Доктор Аиртон рассказывал мандарину о банде налетчиков, слава о которой гремела по всему Дикому Западу.

— Несомненно, Буч Кэссиди закоренелый преступник, но преступник образованный, — произнес доктор, шаря по карманам в поисках спичек и трубки.

Мандарин удобно расположился, откинувшись на лежанке. Он уже выкурил две трубки опиума, перекусил и провел час в обществе своей любимой третьей наложницы и теперь благодушно глядел на одетого в сюртук иностранца, сидящего перед ним на стуле. Служанка, шелестя шелковыми одеждами и позвякивая украшениями, нагнулась, наполнила чаем фарфоровые чашки, плавным движением переставила чайник на витой жаровне и, поклонившись, вышла.

— Спасибо, — доктор Аиртон проводил взглядом изящную фигурку. Вокруг его головы плавали клубы дыма. — Должно быть, вас удивит тот факт, что Буч Кэссиди происходит из хорошей английской семьи, — продолжил он. — Его отец был мормоном, хотя сам Буч родился в Аррингтоне, что в Ланкашире. Может, Бучу и не довелось учиться в одной из хороших школ восточного побережья, однако совершенно очевидно, что, так или иначе, он получил образование. Чтобы спланировать ограбление поезда, нужен незаурядный ум.

Последние слова заглушил донесшийся со двора шум ссоры. Вопли и крики проникали сквозь освещенные солнцем настенные панели с окнами. «Видать, опять повар со слугой», — подумал доктор. Его всегда удивляло, что слуги позволяли себе устраивать свару фактически в присутствии хозяина. В доме английского судьи подобное и представить невозможно. Мандарин не выказал и тени неудовольствия. Он терпеливо подождал, пока голоса бранившихся не стихнут.

— Значит, ограбить поезд непросто? — пробубнил он.

— Очень непросто, — ответил доктор. — Нужно многое предусмотреть и спланировать. Нужно знать расписание поездов, иметь своих людей на станциях, заблокировать пути, приготовить динамит, уметь обращаться с лассо. К тому же необходим план отхода и строгая дисциплина в банде. А банда состоит из непокорных головорезов.

— Когда мы закончим строительство железной дороги, мне потребуется обучить солдат отражать нападения разбойников на поезда.

Доктор Аиртон усмехнулся. Он представил забавную картину: китайцы с косичками в масках и сомбреро, размахивая шестизарядными револьверами, галопом преследуют мчащийся поезд.

— На мой взгляд, вам не о чем беспокоится, да-жэнь.

«Да-жэнь» — «Великий» — именно так, следуя правилам этикета, Аиртон обращался к мандарину. Они были старыми друзьями, однако доктор был крайне щепетилен в вопросах титулования местных чиновников. Он ожидал от них ответной щепетильности, поэтому к Аиртону обращались, называя его ишэн — «врач» или дайфу — доктор. Он знал, что в городе его называют «Крысоедом» — Чи-лаошу, однако никто не смел произнести это ему в лицо. И все же Аиртон гордился этим прозвищем. Он получил его четыре года назад, когда впервые прибыл в Шишань, охваченный эпидемией бубонной чумы. Вскоре после прибытия он разослал по городу глашатаев с наказом объявить, что заплатит десять монет за каждую крысу, вне зависимости от того, мертвой она будет или живой. Немногие сомневавшиеся горожане на сей раз окончательно уверовали в то, что все иноземцы больны на голову, однако развернувшаяся охота на крыс значительно сократила количество хвостатых переносчиков болезни и помогла усмирить бушующую эпидемию. Мандарин приказал воздвигнуть в честь доктора стелу, а еще в городе поговаривали, что Аиртон получил орден от самого императора. Это позволило доктору вернуть доброе имя, но прозвище пристало намертво, отчего и по сей день на пороге нередко появлялись крестьяне, которые, желая угодить странным вкусам доктора-гурмана, приносили целые корзины дохлых мышей.

Мандарин подался вперед и деликатно пригубил чай. Он был одет в домашнее, широкие белые штаны закатаны до колен, а седая косица обвивала шею. Его голубой халат и шапочка с нефритовой пуговицей, предназначенные для официальных церемоний, болтались на вешалке. За лежанкой от пола до резного потолка, украшенного росписью, высились книжные полки, задернутые занавесками из желтого шелка, скрывавшими свитки, книги и классические произведения китайской литературы, написанные на сшитых дощечках. Доктор Аиртон знал, что на одной из полок хранится знаменитая коллекция порнографических гравюр. Мандарин показал их как-то Аиртону, после чего долго хохотал над сконфузившимся доктором.

Залитый солнцем пол покрывал сине-белый тяньцзиньский ковер, а в глубине кабинета, в полумраке, стояли столики и стулья, выполненные в простом стиле эпохи Мин. Там же громоздился заваленный бумагами письменный стол, на котором стояли вазочки с кисточками и каменная чернильница. Стены украшали свитки с шедеврами китайской каллиграфии — подарки от учителей, художников и чиновников. В одном из углов громко тикали старинные часы. В тонких лучах солнечного света причудливыми драконами плавали клубы табачного дыма и мириады пылинок. Запах табака смешивался с едва уловимым ароматом благовоний, старого парфюма, затхлости и пыли, тонкий слой которой покрывал весь кабинет. Помещение было маленьким и напоминало Аиртону каюту клипера, но теснота придавала комнате уют, словно подчеркивая атмосферу близости и доверия между собеседниками.

Мандарин был склонен к полноте, но широкое лицо и крепкое сложение скрадывали невысокий рост. «Плечи как у игрока в регби, — как-то сказал доктор жене, — а руки как у мясника. Ты только представь: он сидит в своем парадном одеянии в ямэне, брови нахмурены, за спиной палач с мечом, а в ногах, в пыли, забитый в колодки, елозит преступник и гадает, снесут ему по приговору мандарина голову или все обойдется сотней ударов плетью. Дорогая, это человек дикого, необузданного нрава, хладнокровный и кровожадный. Негодяй, которого следует опасаться. Впрочем, я ему симпатичен». «Эдуард, ты же говорил, что он старый», — взволнованно произнесла Нелли. «Говорил. Ему, может, шестьдесят, хотя с тем же успехом может быть и восемьдесят. Он очень хорошо сохранился. Он силен, причем во всех смыслах. Ездит верхом на охоту, стреляет из лука. Знаешь, однажды я пришел слишком рано и застал его в саду, где он упражнялся с мечом. Меч у него огромный, а он размахивал им над головой, словно перышком, одновременно двигаясь, точно как акробат в цирке, только медленно. Наверное, это была гимнастика тай цзи цюань — люди занимаются ею каждый день у реки. Но я никогда в жизни не видел, чтобы упражнения выполняли с таким здоровенным мечом. Мандарин потом мне его показал — я едва сумел поднять его. Сказал, что когда-то этот меч принадлежал одному из тайпинских военачальников, которого он убил в юности. А что это за меч! Рукоять инкрустирована яшмой, а лезвие острое, как бритва. Интересно, сколько же голов он снес?» — «Будь осторожен, — сказала доктору жена. — Тебе нравится меня пугать, вот ты всякие страсти и рассказываешь. Знаю, ты так шутишь, но я этих шуток не понимаю. Эдуард, судя по тому, что ты рассказываешь, мандарин — ужасный человек. Может, лучше…» — «Он мой друг, Нелли», — прервал ее доктор.

Он искренне в это верил. У мандарина и у доктора был философский склад ума, оба они были образованными людьми. Помимо всего прочего, мандарин испытывал неистощимый интерес ко всему, что происходило в мире, и доктору приходилось рассказывать об Англии, Британской империи, Европе, балансе сил, развитии науки и техники и даже об оружии. Вне всякого сомнения, беседы с мандарином шли на пользу и Китаю, и Британии, не говоря уже о больнице и железной дороге. Вдобавок ко всему теперь доктор был официально назначен врачом при железной дороге, поэтому ему часто приходилось общаться с местными чиновниками, которые могли оказать строительству значительную помощь, но могли и навредить.

Доктор Аиртон глубоко вздохнул. Он снова отвлекся, что часто случалось, когда в беседах с мандарином повисали длинные паузы. О чем они говорили? Ну конечно, о железной дороге, он еще рассказывал мандарину о бандах, грабящих поезда. Преступления разбойников стали сюжетом бульварных романов, которые доставили в посылке из главного управления миссионерской деятельностью в Эдинбурге вместе с лекарствами, журналами, английскими газетами и домашней утварью для жены. Доктор был рад, что мандарин спросил о железных дорогах, опутавших сетью Америку. Потом разговор перешел на разбойников — тему, которая в данный момент вызывала у Аиртона наибольшее беспокойство. Несмотря на то, что глаза мандарина оставались полуприкрытыми, доктор чувствовал на себе изучающий взгляд.

— Я крайне удивлен, дорогой дайфу. Вы, будучи ученым мужем, с восхищением говорите о разбойнике и называете его «образованным». Образование открывает путь к добродетели. Ограбление поезда — задача непростая, но это преступление, а в преступлении нет ничего добродетельного. Я невысокого мнения о державе, воспевающей злодеяния преступников, даже несмотря на то, что, по вашим словам, Америка — страна молодая.

— Но ведь и в Китае есть легенды и предания о знаменитых преступниках, разбойниках и пиратах. На прошлой неделе я с наслаждением посмотрел на рынке выступление бродячих артистов. Они ставили «Речные заводи», а ведь это классика китайской литературы. Удивительные костюмы, потрясающие акробатические номера. А сюжет совсем как в «Робин Гуде». Герой сражается за простой народ, борется с несправедливостью и жестокостью. Чем не сюжет для прекрасного романа?

— Разбойникам и пиратам я отрубаю головы, — произнес мандарин. — И простой народ тоже защищаю я.

— Конечно, конечно, но мы же говорим не про обычных воров и бандитов, — возразил доктор. — Жизнь у простого человека скучная, а рассказы о благородных разбойниках помогают ее скрасить. Полагаю, у вас не было возможности прочесть хотя бы один из романов сэра Вальтера Скотта?

Мандарин вежливо покачал головой.

— Мне бы очень хотелось перевести для вас «Роб Роя».

