул к Майдану. Директор был в кабинете один. Ходил около стола, дул на палец, на Тищенко сверкнул холодными глазами. Впрочем, они у него всегда были холодные. На полу стояла большая мраморная пепельница. Майдан ничего не сказал, но Тищенко и так понял: забивал гвоздь и ударил по пальцу. Василий Васильевич улыбнулся: сам такой, старается все сделать собственными руками, а иногда куда проще вызвать столяра.

Тищенко сел на диван.

— Весна, — сказал, чтобы что-то сказать. — Хотел вот прогуляться с женой, а она, видишь ли, побежала на курсы кройки и шитья…

— Возьми мою секретаршу, — сказал Майдан и еще раз подул на палец.

Если бы Майдан показал ему язык или сунул кукиш под нос, он удивился бы куда меньше.

— А еще лучше какую-нибудь хорошенькую чертежницу. Или портниху из ателье, которая… уже научилась шить, и ей не нужно бегать на курсы.

Теперь Тищенко и в самом деле засомневался, в здравом ли уме его начальник. Сухарь, почти аскет, образцовый семьянин — и вдруг такое…

— Ты шутишь, Денисович.

А тот вдруг поднялся и, широко ступая, засунув руки в карманы брюк, пошел прямо на Василия Васильевича. Высокий, худой, стоял над ним, как болотный пень над кочкой.

— Не шучу. И надоело, надоело мне все! — сказал желчно, да еще и так, будто Тищенко перед ним в чем-то провинился. — Надоела собственная порядочность. И то, что постоянно ставят в пример. Завидуют… А у меня… — Он повернулся и медленно, почти крадучись, на носках ботинок, подошел к двери, запер, потом вернулся и, оседлав стул, положил обе руки на спинку. — Брехня все это. Старшая моя, Лена, и жена вчера опять кричали друг на друга: «дура», «идиотка». То ли слова для них утратили значение, то ли черт их знает что это такое… Озлобленность… В доме не убрано, ничего найти невозможно. У старшей появились какие-то знакомые… Истеричка… «Над каждым рублем трясешься как жмот». Это я-то! Здесь, в стенах института, я высший судья, еще и уважают или хоть боятся. А там, у себя дома, никто. Боюсь ее истерик, боюсь, что уйдет из дома и ославит (она знает и это: «Трясетесь, что скажут соседи и на работе»). Ну если бы дура была, так ладно, а то ведь умница, начитанная. И Драйзер, и Толстой, и Экзюпери… И живопись, и музыка. И меньшая за ней. Я их воспитывал, оберегал от всяких соблазнов. Ну, чтоб было все, что нужно: одежда, крепкая обувь… Купил младшей часы, а она: «Подумаешь, удивил, вон у Саньки магнитофон первоклассный». — «А кто Санькин отец?» — «Мастер по ремонту дамских сумочек». — «Ну, говорю, мне до него далеко». Сосед у нас, на одной лестничной площадке, сам доброго слова не стоит, а парни, у него трое парней, как соколы. «Папа, — это старший на второй день после свадьбы, — деньги, что ты истратил на нас, я верну». И вернет! Это уж как пить дать. А я перед своими всю жизнь хожу в должниках. — Он посмотрел в окно: у входа кокетничала девушка с парнем, — вздохнул и закончил в другом тоне: — Тебе этого не понять. У вас нет детей. — Он посмотрел исподлобья, но нехмуро. — Хотя тут нечему завидовать.

— Спасибо.

Видно, немалый ураган пронесся в душе Майдана.

А может, ураган разразился раньше, вчера или позавчера, а сегодня он созерцал уже руины, сломанные деревья, вырванную с корнем рябину, и жалко ему стало своего труда, жалко себя, не смог удержаться, захотелось поплакаться ближнему… Зачем? Чтобы пожалели?

Майдан сам удивлялся своей расслабленности. И еще тому, что он, строгий и мудрый директор института, умеющий любого поставить на место, он, от которого постоянно ждут советов и подсказок и который каждый день выдает их сотнями, не может справиться с двумя синицами, одна из которых только что позвонила ему и потребовала путевку в Гагру.

— Вот так… — сказал немного спокойнее. — И у Баса дети как дети. Ну, впрочем, там дисциплина. Унтер Пришибеев. А я… Потерял линию… — Он улыбнулся едко, почти зло, да к тому же еще рукой махнул. — Всю жизнь ее не обрету. Когда-то, смолоду, влюбился в девушку. Хотел завоевать ее сердце. А чем? Начал гири выжимать. Два пуда поднимал. А она увидела, фыркнула, ушла с Миколой, потому что тот ей билет в кино купил и мороженым угостил. И не высоконравственный я! — горько вскипел. — Скорее, аморальный… Потому что не чувствую в душе неколебимой честности. Или не то… я духовно не безгрешен. Может, даже много грешнее настоящих распутников. В мыслях…

— В мыслях — это, может, еще ничего, — осторожно возразил Тищенко.

— Какая разница?

— А такая. Вот, скажем, ты меня ненавидишь, и готов убить, и убиваешь мысленно не один раз. Но только мысленно. Я догадываюсь об этом и подаю в суд. Могут тебя осудить?

— Софистика. Да и не тебе проводить такие параллели. Сам ты… — Он запнулся и хмуро замолчал. Только сейчас догадался, почему его потянуло на откровенность: нищий встретил нищего… Он об этом сначала и не подумал. Где-то, может, лежало под спудом, а вот подтолкнули собственные невзгоды. Вчера вечером видел в парке Ирину Тищенко с каким-то молодчиком. Забрел в конец Пушкинского парка, дошел до грязного, закиданного разными железяками пруда (на той стороне парка автобаза), а впереди брела парочка. Когда они проходили под фонарем, женщина повернула голову, и он узнал Ирину. Еще шагов через десять они поцеловались.

Теперь не знал, сказать об этом Тищенко или нет, догадывается тот о чем-нибудь или не догадывается, и было горько на душе. Если Тищенко втайне завидовал Майдану, то и он до вчерашнего дня точно так же в душе завидовал Тищенко. Может, это была последняя моральная твердыня, на которую он мог опереться: все-таки есть чистые и счастливые люди, есть долгая, не изъеденная ржавчиной лет любовь… Пожилой человек, уже и виски начали серебриться сединой, а не мог примириться, что на глазах рухнул еще один идеал. А может, подумал, и не было никакого идеала? Может, так же, как и у него?.. Еще и виноват сам Тищенко. Попробуй загляни в чужую душу. Оптимист, наивняк, а дома тиран!

«Тиран» сидел все еще ошарашенный исповедью Майдана.

— Так, значит, чертежниц советуешь прихватить на вечерок? — с сочувствием, но и с неприязнью спросил он. — У меня есть на примете из другого института. Две. Позвонить?

Майдан сверкнул на него холодными, почти стеклянными глазами.

— Нет уж… управляйся сам. Ты еще мужчина в силе. А я уж… сдохну образцовым семьянином. Не научился смолоду…

— Успокойся, не злись, — мягко проговорил Тищенко.

— Откуда ты взял, что я злюсь?

— Вот так открывшись, человек не может не злиться. На себя и на того, кому открылся.

— А ты… проницательный. Твоя правда, никому нельзя показывать закоулки своей души.

— А еще чего нельзя? — насмешливо спросил Тищенко.

— Возить за город чертежниц.

— А еще?

— Переступать границу служебных обязанностей.

— А еще?

— Отклоняться от инструкций.

— А что можно? — вдруг спросил Василий Васильевич. Майдан посмотрел на него удивленно. — Я давно заметил, что ты отлично знаешь все, что нельзя, и не знаешь, что можно. Не умеешь или не хочешь подсказать другому человеку. Поэтому и сам… Не всегда видишь в человеке главное.

— Не могу же я быть всем нянькой!

— Эх, Иван Денисович, — вздохнул Тищенко. — Сочувствую… Но в чем я провинился перед тобой?

И Майдан обезоруженно замолчал. В эту минуту он окончательно решил, что ничего не скажет Тищенко. Понимал, что тогда разрушит все, что есть в этом человеке. И кто знает, что лучше: правда или ложь. Ложь во спасение. Посмотрел на часы и поднялся:

— Пойдем… Обмоем наш разговор пивом. Снимем камень с души.

— Какой камень? — сказал Тищенко. — Мы редко видимся вот так, с глазу на глаз. Еще реже бываем откровенны. А жаль. Трудно человеку, когда он один.

— Когда один — легче, — буркнул Майдан. — Пойдем.

Они вышли из института и свернули к Пушкинскому парку. В небольшом павильончике стоя (хотя это и не шло двум солидным руководителям института) выпили по фужеру шампанского пополам с коньяком. Рядом пили водку с пивом. Почему-то в последнее время появилась мода на такие коктейли — «ерши», а потом выпили еще по одному, и у Тищенко взыграла душа: захотелось продлить задушевную беседу и есть захотелось; он предложил посидеть где-нибудь в ресторане. Машину Майдан уже отпустил, они сели в такси и поехали в «Лейпциг».

Начинали скромно — стыдились недавнего разговора и четырех «ершей» в парке — с бульона и котлет. На мгновение Василий Васильевич вспомнил Ирину: что она подумает, почуяв от него запах спиртного, а потом взяла досада на нее: видишь ли, ей выкройки и это дурацкое шитье дороже мужа, часто ли выпадает у него свободный вечер, так хотелось побыть вместе, и на тебе! Он решил тоже проявить самостоятельность. Так ему было хорошо, легко и свободно и хотелось сердечно поговорить с другом! Они начали с обсуждения институтских проблем, а закончили глобальными.

— …Не за горами время, — Василий Васильевич тыкал вилкой в тарелку, не попадая в маленький черный маринованный грибок, — когда на земле восторжествует разум. Он отрегулирует все: управление, быт, половые отношения… Взнуздает инстинкты…

— Чьи инстинкты? — хмуро, не соглашаясь, спросил Майдан. — Новоявленных фашистов? Свежо предание, а верится с трудом. В царстве разума, расцвета науки власть могут захватить диктаторы. И наука тогда будет преданно служить им. Нажмут на кнопку — и побегут на полусогнутых академики: «Кого громить? Что создавать?..»

— Об этом и речь: если на всей земле воцарится разум…

— Он и так захватил все. Создал миф о своей исключительности и беспредельности. А сам-то мягкий. Серое мягкое вещество. Прежде чем начать, ученые долго думают. А гитлеры не думают, хватают дубину и бьют по голове, по этому самому благородному серому веществу.

— Система будет отрегулирована так, что она автоматически выбьет из рук дубину…

— Допустим. Взнуздают и отрегулируют. Однако мы не знаем, что это будет. Как станут жить люди в этом лимитированном мире. Природа не признает лимитов. Она создала нас для чего-то другого. Для работы, например. Меня — директором, тебя — главным инженером, моим помощником. Для любви. Шут его знает для чего! Может, для этого… чтобы полюбоваться вон на ту парочку. Вон в красном… Шея, как у Нефертити…

— Она держит ее так, чтобы не было морщин.

— О, да ты кое в чем разбираешься… А то я уже думал о тебе…

— И я о тебе тоже…

— И эти две ничего. Рыжая и светловолосая, с сережками.

— Э, нет, — хитро и уже слегка пьяно погрозил пальцем Тищенко. — Ты меня сегодня уже чуть было не купил.

— Теперь не покупаю. — Майдан пододвинул к себе блюдо с селедкой, но лук на ней был таким вялым и синим, а селедка такой сухой, что он с отвращением отодвинул ее на край стола. — Все приходим к таким мыслям. Жизнь кончается. Смолоду у меня было немного… ссорились с женой. И ревновал ее, и подозревал. Ну и несколько раз ходил налево… Так, веришь, не мог успокоиться, пока не приду домой и не удостоверюсь, что все хорошо, пока не смогу убедить себя, что это в последний раз. Потом бросил. Понял, что не для меня.

— Почему?

— Я уже говорил. Муки совести.

— А может, просто страх?

— И страх тоже. Все в комплексе. Вот есть у меня приятель… Спортсмен по этому делу. Так он, понимаешь, Василий, клянется, что каждый раз влюбляется. И говорит, что без этого жить не может. Он тогда, видишь ли, лучше работает. По-моему, самооправдание.

— Все мы не прочь немного поблудить.

— Однако… Не опускаемся до этого.

— Это и есть порядочность? — Тищенко пришлось повысить голос, потому что снова заиграл оркестр.

— Возможно. Но не высшего класса. Высшего — это когда твоя душа морщится от одной мысли об этом. Но бывает ли такое?

Тищенко задумался. Помолчал, поднял на Майдана настороженный, протрезвевший взгляд.

— Думаешь, я не понимаю, к чему ты затеял весь этот откровенный разговор? Чтобы окончательно приручить меня. Я тебе удобен как заместитель, который не посягает на твою должность. Ведь ты хорошо знаешь, что я не рвусь к административной деятельности. Разве не так?

— Так-то оно так, но не совсем. Почему бы нам действительно не понять друг друга до конца? Я всегда готов идти тебе навстречу. Во всем. Но до определенной черты. И хватит хоть сегодня о деле. Давай о чем-нибудь другом. А эти две женщины и в самом деле хороши. Может, пригласим их потанцевать? Что мы, у бога телятю съели?

Последнее, что помнил Тищенко, — как танцевал с блондинкой. Потом будто отрезало: не мог объяснить, что с ним произошло, то ли беда, то ли радость, но что-то такое, что выбило его из колеи… И то правда, длинный разговор, бесконечно длинный вечер.

Домой приехал за полночь. Крался тихо, чтобы не услышала Ирина, и тихо смеялся про себя: вспоминалась подобная ситуация из какого-то фильма. Но Ирина не спала. Лежала на кровати, читала при свете ночника книгу.

— Где это тебя угораздило? — спросила и похолодела от страха. Ей показалось, что Василий напился с горя, со злости, что сейчас вспыхнет отвратительная сцена, в которой сгорит вся их прежняя жизнь.

— Где? Там. — И широко повел рукой, засмеялся и подморгнул ей заговорщически. — А ты знаешь, Майдан мне предлагал… со своей секретаршей, с Галей. Не веришь? Как хочешь. А танцевал я с сережками. Они так смешно покачивались в разные стороны. — И показал, как покачивались сережки.

Наутро Тищенко ничего не помнил. Ему было стыдно перед женой, прятал глаза, старался загладить вчерашнюю вину. А ей было смешно и жалко его. Когда она внесла кофе в старинном бронзовом кофейнике, он обнял ее за плечи и поцеловал в щеку. Она вздрогнула, и он поцеловал еще раз.

— Кофе остынет. Давай пить…

— Ты все еще сердишься?

— Смешной ты…

Ей хотелось плакать. Хотелось обнять его большую голову и приласкать, как ребенка. Все эти годы он и был для нее, в сущности, ребенком. Мужем, любовником, отцом, но, главное, ребенком. Всем вместе. И всякий раз знал, кто он для нее в эту минуту: отец, любовник или ребенок. Он не притворялся, не настраивался на ее волну; как-то уж так получалось, что это жило в нем одновременно, и они не чувствовали в том ни неловкости, ни стыда. Мужем, когда приходил из института и начинал рассказывать о работе; отцом, когда у нее что-то не ладилось, когда начиналась полоса тоски, угрюмых фантазий, печальных воспоминаний; ребенком, когда собирался что-то покупать или когда к ней приходили замужние многодетные подруги.

В последнее время она отдалилась от Василия, казнила себя, чувствуя, что не имеет на него права, да и были неприятны, просто невыносимы его ласки, а ему казалось, что она чем-то недовольна. Он становился нежнее, она почти отталкивала его и боялась в то же время, что он заметит это, почувствует, что все эти состояния — муж, отец, любовник — оторвались одно от другого и как бы зажили самостоятельной жизнью. И отдалилось, стало чужим все, чем жил Василий Васильевич, уменьшилось, приобрело странные очертания. Даже вызывало в ней иронию, а то и раздражение.

Как-то вечером Ирина лежала с книгой на тахте, ждала, что он зайдет к ней, а он не заходил, и тогда она бросила книгу на пол, поднялась решительно, взялась за ручку двери в его кабинет. Но почему-то открыла ее тихо и тихо переступила порог, остановилась около книжного шкафа. Она знала, что сейчас ей сюда не следовало заходить, однако поступила наперекор себе.

Тищенко сидел за столом, свет от лампы, прикрепленной на штативе, падал на стол, на плечи, на голову Василия Васильевича, а вся комната тонула в густых сумерках. Он любил работать так — при настольной лампе. Лампа очень удобная, современная. У них старинная мебель, старые ковры, но новый телевизор, и новый проигрыватель, и последней марки фотоаппарат, в первый месяц он отснял несколько пленок (в основном фотографировал ее, Ирину), а потом забросил. Он жадно стремился ко всему новому, но неизменно возвращался к старому.

— Бьешься все над своей идеей? — спросила без интереса, как о чем-то привычном и надоевшем.

— Все над ней. Нет, над новой… — Он резко повернулся, теперь свет падал ему в лицо. — Возникла новая мысль. Принципиально новая. Ступенчатое размещение домов.

— Может, сходим в кино? — вдруг предложила Ирина. — Новая кинокомедия. Французская.

— Пойдем. — Он поспешно принялся складывать листы ватмана, но в глазах глубоко-глубоко пряталось нежелание, и Ирина это прочла. Она вяло протянула руку, шутливо взлохматила ему волосы.

— Ладно, не пойдем. Знаю, ты не любишь комедий.

— К сожалению… В другой раз, хорошо? А сегодня посижу, подумаю.

— О своих солнечных башнях?

— Представляешь, огромные солнечные печи. Это колоссально! Решение энергетической проблемы в общечеловеческом масштабе. Вот рискнул на один проект. Это уж в моих скромных возможностях.

Ей послышалась фальшь в словах о скромных возможностях. Ведь наверняка думает наоборот. И тешится этим. Любуется собой!

— Сотый проект. А девяносто девять предшествующих лежат в папках?

— До времени, дождутся своего часа.

— Да-да. Гениальные предвидения Циолковского пригодились через пятьдесят лет.

— Смейся, смейся. — Он попробовал посадить ее на колени, но она гибко уклонилась. — В моих домах люди будут жить значительно раньше. Ну, может, не в моих… Но в подобных… В лучших.

— Город солнца! Кампанелла!

Он с искренним сожалением развел руками:

— Какой из меня Кампанелла!

— Василий, — Ирина села на стул, посмотрела ему в глаза, притененные абажуром лампы. — Я понимаю… Это прекрасно… было бы прекрасно, если бы… ну хоть немного ближе к реальности… Тяжелые колесницы едут по мостовой… Если бы какая-нибудь практическая польза. Людям… и тебе. Польза не ради удобств, мебели и ковров, ты знаешь, я к этому равнодушна. Но ты посмотри, куда уходит жизнь… Год за годом капают, как вода из крана. Дети забавляются, но они знают, что это игра… — Она отметила, что говорит словами Ирши, и покраснела. Она рассказала о мечте Тищенко Сергею, понимала, что выдает чужую тайну, но это получилось как-то само собой, ей тогда хотелось поднять Тищенко в глазах Сергея, возвеличить его, а вышло наоборот. И теперь вот повторяла слова Ирши. — Ну зачем это тебе? — сказала поспешно, стараясь замять свою бестактность.

— Когда-то ты этим интересовалась, — упрекнул он. — И Кампанелла тебе нравился.

— Как фантастический рассказ это действительно интересно.

Он почему-то раздражал ее этими домами, ей казалось, что он выдумывает их нарочно, чтобы противопоставить себя другим — Сергею, ей самой. Мог бы выбрать какое-нибудь иное, как теперь говорят, хобби, строил бы скворечники или рисовал пейзажи. Теперь ей самой казалось странным, что она совсем недавно с интересом рассматривала его дома с солнцеулавливающими крышами. Просто у нее тогда не было ничего своего, она полагалась на его талант, на его волю, и Тищенко навязывал ей свои взгляды на жизнь. А могла и не поддаться его влиянию, жить иначе. Как именно, она не знала, но по-другому. Ей представлялось шумное общество в их доме, и она в центре. Она и теперь посещала всякие вечера, и хоть редко, а приглашала в дом художников, поэтов, Василий Васильевич слушал их, но при всяком удобном случае убегал к своим солнцеулавливающим крышам. Он говорил, что ему скучно, лучше потратить время на Сенеку, Монтеня или Достоевского. Со временем поэты и художники перестали приходить. А ей надоела его фантастика.

— Да с чего ты взяла, что это фантастика! — Он слегка рассердился и от этого вновь загорелся спором. — Фантастика — это то, что происходит сегодня. Пьем нефть, как волы брагу. Еще и восторгаемся этим. И уголь выгрызаем из земли, — то, что природа припасала веками, съедим за сто лет. Лет через пятьдесят настанет горькое похмелье. Не найдем угля даже для буржуйки.

— Уже атом расщепили…

— Атомная, химическая энергия ведут к нарушению теплового баланса, загрязняют планету. Как ты не понимаешь! А тут перед нами носитель высокопотенциальной энергии. Нужно только усилить плотность потока солнечных лучей. Найти способ изменить угол падения… Солнце — источник всего живого, нас самих, нашей радости, любви, наконец совести… Оно чистое, как слеза младенца…

Мысленно сравнила самого оратора с младенцем: в этой его одержимости действительно было что-то детское. Сказала терпеливо, но упрямо:

— Солнце где-то там, в небе, а мы на грешной земле. Может, лет через пятьдесят кто-нибудь и вытащит на свет божий твои чертежи. Но наука теперь шагает так быстро… Будут новые решения. Технически более совершенные.

— Возможно, — согласился он, — твоя правда: технически… Но архитектурно…

— Я тебя просто не понимаю. Все-таки зачем?

— А если мне хорошо? — Он посмотрел ей в глаза. — Если мне это интересно? Я хожу и думаю…

— И утешаешься тем, что когда-нибудь твои прожекты оценят и используют? — спросила Ирина с той насмешливой прямотой, которая всегда нравилась ему. Ирина никогда не кривила душой, могла спросить о чем угодно, и на нее не обижались. Он иногда краснел за нее, но чаще гордился. Он и сам привык прямо смотреть людям в глаза, понимал, что не все умеют ответить тем же, ошибался, но никогда не раскаивался, снова и снова шел напрямик со своей правдой; иногда оставались после такого общения неудовлетворенность, горечь, и тогда Ирина смеялась над ним. Плохих людей для нее просто не существовало, она как-то интуитивно умела отыскивать только хороших, в разговоре с ними у нее не было запретных тем, а уж с ним, Тищенко, и подавно. Но сейчас в этой ее прямоте было что-то другое: не пытливость, а чуждая ей практичность.

— Уж не в тщеславии ли ты меня подозреваешь? Думаешь, мечтаю, чтобы потомки прославили мое имя? Это ты имеешь в виду? Было бы неплохо, но не верю. Однако надеюсь, что мои проекты со временем пригодятся кому-нибудь как отправная точка или, по крайней мере, как доказательство от противного…

— И все равно — мечтаешь увековечить свое имя. Наши страсти зачастую становятся ловушкой для нас самих.

— При чем тут имя? Я не знаю, о чем думал Циолковский, когда смотрел в небо. Суть во мне самом. Это нужно мне… Чуть-чуть солнышка, ласкового света…

— Но ведь сам говоришь… отдача наступит потом, когда нас не будет. Твое солнце будет светить уже не для нас.

Она сказала «нас» не случайно. Случайно — и не случайно. Ей вспомнились слова Ирши, что он все-таки взойдет на свою вершину, взойдет и подаст руку ей, Ирине, и они станут рядом в лучах солнца, видимые всем. Она тогда возразила, а теперь мечта Ирши почему-то обернулась против Тищенко. Может, потому, что мужчина, как ей казалось, должен творить ради любимой женщины?

Но Василий Васильевич не догадывался о ее мыслях, покачал головой.

— С этой мечтой я становлюсь немного лучше. Во всем. Для всех. И для тебя тоже. Хотя сейчас ты и смеешься надо мной. И думаешь: сколько можно, седой дурень… Самообман… Пустые озарения… Нет, озарения не могут быть бесплодными. В них всегда есть смысл. Это не самообман.

Еще хотел добавить, что когда-то ей самой нравился этот «самообман», она зачарованно слушала его, жила в построенных им домах, бродила по его солнечным городам.

— Подобные проекты уже делают, — сказал уже совсем иным тоном. Он умел резко переводить разговор из одного регистра в другой, и это временами удивляло Ирину. Удивляли сплав фантазии с реальностью, точная нацеленность на мечту, скрупулезная отточенность выкладок и доказательств. — Отпущены немалые ассигнования. Не нужно быть провидцем, чтобы запрограммировать близкий энергетический кризис. Сегодня нефть и газ дают девяносто восемь процентов энергии. А достаточно пяти, чтобы со временем загрязнить всю планету. Не исключено, что использование солнечной энергии поможет человечеству избежать отравления среды, угрозы атомной войны. Выйти чистыми под чистое небо. Тут есть над чем поломать голову ученым. Что касается меня… Конечно, где-нибудь около экватора эту проблему решить будет проще, в наших же условиях необходимы иные варианты, на более благоприятном для нас уровне. Возможно, понадобится станция аккумуляции солнечной энергии… Но ты не слушаешь. Устала? Ну, иди спать. И пусть тебе приснится солнышко. Этакое кругленькое, теплое, с хитрой, доброй мордочкой. Как у ежа.

Она видела, он впадал в умиление, и поспешила выйти из комнаты.

Он расстелил газету на однотумбовом письменном столе, нарезал колбасы, хлеба, откупорил четвертинку. Все делал медленно, как всегда. Налил полстакана и вдруг вспомнил, что в холодильнике на кухне у него есть молодой лук. Такую роскошь упустить просто грех. Поднялся, и в тот же миг острая боль полоснула по сердцу. Даже не мог понять, куда она ударила — в правую или левую сторону груди. Может, потому и не знал и не понял, что сердце не болело никогда. Хотел снова сесть, но огненный нож ударил в спину снизу вверх, застрял под левой лопаткой. Его обдало жаром, и этот жар как-то сразу, в одно мгновение выпил всю силу, в глазах полыхнул багряный огонь, он то разгорался, то угасал и вдруг опять взорвался с новой силой. Он сжал зубы, собрав остаток воли, отступил на шаг от стола и рухнул на тахту. Закачался потолок, поплыл куда-то, на глаза навалилась тяжелая черная кошма. Нужно было кого-то позвать, но как доберешься до двери? Левую сторону груди будто сковало панцирем, а потом он стал проваливаться куда-то вместе с тахтой. И когда вверху прозвучал голос, не сразу узнал его.

— Там ваш чайник… — И потом испуганное, торопливое: — Ой, господи!

По этому «ой» узнал соседку.

— Пульса не слышно, — пробился в сознание женский голос.

— Давление ноль, — уже другой, тоже женский.

— Конец, — спокойный мужской.

У него хватило сил объединить их в одно целое. Он раскрыл глаза:

— Я еще… не умер. Колите, черт бы вас побрал!

Низкого росточка, упитанный доктор с бородавкой под носом посмотрел на него удивленно и, казалось, осуждающе, как бы говоря: кому лучите знать, нам, специалистам, или тебе, дилетанту? Но спохватился, торопливо полез в чемоданчик.

— Откройте рот, возьмите под язык. Шприц. Ищите вену. Лида, кардиологическую бригаду… У вас есть телефон? — Последнее относилось к соседке.

— В коридоре, на тумбочке… — сказал он.

— Не разговаривайте. Не шевелитесь. Закройте глаза.

— А дышать, доктор, можно?..

Почувствовал, как потеплело в ногах. Но боль в груди не проходила, начала перемещаться куда-то выше, и опять завертелись перед глазами красные круги. И тогда неожиданно грянула песня. Сначала они звучали вместе, голос медицинской сестры в коридоре, называвшей его адрес, и песня. А потом голос сестры смолк, а песня набрала силу, хотя и доносилась будто бы сквозь пелену тумана, словно сносило ее ветром над рекой, и этот ветер шевелил, ласкал зеленую траву, и желтые одуванчики, и упругие листья подорожника.

И что-то щемящее, обожженное слезами задрожало в груди. Никогда прежде он не ощущал ничего подобного и не помнил этой детской песенки, он всего неделю и ходил-то в детский сад, мать почему-то забрала его оттуда. А ему там очень нравилось, в бывшей поповской хате, за которой раскинулся большой-пребольшой сад с широкой поляной посредине. Из соседнего двора через нарочно проломанный плетень в сад перекатываются желтые пушистые комочки, а из-за плетня раздастся зовущее встревоженное квохтанье наседки. И кот теперь вспомнились поляна и тетя в белом халате, добрая-предобрая, она утром в первый же день наложила ему полную миску пшенной молочной каши, стоит посредине, а вокруг нее, взявшись за руки, ходят дети, только его почему-то не берут в свой круг.

А ему так хочется к ним, в веселый хоровод. И в эту минуту зеленая трава, и желтые цветы одуванчиков, и желтые цыплята на траве полетели в одну сторону, а он — в другую.

Когда прозвенел звонок, Василий Васильевич бросился открывать. Но это была не Ирина. На пороге стоял нежданный гость — Майдан. Он был вальяжный, добрый, и ему хотелось видеть доброту на лице Тищенко. Но лицо Василия Васильевича выражало только деловую озабоченность и готовность выслушать начальство. Сидел, слегка склонив голову, однако это, как и всегда, не означало покорности, согласия, а только корректность к, возможно, наоборот, — готовность к возражению. Майдану это нравилось и не нравилось.

— Видел на базаре первую клубнику, — сказал расслабленно, подчеркивая неофициальность, даже дружественность своего визита.

Тищенко молчал, в его глазах Майдан прочел: «Как можно после того, что было вчера, говорить о таких мелочах!» — и подумал, что вся жизнь состоит из мелочей: по капле воды под микроскопом человек может составить представление об озере куда более точное, чем если бы объехал его вдоль и поперек.

— Ирина дома? — спросил Майдан.

— Нет.

— Курить можно? — Тищенко пододвинул гостю пепельницу. Тот закурил «Казбек». — Странный ты человек… Ломишься, рвешься сквозь терновник. Для тебя существует либо белое, либо черное, никаких полутонов. Друг или враг. А если не друг и не враг?

— Тогда кто же? И на кой черт он мне такой нужен? — Тищенко поднялся, прошел из угла в угол длинного узкого кабинета. Поправил картину на стене. Снова сел, подержал в руках пачку «Казбека», бросил на стол. — Самое удивительное, что ты, сколько я тебя знаю, больше меня придерживаешься этих двух крайних точек зрения. Черное и белое прежде всего существует для тебя… Меня можно убедить, что есть серое… Или хотя бы серенькое…

— Да, да… Интересно, — затянулся папиросой Майдан, и его худощавое, продолговатое лицо сделалось еще длиннее, щеки запали. — Интересно послушать, что ты думаешь обо мне. И вообще: лучшие отношения — это ясные отношения.

— Что с тобой? — удивился Василий Васильевич. — Никогда моим мнением по интересовался, а тут вдруг…

— А может, я меняю позиции.

— На сто восемьдесят?

— Нет, градусов на двадцать.

— Маловато. Ну да пусть. Человек ты честный, справедливый… Суховат. Не любишь риска. А без него нельзя. В каждом деле, а в творчестве особенно, нужно хоть немного рисковать.

— Ты уже попробовал… Доверился этому… Ирше. Именно об этом я и пришел поговорить. О риске. Нельзя безрассудно рисковать своим авторитетом ради одного сомнительного проектика.

— Нельзя поступиться и крохой своей совести ради сохранения авторитета, каким бы он заслуженным и высоким ни был.

— Ты, как всегда, в эмпиреях. — Майдан погасил папиросу, огляделся. — У тебя выпить ничего нет? — Поймав удивленный взгляд Василия Васильевича, пояснил: — Сокращает расстояние. А хозяин ты негостеприимный.

— Спиртного в доме не держу. Есть вино. Матрасинское.

— Так это же классное вино!

Василий Васильевич поставил на стекло письменного стола бутылку красного вина и рюмки.

— Хочется потолковать по душам, откровенно, — возобновил Майдан прерванную беседу.

— А разве мы на совете говорили неоткровенно?

— Нет, это не одно и то же, — многозначительно опустил веки Майдан.

— Странно… — задумчиво сказал Тищенко. — Мы действительно разные на работе и дома. И это я замечаю у многих. Другие привычки, другие слова. Даже другие лица.

— О тебе я бы этого не сказал…

— Как же можно так жить? — Тищенко выпил, вино было терпким — сморщился. — Кислое — страсть! Прямо до печенки пробирает. Так вот… На иного человека посмотришь, а он весь свой век рядится в две шкуры. Одна — для работы, другая — для дома.

— Лучше было бы, если ходил в одной? — буркнул Майдан.

Василий Васильевич бросил на него быстрый пристальный взгляд.

— Конечно. У меня когда-то было много друзей. Будущие адвокаты присягали друг другу, что не будут брать взяток, начинающие философы — что найдут философский камень, будущие педагоги — что будут учить детей только правде. Тогда и я мог за одно слово неправды повеситься на телеграфном столбе.

Тищенко долго не наполнял рюмки, и Майдан разлил сам.

— Дело в том, что ты за эти годы ничуть не поумнел.

— Э, нет, — возразил Василий Васильевич.

— И до сих пор не научился отличать слово фальшивое от искреннего.

— К чему это ты? — насторожился Тищенко.

— А все к тому же. Нельзя бросать на случайные весы, да к тому еще и чужие, все, что собрал за жизнь, Я не верю, не верю этому… твоему Ирше.

— Какие у тебя доказательства?

— Ну, доказательства… — Майдан побарабанил по стеклу пальцами. Снова вспомнил прогулку в Пушкинском парке и молодчика со светлыми волосами. Но если он тогда ошибся? Тищенко не простит ему. — Доказательств, пожалуй, нет. Скорее — догадки. Я знаю за ним большую… — хотел сказать «подлость», но, подумав, закончил иначе: — Один большой грех. И вообще… думаю, он не способен на добро.

— Ирша — мой земляк, — Тищенко отодвинул пустую рюмку. — И, если речь зашла о добре, должен сказать, что творить добро — самое большое счастье. А быть добрым для всех мало кому удается, хотя охотников поспекулировать на этом хоть отбавляй.

— Развил философию. Я имел в виду конкретный случай.

— А говоришь неконкретно. И хочешь, чтобы я вот так просто, без всякого основания, продал человека? И наконец, свою совесть?

— А если тебе за это платят фальшивой монетой?

— Ну что ж… и все равно нужно верить.

— Мне жаль тебя.

— Чего меня жалеть? — удивился и обиделся Василий Васильевич. — Я не болен и не проворовался. Я счастливый человек.

— Потому и счастливый…

— Что глупый? Пусть будет так. Хотя ты тоже недалеко от меня ушел. — Тищенко твердо положил ладонь на стол. — Все, договорились. Кончили с этим.

— Хорошо. Только еще одно, — сказал Майдан, как бы подводя итог своим раздумьям. — Понимаешь, тебе трудно будет выкарабкаться… Даже при моей поддержке. Немало людей ждут твоего лихого часа.

Тищенко удивился:

— Я такой плохой?

— Наоборот. Слишком ты… правильный. И слишком удачлив во всем. Очень благополучный. Конечно, на первый взгляд. Потому что кто знает… — Он даже крякнул: чуть было не проговорился, не сказал того, чего все-таки говорить не следовало. — И не только благополучный, но и беспечный. Это людям не нравится. — Он подумал, что высказался несколько неточно. — Процветающих любят. Завидуют им, но любят. Тянутся к ним. Они излучают особые токи: уверенности в жизни, уюта, рядом с ними сам кажешься себе сильным, значительным, такие люди всегда могут пригодиться. Ты другой.

— Может, твоя правда. И все-таки хватит об этом… — сказал Тищенко. — Посмотри лучше, какие я подобрал книженции. Это Городецкий. Его мысли по поводу будущей архитектуры Киева. А эта — описание путешествия по Африке. Посмотри, какие гравюры, какие иллюстрации. Переплеты из кожи. Зафрахтовал себе человек в Одессе пароход… Откуда такие деньги?

— Брал подряды от богатых общин. Католикам — костел, караимам — церковь.

— Меня тоже подмывает махнуть в Африку, — пошутил Тищенко.

— Приходи в понедельник, выпишу командировку, — в тон ему ответил Майдан.

— Нет, командировку в Африку ты мне не дашь, а в Кремянное возьму, — сказал Василий Васильевич. — Да еще и отпуск попрошу на несколько дней; я только две недели использовал на туристическую поездку в Югославию. Махну в родное село Колодязи.

Майдан развел руками, что должно было означать: с больными не спорят. Однако не выдержал:

— С тобой трудно…

— И с тобой тоже.

— Говорить трудно. Но работать можно. И нужно…

Они еще посидели с четверть часа, и Тищенко проводил Майдана до дверей. Уже открывая замок, сказал:

— Спасибо.

— За что?

— Ну… что проявил внимания больше, нежели положено по штатному расписанию. Это все-таки бывает не часто.

Василий Васильевич вернулся в Киев в конце августа. Стояли жаркие дни. Улицы раскалились, асфальт был мягкий, вдавливался под ногами, женские каблучки оставляли в нем глубокие ямки, вороны в парках распускали крылья и дышали открытыми клювами, мороженое таяло и капало с палочек, и прохожие, едва успев лизнуть сладкий иней, спешили выбросить его в урну. Город показался Тищенко почти чужим. Таким казался ему в детстве районный центр, там было жутко, и он не решался отойти от воза. Конечно, он знал: эта отчужденность пройдет через несколько дней. Все бывшие сельские жители считают себя чужими в городе, даже гордятся этим, на самом деле они уже давно не сельские и пользуются городскими благами куда охотнее, нежели коренные горожане. Он почувствовал, что там, в селе, осталась лишь часть его души, а весь он здесь — и мыслями, и заботами, и ощущением уюта, который охватывает его, едва он наденет старую удобную пижаму и сядет на продавленную тахту…

А главное — он соскучился по Ирине. При мысли о ней его иногда охватывала какая-то непонятная тревога, последние ступеньки преодолел бегом. Прежде всего увидел ее глаза — увидел в них радость, и сразу пропало напряжение, и стало ему легко и хорошо. Когда после того трудного заседания по делу Ирши он спросил Ирину, почему она так испугалась, неужели для нее так много значит его, Василия, должность, она ответила: «Должность для меня ничего не значит… Лишь бы ты… был здоров и не волновался».

«Лишь бы ты был здоров и не волновался», — вспомнилось ему, и он растрогался. Но сама Ирина была чем-то опечалена и даже словно бы подурнела. А еще совсем недавно он любовался ее расцветшей будто заново красотой. Что-то, казалось, мучило ее. Тищенко ждал, что она расскажет о своих переживаниях сама. Наверное, какая-нибудь очередная ее выдумка; он развеет ее печали, и они вдвоем посмеются над ними.

Тищенко всегда возвращался из поездок возбужденным, шутил, рассказывал забавные истории, случившиеся (и не случившиеся) с ним в дороге, но на этот раз поездка была особой, и он поцеловал Ирину сдержанно. Однако скрыть своего бодрого настроения не мог, через минуту из кабинета, где он переодевался, послышалось бравурное, в темпе военного марша: «В село із лісу вовк забіг»… Когда у него хорошо на душе, когда он особенно любит ее, он с той же шутливой иронией напевает: «Еней був парубок моторний…» или «Огірочки», и тогда в нем пробуждается мальчишеское озорство. Значит, жди неожиданностей: может даже спрятаться в темном углу и разыграть из себя вампира. Если он чем-то недоволен, но не очень, тогда насвистывает что-нибудь мрачно-торжественное, пылесосит ковер и насвистывает. Он легко и, как считала Ирина, некритически подхватывал новые мелодии. Помнится, несколько лет назад чуть с ума не сошел от «Гуцульского танго» и «Червоных маков», с инфекционной быстротой распространившихся в Киеве. Чаще он мурлычет эти мотивы бездумно, а голова в это время занята чем-то другим, но иногда, как сейчас, поет от избытка чувств.

Ирина сжалась, охваченная странной тревогой, ее почти лихорадило. Пока мужа не было, она ни разу не встретилась с Сергеем. Ей казалось преступлением видеться с ним в то время, когда за него хлопочет муж. Она боялась остаться с Иршей наедине. Посмотрит он — и у нее часто-часто забьется сердце, и побежит по телу огонь, который лишает ее воли, отнимает последние силы. Однажды Сергей чуть не напросился к ней домой, но она решительно запротестовала: это показалось ей почти святотатством. И вот теперь вернулся Василий. А ей почему-то боязно. Боязно его радости, его искренности. После долгой разлуки он всегда бывает особенно нежным, немного смущенным, его захлестывает горячая волна желания, которого он стыдится, — только бы она не приняла его любовь за обычный мужской голод, потому и не знает, как к ней подступиться.

Она улыбнулась, и в то же время ей хотелось плакать, потому что чувствовала свою отчужденность к нему. Пока его не было, она надеялась, что в ней что-то изменится, проснется прежняя нежность, а теперь видела: нет, не вернулась и не вернется никогда… Он чужой, от него она хочет только одного: пусть не трогает ее, не обнимает. Ох, как страшно обнять этого широкоплечего человека с тяжеловатым лицом, густой щеткой рыжеватых волос и пучками таких же жестких волос, заметно торчащих из ноздрей. А он и вправду посматривал на нее, и волнение вновь и вновь пробегало по его лицу. Она видела это.

Резала на сковородку картошку, чистила редиску, и оба чувствовали какую-то неловкость. Она внутренне сжималась, когда думала о том, что каждую минуту он может переступить через эту неловкость и со смехом и страстью схватить ее в объятия, не дожидаясь ужина, которым она как бы отгораживалась от него. Ей была непонятна его страсть (по-настоящему в ней женщина проснулась года два назад), но это не отталкивало его от нее. С Сергеем у нее было совсем другое, это был будто бы полет сквозь огонь или вознесение какое-то, о существовании которого она прежде и не подозревала.

Ирина понимала собственную скованность, но не понимала сдержанности Василия, которая шла от самого простого: ему казалось, что она сердится на него за долгое отсутствие. «Почему он ничего не спрашивает? Неужели не замечает?» — думала. Лучше бы уж спросил. Опять эта его провинциальная деликатность! Он никогда не пристает с вопросами, особенно когда видит, что она хочет что-то скрыть. Видит же? Так нет, как всегда считает, что у нее могут быть свои маленькие тайны. И эта свобода сослужила ей добрую и злую службу. Слова «маленькие тайны» вспыхивают в ее голове двумя черными точками, пронзают дрожью, и Ирину охватывает страх.

— Там письма… одно срочное.

Пока он читал в кабинете, она немного успокоилась. Но остались горечь, чувство вины, недовольство собой, а немного и им. И она снова подумала: всегда ли и до конца они были искренни прежде?

За что она его любила, за что уважала? За то, что не умел, не хотел пересиливать себя и делать то, что было не по душе. Что могло быть полезным для продвижения вверх по служебной лестнице. Большинство людей заставляют себя делать любую работу. Не нравятся указания — выполняют. И те, кто догадывается, что их указания выполняются через силу, ценят это.

Василий не был озабочен карьерой, и Ирина его к этому не принуждала. Когда выходила за него, не брала в расчет: добьется — не добьется, не было этого чувства и теперь. Конечно, его неудачи переживала. (Теперь переживает иначе, потому что его неудача была и неудачей Сергея.) Они оба не строили свою жизнь, а просто жили. Василий смело шел впереди, засыпал все выбоины на дороге, и ей следом ступать было легко и просто. А шагал он широко, весело… может, слишком безоглядно. Она была благодарна ему за то, что умел вывести ее из хандры, частенько нападавшей на нее, особенно после смерти матери… Что никогда, ни единого раза не посмеялся над ее почти мистическими страхами: она, например, верила в приметы — остановились часы, упала картина, разбилось зеркало, кто-то не так посмотрел; боялась темноты и особенно закрытых, тесных помещений. В нем жила крепкая житейская мудрость, позволявшая ему воспринимать все спокойно и трезво, легко находить свое место. Может, этому его научила война? А может, основы были заложены еще в селе?

Она снова и снова — прямо раскалывалась голова — выискивала хорошее в Василии, надеясь, что произойдет чудо и он вновь станет близким, но чуда не было: он оставался чужим, и тогда холодным рассудком поняла, что свет ей будет мил только с Сергеем.

Василий Васильевич вышел из кабинета. Снова пристально посмотрел на нее:

— Нездоровится тебе? Будто бы похудела.

— Ничего особенного. Прибавила в весе, вот и решила поголодать. — Это прозвучало торопливо, но он не уловил фальши, довольно засмеялся и слегка, но по-мужски жадно прижал к себе.

— У кого еще такая талия?

Она уклонилась. Подняла валявшиеся около тахты носки.

— Мог бы и сам отнести в ванную. Ты что, неделю их не снимал?

Она сказала это так, что он смутился. В другой раз смягчила бы свой упрек, но сегодня не хотела щадить его. У него и в самом деле было много дурных привычек. От некоторых не избавился до сих пор. То и дело забывает принять ванную на ночь. Ей стало неприятно. Неприятно от собственных мыслей. Ведь о носках и ванне всплыло… в противовес Сергею. Там бедность, но какая необыкновенная аккуратность! Аккуратность и чистота. И во всем такт. Сергей никогда бы не позволил себе расхохотаться, как Тищенко. Она прошла в ванную, виня себя во всем, а в ушах продолжал звучать раскатистый смех Василия.

За обедом Василий расспрашивал об институтских новостях, спросил, что говорят о нем, об Ирше.

— Всякое… А вообще ничего не понимаю: на второй день зашла в соседнюю комнату, а там шпарят анекдоты и хохочут.

Ей казалось то, что произошло, почти так же несправедливо и грозно, как если бы померкло небо, она думала, что все только и должны говорить об этом, а они живут своими мелкими интересами. В первое мгновение она чуть было не накинулась на них, а потом вышла в коридор и долго стояла у окна, сдерживая обиду и гнев. Так же обиделась и кипело все внутри, когда две недели назад получила свежий номер «Строителя», в котором неизвестный ей автор громил Тищенко, критиковал ступенчатые дома, возведенные по его проектам, называя их «сомнительным экспериментом».

Тищенко прочитал статью довольно спокойно. Может, не понял, что она означала? Нет, понимал, хотя и не мог точно очертить границу опасности; понимал и видел, что попал в тяжелую полосу. Так бывает, когда человек с пригорка спускается в заполненную туманом долину: он на какое-то время теряет ориентацию, боится, что столкнется с кем-нибудь, но на ощупь продолжает идти вперед. Ему уже пришлось пережить не одну кампанию, знал он и людей, которым просто не везло, которых судьба будто бы насмех бросала в разные переделки, и они привыкли ко всему, даже выработали особую философию — обещать и каяться. Возможно, это действительно лучшая стратегия в подобных ситуациях: признать, что совершил ошибку, и пообещать ее не повторять. Тем более что мало кого интересует, осознал ли ты ее на самом деле.

Но эта стратегия была не для Тищенко. Он сразу решил, что будет отстаивать свою правоту и защитит Иршу. Иначе утратит уважение к самому себе. Даже Майдан намекал, что стоит ему промямлить хоть что-нибудь, лишь бы дать возможность самому Майдану и другим отделить его от Ирши, и все тогда изменится. Но для него такое было невозможным. Неожиданно ему припомнились слова из присяги древних афинян, первые ее строки: «Я не посрамлю священного оружия и не брошу товарища, с которым иду в строю». Самое важное — «не брошу», важнее этого нет ничего. И не только в бою — на войне это особенно заметно, там это означает победу или поражение, а в обычной жизни, в суете забот и условностей, где тысячи щелей, в которые может просочиться душа, тысячи оправданий, эта шкала вообще весьма подвижна, да и никто не может знать, у кого на каком делении держится совесть. Даже те люди, у которых она на самой нижней черте, спокойненько сидят рядом в трамвае, ходят друг к другу в гости и в глазах знакомых и друзей долгие годы, а то и всю жизнь остаются порядочными. Разве что какой-нибудь случай сведет их на узенькой дорожке, и тогда каждый увидит, кто чего стоит. А там, на смертном поле, шкалы вообще нет, там есть только две точки…

Пожалуй, ей было бы легче, если бы она смогла кому-нибудь открыться до конца, выплакаться, рассказать все. Но не было у нее такого человека, не было подруги. Теперь она сознавала это с особой горечью, с сожалением, виня себя в этом. Школьные подруги разлетелись, как стайка синиц, в институте она тоже ни к кому не прикипела душой. Не могла до конца открыться и Клаве. Чувствовала — та осуждает ее; старается не осуждать, но осуждает. И было в этом что-то несправедливое, однако вместе с тем и справедливое, — и здесь уже не имело значения, какая Клава сама: сочувствует ей или, может, немного завидует. Как-то Клава сказала: «Теперь любовь простая, выскочили из кустов — и забыли друг друга». Она как бы намекала Ирине, что нечто подобное может случиться и с ней, но одновременно и отрицала такую любовь, хотя, возможно, сама познала ее не один раз. Не поэтому ли и осуждала и брезговала? Оставалась Софья, скульпторша, но и та вряд ли могла понять ее. Софья не знала любви и стремилась заполнить пустоту творчеством. Но и там у нее дела шли не лучшим образом. Чтобы создать красивое, нужно самому нести красоту в душе. Софья озлобилась на людей, и скульптуры выдавали ее суть — были недобрые, хмурые, зловещие. Боль души, тоска по настоящему чувству — это для нее просто непонятно. Да и вообще может ли кто понять твой скрытый крик, твое отчаяние, когда сердце разрывается от боли и вины перед человеком, с которым прожила столько лет. В какой-то момент в душе Ирины все переплелось, смешалось, она почувствовала себя мученицей, которую наказывает судьба за что-то большое, за всех людей, за их добрые и недобрые дела, но тут же и поняла, что это самообман, очередная фантазия, что она недостойна той светлой и чистой мученической боли: у нее все банально: любовник и муж, которого она обманывает. И все это знают или скоро узнают и отвернутся от нее.

Знает даже Нина, девушка, которая сидит за столом Рубана. Поначалу Ирине было жутко смотреть на тот стол, несколько раз невзначай бросив взгляд и увидев за столом склоненную фигуру, невольно вздрагивала, и в памяти вставал день похорон, он будто черным покрывалом отгородил всю прежнюю жизнь Рубана. И только изредка, когда не было Нины, представлялось ей, как Рубан медленно садится за стол, достает мундштук, прочищает его, а сам что-то думает, не угадать что. «Рубан бы меня не осудил. Сказал бы резко, но не осудил». И тут же в ее глазах снова появилась твердость. Эту твердость пока еще что-то завьюживало, припорашивало, но все-таки она была.

В эти дни институт отмечал свое тридцатилетие, было много цветов, речей, Беспалый даже прочитал стихи, в которых не забыл прославить и нынешнее руководство. Выступил и министр, в своей короткой речи он как-то особенно отметил работу Тищенко, и по залу прокатился приглушенный шумок, никто не знал, что бы это могло означать — неосведомленность министра или решительную защиту главного инженера.

За банкетным столом в конференц-зале напротив Ирины сидели Бас и Огиенко, переговаривались, и потому, что Бас поглядывал на нее, догадывалась: разговор шел по кругу, вобравшему ее, Василия Васильевича, Майдана, Иршу.

— Про какую душу вы говорите? — поглаживая седоватый «ежик», спросил Бас. — Вы что, на полном серьезе? Или фигурально выражаясь?

— Душа — это совесть, — выпил и тут же налил рюмку Огиенко. Его тонкое смуглое лицо нахмурилось.

— Есть обязанности. Есть закон.

— И все?

На несколько минут их заглушил оркестр.

— Души нет! И нет ничего! Все мы смертны и унесем все с собой.

— Есть. Только это не то, что вы думаете, — тяжело вздохнул Огиенко и добавил другим тоном: — Путь к истине несовместим с жесткой регламентацией, истина — само добро. Несем его друг другу. Без этого жизнь не имеет смысла.

Бас не ответил, сидел прямой, подтянутый, даже здесь, за праздничным столом, не разрешал себе расслабиться.

— Я бы мог и согласиться, если бы вы — и ты и Тищенко — не забывали о другом, не менее важном: порядке и неизбежном наказании за его нарушение.

— Наказание? За что? А если проступок совершен неумышленно?

— Это уже детали, и они, по сути, не имеют значения.

— Не имеют, когда дело касается других. А когда гром грянет над собственной твоей головой…

Показалось, что тугой обруч охватил шею, и Ирина невольно коснулась пальцами горла. У нее за спиной кто-то стоял, и она едва нашла в себе силы, чтобы отключиться от разговора Огиенко и Баса. Ее приглашал на танец Вечирко. Хотела отказаться, но тут же изменила решение, резко поднялась. Однако не сразу пошла с ним — не могла превозмочь отвращение. Постояла немного у распахнутого окна, за которым стремительно и, казалось, бесцельно сновали ласточки. Но Ирина знала — ласточки без цели не летают.

Положила руку на плечо Вечирко. «Нужно знать все о враге», — подумала наивно. Собственно, она и так знала все. Его прошлое и будущее. Смотрела в его синеватые водянистые глаза. Чего в них только нет, чего туда не намешала жизнь, как в глубокий омут, закрутила в воронку — и щепки, и мусор, а сверху — гладь. Прислушивалась к себе, была напряжена и порывиста, как ласточки за окном. Ей доставляло жестокое наслаждение разглядывать Вечирко. В эту минуту она была наделена какой-то особой проницательностью. По глазам видела, что тот взвесил все, просто он выжидает. Поставил перед собой цель — сковырнуть Сергея, избавиться от конкурента. Видно, уже обмозговал возможные варианты перемещения. С кем он их согласовывал? Обговаривал? С Басом? Впрочем, какое это имеет значение? Почти в каждом учреждении есть люди, которые мысленно примериваются ко всем ступенькам служебной лестницы. Кого-то уволили, кого-то повысили. А кто на освободившееся место? И исподтишка сверху поглядывают на тех, кто остался внизу.

Теперь она с неприкрытым презрением смотрела на своего партнера. Он тоже посмотрел на нее с вызовом, но не выдержал ее взгляда. Был сбит с толку. Пригласив Ирину на танец, он собирался намекнуть, что ему, мол, кое-что известно, хотел через нее выбить из колеи Сергея. Ему казалось, что у них, у Тищенко и Ирши, есть какая-то крепкая опора, хотел дознаться — какая? Разговором — говорили об институте, юбилее, — взглядом выражал готовность перейти на любой тон, подзадоривал: «В каком плане с тобой говорить — выбирай. Хочешь, полная искренность, хочешь — игра!»

Ох, как же все мерзко! Она решительно остановилась и сбросила с плеча руку Вечирко. Подошла к Ирше, села рядом. Сергей удивленно и слегка испуганно посмотрел на нее. Никто не обратил на них внимания, справа стулья были пустые, слева кипела громкая, подогретая водкой дискуссия.

— Сергей, поехали, — сказала Ирина. В глазах ее вспыхнула решимость.

— Куда? — удивился он.

— Куда угодно, лишь бы подальше от этого сборища. Совсем и навсегда. Нам больше здесь нельзя оставаться. Во-первых, это нечестно…

— Ты что?.. В своем уме? Это какой-то… Какой-то…

— Бред? Пусть. Но я больше не могу. Не мо-гу! Ты понимаешь? Нужно же наконец решиться. Лучше вот так, сразу. Да и легче будет.

Сергей побледнел, тонкие губы сомкнулись так, что не протиснулось бы и лезвие ножа. Его лицо, такое родное, дорогое, показалось ей чужим и холодным. Оно действительно было чужим.

— Возьми себя в руки! — процедил сквозь зубы.

Испугалась этого ледяного лица, этих холодных, острых глаз, этого чужого голоса. Это был совсем другой Сергей, еще неизвестный ей, она смотрела на него почти со страхом. Ах да, ведь он не может без архитектуры!.. Она ее соперница. И где-то далеко всплыла черная точка: без архитектуры или без успеха? Нет, нет, подумала, это мерзко. Он отстаивает свою честь, свою правду. Но… разве нельзя жить без этого?

— Пожалуйста, без истерики. Пойди и сядь рядом с мужем.

Больше всего поразило это «рядом с мужем». У нее едва хватило сил подняться и пересесть за соседний столик.

Утром Тищенко и Майдан закрылись в директорском кабинете, потом к ним вошел замминистра Прядько и секретарь парткома, они не выходили оттуда до двенадцати часов. В комнате, где работали Ирина и Ирша, делали вид, что ничего не случилось, хотя необычное напряжение овладело всеми, даже Клавой, и тишина была звонкой и хрупкой, как стекло. Пожалуй, все это не касалось только Нины: новенькая склонилась над горкой синьки, наматывала на палец левой руки светлые локончики. Они походили на золотые пузырики на воде. Клава задумалась, сложив руки на столе, Ирина боялась посмотреть на Сергея и только один раз, когда вышла Клава, бросила быстрый отчаянный взгляд, полный сочувствия и любви, как бы говоря: «Я с тобой». Он наклонил голову, еще крепче сжал губы.

Когда в кабинете директора собрались все, вызванные на совещание, Майдан перешел к столу заседаний. Служебному ритуалу он придавал особое значение. Возле стены стоял еще один ряд стульев, Ирша сел с краю, хотя свободные стулья были и за столом.

Майдан поднялся, долго откашливался, хмурился, раскладывал перед собой бумаги, потом, взяв одну из них, начал говорить, и трудно было понять, читает он или сразу формулирует свои мысли.

— Так вот, товарищи, партком занимался делом Ирши, и сейчас многое прояснилось. Я хочу вас проинформировать. Была получена бумага, официальное сообщение из районной прокуратуры. Я, пожалуй, лучше зачитаю. «Директору института тов. Майдану И. Д.», то есть мне. Хотя запрос делал товарищ Тищенко, это не имеет принципиального значения. «Сообщаем, что товарищ Трепет (Климовский) подтвердил свое устное свидетельство официально. Удалось взять свидетельство и от бывшего районного старосты Саливона Сака. Гнат Ирша действительно согласился стать старостой по просьбе крестьян села Колодязи и по рекомендации партизанского штаба, Спас многих людей от вербовки в Германию, передал в лес несколько винтовок и пулемет «максим», который был закопан в колхозной сушилке нашими бойцами при отступлении. Дважды перенес экзекуцию шомполами за то, что утаивал от оккупантов скотину и отказывался размещать фашистов по хатам. Осужденным органами Советской власти не был, так что в реабилитации не нуждается. Гнат Ирша — советский патриот, о чем сообщено жителям села Колодязи и напечатано в районной газете». — Майдан окончил читать, но продолжал смотреть на бумагу, хмурил темный, иссеченный морщинами лоб. — Следовательно, мы обязаны учесть это письмо. (Это «обязаны» проступило на лице Сергея бледными пятнами, заставило его нервно вертеть пуговицу на пиджаке.) Что касается станции в Кремянном, то тоже… тоже там виновата геологическая группа. Намывной грунт, а глубже — лёсс. Геологи, конечно, возражают, как всегда, валят все на строителей. Но факты… Одним словом, в этих тонкостях еще придется разбираться. И все же… если учесть еще и то, что Ирша приступил к разработке рабочих чертежей на основе заключения геологов, то его вина, так сказать, проблематична…

— Нет никакой! — не выдержал Тищенко.

— Разрешите, — по-ученически поднял руку Бас. Его седой ежик топорщился воинственно, задиристо. — Строили мы. Наш институт. Кто-то должен нести ответственность? Проект контролировался…

— Мною, — сказал Тищенко.

Майдан откашлялся в кулак. Последнее время он кашлял часто и сейчас подумал, что надо бы провериться, показаться врачам.

— Да, Тищенко должен был поинтересоваться, перепроверить еще раз. Подсказать. Это в том случае, если принял на себя ответственность, контроль. Но он мог его и не брать, не его функции…

— Казуистика. Он сам признал. — Бас одернул на себе серый полуфренч. — Хочу пояснить то, чего не захотели пояснить вы, Иван Денисович. Рукой Тищенко внесены исправления уже в рабочие чертежи проекта. Но об этом после. Я считаю, что зачитанное письмо не снимает ответственности с товарища Тищенко. Когда Иршу принимали на работу, подлинное его лицо не было известно. Тищенко взял в отдел сына старосты, еще и посоветовал ему скрыть прошлое своего отца. Может, он скажет…

— Я уже говорил. Я верил, потому что знал Гната Иршу, — как-то нехотя ответил Тищенко.

— Да, я понимаю, интуиция! — скривил губы Бас. — Так вот, как вы знаете, я человек прямой…

— Прямее палки, — бросил Огиенко.

— Пусть. Не скрываю. К врагам, верхоглядам, расхитителям…

— Ну, почему вы всегда берете на себя прокурорские функции? Кто вас уполномочивал? — в сердцах крикнул Огиенко.

— Народ, именем народа…

— Эх, его именем…

— Не перебивайте. Если бы такое совершил я, нарушил порядок, и слова бы не сказал. Судить! На полную катушку. От — и до!

«Может, действительно не стал бы защищаться», — подумал Тищенко.

— Это утрата не только бдительности, но и позиции. Кто скажет, что страшнее? А если уж быть откровенным до конца, это вообще стиль руководства Тищенко. Сплошной самотек! От и до! Он никогда не придерживался инструкций. Вот эта станция — лучшая иллюстрация! Ведь авария все-таки произошла, государственные средства пущены на ветер. И это в то время, когда вся страна борется за экономию…

— Не нужно, — поморщился Майдан. — Короче и по существу.

— Это и есть суть. Повторяю, анархия, волюнтаризм во всем. Проекты почти фантастические. Фантазия на свободную тему. И кто только этим не занимается. Даже вчерашние студенты. Либерализм. Вот скажите, — обратился Бас к Тищенко, — сколько выговоров вы вынесли за последние три года?

Тищенко посмотрел на него с улыбкой, почесал затылок, развел руками.

— Приготовил было один — вам за грубость и превышение власти, но и тот разорвал.

— Демагогия! Вы хотите сбить меня с принципиальной позиции.

— Ваша позиция — всегда упрощенная. До примитива.

— А ваша, наоборот, скользкая.

Майдан постучал карандашом по столу.

— Разговор не по существу. Кто еще просит слова? Вы, Вечирко?

Вечирко давно ерзал на стуле, досадуя, что Ирша выскользнул, как мокрый обмылок. «Если я не заявлю о себе и на этот раз… Майдан, похоже, придерживается линии Баса. Да и поздно, неудобно отказываться от того, что говорил на предыдущем заседании».

— Мне кажется… То есть я думаю, — начал он, как всегда, вежливо и слегка вкрадчиво, — инициатива — это хорошо, но если она… взнуздана. А с другой стороны, мы видим и возвеличивание собственной личности. Только и слышим: «Товарищ Тищенко говорит… Товарищ Тищенко считает…» А это, так сказать, метод. Весь коллектив работает на одного человека. — Вечирко немного зарывался, он это сознавал, но также сознавал, что Тищенко никогда не будет ему мстить — не унизится до мести, и потому, ощущая безнаказанность, упивался «разоблачением». Знал: тех, кто обличает, боятся, пусть не уважают, но опасаются. А еще он будто бы «отрабатывал» свои грехи, показывал: вот, мол, я какой — в быту, в малом, оступился, зато в главном, в основном — принципиален до конца.

— Разрешите, — попросил слово Огиенко. — Два последних выступления напоминают мне побасенку про умирающего льва и про осла…

Майдан поморщился, как от зубной боли.

— Ваши аналогии неуместны.

— Но нельзя же так… Допустим, Василий Васильевич не идеальный руководитель. Из выступления Вечирко выходит: либерал и зажимщик! Инициатива — и отсутствие линии! А не проще ли сказать — авторитет. Он сам необычайно одаренный архитектор. По его проектам только в нашей республике построены десятки интересных сооружений, общественные здания и жилые дома. Он поддерживает все талантливое. Временами смотришь — вроде бы и традиционно, а трактовка современная. Да, он иногда отступает от общепринятого, смело ищет новое, он враг примитива. Правда и то: не выполнить его поручения или указания не так страшно, как стыдно. Он любит творчество, а не слепое подчинение. И выговоров не выносил, потому что коллектив сам сурово наказывает нарушителей трудовой дисциплины. В этом сила руководства товарища Тищенко.

— А недостатков нет? — спросил Григорий Иванович Корень, заместитель главного инженера, человек в институте сравнительно новый — полгода, как перевелся из Харькова. Спросил будто бы и не категорично, но многозначительно, показалось, что за этим вопросом стоят веские аргументы. О нем говорили как о человеке с перспективой. Передавали, будто при переводе кто-то в министерстве ему обещал быстрое выдвижение. Тищенко почему-то пришли на ум слова Майдана: «Уж очень ты удачливый, таких не любят…» По кабинету пронесся шумок: кто-то вздохнул, кто-то со значением хмыкнул, кто-то перешептывался с соседом.

Майдан шевельнул пересохшими губами.

— Давайте послушаем, что скажет Тищенко.

Василия Васильевича ударила под сердце крутая волна, и захотелось, чтобы сразу все кончилось, ему сделалось неловко за тех, кто сидел молча и своим молчанием как бы осуждал его, ощутил обиду, злость и недовольство собой.

— Я сказал все. Я честно служу людям, служу партии.

— А может, ты бы… кое-что признал? — Майдан чуть было не добавил: для порядка. — Или ты считаешь, что не имеешь ошибок? Расскажи, как собираешься работать в будущем.

Майдан хотел убить сразу двух зайцев: спасти Тищенко и «выдержать линию», которую, казалось ему, выдержать было необходимо. Конечно, можно всколыхнуть, расшевелить это молчаливое море… Но он видел, что слишком уж много тут сидит опытных молчунов, они рта не раскроют, хоть заседай до самого утра. Большей частью это порядочные люди, они и молчат, потому что порядочные. Кое-кто из них знает об Ирше то, что знает и он, Майдан, и это сбивает их с толку. Заседание шло к концу, и Майдан чувствовал, что приходит конец и его терпению и выдержке. Невольно отметил, что прежде и того и другого было значительно больше. Когда-то он мог и отважиться на что-то и сорваться, сломать воздвигнутые в душе преграды. Почти все самые крутые перепады в его жизни связаны с Тищенко. Почему-то именно с ним, какая-то ирония судьбы или что-то в этом роде. А возможно, именно потому, что Тищенко такой… одержимый до безрассудства. Не за это ли и любил его Майдан, любил… и осуждал. Уже в первый год тот наломал изрядно дров. Да еще и бросал снизу вверх поленья в одного из тогдашних руководителей. И тот нажал… Сказал, чтобы Майдан дал бой Тищенко на собрании. И Майдан написал выступление. Отдал на перепечатку. А перед самым началом собрания разорвал с остервенением. В клочки. Было трудно, но выстоял. Тогда он был способен на подобное. «Старые люди подозрительны по причине своей недоверчивости, а недоверчивы по причине своей опытности. Они на своем горьком опыте испытали и знают, как трудно приобрести и как легко потерять… Так старость прокладывает дорогу робости, ибо страх есть своего рода охлаждение. Они не поддаются надеждам благодаря своей опытности, так как большинство житейских дел дурно и по большей части оканчивается плохо». Откуда это? Похоже, из Аристотеля, когда-то увлекался. Но тогда эти строки не воспринимались всерьез. А вот сейчас всплыли, как из глубокого колодца. Что их вызвало?.. Кажется, он прослушал что-то из выступления Тищенко…

— У нас развелось немало людей, — теперь он ясно слышал голос Василия Васильевича, — чей главный жизненный принцип — каяться и обещать. Обещать и каяться. Раскаялся — к живи спокойно до новых ошибок. А мои ошибки все на виду. Если это ошибки. Я уверен, пройдет немного времени, и нам всем будет стыдно. Очень стыдно… за эти коробки… За их эстетическое убожество.

Майдан покраснел и, как всегда в такие минуты, взорвался:

— Я прошу тебя помолчать. Я лишаю тебя слова!

Ему казалось, что это самое разумное, что он может сейчас сделать. Увидел: Тищенко вспыхнул, значит, пойдет напропалую, наговорит столько, что потом не расхлебаешь и за неделю. И ему, Майдану, нужно найти такое решение, чтобы и осудить Тищенко и не выгнать его из института. Майдан был архитектором и прекрасно понимал, что пятиэтажный примитив унижает людей, они потому и молчали, что не могли с этим примириться, негде было развернуться творческому порыву, таланту, искусство сводилось к копировке. Он хотел спустить дело на тормозах, хотя и не знал как. Может, потому и обратился к Беспалому. Это был проверенный ход — подключить громоотвод, через который заземлилась бы, ушла в песок еле сдерживаемая, искавшая выхода энергия.

— Не хотите ли вы сказать, Донат Прохорович?

Беспалый, как всегда в подобных ситуациях, дремал в конце стола, склонив седую голову с густыми, как у павиана, волосами, и сам чем-то напоминал павиана в старости. Донат Прохорович открыл глаза, с достоинством откинулся в кресле и произнес глубокомысленно:

— Кант сказал, что нельзя спешить с крышей, не проверив прочности фундамента.

— А конкретнее? В данном случае?

— Я присоединяюсь.

— К кому? — играя на публику, спросил Майдан.

— К предшествующим ораторам.

— И что же вы предлагаете?

— Объявить благодарность, выдать премию.

— Кому? Мне? — усмехнулся Майдан. — Вы хоть слышали, о чем шла речь?

— Ну… Об инициативе. Я поддерживаю.

— Кого?

Беспалый беспомощно оглянулся. Его лицо выражало страдание.

— Всех!

Майдан махнул рукой: спектакль явно затянулся. Хмуро помолчал, сосредоточиваясь.

— Все-таки мы не нашли общего языка… — произнес он. (Тищенко припомнилось, что именно это сказал им в свое время министр на коллегии. Возможно, вспомнил о том же и Майдан, взгляды их встретились и разминулись.) Тищенко казалось, что он сейчас продолжит: «Нужно стараться для дела. А ты для людей. И вот последствия». Но Майдан сказал другое: — Дирекция института ценит Василия Васильевича как дельного опытного работника. Однако есть недостатки и в работе нашего главного инженера. О них уже говорили товарищи. — Он посмотрел на Тищенко и сделал паузу. — Как это ни прискорбно, но я от имени руководства института должен указать Василию Васильевичу на его промахи… — И Майдан стал перечислять по пунктам: нелепое сокрытие факта биографии Ирши («С Ирши вина не снимается, но вы-то старше, мудрее, — и допустить такое!»), отсутствие строгого надзора за работами на станции и, главным образом, пристрастие к архитектурным изыскам в то время, когда нужно строить, строить и строить — просто, дешево и быстро. Директор говорил мягко, стараясь интонацией сгладить официальную строгость формулировок. Помолчав, он вновь взглянул на Тищенко и объявил заседание закрытым.

…Тищенко вышел из директорского кабинета одним из первых, шел по коридору, и горечь переполняла душу. И не то чтобы он боялся неизбежных «оргвыводов», нет, — просто ему казалось, что все могло бы сложиться иначе: пусть бы гремел гром, пусть бы они все переругались, но возник бы разговор всерьез о деле, о том, что наболело, а вместо этого большинство отмолчалось, хотя по глазам видел — многие с ним согласны.

А мир стоял, как и прежде, и Земля вертелась вокруг своей оси, и двое молодых конструкторов курили и, переминаясь возле урны с окурками, спорили на космические темы.

— Мы не знаем, Земля — единственная такая планета или их множество. Мир бесконечен или имеет свой предел, тоже не знаем.

— А может, это и держит нас на свете. Наше незнание. А если бы знали? Представь, если бы знали? — нажимал черноволосый кудрявый молодой человек. — Что тогда? Как существовать?

«Как все это далеко, — подумал Василий Васильевич, — и как просто можно без этого жить». Большой пушистый шмель летал над осенними астрами, высаженными на балконе кабинета, ему тоже не было никакого дела до космических истин.

«Как же жить? Как строить?» — спросил себя Тищенко. И подумал: мириться с этим нельзя, невозможно. Стоит только примириться один раз, тогда примиришься и в другой. Примирятся и остальные. Неужели они не понимают этого?

Конечно, они понимают. Взять хотя бы Корня. Его проекты интересны и не лишены мысли. Неожиданно вспомнил, как нынешней весной пришел к нему Корень, долго ерзал на обитом клеенкой диване, а потом попросил: «Выдвинь меня на премию. У тебя уже есть. А мне нужно». Краснел — у него прямо горели уши, — смотрел куда-то вбок налитыми стыдом глазами и все-таки просил. Этот присоединится к какому угодно решению. Нет, уж лучше Бас. Невежда, примитив, но с убеждением: «Так нужно, так лучше для дела, иначе не будет порядка». Что он понимает под порядком, это уж другой вопрос. Кто-то давно убедил Баса, что он справедлив и мудр в своей справедливости. Один из немногих, кто остался верен принципам. В памяти всплыло лицо Майдана. А может, подумал, все это имеет другой смысл? Прошли годы горения, молодости, азарта, каждый начинает думать о себе. Годы диктуют свою волю. Мы уже не хотим друг другу добра, наоборот, желаем неудачи. Это вроде бы успокаивает, компенсирует то, что не удалось в собственной жизни. Но ведь там сидели и молодые. Тот же Вечирко. Конечно, он, Тищенко, сам виноват… Не нашел веских аргументов.

На балконе гудел шмель. А в кабинете царила тишина. Василий Васильевич подумал, что теперь она воцарится надолго. Ну будут приходить заказчики, но архитекторы за советом вряд ли забегут. В эту минуту в дверь постучали. Тищенко не успел сказать «войдите», как она приоткрылась и на порог ступил Вечирко. Василий Васильевич не поверил своим глазам, запустил пятерню в шевелюру, будто хотел сам себя дернуть за волосы.

— Хочу с вами посоветоваться. — На губах Вечирко лежала легкая, как тополиный пух, и такая же липкая улыбка. — Речь идет о романовском проекте. Я смотрел проектно-сметную документацию…

Казалось, цинизмом наполнены все клеточки его существа. Многим кажется, что никто не догадывается о том, что они негодяи.

— Считаю излишним что-либо советовать вам, — сказал Тищенко. — Разве только одно — ищите себя самого.

— Тогда, может, послушаетесь моего совета? — загадочно промолвил Вечирко. — Я понимаю, мне рано что-либо советовать вам. Но я знаю нечто такое… чего не знаете вы и что решительно изменит вашу позицию в этом деле. Скажете мне потом спасибо. Я, конечно, не хочу, чтобы об этом пронюхал кто-нибудь еще. И вам будет… тяжело выслушать меня. Но полезно.

— Вон из кабинета! — поднялся из-за стола Василий Васильевич. Он был в такой ярости, что Вечирко пулей вылетел за дверь, не успев закрыть ее за собой. Василий Васильевич закрыл дверь сам.

Был август, с севера пришел циклон, и неожиданно похолодало. Всю весну и лето жарило немилосердно, не выпало ни одного дождя, старые липы и березы стояли медно-желтые, словно опаленные пожаром. Теперь с них облетали листья, и злой ветер гнал их вдоль тротуаров и улиц. Ирша уехал в Крым, в Алушту. Он ехал к морю впервые и был рад, как ребенок, хотя и сказал Ирине, что будет скучать по-чайльдгарольдовски. Может, и скучает. Море и на Ирину навевало грусть. Она тосковала по Сергею, хотя остро, болезненно переживала за Василия Васильевича. Пожалуй, с ним бы все обошлось, но он не любил неопределенности, недомолвок, сам пошел в наступление, вызвал огонь на себя. Он теперь мало бывал дома, являлся лишь поздно вечером, ходил по инстанциям, доказывал, спорил, писал в газеты и начальству. Ирина укоряла себя, что не может полностью включиться в его борьбу, что почти постоянно думает о Сергее, ждет его возвращения. Жизнь представлялась ей окрашенной сплошь одной краской. Казалось, что-то увяло в душе, все было чужим и ненужным. Шла в кино — комедия не смешила, трагедия казалась пресной, и пресными были книги. Она видела море, тихое, ленивое, высокие кипарисы, а в их тени — загорелых ребят и девушек. Девушки в цветных, ярких купальниках, все веселые и красивые. Они смеются, их смешит Ирша. Он умеет развеселить! Это он поначалу стеснительный и скованный. А когда попривыкнет к обществу, сыплет шутками и остротами как из лукошка. А среди них, этих девушек, а еще чаще среди курортных женщин попадаются такие…

Ирина рассердилась на себя за ревность. Сергей поехал отдохнуть, подлечить нервы. До ухаживаний ли ему сейчас? Просто ее смутило, бросило в тревогу его письмо, единственное и какое-то странное: холодное или осторожное. А она отправила три письма и писала опять.

В это время в комнату вошел Тищенко. Бросил взгляд на стол, за которым до недавнего времени сидел Рубан, и Ирине хватило этой минуты, чтобы спрятать письмо в ящик стола.

— Добрый день, — поздоровался с Клавой.

Та отложила линейку, поправила прическу. Взяла целлулоидный угольник, держала его двумя пальцами. Пальцы у нее красивые, ногти наманикюрены.

— А я сегодня не узнала вас по походке. Вы в хорошей форме. Похудели… Вам идет, — сказала кокетливо. Так уж у них повелось, и он принял игру, как прежде.

— Наконец я понравился вам по-настоящему. А что похудел, так неудивительно. Полтора месяца боев… Халтурщик, интриган… фантазер.

— Были и защитники.

— Этот доброжелатель спрятался под псевдонимом. Одна и та же рука. Не знаю, кого и благодарить. Но… Я сейчас об этом просто не хочу думать. Как советуют в подобных ситуациях: поговорим лучше о любви.

— О любви я всегда готова, — деланно оживилась Клава. — Только чтобы о ней говорить, нужно знать, что это такое.

— Ну, если не знаете вы…

Клава посмотрела с вызовом:

— А вы знаете?

— Не было хороших консультантов. — Лицо его посерьезнело, тень раздумья коснулась лба, бровей, они сдвинулись к переносице, нахмурились, мысль утонула в зрачках синих глаз. — Любовь тоже бывает разная. Одних вдохновляет на творчество, других — на убийство.

— Это уж слишком, — вздохнула Клава. — До убийства мне далеко. И творчество мое… все тут. Как говорит Бас: от и до. Санузлы и дыры для канализации. По правде сказать, я о любви толком ничего не знаю. Разве что в школе — стреляла глазами в одного рыжего да прыскала в кулак. А потом замужество. Был красивый, ловкий на слово. Кого хочешь заговорит. Ему бы проповедником быть. Златоуст! Никакой идеи, просто балабол. Заговорил. А потом пригляделась… — Она махнула рукой, еще раз повторила: — Никто не знает. Может, ее и вовсе нет. Выдумали…

— Есть, Клава. На любви держится мир, вся красота, и все безумие, и все творчество. Мы строим и разрушаем во имя любви. Чтобы прославиться, чтобы понравиться вам, женщинам.