— Я с удовольствием прочитал бы этот роман, дорогой дайфу, но если он хотя бы отчасти похож на «Речные заводи», я бы дважды подумал, стоит ли разрешать вам его переводить. Вы абсолютно правы, рассказы о благородных разбойниках не представляют никакой угрозы, покуда это лишь детские сказки и сюжеты для оперетт, что же касается простого народа… Нельзя вдохновлять народ подражать деяниям человека, преступившего закон. Я полагаю, что даже в Америке мандарины обеспокоены славословием этого скотовода, грабящего поезда.

— Преступления Буча Кэссиди, вне всякого сомнения, вызывают гнев господина Хэримэна и совета директоров «Тихоокеанской железнодорожной компании», однако, как вы правильно подметили, речь идет о дикой, еще очень молодой стране. Я надеюсь, что когда мы дотянем ветку до железнодорожной линии Пекин−Мукден, нам не придется опасаться нападений на поезда и страшиться таких разбойников, как Железный Ван и его банда.

По спокойному лицу мандарина, словно рябь по ровной поверхности пруда, пробежала волна недовольства.

— Мне бы хотелось узнать, дорогой дайфу, отчего вы с завидным упорством заводите речь о пресловутом Железном Ване. Я уже неоднократно повторял, что Железный Ван, если такой человек и в самом деле существует, всего лишь один из многих ничтожных преступников, живущих в пещерах и доставляющих мелкие неудобства некоторым нашим купцам, у которых хватает глупости на ночь глядя отправляться в путь. Вам нечего опасаться Железного Вана.

— Я нисколько в этом не сомневаюсь, да-жэнь. Я вновь вернулся к разговору об этом человеке, потому что о нем говорят в городе. Ходят слухи, несомненно, сильно преувеличенные…

— Слухи распускают купцы, которые придумывают сказки о разбойниках и грабителях только ради того, чтобы укрыть доходы от моих сборщиков налогов, — сказал мандарин.

— Все это так, — осторожно произнес доктор. — И все же господин Дэламер, железнодорожные инженеры… мы были бы крайне признательны, если…

— Дэламер? Торговец мылом?

— Щелочью, да-жэнь. Он занимается производством щелочи. Мы все были очень рады, когда узнали, что майор Линь с войсками скоро отправится к Черным холмам, чтобы устроить облаву на разбойников.

— Майор Линь отвечает за обучение императорских войск. Время от времени он устраивает солдатам марш-броски к Черным холмам. Если майор Линь по дороге натолкнется на преступников, я уверен, он исполнит свой долг и арестует их. Однако об облаве на разбойников не может идти и речи. Если бы разбойники существовали, я бы немедля отдал соответствующие распоряжения, но, как я уже отмечал, разбойников, о которых вы постоянно твердите, просто нет.

— Нападение на караван господина Дэламера в апреле…

— Ему просто не повезло. Случившееся меня смутило и поставило в неловкое положение. Я приказал провести расследование, в ходе которого были выявлены преступники среди жителей окрестных деревень. Негодяи понесли заслуженное наказание.

— Да, им отрубили головы.

— Правосудие свершилось. Железный Ван не имеет никакого отношения к нападению на караван. Этот человек — миф.

Полуприкрытые глаза мандарина распахнулись, он широко улыбнулся. Аиртон занялся трубкой. Мандарин подался вперед и потрепал доктора по ноге.

— Не беспокойтесь, дорогой дайфу. Вы и ваши друзья — мои гости, гости императора и вдовствующей императрицы. Довольно о разбойниках и грабителях. Расскажите мне, что нового на строительстве железной дороги? Как идут работы? Быстро?

Аиртон почувствовал тяжесть пухлой руки на своей ноге, а сквозь ткань брюк ощутил холодок нефритового кольца. Поведение мандарина нисколько его не смутило. Подобные прикосновения являлись знаком дружбы и доверия между мужчинами. Он вспомнил о свирепых солдатах майора Линя, которые часто ходили взявшись за руки, даже когда патрулировали улицы. Некоторые из коллег-миссионеров доктора торопились осудить самые невинные проявления чувств, считая их похотью. Не в первый раз Аиртон подумал о том, что, будь миссионеры чуть-чуть терпимее, дела у них шли бы гораздо лучше. Аиртон был доктором, и он знал более других о том, сколь слаба человеческая плоть, поэтому он не торопился осуждать чужие привычки и грехи. С другой стороны, он был шотландцем и предпочел, чтобы мандарин держал руки подальше от его ног. В ходе исполнения своих обязанностей доктору приходилось осматривать некоторых наложниц мандарина, поэтому ему не составляло никакого труда представить пышные бедра, которые совсем недавно ласкала рука, покоившаяся теперь на его колене. Аиртону потребовалось определенное усилие, чтобы вернуться к разговору.

— Железная дорога, да-жэнь? Вне всякого сомнения, господин Фишер представит вам развернутый доклад. Однако смею вас заверить, что, когда я несколько дней назад проезжал мимо стройки, лагерь напоминал пчелиный улей. Сейчас, пока мы с вами разговариваем, рабочие, по всей вероятности, заняты установкой свай для наведения моста через реку, а инженеры ищут наиболее удобное место для прокладки туннеля через Черные холмы.

— Итак, когда же можно ожидать пуск железной дороги?

— Через несколько месяцев. Господин Фишер просил передать вам, что он крайне признателен за помощь. У нас не возникло никаких сложностей с получением земли под железную дорогу. Я надеюсь, крестьяне получили достойную компенсацию?

— Ваша компания была весьма щедра, — отозвался мандарин.

— Рад это слышать, — кивнул доктор. — Мне сказали, что крестьяне порой с большим предубеждением относятся к достижениям прогресса, которые мы приносим в вашу страну. Сами понимаете, паровоз пыхтит, свистит, изрыгает дым и пламя, тянет за собой вагоны. Иноземные демоны привезли с собой злых духов. Я прав, да-жэнь?

Мандарин тоненько рассмеялся. Было довольно странно слышать визгливый смех от человека подобной комплекции. Мандарин, убрав руку с ноги доктора, принялся себя обмахивать.

— Сперва разбойники, теперь призраки. Несчастный дайфу, как же опасен мир, в котором вы живете! Дорогой доктор, неужели вас и вправду беспокоит чепуха, в которую верят простолюдины? Выпейте чаю и подумайте о богатстве и процветании, которые мы сможем обрести с помощью достижений вашей цивилизации.

Доктор рассмеялся вслед за мандарином.

— Простите, да-жэнь, но время от времени меня действительно охватывает беспокойство. Все дело в слухах. Мы чужаки в чужой стране, и мы начинаем волноваться, когда слышим о…

— Разбойниках и призраках!

— И о них тоже, а кроме того, и о том, что по деревням собираются люди, практикующие боевые искусства. Тайные общества, да-жэнь, расцветают буйным цветом благодаря предрассудкам. Все это чушь, но ведь, бывало, доходило и до беспорядков. Гибли иностранцы. Монахини в Тяньцзине…

— Это было двадцать лет назад, — мандарин уже не смеялся. — Что же касается погибших… министр Ли Хунчжан и наше правительство выплатило вашим великим державам репарации, — в последних двух словах доктор явственно уловил сарказм.

— Далеко не все столь просвещенны, как вы, да-жэнь, — запинаясь, выдавил из себя Аиртон. — И боюсь, нас, иностранцев, далеко не всегда рады видеть в вашей стране.

Мандарин откинулся на подушки:

— Дайфу, я не из тех, кто скрывает правду, прикрываясь банальностями. Для нашей страны настали тяжелые времена, и некоторые из нас с неодобрением относятся к новшествам, которые вы несете с собой. Даже среди моих коллег есть мандарины, которым не нравится деятельность ваших миссионеров. Я знаю вас много лет, вы врач, вы печетесь о здоровье людей. Однако есть и другие миссионеры, даже в нашем городе, цели которых для меня неясны. Простой народ их боится, они забирают наших детей…

— Девочек, которых и так выбрасывают на улицу.

— Согласно древнему обычаю, если рождается девочка, семья имеет право избавиться от ребенка. Не спорю, славным такой обычай не назовешь, и все же это наш обычай, дайфу. Я знаю, вы забираете к себе детей из лучших побуждений, но среди крестьян ходят слухи, что девочки нужны вам для религиозных обрядов. Поговаривают о людоедстве…

— Вздор!

— Бесспорно, но ведь вы сами прислушиваетесь к сплетням, которые ходят среди простолюдинов. Мы ведь только что говорили о разбойниках и призраках. Мне ничего неизвестно о тайных обществах. Знай я о них, стал бы я смотреть на это сквозь пальцы? Конечно нет! Я всегда рад иностранцам. Вы, дайфу, господин Фишер, инженер и даже толстый торговец мылом Дэламер можете многому нас научить. Великая Цинская империя бессильна против вашей технической мощи. Вы поделились ею с заморскими дьяволами, и пять лет назад они объявили нам войну, разбили наш флот, захватили наши земли. Да, я говорю о японцах. На мою страну налетели иноземные стервятники, требующие концессий. Русские — на севере и западе, немцы — в Шаньдуне, а вы, англичане, вообще повсюду. Порт — там, островок или кусочек земли — здесь. Многие, очень многие в правительстве и даже при императорском дворе задаются вопросом: «Когда же этому придет конец?» Они рады прогнать иноземных стервятников прочь. Они. Но не я. Коль скоро наша империя слаба, мы должны дать ей силы. Мы должны понять, в чем заключается мощь современных держав. Отчасти она в оружии. Я лично сражался с иноземными армиями. Я своими глазами видел, как полыхал объятый пламенем Летний дворец наших императоров. В те годы я был еще мальчишкой. Мы были отважны, виртуозно владели пиками и стреляли из лука — но у вас были пушки и ружья. Майор Линь то и дело требует от меня оружия. Но дело не только в оружии. У вас деньги. У вас техника. У вас лекарства. Вы одинаково искусны во врачевании и смертоубийстве. Если мы вновь хотим увидеть сильный Китай, если мы хотим, чтобы император прочно сидел на престоле, мы должны знать то, что знаете вы. Так что вас, дайфу, здесь ждет самый теплый прием. Вы находитесь под моей защитой.

Мандарин рассмеялся и снова опустил руку доктору на колено.

— Я уберегу вас от разбойников, привидений и тайных обществ.