— Ох, как высоко и красиво вы говорите! — заиграла глазами Клава. — Если бы не Ирина да вы бы не мой начальник, я бы попробовала дознаться, что это такое, из первоисточника.

— Половина преград отпадает сразу. С сегодняшнего дня я вам уже не начальник.

Клава растерялась.

— Уволили?

— Сам подал заявление.

Ирина подняла глаза, отложила линейку.

— Василий… Не поспешил ли, а?

— Нет, наоборот, — рубанул ладонью воздух Василий Васильевич. — Все шло к этому. Я тут не смог бы работать. Не хочу! Или полное доверие, или… руби канаты. Так что, Клава, теперь можете и вы…

Он сказал это серьезно, и она спросила:

— Что?

— Ну, бросить в меня камень. Пересчитать все мои грехи. Как в том анекдоте: «Здравствуйте, пан староста». — «Я уже не староста». — «Не староста? Тогда ложитесь, я вытру о вас ноги».

Клава вздохнула и ответила тоже всерьез:

— Нечего мне считать. Наоборот, я, может… Как вам сказать?.. Может, в чем-то перед вами виновата.

— Вы? — развел руками Тищенко.

Клава быстро взглянула на Ирину, отвела взгляд. Ирина вспыхнула и тоже опустила глаза. Она поняла: Клава считает себя виноватой, что не удержала ее, не помешала ее любви с Иршей. Переживает по-настоящему, казнит себя за близорукость.

— Да. Опять же из-за языка. Словом, простите… в общих чертах.

— Как это — простите в общих чертах? — улыбнулся Тищенко. — Я привык к конкретности.

— Да так просто, — заметала за собой следы Клава, быстро взглянула на часы, заторопилась: — Ой, мне нужно к Нине. Извините, — и выбежала.

Василий Васильевич сел за стол Рубана. Огляделся. Стол как стол. Вроде бы никаких примет Рубана не осталось. Разве что темное пятнышко: наверное, положил когда-то сигарету, прожег. Никаких замет на столе… Только на столе? А в его, Василия, душе, Ирины, Клавы? В душе его друга-фронтовика? Все это глубокие зарубки. А он, да, он, Тищенко, что оставит после себя? Несколько домов? Кто их будет помнить… Хотя говорят, что каждый человек что-то да оставляет после себя. Миллионы миллионов прошли через эту землю. Начиная с тех, что были в шкурах… На полудиких конях… в домотканых сермягах. Даже их кости растворились в гумусе. Закроют когда-нибудь и Берковцы. Снесут памятники. А что, может, он доживет до того времени. А его память о Рубане переживет камень на могиле? Так все — друг за другом? И в этом смысл? Или каждый хочет остаться в памяти других? Для этого и живет?..

— Ирина, я пришел поговорить с тобой, — сказал и тут же забыл о Рубане. — Ты прости меня, что вот так… вдруг. Я обдумал все заранее, только не хотел тебя волновать. Да и знаю, что ты, как и я… Собираться нам недолго. Поедем в Веселое.

— Веселое? Не слышала.

— Понимаешь, устал я… Да и не то чтобы устал. Ну зачем, зачем мне эта борьба? Признаюсь, я давно мечтал отдаться чистой архитектуре, вырваться куда-то под высокое небо. Там пока что только песок, чистый, как золото. Только начинается строительство. Все заново: огромные окна, море света. Колоссально! — Он подогревал себя понемногу и действительно вдохновился. — Все молодое, чистое. И мы… А так бы никогда и не вырвались. Все было бы чего-то жаль. А чего? Разве этим живем на свете? Меня приглашают, видишь, надеются на меня. Я хочу создать такой город… какого еще не создавал никто. Мягкие линии. Легкие формы. Стекло… Широкие сходы к морю… — Он загорался все сильнее и сильнее; фантазировал, а она с болью смотрела на него. Сквозь страдание, муку, страх (ей казалось, что она вот-вот провалится в бездну) в ее сердце пробивались жалость и восхищение, восхищение вместе с грустью и доброй иронией. Да, и иронией, она стыдилась этого, впрочем, не впервые шевельнулось в ее сердце что-то похожее на чувство превосходства, на жалость к слепцу.

— Ну вот… как видишь, даже в несчастье мы находим счастье, — закончил он. Эти слова будто подменили ее.

Стояла бледная, словно заледенела, уголки губ опустились, лицо подурнело. Он не любил такое ее лицо, знал, что она всегда, что бы ни случилось, старалась при нем «держаться на высоте». (Сколько опошлили слов: они всплывают в памяти даже в самую неподходящую минуту.)

— Что с тобой? Тебе плохо? Не знал я, что ты такая карьеристка, — попробовал пошутить, но лицо ее скривилось, как от боли. — Может, квартиру жалко? Там дадут. Обещают. В первом же доме. Иринка, представь: Днепр и степь! Представь себе хоть на минуту. А Днепр широкий-широкий, — старался вызвать в ней восхищение. — Поверь, я уже все пережил. Для меня — лишь бы ты. А потом… Я не говорил тебе. Я выносил, взлелеял грандиозный проект. Не веришь? Это что-то, ну… прекрасное. Майдану я уже сказал. Майдан, понимаешь, он… он не сволочь. Ему трудно. Сила инерции. Семья. Годы. А мы… вещей, мебель дорогую, к счастью, не накопили. Да и квартира пусть пока остается за нами. Это твоя квартира, твоих родителей. Если хочешь, временно кого-нибудь пустим пожить. Что ты молчишь? Говорю же тебе: пусть все катится ко всем чертям! Нам еще с тобой жить да жить. Как еще заживем!

В его восторг, искренний и наивный, вкралась тревога. Он еще ничего не знал, не понимал, но Иринина бледность, ее молчание, ее безвольные, похожие на парализованные, движения (левой рукой она что-то искала на столе) испугали его.

Она тихо опустилась на стул. Хотела посмотреть ему в глаза — и не смогла. Наконец взглянула, и боль вонзилась в сердце.

— Я не поеду, Василий, — сказала она так тихо, что он еле расслышал.

— Почему? — выдохнул хрипло, еще не до конца осознавая сказанное ею.

— Я не поеду с тобой. — По ее щекам текли слезы. — Видишь, я плачу… Но это слезы радости. Горькой радости, — заговорила быстро-быстро. — Прости меня… Я виновата перед тобой. Я полюбила. — Она продолжала говорить тихо, а для него слова гремели, как гром. Они оглушили его, ослепили. Что-то доходило до сознания, но не все, мозг отказывался, противился понять правду. — Я знаю, этого простить нельзя. Но и не любить не могу. Я давно хотела тебе рассказать.

И вдруг в его голове словно что-то треснуло, будто разорвалась темная пелена, как при ослепительной вспышке молнии. Кругом все настоящее, только какое-то странное, вроде бы вырезанное, резко очерченное по контурам, обведенное по краям, скособоченное, все упадет, как только погаснет свет. Он смотрел на стол Ирши, и в один миг память сложила из мозаики воспоминаний целостную картину. Его поразила собственная слепота, глупость, его даже в жар бросило от своего недавнего неведения.

— Сергей не виноват. Он хотел уехать совсем. Бежать от меня… и от себя, — подалась вперед Ирина.

И это ее движение, этот страх за Иршу сказал ему больше, нежели слова. Он продолжал смотреть на Ирину, на белую стену за ней, память обрушивала на него новые и новые валы воспоминаний. Видел Ирину совсем по-иному — как приходила домой, как возвратилась из Кремянного, даже как нападала на Иршу, говоря, что его проект нисколько не лучше других, валявшихся в шкафах. Тогда она еще искала спасения, а он строил ей мост к Ирше. Где были его глаза, куда смотрел, почему не увидел? Что, бельма загородили белый свет? Он, случалось, шутил, говоря, что они с Ириной разойдутся, даже думал иногда, что такое не исключено: он старше ее, да и за что его, собственно, любить? Но все это говорилось не всерьез, было игрой, которая успокаивала, наоборот, внушала уверенность, а теперь вдруг обрела страшную реальность.

Был у него брат, с которым он изредка переписывался и которому в молодости помогал в учебе, были и еще дальние родственники, и в то же время не было никого. Только она, Ирина, один человек, которого он будто бы опекал, а на самом деле сам от нее набирался душевных сил, бодрости, рядом с ней чувствовал себя увереннее. Жалея, прижимал ее голову к груди, а в действительности припадал сам, как к живому источнику. Шел к ней и со спокойным и с встревоженным сердцем, шел и радостный и злой — все она принимала в свою душу, и тогда радость его удваивалась, а гнев исчезал.

А теперь все это рухнуло, и он стоит один среди развалин. Где взять силы, чтобы сделать хотя бы первый шаг?

И вдруг спохватился: «А если сюда кто-то войдет?» Он даже застонал от собственной глупости. Господи, да какое ему дело, какое это имеет значение? Пусть входят! Но все-таки что же ему делать? Как он раньше этого не замечал? В молодости был ослеплен Ириной, но все же, было дело, ревновал к одному знакомому художнику… Тот повадился бывать у них, и Ирина с ним кокетничала напропалую. Танцевала под радиолу (Тищенко не умел). И он чуть было не избил ее. Когда представлял себе их наедине (а представлял это ярко и страшно), то останавливалось сердце. А она дразнила, играла с огнем, ее забавляло мучить его. Это была жестокая услада. Продолжалась она долго, пока не поверил, не убедился, что она не может полюбить другого, а на измену без любви просто не способна.

Сейчас ничего подобного не было. Ни ревности, ни ярости, только опустошенность, которая раздавила его, сровняла с землей. Сердце словно разгерметизировалось, наполнившись непривычной болью и страхом.

Он долго сидел неподвижно. Собирался с силами и мыслями. Брел по еще не хоженному полю, и было оно безжизненным, мертвым, лишенным всякого смысла.

— Иринка… — тяжело начал он. — Я знаю… Но прошу еще раз взглянуть на все… Ну, немного не так, по-другому… Я сейчас ничего не понимаю. Не хочу сказать, что ты ошибаешься… Просто… Я готов ради тебя на все. Уедем… И все останется в прошлом. Мы сможем… продолжать жить. Я без тебя… не знаю, что я без тебя буду делать.

Лучше бы он злился, кричал, ругал ее, ей было бы легче. Но он принес в жертву все — даже мужскую гордость. Боль завладела ею, острие было тонкое, как раскаленное жало, его прикосновение вызывало слезы.

— Я думала много… Виновата только я одна, — и поперхнулась, с трудом проглотила комок, вставший в горле, — чуть было не сказала: «Ты еще найдешь свое счастье», — поняла, как это было бы глупо и жестоко, словно насмешка над ним и собой. За такое можно и ударить.

Оба не знали, о чем говорить. Ирина, наконец осмелившись, взглянула на Василия, и на ее глаза тут же навернулись слезы. На мгновение ей стало легче: все кончилось, все уже позади, она сказала правду.

Тищенко поднялся, опершись обеими руками о стол. Постоял с минуту, посмотрел на Ирину, но уже не видел ее. Пошел к дверям, Ирина осталась за зыбкой пеленой.

Вернулся в свой кабинет, сразу запер дверь на ключ: предстояло все обдумать. Нигде он не чувствовал себя так легко, как в этом кабинете. Нигде так хорошо не думалось. Здесь любая вещь связана с каким-то воспоминанием или открытием. Царапина на противоположной стене — будто запятая, она всегда затормаживала, удерживала от поспешных решений, а верхушки вяза за окном подгоняли мысль. Особенно он спешил сюда, когда что-то уже надумал, когда намечал новый план работы, находил новый поворот мысли. Здесь, в кабинете, и проверял свои замыслы. Не любил больших совещаний. Любил кипение, водоворот мнений; тут свободно, яростно спорили, сюда шли с еще не законченными догадками, чтобы или утвердиться в них, или отказаться ради нового поиска. Он предпочитал разговаривать на коротком расстоянии, любил убеждать, видя, как его доводы рождают отблеск согласия в глазах собеседника. Казалось, не было на свете проблемы, которую он не мог бы здесь распутать. И вот возникло такое, против чего он оказался бессильным.

А может, он все эти годы ошибался, обманывался? Сейчас, в самую страшную в его жизни минуту, не мог с уверенностью сказать, что весь путь, пройденный им, был правильным и безупречным. Не было ли самообмана? Чего хотел достичь? Что успел сделать? Во что верил? Во что продолжает верить? В извечный путь вперед и выше? Чей путь? Свой?.. Людей?.. Верит в то, что создал, в свои проекты? Но в них есть мысли и Вечирко, и Баса… И Ирши!..

Да и строить нужно было не так. Совсем не так! Иначе — просто, четко, красиво. Люди всю свою жизнь кого-то копируют — муравьев, пчел… самих себя. А есть на свете что-то совершенно неведомое человеку. Неподвластное даже фантазии. Чудо, которого просто пока еще не существует. Если бы люди его открыли, то смогли бы стать умными хозяевами мира, сумели бы целесообразно переделать его. Но мир живет, пульсирует, пылает, смеется над ними. Сжигает их и зарождает опять в своем чреве.

Он ошибался, как и другие. Все ошибаются. Он верил Ирине. Верил в любовь. А ее нет. Любовь — всегда иллюзия, мечта, вечно исчезающая и вечно живая. Ирина… кто бы мог подумать! И как он поедет один? Для кого будет работать, для кого строить?.. Для кого жить? Жить для кого-то «вообще» — невозможно. Трудно работать, если ты один. Но и по-своему легче, потому что тогда эта работа — для тебя самого. Своеобразный эгоизм, нужный и полезный. А творить для всех — это тоже прежде всего творить для себя. Без живого биения твоего сердца, без твоей горячей мысли нет красоты, все, что создано лишь холодным рассудком, в конечном итоге бессмысленно.

В институте все удивятся. Может, уже знают. Правда приходит в последнюю очередь к тому, кто обязан знать ее первым. Даже Клава сегодня намекнула, что виновата перед ним. В чем? Может, могла бы что-то сделать, как-то предотвратить злой рок? Уберечь Ирину от Ирши?.. (Почему-то больше не мог называть его Сергеем.) И в чем-то он ошибся сам. Господи, разве сейчас поймешь свой промах, разве можешь исправить его? И все-таки за что такое наказание, почему все несчастья сразу обрушились на его голову? И дома, и в институте. Какой-то миг — и от всей жизни остались только битые кирпичи и пыль. Почему? Ведь не греб под себя, не рвал другим горло. А выходит, жить надо только так… Выламывать из чужих зубов, вырывать из чужой печенки. Хапать все, что попадется под руку: деньги, мебель, вкусную еду… смазливых чужих жен. Они только на это и пригодны. Если бы тогда, на первом заседании, занял хотя бы нейтральную позицию по отношению к Ирше, того бы ветром сдуло из Киева. Но… он не мог ее занять, эту нейтральную позицию.

Мысли суматошно, бессильно, как крылья у подстреленной птицы, бились в голове. Одновременно он разбирал бумаги, рвал и выбрасывал ненужные, некоторые откладывал в папку для своего преемника. Набралось немало книг, подаренных и купленных, не знал, что делать с ними. Бумаги перебирал, убеждая себя, что сейчас это самое необходимое. Но сознание подсказывало, что и они не нужны, как не нужно все. Не нужно, потому что… потому что Ирина не поедет с ним. «Когда же у них все началось?» Дурак неотесанный, сам приводил к себе Иршу. Земляка отыскал! Земляки — они самые скрытные. Еще Шевченко писал о них. Мог же уничтожить его. Просто отдать на растерзание вечиркам, они бы разорвали его в клочья. Разорвали бы молодого талантливого архитектора! К чертям всех архитекторов! Есть друзья, родные… Есть он сам. А еще есть любимые. Любимые? Вот с любимыми у тебя, Василий, что-то не вышло… Да. И думать и сожалеть сейчас об этом бессмысленно…

Несколько раз звонил телефон, он не брал трубку, и звонки прекратились. А он с болью, страхом, надеждой ждал, что телефон зазвонит снова. Е щ е  ж д а л. Ждал невозможного.

Рабочий день окончился. Темнело. Василий Васильевич сидел, не включая свет. Хотя сердце болело от другого, он прощался и с кабинетом. Чувствовал, как отрывает от себя что-то родное. Уже не войдут сюда Огиенко, Клава, Ирша… Опять — Ирша! Все предметы в этот час приобрели другие очертания, размытые, притененные; все изменилось, как изменился и он сам. На шкафах отражался свет уличных фонарей, покачивались тени, словно там притаились причудливые, фантастические существа. В углу громоздились рулоны чертежей. «Их развернут уже без меня. С ними все ясно! Только вот романовский объект… В нем нет цельности… Нет цельности… Нужно обдумать. Сто двадцать архитектурных листов…» Однако и они, эти листы, отодвинулись далеко-далеко.

Закрыл ящики стола, вышел, притворив за собой дверь. Будто прикрыл крышкой гроб. Удивился такому сравнению. Глухо щелкнул в дверях ключ. «Как гвоздь вогнал. Все. Конец».

Да, это был конец. В эту минуту, быстротечную минуту жизни, утратившей смысл, осознал, что настоящая жизнь для него была адекватна любви и все, что он построил, — для Ирины. Вбирал ее в себя, в свою работу, все это становилось единым, нерасторжимым. Творческий идеал, ее восхищение и вера, их общая радость.

Теперь все это не имело значения. Утверждать себя вновь, бороться, достигать чего-то… зачем? Рядом торопились прохожие, большей частью женщины, с сумками, авоськами, возвращались из магазинов. При свете уличных фонарей стайка мальчишек гоняла по школьному двору мяч. За углом овощного магазина около автомата с пивом слонялись какие-то фигуры. Здесь толпились подозрительные, с серыми, рыхлыми лицами типы. Сходились по двое, по трое, считали мелочь, медяки. Были предприимчивы и сообразительны, но только в этом. Большей частью они толклись здесь уже спозаранку, когда продовольственные магазины закрыты и спиртных напитков еще не продают. Опохмеляются холодным пивом. Удивлялся, что так остро и четко воспринимает все. Даже подумал, что среди них, этого отребья, есть люди, не виновные в том, что оказались прикованными к прокаженному месту, вполне возможно, что их что-то в свое время выбило из колеи, возможно, им больше некуда податься. Дошли до края.

Когда подходил к дому, снова забилось сердце. Показалось, что светилось окно в ее комнате. Однако это был отблеск фонарей. Окна были темны и немы. Поднялся по скрипучим ступеням, длинным ключом, похожим на сельские, только у тех язычок длиннее, отпер дверь. Темень дохнула печалью и безнадежностью. Пустота высветила Иринин портрет на стене. Портрет слегка наклонился влево, висел так всегда: не по центру был вбит гвоздь. Поправлял портрет сотни раз, но тот вновь и вновь клонился на сторону. Странно, Ирина этого не замечала. А он не стал перебивать гвоздь, оставил, как было, и почти каждый день поправлял портрет. Как бы еще раз касался Ирины. Портрет написал сам. Единственный портрет, который рисовал всерьез. Он изобразил Ирину идущей по тропинке, она смотрит вниз, возле ног — ромашки, но Ирина не видит их, думает о своем. «Мы проходим мимо красоты, не замечая ее?» — спросила она тогда. Но он имел в виду другое: цветы только озарили ей душу и мысли. Мысли хорошие, но не о цветах.

Ему захотелось сорвать и растоптать этот портрет. Даже сделал шаг, но руки опустились безвольно. Беззвучный вопль сотряс его. Он ужаснулся, что так трудно, трагически переживает Иринину измену. Он уже произнес это слово — измена. (Именно это слово, колючее, тяжелое, прокатилось по сердцу, как камень. Он впервые понял его смысл до конца.)

Это была измена не только ему, мужу, но и их идеалам (ему казалось, что у них были общие идеалы), их целям. Ну, допустим, что цель она перекроила, перекрасила. Но идеалы! А может, идеалов и не было? Он навязывал ей их почти силой. Живи для добра! Ищи в доброте опору для себя. Это и есть цель жизни. Что-то подобное он внушал ей совсем недавно. И она соглашалась с ним. Соглашалась, а сама уже обманывала. Ирина обманывала! И смотрела на него чистыми глазами!

От одной этой мысли его проняла дрожь. И тут же он подумал, что не сможет остаться один в этой квартире. Он будет думать о ней. А она в это время… с Иршей. Уже навсегда. Она с ним, а ты иди, продолжай творить добро! Будь человеком, утверждайся среди людей и услаждайся этим. Своим величием и своим страданием. Развей, распыли себя в толпе и радуйся этому. Люди будут благодарны тебе.

Кто будет благодарен? Один человек, которому доверился, и тот не смог. Не смогла она. А разве его любовь не благодать, не святой дар судьбы?

«Жить — значит любить. Но я уже никогда не смогу полюбить. Я теперь вижу всюду только один обман. Всех, кто любит, ждет обман». Его терзало одиночество. Если бы было к кому пойти, излить боль и найти сочувствие! Такого человека нет на белом свете у тебя, Василий. Все те, кто обрадовался бы твоему приходу, молодые, здоровые, счастливые, они привыкли видеть в тебе учителя, генератора идей, с ними можно говорить о Корбюзье, Беретти, полете в космос, бессмертии. О бессмертии тела, а не духа, о научном поиске, а не о вечности великой и справедливой мысли, то есть о том бессмертии, за которое не нужно платить унижением и которое не умаляет силу духа. А он отплатил унижением даже за это свое короткое счастье, за то, что втянул в круг своих идей еще двоих, и те двое на этом круге нашли что-то иное, а может, и не нашли ничего, а только обрели друг друга, и теперь им начхать на твои хрупкие и холодные идеи. Им тепло без них.

Он уже давно шел по городу. Улицу продувал пронзительный ветер, но Василий Васильевич не чувствовал этого. С каким-то болезненным вниманием присматривался он к людям, будто видел их впервые. Его охватывал острый интерес: как они живут? Какие они? Возможно, ни один не похож на него. Человек — это что-то особенное, сокровенное, чего никогда не разгадаешь. Пусть даже маленький, пусть никчемный, но всегда сокровенный, всегда тайна. Земля переполнена, напичкана тайнами, как бомба взрывчаткой. Пласты земли переворачивает плуг, он переворачивает и ее тайны, и между ними, сквозь них прорастает рожь, хлеб. Об этом писал Хайям. И вместе с тем все так просто, так естественно. Пришел, если посчастливилось, отлюбил; еще из груди не вырвался первый крик, а уже судьбой предназначено, где проложит свой след первая морщинка. Большое, главное — где-то там, за горизонтом, за фиолетовой кромкой, куда сегодня опустилось солнце. Он видел, как оно садилось. Пряталось во мглу, в седой космос. Все растворяется там…

«Что они делают в эту минуту? Смеются надо мной? Оплакивают меня? Но ведь это же подло, мерзко. И то и другое. Они не виноваты…» Но разве ему было бы легче, если бы они оба пришли к нему и стали плакать и просить прощения?

Василий Васильевич не знал, что его привело на привокзальную площадь, а потом в ресторан. Может, какая-то подсознательная мысль: кто-то ему рассказывал, что в вечерние часы, а также тогда, когда не хотят, чтобы тебя видели, идут в ресторан на вокзале. Он сюда никогда не ходил. В ресторане было безлюдно, горели боковые светильники, под одним из них чирикал воробей. Залетел сюда и потерял грань между днем и ночью.

Подошла молодая, красивая, уставшая официантка, молча остановилась около его столика. Неожиданно подумал, что предложи он ей после окончания дежурства пойти с ним, наверное, пошла бы. Даже подумал, что ему сейчас это легко сделать. Если бы только могло спасти.

Достал бумажник: удивился, что денег мало. Поискал еще, ощупал все карманы — привык, что у него всегда были свободные деньги, он их, в сущности, не тратил. Купит что-нибудь из еды, какие-нибудь сладости Ирине («Любит сладкое…»), иногда цветы. Цветы начал покупать недавно и почувствовал от этого большое удовольствие. Видел, что она радуется несколько преувеличенно, но все равно ей нравилось это «мещанское», как считал когда-то, проявление внимания, это его «расточительство». Однако в последнее время…

— Что вы хотите?

— Немного закуски и… побольше водки. Сколько выйдет.

— На одного выйдет многовато.

— Ничего. Справимся.

Она посмотрела на него внимательно, взяла деньги и ушла. Принесла, кроме водки, две порции масла, жирной буженины, огурцов. Наверное, не хотела, чтобы он напился. Видела, не алкоголик. Но масло и буженина так и остались на тарелке нетронутыми. От первого фужера (налил в фужер) в голове затуманилось, будто померкли люстры, и голоса отодвинулись, слившись в общий гул. Однако затуманилось не приятно (он напивался раза три в жизни и помнил, что поначалу было хорошо, а на второй день все делалось отвратительным), а как-то болезненно, ему будто что-то сдавило голову, он даже взглянул вверх — потолок был далеким-далеким. Его привлекала и волновала бесконечность, бесконечность во всем. На ум приходили какие-то каламбуры, большей частью горькие. Он вроде бы и не осуждал Ирину, но мысль оборачивалась так, что он не находил жене оправдания. Ему казалось, что он судит трезво, трезвее, чем когда-либо. Конечно, Ирина свободна в своем выборе. Любовь всегда свободна. Если она настоящая. Любить тайно, обманывая другого человека, аморально. Но тот, кто изменяет, знает, что причиняет боль другому человеку, и потому страдает. Страдание искупает вину.

Выходит, можно потерять себя… И страдать? Конечно, легче переложить свои страдания на другого человека. Себе — радость, другому — страдание. Вот и весь расклад и вся честность. И что им его боль, его осуждение! Они стоят над ним, потому что они счастливы. Это опять оправдание всего. Они счастливы, он несчастлив. И тут уж ничего не поделаешь. Бессильно все на свете. Я не смогу простить им их счастья и буду помнить об этом всю жизнь. Помнить их двойную измену. Мне осталось только мучиться и испепелять их своей злобой. Другого не дано. Сколько раз я говорил Ирине: если ты кого-то полюбишь, я не встану на твоем пути. Она даже не заметила, стою ли я на ее дороге.

И опять: вот бы сейчас… заявиться к ним. И сказать…

Он вошел к ним грозный и сильный, а остановился… маленьким и жалким. Это было самым страшным — увидеть себя маленьким и жалким, еще к тому же и смешным.

Тищенко облокотился на стол, сквозь туман пробивалась мелодия: «Гуцульское танго» — излюбленная песня студенческой молодости. Он оглянулся, оркестр не играл. Туман сгущался, все плыло перед глазами то в одну, то в другую сторону. Чувствовал себя центром этого движения (центр где-то в голове), и когда захотел остановиться, то невольно поплыл вокруг себя, остановиться не удавалось. Он сознавал, что пьян и что напился из-за того, что ушла Ирина, и стало ему так тошно, захотелось куда-то спрятаться от всех и от всего, но куда? Сразу вспомнил квартиру, пустую, как погреб, темные окна и в ту же минуту решил домой не возвращаться. Мелькнула мысль — не возвращаться никуда, но она была нечеткой и непонятной ему самому. В душу проникла странная опустошенность, все отдалилось, все показалось ненужным, и он сам увидел со стороны собственную ненужность. Был случайным здесь, среди пассажиров, спешивших куда-то, на перекрестке людских дорог, ведущих к счастью или к горю. Или никуда не ведущих? То есть ведущих к одному концу, одной точке. Мысль развивалась сама собой, двигалась куда-то, а с ней двигался и он сам. Она опередила его и показала ему будущее: завтра будет еще горше, еще страшнее, нужно пережить отлучение от прежней жизни, переезд, врастание в новый мир. Но именно это врастание лишено смысла. Он будет каждой своей клеточкой чувствовать муку, будет участвовать в жизненном марафоне, не зная, зачем это делает. И какая разница, через десять или через двадцать лет достигнет черной точки. Еще вчера это имело значение, если бы с ним что-то случилось, захворал ли неизлечимо, то и тогда страдал бы незаметно, чтобы не причинять боль другому человеку. А теперь… теперь зачем? Конечно, это от него не зависит, он будет брести и дальше по предначертанной тропе до старости, до плачевной, одинокой старости, склероза и подагры. Ощущение бессмысленности жизни поразило его. Поразило больше всего тем, что прежде было невозможным, именно невозможным для него. Конец — один для всех, для всех людей, вот что страшнее всего на свете. Никому нет спасения, даже любовь не спасет никого, потому что она имеет свой конец, и она  с м е р т н а. Если бы даже человек стал бессмертным, любовь все равно не может длиться вечно, потому что смертное счастье не может существовать в бессмертном сердце.

Он словно опускался куда-то, проваливался все глубже и глубже и не боялся этого, только было очень тоскливо и чего-то жаль.

С ощущением, что нашел, открыл для себя что-то великое, важное, Василий Васильевич вышел на перроне Он с чувством превосходства усмехнулся над пассажирами, толпившимися в вестибюле (ведь они ничего не знают), хотя и старался спрятать это превосходство за сосредоточенностью и строгостью, даже делал вид, что куда-то едет, ждет поезда.

На перроне было пустынно, только двое пассажиров — мужчина и женщина с чемоданами — перебежали колею да немного в стороне, ближе к багажному отделению, приютилась парочка — солдат и девушка. Наверное, прощались. Василий Васильевич улыбнулся и парочке: «Они тоже ничего не знают». Но зачем он вышел на перрон? Что ему здесь делать? Поедет он завтра… Нет, пожалуй, и завтра не успеет (ох, как же болит голова). Завтра еще много работы, всяких формальностей… На формальности наплевать. И наплевать на все. Это «все» ничего не стоит. Все — ничто, прах, тлен. Еще двое переходят колею — железнодорожники в черных спецовках. И он может перейти тут и выйти к трамваю. Нет, ему в другую сторону, куда идут и идут составы… И останавливаются в тупике.

«Граждане пассажиры, — прозвучал над его головой хриплый женский голос, — будьте осторожны, по первому пути идет товарный состав».

Только теперь заметил, что стоит на краю платформы. Чуть-чуть наклонился вперед, освещенная бледным желтоватым светом колея изогнулась дугой. В конце ее качнулся белый огонь, он фантастически быстро приближался. В уши ударило тупое басовитое гудение, засвистело, запело где-то внизу, под ногами — может, это билось о каменный выступ эхо. Огромный белый глаз летел прямо на него, он уже чувствовал свист ветра, чувствовал, как что-то огромное, беспощадное, жарко дышащее накатывается на него, втягивая и как бы подминая под себя… «Раньше или позже…» И покосившийся портрет Ирины на стене. Сила, завладевшая его мыслями полтора часа назад, не отпускала, властно держала в когтях, клонила все ниже и ниже…

И в эту минуту кто-то дернул его за полу пиджака.

— Слушай, браток, ты оглох, что ли?

Он оглянулся и сначала никого не увидел. Но за полу его продолжали держать, и он опустил взгляд. Возле его ног сидел инвалид на низкой тележке. Запрокинутое вверх небритое лицо, просящие нахальные глаза, бушлат и полосатая тельняшка. Он ему показался чем-то похожим на Рубана. И, может, именно этим привлек внимание.

— Ты уже, вижу, заправился, а у меня в горле и росинки не было, пересохло. Подкинул бы.

Длинный товарный состав грохотал, постукивал колесами на стыках, летел мимо Тищенко. Летели платформы с укрытыми брезентом тракторами, летели черные промасленные цистерны. Может, состав шел в Веселое или на какую-нибудь другую стройку.

Василий Васильевич вспомнил, что денег нет, но, подчиняясь голосу инвалида, полез в карман. И сразу нащупал бумажку. Вынул, посмотрел.

— На, бери.

— Спасибо, кореш. — Инвалид сунул деньги себе под тельняшку. — А ты топай домой, иначе попадешь на глаза мильтону. Они тут строгие.

Заскрипели колесики, инвалид поехал к будочке в конце перрона. Там горел свет. Василий Васильевич еще раз оглянулся на него и снова подумал о Рубане. Его качнуло. Перевел взгляд на колею: красные огоньки состава, удаляясь, мелькали уже около моста. Исчезли, мелькнули еще раз и пропали навсегда. Холодный ветер будто разбудил Тищенко.

«Неужели это было со мной?» — подумал он.

Василий Васильевич был трезв.

Он вышел на конечной остановке трамвая в полночь. Фонари над прудом не горели, и он шел почти в полной темноте. Ветер стих, небо было чистое, высокое, бесконечное, звезды холодные, колючие и до того равнодушные, что щемило сердце. Мерцал, словно посыпанный солью, за многие века напорошенной из чумацких возов, Чумацкий Шлях, а месяц висел над деревьями, как объеденный до кожуры ломоть желтой дыни. В его памяти скрипели чумацкие арбы, жевали жвачку волы, шли по неоглядной степи, и он ступал рядом с ними с кожаным кисетом на груди, в котором лежал ярлык на проезд, и за плечом висело ружье. Изгибался, как спина хищной лисицы, ковыль, и овсяница волнами стлалась к горизонту, где чуть заметно брезжили сквозь марево три высоких кургана. Кружили над головой подорлики, и сурок посвистывал в густой траве. Медный, начищенный куяльницким песком казан горел на возу, как еще одно солнце, и пел на последней подводе ленивый казак Чип. И не было у Василька никого в целом мире, только степь, и еще подорлики, да волы, и казан на возу, — и так ему было тогда хорошо, так славно и легко на сердце, Чип пел, его ждала жена (говорили — вертихвостка и потаскуха), а Василя не ждал никто, его дом был тут, под высоким небом. Ему виделся в долине овраг, там он распряжет волов, нарежет сушняка для костра…

Василий Васильевич моргнул, словно прогоняя видение. Он стоял под вербой у пруда. Поразился тому, что пригрезилось такое. Может, представилось, потому что думал о степи и чувствовал себя одиноким и потерянным на вечной дороге жизни.

«Как близок человек, — вдруг мелькнуло в голове, — к двум крайностям. Он всегда между ними — между страданием, адом в сердце и вечной тишиной, между лихим буйством и тихим ветром, ласкающим траву на смертном холме. Как бессмысленно спешить к этому холму. И это случилось со мной?.. Кто же тогда я? Что за человек? Случилось потому, что жил только Ириной, ее любовью? Своей любовью к ней? А не было ли это ошибкой — жить только любовью к другому человеку?»

Этого не знал, на это не мог ответить. Тогда был счастлив. Значит, счастье — минуты, которые прожил в любви?

И в этот момент подумал, что, кроме этого, еще жил чем-то, и жил реально — возводил в мечтах солнечные дома, рисовал красивые перспективы, и это было интересно и, возможно, будет интересно и впредь. А кто он? Человек, который так и не определился в жизни. Но разве все находят свое предназначение? Да, может, эта его одержимость, увлеченность, это отсутствие «постоянного своего образа», который необходимо поддерживать всю жизнь в интересах собственной персоны, и есть его предназначение? Собственно, сейчас это тоже не имело бы для него цены, если бы не понимал, что надо начинать жить сначала и что в дальнейшем необходимо удержать себя от ошибок, которые совершал прежде.

В этом не был уверен. Есть люди, которые, совершая ошибки, не повторяют их, есть люди, которые ошибаются редко, а есть такие, у кого вся жизнь — блуждание в потемках, но они искренни, а зачастую даже красивы.

Он знал наверняка только одно: такой ошибки больше не повторит.

На ступеньках крыльца лежала мертвая ласточка. Под крышей их дома было несколько ласточкиных гнезд. Может, она выпала из гнезда? Почему она здесь? И именно теперь? А может, раньше он бы ее просто не заметил, переступил бы, и все. Нет, заметил бы…

Над крыльцом горела лампочка, а под ней маячила одинокая фигура. Кто-то ждал его (кого же еще?). Уже через несколько шагов узнал Данилу, брата. Не обрадовался ему, но и не почувствовал досаду, что тот явился. Данила, брат, был неудачником. И работящий и сообразительный, а везение не шло ему в руки. Перед самой войной умерла жена, остался с маленькой Веркой на руках. В начале войны попал в плен, из плена бежал, работал в санитарном эшелоне. Потом приехал в Киев, поступил в электромеханический техникум, женился опять, начали строиться в Корчеватом — дом снесло полой водой, и тогда они уехали в Донбасс. Не повезло и там — сгорели по его вине какие-то электромоторы, потом его согнул радикулит, пришлось бросить шахту, остался без больших заработков, устроился на шахтном дворе. Переписывались они редко, а виделись и того реже. Брат вроде бы чурался его, и Василий Васильевич знал почему. Еще когда Данила учился в техникуме, а потом начал строиться, Василий помогал ему. Как-то умудрялся экономить, хотя тоже жил на стипендию, но в конце месяца обязательно совал Даниле в карман небольшую сумму. Мизерная помощь, но она выручала Данилу. И потом, когда Данила стал работать, Василий долгое время переводил ему деньги в Донбасс. Данила скупо благодарил и вскоре написал, чтобы не присылал больше, дескать, стал на ноги. Стал нетвердо, как догадывался Василий Васильевич. Всю дальнейшую жизнь Данила мечтал вернуть брату долг. Мучился, что не может сделать этого, грезил: вот случись у младшего брата какая-нибудь нужда, а он, Данила, имеет свободные деньги и спасает его от беды. Но достаток не приходил к нему, мечта так и не сбылась. И он досадовал на себя и стыдился перед братом.

Василий Васильевич тоже писал ему очень редко, не чувствовал настоящей братской любви, не тянуло повидаться. Да и о чем им говорить? Дороги их разбежались, интересы тоже разошлись. Но он знал: если бы что с ним случилось, брат отдал бы ему все. Может, это была и не потребность сердца, а другая, более высокая потребность — рода, семьи. Закон, который стоял над ними. Возможно, этот закон передался с кровью, от отца с матерью; у них в семье не знали нежности, но крепко знали обязанности. Отец помогал сестрам, в войну сестры помогали братьям.

Даже при слабом свете Василий Васильевич разглядел, что брат постарел. Пожали друг другу руки, поднялись по ступеням.

— Боялся, что не дождусь. Подумал, может, на курорт уехали.

— Ирина в командировке, а я засиделся в компании.

— Холостякуешь!

Василий Васильевич на шутку не отозвался.

Когда зажег свет, разглядел брата лучше. Они были очень похожи, только у Данилы больше от отца — разлапистые, крышей, брови, широко посаженные глаза, большая родинка над левой бровью. Василий Васильевич немало перенял от матери, особенно в характере, — такой же горячий, несдержанный. А брат молчун. Он и сейчас молча топал большущими ботинками по комнате («Сбрось ботинки, там же спят уже»), словно не знал, куда приткнуться. Сели на кухне, Василий Васильевич достал из холодильника сало, огурцы, магазинные котлеты. Бутылку Данила принес с собой. Тост знал лишь один: «Будем». Наверное, собирался повторить его много раз, но Василий Васильевич посидел несколько минут и сказал:

— Ты прости, очень устал. И пить не могу. Перебрал, такое со мной случается редко. Поговорим завтра.

Его и вправду охватила страшная усталость. Еле-еле заставил себя собрать этот незатейливый ужин и постелить постель для Данилы.

— Повыключаешь свет. Ну, брательник, до завтра, — заставил себя улыбнуться. Надеялся, что заснет в тот же миг, но голова была тяжелой, мысли толклись в ней трудные. Комната раскачивалась, мозг заполнил липкий туман, тянул в черную пропасть. Разум еще не выносил оценок собственным поступкам, только сигнализировал о чем-то жутком, оставшемся позади, хотя и не совсем…

В распахнутое окно, будто черная река, вплывала ночь, она, как плотное одеяло, покрывала все, реальными оставались только запахи и глухой шум автомобилей на далеком шоссе. Эта река и унесла его в сон.

Проснулся поздно от какого-то бряцанья. «Ирина стирает». И в тот же миг пронзило сердце. Потом память выхватила белый глаз паровоза, перрон, безногого инвалида на колесиках и два красных огонька удаляющегося поезда. Черные полосы пронеслись где-то в глубине сознания, и тут же вспыхнул яркий белый свет. Василий Васильевич не обрадовался, но ему показалось, что он словно вынырнул из бездны, куда его втягивала черная сила. Он знал, что эту бездну ему еще предстоит осмыслить, что это будет трудно, но пока решил не оглядываться.

Быстрым движением сбросил одеяло. В голове затрещало, показалось, она раскололась на части. Через силу поднялся с кровати. Данила колдовал с плоскогубцами и отверткой над розеткой в кухне. Он уже успел отремонтировать остальные розетки и краны. Краны в их квартире подтекали везде. Василий Васильевич ремонтировал их сам, но кое-как, наспех: подложит шайбочку, перевернет резиновую прокладку, в крайнем случае купит вентиль и заменит старый.

Долго плескался под душем. Сварил макароны, поджарил яичницу с салом, заварил крепкий чай. Данила налил рюмки.

— Выпей, полегчает.

Василий Васильевич через силу, с отвращением выпил. И вправду на какое-то время полегчало.

После долгого молчания Данила заговорил:

— Прости меня, но как-то вы живете не так, не по-нашему. Конечно, оба ученые…

— Почему не по-вашему? — спросил Василий Васильевич.

— А так, жена по командировкам… Может, оттого и детей у вас нет?

— Чушь городишь.

— Почему же чушь? Рубашки вон сам замочил.

Ирина посматривала с портрета иронически. Ее родители в широкой дубовой рамке — с сочувствием. Снова обожгло сердце. Но уже немного не так, как вчера. Там зарождалась и какая-то гордость, какая-то холодность и твердость. И даже что-то похожее на мстительное удовлетворение. Конечно, до мести он не унизится. А вчера хотелось унизиться. Хотелось прийти к ним и разорвать им сердце своим горем, оставить по себе воспоминание-беду. Ух, как мерзко!

В этих страданиях по-иному, по-новому узнавал себя. Самопознание было горьким, но и спасало.

— Вернулась бы и постирала. Зачем сам-то? Не мужское дело, — осудил Данила.

— Ну, у нас равноправие… А ты зачем приехал?

— На «Большевик» за агрегатом. Нас тут шестеро. Я сегодня и уеду. Мы его уже отгрузили.

Данила рассказывал об агрегате, а Василий Васильевич думал свое. Думал трудно, но на этот раз правильно. Неожиданно для себя всюду быстро и точно расставил точки. Вымыл тарелки, пошел в кабинет, взял из ящика письменного стола сберегательную книжку.

— Одевайся, пойдем со мной, — сказал в приказной форме.

Они подошли к дому, где на первом этаже размещалась сберегательная касса, и он указал брату на лавочку в скверике.

— Посиди немного. Помечтай. — И улыбнулся почти ехидно, знал, что брат и слова-то такого не помнит. Данила и впрямь посмотрел на него оторопело.

Василий вернулся быстро и подал Даниле синенькую бумагу.

— Что это такое? — вертел тот в пальцах жесткий листок, никогда такого не видел.

— Аккредитив. Собирали… Одним словом, нам они не понадобятся. Только ты это… — поднял предостерегающе палец. — Не подумай чего-нибудь такого… Говорю же — не нужны. Моя часть. Иринину я оставил. Не спрашивай ничего. Не хочу. Я сегодня уезжаю. Напишу, когда устроюсь. Верке с мужем у вас не жизнь…

— Откуда знаешь?

— Твоя писала… Построите кооператив. Здесь денег хватит.

— Мы… Я сам…

— Не ври. Тебе еще тянуться да тянуться. Да и твоя не даст для неродной.

— Василий!..

— Давай, братец, кончим этот разговор. Не был я у Веры на свадьбе, это мой свадебный подарок.

Данила захлопал короткими ресницами, в уголках глаз засверкали слезы.

— Весь век я у тебя в долгу… Ты не думал, что этак могу и возненавидеть тебя?

— Тьфу, дурной! — плюнул Василий Васильевич, хотя и понимал, что Данила таким образом хочет скрыть свое смущение.

— Василий, — Данила все еще не прятал аккредитив, хотя было видно, уже принял его вопреки своей воле, горько и горячо рад ему, — что у вас случилось?

— Ничего… Нашел такую, что будет стирать подштанники. Будь здоров. Я на такси.

И пошел — грузный, уверенный, спокойный. Он словно поднялся над чем-то — над самим собой прежде всего, будто отбросил все прежнее и не собирался к нему возвращаться.

Василий Васильевич сидел в номере один. Читал детектив, а потом незаметно стал фантазировать на бумаге. Вот уже месяц ломал голову над новым проектом. Может, выдохся уже? Но что-то успокаивало: найдет решение. Рановато еще выдыхаться. Так было почти всегда. Внимательно изучал технические задания, читал материалы. Он и сейчас значительную часть времени проводил в библиотеке. Читал. Ходил и думал. Но только о деталях. Он будто сдерживался, не разрешал себе сразу сесть за лист ватмана. Замысел зрел сам собой — из сотен деталей, из особенностей местности. Так и шел с обеих сторон. Развивал какое-нибудь звено, оно подключало к себе соседние… И уже приходил в движение весь барабан. Начинало что-то вызревать. Но он и тогда не спешил. Да, вдохновение — это чудо, но оно часто и подводит. Работать надо тогда, когда хочется. Хочется работать — это ему понятно. Но он не изменял своему правилу не поддаваться экстазу — когда поддавался, были успехи, но бывали и провалы, — а потому нужно взнуздать чувство. Поверить его разумом.

В номере было тихо и одиноко. За последнее время он привык к одиночеству. Поначалу оно угнетало его: ведь всегда любил шум, гомон, людской водоворот. Он уже знал, что страшнее всего — сосредоточиться на какой-то одной, тяжкой мысли. Скажем, мысли о смерти. Даже не о конкретной собственной смерти, а о неизбежности конца человеческого существования. Или начать прислушиваться к болезни. Теперь он не поддавался этим мыслям. Если некуда было деваться вечером, начинал фантазировать, размышлять об архитектонике неба, леса или моря. Вчера сосед по купе, тоже архитектор, с которым ехали сюда, в Харьков, на совещание, поинтересовался:

— Я видел, вы сегодня рисовали. Какую-то фантазию, что-то в стиле…

— Раннего палеолита. Не смейтесь, я серьезно. Ведь архитектура, если задуматься, возникла с первых шалашей, пещер, а могла возникнуть и другая… Даже в нашей ежедневной практике случается порой необъяснимое. Иногда в проекте все на месте, каждый штришок, все выверено и соответствует техническому заданию, а проект никудышный. Бывает, наоборот, все функционально, но вместе с тем так неожиданно, непривычно — память ничего подобного не может поставить рядом. Это новый шаг. Я часто об этом думаю в последнее время…

Лучше всего ему думалось дома, в комнате на шестом этаже. А здесь, в гостинице, тишина, как в подводной лодке, которая легла на дно. Такое ощущение, будто кто-то тебя подстерегает. Может, он сам себя подстерегает? Мысль караулит мысль. Василий Васильевич посмотрел на ручные часы, лежавшие на столике, поднялся. Надо поужинать, через полчаса закроют буфет. Надел пиджак, из бокового кармашка достал расческу, волосы как непролазная дереза, только припорошенная снегом. Да, дереза зимой. А лицо потемнело, может, от южного загара, а может, от морщин, их поприбавилось. Он не любил смотреть на себя в зеркало, даже когда брился.

В буфете, длинной, узкой, комнате, тоже пусто. Есть не хотелось, он равнодушна рассматривал витрину, где стояли тарелки с грубо нарезанными огурцами, кусками сыра и крутыми (ел утром), прямо-таки синими яйцами. «И зачем они их так переваривают?»

Взял стакан сметаны, коржик, чай. Скользнул взглядом на столик слева, посмотрел дальше… И сразу оборвалось сердце, и стакан с чаем опасно заплясал на блюдечке. У стены за столиком сидел Ирша. Он поднял глаза и тоже растерялся: понял, отводить взгляд поздно, уже неудобно делать вид, что не заметил Тищенко, и от этого растерялся еще больше. И тогда поднялся.

Василий Васильевич поставил на стол сметану и чай. Ирша уже овладел собой, стоял свободно, но руку подать не решался.

— Такая неожиданность… приятная, — сказал он.

— Действительно, неожиданность, — подал руку Василий Васильевич. — Тоже на совещание? Что-то я сегодня тебя не видел.

— Забегался по делам. — На мгновение умолк, но, видимо, боясь молчания, продолжил: — Хотел пойти в ресторан, но там — дым коромыслом… Вы вчера приехали, в каком номере остановились?

— В сорок шестом.

Молчание все-таки упало, и оба принялись за еду. Ирша — деланно-сосредоточенно, Тищенко — нехотя. Он уже не отводил глаз, рассматривал своего земляка. Годы не обошли стороной и Сергея… Он пополнел, возле глаз — сетка морщинок. А волосы все такие же мягкие, текучие, появилась седина, но немного, еще незаметна. Впрочем, откуда ей взяться! Тридцать шесть или тридцать семь лет… По всему видно, уже не Дуня. С этим словом вспомнился Рубан, а с ним Ирина. Теперь, наверное, Ирша не краснеет. Выглядит человеком уверенным в себе, или, как любят говорить женщины, мужественным. Василий Васильевич удивился, что думает о нем без злобы. Почему? Такая мягкая душа? Так все перетирает в порошок время? Ведь сколько раз в Веселом просыпался и лежал, уставившись взглядом в желтый плафон под потолком. Сколько раз воображение рисовало жестокие, сладкие сердцу картины: вот он поймал Иршу на какой-то гражданской подлости и громит его, уничтожает, стирает в порошок. Или вот лежит он, Тищенко, и умирает, а они оба сидят рядом и плачут… Но так думал редко. Душа жаждала мести. Не в первые дни, а потом, когда пришло настоящее одиночество, когда вечерами за окном завывал ветер и холодная крупа с ожесточением секла по оконному стеклу, когда у людей Новый год, именины, новоселье… Горячо, страстно ждал Иршиного провала. Жадно вчитывался в сообщения газет. Сам себя ненавидел за это, укорял, «воспитывал», но ничего поделать с собой не мог. С годами картины те померкли, отдалились. И вот — злобы нет. Только тяжесть, будто там, в сердце, кровь запеклась в комок, и сквозь эту тяжесть процеживается что-то похожее на стыд: ведь все-таки рогоносец, ведь побежденный. Да еще и так… внезапно.

— Вы все там, в Веселом? — нарушил молчание Ирша. — Собирался приехать, посмотреть ваш город. Столько о нем пишут. Но… все мы… задерганы, в суете, в бегах. Текучка, план. А для искусства, для творчества — это ох как губительно. Нашу жизнь разъедает ржавчина обыденного, и мы не успеваем понять главное.

— А что, по-твоему, главное? — отхлебнул из стакана Тищенко. Сейчас он чувствовал себя спокойным.

— Я и сам точно не знаю… Хотя помню ваши наставления… Ну, что строить надо для будущего, что по нашим домам будут судить о нас, о нашем внутреннем мире. — Сергей вытер губы салфеткой, скомкал ее. — Основное… это завершенность во всем, хотя я и не знаю точно, что это такое. — Он усмехнулся: — Не составил своей философии.

— Завершенность? Выстроить дом, как шелкопряд кокон, и жить в нем?.. Но и шелкопряд прогрызает свой кокон и вылетает, чтобы испить нектара.

— Во-от. Испить нектара — и потом сразу умереть.

— Он еще успевает опылить цветок. А из него вырастет семя, а из семени — новый цветок.

— Но он-то вылетает, чтобы полакомиться нектаром. А напился… Уже и летать не для чего. То же самое и с нами. Вот-вот наедимся… Конечно, мы не мотыльки. Поэтому человек и жаждет завершенности. Понять себя и мир. Постичь высшую цель. Моральную, философскую и эстетическую сердцевину… На которой должно держаться все. И прежде всего — духовная жизнь. И искусство. И семья.

— А сказал — не составил своей философии. Тут целая система. Куда Сковороде или Спинозе, — пошутил Тищенко и смутился. Ему показалось: Ирша говорит правильные вещи. И отчего они, его слова, должны расходиться с его истинными идеалами, откуда он, Тищенко, взял? Только потому, что тот отбил у него жену? Может, она и ушла, поверив в Сергея, в те идеалы, которым он собирался служить и служит. Однако что-то в Василии Васильевиче не соглашалось с этой мыслью, им начали овладевать злость, раздражение, он с трудом сдерживался. Не понравилось ему, что Ирша начал излагать свои мысли вот так, с ходу, словно рисуясь: смотри, мол, какой я мудрый. Но что другое он мог ему сказать? О чем им говорить? О, им есть о чем поговорить, и как хотелось бы Василию Васильевичу расспросить его как постороннего человека, и пусть Ирша расскажет как посторонний человек.

— Пойдемте ко мне в помер, посидим, поговорим, — неуверенно, без энтузиазма предложил Ирша. — У меня есть бутылка токая…

— Тогда уж лучше ко мне. А токай есть в буфете.

Он взял бутылку вина, и они пошли в номер Тищенко. Номер маленький: постель, столик, два стула, кушетка. Василий Васильевич сел на стул, на спинке которого висела пижама, другой, свободный, пододвинул Ирше.

Бывший учитель и ученик, друзья, соперники. Кто они теперь? Враги? Кто знает! Но дружбы между ними быть не может. Василий Васильевич не исключал возможности встречи, наоборот, удивлялся, что не встретились ни разу, ведь работали в одной области. Прокручивая мысленно подобную встречу не один раз. Но в действительности все оказалось иначе. Просто, буднично и, посмотреть со стороны, даже глупо. Ну, зачем потащил Иршу к себе в номер? Да, ему захотелось спросить. Захотелось посмотреть ему в глаза… Прочитать в них, счастлив ли он. Конечно, разве можно быть несчастным рядом с Ириной? Ради нее пошел на все… А как бы поступил на его месте он, Тищенко? Этого не знал и угадать не мог.

— Вот стаканы. А пробка… У меня есть штопор в ноже. Так вот, твои служебные успехи мне известны. А как вообще? Здоровье как? Я помню, у тебя было не все в порядке с сердцем.

— Стабилизировалось. — И спросил поспешно: — А как вы?

— Ничего. Старею. Все — как и у других в моем возрасте. Печенка, склероз. Записываю на бумажку, чтобы не забыть почистить на ночь зубы. Понемногу работаю. Все с нуля, город молодой. А с нуля всегда интересно. Ты знаешь, какой средний возраст жителей нашего города? Двадцать семь лет. Это только я… так сказать, порчу статистику. Да еще несколько таких. Много детей. Недавно спроектировал Дворец бракосочетаний. — Он улыбнулся. — Что тебе наши масштабы! — Он замолчал, было видно, что думает о другом. Его продолжал мучить вопрос, который хотел задать сразу, как вошли в номер, да так и не задал. — Боже мой, как летят годы! Только с возрастом замечаешь. Когда-то я сам летел, а годы стояли. Помню свой первый проект. А ты свой помнишь? А, да… — Он все время натыкался на что-то. — Значит, говоришь, все в порядке. Сердце стабилизировалось… Это хорошо. В семье тоже все здоровы? — Задал вопрос так, между прочим, а сам напрягся, чуть не раздавил в руке стакан, Сергей ответил кратко и почти бездумно:

— Да.

— Дети есть?

— Дочурка. Четвертый год. Такая забавная. — Ирша улыбнулся умиленно, но и иронически, словно просил быть снисходительным к его отцовской сентиментальности. — И умненькая: как-то пришел, а от меня немного попахивает спиртным. Иногда приходится… Знаете, как у нас… Тонны кирпича без бутылки не выбьешь. Малышка поцеловала и говорит: «Ты, папа, алкомоник».

— Потому что сама пьет молоко! А может, от антимонии? Это Иринино слово. — Он настороженно замер, даже заболело под сердцем. — Как она?

Ирша переменился в лице, покраснел, как когда-то в былые годы, до самого кончика носа. В глазах застыло тяжелое напряжение.

— Я не понимаю, почему вы спросили о ней? Мою жену зовут Ниной.

— Вы расстались с Ириной? — Тищенко уже не мог скрыть своего волнения.

— Вы или разыгрываете меня, или… Ведь знаете же, что мы не поженились.

— Не знаю, — еще не постигая смысла только что услышанного, сказал Василий Васильевич. — Но, прости, как — не поженились? Она мне все рассказала.

Теперь растерялся Ирша.

— Вы сами знаете… жизнь временами делает сложные зигзаги. Мы… ну, хоть это и банально, ошибались. Оба. Конечно, я перед вами… Василий Васильевич, вот крест святой, какими только слезами не оплакивал свою вину. Давно хотел просить у вас прощения, тысячу раз хотел… но знал, что его нет. Я и сейчас не прошу. Вот допью стакан и пойду. И все же нет… Я должен повиниться перед вами. Простите меня или нет…

Василий Васильевич уловил в голосе Ирши актерские нотки и поставил на стол стакан. Что это было актерство, он уже не сомневался, И нечто неуловимое мелькнуло в выражении лица Ирши, обозначилась одна черточка. Этот изгиб левой брови, эти широко распахнутые глаза, и в них искорки… Как же они запомнились ему! Какие же они знакомые… еще с тех дней. Это был жест — жест открытости, откровенности, выработанный давно и рассчитанный на таких простаков, как он. «Видите, я наивный, я ничего не понимаю, судите сами…»

— Знаете, молодость. Это так сложно. Я хотел рассказать вам все… Это началось незаметно… Да вы знаете… Я боялся травмировать вас…

Василий Васильевич поднялся и снова сел. Ирша смотрел в стакан, но каждой клеткой тела чувствовал своего собеседника. Был готов ко всему.

— При чем тут я? — сказал Василий Васильевич. — Я… это совсем другая тема. И мы ее касаться не будем. Поверь мне, не будем. Но Ирина!

— Она перевелась в другой институт.

— Да, вынуждена была перевестись… Не могу поверить. Не представляю. — Василий Васильевич так разволновался, что на лбу выступил пот. — Ведь это для нее… Она жила тобой. У нее тогда были такие глаза!.. Мученицы. Как же она… Послушай, неужели ты не знал, какая она? Как же ты мог, как мог не жениться на ней?! — закричал Василий Васильевич.

Ирша посмотрел на него с изумлением, и Василий Васильевич прочел его взгляд и поспешил разъяснить свои слова, хотя и продолжал клокотать гневом.

— Ну… пусть ты так поступил со мной. Фактически предал. Вот, говорят, чувства, любовь — они сильнее всего, они не знают преград. Хотя и это бессмыслица. Во имя другого человека… можно пожертвовать… Все писатели сошлись на этом. Им подобное нужно для сюжета, чтобы оправдать своих героев. Именем любви дозволено все!.. Даже убить. Видишь, ограбить банк не разрешается, а убить, предать… Еще и слезы выжмут. Ну, со мной — пусть… А потом… Потом ты предал и ее, саму любовь. Во имя карьеры… Значит, ступени. Ух… — Он сжал кулаки. — Мы с Ириной были ступени. Две ступеньки. Ты по ним взошел, вытер ноги о наши души. Ну… пусть о мою. Но об ее, Иринину!

Ирша поднялся, его подбородок дрожал.

— Вы забываетесь! — Его голос звенел на высокой ноте.

Тищенко тоже поднялся, загородил ему дорогу. Он будто бы и не задерживал Иршу, но тому, чтобы пройти, пришлось бы оттолкнуть Василия Васильевича. В глазах Тищенко были ирония и гнев.

— Можешь меня достать со своей должности? — Он взял в руки тяжелую мраморную пепельницу, Ирша следил за ней взглядом. Тищенко усмехнулся саркастически и с грохотом поставил ее на стол. — Такие, как ты, способны на все. О, этот шарик под ногами вертится для вас, и оборачивается он, чтобы повернуть вас против солнца… А я… каким же я был дураком… Конечно, женитьба на Ирине могла подпортить тебе карьеру. Ничего не скажешь, достиг. Только я не верю, что ты счастлив. Вот не верю. — Он наморщил лоб, будто старался проникнуть в мысли Ирши, понять его. — Карьера честная — от людей уважение. Достиг умением, талантом. А ты… шагал по душам. — Ему вновь обожгло сердце. — Да как же!.. Как ты мог? Ты же видел, какая она! Как ребенок. Женщин и птиц…

Ирша не знал, что ему делать. Отпихнуть Тищенко и выйти в коридор? А если выбежит следом и поднимет крик? С него станет. Но и слушать все это… Ведь может и ударить.

Но у Василия Васильевича вдруг обмякли плечи, злость в глазах погасла, руки упали вдоль тела. Он отступил в сторону, сел на коротенькую кушетку.

— Сядь, — сказал.

Ирша хотел присесть на краешек стула — не решился.

— Я не сочувствия у тебя прошу… Но если бы ты знал, сколько принес горя. Ты не можешь не знать, ты человек тонкий… Шкура у тебя из хрома… Не юфтевая. Не знаю, спал ли ты спокойно все эти годы. Не поверю, если скажешь, что был спокоен. Тогда почему? А, не было выхода? Но ведь мы служим искусству, людям… Строим для них. Мне жаль тебя. Я знаю, о чем ты думаешь. Пусть покипит старый дурак. Был примитивом, примитивом и остался.

— Я… так не думаю, — выдавил Ирша хриплым голосом. — Все… не так, как вы говорите. Теперь я ничего не смогу объяснить… — Он не отважился сказать «прощайте» или «до свидания», пятился в коридор, но его вновь остановил голос Тищенко:

— Подожди еще минуту… Скажи мне искренне, хотя бы раз искренне. Ты любил ее? — Ирша молчал, Василий Васильевич продолжил задумчиво: — Нет, ты не скажешь правды.

И вдруг Ирша словно проснулся.

— Любил. Ну, может, не так… Потому что не знаю… — Он спохватился, чуть было не сказал, что вообще не знает, что такое настоящая любовь. — Я понимал, она ваша жена. И, может, именно это…

— Ну, ладно. Спасибо и на том. Хоть что-то от искренности.

Дверь закрылась без стука.

— Искал карьеры и наслаждения. Не любви, а наслаждения.

Почувствовал, что говорит в пустоту, и оглянулся. Что-то будто оборвалось в нем, и что-то осталось незавершенным. Сказал не то, что требовалось, и не так, как требовалось. Столько лет носил в сердце эту встречу, как странник сухие дрова на случай грозы, а они истлели без огня. Может, лучше, если бы ударил…

Вдруг вскочил с кушетки. Мысль, которую так напряженно искал, сверкнула в голове. Ведь он же и в самом деле дурак! Почему не расспросил об Ирине? Как она? Вышла замуж или живет одна? Уехала? Нет, не уехала, Ирша сказал, что перевелась в другой институт. Почему не написала ему?

Конечно, она не могла написать. Как напишешь после всего, что ей пришлось перенести? И он не решился… не отважился написать кому-нибудь, Клаве, Огиенко, спросить. Как-то видел на совете Майдана, но говорили две-три минуты и то о деле. Ему просто в голову не приходило, что Ирша и Ирина не вместе.

Тищенко ходил по номеру и не мог успокоиться. Что-то мучило его, какое-то неясное, тревожное решение блуждало под сердцем, он уже почти знал его, но боялся впустить в себя. Принялся стелить постель, но понял, что не сумеет ждать. Просто не хватит терпения. Опять зашагал по номеру, как подраненная птица, брошенная стаей на пустынном берегу. Его охватывал ужас от одной мысли о потерянных годах, терзался, укоряя себя в недогадливости, непрозорливости. Наконец позвонил дежурной и спросил телефон Ирши. Сначала не узнал его голос.

— Сергей… Игнатьевич? — переспросил еще раз. Торопясь, чтобы тот не положил трубку, сказал: — Я хочу спросить у вас… Просто мне нужно знать… об Ирине.

В трубке долго молчали, и тот же незнакомый голос сказал:

— Я мало знаю… Сейчас зайду.

К великому удивлению Тищенко, Ирша был пьян. Как почти все, кто пьет редко, он был хмур и не вполне понимал свое состояние, однако в глазах промелькнула решительность.

— Вот вы говорили, что не верите, будто я счастлив, — сказал он, тяжело опускаясь на кушетку. — Вы угадали… Или, может, знали? — Его губы искривила усмешка. — Так вот: вы угадали. Я не знаю, что такое покой… Боюсь, что меня кто-то сковырнет, кто-то обойдет… Добьется большего. Нет, нет, я понимаю и не стремлюсь туда, — ткнул пальцем в потолок. — Я имею в виду — в своих границах. Но разве я не заслужил, скажите? А-а, молчите. Я вижу, сколько дураков вокруг…

— Разве они мера? — перебил его Тищенко.

— А кто мера, вы? — Он пьяно засмеялся. — Не обижайтесь, я смеюсь не над вами… Так вот, ваша правда — счастья нет. Даже на моем насесте, до которого допрыгнул. Теперь такие требования… и нужно, нужно в точку… Впрочем, не в этом дело. — Он рванул ворот рубашки (был без галстука), пуговица отлетела, лежала на полу, мозолила глаза, он не поднял. Тищенко был немного оглушен, но молчал, ему даже была интересна эта, пусть пьяная, исповедь Ирши. — Вы счастливый человек…

— Я счастливый? — удивился и даже обиделся Тищенко.

— Счастливы своим характером и тем, что не знаете людей. Мне сказал Вечирко после того заседания, когда я… когда меня хотели утопить, а вы спасали. Больше других топил он… Так вот, он сказал: «Ты думаешь, я тебя теперь возненавижу? Возможно. Но готов и уважать и любить, потому что ты победил, ты оказался хитрее, а значит, мудрее меня. Я тебя стану бояться и уважать». И боится и служит. Вернее человека у меня нет. А вас он не уважал, потому что не боялся.

— Вы держите Вечирко при себе?

— А чего же?.. Как взглянуть, с какой точки зрения: враг у тебя на глазах — это полврага.

— Ну, скажу я тебе, наука… Как превзошел ее? Где? Откуда все это в тебе? Ты пойми, — продолжал Тищенко, — все мы для чего-то рождаемся. И ты тоже. Для чего-то хорошего. Верил… Мальчишкой в шестнадцать лет… Принесешь в мир много доброго. Для всех. Что будешь… и великим и справедливым.

— Вы еще не знаете всего, — выпрямился и словно вырос Ирша. Сказал в порыве откровенности — было видно по глазам, блеснувшей где-то на самом их донышке, как лужица в большую жару на дне пересохшего болота: — После того заседания Бас требовал, чтобы я выступил против вас. Я сказал, что вы мне сделали много добра. А он: «То — личное, а это — гражданское». Я пошел к Огиенко за советом…

— И Огиенко?

— Сказал: «Пожалейте Иуду! Он тоже страдает». — Ирша перевел дух, налил из недопитой бутылки вина, жадно выпил. — Вы удивлены моими признаниями. А я… Мне все не хватало… Все время хотелось кому-то рассказать, исповедаться. Я никогда не имел друга. Всю жизнь — замок на душе. И только в замочную скважину смотрю на собственную душу. Я ни-ко-му не верю. Насмотрелся. На глазах слезы, а врут — прямо уши вянут. Еще и верят себе в эту минуту… — Он замолчал, смотрел в темное окно, что-то вспоминал. — Два года после института тянул лямку честно. Ну, как-то заступился на собрании за одного… пошел против течения. И сразу — четыре анонимки. Думаете, таких мало? Думаете, откуда это? В самих людях, в крови их, — уже пьяно и одновременно заговорщически — ему, по всей видимости, казалось, что он делает открытие, — выдохнул в лицо Василию Васильевичу. — Человек захватил себе все. Вырвал у равных себе, с таким же правом рожденных на земле, и захватил. Землю. Небо. Воду. А теперь еще хочет и космос. А для чего — не знает. Потому что сам на ней, на земле, — в ней, а не над ней. Хватает все и не чувствует ответственности. Вы этого не видите?

— Скажите, вас уволили с занимаемой должности? — вдруг спросил Василий Васильевич.

Ирша посмотрел на него подозрительно, прищуривая глаза.

— С чего вы взяли? Работаю честно… Шесть благодарностей от министра. Ставят в пример. — Ирша черканул по воздуху рукой, как ножом. — Однако никому нельзя верить…

— Жене тоже?

— Да вы что, провидец или досье на меня имеете? — уже и вправду со страхом спросил Ирша.

— Догадался. За все на свете надо платить.

— Ерунда, — пьяно усмехнулся Ирша. — Если бы все платили, то половина людей ходила бы без штанов. Просто одному везет, другому…

— Не хочу тебя обижать, но… ты меня в один ряд с собой не ставь. — Василий Васильевич был спокоен, словно нашел утраченное равновесие. Знал, что завтра или, возможно, даже сегодня, выйдя из номера, Ирша возненавидит его. Именно за то, что раскрылся, распахнулся. А не раскрыться он не мог. Ему хотелось хоть немного оправдаться, небось все эти годы помнил о нем. Конечно, знал, что не найдет у Тищенко сочувствия, но уж очень это было соблазнительно — сбросить груз совести, груз поступков, хоть и понимал, что сбросить такое нельзя. А может, захотел поплакаться в жилетку: высокое положение обязывает, его надо подкреплять делами. А о новых проектах Ирши что-то не слышно. Живет старым багажом. Топчется на месте. Почему? Выдохся, оскудел душой?

Как не походил этот человек на того Дуню, которого Тищенко знал когда-то! Василий Васильевич подумал, что и эта его юношеская способность внезапно краснеть играла двойную роль, была своего рода мимикрией, защитной окраской. Никакие высокие слова, думал Тищенко, не могут служить благу других, если сам человек не прокладывает путей к истине и счастью. Нельзя призывать к бескорыстию, а самому хапать. И так во всем. В политике, в науке, в любви.

— О чем вы думаете? — спросил Ирша.

— О чем мне думать? — пожал плечами Тищенко. — О том, что старею, болячек стало много. О том, как буду помирать.

— Видите, вы тоже сказали неправду! — торжествуя, изрек Ирша и засмеялся.

— Возможно, — согласился Василий Васильевич. — И вместе с тем не совсем так. Человек в моем возрасте думает об этом постоянно. Даже когда ему кажется, что он не думает. А особенно, когда он одинок. Если же конкретно, в эту минуту… Я когда-то хотел видеть в тебе не только талантливого архитектора, земляка, а и свое творение, ученика, который пошел бы дальше меня, чтобы гордиться под старость…

— Может, ищете свою вину?

— А что ты думаешь, возможно, и так. Хотя не знаю. Я действительно ничего не знаю. Я только хочу… Позвал тебя, чтобы еще раз спросить об Ирине.

Ирша поморщился.

— Я вам все рассказал. Мне сейчас трудно оценить свои чувства к Ирине Александровне. Мне тогда с ней было очень хорошо. — Он покраснел, сверкнул глазами. — В том смысле, что… любил, конечно, — тряхнул чубом, и волосы рассыпались, словно растеклись волнами. — Как женщину, жену своего начальника… в дорогих туфлях, дорогой юбке… дорогой ночной рубашке. Я же был пролетарий. Как остроумную, блистательную жену главного инженера. Я тогда в этом самому себе не признавался, но было действительно так. А мысль… прагматическая… не знаю… — Он склонил и вновь поднял голову. — Гнал эту мысль, а она… Она… была, и не было ее. Видите — запутался. Потому что искренне.

— Ирина вышла замуж? Где она сейчас живет?

— Там же, где и прежде. А замуж… — Он наморщил лоб. — Не знаю. Два года назад… да, была не замужем. Может, и вышла. Вы знаете, как у меня сложилось потом?

— Не знаю. И знать не хочу, — сухо сказал Василий Васильевич. — Пойду-ка я лучше на улицу, на воздух.

Ирша поднялся. Его лицо было бледным, глаза усталыми.

— И все-таки хочу сказать, что я фактически не жил. И все время страдал.

— Это тебе сейчас кажется. А страдание — это и есть жизнь, — буркнул Василий Васильевич, надевая пиджак. — Страдание страданию рознь. Хороши бы мы были, если бы наши худые дела доставляли нам еще и удовольствие.

Ирша не заметил, когда ушел Тищенко. Только что был, и уже нет. Это его не удивило, не обрадовало и не смутило. В бутылке оставалось еще немного вина, налил в стакан, выпил. Все, что было позади, показалось легким, словно выдуманным, хотя он и понимал: хмель пройдет и все станет на прежние места. Склонил голову, перед глазами поплыл тяжелый туман, сквозь него ни с того ни с сего донесся марш Мендельсона. Ирша испуганно заморгал: туман развеялся в одно мгновение. Теперь ему показалось особенно важным додумать все до конца, наконец-то додумать. Но все перепуталось, что было и чего не было. Прошлое приходило к нему часто вместе с каким-нибудь словом, взглядом, запахом — о, запах памяти, он очень цепкий! — но Ирша его тут же отбрасывал прочь. С годами память оживала все реже и реже. Потому что, уверял себя, и не было ничего. Мало ли как складывается в жизни. Ему нечего стыдиться (мог бы вот так гордо ходить в какой-нибудь Бородянке всю жизнь и носить пиджак по моде пятидесятых годов). Все окупается на этом вселенском торге.

Мелькнула, ударила мгновенно другая мысль: для чего было все? Еще одна ступенька, еще одна. Какая разница? Все равно кончится ничем… Нет, еще далеко не все кончилось. Нужно только напомнить о себе своевременно… Еще не кончилось…

Василий Васильевич долго стоял возле своего бывшего дома, стараясь унять, утишить волнение. Вербы над прудом выросли. Выросли и постарели. А как же — деревья тоже стареют. Берега пруда оделись в бетон. А дом такой же, как был. Эркер, две колонны… Кто-то и его проектировал. Чей-то был маленький творческий успех. Того человека давно нет… Вот так же когда-нибудь придут и к его творениям. Уже приходят… Рядочек лип они сажали с Ириной. Там, под грушей, он спал летом еще тогда, когда вернулся с войны и поселился у Ирининых родителей. В дупле жили совы, и в сумерках совята учились летать по саду. Смешно трепыхая крыльями, перелетали с дерева на дерево. Ирина спрашивала, не жутко ли ему: совы наводили на нее панический ужас. А он смеялся, они так интересно, по-кошачьи мяукали ночью. Да и что могло испугать его после фронта, после госпиталя?

В окнах горел свет. На левом подоконнике стояло лимонное деревце. Как-то к ним забежала соседская девочка Катя, она сосала ломтик лимона, одно зернышко упало, и она ткнула его в горшок, с землей, куда Ирина собиралась посадить олеандр. Собиралась и собиралась (обещала дать отросток одна знакомая), а зернышко тем временем проросло. Сколько раз нежный росток погибал! Он любил воду, и стоило не полить два-три дня, как листочки начинали свертываться, а стебелек немощно клонился. На нем было только четыре листка. Потом два упали. Через год появились еще четыре. На лимон часто нападала цветочная тля. Тищенко осторожно промывал листья ватой, смоченной в настоянной на махорке воде. Он словно загадал себе (загадал и в самом деле, хотя и не до конца серьезно, вроде бы боялся чего-то): если деревце вырастет, у них в семье все будет хорошо. Он не был суеверным, а тут загадал… Деревце выросло… Оно уже большое.

И опять горькая волна прошла по сердцу. Где-то внизу, около пруда, послышались шаги, он поднялся по ступеням. Звонок другой, прежде была белая кнопка, а теперь темный квадратик. «Бим-бом». Сердце заколотилось и замерло. Ирина открыла дверь, как и раньше, не спрашивая, кто звонит. Ей всегда казалось смешным, что их могут ограбить или напасть на них. Почему и за что? Врагов у них нет…

— Ой! — сказала Ирина и отшатнулась.

— Не ожидала? Непрошеный гость… Добрый вечер.

— Проходи… Не ждала. Ну что же ты стоишь? Это же твой дом, — сказала первое, что пришло в голову, он понял, что это от волнения.

Тищенко вошел в столовую. Стоял возле дверей, а в виски ударяли тяжелые молоты, впрочем, он их не слышал. Больше всего боялся сделать, сказать что-нибудь не так, — не хотел выглядеть великодушным спасителем, но и жалким показаться не хотел. Не замечал, что впился глазами в Ирину. Подурнела? Постарела? Таких мыслей не было. И не замечал морщинок возле глаз, пергаментной бледности лица. Для него она была прежней. Пытался что-то прочесть в ее глазах — и не мог. Она сжала губы, невольно положила руку на грудь. Увидела сразу, что годы взяли свое, голова сплошь седая. Мужчины держатся до какой-то черты, а потом их обжигает, словно дерево инеем. Только некоторые, как дубы-нелини, и зимой не теряют листвы.

И тут же поняла, что она только таким и представляла его, грустно улыбающимся, со слегка склоненной к правому плечу головой. Что-то близко-близко коснулось сердца, и оно, отозвавшись, заныло.

— Садись. Ты с дороги?

— С дороги.

На душе у него было щемяще-грустно, тоскливо, тревожно. Прислушайся — и услышишь гул, словно в морской раковине, дотронься — и оборвется тонкая нить, связывающая прошлое, настоящее и неведомое будущее. Оглядывал комнату, узнавал вещи, будто добрых знакомых, с которыми был когда-то в хорошей, сердечной дружбе. Мебель потемнела, обветшала, но в комнате стало чище, аккуратней, а может, даже уютней. Знакомые книжные шкафы, больше половины книг его. Он взял с собой только специальные. Протянул руку, наобум достал одну. Это был «Дон Кихот». Когда-то самая любимая его книга. Зачитывалась ею и Ирина. Она вообще выбирала книги о людях странных, смешных, непрактичных, будто бы любовалась ими, любила их и в жизни, подолгу разговаривала, тогда как он почему-то стыдился и обходил их. Василий Васильевич повертел в руках книгу, с сомнением покачал головой и поставил ее на место.

Попалась на глаза похожая на книгу толстая зеленая папка. Он удивился, что оставил ее здесь, но особого желания раскрыть не почувствовал. Там на плотных листах были его фантастические рисунки. Пирамиды и конусы. Проекты дома-города. Теперь таких проектов много, они вызваны теснотой на земле. Он же имел в виду другое. Думал об особом общении людей, о том, чтобы никто не имел никаких преимуществ, все общее для всех, одинаковые магазины, удобные сады, бассейны — как в селе, где все на виду, где твоего ребенка каждый может остановить на улице и спросить, чей ты сын, куда идешь. Среди нескольких старых картин увидел на стене «Весть» Чюрлёниса и разволновался. Что-то в ней вечное, тревожное, такое, что могло бы быть, а не сбылось, а если и сбылось бы, то не на благо. И вместе с тем — ожидание, человек не может не ждать, у него впереди неизвестность, но и весть, ею он и живет. И как все лаконично и выразительно: гора в тумане и огромные крылья — птица несет весть. Она сама — весть. И вся наша жизнь — весть для кого-то. Добрая или горестная. Подошел к часам, ногтем, как бывало, загнал кукушку в дупло. Часы не шли.

— Давно остановились? — спросил Тищенко.

— Сразу, тогда еще. Я не решилась отдать их в ремонт.

— А здесь все как прежде. Я сюда возвращался часто. Памятью. — Он уже немного освоился.