Мандарин подался вперед, и Аиртон глянул прямо в его раскосые глаза.

— Оттого мне и нравятся наши маленькие посиделки, дайфу. Вы учите меня тому, что я хочу знать, — мандарин хихикнул, потрепал Аиртона по коленке и мгновение спустя был уже на ногах, обеими руками пожимая руку доктора.

— До следующей встречи, дайфу, беседы с вами доставляют мне истинное наслаждение. Разбойники и призраки! Это же надо!

Аудиенция подошла к концу. Мандарин с грациозным изяществом подал доктору шляпу и трость и повел к двери, положив руку ему на плечо:

— Как-нибудь на днях я загляну на стройку. Погляжу, как у вас идут дела. Передайте мои наилучшие пожелания господину Фишеру и его помощникам.

— Конечно, да-жэнь. Вы знаете, скоро у него появится еще один работник. Англичанин.

— Мне уже доложили, — кивнул мандарин. — Мы будем рады его принять. Мы рады принять в Шишане любого.

Цзинь Чжицзянь, пожилой управляющий и казначей, ждал у каменных львов, охранявших лестницу, ведущую в кабинет мандарина. Цзинь прятал руки в рукава синего выцветшего халата. Его голову украшала белая коническая шапочка младшего чиновника. В слезящихся глазах играли веселые искорки, Цзинь улыбался, отчего лицо покрывала сеточка морщин.

— Цзинь-лао проводит вас до ворот. С нетерпением буду ждать нашей следующей встречи.

— До свиданья, да-жэнь, желаю вашей семье крепкого здоровья. Я надеюсь, госпожа Фань все так же принимает лекарство?

— Благодарю вас. Ее уже перестали беспокоить боли в животе.

Мандарин смотрел, как доктор в сопровождении Цзинь-лао прошел через садик и, шагнув за красные двери, проследовал во внешний двор ямэна[3]. Что за чудные неудобные одежды носят иноземцы, когда на улице стоит такая жара! Он никак не мог взять в толк, отчего они считают, что на аудиенцию нужно являться в черных фраках и сияющих цилиндрах. Несколько мгновений мандарин наслаждался прохладой, исходившей от шелковых одежд. Его взгляд упал на зеленые листья дерева гинкго, ветви которого отбрасывали на белые, выжженные солнцем плиты двора тени, напоминавшие мазки тушью. Он потянулся так, что заболели плечи, и глубоко вдохнул влажный, горячий воздух. Он стоял на балконе и слушал бормотание, доносившееся до него из жилых покоев. Вот снова поднялся шквал визгливых голосов. Опять ссора? Нет, теперь смеются… Послышалась музыка. Мандарин улыбнулся, вспомнив свою любимую наложницу: она выскальзывает из парчового халата, шаловливые пальчики с острыми ноготочками плавно поглаживают его живот… Он смеется, а пальчики опускаются все ниже…

Какие же выводы надо сделать, анализируя вопросы доктора? Аиртон умен, впрочем, в его уме мандарин никогда не сомневался. Очень хорошо информирован, но до чего же наивен! Иноземцы с их знаниями, их удивительной практичностью порой абсолютно не способны ухватить суть. Они словно умные детишки, которых в первый раз привели на праздник фонариков. Радостно кричат, разгадав загадку, таящуюся в стихотворении, не подозревая, что стихотворение многозначно и несет в себе несколько слоев смысловой нагрузки. На что доктор намекал, когда завел разговор о Железном Ване и тайных обществах? И намекал ли он на что-нибудь вообще? Может, он подозревает мандарина в связях с тайными обществами? Мандарин поймал себя на том, что не может с уверенностью ответить на эти вопросы. До чего же удивительная черта иностранцев — они говорят только о том, что лежит на самой поверхности. Сколько недоумения эта черта вызывает у его соотечественников, причиной скольких недоразумений она уже стала! Если он начнет искать подтекст в словах варвара, то вскоре запутается в сетях собственного воображения. Доктор, несомненно, слышал кое-какие слухи, их немало, а нужно, чтобы стало еще больше. Слухи могут не только навести на путь, ведущий к истине, они могут и увести с этого пути. Совершенно очевидно, Аиртон не знает о деятельности патриотических обществ. Ему не под силу услышать, как древесные черви точат стены и крыши дворцов, как копошатся личинки в кучах навоза у крестьянских лачуг. Он не знает, что скоро Небесный Мандат попадет в руки новой династии. Иноземцы могут обрести власть над материей, но им никогда не суждено до конца понять Китай. Мандарин решил, что надо быть бдительней. Варвар ухватился за важные ниточки, а это опасно, пусть даже иноземцу не под силу узреть свитый из этих ниточек узор.

Он рассказал доктору, что видел пожар Летнего дворца. Излишняя откровенность? Пожалуй, нет. Доктор воспримет его слова как знак доверия, которое он вроде бы очень ценит. И все же он был искренен, когда поведал доктору о глубине своего потрясения могуществом Запада. Он вспомнил тот день, когда его отряд бросился в самоубийственную атаку на французские позиции. Перед его взором снова предстали реющие знамена, начищенные доспехи, лучи солнца, играющие на тысячах копий в руках воинов непобедимой армии. Та битва была для него уже не первой. За несколько лет до того сражения он с генералом Цзэн Гофанем и «хунаньскими молодцами» получил в награду бунчук за победы в боях с тайпинами. Однако в тот день он впервые сошелся лицом к лицу с заморскими варварами. Мандарину показалось, что он вновь вдыхает пыль северной равнины, чувствует, как пахнет лошадьми, а ноздри щекочет сладковатый запах пота и страха. Враг окопался у реки. Галопом должен был промчаться его отряд по истоптанным просяным полям. Его лошадь с беспокойством переступала с ноги на ногу, позвякивая сбруей, а солдаты ждали приказа. Он был уверен: скоро все будет кончено — и оказался прав. Сейчас казалось, что сражение длилось всего лишь мгновение, с тех пор навсегда запечатленное в вечности. Он уже не мог воскресить в памяти звуки боя, хотя в тот день наверняка стоял оглушительный грохот пушек и ружей. Он не мог даже вспомнить, как тронулся с места, не говоря уже о том, как пустил лошадь в галоп, как она пала, сраженная градом пуль. Зато он ясно помнил, как стоял, не в силах двинуться с места, а вокруг гибла китайская армия: лошади вставали на дыбы, всадники падали, гремели взрывы, разбрасывая комья земли и куски человеческих тел. После боя его охватило ликование — он пережил сражение, ставшее поворотной точкой в судьбе его страны. Назад дороги не было.

Он убил одного из вражеских солдат, грабивших дом, в котором он прятался. Он не питал к нему вражды. Солдаты противника были обычными людьми. Одетый в военную форму парнишка, которого он прикончил, умирал долго, стеная и булькая кровью, лившейся из перерезанного горла. Мандарин забрал его ружье и патроны, восхищаясь красотой и убийственной мощью оружия, которое сжимал в руках. Его не охватил гнев, когда, спрятавшись в кустарнике, он наблюдал, как полыхает императорский дворец. Зрелище только усилило испытываемую им эйфорию. Династия утратила Небесный Мандат, власть перешла к другим, и мандарин понял, что хочет приобщиться к этой власти.

За тяжелые послевоенные годы воспоминания поблекли, но не истерлись окончательно. Он продолжил службу в армии, держась военачальника Ли Хунчжана, быстро набиравшего силу. Он принимал участие в походах против тайпинов и прочих бунтовщиков. Именно по настоянию генерала Ли он держал экзамен на чин. Он доказал, что может быть дельным судьей, эффективно выполнять грязную работу по поручению военачальника, который впоследствии решил посвятить себя карьере политика при императорском дворе. Знакомство с Ли Хунчжаном пошло на пользу. Теперь мандарин был единовластным правителем города и целого округа. Он был богат, его боялись. К его величайшему удивлению, цинская династия продолжала оставаться у власти. Он понимал, падение Цин — вопрос времени, знал, что династия утратила Небесный Мандат в тот день, когда враг рассеял ее рать на равнине Чжили. Иноземцы лишь ускорят падение династии. Они будут подминать под себя все новые и новые области, но им никогда не править Серединным государством. А он, вооруженный знаниями иноземцев, приложит все усилия, чтобы извлечь выгоду из падения цинской династии. Когда династия рушится, неизбежно наступает анархия, но он выживет, потому что в его руках власть.

Мандарин глубоко вздохнул и зевнул. Он в последний раз кинул взгляд на дерево гинкго и прошел в полумрак кабинета, где на столе его ожидал чистый лист бумаги.

Не переставая улыбаться, Цзинь-лао провел доктора во внешний двор. При появлении казначея слуги и охранники вскочили, но он не удостоил их взглядом. Цзинь-лао никак не мог взять в толк, зачем да-жэнь тратит долгие часы на разговоры с этим бородатым, похожим на мышь иноземцем, обладавшим удивительной способностью говорить по-китайски. Видимо, у мандарина есть на то серьезные причины. Цзинь-лао служил ему уже больше двадцати лет, уверовал в его мудрость и знал, что лучше держать рот на замке.

Страж распахнул тяжелые, обитые медью деревянные створки ворот. Цзинь-лао повернулся к доктору и поклонился. Аиртон ответил тем же:

— Благодарю вас, Цзинь-лао, — произнес он. — Как ваше здоровье? Надеюсь, идет на лад?

— Как ни печально, но меня все еще мучают головные боли, — казначей потер белой апатичной рукой бритый лоб. — Старею.

— Печально слышать, — покачал головой доктор. — Быть может, вам помогут эти пилюли?

— Вы так добры. — Цзинь-лао взял в руки маленький пакет, который доктор извлек из кармана жилетки, и спрятал его в рукав.

Доктор улыбнулся. Ритуал. Аиртон сомневался, что казначею хотя бы раз в жизни доводилось страдать от мигрени. Доктор знал, что иностранные лекарства продают на рынке за огромные деньги. Он также понимал, что пилюли, которые только что передал Цзинь-лао, вряд ли помогут в случае сильного недомогания — они представляли собой смесь двууглекислой соли и цитрата натрия. Обычно он давал эти пилюли своим детям, когда те выдумывали себе какую-нибудь болезнь.

— Принимайте по две утром и вечером, пока вам не станет лучше, — улыбнувшись, сказал доктор. — До свидания, уважаемый Цзинь-лао.

Он надел шляпу и, повернувшись, направился к лестнице, которая вела с холма в город. Доктор услышал, как за его спиной захлопнулись ворота. Перед спуском он на мгновение остановился, чтобы насладиться представшей перед ним картиной. В лицо приятно дул свежий ветерок. Летнее солнце жгло немилосердно, и доктор почувствовал, как начинает потеть. В соснах трещали цикады.

Перед доктором раскинулось море серых крыш Шишаня. Здание ямэна было построено на небольшом холме в северной части города. Стоя в солнечный полдень на вершине холма, доктор едва мог различить улицы города, однако все основные достопримечательности были на виду.

Первым делом бросались в глаза городские стены. Кое-где каменная кладка обвалилась, обнажив земляные насыпи, поросшие деревьями, которые нависали над прижавшимися к стене домиками. Время пощадило четыре угловые башни, а надвратная башня южной стены находилась в идеальном состоянии. Зубцы и навесные башенки, вершеные изогнутыми крышами, рисовали в воображении доктора сцены осад, которые выдержал этот город в средневековье. В надвратной башне засел маленький гарнизон, в обязанности которого входило открытие врат на рассвете, закрытие с наступлением темноты, а также наблюдение за всеми, кто входил и выходил из города. С вершины холма доктор мог различить красу и гордость майора Линя — два старинных полевых орудия, охранявших вход в город.

Картина дышала миром и покоем, напоминая доктору один из тех пейзажей акварелью, которые он, еще ребенком, любил разглядывать в дедушкиной библиотеке. В небесах сновали ласточки, свившие гнезда в деревянных свесах крыш, венчавших башни. За городскими стенами на многие сотни миль раскинулись желтые степи Маньчжурии, достигавшие границ России на севере и Кореи — на востоке. Доктор пытался разглядеть строительный лагерь за юго-восточной башней, но сегодня его скрывала синеватая дымка. Тем не менее он ясно различал голубоватую полосу Черных холмов на юго-западе и пагоду буддийского монастыря на каменистой равнине невдалеке от города. По синему куполу неба плыли перистые облака.

Главной достопримечательностью в центре города являлся конфуцианский храм, стоявший с края рыночной площади. Изогнутую крышу покрывала оранжевая, красная и зеленая черепица — издалека храм производил сильное впечатление. При ближайшем рассмотрении путник не мог сдержать разочарования: краска, покрывавшая колонны, облупилась, внутри стоял затхлый запах, из сумрака, в котором клубился дым благовоний, таращились позолоченные статуи. Меж кадильниц бесцельно бродили монахи и горожане, люди то тут, то там, встав на колени, молились или, что случалось гораздо чаще, просто слонялись без дела, болтали и торговали всякой всячиной. Были там и ростовщики, занимавшиеся своими делами, что в китайских храмах никоим образом не возбранялось. Аиртон с нежностью подумал о маленькой, чистой, уютной церквушке в Дамфри.

Вокруг храма стояли двух- и трехэтажные дома торговцев. За исключением аккуратных изогнутых крыш, отделанных серой черепицей, изящных балкончиков, украшенных горшочками с цветами, декоративными деревцами-бонсаи и птичьими клетками, здания не представляли собой ничего особенного. Нижние этажи занимали выходившие на улицу магазины. Фасады некоторых домов покрывала филигранная резьба и позолота. Название улицы зависело от того, чем на ней занимались. Были улицы сапожников, жестянщиков, портных, знахарей, торговцев фарфором — зеленым селадоном и чудесным бело-синим фарфором, который везли с дальнего юга. Доктор был без ума от ритуала, которым сопровождалась каждая покупка, — звяканье дверного колокольчика, степенное чаепитие, демонстрация товара, торг, лесть, вздохи, стоны и, наконец, заключение сделки. Он обожал бродить по книжным магазинам и антикварным лавкам. Богатые дельцы, торговцы зерном и солью, а также друзья Дэламера — Лу Цзиньцай, торговец щелоком, Тан Дэсинь, хозяин оловянных копей в Черных холмах и купец Цзинь Шаньгуй — помимо магазинов и складов вдобавок владели еще и богатыми особняками. В южной части города виднелась зелень садов — там располагалось большинство богатых дворов. Иногда богачи приглашали к себе домой членов иностранной общины, чтобы отпраздновать свадьбу или получение высокой оценки, которую получил кто-либо из их племянников в ходе экзаменов на чин. В таких случаях зал поминовения предков покрывали красным шелком, а в саду, среди цветов и камней, расставляли столы. Нелли со скорбным выражением лица принималась за морские огурцы, жареных скорпионов, суп из ласточкиных гнезд и мелких, целиком запеченных птичек. Иногда подавали медвежьи лапы, верблюжьи горбы и прочие неисчислимые неизвестные деликатесы, поглощение которых доставляло Нелли столько мучений. Аиртон улыбнулся. Бедняжка Нелли.

Доктор задумался о беседе с мандарином. Она успокоила Аиртон а, и доктор с нетерпением ждал встречи с Дэламером, чтобы рассказать ему, что слухи о волнениях лишены всяких оснований. «Какой же он доверчивый, — подумал доктор. — Прожил в Китае столько лет, а опыта не набрался. Готов проглотить любую, даже самую невероятную сплетню. Вся беда в том, что Дэламер связался с дурной компанией. Чересчур много пьет и проводит слишком много времени со своими друзьями-торговцами в этом отвратительном „Дворце райских наслаждений“. Какая жалость, что нас в Шишане так мало, клубов нет, и джентльменам негде проводить время». Впрочем, доктор не винил Дэламера. Дэламер был вдовцом, чьи годы юности остались далеко позади. Аиртон с печалью подумал о том, что столь незаурядный и обаятельный человек проводит остаток жизни в одиночестве, да еще в такой дыре, как Шишань. Он возблагодарил провидение за жену и детей. «На все милость Божья», — улыбнулся доктор и принялся спускаться вниз.

Так получилось, что первый же человек, с которым столкнулся доктор у подножия холма, оказался как раз Френком Дэламером. Доктор поддался соблазну и расположился на небольшой привал у мостика через ров, окружавший барабанную башню. Аиртона вконец изнурила жара, он обливался потом. Сняв сюртук и жилет, доктор принялся обмахиваться платочком. Местечко было тихим и безлюдным, поэтому, когда Аиртона громко окликнули, доктор буквально подскочил от неожиданности. Дэламер всегда появлялся неожиданно, заставая доктора врасплох. Френк вечно делал и говорил не то, что нужно. Доктор поднял взгляд на сияющего румяного торговца, одетого во фланелевую куртку и белые парусиновые брюки. Карие глаза озорно сверкали, пышные усы топорщились. Дэламер, источавший запах бренди и аромат дорогих сигар, чинно приподнял соломенную шляпу. По всей видимости, он только что опять плотно перекусил.

— Как я погляжу, Аиртон, вы одели парадный костюм, — пророкотал Дэламер. — Погодка-то не совсем подходящая. Были в гостях у городской шишки? И что же шишка вам сказала?

— Дэламер, — вздохнул доктор. — Какая неожиданность. Я и не думал вас здесь встретить.

— Старина Лу все упрашивал хотя бы одним глазком взглянуть на его новый склад. А склад здесь, неподалеку. Слушайте, Аиртон, у меня чудесная новость. Ко мне едет дочка! Кто бы мог подумать!

— Дочка? Куда едет?

— Сюда, ко мне! Малютка Элен Франсес. Когда я ее видел в последний раз, она была вот такусенькой! А сейчас моей красавице уже восемнадцать! Рассказать кому — не поверят! Едет в Китай повидать старика отца! Простите, старина, вам не помочь одеть сюртук?

— Спасибо, я прекрасно справлюсь сам, — поспешно ответил Аиртон, и тут только до него дошел смысл сказанного. — Друг мой, да это же восхитительно! Я и не знал, что у вас есть дочь.

— Страшные семейные тайны, — усмехнулся Дэламер. — Надо полагать, она красавица, если, конечно, пошла в мать. Как ее матушка в восемьдесят втором померла в Ассаме от холеры, так я больше дочурку и не видел. Отвез ее к тетке в Суссекс. Думал: пусть лучше с ней растет, чем с таким распутником, как я. Я же так снова и не женился… — он помрачнел, что случалось с ним нечасто. — Впрочем, ладно, — он снова просиял. — Главное, что она едет! Моя малютка едет к нам в Шишань! Утром я получил письмо от компании.

Аиртон улыбнулся. Он давно не видел Френка в столь приподнятом настроении.

— Это надо отметить, — сказал доктор. — Нелли будет просто в восторге! Вы куда сейчас, Дэламер? Пойдемте вместе, расскажете подробней.

Мужчины медленно пошли рука об руку. Доктор знал короткий путь, проходивший по узенькой улочке, застроенной глиняными мазанками. Оба прожили здесь достаточно, чтобы не обращать внимания на смрад, исходивший от канав, они ловко и аккуратно обходили кучи мусора, навоза, лужи и прочие препятствия, превращавшие прогулку по бедняцким кварталам в настоящее испытание. Спустя несколько мгновений они вышли на главную улицу. На них тут же обрушились городской гам и суета. Вереницы мулов, груженные тюками материи или мешками с зерном, месили копытами грязь. Головы погонщиков в коричневых одеждах, хлеставших время от времени мулов, украшали меховые шапки. Шапки были своего рода отличительным знаком, поэтому их не снимали невзирая на жару. В обратном направлении двигались крестьянские подводы, груженные овощами, свиньями или козами, ноги которых были крепко связаны. Погонщики, визжа, обрушивали друг на друга потоки проклятий. Среди этого безумия вершили свой путь носильщики, согнувшись под тяжестью жердей, на концах которых висели неподъемные тюки. Другие носильщики тащили мебель. Один согнулся в три погибели под тяжестью трех стульев, стола и банкетки. Купчиха, сложив покупки на колени и прижав к носику платочек, вольготно устроилась в паланкине, который тащили двое слуг. По обеим сторонам дороги надрывались продавцы-разносчики и торговцы овощами. Одетые в лохмотья дети дразнили слепого нищего. Цирюльник деловито брил голову молодому ученому, который сидел на стуле и читал книгу, закинув косицу вокруг шеи. Точно так же, как доктор и торговец, поглощенные разговором, молодой человек не обращал ни малейшего внимания на страшный шум и хаос, творящийся вокруг него.