— Мы всю жизнь возвращаемся в свое прошлое.

— Потому что это и есть самое настоящее. Память идет по следу. И опять…

— Нет. След и остается следом.

Он нервно прошелся из угла в угол комнаты.

— Не знаю… Мне кажется… Ты осталась той же.

Она опять грустно улыбнулась, и ему будто инеем обсыпало сердце.

— Наконец ты научился говорить комплименты. На самом деле я… к сожалению, не та.

Он прислушивался к ее словам, чувствовал в них будто бы движение навстречу, но и настороженность. Он понимал: обходные маневры не нужны, — и все же не знал, как объяснить, ради чего приехал. Что-то звучало грустное, но и радость разливалась в груди, уже хотя бы потому, что Ирина помнит о нем, что она одна, что он видит ее. Как просто и непринужденно все происходит в молодости: один взгляд, шутка, касание руки, и уже все сказано, все понятно. А сейчас они замораживают воспоминаниями самих себя, все дальше отодвигаясь друг от друга. Версты воспоминаний, которые мешают…

— Позавчера вечером я встретил в Харькове в гостинице Иршу, — сказал решительно. — Все эти годы я думал, что ты его жена.

Ирина вздрогнула, удивленно скосила на него глаза.

— Почему ты не написала мне? — встрепенулся он и сразу понял, что сказал глупость. Что она могла написать? «Приезжай, у меня с Иршей все расстроилось»?

Вероятно, и она подумала о том же, потому что не ответила. Решительным, знакомым жестом отбросила волосы.

— Не нужно об этом.

Вспоминать Ирине было не трудно, а неприятно: когда они с Иршей расходились, не было ни сцен ревности, ни слез, ничего. Только какая-то окаменелость души… Он не приходил к ней, конспирировался сильнее, чем при Тищенко. С этого и началось ее окаменение. А закончилось?.. Они бродили по-над Днепром. Стояла ранняя весна — цвели вербы… Может, он пришел попрощаться. Не попрощаться, а сказать, что больше не придет… Говорил нескладно, пробормотал, что судьба послала им большое счастье. Ему и ей… И как-то так вышло, как-то так построил фразу, что его собственное счастье выпало, а ее осталось. «Это такое ниспослание… для женщины особенно…» И она остановилась и выделила эту фразу, повторила четко, без сопровождающих слов: «Мне невероятно повезло». Он покраснел до самых ушей («Дуня покраснела до кончика носа», — сказал бы Рубан) и, вероятно, запомнил это навсегда. Потом, встречаясь случайно с ней, «осчастливленной», каждый раз вспыхивал «до кончика носа». Возможно, это была его единственная плата за все.

— Не нужно больше о нем… Я помнила твои слова: за все надо платить. Я тогда не понимала. Он платит тяжко.

Тищенко посмотрел на нее настороженно, ему показалось, что она сказала это с сочувствием. Но в тот же миг успокоился.

— Ты не думай, — сказала Ирина поспешно, — это меня почти не волнует. То, что я потеряла, потеряла давно. Я потому потянулась к Ирше, что поверила в него. Он хотел взойти на вершину, красивую вершину. Взойти, опередив или столкнув с тропы других. — Она все-таки разволновалась, растревожилась, минувшее прошло сквозь сердце стрелой. — Это я теперь такая умная. Хотел красоту взять силой. А по какому праву? Кто сказал, что она только для него? А тогда… я видела в нем необыкновенного человека. Нового. Ты прости… Вы, те, что вернулись с войны, были для нас, по крайней мере для меня, словно бы в ореоле. С вами прошлое. А здесь будущее. Новый человек. Умный, тонкий. Сейчас именно век таких людей. В двадцать лет им уже открывается мир, законы природы. Но не законы души… В собственной душе… В своей душе нет веры… в людей, в красоту. Вера только в себя. Ты понимаешь… — Ирина тряхнула головой, будто прогоняя надоевшие воспоминания. — Как редко встречаются люди добрые, сочувствующие. А именно на них и держится мир… Я это поняла потом. Впрочем, давай поговорим о другом.

Но Василий Васильевич шел напрямик.

— Ты живешь одна?

— Нет. С сыном.

— От… него?

Ирина наклонила голову.

— А где он?

— У соседей, он сейчас прибежит. Гуляет с подружкой. Помнишь соседку нашу?

Посмотрела на будильник за дверцами буфета (чтобы по утрам громко не звенел) — и в глазах вспыхнула тревога. И что-то радостное, светлое, как солнечный зайчик, мелькнуло и погасло. В великую реку жизни, куда меж чистых потоков вливаются и ручьи из болот, в великую реку жизни ворвался еще один родничок, близкий, дорогой.

Теперь она жила тревогами о сыне. Может, еще и оттого, что рос болезненным, впечатлительным, засыпал лишь тогда, когда она ложилась рядом. Это было настоящей бедой, ведь нужно было и постирать и сварить что-то на завтра. Даже после того, как он засыпал, не могла выйти из комнаты — сразу просыпался и начинал плакать. Тревоги начались с первых месяцев, а может, еще раньше, — когда носила его под сердцем и не могла уснуть, сидела у окна и ждала, как спасения от одиночества, машину на улице или случайного прохожего. И незнакомых людей Игорек дичился. Посмотрит на кого-нибудь — и начинает плакать, и уже не успокоить его ничем. Подумала о том, как он встретит Тищенко, и разволновалась. Ей хотелось, чтобы он понравился мальчику. Но может и испугаться. Тищенко такой крупный, и голова вся в густой седине. А глаза… глаза добрые. И губы будто у большого ребенка.

— Расскажи, как ты живешь?

— Живу. Строю, — сказал нехотя. — Зарабатываю на хлеб. Ботинки шить не умею, косу тоже не могу отбить. Вот и леплю… Пока есть спрос на товар. Ну… на мой пока еще есть. Понимаешь, там город особенный. Ты на планах даже не видела? Море-водохранилище охватывает его полукольцом. Вот я и запроектировал, чтобы по всему полукольцу были сходы к морю. А от них улицы, обсаженные тополями. Если посмотришь из центра, кажется, будто лучи летят к морю. Ощущение такое, что тебя ничто не останавливает… К тому же в городе все новое. Молодые деревья. Малые дети. Колоссально! Понимаешь, — он заметил, что увлекся, и сник, и понял, что, как всегда, рассказал не так, как надо и как было на самом деле. Потому что на самом деле… На самом деле были трудные дни. Начинал все с нуля. Носил в сердце обиду, горечь, душу разъедала ржавчина воспоминаний, считал жизнь конченой. Правда, были сладкие минуты труда. Такие сладкие, что лучше не знал. Он тогда противостоял не только Майдану, Ирше, Вечирко, но и словно бы всему свету (хотя знал, что свету на него наплевать, тот и не помнит о нем), и боролся с ними, и творил, творил. В городе его уважают, это правда. Он работал как одержимый, и его, можно сказать, носили на руках. И никто не догадывался о его душевной ране, и даже было немало женщин, которые… Но он и всех женщин зачислил в лагерь противника. Он прожил тяжкие годы (одинокие вечера, когда тоска хватает за сердце, утренние часы бессонницы, и белое пламя потолка, и сигареты, и боль под левой лопаткой), но и по-сумасшедшему, по-молодому напряженные. Он не создал шедевров, подобных Парфенону, но построил много жилых домов, культурных учреждений, и других нужных людям зданий. Кто ж он такой? Посредственность? Редкий талант? Нет, редкий талант — это что-то не то… В его жизни очень многое зависело от случайностей. Мог поступить в другой вуз… могли остановить неудачи… Нет, неудачи не смогли бы его остановить. Впрочем, если откровенно: он достиг многого, а мог не сделать ничего. Случилось так, что совершил самое заметное в минуту окрыленности и отчаяния. Конечно, если бы жил для себя, то есть для нее, не был бы ослеплен работой, то, наверное, не потерял бы ее и не сидел бы сейчас с опущенными руками. Все эти годы думал не о себе, а о других. О крышах для многих влюбленных, о свете для них.

Видно, иначе и не мог прожить. Такой уж у него замес.

От отца с матерью, от школы, от всего того, что по зернышку откладывалось в сердце и что мы называем Отечеством. Здесь все верно. Это тоже счастье. Вот только с Ириной не сложилось.

— Кто-то мне сказал: тебя и там прозвали Кампанеллой.

Он улыбнулся.

— Называют. Такое совпадение… Мне предложили разработать проект солнечного дома. — Он снова задумался. — Когда мне вручали первую награду, сказали, чтобы подготовился к выступлению. Я написал… на десяти страницах. А вышел… скомкал эти листки и заплакал. Заплакал — и все. Ты понимаешь? Это не сентиментальность. Это была моя лучшая речь. У меня и сейчас где-то вот тут, — показал на грудь, — слезы. И я не стыжусь. Я понимаю, как много потеряно. Того не вернуть. Но и выстрадано… Я хочу о себе… Страдания обязательно окупятся радостью. До конца я это понял сейчас, по дороге к тебе. Я прошу… поедем со мной. Подожди, — остановил ее. — Мне трудно высказать все. Я не скажу, что и у меня в душе только радуга. Что там не перегорело. Но и не перержавели все опоры. Вот приехал к тебе и почувствовал, что мы сможем быть счастливы.

Она тоже смотрела с волнением, но глаза ее были печальны. Они не были похожи на глаза прежней Ирины, только он не замечал этого. Прежнюю наивность испил опыт, она словно прислушивалась к себе, старалась что-то сдвинуть — и не могла. Горькая мудрость лежала в уголках ее красивого, чуткого рта, выдавала такую же горькую мудрость души.

— Ты живешь минутой, Василий. И эта минута счастливая. Великодушная и счастливая. Великодушной она может быть долго… Возможно, и до конца… А счастливой… Время нельзя зачеркнуть, сжечь… забыть. Моему сыну скоро исполнится семь.

— Он станет моим сыном. Я никогда не напомню, ни одним жестом, ни одним словом… Я понимаю. Я смогу!

— Вот видишь, ты хочешь возвеличиться этим.

— Я полюблю! — почти крикнул он. — Неужели я такой плохой?

— Ты хороший. Ты очень хороший, — сказала она проникновенно. — Лучше тебя я никого не знала… Но… ты просто не знаешь, как я изменилась. Не можешь понять. А я — тебе объяснить. Я совсем не та. Ты жил, ты знал другого человека. И это, к сожалению, правда. Что-то тут… Видишь, как холодно я объясняю. Как бы тебе… У нас не будет счастья. Оно тоже стареет или изнашивается. Опять не то. Я все время буду думать… буду думать… что ты терпишь, страдаешь. Подожди, подожди… Но в том-то и дело, что твое великодушие, твои порывы я восприму как насилие. Мы всегда чиним над собой насилие, оттого и страдаем, но иначе мы не были бы людьми. Впрочем, я сама… Горечь, оставшаяся от Сергея, отравила все. Она просочилась в саму жизнь, в сердце. В память… Я так верила ему. Проклятие памяти… Это очень страшно. Я не смогу сжечь в душе, что там осело. Я буду все время помнить свою вину.

— Ее не было. Ошиблось твое сердце, — сказал он почти растерянно.

— Вот именно. И это единственная ошибка, которую нельзя исправить.

— Однако же ты ждала меня! — вдруг закричал он, крикнул отчаянно, потому что не был уверен в этом до конца.

— Ждала. Мне так хотелось просто… посмотреть на тебя. Трудно жить, если не можешь кому-нибудь поверять свои мысли, свою душу. Представлять, что хоть кто-то смотрит на тебя. Ты не смейся.

— Я не смеюсь.

— Я стала… самостоятельной. Недоверчивой, но самостоятельной. Меня сейчас нелегко обидеть. И все равно… Когда вспоминаю наши первые годы… К сожалению, то время повториться не может.

— Это же глупость, — обиделся Тищенко. — Ты думаешь, о чем говоришь? Ты еще молодая женщина. Тебе жить!

— А с чего ты взял, что я не живу? Живу. И не так уж плохо.

— Разве это жизнь? Ты совсем одна.

— Ты опять ошибаешься. Я жила… не помню, кто сказал: даже в страданиях есть свое наслаждение. А у меня были не только страдания. И у тебя тоже… Прости… Вон сколько ты понастроил. Это же такое счастье. Это же жизнь. Просто очень много прошло времени. Как пишут медики, изменения стали необратимыми. Если бы мы снова сошлись, ты бы в этом убедился. Это… как родиться второй раз. Ну как бы тебе… Сейчас бы я через Днепр не поплыла. А ты поплыл бы. Я вижу.

— За тобой.

— За кем бы ни было. Кого любишь, кто попросит твоей помощи. Я не знаю никого другого, кто бы поплыл через столько лет. Ты и тогда мог бы не доплыть, но это не имело значения. Не сердись, Василий, я все это чувствую, помню. Оно тут, тут. Именно поэтому мне было бы еще тяжелее. Я не имею на тебя права. И горше всего, что буду сознавать это всегда. — Она подошла к нему, хотела погладить его волосы, не решилась. — Снегу навеяло… Это и из-за меня. Все-таки прости, если можешь. Как человек человека. Этот твой приезд — самый счастливый час в моей жизни. Ты — единственный человек, в котором была уверена. В целом мире. И это так много. Это тоже поддерживало меня. Правда, немного странно? В детстве меня поддерживали на свете Овод, Робинзон… А потом я узнала, что их не было. Но были Перовская, Кибальчич, Шевченко… Эти люди где-то там… Словно боги на Олимпе… Ты будешь писать мне?

Василий Васильевич молчал.

— Я когда-нибудь приеду в твой город. Полюбуюсь твоими сходами. Покажу их сыну. Я хотела бы, чтобы сын был такой, как ты. — Минуту подумала и сдвинула брови. — Хотела бы и не хотела. Иногда мне становится страшно за него. Если он будет, как Сергей? Говорят, что почти все заложено в генах. Ведь и ты тоже несчастливый… Не хмурься, если можешь. — Все-таки дотронулась до его седины.

— Попробую, — грустно улыбнулся Тищенко.

— Как жалко, что мы не строили нового города, когда были вместе, — сказала, думая о чем-то своем, глубоком и печальном. — Мы тогда имели бы вечное воспоминание о нашей любви.

— Города стареют тоже, — сказал он. — И дружба, и любовь…

— А теперь строят другие. Может… у них будет лучше. Хотя я не очень-то и верю.

— А я верю, потому что строю с ними.

— Вот приеду, посмотрю. А теперь я тебя угощу обедом. Только не говори, что не хочешь есть. Я научилась варить борщ. — Она улыбнулась. — Тоже великое умение. Нет, я серьезно… Из этого состоит жизнь. А я когда-то не понимала. Но сначала схожу за сыном. А ты умывайся и придумывай тост. Помнишь, как мы встречали Новый год? Садились рядом и говорили все, что было на сердце.

— Были наивные… Может, за это и выпьем? — спросил с надеждой.

— А хоть бы и за это. Прекрасные были годы… Я тогда встретила лучшего в своей жизни человека. И хочу выпить за него. А ты можешь выпить… за воспоминание.

Осень нынче выдалась на диво теплой, почти без дождей, необыкновенно нежной и прозрачной. Об этом думал скульптор Сашко Долина, возвращаясь к себе в мастерскую, в один из двориков Киевской Лавры. Мысленно окрестил ее: червлень по золоту. Была суббота, солнце катилось за высокие крыши домов Цитадельной улицы, в такую пору в этой части города царило торжественное безмолвие. И пустым-пусто, это уж Сашко знал наверняка, было сейчас в мастерской. Потому-то он и шагал туда. Словно бросал вызов, о котором никто ничего не знал и не мог знать. Вот так-то: все бездельничают, развлекаются, влюбляются, только он отгрызает от монолита (а в мыслях — иронически-гипертрофированное «от вселенной») каменные осколки. Он им докажет!

Сашко Долина пребывал в том возрасте, когда еще бросают вызовы, не всегда понимая, кому и чему, и доказывают всем сразу, а не кому-то персонально. А главное, не себе. Правда, Александр Долина уже не мальчик, ему двадцать восемь. Он чуть выше среднего роста (метр семьдесят пять), светловолосый, с высоким лбом, прямым ровным носом, тонкими чуткими губами, серые задумчивые глаза его вечно устремлены в дальние дали. Такой взгляд свойствен заядлым мечтателям и фантазерам. Сашко Долина — как раз мечтатель и фантазер, он примерил на себя сто биографий, но упрямо и безоглядно лепит (а она не лепится) ту, которую послала ему судьба, а может, ту, в которой он представил себя однажды и без которой не мыслит своей жизни. Его фантазии не очень-то уживаются с мелкими неудачами и всяческими реальностями будней, но Сашко довольно четко их разграничивает, и в каждодневной работе он — твердый реалист, пожалуй, даже слишком твердый. Плыть по воле фантазий он просто боится, понимая их несостоятельность, а порой и абсурдность. Вот так в нем и уживаются два мира: один придуманный, во власть которого он с наслаждением отдается в нерабочее, как говорится, время, перед сном или в одиночестве, где-нибудь на берегу реки; другой — реальный, и в нем он жаждет, и жаждет почти болезненно, занять прочное место — повыше — и ради этого не жалеет ни сил, ни здоровья. Умеет работать по восемнадцать, а то и по двадцать часов в сутки, работать до полного изнеможения, а, не получая творческой отдачи, порой впадает в легкую меланхолию. Характера покладистого, любит радовать людей добрыми новостями и не прочь услышать похвалу из чужих уст, хотя, бывает, и смущается от этого. Его прямо-таки подмывает подарить свой талант всему миру… конечно, после того, как этот мир признает его. Не увлекается ни барахлом, ни красивыми безделушками, всего себя без остатка отдает работе, высокому будущему. А оно пока что ускользает от него.

По гранитным ступеням Долина спустился от памятника Славы к неширокой аллее, пролегающей по центру днепровской горы, и повернул направо. Пожалуй, это была самая глухая аллея в их городе. Дубы, тополя и грабы обступили ее плотной стеной с обеих сторон, а меж ними пенились заросли жостера, ореха, терновника — прямо-таки джунгли, где холодная осенняя тишина вбирала в себя шаги, как удав — добычу, где пахло прелью, влажным трутовником — зрелой осенью. Краем глаза Сашко отметил, что тут затаилась и источала запахи тысяча осеней разом.

Долина замедлил шаг — в нешироком проеме листвы проблеснул обмелевший Днепр, его желтые песчаные косы, сиротливые силуэты рыбаков, самоходная баржа на середине реки. Схваченный взглядом кадр прямо просился на полотно.

Но сегодня Долина не получил радости от этой, почти идиллической, картины. Что-то мешало ему любоваться широким Днепром, золотыми песчаными отмелями, спорым ходом баржи и повитыми голубоватым маревом белоснежными кварталами Заднепровья. И даже вечный сумрак леса, в котором он чуял особую гармонию, не настраивал его на мирный лад. Что-то сегодня его тревожило.

И вдруг он понял — что. Обида на газетную статью — в ней хвалили Петра Примака, его однокашника, тоже скульптора, который закончил мемориал в каком-то райцентре. В сравнении с его весьма скромными успехами новость эта была крайне неприятна. Она как бы намекала на его неполноценность, и Долина не мог преодолеть неприязни к Петру. Тот и учился хуже Долины, и дипломную еле сляпал, и успехов в будущем ему никто не прочил, и вообще Петро казался неотесанной глыбой.

Долина спохватился: ведь он почти злорадно припоминает недостатки Примака! Места под солнцем хватит всем, смешно завидовать не тем, великим, кто уже утвердился на широком небосводе искусства, а Петру, его первому и пока такому мизерному успеху.

Сашко вышел на край обрыва и остановился. Исчезли мысли о Петре, развеялась зависть — забылось все! Может, ради этого впечатления Сашко и шел сюда? Всякий раз пейзаж действовал иначе, но так же мощно, творя в душе гармонию, красоту, подобную миражу — то болезненно-щемящее чувство, которого вечно жаждет и страшится человек. То же чувство родилось и навеки утвердилось, когда он увидел звонницу Ковнира — произведение необычайной красы и совершенства.

Звонница высилась на крутой горе по ту сторону оврага, вся залитая предзакатным солнцем, — стремительные шпили с четырех сторон округлого купола, изысканность и простота, необъяснимое колдовское соединение природного вкуса, расчета и дерзкого, захватывающего дух порыва.

Дерзость и порыв, наверно, оттого, что Ковнир был крепостным. А вот художническое совершенство… Все привлекало Долину в этой звоннице, значит, ему тоже свойственно чувство красоты? Это обнадеживало. Именно здесь он впервые осознал, что художники призваны творить красоту, окружать ею человека, будить в душе высокое и подавлять низменное. Только так человечество сможет шагнуть дальше. Совершенствуя себя и тех, кто рядом, обращаться вместе со своей зеленой планетой вокруг огненного источника жизни. Но тайно манило и другое, далеко запрятанное желание: хотя бы мысленно, в мечтах сравняться с великими творцами истинной красоты. И с упавшим сердцем понимал, что слишком мелок. Злился, мучился, понуждал себя к подвижничеству. Главное, не мог он понять, причастны ли красоте те, кто ее творит. Может, и они мучаются своим несовершенством, не уверены в себе, а то и угнетены, как он, Сашко? Как бы то ни было, они стали для человечества великими светочами. Они… А он? Без конца в нем сражались высокое и низменное, он это понимал и знал, что побори он одно — освободилось бы место для другого.

Узкой асфальтовой дорожкой Долина направился наверх. Справа вздымались деревья, слева — стена с узкими, длинными бойницами, в которые никто никогда не смотрел на врага. Наконец Долина вышел на широкую улицу Лавры. Заповедник уже был закрыт, и здесь устоялась глубокая тишина.

Сашко всегда чувствовал себя среди этой тишины особенно одиноким и забытым. И мысли шли непривычно: быстрей, свободней, глубже. Тут всюду оставила свой след история. Хоть вся наша земля вечная, древняя каждой своей частицей, потрясают нас только те островки, где запечатлены деяния человека. И чем раньше коснулся он земли, тем глубже откладываются в памяти заметы. «Этого камня коснулись чьи-то руки…» И воображение уже рисует худую, почти прозрачную ладонь… Небось и рисует-то потому, что сам ты преходящий. Более зыбко твое существо, чем все сущее в мире.

Пахло плесенью и прелью, и эти запахи, и покрытые мхом стены, и гигантские, отшлифованные миллионами ног камни брусчатки, и усталые вековые контрфорсы наводили на мысли о древних предках, об их слезах, их горе, которое неизбежно несли они сюда.

Сашко машинально шагал дальше, а мысль его все цеплялась за тех людей, за ту толпу, что двигалась по этим улочкам, галереям, по наземным и подземным церквам, чтобы поведать некоему фантому, намалеванному на стене таким же, как Сашко, живописцем, свои беды и утвердиться с его помощью в своих надеждах…

«Зачем нужно было утверждаться? — подумал Долина. — Чтобы сегодня от них не осталось и дуновения? Для чего же страдать или так горячо веровать? А если бы не страдали, если бы не веровали? Прожили бы днем, годом, несколькими годами дольше! Для чего?»

Сашко, пораженный, остановился. Что это с ним? Думать столь мрачно так не похоже на него! В глубине души он знал — почему. Статья про Петра… Потом — Ковнир. Ковнир — это когда-то тоже была надежда!.. Она осталась, чтобы подталкивать его и мучить. Надо работать, а не болтать о вечности. Работать! Человек может жить, только реализуя себя в труде. И стоит ли задумываться о далекой перспективе своей работы? Вот прошли тут миллионы людей, которые исправно вели свое дело, и все они умерли, и время смыло их следы вместе с их делом. Истлели гроссбухи, которые кто-то заполнял на протяжении жизни, истлела одежда, которую кто-то шил…

«Понимаю, понимаю… — иронически улыбнулся Сашко. — Остались вот эти стены, эти камни… Они тоже положены кем-то. Кем-то… А кем? Разве для меня это имеет значение? Конечно, художник об этом должен думать иначе. Художник… Но ведь тогда надо верить, что ты творец, что ты нужен, что все, сооруженное до тебя, — не горы хлама».

Он понял, что этим философствованием убил в себе сегодня всякое желание поработать. Работать надо, не доводя себя до таких откровений. Так ведь можно угробить все. И деревья, и цветы, и фрески, что скрыты за этими стенами. Мыслишки эти — просто-напросто следствие неудач.

Долина повернул на заросшее густой, порыжевшей к осени травой подворье. В конце его лепился боком к горе старый трехэтажный дом. По-настоящему старыми были два нижних этажа, — тяжелый унылый карниз, толстенные стены, узкие, высокие окна, говорят, тут когда-то жили монахи, — третий был надстроен позже, с широкими окнами, из которых открывался чудесный вид на Днепр, и крытой галереей вдоль всего фасада, которую владельцы мастерских разгородили на отдельные балконы. Искусство не любит постороннего глаза. Уровень мастерских в этом домике обозначал положение в мире художников владельца выделенной ему площади. Верхний этаж занимали маститые художники и скульпторы (надо отметить, что воистину маститых здесь не водилось), срединный — те, кто достиг меньших успехов, но тоже был членом союза или, по крайней мере, кандидатом, нижний — всякая мелюзга: вчерашние студенты, пожилые неудачники, которые зарабатывали себе на хлеб и краски в рекламных бюро да в народных домах культуры и, только укрывшись за этими толстыми стенами, лихорадочно, всякий раз с новой надеждой, марали бумагу карандашом да упорно мяли глину. Все они мечтали перебраться выше. Кельи нижнего этажа были полны страстей, жгучих желаний и надежд…

Но в доме, осененном с тыла двумя дубами, был еще один уровень — полуподвал. Там было отведено под мастерские всего шесть помещений — в левом, если стать лицом к фасаду, более высоком крыле — окна вровень с землей; остальные каморки, что уткнулись в самую землю, где переплелись в глиноземе корни дубов и ореха, приспособили под чуланы обитатели верхнего этажа.

Территория, занятая Долиной, с которой до сего дня он надеялся завоевать пусть не мир, а хоть плацдарм с балконом и окном на Днепр, являла собой маленькую комнатку в поименованном выше левом крыле.

Поднявшись по ступеням на первый этаж, Сашко спустился в полуподвал, стараясь не поскользнуться на досках, положенных на поленья (недавно прорвало канализацию, и воду после ремонта еще не выкачали), повернул по коридору налево. Долго искал ключ за старинным, прислоненным к стене шкафом, и, не найдя, поднял глаза на дверь своей мастерской и увидел ключ в скважине. Долина хорошо помнил, что дверь он запирал и ключ вешал за шкаф, и теперь был до крайности сбит с толку. Преодолевая волнение и даже страх, потянул дверь на себя. Ожидал увидеть кого-нибудь из однокашников: приехал хлопец в Киев — места в гостинице нет, адреса Сашковой квартиры нет, вот и прибился сюда. Сашко даже забыл, что сегодня суббота, вечер, и никому в голову не взбрело бы ждать его тут. И каким же было его удивление, когда он увидел в кресле, которое когда-то принес со свалки от нижних пещер, в древнем-древнем кресле с гнутыми подлокотниками (небось сиживал в нем какой-нибудь архимандрит) деда Кобку. Дед устроился на застеленных гуцульским лижныком старых пружинах с комфортом: скинул ботинки и пиджак и остался в синих выцветших штанах, зеленой клетчатой рубахе и в галстуке, который смахивал на обрывок веревки. На разостланной возле кресла газете стояла выпитая до половины чекушка, лежали три помидора, краюха паляницы, полбатона нарезанной чайной колбасы да с десяток курских ранетов.

Дед Кобка — удивительное существо, о нем никто ничего не знает, не знают даже его имени и отчества, так и кличут Кобкой — в глаза и за глаза. Известно только, что дружит он с чаркой, что нрава веселого, хотя есть в его веселости и что-то фиглярское, ерническое, что свою речь приправляет он крепким словцом, на что никто не обижается, поскольку говорится оно не по злобе, а, скорей, как присловье. Весну, лето и осень он торчит возле громадного пнища в дощатом, спрятавшемся в зарослях бузины и орешника сарае на этом же подворье, где занят первичной обработкой камня. Для тех, кто поместился на третьем этаже. На зиму куда-то исчезает, наверно, есть где-то в микрорайоне квартира, изредка наезжает сюда и работает в мастерских тех, от кого получил заказы.

Теперь для Сашка не составляло загадки, почему Кобка очутился здесь. Его загнал сюда холод последних ночей. В кирпичном доме, в поместительном, застланном крестьянским лижныком кресле куда теплей, чем на деревянном топчане в дощатом сарае. Сашко припомнил и то, что недели три назад попросили Кобку опилить для него глыбу уральского мрамора. Конечно, это была для Долины непозволительная роскошь — платить за обтесывание камня, на который едва наскреб денег. Но он боялся ненароком попортить его. Ведь этот камень — справа от дверей — его последняя надежда. Если он застрянет тут, как и тот, в левом углу… Нет, о таком финале Сашко боялся и думать.

Кобка тогда не пришел к нему. Наверно, его перехватил кто-нибудь с третьего этажа. Судя по всему, он не торопился взяться за работу и сегодня. Это, а может, и то, что Кобка приплелся только тогда, когда не стало заказов у баловней судьбы с третьего этажа, рассердило Долину. Но врожденная деликатность и застенчивость не позволили ему сказать грубость старому человеку. Он только развел руками и пошутил:

— Я думал, ко мне залез вор.

— Неужто воры такие дураки? — ничуть не смутившись, прищурил Кобка один глаз, а другим пронзил Сашка, словно длинной иглой. У деда была маленькая лисья мордочка, сплошь в морщинах, но не грубых, похожих на глубокие шрамы, а в ясных, веселых; когда он говорил, они разбегались, словно лучики. У него и глаза веселые, хотя и хитроватые и пронзительные, и веселый, под реденькими усами, рот с крепкими белыми зубами. — Разве они осилят вытащить этого черта, — показал он на запыленную скульптуру академика Каюша в левом углу мастерской.

Но Долина уловил в этих словах иной смысл: «На кой черт это кому-нибудь нужно». Он вспыхнул, не нашелся, что ответить. Да и что он мог сказать: бюст «Академика» — каинова печать на его работе, на его таланте, на нем самом. Это сгусток неудач, символ бездарности. Конечно, не один он из обитателей этого дома казнится подобной реликвией. Мало ли их, отлитых в бронзе и меди или изваянных из дорогого мрамора доярок с подойниками, физкультурников с веслами, ученых и писателей, тщательно запеленатых в полотно, совершив вылазку за лаврские ворота, вскорости бесславно возвращалось назад! Их владельцы, распихав свои творения по темным чуланам, стараются не вспоминать об этих вылазках и связанных с ними надеждах. А его тщетная надежда маячит перед ним каждый день с утра до вечера. Сколько раз он собирался взять молоток и разбить неудавшуюся скульптуру на куски, да все почему-то не решался. Было жаль труда? Жаль прошлых чаяний? Скорей, уже не столько чаяний, сколько воспоминаний о них. Он принялся за «Академика» сразу после окончания института и гнул спину над ним три года. Много было передумано возле этой глыбы! Он знал: искусство жестоко ко всем. Если бы собрать все, что сотворила фантазия человечества, обломками надежд можно было бы завалить планету…

Его «Академик» не дотянул и до последнего тура — «вытура», как шутят художники. Сашко вывозил своего горемыку из выставочного зала вечером, в сумерки, и слышал, как переговаривались грузчики: «Знать, не выбился академик в люди». — «А может, он и не академик?..» А сколько иронических взглядов вынес на себе Каюш потом, стоя тут, в мастерской. Иронических, а порой и сочувственных. По тем взглядам Сашко мог определять отношение к себе самому. Может, именно из-за этого он и не закрыл бюст мешковиной или бумагой. А может, еще и для того, и это уже почти бессознательно, чтобы «Академик» казнил его ежечасно, чтобы подталкивал, не давал сложить руки или пойти облицовывать колосками триумфальные арки и сцены районных домов культуры. Это был безмолвный спор. Сашко тесал и тесал. И все — безуспешно. И тогда он отважился еще раз. На эту вот мраморную глыбу. Он сумел сохранить веру в удачу и каждый день укреплял ее, поглядывая на этот, пока безжизненный, мрамор. Он заставлял себя ходить к колокольне Ковнира, смотреть на мощные столетние стены и контрфорсы. Контрфорсы держались, а вера стала подламываться. Особенно ясно он почувствовал это сегодня.

Долина стоял как в воду опущенный, ему даже не хотелось отвечать Кобке. Да и что Кобка… Разве с ним он спорил? Ему опять вспомнилось, как старик три недели назад пошел по их лестнице не вниз, а наверх, и обида, а с нею и злость куснули за сердце. Он искал, как бы почувствительней уязвить старика. И, наконец, как ему показалось, нашел.

— А что, ваших работ много украдено?

Следил, какое впечатление произведут его слова: на миг показалось, что в глазах старика блеснул испуг, но дед Кобка засмеялся и нагнулся к чекушке.

— Да изрядно.

Сашко недоверчиво покосился на старика. Никто из Кобкиных заказчиков никогда не слыхивал от него замечаний касательно своей работы, дед не давал советов и не высказывал суждений, как другие каменотесы, формовщики и разный захожий люд. Но скульпторы почему-то немного торопели, если ему доводилось заходить в мастерскую, где уже стояла готовая скульптура. В его глазах прочитывалось, что Кобка хорошо знает цену произведению, только не хочет говорить. Его не раз пытались «расколоть», втянуть в спор — напрасно. Ходили слухи, будто Кобка перед войной сам был скульптором и создал некий шедевр, да не успел закончить, — во время войны работа погибла, потому-то он и стал каменотесом и не признавался, что сам — мастер.

Ходили о нем и другие легенды, но Долина им не верил.

Потому-то сейчас и спросил, не скрывая иронии:

— Где же они?

— Где? На Байковом кладбище. Поди погляди… «Прохожий, ты идешь, но ляжешь, как и я…» Глотнешь? — спросил дед, поднимая бутылку.

Сашку почему-то стало тревожно и в то же время совестно.

— Не хочу, — мотнул он отрицательно головой и сел. — А других не делали? — спросил примирительно.

— А какая разница? — сказал Кобка, выпил и закусил помидором, густо посыпав его солью.

— Как это — какая разница? — возмутился Сашко.

— А никакой, — ответил Кобка, медленно распрямляя ревматические ноги. — И это, и все другое — только память о человеке. Всяческие есть люди и всяческая память. Не обижайся, ты этого еще не понимаешь. Для того чтобы понять, надо прожить, по крайней мере, столько, сколько прожил я. Увидеть, как растут дети, как дорастают до величины памятников и сами становятся памятниками. Я люблю делать памятники в полный рост. Только не помпезные…

— И вы можете всю жизнь делать памятники? — невольно вырвалось у Долины. Он даже покраснел от своей бестактности.

— Могу, — тихо ответил Кобка и через мгновение добавил: — Я не ими живу. Я живу… радостями живых. Радостями детей…. Когда-то у меня… А, да ладно… — махнул он рукой. — Может, все-таки погреешься? Не хочешь — как хочешь. Мне больше останется. — Старик словно убегал от чего-то, к чему не хотел возвращаться даже в мыслях. И, как это часто бывает, чтобы окончательно сбить собеседника со следа, впал в другую крайность, грубо, насмешливо ткнул пальцем в «Академика». — Тебе не понять еще и потому, что ты долбил этот мрамор не ради него. И не ради людей.

— А ради кого? — неуверенно спросил Сашко.

— Ради себя. Памятник себе воздвигал. Верней, не памятник, а ступеньку. Она и обвалилась… — Старик помолчал, допил остаток водки. Пожевал губами, снова махнул рукой. — А теперь… давай крой… мол, что ты, старая калоша, брешешь, ты сам ничто и всех хочешь видеть такими же…

— Не надо, — поднялся со стула Долина. Ему стало жаль старика. Ну не состоялась жизнь, случилось это, наверно, не по его вине или бесталанности, — скорей всего, его судьбу спалила война; припомнилось, как сам рассматривал звонницу Ковнира, думая о себе, о быстротечности человеческой жизни, о миллионах надежд, которые не оправдались. Его собственная надежда — порошинка среди миллиардов порошинок. Он почувствовал доверие к этому старику и понял, что те, кто угадывал в нем художника, не ошибались; ему хотелось открыть Кобке душу, выговориться, выплакаться. — Не надо, — повторил он в приливе неожиданной откровенности, которая граничила с самоуничижением. — Вы сказали правду. Я абсолютный неудачник. А может, и бездарь. Мне двадцать восемь, а не сделано ничего.

— Тебе много дано, — поднял голову старик. В его глазах Сашко не прочитал сочувствия, а только интерес, и хотя и мягкое, но серьезное сопротивление. Он принял это за старческий эгоизм.

— Что же мне дано?

— Тебе дана надежда, — сказал Кобка.

— Надежда на что? — саркастически вопросил Долина. В это мгновение он издевался над стариком и над собой.

— Жизнь — ожидание… — уклончиво ответил Кобка, удобнее усаживаясь в кресле.

— Ждать, чтобы не сбылось? — бросил Сашко. Его начал забавлять этот разговор. Старик, казалось ему, подливал масла в костер его сарказма и разочарования.

Кобка отрицательно покачал головой.

— Сбывается не всегда. И не у всех. А ведь суть жизни и особенно творчества — в ожидании. Оно бесконечно.

Сашко, слегка сбитый с толку, запнулся. Его удивляли эти сентенции. Старик был глубже и умнее, больше того — опытней, эрудированней, чем он думал. Хотя что он мог про него думать? Он же его совсем не знал. Маячила фигура возле сарая, и он судил о Кобке только по внешнему виду. А теперь спрашивал у него, как ребенок спрашивает у взрослого, — настырно, неотвязно:

— Ожидание чего?

— Всего. Успеха. Любви. А прежде всего — красоты. Желание совершенства. Сладость — в ожидании. — Долина увидел, как с лица Кобки на мгновение исчезло выражение иронии и замкнутости, оно стало суровым и одухотворенным. — Это — печаль и радость. Мы часто ощущаем, где оно, совершенство, только не умеем передать его в камне или в рисунке. А ожидание иногда и оправдывается. В этом и состоит смысл жизни. Надо только уметь ждать.

— Глупости… Что с того, что в пятьдесят лет я наконец-то нечто изваяю и что-то получу?

— Старо и неизменно, как мир, — буркнул Кобка, но Сашко не слушал его.

Он распалился, уже отравленное один раз ожидание, неуверенность в себе толкали на спор.

— На что оно мне тогда? Чтобы присоединить к радикулиту и инфаркту!..

— Не торопись, — подвинулся на край кресла старик. — Бывает и так, что человек сразу достигает того, что отмерено ему судьбой на весь путь. Своей самой высшей точки. Только это не сладко. Порой выгорает топливо. Исчерпывается талант.

— Плевать мне на все с высокого дерева! Пусть только она, ваша судьба, даст то, что мне принадлежит, — горячо сказал Долина и захохотал. Словно смеялся над судьбой, которая отмеряет не всем одинаково и не в одно время. Старик едва заметно нахмурился, не одобряя Долининого смеха.

— Скажем, судьба может дать слишком много. И дальше ты будешь гнаться только за своим прошлым. Ты на это согласен?

Старик глянул снизу серыми выцветшими глазами слегка иронически и в то же время серьезно, так, что у Сашка даже дрогнуло сердце. Никогда он не видел такого взгляда. Глаза — неподвижны, а в них синие, похожие на летучие искры огоньки и тени; мелькающие, зыбкие. Долине стало страшновато, и он даже рассердился на себя за это и насильственно засмеялся.