Френк Дэламер, перекрикивая гам, принялся объяснять доктору, что приезд дочери пришелся как нельзя кстати. В письмо Элен оказалась вложена записка от сестры Френка, в которой она рассказывала, что Элен сразу после окончания школы начала упрашивать отпустить ее к отцу в Китай. Тетушка, несмотря на артрит и морскую болезнь, тоже намеревалась приехать, но, связавшись с представительством торговой компании в Лондоне, узнала, что к Френку собираются направить помощника, по словам тетушки, рассудительного, достойного молодого человека, вдобавок ко всему — лучшего игрока в крикет в графстве. Она решила, что молодой человек идеально подходит на роль спутника ее племянницы.

— Правда, повезло? — улыбнулся Дэламер.

— Молодой человек? — с сомнением в голосе произнес доктор, удивленно поднимая брови.

— Беспокоиться не о чем, — мотнул головой Дэламер. — К чему быть такими консерваторами? Как-никак на дворе конец XIX века. Розмари в людях не ошибается, да и я слышал о юном Каботе только хорошее. Он уже был в Китае. В первый раз работал в Наньчжане, старина Джарвис, доложу я вам, отзывался о нем очень лестно. Сказал, что парнишка с головой на плечах, из породы тех, кому пришлось рано повзрослеть. Смекаете, о чем я? Он человек честный, не какой-то там прохвост.

Дэламер резко потянул доктора за рукав, чтобы тот вовремя увернулся от вереницы несущихся галопом верблюдов, которых подгонял хохочущий пастух верхом на лошади.

— Черт бы побрал этих ненормальных, — пробормотал Френк. Он весело рассмеялся и хлопнул Аиртона по спине. — Одним словом, скоро ко мне приедет дочка! Я шесть лет ее не видел!

— О да, — кивнул доктор. — Вы как-то мне говорили, что собираетесь взять помощника.

— В самом деле? Что поделать — стареем, пора готовить преемника. Кто знает, что меня ждет? Вот брошу все через пару лет и поеду домой, если печенка сдюжит.

— Состояние вашей печени — не повод для шуток, — улыбнулся Аиртон. — А ну-ка покажите руки. Видите эти коричневые пятнышки?

— Ну же, доктор, к чему меня бранить. Сегодня праздник! Она приедет совсем скоро. Письмо было отправлено… два с половиной месяца назад, за несколько дней до отплытия. Сейчас пароход уже в Индийском океане, а может быть, уже и у берегов Китая. Интересно, как она выглядит. Я вам говорил, что ее мать была настоящей красавицей?

— Только что.

— Знаете, Кларисса была дочерью богатого чайного плантатора. А я кто? Мелкий клерк у него на службе. Мы поженились в восьмидесятом. Ума не приложу, чего она во мне нашла. Она была такая… такая красивая, своенравная, полная жизни. Ее отец решил отходить меня хлыстом. Слышали бы вы, как она на него кричала. Стоит на лестнице, щеки полыхают, поправляет непокорные волосы… резко так… Никогда не забуду. Настоящая повелительница. Королева. Никто ей не смел перечить. Даже отец. Чего уж говорить обо мне. Она заставила отца пожать мне руку. Год спустя мы вместе с ним плакали у ее смертного одра. — Деламер громко шмыгнул носом. — Прошу меня простить, я зарекся вспоминать о тех страшных днях. Ее мать и отца тоже унесла холера. Я остался в огромном доме с ребенком на руках, один на один с оравой темнокожих слуг, которые то и дело спрашивали, что им делать с телами. Я не мог смотреть на малышку, которая была единственным напоминанием… Аккуратней, старина, телега! Вы не будете возражать, если мы сменим тему? А то я рассиропился. Отчего вы не рассказываете, как прошла беседа с мандарином?

Аиртон никогда прежде не видел Дэламера в таком состоянии. Здоровяк улыбался Аиртону с высоты своего роста, по загорелому лицу бежали слезы. Доктор был потрясен — в слишком уж неожиданном свете предстал перед ним Френк. Его вид чудесным образом сочетал в себе благородство и кротость, словно его обладателю был чужд творящийся вокруг хаос.

Доктор принялся подробно пересказывать разговор, состоявшийся в ямэне, а Дэламер, нахмурившись, внимательно слушал, время от времени шмыгая носом и кивая.

— Замечательно. Значит, наш добрый друг отрицает существование тайных обществ, — наконец сказал он и, помолчав, добавил: — Стало быть, на мой караван напал не Железный Ван, а какой-то старый крестьянин, а майор Линь, видать, отправился в Черные холмы по грибы да ягоды.

— К чему так утрировать? Мандарин меня обнадежил, а вы, значит, ему не верите?

— Даже и не знаю. Вы здесь с местной властью на короткой ноге. Он сказал, что все отлично? Вот и славно. Я вам всего-навсего пересказал сплетню, которую услышал от старины Лу за рюмкой, а Лу вечно чего-то боится. Впрочем, кто знает, чего ждать от этих китайцев? Плевать. Скоро ко мне приедет дочка!

Доктор Аиртон слегка отстранился, ожидая очередного хлопка по спине. Он никак не мог решить, в какой ипостаси ему больше нравится Дэламер: в веселой или грустной. На этот раз хлопка по спине не последовало, поскольку Дэламер неожиданно замер и вытянул руку, указывая куда-то вперед.

— Чтоб меня черти взяли! — расхохотался он. — Великая армия на марше! Майор Линь и его бравые гренадеры!

— Ради всего святого, только не надо им снова козырять, — доктор покраснел, вспомнив, как однажды пьяный Дэламер взял под козырек и маршировал рядом с колонной солдат, а майор Линь прилагал чудовищные усилия, чтобы не обращать на него внимания и сохранить достоинство. Потом доктору пришлось объясняться с мандарином, который был крайне удивлен поведением Дэламера, и выразил сомнение в том, что майор Линь когда-нибудь простит «торговцу мылом» смех и улюлюканье толпы, сопровождавшие процессию. Так или иначе, но в стараниях Линя превратить сброд вооруженных оборванцев в настоящих солдат воистину было что-то комичное.

Погонщики, сгоняя скот к обочине, кричали и осыпали друг друга проклятиями. Во главе колонны солдат на низенькой белой монгольской лошадке ехал майор Линь. Он был одет в безвкусную яркую форму, которую придумал сам, — в глаза бросались пышные эполеты и не менее пышный султан белых перьев, венчавший кивер. На сияющих черных сапогах серебром сверкали шпоры. Синие кители солдат были плотно застегнуты на яшмовые пуговицы. Впечатление портили гетры в традиционном китайском стиле и матерчатая обувь, равно как и небольшие зонтики, которые каждый солдат прикрепил к рюкзаку за спиной. Первая рота в двадцать солдат была вооружена современными карабинами, сделанными в Шанхае, а остальные — мушкетами и старыми ружьями времен опиумных войн. Доктор был удивлен. Несмотря на то, что солдаты явно родились и выросли в деревне, они маршировали увлеченно, а на их лицах был написан восторг. Капрал рявкал команды: «И! Эр! И! Эр! Раз! Два! Раз! Два!», а солдаты энергично, пусть и не очень слаженно, припечатывали ногами грязь. Майор Линь сидел в седле прямо, на его красивом лице застыла гримаса ярости. Мандарин рассказывал доктору, что во время недавней японо-китайской войны Линь попал в плен, где и проникся японскими методами военной подготовки, к которым, видимо, и решил прибегнуть после возвращения домой. Несмотря на комичный вид солдат, Линь был серьезен.

— Вы только на него поглядите, — произнес Дэламер. — Видите, Аиртон? Китаец и воинская служба — понятия несовместимые.

— Держите себя в руках, — прошипел доктор. Майор Линь как раз поравнялся с ними. Он повернул голову и смерил Аиртона и Дэламера холодным взглядом. Узкими глазами и широкими скулами майор чем-то напоминал ястреба. Ему было около тридцати пяти, но в чертах его лица сквозило что-то мальчишеское, пусть даже губы и кривились в кровожадной улыбке, которая только подчеркивала жестокость ее обладателя. Доктор приподнял шляпу. Линь отвернулся и подогнал лошадь шенкелями. Колонна протопала мимо.

— Злобная скотина, — покачал головой Дэламер. — Одна девочка у матушки Лю мне рассказывала, что этот Линь бьет тамошних. Прошу меня простить, — рассмеялся он. — Кажется, вы не любите, когда я завожу речь о «Дворце райских наслаждений».

— Не люблю, — согласился доктор. — К тому же, учитывая тот факт, что скоро приедет ваша дочь, вам придется отказаться от некоторых своих дурных привычек. Я говорю не о пьянстве.

— В чем-то вы правы. Приедет Элен и узнает, что ее отец шляется по борделям. Что она тогда обо мне подумает? Родительский долг, знаете ли, штука непростая. Как думаете, я смогу исправиться?

— Сомневаюсь, — покачал головой Аиртон.

— Вот и я тоже. Надеюсь, что вместе с внешностью она не унаследовала характер своей матушки.

Вокруг них снова шумела улица. Некоторое время они шли в молчании, пока не оказались на рыночной площади. У храма толпился народ. Мастеровые в синих хлопковых одеждах хохотали и энергично размахивали руками. Более знатный люд в коричневых платьях и черных жилетах с интересом смотрел на разворачивающееся действо. Сквозь крики и улюлюканье до Дэламера и Аиртона доносились звуки тромбона, играющего знакомый гимн «Вперед, Христовы воины», который старательно выводили женщина и семеро детей. Ими дирижировал высокий светловолосый мужчина. Толпа собралась поглазеть именно на них.

— Простите, старина, но я умываю руки. Сами понимаете, такой день… Меньше всего мне хочется лицезреть, как эта безумная семейка пытается обратить дикарей в истинную веру.

— У них не очень-то получается, — заметил доктор. — К стыду своему, соглашусь с вами, но все же нам надо быть терпимыми и снисходительными.

— Терпимость — ваша вотчина. По мне, так они позор рода человеческого.

— С точки зрения белого — да, — кивнул Аиртон, — но ведь они искренни. Дэламер, пока вы не откланялись… Я еще раз хочу сказать, что страшно рад новостям, а когда ваша дочь приедет, Нелли просто сойдет с ума от счастья. Она может, если захочет, поработать у нас в больнице — дел там на всех хватит. Давайте устроим торжественный обед в честь нее и… не напомните, как зовут того молодого человека? Кабот?

— Именно. Том Кабот.

— Обед можем устроить сразу, как только они приедут. Нелли будет играть на фортепьяно, а я уговорю герра Фишера взять на себя скрипичную партию. Вечер получится просто чудесным. Ведь надо устроить новичкам настоящую встречу?

— Спасибо, Аиртон. Буду с нетерпением ждать этого вечера. — Дэламер было повернулся, собираясь тронуться прочь. Неожиданно он расплылся в улыбке и снова хлопнул доктора по спине с такой силой, что у бедолаги перехватило дыхание. — Знаете, до сих пор не могу поверить. Ко мне приедет дочка!

С неохотой доктор стал пробираться к семейству Милуордов. Аиртон был миссионером-медиком и главным образом занимался скорее врачеванием человеческих тел, нежели душ. И все же, несмотря на это, он испытывал чувство ответственности за своих коллег-евангелистов, даже если они принадлежали к другой миссионерской организации. Милуорды были американскими конгрегационалистами, приехавшими три года назад из Нью-Джерси и не имевшими ни малейшего представления о том, что представляет собой работа миссионера. Доктор даже не представлял, к какой миссионерской организации они принадлежали. Они не получали ни денег, ни писем. Насколько Аиртон знал, семейство Милуордов, как это ни парадоксально, содержал буддийский монастырь.

Нехватка профессионализма с лихвой компенсировалась упрямством, идеализмом и слепой верой. Септимусу Милуорду было под сорок. Это был мужчина высокого роста с длинными руками и ногами, узким неулыбчивым лицом; он носил круглые очки. Круглые очки вообще являлись отличительным признаком всего семейства. Их носила Летиция и трое из восьми детей — чем меньше ребенок, тем толще линзы. Доктору казалось, что абсолютно одинаковые очки были своего рода последним штрихом, завершающим образ странной, чудаковатой семейки. Сразу после приезда Милуорд, решив, что надо быть ближе к пастве, сжег европейскую одежду и даже обувь. Теперь семейство красовалось в китайских халатах и платьях. Вид Милуорда был донельзя нелепым — следуя китайскому обычаю, он выбрил лоб и повязал льняные волосы в жиденькую косичку, однако с бородой решил не расставаться.

Косичку носил и его старший сын Хирам — мальчик четырнадцати-пятнадцати лет, который сейчас стоял возле отца с кислым выражением на лице. Хирам играл на тромбоне, однако, судя по мрачному виду, в эту минуту мальчик хотел быть где-нибудь подальше. «Можно ли его винить? При таком-то отце…» — подумал Аиртон. Юноша обладал живым умом и бегло говорил по-китайски, чего нельзя сказать о родителях, которые ужасно коверкали язык, искажая его до неузнаваемости. Неоднократно доктор видел, как Хирам играет на улице с голытьбой, и удивлялся, что мальчик еще не сбежал от своей семейки куда-нибудь подальше. А что это была за семейка! Однажды Аиртон заглянул в развалюху, где ютились Милуорды. Даже крестьянин, избрав своим пристанищем столь грязную лачугу, постеснялся бы жить в такой нищете и убожестве. И все же в этой жалкой халупе Милуорды не только жили и растили детей, но и давали приют выброшенным на улицу. Аиртон знал, что поведение Милуордов дает обильную пищу для слухов, и как мог помогал с женой этой странной семейке. Нелли очень беспокоилась за детей и время от времени отправляла им горячие обеды. Септимус принимал помощь как должное. Как-то раз Нелли спросила Летицию, не хочет ли она поработать в больнице, на что Септимус тут же заявил, что они, мол, спасают души и вершат промысел Божий, а времени врачевать плотскую хворобу и потакать мирским страстям у них нет. Это было слишком даже для Нелли, и она сказала Септимусу все, что о нем думает. Проку от ее поступка не было никакого, все семейство по команде Септимуса грохнулось на колени и принялось молиться за спасение ее души.

Гимн благополучно подошел к концу, издав последний стон, замолчал тромбон. Милуорд шагнул к толпе и визгливым дискантом начал проповедь. Несколько секунд царило недоуменное молчание — зеваки силились понять, что Милуорд пытается им сказать. Вообще-то у Септимуса был глубокий, не лишенный приятности голос, в котором порой сквозили командные нотки. Когда же Септимус переходил на китайский, он вдруг начинал говорить визгливым фальцетом, с переливами и вскриками пробираясь по китайским тонам, словно расстроенная скрипка. Запас слов у него был небогатый, представления о грамматике — самыми смутными, а тона, в которых он произносил слова, по большей части неверными. От тона зависел смысл слова, поэтому у Милуорда получались самые невероятные сочетания, а проповедь превращалась в абракадабру. Доктор наморщил лоб, силясь понять, что говорит Милуорд:

— Старший брат и младшая сестра Иисуса, — начал Септимус. Видимо, он хотел сказать «братья и сестры во Христе». — Я приношу хорошие вопросы. Вы все умрете. Но у Иисуса для вас есть старое вино. Да, это правда. Он отведет вас к Божьим свиньям. Но сначала вы должны сказать «извините» своим грабителям. Библия говорит вам, вы хорошие, поэтому вы должны оставить дом чернил, — мрачно нахмурив брови, он резко повернулся и указал на храм и двух толстощеких буддийских монахов в красных одеждах, весело улыбавшихся ему из-за ворот. — Там! — закричал он. — Там дом чернил!

(Mo шуй? Чернила? — озадаченно подумал Аиртон. Наконец он понял, что Септимус имеет ввиду слово «мо гуй» — «дьявол».)

— Я научу вас пожирать сердца маленьких детей, — возопил Септимус. — А Иисус будет пить ваше вино! Остерегайтесь: плата грабителям — шелк!

Большая часть народа в толпе улыбалась, но вместе с тем кое-где Аиртон заметил на лицах выражение злобы. Септимус нес околесицу, но его жесты были более чем красноречивы. Доктор не в первый раз со вздохом подумал, что Милуорду не помешала бы большая терпимость. Китайский язык, на котором говорил Септимус, вызывал смех, но некоторые ошибки толпа могла воспринять чересчур буквально. «Пожирать сердца маленьких детей…». Трудно представить более неудачную ошибку.

— Жил человек по имени Самсон, — нараспев провозгласил Септимус. — Господь сделал его длинным. Он убил воинов царя зубами оленя. Он ел мясо льва с медом. Они нашли ему работу, отвели в плохой храм и привязали к дереву. Потом он упал с крыши. Да, — с настойчивостью произнес Септимус. — Он упал с крыши! Восславим Господа!

Молодой голый по пояс гимнаст подскочил к Септимусу и, передразнивая его жесты, заулюлюкал ему в лицо. Милуорд отступил назад. Покраснев от гнева, проповедник возвысил голос. Гимнаст, подмигнув своим друзьям в толпе, заулюлюкал еще громче.

Толпа хохотала. Женщина в годах, стоявшая рядом с Аиртоном, корчась от смеха, повалилась на землю, по ее лицу текли слезы. Доктор сам с трудом сдерживал усмешку, хотя разворачивающаяся перед ним картина вызывала оторопь. Трое самых маленьких детей схватились за юбки Летиции, а одна из старших дочек, выпучив глаза, испуганно смотрела на веселящуюся толпу. Хирам гримасничал, его плечи тряслись. Не в силах взять себя в руки, он выронил звякнувший о землю тромбон и громко захохотал.

Глаза Септимуса метали молнии. В гневе он повернулся к сыну.

— Дьявольское отродье! — завопил он. — Как ты смеешь насмехаться над близкими своими, творящими богоугодное дело?! — он с размаху залепил Хираму пощечину, потом еще одну. — На колени! Моли о прощении!

Хирам всхлипнул, но не двинулся с места. Повисла гробовая тишина. Дети с Летицией опустились на землю и, склонив головы, молитвенно сложили руки.

— Молись! — с этими словами Септимус, раскинув руки, сам упал на колени. Обратив взгляд к небу, проповедник громким голосом принялся читать «Отче наш».

Полуголый гимнаст замер на мгновение, потом, сплюнув, развернулся и стал пробираться к друзьям, которые встретили его с восторгом.

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

— Я ненавижу тебя! — закричал Хирам сквозь слезы.

— И прости нам долги наши, и не введи нас в искушение…

— Я уйду от тебя, отец, — в голосе Хирама послышались нотки паники. — Уйду! Вот увидишь! Уйду!

— Ибо Твое есть Царство и сила и слава…

Хирам, громко всхлипнув, выпростал вперед худую руку, и, указав пальцем на отца, закричал:

— Да проклянет тебя Господь! Я никогда к тебе не вернусь! Никогда-никогда!

— Во веки. Аминь, — хором произнесло семейство Милуордов.

— Хирам! Хирам! — позвал мальчика доктор. Однако ему не сразу удалось пробиться сквозь толпу людей. Некоторые из них, возмущенные увиденным, устремились прочь. Когда Аиртон наконец выбрался на открытое пространство, юноша, обогнув ворота, бросился в переулок, образованный двумя рядами высоких домов, и скрылся из виду.

Сцена, свидетелем которой стал Аиртон, задела его за живое. Помимо того, что он испытывал чувство ответственности за мальчика и за все то, что теперь могло с ним случиться, доктор был до глубины души возмущен поведением Септимуса Милуорда. Этот человек представлял собой несомненную угрозу. Его вздорное поведение наносило страшный вред представлениям горожан о христианстве в частности и об иностранцах в целом. В глазах простых людей Милуорд был паяцем, однако часть той околесицы, что Септимус нес, горожане могли по ошибке счесть заклинаниями. Жестокость, с которой он обращался со своей семьей, была чудовищной, а власть над женой и детьми казалась сверхъестественной. «Интересно, здоров ли он?» — подумал доктор. Семейство Милуордов все еще стояло, преклонив колена в молитве. Спектакль подошел к концу, толпа, заскучав, стала расходиться. На площади осталось лишь несколько зевак. Кто-то запустил в Септимуса яйцом, и по слипшейся бороде проповедника стекал желток.