— Хо-хо-хо! Согласен.

— Но это может стать твоим наивысшим взлетом, — проникновенно глядя Долине в глаза, сказал старик. — Выше не поднимешься. И не это самое страшное. Тебе откроется смысл созданного, а не само создание. Весьма горькая штука — опыт.

— Беру, все беру, — посмеивался Долина. — Это же чудесно — видеть, как другие плюхаются в лужу, а самому ее обойти…

Кобка понурился. Он долго молчал, а когда поднял голову, в его глазах уже не было синих летучих искр, в глубине остались только тени и как бы втягивали Долинин взгляд. Старик вздохнул, тихо повторил:

— Это не сладко — все время видеть за спиной свою самую высокую вершину. И шагать вниз.

— Но все-таки вершину! За своими плечами.

— И ты бы рискнул?.. — внезапно уставился на Сашка Кобка.

Сашка пробрал холод, и он зябко повел плечами. Выглянул в форточку. Там чернела ночь, тяжелая ветка бузины шарила по маленькому оконцу и тихо шуршала. Ему показалось, что темень за окном шевелится, будто ползет куда-то на мохнатом брюхе. Он хотел было опять засмеяться, через силу, но вспомнил статью в сегодняшней газете и сказал вызывающе:

— Я давно бы рискнул. Только жаль, вершины не видать.

— Может, и не видать, — сказал старик и поднялся, покряхтывая. — А может, и видать. — Держась за поясницу, он прошелся по комнате.

У двери на грубой оберточной бумаге валялись шматки глиняного замеса, утреннего, — Долина лепил руку штурвального, которого намеревался вытесать из заветной глыбы.

Кобка оступился, и на глине остался четкий след его расшлепанной сандалии. Сашку показалось, что старик оступился нарочно.

— Что-то мне сегодня не хочется пилить, — объявил Кобка. — Да и кто поручится, что ты не запорешь и, этот камешек.

— Ну, это уж… — хмуро проронил Долина.

Он ждал совсем другого. Казалось, старик сочувствует ему, казалось, между ними протянулись волшебные нити и Кобка причащает его к чему-то таинственному, от одной мысли об этом пробирала дрожь. Но старик язвительно подхватил:

— …Не моя забота? Ясно, не моя. Да ведь жаль камешка… Я на тот предмет, что, прежде чем тесать, надо его сто раз обласкать в мыслях… Вот, скажем, ваял ты этого академика. А кто его знает? Выйди за порог, пройди хоть до Крещатика и спрашивай всех — никто про него слыхом не слыхивал. Если бы не было таблички, и я бы не знал, кто он. Ничего путного небось он и не сделал. А зоб отрастил. Смотришь на его физиономию, и прямо руки чешутся срубить этот холодец. Шея тоже как слоновья нога. А лоб… Ну, лоб ничего. Только вот тут должны быть морщины. Их небось академик не нажил, а должен был бы… Три — вот так. И две — вот так.

Кобка проворно, не по-стариковски, выхватил из кармана карандаш и прочертил на просторном мраморном челе несколько продольных и поперечных линий. Сашко рванулся, чтобы перехватить руку, но что-то остановило его. Он следил за движением карандаша и видел, как опадает тройной подбородок, как лоб рассекается мыслью и сама по себе клонится в задумчивости голова скульптуры.

— И глаза, — вел дальше старик голосом педанта-преподавателя, но звучали в том голосе и другие нотки: глубокой убежденности, собственной веры, а не учебного холодка, и как раз это больше всего покоряло Долину, заставляло странно трепетать и удивляться, — …глаза должны смотреть вниз. Смотреть, но не видеть ничего. И между ними и вот этим, — Кобка постучал ногтем по мраморному лбу, на миг вырвав Сашка из оцепенения, — должна быть внутренняя связь. И вообще глазам и этим черточкам на лбу должно подчиниться все. И подбородок, и щеки… Никогда не делай гладких щек, клади штрихи жестко, вперехлест. А уж тогда можешь сорвать эту табличку. И написать: «Старик в задумчивости». Эта задумчивость должна стать полным покоем, самоуглублением. Молодым трудно постигнуть. Но… попытайся заглянуть в себя. Вспомни, как ты задумывался в крутые минуты. Старик должен размышлять красиво… Я говорю не про внешнюю красоту, а красоту мысли. Человек — это мысль.

«Господи, я ведь сам об этом думал. Или мне приснилось? — Долина даже вздрогнул. — Думал, думал… Только мне чего-то не хватало. Раньше я просто не мог представить, что можно разрушить готовое произведение. Я останавливался, словно перед заклятьем. Так оно и есть… Для искусства нету преград. И откуда это знает Кобка?»

— Почему же… — сказал он вслух. — Я сам… даже сегодня… Когда шел через Лавру, ощутил… Мне кажется, смог бы влезть в камень.

Старик коротко глянул на Сашка и снова перевел взгляд на скульптуру.

— Именно так — влезть в камень. Оцепенеть в мраморе. Влезай смело! Сколько сможешь ваяй себя. В другой оболочке. Совершенствуй свое естество. Пускай душа отразится мыслью на лице. Не бойся, кончишь — вылезешь, хотя частица души и останется там. Но как раз она и будет потрясать тех, кто станет таращиться на скульптуру, — закончил дед почти цинично, все еще чертя карандашом по лицу «Академика».

При этих словах Сашко почувствовал, как по спине побежали холодные колючие мурашки. Он на мгновение словно пробудился, но только на мгновение, потому что жар творчества был более сильным, он снова охватил его, заставил волноваться по велению Кобки. И был этот жар несколько иным, чем раньше. Раньше Сашко бросался на глину и мрамор ослепленно, почти яростно, это было похоже на песню захмелевшего певца, который не слышит собственного голоса. Теперь же он видел скульптуру, видел ее в деталях… Кобка стоял, как и раньше, покряхтывая и держась за поясницу, — морщинистый дедок в клетчатой рубахе и потертых синих штанах.

— Это не просто — влезть в камень. Ведь надо поминутно вылезать, чтобы резать и шлифовать. Ты должен раздвоиться.

— Мне нравится ваша идея, — пропуская мимо ушей последние слова старика, взволнованно откликнулся Долина. — Я чувствую, что смогу. Готов взяться хоть нынче.

Кобка не шелохнулся. Сашку показалось, что тот не слышит его. И снова Долину что-то встревожило: наверно, подумал он, так должны выглядеть творцы, заклятые злой силой. Они мыслят, они знают, что закляты, но вырваться из этого круга не могут. Кобка сейчас был подходящей моделью для скульптора — это Долина увидел внутренним оком. Как заметил и его задумчивость, обращенную вглубь, к самому себе. Казалось, Кобка пытается что-то решить и не может, останавливается на некоей мысли и тут же отбрасывает ее. Что-то его мучило, он хотел на что-то решиться и, наверно, уже решился, но еще и еще раз проверял себя. Долине только казалось, что старик не слышит его. Кобка слышал. Он пожевал сухими губами, тронул носком сандалии необтесанную мраморную глыбу и сказал:

— Ну, так незачем портить новый камень. И торопиться ни к чему. Тут работы не на один день. И за неделю не сделаешь. А за то, что я теряю халтуру, давай отступного. Мотай наверх за поллитрой.

Долина даже сморщился, таким омерзительным был переход Кобки от материй высоких, художнических к низменной поллитровке. Ему не жаль было пятерки, на которую он собирался тянуть до вторника, просто ему никогда еще так не хотелось остаться одному с этим камнем, в тишине, которая легла на сердце. Его несла шальная горячая волна, и он боялся, что она всякую минуту может скинуть его с гребня. Ему не терпелось вытолкать старика за дверь вместе с его чекушкой, помидорами и колбасой, схватить шпунт и врезаться в мрамор, и как можно скорей сбить вот эти три повторяющиеся складки на худом подбородке (он уже видел его худым!) «Академика». Мелькнула даже мысль — сунуть старику пятерку и спровадить подальше. Но Долина опомнился: все, что говорил Кобка, свидетельствовало, что он — человек тонких чувств, хоть и пьяница, и это будет горькой обидой для старика.

Неохотно оторвав взгляд от «Академика», Долина нахлобучил шляпу и побежал в гастроном.

Уже почти две недели возился Сашко Долина со скульптурой. Резал камень и чувствовал неутолимую жажду. Это было больше, нежели просто желание работать. Он видел, как точно ложится каждый удар резца, как полное равнодушия лицо «Академика» преображается в тонкое, исполненное задумчивости обличье неведомого человека. Он не мог понять, из чего рождались его вера и вдохновение. И поражался, что ему все больше и больше нравится этот неведомый человек. Сашко словно вытаскивал его из небытия, вдыхал жизнь, приближал к себе, входил с ним в какие-то тонкие, волшебно преломляющиеся отношения. Но подсознательно уязвляло душу: все это в долг, Кобка предупреждал. Он охватывал непомерность долга, знал, что утонет в нем, боялся и не боялся этого. Им владело предчувствие удачи, великого свершения. Он предвкушал вопли матерых художников и восторг институтской молодежи, видел толпу возле своей работы, слышал взволнованный шепот за спиной: «Это он. Посмотрите, вот он какой». Но, к своему удивлению, Сашко больше всего наслаждался тем, что принесет людям радость. Он ликовал вместе с будущими зрителями, созерцая скульптуру.

Долина забыл и свою беседу с Кобкой, и свою досаду и претензии к человечеству, врубался в мрамор, только крошки летели.

По утрам накупал еды и, чтобы его и на минуту не отрывали от работы, запирался в мастерской. Но сегодня, впервые за две недели, почувствовал вялость в теле, глухое сопротивление сумасшедшему ритму. Это не было потерей перспективы, просто он понял, что его не хватит на всю дистанцию, если он будет продолжать в таком темпе.

Закурил и вышел во двор. Денек стоял серый, пасмурный, тяжелые темно-сизые тучи низко висели над землей. Заметно похолодало. Сашко подумал, что осень словно спускается по крутой лестнице. После теплых погожих дней вдруг настают хмурые, дождливые, температура падает сразу на несколько градусов, затем небо проясняется, снова теплеет, хотя и не по-прежнему, и вдруг — новый скачок, стремительный шаг вниз. Вверх и вниз — простая геометрия жизни.

Сашко стоял посредине двора, перед ним в пожухлой траве светлели две тропки. Они манили его. Хотелось пойти к кому-то, говорить о себе, о своей работе. Но вовремя спохватился: сказать-то пока нечего, только ощущения, предчувствия, неясные надежды, а этого не выскажешь, и никому это не интересно.

И еще одну тропинку видел Долина, верней, не тропинку, а едва заметный след на спорыше. След поворачивал направо и бежал в густые бузинные и ореховые заросли — к сараю. Но туда Сашку идти не хотелось. При мысли о Кобке им овладевало двойственное чувство, что-то похожее на благодарность — за пришедшее вдохновение — и глухое сопротивление. Душа восставала против старика.

Неожиданно за спиной послышались шаги. Кто-то спускался с верхнего этажа. Сашку сейчас не хотелось встречаться ни с кем из здешних, но прятаться было поздно. Появился Калюжный, высокий толстяк — сто десять килограммов, ловкий, энергичный график, который уже давненько отвоевал себе местечко на третьем этаже. Художник не очень талантливый, но чертовски работящий и пробивной. Своим трудолюбием он довольно успешно доказывал, что количество можно иногда выдавать за качество. Он завалил своими листами выставки, запасники художественного фонда, умел где надо нажать, где надо — польстить, его посев всегда давал богатую жатву.

Мотая полами полосатого заграничного пиджака, больше похожего на фрак, нежели на пиджак, Калюжный сбежал по ступенькам и остановился возле Долины.

— Что куришь? — спросил он.

Сашко молча вынул из кармана пачку «Примы».

— А-а, и то хорошо, — молвил тот, выцарапывая из пачки сразу три сигареты. — Выкурил все подчистую. Беру с запасом…

Он одалживал курево в полной уверенности, что осчастливил этим Долину. А поскольку тот молчал, Калюжный все-таки почувствовал неловкость и, стараясь чем-то стереть ее, кивнул головой на едва заметную в спорыше дорожку:

— Зарастает? Такая, брат, селявуха. И наши позарастают. «Прохожий, ты идешь, но ляжешь, как и я…»

— Чего зарастает? — не понял Долина.

— Как это — чего? — удивился Калюжный. — Кобка-то ведь того… Отплясал свое.

Долину пронзила жалость, смешанная с ужасом. А в мыслях мелькнуло, что Кобка уже тогда что-то предчувствовал. Это воспоминание оставило после себя саднящую боль. И опять же это была не боль утраты, скорей, знак судьбы, рока, знак бренности и быстротечности собственной жизни и того, что мы творим, порой считая это долговечней самой жизни.

— Когда? — тихо спросил Сашко.

— Позавчера. Тут же висело объявление. Карпенко намалевал. Небось это было лучшее его творение, — не мог удержаться Калюжный от выпада по адресу коллеги.

Некоторое время Сашко молчал, словно оцепенев.

— А вы были на похоронах? — крикнул он уже в спину Калюжному, который сотрясал ступеньки, поднимаясь к себе. — Где его похоронили?

— Я… У меня не было времени, — замедлив шаги и не оглядываясь, отозвался график. — Кажется, на Берковцах.

И снова ощущение фатальности этого события, испуг и волнение захватили Долину. Его даже злость взяла — перебирает все, связанное с последней встречей с Кобкой, а не скорбит по ушедшему человеку. Так оно и бывает: всю жизнь Кобка возил могильные плиты и памятники на Байково кладбище, а самому довелось успокоиться на Берковцах.

Понимая, что теперь не сможет работать, Долина пошел побродить по Лавре. Ноги сами шли к звоннице Ковнира, где, как казалось Сашку, время замирало и словно прессовалось в камни. Великое, нетленное ощущалось в этих положенных друг на друга каменьях, в волшебных, гармонически чередующихся узорах. Ковнировы замыслы стали вечностью. А его — нет. И сам он — скоропреходящая, невесомая порошинка. Даже когда эта звонница исчезнет, ее форму сохранят рисунки, фотографии, память человеческая. И еще подумалось Сашку: какое безграничное расстояние — Ковнир и Кобка!

«А почему Ковнир и Кобка? И разве от Кобки так-таки и не останется ничего?»

От этих мыслей стало совсем неспокойно.

Звонницу реставрировали, но сейчас там никто не работал. Сашко перелез через высокую стену и очутился на церковном подворье. Почти все оно было заполнено могильными плитами и памятниками. «Скоро земля станет одной громадной могилой, — подумал Долина. — Надо сжигать останки. Мы слишком часто напоминаем себе о смерти».

Памятники были поставлены все больше состоятельным чиновникам, столпам благочестия, героям минувших войн. Небось все они думали, что владеют миром, а он вобрал их в себя, как песчинки, и медленно перетирал самую память о них. Теперь только тот, кому удалось перемахнуть через стену, узнавал их имена, а перелезши назад, тут же забывал о них, утешался своим мирком, и не только утешался, но и владел им.

Вдруг Сашко подумал: Кобка знал, что ничем не владеет и что после него ничего не останется. Но зачем тогда он подал мысль о «Старике в задумчивости»? Может… Если я справлюсь, то… Нет, этого Кобка не мог думать. Но Сашко почувствовал, что ему снова хочется работать. Почувствовал физическую тягу к незаконченной скульптуре и понял, что это влечение к материалу пришло после беседы с Кобкой. Ему не терпелось удивить старика задним числом, подарить… эту вот скульптуру. И хотя неприятно было вспоминать пророчества Кобки, он все-таки благословил в душе ту, счастливую для него беседу. Правда, дед все время на что-то намекал. Все время обидно, деланно-пророчески пошучивал. Мол, это будет твое самое крупное произведение… Которое, кроме всего прочего, даст тебе единственное горькое преимущество: каждую минуту сможешь предвидеть свой путь. Конечно, это глупости, химеры. Ведь они оба шутили. Но нет! Именно из-за этого и становится неприятной память о Кобке.

…Долина сражался с камнем еще три дня. В пятницу утром неожиданно явился Петро Примак — загорелый, с облупленным курносым носом, зоркими маленькими глазками на широком плоском лице, тяжелый, упрямый, чем-то похожий на нелепую корягу, вынесенную половодьем на берег. Петро и характером был упрям, но в то же время непоседлив, ехиден, нацелен куда-то, а куда — знал только он. И знал наверняка. Его помятый зеленый плащ и сплющенная шляпа говорили о том, что Петро только что прибыл в Киев и совсем недавно спал в вагонах, районных гостиницах, а может, и в пустых сельских клубах. Через минуту Петро признался во всем сам:

— Есть у меня, брат, одна морока! Приспичило поменять свой барельеф. И вот вчера прибыл в столицу. А комиссия заседает только два раза в месяц. Так я хочу собрать их подписи сам. Ты не знаешь, где Калюжный? О, из твоей глыбы вылазит что-то интересное, — прищурился Петро, на минуту задержавшись возле «Академика». Он примерялся к камню то с одной стороны, то с другой, и казалось, вот-вот зацепит и разобьет. — Только не вылизывай! Ни-ни! — замахал он руками. — Я вижу, ты и не вылизываешь. Хорошо крешешь. Так не знаешь, где Калюжный?

— Я видел его позавчера, — заслонив собой скульптуру, ответил Долина.

— На двери у него два полупудовых замка. Он что, золото там держит? Кстати, у тебя не удастся перехватить презренного металла? Хотя бы рублей сто?

Сашко показал на еще не обтесанный камень.

— Умгу, понятно, вложил свой капитал в этот монолит. Жаль. Значит, нету? Ну, я побежал. — И внезапно: — Выручи, будь другом хоть раз. Понимаешь, ко мне сегодня спозаранок явилась землячка, черт ее принес, ну, черт не черт, а уж приехала, соседская девчонка, ей, понимаешь, делать нечего, и мне работать не дает. Она впервые в Киеве, нужен провожатый. Хотя бы на несколько часов. Пока освобожусь. Я ее встретил на вокзале и сунул на выставку ювелирных изделий…

Долина обозлился на Примака, на его бесцеремонность. Что за нахальство! У Петра, видите ли, нет времени! А у Долины есть?

Сашку страшно не хотелось прерывать работу, его подмывало послать Примака подальше, но он только что отказал ему в деньгах, это как бы обязывало, и Сашко поморщился:

— Ну при чем тут я?

— А я? Я тут при чем? — растерянно отозвался Петро. — У меня все горит без дыма и огня, летит к дьяволу. Мне некогда дыхнуть, а тут эта кукла. Да коли б не мои батька и мама, я бы показал ей на порог. Но… Как тебе-то не совестно! Где твоя гуманность? А еще когда-то провозглашал: мы, интеллигентные люди…

В Петровых словах не было ни капли логики. Провозглашал опять-таки не Сашко, а он. И это рассмешило Долину. И примирило с Петром. Он снял и бросил на подоконник фартук, повязал галстук.

— Ну хорошо, давай свою куклу. Повожу ее за руку. Только ты того… не долго. Часа два я уж вам, — он нарочно сказал «вам», а не «ей», — пожертвую, но не больше.

Сашко запер мастерскую, и они вышли на крыльцо.

— Слушай, а для чего ей провожатый? Разве она одна не может ходить? — с досадой спросил Долина.

— Понимаешь, у нее не глаза, а блюдца, — слегка смутился Петро. — И она их на все вытаращивает. Не дай бог, попадет под машину. Или заблудится.

Долина вздохнул и больше не спорил.

…Девушка ждала Примака у руин Успенской церкви, куда он велел ей прийти после выставки. Едва взглянув на нее, Сашко понял, что Петро точно и исчерпывающе охарактеризовал ее. Она и вправду напоминала куклу: красивая, с округлым личиком, большими синими глазами, длинными ресницами, малиновыми губами и аккуратным точеным подбородком. И вся она была на удивление складная: красивые полные руки, плавные линии плеч и талии, хотя немного и пухловата и ноги не совсем «современные»: не длинные и тонкие, а крепкие, с округлыми сильными коленями.

— Это и есть Люся. Первая красавица на все наши Ковши, — балагурил Примак. — Она окончила училище культпросвета, так что, думаю, обмен художественными ценностями будет вам полезен. Люся долго не получала распределения, но вот теперь устроилась. Едет в Полесский район. Ясное дело, этот район моментально выйдет на передовые позиции в республике по культуре.

Люся так смутилась, что долго не замечала протянутой ей руки. А когда заметила, смутилась еще пуще и вспыхнула до кончиков ушей. Сашку показалось, что из глаз ее вот-вот брызнут слезы, и он поспешил на защиту:

— Вы, Люся, не слушайте этого балабона. Хоть он и ваш сосед, но еще в бытность студентом упал с предназначенного не ему пьедестала, и с того времени у него голова не в порядке. У нас в группе ему поручали заговаривать зубы преподавателям, когда мы не были готовы к семинару. И Петро, бывало, как сыпанет вопросами, один другого примитивней. Но кое-кого из почтенных профессоров все же доводил до помрачения рассудка.

— Ха-ха-ха, — закатился Петро то ли от Сашковых острот, то ли от радости, что ему все-таки удалось отделаться от Люси. — О, люпус, люпус, едва увидел хорошенький хвостик, завыл верлибром и готов вцепиться в холку брату по стае, — вытер он кулаком глаза.

— Не забывайся, я могу еще передумать, — пригрозил ему Сашко. — Приличному человеку и в голову бы такое не взбрело.

— Сдаюсь, сдаюсь, — поднял руки Петро. — Тем более что я и вправду не страдаю комплексом благовоспитанности.

Люся, ничего не понимая из их разговора, покорно плелась сзади. А может, только делала вид, что не понимает, потому что когда Сашко оглянулся, торопливо отвела глаза. Сашко хотел было толкнуть Петра в бок: давай, мол, поосторожней, хватит хаять друг друга перед девушкой, но толчок достался какой-то пожилой иностранке, и та негодующе уставилась на незнакомого молодого человека. Петро уже исчез. Тем более что исчезнуть было не трудно: вокруг сновали туристы, которых окликали и проталкивали вперед ловкие гиды, потерявшие последнюю совесть в этом человеческом сонмище. И Сашко тоже повел свою «иностранку». Они вышли на широкую, забитую автобусами улицу, вдоль которой ветер мел тополиные листья. Только теперь Долина заметил, что держит свою «группу» за руку. Наверно, чтобы не потерялась в толпе. А она покорно и испуганно шла рядом, и хотя снова покраснела, но не посмела выдернуть руки из его крепкой ладони. Сашко выпустил ее сам и почему-то покраснел тоже. Он подумал, что эта кукла, на его беду, слишком чувствительна, а может, и обидчива. Он, правда, знал за собой такой грех — преувеличивать душевную тонкость в людях, с которыми встречался, пытался с этим бороться и порой бросался из одной крайности в другую.

— Вы бывали где-нибудь дальше своих Ковшей и своего райцентра? — спросил он.

— В Виннице и в Хмельницком, — не поднимая глаз, ответила Люся.

Долина размышлял, откуда им начать обзор. Наверно, Петро не водил девушку и в Лавру, раз сообщил, что «сунул на выставку ювелирных изделий», значит, отсюда и надо плясать.

— Взгляните сюда, — показал он пальцем на церковь Спаса-на-Берестове. — Видите?

— Вижу, — тихо ответила Люся. — «Трикотаж и галантерея».

Хоть Сашко и пытался удержаться — не смог.

— Вот так музейные реликвии, — хохотал Долина. — Брюки да подтяжки.

А Люся снова вспыхнула, и на этот раз в ее глазах и вправду заблестели слезы. Она уже сама сообразила — за галантерейным магазином возносились золотые кресты пяти куполов — и была готова провалиться сквозь землю, но перед этим хоть как-то уязвить своего недоброго гида.

— Вы оба очень злые, — тихо сказала она. — Вот пускай только Петро приедет в село… — добавила совсем наивно. — Я кончила не культпросветучилище, а кулинарную школу. И ничего не знаю ни про памятники, ни про театры. Хотя спектакли очень люблю. Очень-очень, — она даже зажмурилась. — А вам и вправду не мешало бы поинтересоваться этими самыми «реликвиями». Все пуговицы были бы на месте… Опрятность — первый признак культуры.

Сашко поглядел на Люсю, как смотрит большой ласковый пес на обозленного щенка, и улыбнулся примирительно:

— Я не хотел вас обидеть, Люся. Вы одна…

— Да, я лучше пойду одна.

Она повернулась и пошла вдоль высокой стены к Крещатику. Сашко почувствовал себя по-настоящему виноватым. И ощутил неожиданный прилив симпатии к этой девушке, которая честно призналась в своей необразованности. Ему не хотелось так расстаться с нею, и он поспешил вслед.

— Люся, от всей души прошу прощения. И вам так не убежать. Я не брошу вас, ведь Петро меня убьет, — скрыл он за шуткой волнение, которое ни с того ни с сего охватило его. Сашку стало жаль милую и доверчивую девушку. — И не такой уж я лиходей, как вам показалось. А в одиночку вы и впрямь можете заблудиться в Киеве. Или пристанет кто. Знаете, у нас тут есть такие проходимцы, — припугнул он.

Люся остановилась. Ее бунт погас.

— Если вам и вправду не хочется со мной гулять или некогда, так вернемся. Вы делайте, что вам нужно, а я посижу возле вашего дома.

— Ну что вы, — окончательно обезоруженный Люсиным смирением, великодушно возразил Сашко. — Мне приятно быть вашим гидом. Так куда же мы направим свои стопы? — задумался он. Золотые ворота, София, древние фрески — ему казалось, все это не слишком заинтересует Люсю. Может, позднее. Когда она будет для этого подготовлена. А сейчас… куда же повести ее сейчас? — Люся, вы цветы любите? Хотите пойти на выставку цветов?

— Хочу, — моргнув длинными ресницами, согласилась Люся.

И он повел ее на Владимирскую горку, где на газонах в горшках и ящиках белели, желтели, пылали выращенные совместными усилиями природы и людей цветы. Тут были фантастические сочетания тонов, неожиданные композиции, все это радовало глаз, омывало душу. Люся приседала на корточки возле цветов, беспрестанно ойкала, наивно и восторженно. А Сашко иронически-великодушно обводил все это руками, словно принадлежащее ему лично. Он свободно и весело острил, сочинял экспромты на кактус, который недавно нюхали одни только верблюды, на тыквы, которые недавно девчата подносили парням; он высмеивал язык цветов, принятый в любви. Правда, это были не совсем экспромты. Давненько, в бытность свою студентами, они ходили с девушками по такой же выставке и состязались в стихотворстве, в остроумии. Но ведь Люся не могла этого знать, а он тоже, в сущности, не повторялся — разве могут повториться настроение и надежды?

Вообще с девушками, да и не только с девушками, а и просто с незнакомыми людьми он чувствовал себя стесненно, часто не попадал в тон, понимал это и болезненно переживал. Но если ему удавалось вырваться из оцепенения, он становился тонким и изысканным, мог каждое слово и каждую мысль преподнести так, что они представали перед собеседником в неожиданном ракурсе, чаще всего забавном. Именно так произошло и на этот раз. Нет, он не просто развлекал Люсю. Он ловил себя на том, что хочет понравиться ей.

В какой-то момент ему вспомнилась Светлана — недоступно-холодная красавица секретарь из приемной Союза художников. Он потратил немало стараний, чтобы вызвать на ее губах хотя бы подобие улыбки. Но разве мог он, неудачник, состязаться с любимцами судьбы, облитыми патокой похвал живописцами и скульпторами, щеголеватыми остряками в лакированных туфлях и японских галстуках. Она ни разу не приняла даже его приглашения в кино. Это воспоминание отозвалось в груди неприятным холодком. Но сразу же и забылось…

На площадь Калинина, где договорились встретиться с Примаком, они пришли с небольшим опозданием. Петра не было. Ждали долго, но так и не дождались. Люся волновалась, а Сашко радовался.

Обедали в кафе на Крещатике, он хотел было заказать вина, но Люся решительно отказалась, и ему это понравилось. Потом ходили на осеннюю ярмарку в Пассаж, потом в кино. Вышли оттуда, когда уже зажглись фонари. Остановились на перекрестке Пушкинской и Свердлова, и тут Долина впервые задумался, как же им быть. Конечно, Петро не позаботился о гостинице для Люси (да и где ее найдешь!), а Сашко даже не помнил его адреса — где-то на улице Артема… Долина мог бы разыскать адрес, но для этого надо было ехать в мастерскую, обзванивать по телефону знакомых. Люся, видя его озабоченное лицо, испугалась по-настоящему.

— Вы… не бросите меня? — сказала она и робко притронулась к его руке. Она улыбалась заискивающе и просительно, и эта улыбка глубоко тронула Сашка. В одно мгновение рухнул последний барьер отчуждения и недоверия, какой существует между малознакомыми девушкой и мужчиной. Это было очень приятно, но в то же время настораживало: не слишком ли быстро рушится этот барьер со стороны Люси.

Он отогнал эту мысль.

— Ну что вы, Люся, конечно, не брошу, — сказал Саш-ко успокаивающе.

Он повез ее к себе, в маленькую комнатку в коммунальной квартире. Две другие комнаты занимала семья таксиста. Дом был старый — возле центрального стадиона. И квартира была неважная — переоборудованная после войны из большого зала, — С газовой плитой и раковиной в коридорчике у самого входа. Сашко стеснялся перед Люсей своего жилья, того беспорядка и убожества, которые царили в комнате.

Соседей дома не было.

Мелькнула вдруг мысль — не остаться ли здесь и самому? Принести бутылочку вина, включить проигрыватель… А там — как получится. Чего церемониться… Она, может, и сама не против…

Но Сашкову душу поцарапывала совесть, под градом вопросов и колебаний она пробивалась к свету, заполняла все собой. Долина чувствовал стыд перед Люсей, перед ее распахнутыми глазами, ее наивностью и незащищенностью. Отыскивая чистое белье (у него был «аварийный запас»), он показал, где что лежит, постучался к соседям, которые к тому времени уже вернулись домой.

— Тут ко мне приехала землячка, — зачем-то соврал он, — оставляю ее на ваше попечение. Сам буду ночевать в мастерской.

Еще раз заглянул в свою комнату, чтобы пожелать Люсе доброй ночи. Им обоим не хотелось расставаться. И кто знает, кому больше. Сашко видел это ясно по Люсиным глазам. И слегка подосадовал на свою торопливость. Но теперь уже было поздно.

…На следующее утро Люся, как договорились, ждала его на улице возле дома. Он увидел ее издали, и пока шел к ней, что-то дрогнуло в его душе. Девушка была такой красивой, такой близкой и доверчивой. В ее глазах светились благодарность и искренняя радость. И еще что-то, чему невозможно найти названия, Сашко хотел сказать Люсе что-нибудь приятное, комплимент например, но побоялся спугнуть ее доверчивость.

Они катались по Днепру на катере. Проехали до самого устья Десны, там сошли и гуляли по лугам. Бродили по пояс в травах, уже высохших, пожелтелых — луга почему-то стояли нескошенными, — такие травы, прошлогодние, у Сашка на Прилуччине назывались «нежаром». Люся шла легко, грациозно, подставляя лицо солнцу, и улыбка блуждала на ее губах.

Снова выбрались к Десне, пошли берегом. Возле высокого свежего стога на них напал пес, обыкновенный домашний песик, лохматый, глазки-бусинки и лопоухий. Они убегали, зная, что песик не укусит, но все-таки с хохотом бежали, пока не свалились у канавы в траву. Люся лежала рядом с ним, дышала тяжело, лицо раскраснелось, а глаза горели. Он хотел поцеловать ее в щеку, но она, по-детски растопырив пальцы, закрыла лицо и вскочила. Он смутился и поднялся тоже. Но видел, что Люся не сердится, казалось, ей жалко этого мига, и, может, она досадовала на твердую кромочку в своей душе, которую не могла преодолеть. Она вся занялась ясным внутренним светом, и он понял, что этот свет — от него и для него, и притих.

Возвращались они поздно, сидели на палубе катера, их пробирал холодный ветер. Сашко накинул на плечи Люсе пиджак и взял ее ладони в свои. Дрожал катер, дрожали Люсины руки, и месяц челном подскакивал над днепровскими кручами. Это были минуты их самой большой близости, пронизанные грустью близкого прощания, предчувствия пустоты, которая наступит потом…

Проводить землячку на автобусную станцию «Полесье» пришел и Петро. Не стал дожидаться отхода автобуса, попрощался и ушел. И Сашко остался с Люсей.

Им не хотелось разлучаться. Вот Люся уедет, и мир страшно сузится и обеднеет для него, думал Долина. Он боялся пустоты, боялся потерь, которые неизбежны при каждой разлуке. Особенно при разлуке с людьми, которые внезапно вошли в твою жизнь. И в то же время ему нестерпимо хотелось работать. Он обязан торопиться, если не хочет потерять ту волну, которая так круто и так бешено вознесла его на своем гребне в последние недели. Он вспомнил сопротивление камня и почувствовал силу, способную преодолеть это сопротивление. Под молодыми, недавно высаженными тополями у автостанции Сашко впервые поцеловал Люсю. Она не умела целоваться, ее губы стали сухими и горячими, а глаза — испуганными. Она их не закрывала, и в них плескались радость и страх. Сашко сказал, что будет писать каждые три дня. Кроме того, до Полесского всего сто сорок километров, и она, конечно, часто будет приезжать в Киев. А как только выдастся свободное время, он и сам явится к ней.

Люся уехала, и его действительно охватила тоска. Их увлечение, их знакомство было таким кратким, что Сашко не мог найти этому ни меры, ни имени. Он не знал, надолго ли его увлечение, но чувствовал, что Люся осталась в его сердце и что это не заурядный эпизод, что он может смело отдаться этому чувству. А тоска только прибавила ему сил в работе. Это действительно была борьба с камнем. Потом он ее вспоминал долгие годы. Как и эти, похожие один на другой, проведенные с Люсей дни. В его состязании с мрамором словно бы сплелись воедино две силы: веселое воодушевление и ненасытность с желанием выразить что-то большее, чем он может. Теперь он знал точно, ради кого делает эту скульптуру. Ради Люси. Да, да, он посвятит свою работу ей. Совершенно бескорыстно. То есть не саму скульптуру, а этот вот порыв. Она поймет все… Должна понять. Может, не сразу, позже…

Бывали минуты, когда Долине хотелось петь. И он пел. Хотелось позвать всех, кто появлялся во дворе, показать работу. И наплевать на все! На замыслы и расчеты! Ну, на них не наплюешь, однако… не они волновали его нынче. Он как бы поднялся над буднями, над своей жизнью и всем тем, что делал до недавних пор. Он уже видел, что его скульптурный портрет — не просто «Старик в задумчивости». Это не обычная задумчивость, а размышления о судьбе. О том, что сбылось, а что и не сбылось. Старик весь погрузился в свои мысли. Но это не было отчуждением от людей, чувствовалось, что он помнит о них, хотя и пытается в эту минуту отстраниться от них иронией. Лицо старика было проникновенным, живым, хотя Сашко и ваял оцепенение. Этот человек знал много потерь. Но не склонился перед судьбой, не подчинился ей. Его задумчивость разрешится великим решением. Старик еще вел расчеты с жизнью, продолжал борьбу. Он был как будто бы добрым, но и хитрым, и даже в чем-то коварным — и именно таким виделся Долине.

Глубокие морщины, которыми Сашко наделил старика, придавали ему невероятное сходство с лицом какого-то конкретного старого человека, а несколько легких, еле заметных штрихов подчеркивали и другое — разрушение, быстрый уход человека в небытие. Жизнь оставила на лбу и щеках старика неумолимые знаки, она будет гравировать и дальше, но, глядя на это лицо, Сашко видел нечто большее. Он постигал мир шире, диалектичней. Жизнь оставляет глубокие зарубки, но глаза не грустят об этом и мысль не гаснет, человек знает: рождается новая жизнь, продолжается безостановочное движение.

И тысячи тысяч ног, что прошли за века по этому подворью, прошли не напрасно. Каждый человек что-то оставил миру. Картину, постройку, рассказ о добрых поступках своих предков. И они, и мы — струи одной реки. И прекрасно плыть в этом потоке.

В глазах, в уголках губ старик хранил тайну. Порой Долине казалось, что тайна эта залегла там помимо его воли. Иногда ему хотелось вырвать ее или хотя бы сбить резцом. Но разум подсказывал: этого нельзя делать. Необыкновенная тайна — плод его размышлений. А Долине и надо выразить ее как можно глубже. Выразить самую мысль, которой этот человек поверял мир и самого себя, становясь от того лучше или, может, тоньше, пробиваясь в неведомое, в будущее.

Работая, Долина забывал, что до недавнего времени это был совсем иной портрет. Он почти не чувствовал противоборства с тем образом. Только изредка отмечал, что из чужой, ненужной уже плоти рождается иная, более художественно совершенная. Порой его охватывал страх — как бы не испортить сделанного. Ведь он работал лишь по двум карандашным наброскам и по вылепленной на скорую руку миниатюрной модели. Но это опасение быстро проходило. Он интуитивно чувствовал нутро скульптуры и лишнее в ней, он словно бы вырывал из мертвого мрамора живого человека и знал: если захватит больше, чем нужно, станет больно самому.

Но знал и другое: скульптуре чего-то недостает. Вероятно, неповторимой черточки, которая придала бы ей еще одно звучание, то звучание, о котором, как он припоминал, говорил Кобка…

Усталый, вымотанный, Долина долго расхаживал вокруг скульптуры, но угадать заветной черточки не мог. Рухнул в кресло, опять и опять всматривался в лицо старого человека, и все без толку. Он так был утомлен, что не заметил, как выронил резец, как голова бессильно свесилась на грудь. Истощило его окончательно не столько физическое изнеможение, сколько бесплодность поисков. Да, он оказался в глухом тупике, и вокруг него не было ничего, кроме темноты. И именно тогда, внезапно, из темноты возник Кобка. Был он не язвительным, как обычно, а серьезным и задумчивым. Не поздоровался, а продолжал разговор как бы с полуслова, будто они только его оборвали. И это Долине не показалось странным.

— …раздумья должны быть прекрасными. Человек в задумчивости великолепен. Мы стремимся в жизни только к одному — к красоте. Ощути ее со всей мучительной радостью, всей душой. Чтобы вот тут… — Кобка резко ткнул рукой в грудь Сашка, и тот почувствовал ожог, словно к телу приложили раскаленный прут. Он испугался, что от прикосновения старика в груди образовалась дыра. Опустил глаза, но увидел только смятую фланелевую рубаху и облегченно вздохнул.

— А вы-то?.. — спросил.

— Я? Ощущал. Но по молодости лет тоже не знал, как это передать в камне. А потом, видать, разучился. Но хотел этого всю жизнь. Носил это здесь, — и он положил руку на сердце. Несмотря на выспренность жеста, Долине показалось, что и старого каменотеса словно бы пронзило током, обожгло. — Ради этого только и стоит жить. Чтобы… вот так! Мне было хорошо просто оттого, что я это ощущаю. Но больно, что не могу этого вдохнуть в камень. Иногда я подозревал: все не мое, все перешло ко мне по наследству. О, сколькие из нас сознают это! Чаще всего, на склоне лет. Все равно кто — скульптор, писатель, лесничий, хлебороб. Всех нас и ведет это древнее чувство.

— Чувство чего? — спросил Долина, теряя нить Кобкиной мысли.

— Красоты.

— А вы-то не пытались?..