— Милуорд! — окликнул проповедника Аиртон. — Послушайте, Милуорд.

Септимус, казалось, его не слышал.

— Милуорд, возьмите себя в руки! От вас ушел сын! Что вы собираетесь делать?

Септимус устремил на доктора бесстрастный взгляд синих глаз:

— Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, — холодно произнес Милуорд. — Я буду за него молиться.

— Бога ради, одумайтесь! Хирам всего лишь ребенок.

— Он оставил Дом Божий, доктор Аиртон. — Переубедить Милуорда было невозможно. — Ежели он покается и вернется, я заколю откормленного теленка и возрадуюсь возвращению блудного сына. Однако допрежь — не сын он мне.

— Господи Боже, — доктор уже понял, что с проповедником говорить бесполезно. — Миссис Милуорд! Летиция!

Очки женщины запотели от слез, но она твердо произнесла:

— Доктор Аиртон, вы слышали, что сказал мой муж. Его слово для меня закон. Я буду молиться о том, чтобы дьявол оставил в покое душу моего сына, — ее голос сорвался, и она зарыдала. Милдред обняла мать, словно желая защитить ее, и разгневанно посмотрела на Аиртона.

— Доктор, позвольте нам скорбеть в одиночестве, — произнес Септимус. — Вы не в силах помочь нам.

— По крайней мере я могу попытаться отыскать вашего сына, — ответил Аиртон и, кипя от негодования, повернулся на каблуках. Затем он обернулся и, кинув взгляд на Септимуса, запинаясь, произнес: — Когда я отыщу его, отведу к себе в госпиталь. Прошу вас еще раз подумать о родительском долге.

С этими словами он оставил семейство Милуордов возносить молитвы и направился прочь.

Молодой гимнаст, который во время проповеди кривлялся, изображая Септимуса, все еще торчал на площади в компании друзей. Когда доктор проходил мимо, гимнаст скорчил рожу и рассмеялся.

— Грязное отродье ублюдочной черепахи! Я не стану сносить твои дерзости. Прочь с дороги, вонючий отпрыск мула и слепой змеи! — рявкнул Аиртон.

Юноша, услышав обрушившийся на него бурный поток китайской брани, широко улыбнулся.

— Та мадэ! — выругался он. — Оказывается, один из них умеет говорить по-человечески.

И доктору Аиртону не удалось избежать очередного унизительно хлопка по спине — уже третьего за сегодняшний день. Оттолкнув гимнаста в сторону, он направился к южной части площади, от которой начиналась центральная улица, ведущая к огромным городским воротам и дому доктора.

Госпиталь, как и дом, являвшийся местом обитания доктора и его семьи, располагались на невысоком утесе, возвышавшемся над полями пшеницы примерно в двух милях от городских стен.

Некогда здания, превращенные в жилище и госпиталь, принадлежали зажиточному крестьянину. Доктор приобрел их в тот год, когда в городе бушевала чума — доктор желал подыскать себе место, где можно было хоть на некоторое время укрыться от кишащих бациллами чумы городских миазмов. Всего за какой-то год ему удалось перестроить глиняные мазанки, возведя на их месте современные кирпичные домики, окружавшие три соединенных между собой дворика в китайском стиле. На смену покрывавшей крышу соломе пришла аккуратная серая черепица, доктор приказал расширить оконные проемы и вставить в красные деревянные рамы новые стекла. Во двориках Нелли посадила цветы и деревья. Комнаты были просторны и тщательно прибраны — пол сделали из сосновых досок, а стены выбелили известью. Сестра Катерина — одна из двух монахинь, которых нанял доктор Аиртон, — говорила, что госпиталь напоминает ее монастырь в родной Тоскане.

Первый двор окружали кладовая, аптека и операционная, в которой Аиртон лечил явившихся на прием пациентов. Каждое утро в семь часов главный помощник доктора по имени Чжан Эрхао открывал ворота, и больные, зайдя во дворик, терпеливо дожидались своей очереди на скамейках, стоявших у любимой Неллиной карликовой сосны. Зимой больные ждали приема в специально освобожденной для них кладовой. Не только горожане являлись к Аиртону с жалобами на зубную боль, ишиас и фурункулы. К доктору приходили крестьяне из окрестных деревень. Порой они были вынуждены идти всю ночь, или же, если несчастные были не в силах сдвинуться с места, их приносили на носилках родственники. Широкоскулые, крепко сбитые крестьяне-северяне с обветренными лицами могли долгими часами сидеть неподвижно, стоически перенося боль, терпеливо ожидая того момента, когда доктор-иноземец наконец освободится и сможет уделить им несколько минут. Слава доктора Аиртона гремела на всю округу. Он был столь искусен, что редкий пациент уходил от него недовольным. Впрочем, лишь доктор знал, сколь мало он может сделать — в его распоряжении были лишь бинты и очень небогатый выбор лекарств. Раз за разом ему приходилось осознавать, что на свете есть болезнь, против которой медицина бессильна, и имя ей — бедность.

В главном здании, выходящем на ворота, была расположена часовня. Каждый день в шесть тридцать вечера маленькая община собиралась там на молитву и пела гимны, переведенные на китайский язык Обществом миссионеров. Двор за часовней был маленьким царством, принадлежащим двум итальянским монахиням — Елене и Катерине. Католические монахини уже давно взяли под опеку пациентов, прикованных к постелям, и даже Нелли предпочитала не вмешиваться в их дела. Обеим монахиням было под тридцать. Они приехали в Шишань, чтобы помогать отцу Адольфусу — седобородому ученому-иезуиту, жившему в городе с незапамятных времен. Их приезд трагическим образом совпал с началом эпидемии бубонной чумы, одной из первых жертв которой стал святой отец. Аиртон наткнулся на монахинь в квартале, где эпидемия свирепствовала особенно сильно, — женщины взяли под опеку и покровительство сирот, чьи родители сгинули во время чумы. Аиртон немедленно взял монахинь под свое крыло, а когда эпидемия пошла на убыль, отправил письмо главе миссии в Рим, в котором описывал мужество и самоотверженность Елены и Катерины и просил разрешить сестрам остаться с ним в Шишане, покуда отцу Адольфусу не будет подобрана замена. С тех пор монахини всегда были подле доктора. Раз в год, на Пасху, монахини ездили в Тяньцзинь, чтобы исповедаться и причаститься, а все остальное время жили вместе с семейством Аиртонов, во всем им помогая. Монахини даже присутствовали на службе в часовне. Обе женщины происходили из семей итальянских крестьян, отличались простодушием и никогда не унывали. Веселый смех сестры Елены стал такой же неотъемлемой частью госпиталя, как запах йода и карболки. Монахини жили в крыле одного из зданий, выходивших на третий дворик, которое также служило пристанищем и школой сиротам, которых сестры спасли во время эпидемии. Некоторые из детей уже подросли и, кто чем мог, помогали в работе по госпиталю.

Аиртон, Нелли, их дети и слуги из Кантона — супруги А-ли и А-сунь, повсюду сопровождавшие доктора с тех пор, как он пятнадцать лет назад приехал в Китай, жили в отдельном бунгало, покрытом желтой штукатуркой, которое несколько отстояло от зданий госпиталя. Вокруг дома, окруженного деревянным забором, были разбиты аккуратные газончики. Человеку, оказавшемуся в гостиной или столовой, могло почудиться, что он попал в самый обычный дом Эдинбурга. Доктор за собственный счет привез из Англии мебель и семейные портреты, обои, занавески, пианино Нелли и ее гордость — кованую печь из Бирмингема. Печь согревала дом долгими зимними вечерами, и на ней всегда можно было согреть воду. Доктор обожал дом, он был без ума от запаха, исходившего от полированных деревянных полов, и ароматов поджаренного в масле хлеба и бекона, наполнявших бунгало каждое утро, детских голосов и тишины кабинета. Аиртон очень тосковал по своим старшеньким. Прошлым летом он отправил домой, в Шотландию, старшего сына Эдмунда, четырнадцати лет, и дочь Мэри — одиннадцати, оставив их на попечении четы Гиллспай, с которой он познакомился в Тяньцзине. Теперь Эдмунд и Мэри жили в школе-интернате в Данди. И Нелли, и Аиртон понимали, что настанет время и вслед за старшими детьми придется отправить и младших: Дженни сейчас было десять, а Джорджу исполнилось восемь. Пока они могли ходить в школу для сирот, организованную при госпитале. «Несмотря на любовь к сестрам Елене и Катерине, Нелли боится, что ее дети вырастут католиками. Вот почему она настаивает на своем присутствии во время уроков Закона Божьего», — часто шутил доктор, и его шутку не раз повторяли обе монахини. Нелли улыбалась вместе со всеми, но улыбка получалась несколько натянутой — в этой шутке была доля правды.

Дженни и Джордж, увидев вошедшего в дом отца, с радостью кинулись навстречу. Аиртон устал и был раздосадован. Все тело покрывал липкий пот, и доктору хотелось поскорей принять ванну. Тяжелый выдался денек. Аиртон немедленно позвал к себе Чжана Эрхао и велел, взяв помощников, отправиться на поиски Хирама. Чжан заупрямился, и прежде чем он наконец взялся за дело, Аиртону пришлось долго его уговаривать. Потом в крайнем волнении явилась сестра Елена — моль поела недавно доставленные в госпиталь хлопковые бинты, и доктор был вынужден потратить несколько минут, чтобы ее успокоить. Затем Аиртону пришлось пройти в операционную, где его дожидался пациент. Случай был тяжелый: возница покалечил ногу, попавшую между двух столкнувшихся телег. На закате вернулся Чжан Эрхао. Он принес дурные вести — Хирама так и не смогли найти. Однако Чжану удалось узнать, что люди видели, как компания мальчишек вместе с Хирамом удалялась в направлении Черных холмов. Чжан, сокрушенно покачав головой, провел ребром ладони по горлу:

— Железный Ван, — пробормотал он. — Очень плохо.

Аиртон попытался возразить, но Чжан лишь осклабился:

— Может быть, сперва потребуют выкуп, — произнес он. — Но потом ему точно перережут глотку.

Аиртон приказал Чжану взять фонарь и продолжить поиски, если в них, конечно, еще был какой-то смысл.