— Пытался, — вздохнул Кобка. — И только однажды, и то напоследок, мне выпала удача. Я изваял скульптуру горюющей матери. Говорили, что это… Ну, истинное мастерство. Я не успел закончить. Война. Моя работа погибла, а я побывал в плену и в лагерях… Иссякла вера в себя, иссякло мастерство, погибли мои дети. Я увидел свою жену и свою мать в самом великом горе. Я узнал человека в муках. Я больше не начинал. Наверное, уже был неспособен воспевать красоту. Мне стали смешны «Венера Милосская» и «Давид». Хотя я понимаю, что это кощунство. Я завидую, что твоя душа открыта красоте.

Сашко был потрясен Кобкиной откровенностью, а еще больше тем, о чем говорил старик. Неопрятный, неряшливый каменотес пел гимн красоте. И так вдохновенно, что Сашко почувствовал новый, тайный смысл своей работы, и ему показалось — он догадался, чего не хватает его скульптуре. Внутреннего достоинства, высоты помыслов. Итак, раздумья его старца хоть и горестны, но достойны и высоки. Он способен на крайнее и, может быть, трагическое решение, — он выстрадал его, изболелся в тяжких мыслях, но он не способен на мелочность. Сашко часто заморгал: в комнате по-прежнему густела темнота, только белесо отсвечивал в углу мрамор. Он нашарил на полу резец. Зажег свет и снова принялся за работу, так и не поняв — въяве или во сне видел Кобку.

Минула еще неделя. В каморке Долины царил хаос, пол и вещи покрылись густым слоем мраморной пыли, которую Сашко не убирал. Он исхудал и побледнел, его глаза болезненно блестели, но тело, как ни странно, не чувствовало усталости. Он мог работать и дальше, но в один прекрасный день понял, что делать больше ничего не надо. Еще одна черта, еще один штрих будут лишними. Сашко не почувствовал ни радости, ни удовлетворения. Только великое и легкое спокойствие, желание бросить все, запереть мастерскую и уйти — в поле, в лес — и, может быть, никогда не возвращаться. Уехать бы к Люсе! Жить в селе, работать вместе, растить сад, растить детей — и не ведать суеты и исступленности творчества, не помнить рожденных фантазией образов, не знать вечной погони за тем, чего догнать невозможно.

Но он понимал, что не сделает этого, что отдаст свое детище на ярмарку тщеславия, и будет добиваться признания, и будет маяться и страдать, и не раскается, и будет вечно гнаться, чтобы не догнать, ибо, как сказал Кобка, на это обречен художник.

Долина сидел во втором ряду, у самой стены. Он почти не слушал докладчика — думал о своем. Не слушал, чтобы не нервничать и не травить себя завистью. Академик Срибный как раз перечислял самые видные работы, пусть и не выдающиеся, но значительные, созданные за последний год. Долина знал: его имени среди тех пяти-шести он не назовет. Ничего не скажешь — все правильно. Сашко не до такой степени необъективен, чтобы не понимать этого, а вот сидит в нем усердный древоточец и точит, точит…

Наконец Срибный глотнул воды и перешел ко второму разделу доклада. Собственно, второго раздела не было, просто Срибный перевел дух, но все поняли, что дальше речь пойдет о сорте пониже. Сашко заволновался: если Срибный не назовет его и теперь… Но волнение сразу погасло. Сашко знал почти наверняка — назовет. И даже предугадал заранее фразочку, которая будет предшествовать его имени: «Плодотворно работают скульпторы…» — и около десятка фамилий. Его фамилию будут комментировать слова: «Развивает свою тему…» И назовут его пятым. Да, пятым. Это — тоже имело значение.

Обожгла обида. Ну какая разница, будет его имя пятым, а Воропецкого — шестым или наоборот. А вот ведь… Если в один прекрасный день Воропецкого назовут пятым а его — шестым, это будет невероятным ударом. Он с грустью отметил: имена высшей обоймы его почти не трогают, это уже недосягаемо, а эти… Хотя и понимал смехотворность происходящего. И неужто ему так и сидеть теперь весь век и слушать — пятым или шестым? Переживать, страдать, мучиться… До того самого дня, пока: ту-ру-ру — и понесли шестого вперед ногами. Или, наоборот, — пятого. Страшно как! И непонятно. Ведь значение имеет только то, что создано, истинное, талантливое.

— Плодотворно работают скульпторы… — произнес Срибный и принялся перечислять: — Александр Долина, который развивает свою тему…

Долина вздрогнул. На миг он почувствовал что-то похожее на удовлетворение: «Все-таки пятым!» — а вместе с тем и страх. Он угадал формулировки Срибного до последней запятой. Он уже давно угадывал наперед, что про него будет сказано или написано, но сегодня впервые отметил в этом некую закономерность, скрытую логику и неизбежность. При всем том Срибный не совсем точно характеризовал Сашкову работу за последние пять лет. Да, после «Старика в задумчивости» Долина пытался сделать похожую вещь, на «высшем уровне». Он вылепил «Юношу», который засмотрелся вдаль, усталого путника и даже мыслителя. Все они (он это замечал только в конце работы) повторяли «Старика», и повторяли слабо. Хотя выполнены были почти безупречно. И Сашко знал, откуда это: их создавал опыт. Опыт «Старика в задумчивости». Но этот профессионализм был бесстрастным. А он — Сашко знал это — может иметь разное выражение. В мире есть вещи, достичь которые можно только благодаря высокой техничности. В конечном счете талант, наверно, это тоже опыт, сконцентрированный и переданный утренним лучом солнца, пением соловья, песней матери, жестом отцовской руки. А позже опыт обогащается талантом.

То, что пришло к Сашку, называлось профессиональным умением. Но если быть откровенным до конца, то три последние скульптуры были просто холодными, безукоризненно обработанными глыбами мрамора. Его образы жили и не жили, потому что не было в них момента осмысления, одухотворенности, преходящести бытия. Каждый персонаж обладал вроде бы другим лицом, в каждого Долина вкладывал иной замысел, а получалось одинаково. Ни одна из работ не вызывала восхищения или просто интереса. Их не замечали ни критики, ни почитатели. Это было горько. Правда, все три скульптуры были куплены, а кроме того, он корпел и над очередными. Оформлял один из павильонов выставки передового опыта, с группой скульпторов работал над мемориалом героям-партизанам в Карпатах. Это были государственные, престижные заказы, они сами по себе вызывали доверие к художнику, утверждали его среди коллег, и в то же время обеспечивали материально. Но они не приносили радости, не наполняли душу покоем и уверенностью, а без этого художник не может шагать по крутым ступеням успеха вверх и вверх, своими руками вырубая эти ступени. В минуты холодного самоанализа он не мог не понимать, что все это — сила инерции, раз и навсегда заданного движения; тем, что скульптор Александр Долина добился, получил и, наверно, еще получит, он обязан «Старику в задумчивости». Он обязан ему и прочным положением, и званием заслуженного деятеля искусств, и трехкомнатной квартирой на Брест-Литовском проспекте, и мастерской с балконом и видом на Днепр с третьего этажа, и даже… красавицей женой. Да, они поженились со Светланой, изысканной секретаршей из приемной Союза художников. Хотя теперь от этого Долине становилось как-то не по себе. Ведь он не предполагал, чем придется расплачиваться за дар судьбы. Конечно, он радовался, даже просто приходя со своей красавицей женой в Дом художника, но… Но Сашком постоянно одолевали недобрые мысли, горечь поднималась в душе, он чувствовал, что буксует, и это разрушало его жизнь.

Собрание закончилось, и все повалили к выходу. Сашко столкнулся с Петром Примаком. Срибный сегодня совсем не помянул Петра, но вид у того был довольный. На круглом лице сияла улыбка, а маленький, кнопкой, нос весело морщился. Наверно, Петро только что услышал остроумный анекдот. В этой давке им не удалось толком поздороваться, они обменялись рукопожатием внизу, в вестибюле.

— Ты, брат, не дремлешь, выкинул новую штуку, — сказал Петро. И, хотя голос был теплым, искренним, Сашко понял, что Петро сказал это из вежливости. Оба знали — развивать эту тему опасно. О своей незаконченной работе Примак говорить не захотел.

— Ты бы как-нибудь заглянул, — предложил Сашко.

— Всё киваем: как-нибудь да когда-нибудь. Древние говорили: принеси мне один цветок сегодня, а не большой венок на мою могилу. Айда ко мне! Школьный товарищ у меня гостит, форели привез. Ты ел когда-нибудь форель? Я — сроду никогда, — простодушно признался Петро. — А он приволок целую корзину. Подхватим Светлану…

— Не могу, — искренне пожалел Долина. — Обещали к Дацюкам. У них чьи-то именины…

Примак поморщился, а Сашко покраснел. Дацюки — та самая «престижная» компания, где не пахнет доверием и искренностью, зато можно нащупать тайные пути в верха, к маститым; Петро, конечно, слышал об этом, и его неприятно удивили новые Долинины знакомства. Но Сашко не стал ничего объяснять.

— Что ж, ежели обещал… — поскреб щеку Примак. — Так мы тебя хоть домой подкинем. Сейчас подъедет Люся…

Долину обдало жаром. Он ощутил панический ужас перед этой встречей. То, что Примак женился на Люсе, он знал давно. Все так странно, причудливо переплелось… И той лихорадке, в беготне по редакциям, в неожиданной перемене жизни он просто забыл о Люсе. А когда удосужился написать, она не ответила. Хотел поехать и… не поехал. Его это долго мучило, и он чувствовал душевную смуту. А Светлана была рядом, не давала ему опомниться, закрутила его, как ветер сорванный с копны сноп. Была загадочной и притягательной: порой близкая и чересчур ласковая, порой далекая и неприступная. И даже когда он предложил ей выйти за него замуж, она отказала в первый раз… Люся к тому времени совсем исчезла из его жизни. Потом он узнал от Петра, что ее перевели в другой район. А когда услышал об их свадьбе, только ахнул. Вспомнил, как Петро отделывался от нее. Казалось, они и не подходили друг другу: Петро хоть и умница, но упрям, грубоват, самолюбив, слишком уверен в своем дело и равнодушен к остальному; Люся — нежная, чувствительная, наивная. К тому же Петро не слишком-то красив… Если бы не шевелюра, так совсем никуда. Волосы у него буйные, курчавые и постоянно рассыпаются, а он встряхивает головой — как парубки в селе — и плавным, неторопливым движением откидывает их назад. Ростом он тоже не вышел, ниже Люси. Тяжеловат, приземист. А Люся в Сашковом представлении так и осталась хорошенькой куколкой. Со времени их женитьбы виделись два или три раза — мельком, в толпе, перед началом киносеансов в Доме художника. Последний раз чуть ли не год назад…

Ему, конечно, хотелось повидать Люсю, раз уж он ее потерял, так пускай узнает, чего он добился без нее, пускай позавидует, помечтает о нем. Хотя во всем был виноват только он. И вот теперь должен нести повинную голову… Она небось рассказала все Петру. А Петро ей — о том, каков скульптор нынче он, Сашко: живет старой славой.

Долина попытался увильнуть от встречи, но Примак решительно взял его под руку:

— Нам ведь почти по дороге.

У подъезда усаживались в «Волги» маститые. Примаков «Запорожец» приютился у самого перекрестка, в густой тени старой липы.

Люся явно удивилась Долине. Ее выдал голос — низкий и мягкий, он вдруг напряженно зазвенел. Лица ее Сашко почти не видел в вечернем сумраке. Но, когда они сели в машину, она оглянулась без всякого замешательства, и по ее губам скользнула усмешка:

— Вас с ветерком? Тогда по рублю с носа.

— Ну, ты Сашку должна еще за экскурсию, — засмеялся Примак.

А Сашко не нашелся, что ответить. Смотрел на Люсю, и его все сильней охватывало волнение, смешанное с удивлением.

Люся была та и не та.

То же округлое, четкого абриса личико, те же распахнутые синие глаза, и в то же время какая уверенность, непринужденная повадка, решительность! Она была в джинсах, в кожаной курточке, в кепке с коротким козырьком. О прежней Люсе напоминала только толстенная коса (такой анахронизм в наше-то время!), а в ной — большой бант. Когда Люся поворачивала машину, коса и бант мотались из стороны в сторону. Люся правила и машиной, и Петром, о чем Сашко догадался по нескольким коротким репликам. По всему было видно, что сам Петро не придавал этому значения. Видно, он поступался независимостью только в своей машине и в квартире.

Возле ближайшего гастронома Люся притормозила и подъехала к бровке.

— У нас нет хлеба, — сказала она. — И масла.

Петро быстро вылез из «Запорожца» и отправился в магазин. В машине воцарилось долгое молчание. Сашко чувствовал себя неловко. Каково Люсе, он угадать не мог и мучился вдвойне.

— Ну что, принес вам «Старик» счастье? — внезапно повернула она голову, и в ее глазах при свете уличных фонарей мелькнули зеленоватые огоньки.

Долина оторопел от такого вопроса, окончательно растерялся. Во-первых, Люся словно бы напомнила о начале их знакомства и о его поведении на выставке, во-вторых, сам вопрос…

Наверно, Люся не ожидала, что Долина так растеряется, и быстро добавила:

— Это ваше лучшее. Что-то в «Старике» есть… Какой-то зловещий он, а может, мне так показалось.

Теперь Сашко смог ответить:

— Скажу вам по правде, я не очень люблю вспоминать об этой работе. Все словно сговорились: «Старик» да «Старик», а я ведь после него сделал немало. Я понимаю, все уступает той скульптуре. Но кое в чем я продвинулся вперед. Вот посмотрите, я еще докажу…

Это было слишком откровенно, и он сразу пожалел. Почему у него вырвались эти слова? Каким-то образом Люся вызвала их. Искренностью, прямотой зацепила за что-то больное, потаенное. Жалеет она о том времени, мстит ему, зовет на новое сближение? Он ничего не мог понять и совсем разволновался.

Вернулся Петро. Кроме хлеба и масла, он прихватил две бутылки «Старки».

— Жаль, что ты идешь на эту звероферму, — буркнул он. — Правда, там будут не только рыжие лисы да чернобурки, а и зайцы, и медведи, однако…

Петро пребывал в том возбужденном и счастливом настроении, когда непременно хочется делать всем приятное, дарить, говорить добрые слова…

— А знаешь, — внезапно предложил он с усмешкой, — поехали с нами в Прилуки. На недельку. Погода-то какая! Последние теплые деньки, скоро грянут дожди. А какие там места! — Чем дальше он раскидывал свои планы, тем сильней увлекался и старался непременно уговорить Долину. — Дубовый лес, озеро… Меня пригласил знакомый лесник. Он с семьей перебрался в село, на свой участок ездит на мотоцикле, а дом там пустует. Пишет — яблок уродилось!.. А еще пишет, — Петро улыбнулся, — выкоси мне лужок. Тут-то я и подумал; одному в лесу… ну, не то чтобы страшно, а несподручно. Все-таки глухой бор.

— Я… не знаю, — растерянно отозвался Сашко. Хотя его и вправду манили лес, и тишина, и горлицы, которые, как он знал, воркуют утренней порой, и суматошный крик филина ночью, — он вырос рядом с лесом, и ему так захотелось хоть ненадолго сбежать от цивилизации, от заседаний, от болтовни про искусство. Да и отдохнуть не мешало бы. Светлане такой отпуск придется не по вкусу, но он ее как-нибудь уговорит.

«А хорошо ли, что рядом будет Люся?» — вдруг спросил он себя. И такую этот вопрос вызвал тревогу, что у него задрожало сердце.

— Не знаю, надо посоветоваться со Светланой, — сказал он. — Я тебе позвоню.

Светлана ждала его. В черном платье с золотыми блестками, в черных модных туфельках — за них было отдано спекулянтке сто пятьдесят рублей. Ивасик уже перекочевал к соседям. Несколько платьев висели на спинках стульев, на столе громоздились флаконы и косметика, и вообще в квартире царил чудовищный беспорядок. Сашко краснел, если к ним заходил кто-нибудь, — он стеснялся и беспорядка, и того, как жена помыкала им, даже на людях. Хотя сама любила, когда его чествовали в шумном обществе, и просила Сашка приглашать знакомых художников к ним в дом. Одно время даже пыталась устроить нечто вроде салона, но ничего не получилось. Дело оказалось слишком хлопотным и дорогим, а число гостей на «субботних огоньках» — маловатым. Да и Светлана, как ни билась, не сумела войти в роль хозяйки салона. Она желала видеть у себя художников, но не умела видеть искусства. Попыталась она руководить и творчеством мужа. Но здесь Сашко не принял ее главенства, не мог принять, как не приняла, в свою очередь, и не одобрила она его взглядов на мир, семью, супружеские отношения. Да она просто не желала их знать! Не хотела вникать в его работу, не могла понять ее. Не войдя в мир его замыслов и фантазий, она осталась чужой в кругу художников. Долина пытался увлечь ее искусством, тратил невероятные усилия — и все напрасно. Выставки ее утомляли, толстые монографии Гойи или Ренуара нагоняли скуку. Наконец Сашко оставил свои старания, поняв, что человек — не пузырек, откуда можно вылить одну жидкость и налить другую. И окончательно махнул на жену рукой. Он, конечно, понимал, как много теряет. Ведь мог бы каждой новой работой удивлять, радовать жену. Жить, ожидая ее похвалы и восхищения. Да… черт с ними! Довольно и себя одного. Своей оценки. Конечно, он понимал — когда-нибудь это скажется и на другом, что такой семейный уклад приведет к полному одиночеству. Сейчас его поглощала работа, всяческая дребедень в Союзе художников, но ведь когда-то этот заряд иссякнет. Если бы о и продолжал глубоко любить Светлану, то отдался бы этой любви, завоеванию этой женщины, страдал бы, мучился и либо завоевал, либо они расстались. А так меж ними пролегла широкая нейтральная полоса, и холодный ветер теребил на ней высокий бурьян. С некоторого времени Долину устраивала эта нейтральная полоса. Он даже был доволен, что жена теперь не лезет в его дела, как, скажем, жена Калюжного, которая, не соображая в искусстве ни черта, сует нос во все работы мужа.

Но порой ему становилось тоскливо, и тогда он понимал, что не совсем справедлив, что обязан искать к ней пути, иначе к чему жить вместе? Наверно, она считает, и не без оснований, что он ее обманул. То есть обманулась она сама, но он этому невольно содействовал. Она делала ставку на его взлет, карьеру, которую обещал первый успех. Ей казалось, что ее ждет разнообразная, полная кипения, скрытых страстей и красивых вещей жизнь, и в ней-то она сможет принести Долине пользу. Будет проталкивать его, вести между рифами, которые научилась угадывать, сидя в приемной шефа. Работая там же, в приемной, она, стремясь выбиться повыше, закончила педагогический институт и теперь отбывала положенный срок в школе. Она поняла, что бесповоротно ошиблась в муже, и ей не оставалось ничего, как только плыть по этой нудной, серой житейской реке. Плаванье ей скрашивали такие вечера, как сегодняшний, она тащила Сашка к Дацюкам, убедив его, что светская жизнь им необходима. Глядя на свою жену, Сашку как-то пришло в голову, что Светлана тоже один из даров Кобки — злой и жутковатый подарок Кобки, не разгаданного им, о котором он старался не вспоминать и против воли вспоминал час го. Не мог не видеть, что Кобкины пророчества оправдываются полностью, что «Старик в задумчивости» — лучший его скульптурный портрет, а дальше выстроилась шеренга однообразных болванчиков. Но Сашко надеялся и конце концов сделать скульптуру лучше даже «Старика в задумчивости». Да и «болванчики» пока не выбили его окончательно из колеи. Правда, иногда он терялся, не мог преодолеть тяжести в сердце и в мыслях, особенно если наперед предвидел события, которые еще не совершились. Скажем, как только что на собрании. Это тревожило, даже пугало, и он хватался за резец, чтобы забыться. Порой его обуревала злоба неизвестно на кого. Ему хотелось унизить врагов, доказать свое превосходство, свое умение, но не знал — как, чем… То есть знал, но боялся, что не сможет.

И все-таки не терял надежды. Он еще «выкинет такую штуку», что все рты поразевают.

Думая об этом, Сашко бессмысленно смотрел в окно троллейбуса, и мелькающие мимо фонарные тумбы казались ему заготовками будущих работ.

Живописец Дацюк, к которому они ехали на «суарэ», жил на Пушкинской, недалеко от площади Толстого, в трехкомнатной квартире старого дома. Одна из комнат, громадная, полукруглая, с балконом, предназначалась гостеприимными хозяевами для приемов. Народу, как всегда, было полно. По большей части художников и скульпторов, давно знакомых друг с другом. Было несколько человек, не принадлежащих к их кругу. Например, смуглая черноволосая красавица в красном платье, бывшая жена известного архитектора, о которой Калюжный поведал на ухо Долине, что она — женщина «свободная во всех отношениях». А та, не слишком церемонясь, бренчала на большом черном рояле и очень громко, очень развязно, но все-таки недурно пела. За столом она много пила и хохотала, словно бросая кому-то вызов. Мужчины украдкой поглядывали на нее. Женщины завидовали ее раскованности. Сидела она против немолодой четы Устименко, бездетных супругов, навечно влюбленных друг в друга. Они с ужасом смотрели в ее красивое и ярко подгримированное лицо. И жена Устименко уже заподозрила мужа в старательно скрываемой симпатии к «свободной» женщине. Архитекторше было весело, она упивалась успехом, но Долина думал, что не так уж она счастлива, и, хотя вызывает интерес у мужчин, восхищение их — однозначно. В конце концов, все это приедается, захочется ей домашнего уюта и детей, а на ее пути будут встречаться все более мелкие и никчемные самцы, и она из-за них возненавидит весь мир. И все-таки Долина не мог не восхищаться молодой женщиной.

В перерывах между едой и выпивкой мужчины играли в соседней комнате в карты, женщины болтали. Калюжный организовал игры с фантами, с пением и танцами. Взял в зубы столовый нож, смешно скосив глаза и ступая на носках, прошелся по кругу: «Асса, асса», пародируя лезгинку. Но его запал быстро погас. А может, ему и не хотелось тратить его тут. Ведь Калюжный был вхож к академику Срибному. Каждую неделю у того на даче собирались маститые и четверо или пятеро молодых, талантливых — тех, кого уже признали талантливыми, и они знали, что их паломничество будет лестно Срибному. Кроме того, каждый по совместительству умел еще что-нибудь — один удачно жарил шашлыки, другой сбивал вкусные коктейли, третий знал бесчисленное множество анекдотов… И все умели льстить. Это была целая наука, тщательно разработанная система. Но как же терпел это Срибный, человек необычайно одаренный, честный и к тому же прямой? Не разбирался в людях? Был ослеплен каскадами похвал, которые рушились на его голову? Наблюдал и смеялся в душе? Ведь однажды он сказал о Калюжном: «Знаю, что негодяй, знаю, что врет, а приятно».

В кругу Срибного Калюжный играл роль циника и рубахи-парня. По крайней мере, так казалось поначалу. На самом же деле Калюжный имел по нескольку — и все категоричные — суждений по каждому поводу. И высказывал их в зависимости от обстоятельств. В разговорах он пренебрегал авторитетами (чаще всего теми, кто опочил или работал в отдалении), на собраниях выступал хлестко, громил, развенчивал, нападал. Он знал, что это самый верный способ утвердиться, и, хотя не раз цепенел от страха, что кто-нибудь, в конце концов, разгромит и его, продолжал в том же духе.

Последовательно исповедовал он одно: творческую манеру Срибного. Его жизненную концепцию, его вкусы и пристрастия. Никому и в голову не приходило, что это — игра. Наверно, потому-то Срибный и принимал Калюжного, в талант которого не верил. На самом же деле Калюжный культивировал все противоположное тому, о чем с такой проникновенностью глаголил у Срибного. Долина догадывался, что когда уйдет со своей должности Срибный и придет другой шеф, Калюжный перестанет превозносить вкусы и привязанности, которые исповедует теперь. И переметнется под другое крыло незаметно, но вовремя. Правда, новому шефу он так льстить не будет. Шагнет на ступеньку выше. И заведет своих клевретов, вместе с которыми и будет плести интриги, чтобы спихнуть нового шефа и занять самому его место.

Все это не так давно открылось Сашку, он увидел Калюжного и его приверженцев в особом свете, а точней — просвеченными насквозь. Теперь их нутро не прикрывали ни одежда, ни фразы, они были пронизаны невидимыми лучами. Вот Калюжный. Несколько пятен, штрихов, но ясней всего видна линия карьеры. Калюжный давно понял, что художник он посредственный, и поставил целью пробиться повыше. И ему нужно было знать наверняка, кому угодить, кого укусить, кого возвеличить. Но при случае, мог он сотворить и доброе дело.

А вот и академик Срибный. Он справедлив, отдал себя служению музам и истине. И служит искренне, почти благоговейно, считает себя художником высшего разряда (в этом его убедила и критика), хотя и не видит, что пишет на одном и том же уровне и этим его картины отличаются от картин настоящих классиков. Он слегка самовлюблен (работает для народа, но не заметил, где оборвались обычные житейские его связи с народом), не научился разбираться в людях (это не грех его, а беда), плохо воспринимает юмор и уж совсем не допускает его в разговорах о своем творчестве.

А вот Целуйко. Физически не переносит людей талантливей себя. А поскольку таких девяносто процентов, то ненавидит всех. И кусает каждого, кто под руку попадет. Погряз в лакействе, и есть в его биографии совсем уж темное пятно — недостойное поведение на войне. Иногда он выступал как критик, и его боялись — сегодня он мог разгромить то, что хвалил вчера, — муки сомнения ему были чужды.

Много у Дацюков собралось людей, не уважающих друг друга, завидующих друг другу, оговаривающих друг друга за глаза. Тут они истинные! А в обществе поднимают за недругов рюмки (тайком наступая соседу на ногу, мол, ты же понимаешь, что не этого заслуживает сей бездарь, я просто высмеиваю его), лобызаются с ними, восхваляют. И в соседней комнате шепчут на ухо: «Этот болван думает, что я говорил всерьез».

И Сашку вспомнилось родное село: там с теми, кого не уважают, за стол не садятся. По аналогии, а может, наоборот, по контрасту, Долина подумал о Примаке. Не сказать, чтобы Примаку были чужды честолюбие и желание славы. Он только делает вид, что ему все трын-трава, работает, и все, мол, ему все едино, дрова рубить или камень портить. Нет, не все равно! Но он умеет свое честолюбие подчинить другим чувствам, сдерживать его, не напирать на других, и именно потому он трижды порядочен.

И так нестерпимо захотелось Сашку работать, он представил, как погружается в тишину мастерской, отдается во власть фантазии, и едва сдержался, чтобы не ринуться туда прямо сейчас. Руки просили работы, надежда грела сердце. Сашко сам не знал, откуда она взялась. Она так давно оставила его, что он уже поверил: а не сбылось ли странное предсказание Кобки? То есть оправдалось не дедово пророчество, в это Сашко все-таки не верил, а что он так быстро исчерпал запас душевных сил, вдохновение, вкус к борьбе, а именно они и рождают надежду. Он даже засмеялся, фехтуя с воображаемой тенью: «Ну-ну, со мной такие штуки не пройдут. Я вам не Рафаэль из «Шагреневой кожи». Ни от кого не завишу и все мое ношу с собой», — перефразировал он латинскую пословицу.

Однако на следующее утро, войдя в мастерскую, почувствовал, что и рабочий пыл, и надежда угасли. А может, их и не было вовсе, просто возникло сопротивление вчерашней атмосфере, случайной компании, вымученному веселью, он словно защищался от них своей профессией и своей надеждой. А теперь увидел, что надеяться-то не на что. Его «Солдат, с войны пришедший» был все тем же старым, усталым человеком, и никем больше. Он сидел, положив на колени автомат, а на автомат — большие жилистые руки, и смотрел вдаль. Собственно, никуда он не смотрел. А должен был видеть пройденные дороги, потери, всю ту громаду, что вынес на своих плечах, должен был видеть все, что было, что он пережил. Из этого появились бы новые ростки: надежды, веры, радости. А их не было.

Была только холодная тяжелая глина, которую он перельет в такое же холодное оргстекло.

И собственное тело показалось Долине налитым холодной тяжестью. Ноги у него подломились, и он сел в свое знаменитое кресло, то самое, что стояло в подвале. Только подреставрированное, обтянутое тафтой и отлакированное. Кроме инструментов, это была единственная вещь, которую он притащил из подвала. Он не знал зачем. Ведь было два новых кресла и диван-кровать в глубокой, задернутой портьерой нише. Там у него — уголок отдыха с книжным шкафом, с торшером-баром и маленьким буфетом с кофеваркой. Наверно, взял старое кресло как талисман, как память об удаче, о первой ступеньке наверх. Которая так и осталась единственной. Вялость и равнодушие охватили Долину. Ему ничего не хотелось, ничего не желалось, он долго сидел неподвижно и смотрел в окно.

А там буйствовало созревшее лето, заманчивой прохладой синел Днепр, по которому проплывали речные трамваи, полные людей, ехавших на дальние пляжи. Трезво и рассудительно подумал, что пора бы и ему наслаждаться Днепром, пьянящим ветром, высоким небом. Но он разучился, не мог жить так — плыть куда-то вместо с рекой, с летом, и не думать, куда плывет. Он все разъял умом. Только умом. Его стихией, его жизнью стало искусство, хотя и в нем, Долина это чувствовал, он жил тоже слишком трезво. Где же порыв, шальной бег крови и сладкая тоска в сердце? Только такая тоска может породить отклик в другом сердце, и оно все поймет и само заплачет или засмеется. И возвеличит Творца, того Художника, который сжег себя ради людей. А Долина этого не умел. Он размышлял трезво и холодно. О себе, об искусстве, о людях. Он научился резать камень, но не узнал, как перелить в него свою душу.

То есть почему не узнал? — спохватился он тут же. А «Старик в задумчивости»? Ведь все говорят… И он чувствовал, когда работал над ним, и необыкновенное горение, и тоску сердца… И пытался повторить все это в «Солдате». Он звал то настроение и, как ему казалось, пребывал в нем. Но только казалось. Он создавал его разумом…

Но почему же не перелилось? Он не мог понять. И думал об этом с отчаянием, даже с обидой на себя.

Ведь все-таки на этого солдата он потратил не один день и не одну ночь. Вот так, наверно, сидел и его отец, придя с войны. Он вернулся домой, открылись раны, и отец долго и тяжело хворал. Врачи говорили — помрет. Черная сукровица текла из-под его левой лопатки. А он выжил. Не пал духом. Наверно, его держала та вера, с которой он прошел всю войну. После фронтовых дорог он просто не мог поверить, что умрет. И — преодолел смерть. Сеял хлеб и ухаживал за пчелами. Взлелеял лучшую в округе пасеку. Его уважали односельчане. Уважал и любил Сашко. И бился теперь над скульптурным портретом солдата, полного веры в жизнь, портретом, который затмил бы все другие, созданные до него. Он сознательно уходил от трафарета, старался, чтобы все в его скульптуре было необычным. Он словно бы соревновался с кем-то. Если уж эта работа не вызовет сенсации, то ему уже не на что надеяться. Больше у него нет ни одного замысла. Он пуст. Он пытался доказать свою незаурядность, надеялся шагнуть сразу на несколько ступенек вверх. Именно так. Эта работа должна была вынести его наверх, должна была выполнить свое предназначение — принести Сашку новую славу.

И вот теперь его «Солдат» — Долина видел — ничего этого не сделает! Холодный и бездуховный. А истинный солдат верил в грядущую жизнь, в будущее, он выстрадал его и имел на него право.

«А разве ты не имеешь? — горячо блеснуло в мыслях. — Чего не хватило тебе, чтобы сделать эту глину живой?»

Он не мог ответить. Мысль падала бессильно, как срезанный пулей стебель. Все еще не веря в поражение, Долина постучал в стенку, Калюжному. Теперь их мастерские были рядом. Он не знал, для чего зовет, просто ему было необходимо хоть чье-то присутствие. А может быть, знал. Ведь как раз Калюжному и инее с ним он жаждал доказать свою незаурядность, свое право на высокую оценку в докладах шефа.

Калюжный пришел не один, с живописцем Лапченко. Тот равнодушно скользнул по глиняному слепку взглядом, отошел к окну. А Калюжный остановился возле «Солдата», вынул изо рта длинный мундштук с сигаретой, почмокал губами:

— Колоссально! Это, брат, новый шаг.

А на лице сияло удовлетворение. Он радовался, что сосед породил заурядную вещицу, что не рванул дальше, что Долину не похвалят, ибо ничего яркого в этой задумке нет. Он не сочувствовал Долине. Калюжный не умел понять чужой неудачи. Сам он знал только успех, не заслуженный, а вырванный зубами, он не умел любить других, сочувствовать им, радоваться с ними.

Сашко знал: Калюжный разблаговестит всем, что скульптор Долина сляпал еще одного болванчика, что это — очередная серятина и сам он серый и бесталанный. Скажет с дальним прицелом, с намеком, что он-то, Калюжный, дорого стоит. Калюжный даже теперь не удержался, выскочил из мастерской и через минуту вернулся с Целуйко. Пускай, мол, и он полюбуется. На самом же деле, чтобы потом позлословить вдвоем. Целуйко — иезуит, лакей при Калюжном. Хищник, алчный, ненасытный завистник, успех коллеги он принимал как личную обиду.

Как с ним уживался Калюжный! Ведь он все-таки был тоньше, образованней, умней. С другой стороны, кто нынче пойдет в лакеи? А без лакея Калюжный обойтись не мог.

Целуйко посмотрел на скульптуру, сильно затянулся сигаретой и спрятался за облаком дыма. Но Долина успел заметить, как они с Калюжным переглянулись.

В Долине кипела злость, но он понимал, что не должен показывать этого, чтобы не доставить Калюжному еще большего удовольствия. Долго искал, чем бы отквитать обиду, и в конце концов придумал:

— Да чего там… Вот был я у Антошка… Рванул мужик! Правда, не успел к выставке… Но первая премия будущего года у него в кармане, и, понимаешь, вроде бы ничего особого: зимний пейзаж. Но снег… Какой-то он… ну, необычайный. Так и хочется помять руками… И бабка идет по тропинке…

Калюжный побледнел, тоже глубоко затянулся сигаретой, кашлянул в кулак. Уже от нескольких человек слышал он о новой картине Антошка, своего соперника; эта весть была для него крайне неприятна, он боялся, что и Долина, и Лапченко, и Целуйко заметят, как она ему неприятна, и испугался этого, и в самом деле все заметили его испуг.

— Дай боже той бабушке не увязнуть в снегу, — хохотнул Калюжный, и смех его был натянутым. Хотя сыграл он так тонко, что разобраться, что к чему, мог только хорошо знающий Калюжного человек. Но Калюжного только и хватило на этот хохоток. Он раздраженно отшвырнул сигарету и добавил:

— Как завяз в кустах, в камышах ее автор. Сколько он уж их намалевал, этих пейзажей! Бездарный мазила. Один дурак сказал, что в его мазне что-то есть, и теперь все кричат: «Талант… Какой мазок… Ощущение перспективы!» А я говорю прямо — нет никакой перспективы ни в картинах, ни в их авторе.

Калюжный не мог сдержать злобы. Она так и рвалась из него. Он знал, что вредит себе этим в сто раз больше, чем Антошку, — ведь до недавних пор он считался его приятелем, и теперь тот же Долина, слыша его слова, непременно подумает: «Мелковата у тебя душа».

Долина именно так и подумал, хотел еще подсыпать жару, но вдруг потерял интерес к Калюжному и ко всему на свете. Его работа, его замысел, те чаянья, с которыми он начинал… Теперь ему казалось, что с самого начала это было обречено и он только обманывал себя. Ничего путного больше он не создаст, но надо трудиться, зарабатывать себе на хлеб, жить. Наверно, так бывает с художниками в старости, когда все уже выгорело, когда высохло сердце, а искусство стало ремеслом, способом заработать деньги, потому что ничего другого не остается — только жить прошлой славой, воспоминаниями о ней. И ему… тоже суждено жить «Стариком», памятью о том времени, когда корпел над ним. Но и это воспоминание почему-то становилось неприятным. Хотя отделаться от него он не мог. Прямо наваждение! И оно не проходило, становилось все навязчивей и цепче. Если и вправду не суждено ему больше создать ничего заметного в жизни, то это страшно. Не мочь и знать об этом наперед… Словно гонка в колесе. Не прямо, не вверх, а по кругу. Нет, это не жизнь. Без будущего…

А ведь жизнь всех людей, всего человечества — в будущем. В движении, в мечте. Каждый честный человек, сознает он это или не сознает, хоть на миллиметр, на терцию двигает общество вперед. С начала существования человечество рвалось вперед, заглядывая за горизонт. Еще недавно это был земной шар. Год за годом человек проявлял на карте белые пятна. Теперь его манит, зовет близкий космос. Потом будет что-то другое. Но будет обязательно! Человек будет двигаться и двигаться, разрушая все препоны на своем пути и в самом себе. Эти препоны, конечно, велики. Одна из них — страх. Перед будущим миром, перед собой. Зачем мы? Для чего пришли сюда? — спрашивает разум. А сердце не может ответить. Оно бьется — и все тут. Пока еще бьется. И разум подсказывает, что, когда оно остановится, тебя не станет. И к чему тогда этот прогресс, это движение? Люди выдумали Христа из страха. Был, мол, один такой и остался жить вечно. Будьте, как он, может быть, и вы…

Был один такой… Но и он, как зафиксировал опять-таки разум, выдуман. И что ж, значит, теперь нас поведет дальше только разум? И спасет тех, далеких, что придут за нами? Сделает бессмертными? Избавит от хлопот, волнений, от страха и радости? Может, разум бессмертен? В тысячелетних зданиях, теоремах, в книгах и скульптурах? Разве это не бессмертие?

По крайней мере, это самое высшее, самое нетленное из того, чего мы достигли сегодня.

«А если и так, что мне до того? — подумал Долина. — У меня все настолько проще. Короче и проще. Я не продвинулся ни на миллиметр. Еще одна неудача. И все эти Калюжные будут радоваться и потешаться. А я останусь таким, какой я есть. Я ничего не прибавил к той славе, которую мне принес «Старик». Отчего же неудача? Ведь я все делал, как тогда. Старался повторить то настроение, ту решимость и, казалось, повторял их».

Казалось…

Долина и не заметил, когда ушли Калюжный, Лапченко и Целуйко. Запер мастерскую. Ему захотелось испытать себя, вернуть хоть тень прежнего состояния. Вернуть и сравнить. Сашку верилось, что теперь-то ему это удастся. И он сможет холодно и расчетливо воспользоваться этим.

Была пятница, одиннадцатый час утра, в эту пору в музее всегда пустынно. Долина на это и надеялся. Давно минули времена, когда он незаметно примыкал к толпе экскурсантов и шел с ними к своей скульптуре. Стоя сзади, слушал, о чем переговаривались люди, радовался, замирал от счастья, раздражался. Больше, конечно, радовался. Чего только не приписывали «Старику в задумчивости» дилетанты! Да и не только дилетанты, а и опытные искусствоведы поминали и Менье, и Родена, и еще кого-то; писали о вечности в его глазах, о глубокой, потаенной мысли, некоторые считали, что старик «схвачен» в момент боренья с собой, иные — что после важного решения. Обращались с вопросами и к автору, но Долина мудро помалкивал. Честно говоря, он не смог бы ответить ни на один вопрос, даже если бы и хотел. Эта работа была словно заколдована, его мнение о ней менялось от обстоятельств, от настроения… И черт знает от чего! А то настроение, которое владело им тогда, ушло, и те чувства, те мысли — тоже, а может быть, — это ему мерещилось часто! — вросли, врезались в камень, и он не мог их вытащить оттуда? Это его мучило. Не однажды казалось, что он вот-вот вырвет их у «Старика». Только надо что-то сделать, что-то преодолеть в себе…

Скульптура была установлена в правом, отгороженном колоннами крыле вестибюля, в самом углу, возле широкой, плохо освещенной лестницы. Вестибюль вообще был темноват, дневной свет падал через окно только на площадку между двумя маршами лестницы.

Долину слегка уязвляло, что его детище поставили не в зале, а в углу у лестницы, но он не мог не признать, что это для «Старика» лучшее место. Перепады света то подчеркивали, то смягчали напряжение на лице старика, резче обозначали или гасили складки кожи, и от этого менялось выражение.

Сашко сел на стул у дверей, пытаясь войти в то ушедшее состояние одержимости и счастья. И ничего не смог вернуть. Помнил только уверенность, необычайный подъем, хладнокровие, с каким, отступив, вглядывался в работу, да, и расчет, точный расчет, длину штриха; теперь казалось, что именно все это и руководило им тогда. А в глубине души знал: не то. Были, были стихия, порыв, вера… Да-да, вера в свои силы, в то, что он создаст, удивит и… Нет, не только удивит, а и сам удивится, и не в одиночку, а еще с кем-то, словно бы передаст кому-то радость удачи, радость свершения и освобождения…

И снова его заводило в глухой тупик. Он смотрел на скульптуру, а видел перед собой Кобку, цинично-равнодушного, погруженного в себя, с тайной мыслью на челе. Его «Старик» и вправду мыслит! Долина вздрогнул и очнулся. Глупости, глупости все это, просто тень скользнула по мраморному лбу.

Но ведь это лоб Кобки. Да и все лицо… Ну, может, не лицо, но то выражение, с каким Кобка говорил ему об «Академике». Что ж тут странного? Наверно, он и вправду «схватил» выражение лица пожилого человека. Запомнил и передал в материале.

И все-таки сейчас ему было страшно наедине со «Стариком». Будто столкнулся со знакомцем, встречи с которым не ждал и не хотел. Эта тишина, эта полутьма незаметно, но нерасторжимо соединяли творца и его творение. Кто за кем наблюдал, кто за кем следил? Конечно, все это выдумки и фантазии. Но Сашко против воли думал о Кобке, о его появлении в мастерской, об их беседе, о его внезапной смерти и обо всех последующих случайных совпадениях. Долина видел его там… и видит здесь. Он создал его немного не таким, каким был на самом деле Кобка. Старше на несколько лет. Кобка стал бы таким позже. Только теперь Долина заметил, что уловил еще одну человеческую сущность — движение души. Наверно, это и было тем, что называют вечностью. Частицей ее. А может, ему только мерещится это. Мысли, мысли… Мысленно он без конца дорабатывает скульптуру. Жаждет совершенства.

Что же ему хочется изменить в скульптуре? И вдруг ему припомнилась фантастическая байка старого каменотеса. Наверно, и припомнилась-то потому, что все эти годы он не прерывал беседы со «Стариком». Со «Стариком» или с Кобкой? А может, это одно и то же? Или они соединились?..

Так вот, у Кобки был учитель. Не скульптор — портретист. Он создал несколько великолепных полотен, но не продал их музеям, а держал дома. И вот в старости он стал замечать, что его портреты меняются, словно кто-то дорисовывает их без него. И однажды поймал преступника. То есть не поймал — тот ускользнул, — а увидел. Это был давний соперник художника, соперник по искусству, с которым они спорили всю жизнь. Старый портретист был в ужасе. Этот преступник, его враг… он давно умер! Он жил когда-то в соседней квартире, и вьюнки на их балконах, бывало, переплетались. Он и убежал через балкон. Художник стал запирать балконную дверь. Но соперник все равно проникал в квартиру. Тогда хозяин забил дверь. И это не помогло. Безжалостная кисть портила портреты. Так были изуродованы все полотна. Оказалось, не было никакого соседа — сам старый художник переписывал свои работы, сойдя с ума…

Может, подумал Сашко, это предостережение? Но ведь он не собирается переделывать «Старика в задумчивости». Мысль о переменах была мимолетна и больше касалась Кобки, нежели скульптуры. Но ведь она пришла не случайно! Долина четко зафиксировал это и всерьез взволновался. Хотел подойти к скульптуре вплотную, но ему помешали.

По широкой мраморной лестнице спускалась группа молодежи. Ее вел высокий лысоватый мужчина в серой вязаной кофте и клетчатых брюках. Он размахивал руками и что-то говорил. Похоже, это были ученики художественной школы или изокружка при каком-нибудь Дворце культуры и их учитель. Долина хотел уйти, но почему-то не ушел. А учитель спустился по ступеням вниз, властным взмахом руки остановил группу возле «Старика в задумчивости». Сначала сказал несколько общих фраз, знакомых Долине по газетам, а потом нахмурился, ткнул в переносицу «Старика» длинным худым пальцем и спросил:

— Кто мне скажет, что в этом портрете оригинального? Особенного?

Парни и девчата стояли, пожимая плечами, переглядываясь. Кто-то заговорил было про манеру ваяния, но учитель перебил.

— Взгляд! — торжественно воздел он палец. — Подобный взгляд, если мне не изменяет память, увековечен только еще на одном портрете. Именно так смотрит знаменитая Джоконда. Присмотритесь, вам не кажется, что не вы изучаете его, а он вас? Смотрит внимательно и пристально прямо в глаза. Ощущаете на себе взгляд старика? Он с нами. Он среди нас.

Долина почувствовал, что по спине у него побежали мурашки. «Старик», тая улыбку, смотрел на него в упор. Да, да, смотрел и изучал. Разгадывал его, Долину, и смеялся, потому что уже разгадал. Сашко удивился: как он не замечал раньше! Глаза ему застило или просто не допускал такой мысли? А ведь она напрашивалась сама собой. Сашко сразу почувствовал облегчение — он знал теперь секрет скульптуры. Как это он оплошал, ведь он сам породил ее, но в горячке, в спешке и одержимости схватывал все разом, целиком, не расчленяя скульптуру, как это сделал только что учитель. А тот все размахивал руками, все толковал ученикам, что в портрете удалось, а что — нет.

Но Долина уже не слушал его.

Он смотрел на «Старика», глаза в глаза. Внимательный, слегка ироничный взгляд как бы говорил что-то Сашку. И он хорошо понимал — что. На мгновение в нем вспыхнула злость, ему хотелось возразить этому взгляду и всему, что он выражал, но не было сил сражаться с фантомом, который создал своими руками и дорисовывал воображением. Было страшно до безумия — состязаться с кем-то в себе, с самим собой.

Эта борьба или только дыхание ее и обессилили Долину. Он повернулся и пошел прочь. А за спиною раскатисто гремел голос учителя:

— Скульптура, можно сказать, стала образцом для многих. Своеобразным эталоном, если хотите знать. За три года, с тех пор как она стоит здесь, у нас появилось около десяти подражании. Разумеется, неудачных. Почему же неудачных?..

Ответа Сашко не услышал, он поторопился закрыть за собой дверь. Но он знал ответ. Хотя, может быть, и не смог бы выразить его словами. Он выходил за рамки того, что наверняка растолкует ученикам учитель. Он касался всего творчества Долины. Но можно ли довериться интуиции? Наверно, нет. Ведь если он доверится, то останется без ничего. То есть того, что он имеет, у него никто не отберет, но впереди расстелется пустыня. В нее он побоится ступить.

Нет, думал Сашко, все это глупости! Он устал. Ему надо отдохнуть. Бросить все и поехать куда-нибудь.

И он вспомнил о приглашении Примака.

Они ехали по сумской дороге, впереди «Запорожец», за рулем которого сидела Люся, за ним Долина на «Жигулях». Останавливались почти во всех больших и малых городишках: то заправлялись, то обедали, то кто-то из детей просил пить.

И почти всюду ладная фигура водителя «Запорожца» привлекала к себе взгляды мужчин. Но Люся этого не замечала или делала вид, что не замечает, держалась непринужденно, уверенно, и это почему-то раздражало Долину. А порой даже пугало, особенно когда Люся слишком гнала машину по шоссе. Даже отсюда, из «Жигулей», было видно, как тяжелая, сложенная вдвое коса повисала в воздухе, а края банта трепетали словно крылья бабочки.

— Посигналь, пусть не гонит так, — просила Светлана, она дремала в тесном гнездышке среди подушек и всякого домашнего скарба на заднем сиденье.

Сашко сигналил, и Люся на мгновение оглядывалась, помахивала рукой, мол, все хорошо.

Неприятности начались, когда пробирались через лес. Незадолго перед этим прошли дожди, и лесные колдобины были полны водой. Лесник, немолодой рябоватый дядька Микита, ехал на мотоцикле по петлястой тропинке меж дубов и сосен, а машины рвали колесами мокрый глинозем, завывая моторами. То ли «Запорожец» был легче, то ли Люся успешней лавировала среди луж, но она проскакивала, а Сашко засел несколько раз, пришлось рубить ветки и толкать машину. Пока доехали, все были в грязище по самые уши. Зато наградой им были хоромы дядьки Микиты, которые тот оставил прошлой осенью, перебравшись в село. Огород он обихаживал и за садом присматривал тоже. Старый яблоневый сад отделял усадьбу от поля. Она примостилась с краю леса, который простирался влево и вправо синими крылами, охватывая участок поздней гречки, — она как раз отцветала и плескалась серебристо-белыми волнами в берега яблоневого сада. Дом, хлев, два погреба (почему два?) стояли посередине усадьбы. Между садом и дубовым гаем, перед домом, расположился огород, а за ним поседевший, с перестоявшими травами лужок. За домом мощной стражей стояли четыре разлогих, ветвистых, толстых-претолстых сосны. Так сосны раскидываются только на приволье. На них с утра до вечера орало несметное число всяческих птиц, от маленьких серых синичек-поползней до тяжелых коршунов-орланов, которые умащивались на крайней суховерхой, самой высокой сосне и озирали поле. После приезда Долины и Примаков орланы покинули насиженное место. Но самый прекрасный вид открывался в левую, если стать лицом к полю, сторону. Туда спадала глубокая долина или овраг, кудрявившийся молодыми дубками и кленами, а дальше высились холмы, тоже поросшие лесом. Похожие на горы, они синели в ясный день, а в дождливую погоду курились, словно настоящие горы. На дне долины поблескивало озерцо.

Даже Светлана, поглядев на такую красоту, засмеялась и перестала болезненно морщиться и прижимать ладонь ко лбу.

Тут же, на высоком крыльце, они открыли бутылочку «Экстры», а дядьку Микиту угостили еще и «Старкой». Потом натаскали из хлева сена и стали устраиваться на ночь.

Долины заняли в доме большую комнату, с печью и лежанкой. Примаки — меньшую. Большая комната выходила окнами на лес, меньшая — на сад и поле.

Но в первую ночь не спали до самого рассвета.

Только Сашко задремал, как его разбудила Светлана. Она трусливо дрожала и жалась к нему.

— Слышишь, слышишь? — шептала.

За окном кричала какая-то птица. Сашко и не слыхивал никогда такого крика. Это был не крик, а какое-то дребезжанье, звучавшее одной долгой тоскливой нотой; дюр-р-р-р-р-р. А потом короткий всхлип, что-то похожее на кашель, и снова — дюр-р-р-р-р-р-р. За окнами чернела ночь, гудели сосны и раздавался этот ужасный голос. Наверно, птица сидела в саду, на яблоне. Сашко успокаивал Светлану, но и ему этот крик леденил душу.

В конце концов, видя, что странная птица не даст им спать, он поднялся и снял с гвоздя ружье, которое вчера повесил в головах. Отодвинул засов и вышел на крыльцо. Луна еще не взошла, но небо густо усеяли звезды, оно было просвечено до дна. Только сурово чернел дубовый гай и изредка что-то постукивало за домом, казалось, там кто-то ходит. Это падали яблоки.

Долина сразу увидел птицу. Та сидела на крыше хлева, на самом гребне. Сашко медленно поднял ружье. Но в тот же миг кто-то дотронулся до его плеча. Люся стояла в накинутой на плечи кофточке, в ее больших глазах отсвечивали звезды.

— Не надо, — сказала она. — Это совка-ночница. Я ее сейчас прогоню, и она больше сюда не прилетит.

Люся спрыгнула с крыльца и махнула белой кофтой. Птица сорвалась с места, шуганула в ночь.

Она вправду больше не кричала на усадьбе. Вечером, уже в темноте, появлялась, несколько раз облетала подворье и исчезала во мраке. А это странное «дюр-р-р-р-р» чуть слышно доносилось издалека…

Но утром случилось досадное происшествие, которое снова едва не заставило их сбежать из лесу. Выйдя на крыльцо, Петро обнаружил перегрызенную пополам гадюку. Наверно, ее поймал в лесу еж и притащил сюда. Петро не догадался закинуть гада в кусты, позвал детей. Они подняли крик, а за ними — Светлана; она потребовала, чтобы Сашко собирал вещи. Сашко все-таки не послушался, они с Петром взяли косы, что висели в чулане, и принялись косить бурьян, которым густо заросло подворье. К полудню подворье было выкошено так, что негде было спрятаться и мыши. А тем временем подоспел и завтрак. Люся нажарила дерунов и наварила вермишели, которую заправила жареным салом с луком. И деруны, и вермишель были очень вкусные, дачники уселись в саду под яблоней, столом им служили положенные на две дубовые окоренки липовые доски, а стульями — березовые кругляки. Дети визжали от восторга и умяли столько дерунов и вермишели, сколько дома не съели бы и за неделю.

После завтрака Петро пошел на разведку к озеру, Люся с Сашком понесли посуду к колодцу, а Светлана осталась с детьми. Она поставила под соснами раскладушку, улеглась и задремала. Это местечко потом она очень полюбила. С утра до вечера валялась на раскладушке, то выволакивая ее на солнце, то пряча в тени, и ее длинные красивые ноги мраморно белели на фоне медно-красных сосновых стволов. Дети играли в саду — Сашко и Петро его тоже выкосили. Петро разведал, что в озере водятся караси. Он вставал рано, до рассвета шел на рыбалку, возвращался часу в одиннадцатом и ложился досыпать. Сашко же попал в подручные к Люсе. Все сложилось само собой. Собственно, иначе и не могло быть, ведь Светлана не вела хозяйства, а кто-то из Долин должен был помогать Люсе. Надо сказать, Сашку эти обязанности не были в тягость. За два дня он выбрал старую воду из колодца — она застоялась и пахла болотом, — скосил лужок возле леса, смастерил для погреба полки, сколотил из досок настоящий обеденный стол.

Особенно радовал его выкошенный лужок. Прокосы были ровные, емкие, с одного набиралась копна. Он уже сгреб и скопнил то, что скосил в первые два дня, — получилось восемь копенок. Наверно, ничто так не радует человеческий взгляд, как зримый итог труда, и даже не просто итог, а добро содеянного, словно подаренного кому-то. Кто не изведал этого — обокрал себя, он нищий, который прожил впустую среди богатых и счастливых людей. Выкошен лужок… Посажен сад… Поставлена хата… Изваяна скульптура… Сашко угадывал между всем этим прочную внутреннюю связь. Только труд дает такую наполненность и натуральность жизни, становится смыслом человеческого существования.

Долина чуял, что за этими хлопотами, за этой работой он словно оживает душой, его чувства становятся чище и прозрачней, и само по себе спадает нервное напряжение. Далеко остались все неудачи, и мастерская, и «Старик в задумчивости», — остались в другом мире, словно бы его не касались. Он с удивлением заметил, как мельчают, уничтожаются природой, вечностью бытия выдуманные людьми проблемы.

Много без чего люди могут прожить, но не хотят, а попав в житейский водоворот, уже не хотят иначе, усложняют жизнь и тратят в этой толкотне здоровье. Природа сама по себе красота, гармония, так принимай ее в душу, любуйся, сливайся с нею!

Утром в лесу ворковали горлицы — словно рассыпали по бусинке блестящее монисто. Днем иволга заливала сад синим половодьем звуков. Крупные, наряженные в красные штаны и пестрые кацавейки дятлы простукивали день до самого донца, и он отзывался сильно, полнозвучно. Но человеку этого мало. Наверно, потому он и человек. Через несколько дней Петро стал приносить из лесу коряги, похожие на чертей, странных птах и зверей. Вмешательство художника там почти не требовалось. Примак только отделял ножом кое-какие сучки. Микеланджело говорил, что он только убирает из мраморной глыбы лишнее. А через несколько дней Долина заметил, что стоит возле гигантского пня и мысленно вглядывается в него, освобождая из дерева могучего бородатого полещука. Сашко повернулся и решительно зашагал прочь. Он сознательно убегал, не хотел нарушать покоя и гармонии, которые охватывали его, и этот луг, и лес, и горлиц, и дятлов. Но он понимал, что это — временное согласие с природой. Что он все-таки стоит над ней. И ему скоро захочется искать, докапываться, мучиться. Ребенок, держа в руках игрушку, говорит отцу: «Разбей, я хочу посмотреть, что там внутри». Этому закону подвластно все существование человека, — что там дальше, внутри. Когда же он познает очередную игрушку, наступает разочарование. Но игрушек в мире очень много. И этой гонке нет предела. Нет конца человеческому познанию, и возможно, в этом его спасение.

Даже на время не мог Долина принять тишину, покой. Что-то его выбивало, тревожно бродило в нем, и он все время напрягался, нервно ежился и прислушивался. Он догадывался — к чему, и боялся этого. Злился на себя. И бунтовал, бросался вслепую, направляя свое раздражение в ту сторону, откуда, как ему казалось, приходил непокой.

— Люся, вы просто созданы для кухни, — говорил он, наблюдая, как быстро, еле уловимым движением лепит она крошечные варенички. — Это ваше призвание.

— Возможно, — соглашалась Люся. — Я и вправду люблю готовить. — И улыбалась искренней, обезоруживающей улыбкой.

Сашко искал в этой улыбке лукавство и не находил его. А ее большие синие глаза смотрели приязненно и доверчиво. И вся она была по-домашнему близкая, милая. Короткое выцветшее платьице, из-под которого круглели крепкие загорелые колени, уложенная короной коса, раскрасневшееся возле огня лицо… Но он не верил ее беззаботной улыбке. Не хотел верить. За эти дни ему открылось в Люсе что-то новое, неизвестное раньше. Кроме уверенности в себе и уверенности в своей жизни — сдержанность и одновременно тонкость — понимание душевных движений, всяческих ситуаций и обстоятельств. Капризничали дети, и она сразу находила для них занятие или, наоборот, одним решительным словом приструнивала обоих — своего Павлуся и Ивасика Долину; назревала за столом ссора между Сашком и Светланой — перебивала ее шуткой или посылала Сашка в огород, к колодцу. Во всем, что касалось семьи, хозяйства, детей, Петро подчинялся ей беспрекословно, хотя она никогда не выставляла напоказ своего главенства.

И с Сашком она держалась так, словно между ними никогда ничего не было и они только теперь встретились. Может быть, именно это и раздражало Долину и не давало поверить в легкость и улыбчивость Люси. Ведь не зря ему показалось, что он уловил однажды в ее голосе тревогу.

Он прилаживал в погребе полки и попросил ее подержать доску. Неосторожно повернувшись, погасил свечку, стал искать спички и не мог найти. Шагнул к Люсе и остановился, все еще ощупывая карманы. В полной темноте услышал напряженное дыхание, потом она тихо, очень тихо попросила — зажгите.

И была в ее голосе дрожь, она словно боялась не только его, но и себя. А может, ему и вправду все это померещилось?

Теперь он еще раз взглянул на ее пальцы, которые сновали по тесту, словно по клавишам, и спросил:

— А как же ваше училище? Вы ведь преподаете теперь…

— Я буду играть роли домохозяек, — с той же спокойной улыбкой ответила она. — Они ведь — почти половина женщин в мире.

— То есть жен. Вы будете играть верных жен?

— И вам не стыдно, Сашко? Ведь вы не такой. Правда, не такой?

Этот поставленный наивно и утвердительно вопрос устыдил Долину.

— А каким бы вы хотели меня видеть? — он отвел взгляд.

— А почему об этом должна думать я? Пусть думает Светлана, — перевела Люся разговор на шутку. Надо сказать, что в таком тоне они и вели все разговоры, которые касались их теперешней жизни, и очень любил подобные шуточки Петро.

В лес, в поле и на озеро с детьми и женщинами ходил Сашко. Он, как правило, оставался с ними и дома.

— Я слышал на рыбалке, — озорно поддразнивал Петро, — как мальчишки говорили: у того дядьки целых две жены. Небось они его крепко лупят.

За этими шутками Долина не мог понять, знает ли Петро о его прошлых отношениях с Люсей. Наверно, знает. И даже не допускает мысли, что Долина попытается что-то вернуть? Так верит Люсе и ему? Или просто не думает об этом?

Перебирая все это мысленно, Сашко невольно краснел. Он не знал, почему ему стыдно, ведь он и в самом деле не нарушил ничего, что заставило бы его избегать взгляда Петра. Но и оставаться наедине с Люсей ему было все трудней. Он замечал, что невольно ловит ее улыбку, запоминает каждое слово, каждый жест а потом, ночью, вспоминает о них. А утром, едва проснувшись, чего-то ждет, ждет и боится, и это отравляет его жизнь.

Он чувствовал, что начинает завидовать Петру. Его спокойствию, беспечности, уверенности в себе и в своих поступках, и еще черт знает в чем. Может, потому, что Петро и мир воспринимал просто, широко, со стороны его практической ценности, в то же время не скрывая заинтересованности художника в нем. Он часто ходил в село и там разговаривал с председателем, бригадирами, доярками и птичницами, разговаривал, не смущаясь и не подлаживаясь; он расспрашивал их, и они водили его по ферме, по полям. Он возился возле комбайна, собирающего горох, помогал, советовал, и над его советами не смеялись. Наверно, он накапливал впечатления, подбирал натуру, — подбирал почти бессознательно: что-то останется, а что-то уйдет… Чаще всего он ходил на улицу, что вела к лесу. Была там одна хата… Обыкновенная хата с клочком поздней ржи, обсеянной по краю уже созревшим маком, с неглубоким колодцем, к которому вела тропинка через картофельник. В той хате жила бабка Текля.

Высокая, сутуловатая лесовичка с добрыми, устремленными в глубь себя, в прошлое, серыми глазами. В прошлом осталось все, чем она жила, чем могла жить. Муж и двое детей, два белявых мальчика, похожих на отца. Муж в самом начале войны был ранен, попал с госпиталем в окружение, добрался домой. Именно тогда на село налетел отряд карателей. Текля с мужем и детьми спрятались в погребе, хозяин вышел на лютые эсэсовские выкрики с сыновьями на руках. Автоматная очередь прошила и его, и детей. А ее немцы убить не успели — из лесу подошли партизаны.

Текля никогда не жаловалась, но ее облик был полон особой, неизбывной скорби. Сашку было стыдно и страшно признаться себе, но именно эта скорбь и влекла его. Он чувствовал кощунственность этого, но именно там крылась великая загадка трагического в искусстве. Ему представлялся мужчина с детьми на руках, он как бы выходил из земли или врастал в нее. Наверно, это чувствовал и Петро. Но относился к этому совсем иначе. Он мог прикоснуться к страданию, он умел исследовать горе, не боясь оскорбить его. Он починил бабке старенький курятник, выкорчевал и распилил сухие вишни в низинке, а в перерывах между работой рассказывал о себе, не стесняясь того, что приехал сюда как дачник, расспрашивал Теклю про ее жизнь, про погибшего мужа и детей.

Сашко никогда не посмел бы заговорить об этом. Он не нашел бы простых и верных слов и заставил бы содрогнуться Теклину душу. Он чувствовал бы неловкость, потому что за этим всем явственно виднелась бы его творческая корысть, старуха бы ее не разгадала, но ей передались бы его неловкость и растерянность. Потому Долина и обходил Теклин двор.

Он пытался уйти от всего, что касалось искусства. Мысли были об ином. Ему все чаще казалось, что тут, в лесу, что-то должно случиться. И он не знал, хочет или не хочет, чтобы это случилось.

И оно случилось.

В субботу вечером Светлана и Люся собрались за молоком. Они ходили в село, на ту улицу, которая подступала к самому лесу. Крайние хаты даже забрели в лес. На той улице жила и бабка Текля.

Раньше за молоком ходили Сашко и Петро. Но женщины — это женщины; им показалось, что мужей обманывают, что хозяйка наливает им несвежего молока, и решили ходить сами. Хотя женщинам эти походы были не в радость: дорога все лесом да лесом, а возвращаться приходилось уже в сумерках.

Светлана и Люся поставили в кошелки посуду, направились к перелазу, и вдруг неизвестно почему закапризничал Ивасик.

— Не ходи, — хныкал он и орошал обильными слезами крыльцо. — Мама, не ходи!

Сашко хотел взять его на руки, но тот не давался и прямо закатывался плачем. Не ходи — и все тут! И никаких тебе объяснений, никаких уговоров и договоров. Ивасик вообще никогда не поддавался на обещания и не упускал своего. Кормит, скажем, его Светлана гоголем-моголем, видит, что ест он уже через силу, и предлагает: «Может, это мы оставим папе?» Ивасик отрицательно качает головой. «Так-так, — говорит Сашко. — Папе, значит, дулю с маком». — «Хитренький, — искренне и всерьез отвечает Ивасик. — Мак я оближу. А тогда уж…»

Так он и не отпустил Светлану. И кошелку с банками пришлось взять Сашку.

Они шагали по еле заметной в траве дорожке на меже дубового гая и молодого сосняка, потом по нерасчищенному березняку, дальше — мимо сосновой посадки, а уж там тропинка выбегала на леваду, перескакивала через ручей, что разлился в низких берегах, по двум березовым круглякам, и поднималась вверх к селу. Люся шла впереди, торопилась, и они почти не разговаривали. Но у тетки Вари пришлось задержаться — пастухи еще не пригнали стадо.

Они сидели в саду за хатой, на лавочке возле криницы, слушали, как скрипит колодезными журавлями вечернее село, как где-то тюкает топор и перекликаются от калиток женщины, дожидаясь скотины. В саду уже темнело, мягкие тени обволакивали их со всех сторон, сближали, толкали к откровенности.

— Люся, вы любили кого-нибудь до Петра? — вдруг подал голос Сашко. Люся подняла на него удивленные глаза, и он понял, что сморозил глупость: выходило, что спрашивал о себе. И поэтому торопливо добавил: — Ну… в школе или в училище?

— А как вы полагаете? — сухо отозвалась Люся.

— Я? Не знаю, наверно, нет. Так мне кажется, когда вспоминаю вас тогдашнюю… — Он на минуту смолк и грустно продолжил: — В мире все так странно… Мы иногда не замечаем, в какую сторону нас несет. Вот тогда, на выставке, я искал вас…

— Не надо, — попросила Люся. — Все прошло. И ничего не было.

— Да, словно и не было, — повторил Сашко. — Но из памяти не выкинешь. Петро знает?

— Не знает. Да и знать нечего.

— Правда, — согласился он. — А как вы с ним… подружились?

— Петро — мой земляк, — усмехнулась Люся.

— Ну, этого мало. Мне казалось, тогда, в первую нашу встречу, он даже хотел избавиться от вас.

— Я сама напросилась ему в друзья, — вызывающе вскинула голову Люся.

— Напросилась? — не поверил Долина.

— Да… то есть… — И вдруг ее голос упал, а взгляд погас. — Горе привело меня к Петру. Я временно устроилась работать в магазин, а в селе был еще и кооператив. И там часто недовыполняли план. И каждый раз завмаг просил у меня взаймы на несколько дней. И случись ревизия. А у меня недостача — восемьсот рублей. Я к завмагу — верните долг. А он: «Не брал, ничего не знаю».

Люся замолкла, видно, ей было тяжело вспоминать. В тишине, охватившей их, было слышно, как ударяет в подойник молоко — хозяйка уже доила корову — и как где-то далеко говорит радио.

— Хорошо, ревизор добрый попался, — рассказывала дальше Люся. — Поверил, что я не взяла этих денег. Сказал, если внесу за три дня, не будет передавать в суд. Ну… а где мне было взять? Ни родных, ни друзей. Вот тогда и вспомнила про Петра.

— Так он… — сказал Сашко и запнулся.

И Люся испугалась своей откровенности.

— Неправда! — почти крикнула она. — Я Петру вернула деньги через неделю. Завмаг все-таки отдал…

— Да я… — спохватился Сашко. — Разве я не знаю Петра. Просто мне горько, что я оказался такой свиньей, — вы даже не обратились ко мне за помощью. Люся, вы мне простите это… То есть, конечно, прошлого не вернешь, но… — Он прикоснулся к ее руке, и она не отняла ее. — Мне хочется, чтобы вы не держали на меня зла. Мне так стыдно. Я знаю, что имеем — не храним, потерявши — плачем. Не имею права даже говорить вам об этом, но… не могу ничего с собой поделать. Успех меня захлестнул. Что-то со мной тогда стряслось. Ходил как в тумане. Встречи, беседы, вечера! О, какие это все иллюзии…

Он почувствовал, что Люся взволнована тоже. Поднял голову и, хотя стало совсем темно, увидел, как дрожат ее губы словно от холода. Сашко опять легонько провел пальцем по ее обнаженной руке, она испуганно отшатнулась и встала.

Он поднялся тоже. Боялся, что она скажет резкость и погасит розовое пламя, которое охватило его. Ему было так хорошо! Он даже не подозревал, что такое бывает на свете. И в этот момент их окликнула хозяйка…

Возвращались уже в полной темноте. Лес стоял тяжелый, черный, молчаливый, только изредка по верхушкам деревьев прокатывался шелест. Может, пробегал верховой ветер, а может, возились птицы. Люся шагала быстро, но как-то сторожко, в темноте белели ее открытые ноги, руки и плечи, а сама фигура сливалась с темнотой. Оба знали, что сейчас они одни во всем лесу, во всем мире. Он шел за нею, думал о ней, и волна нежности затопляла его. А то, что она его боялась, и боялась именно так, как боятся любимого человека, наполняло его трепетом и желанием. Он понимал, что все бессмысленно, но понимал как бы издалека, краем сознания, а чувства его вихрились, сердце горело любовью и радостью. Они подошли к ручью, и Люся остановилась в нерешительности. Березовых горбылей, по которым они недавно переходили, совсем не было видно.

— Погодите-ка, — сказал Сашко ломким голосом.

Он высоко закатал штанины и перебрел с кошелками по воде. Потом вернулся и взял Люсю за руку.

— Давайте я переведу.

Она молча подчинилась.

Одной рукой Сашко держал ее руку, другой поддерживал за талию. Она шла чуть выше его, он чувствовал на своем виске ее дыхание. Слышал запах ее кожи, и что-то сжалось в нем, и рука, лежащая на Люсиной талии, отяжелела, задрожала, и он не знал, чей это трепет — ее или его. Он только почувствовал, что Люсино дыхание стало жарким, а движения утратили обычную грацию. Тело ее было напряженным, статным и в то же время словно потеряло земную тяжесть; казалось, оно летело ему навстречу, и Сашку стоило больших усилий, чтобы не подхватить ее на руки. Она сошла на берег, но он все не отпускал ее, медленно клонясь, поцеловал куда-то возле уха. Люся вздрогнула. Она не вырывалась, а только сказала:

— Не надо. Прошу вас — не надо! Иначе я… не смогу…

Она не договорила, но голос ее проникал в душу; такая тугая нота звенела в нем, что он разомкнул руки. Он знал, что это мгновение побеждало ее, отдавало ему, но и предостерегало. Ему было радостно, что Люся любит его до сих пор, но и печально, что она не может отдать ему свою любовь. Его жизнь теряла нечто великое — большего не бывает, ведь ни успех, ни слава не могут заменить любви, она — первородство мира, она утешает, несет на своих сильных крыльях, в ней можно утонуть. И дается она однажды. Да, судьба подарила ему это. Но он легкомысленно проскочил мимо, погнался за тем, что ему пообещал Кобка, — теперь небось смеется над ним вредный старик.

Конечно, Долина мог бы и наплевать на предостережение судьбы. Остановить Люсю, обнять, вернуть себе. Но сказанное Люсей: «Иначе я… не смогу» — имело множество значений, даже: «Не смогу жить». Это не измерить мгновением. То, что получаешь ценой жизни, — не измерить никакой мерой. Ведь нет единой мерки даже для двух людей. Человек — ценность, не имеющая эталона, в каждом отдельном случае — это целый мир. На что один пойдет легко, другой — сомневаясь, третьему будет стоить инфаркта, а четвертому — самой жизни. Долина знал: соглашение с совестью — не простая штука. Конечно, не для всех. У людей совесть неодинакова. У одного — чистая родниковая вода, у другого — помои, в сравнении с которыми и двухнедельная похлебка будет живительным источником. Немало людей не желает беспокоить свою совесть. Стараются не оставаться с ней один на один. Долина знал, что для него такой миг был бы возмездием. Он бы мучился, травил себя тяжкими думами. Но любовь возродилась, как не знаемая до сих пор отчаянная сила: отдавшись на ее волю, он возродился бы в искусстве. Она была отрицанием того, чем он жил последние годы, отрицанием его самого, бывшего. И не хотелось думать, что будет потом.

Сашко не знал, как поведет себя дальше. И это радовало и манило. И в то же время пугало. В нем что-то рухнуло и раскатилось, рассыпалось нежностью, лаской, любовь захлестывала его с головой. У него не было сил сопротивляться. Он и не подозревал, что всей любви у него — на одного человека. Если бы без берегов, если бы выплеснуть из себя, затопить ею другое, близкое сердце, оно бы утратило свою волю, исполнилось его волей и смогло бы жить ею.

Но хватало только на одного — на себя. Когда они вернулись на хутор, Светлана что-то заподозрила. Сашко показался ей не таким, как всегда. Она пыталась пошутить: «А не заблудились ли вы? Не кружило ли вас по лесу?», чтобы таким образом вывести мужа из терпения и затеять разговор, но тот молчал. На душе у него было худо, все они: Люся, Светлана, Петро — словно одна семья, а он таит что-то, держит камень за пазухой, придавил им и Люсину душу, и она, наверно, мучается еще сильней. А губы, проклятущие губы, до сих пор помнили тепло ее кожи.

С тем он и заснул.

Утром пошел дождь. Он не утих ни на второй, ни на третий день. Сначала их радовал шум дождевых капель в листве, а потом из лесу в дом вползла тоска. Лес стоял мокрый, неприветливый, птицы попрятались, только воронье каркало на ветвях старого дуба, что при дороге. И что-то неприветное поселилось в доме. Петро на крыльце расхаживал с ножом вокруг дубового горбыля, Люся возилась в сенях у керогаза, Светлана залегла на сенник, а Сашко слонялся из угла в угол, не зная, куда себя девать. Дети капризничали, часто ссорились, Сашко мирил их, делал кораблики и пускал в лужу у завалинки. Тоска взяла всех. И тогда Люся отправилась в село и, вернувшись, сказала, что отсюда можно выбраться. Только не через лес, а глухими полевыми дорогами, а потом по пескам до брусчатки.

Пробивались они долго и трудно, день напролет, кружили, возвращались, но на трассу все-таки выехали и в воскресенье, поздно ночью, были в Киеве.

Когда Сашко оглядывался назад, вспоминая недавнюю поездку в лес, она ему казалась призрачной. Промелькнула перед глазами, прошумела и растаяла, как туман. И он снова вернулся к будням, и те будни сомкнулись, словно вода над песком, и только на дне тяжелела память. О разговоре у чужой хаты, о темном лесе и кладке через ручей. Память и неутолимое желание новой встречи. Он не знал, что скажет Люсе, как будет вести себя, просто хотелось увидеть, посмотреть в глаза, может быть, сразу же и уйти, унести в сердце ее взгляд и жить им. Он хотел встречи с Люсей, так как не знал, что она принесет ему. В своем мире он почти все предвидел наперед, почти всему узнал истинную цену, а тут не было ни цены, ни догадок, ни утоления. И это терзало еще сильней. От своих мыслей он не мог убежать ни в семейные дела, ни в чтение, ни в работу. Работа приносила только усталость, волокся за ней, как изнуренный косарь за длинным косовищем. Понимал: все, что делает сейчас, — не то, а где настоящее — не знал. Да и сказать правду, мало заботился об этом. Смешно, но он часами мечтал, как и где встретит Люсю. Сядет, например, в сквере на скамеечку и будет караулить, когда она выйдет из училища, а потом пойдет следом и, если будет одна, догонит… Выходило совсем по-школьнически, но ничего другого придумать он не мог. Светлана давно заметила переживания мужа, и, хотя не привыкла считаться с его настроением, тут, удивительное дело, словно ее подменили, стала чуткой и заботливой, и это еще больше мучило Сашка. Неужели, подумал он, жена догадалась о причине его хандры? И в сердце его шевельнулась жалость к Светлане. Но и это не в силах было погасить жадного желания видеть Люсю. Однажды он набрал номер телефона Примаков. Поступок был чисто импульсивным: как только в трубке раздался голос Петра, Сашко растерялся.

— У аппарата, — еще раз повторил Петро, и постучал пальцем по трубке. Так, шутливо, в стиле эпохи изобретения телефона, он отвечал всегда.

Долина молча положил трубку.

Теперь в нем проснулась жажда деятельности. Так уже ведется: натолкнувшись на препятствие, человек ищет обходных путей, и Сашко нашел их. Он узнал в Союзе художников, что Петро должен уехать на несколько дней в Москву. И после этого позвонил Люсе.

Был вечер. Люся ответила усталым, бесцветным голосом. Она не узнала Сашка. А когда он назвался, ее голос сразу зазвенел множеством оттенков. Она хотела казаться беззаботной, но ей это не удалось.

— Вы хотели Петра? Нет? Может, мы по ошибке прихватили кое-что из вашего имущества в лесу? Не мы, а я? Что-нибудь очень ценное?

— Для вас, наверно, нет. А для меня — кто знает. Можно ли назвать ценным покой? — Он понимал, что говорит банальности, и поэтому нервничал. А может, и не поэтому, а просто от Люсиного голоса. Ведь все слова о любви — затрепаны, не затрепано только то, что чувствует сердце. — Как вам живется? Не снится лес?

— Как мне живется? И не снится ли лес? — И вдруг ее голос стал строгим, хоть и задрожал от волнения: — Сашко, не надо об этом спрашивать. Мне плохо сейчас. И не хочу скрывать: из-за вас. Не хочу ни ругать вас, ни проклинать. Потому что… не могу. И вы… простите, пользуетесь этим. Но… не надо. Не надо нам тайных свиданий.

— Вы боитесь обмана?

— Может быть. Не знаю. Все так говорят. Но не в этом дело. А во мне. И в вас.

Сашко почувствовал, как у него что-то оборвалось внутри. Он еще слышал голос Люси, но она отдалялась от него с каждым мгновением, оставляя пустоту и боль.

— Так мы больше не увидимся?

— Почему же, мир не перегорожен заборами до небес. — Она помолчала, что-то обдумывая, а потом предложила: — В пятницу, в два часа, в консерватории, если хотите. У нас там спектакль. Курсовая работа. Которая, судя по всему, перейдет в дипломную. «Лесная песня».

— И кто вы? — еле вымолвил он.

— Мавка.

— Вы — Мавка?

— Вы не видите меня в этой роли? — В ее голосе прозвучала тревога, но уже совсем иная, чем в начале беседы. — Тогда… приходите непременно. Может, я и вправду ошиблась…