Когда Чжан повернулся и пошел прочь, доктор увидел, как плечи слуги трясутся от беззвучного смеха. Чжан знал, что ему удалось взволновать хозяина, и это, учитывая ту непростую работу, которую ему предстояло выполнить, было для слуги некоторым утешением.

Аиртон устало опустился в кресло и с благодарностью принял стакан виски, который ему поднес A-ли. Нелли, сидевшая с вязаньем за столом, кинула быстрый взгляд на супруга и улыбнулась. Он улыбнулся ей в ответ. «Какая же она красавица», — подумал доктор, поймав спокойный взгляд синих глаз. Каштановые волосы Нелли были зачесаны назад, обнажая высокий лоб. Прожитые годы оставили в облике Нелли едва заметный след. В волосах у темени наметилась проседь, на щеках и кончике носа лежал румянец, а у рта залегли морщинки. Несмотря на это, Нелли двигалась столь же уверенно, как и прежде, а осанка не утратила былую стать, которую подчеркивали широкие плечи и высокий рост. Доктор потянулся к сюртуку за часами. Он мог чуть-чуть отдохнуть, служба в часовне должна была начаться еще только через полчаса. Аиртон понимал, что должен рассказать Нелли о Хираме. Новости обеспокоят ее больше, чем его, однако доктору хотелось хотя бы несколько минут не думать о плохом, поэтому он поведал жене о встрече с Френком Дэламером и о скором прибытии Элен Франсес.

— Надеюсь, она не принадлежит к числу этих современных молодых особ, — произнесла Нелли.

— На твоем месте я бы обрадовался, — вздохнул доктор. — Это единственная приятная новость за весь день.

— Бедняжечка, — отозвалась Нелли. — Я-то думала, ты обожаешь дни, когда у тебя есть возможность поболтать с этим кровожадным старым мандарином.

Однако Аиртон не испытывал никакого желания объяснять причины своего дурного настроения. С мрачным видом отхлебнув виски, он задумался, о чем станет говорить в часовне через полчаса. Он вспомнил об ужасной проповеди Септимуса, нелепом, исковерканном до неузнаваемости пересказе предания о Самсоне и рассмеялся:

— Он упал с крыши!

— Что, солнышко?

— Ничего, любимая. Просто задумался: какой нам лучше подобрать отрывок из Библии на сегодняшнюю службу. Может, почитаем немного из Книги Судей? Например, о Самсоне. «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое».

— Если у тебя на уме этот Дэламер со своей дочкой, должна сказать, что это никуда не годится. Может, Элен и красавица, однако не думаю, что от такого старого порочного льва, как Френк, можно ждать сладости.

— Нелли, как можно быть такой жесткой? — воскликнул Аиртон. — Ты ведь ее даже не видела!

Впрочем, они уже оба смеялись. Нелли подалась вперед и потрепала супруга по щеке. Дверь с грохотом распахнулась, в комнату ворвались дети, и спустя несколько мгновений все семейство, дрыгая ногами, размахивая руками и разбрасывая подушки, весело хохоча, возилось на диване.

Посольство Великобритании решило устроить пикник в Западных холмах. Вереница экипажей, колясок, паланкинов и всадников в сопровождении армии ехавших верхом слуг тронулась в путь в шесть часов утра. Сэр Клод Макдональд, посол королевы Виктории при императорском дворе, дуайен дипломатического сообщества и представитель западных держав, включая Японию и США, накануне вечером без лишнего шума оставил Пекин и вместе с женой уже ожидал гостей в даосском храме, превращенном в загородную виллу.

Переделать храм в загородный дом не составляло особого труда. Никто не трогал ни изогнутых крыш, ни расписных деревянных стропил, ни встроенных панелей, украшенных резьбой с изображениями драконов, ни красных колонн, сделанных из монолитных стволов деревьев. Во многом помогли привезенные из-за границы обои и правильная подача света. Несколько диванов и шезлонгов, массивный обеденный стол из красного дерева и фортепиано, прекрасные картины на стенах, среди которых была копия «Умирающего оленя» Лэндсира и портрет деда леди Макдональд в военной форме времен Наполеоновских войн, чудесным образом сочетались с покрытыми лаком ширмами, фонариками и стульями минской династии — все это являло собой удивительную смесь западной и восточной роскоши. Благодаря двум окнам, вырубленным по обеим сторонам зала, в котором некогда творились молитвы, хозяева виллы не испытывали недостатка в солнечном свете, однако леди Макдональд приказала завесить их желтыми занавесками, чтобы хотя бы отчасти храм не казался оскверненной святыней. В целом иностранцы трепетно относились к чувствам верующих — как-никак храмы под виллы отбирались силой, поэтому уничтожение украшавших стены фресок и резьбы с изображением демонов и святых считалось признаком дурного тона. Эти изображения просто заклеивались добрыми английскими обоями. Леди Макдональд любила рассказывать о том, как ей было страшно в первую ночь, когда в дрожащем свете свечей с облупившихся фресок XV века на нее пялились улыбающиеся бодхисаттвы и скалящиеся демоны. Положение удалось исправить с помощью обоев мануфактуры Уильяма Морриса, цветочный орнамент которых, как выяснилось, очень удачно сочетается с персидскими коврами, покрывавшими пол.

Леди Макдональд гордилась внутренним убранством виллы, однако не меньшую гордость вызывал у нее сад, который она разбила во внутреннем дворе. Она приказала снести внешнюю стену и один из алтарей, и теперь их место занимал газон, тянувшийся к самому краю обрыва. Сад украшали клумбы и цветочные бордюры, белые столики и стулья, так что леди Макдональд была уверена: если вилла еще хранила в себе элементы китайского стиля, то сад был уж точно средоточием английского духа.

Именно здесь одетые в форму слуги с косичками расставляли в серванте хрустальные бокалы и раскладывали серебряные приборы на четырех длинных столах, плотно расставленных под сенью ив. Белоснежные костюмы слуг и натянутые скатерти ярко выделялись на фоне зеленой травы и пихт, покрывавших склон холма. Слуги работали тихо и быстро, чувствуя на себе пристальный взгляд леди Макдональд, которая время от времени склонялась, чтобы подправить цветы. Женщина была одета в тафтовое приталенное платье, голову украшала широкая шляпа с перьями, и длинные садовые ножницы в ручках, затянутых в шелковые перчатки, смотрелись дико и нелепо. Сэр Клод в белом костюме и соломенной шляпе являл собой воплощение спокойствия. Дымя сигарой, время от времени он лениво поглядывал на желтую равнину, раскинувшуюся у подножья холма.

Более темпераментные европейские коллеги-дипломаты, восхищавшиеся невозмутимостью Макдональда, решительностью и проницательностью коротких, но мудрых высказываний посла, считали его типичным британским проконсулом, более китайцем, чем сами китайцы. На самом деле сэр Клод был просто стеснительным, а его сдержанность нередко ошибочно принимали за хладнокровие или надменность. Работники британской дипломатической миссии испытывали к нему скорее уважение, нежели любовь. Несмотря на то, что Макдональду исполнилось почти пятьдесят, он выглядел моложаво — голову покрывала густая копна русых волос, а щеки — юношеский румянец. Вощеные усы переходили в узкие бакенбарды, украшавшие усыпанное веснушками лицо. Когда сэр Клод двигался, усы начинали подрагивать, словно они жили собственной жизнью, отчего начинало казаться, что на губы посла присела отдохнуть летучая мышь. Тонкие брови вздымались над блеклыми глазами, которые словно постоянно что-то высматривали. Макдональд был высокого роста и слегка сутулился, однако даже сейчас, несмотря на то, что был одет по-домашнему, двигался с изяществом и грацией. Под руководством сэра Клода британское посольство превратилось в достойное представительство гигантской империи, мощь которой ощущалась даже в пикниках.

Сэр Клод был не из тех, кто хвастается своими успехами, однако именно ему Британия была обязана чередой побед на дипломатическом фронте, благодаря которым Англии удалось значительно увеличить территориальные приобретения в Китае и упрочить там свое положение. Именно Макдональд был инициатором переговоров, в результате которых Англия взяла в долгосрочную аренду новую колонию Вэйхайвэй[4] и практически сразу же после этого получила Гонконг; именно Макдональду удалось добиться от китайского правительства признания долины Янцзы сферой британских интересов. Сэр Клод с неменьшим успехом предотвращал схожие шаги, которые пытались предпринять великие державы после поражения Китая в войне с Японией в 1895 году, оказавшегося для всех полнейшей неожиданностью. Сэр Клод неустанно следил за действиями немцев в Шаньдуне и русских вдоль всего протяжения границы с Китаем. Буквально накануне он получил тревожную телеграмму с заставы в далеком Кашгаре. Тамошний консул сообщал о подозрительном передвижении войск на перевалах, ведущих в Индию. Сэр Клод пригласил на пикник русского посла и собирался, когда подвернется подходящий момент, намекнуть о недовольстве Британии. Сэр Клод считал излишним идти на открытый конфликт, когда напряжение вполне могла разрядить спокойная закулисная беседа.

Подобный подход очень хорошо сочетался с китайскими методами разрешения политических разногласий. У сэра Клода были хорошие рабочие отношения с чиновниками из Цзунли Ямэн[5]. Вместе им удалось решить ряд щекотливых вопросов. Сэр Клод особенно гордился своим вмешательством во внутренние дела двора осенью прошлого года, когда вдовствующая императрица Цы Си, являвшая собой подлинную власть в стране, устроила дворцовый переворот, вырвав бразды правления из рук молодого императора и раздавив реформаторское движение, просуществовавшее всего сто дней. За переворотом последовала волна казней слуг и советников императора, и западные дипломатические миссии, не понаслышке зная о крутом нраве императрицы, с волнением следили за судьбой юного императора — ее племянника. Казалось, подтверждаются самые худшие опасения дипломатов: вскоре императорский двор издал рескрипт, который извещал о том, что император занемог, а «лекари оказались бессильны». Сэр Клод немедленно направил в Цзунли Ямэн ноту, в которой настоятельно советовал двору найти врачей получше, ибо смерть императора произведет столь тягостное впечатление на западные державы, что последствия для Китая окажутся самыми печальными. В результате император чудесным образом выздоровел, однако его продолжали держать взаперти в Летнем дворце. Сэр Клод увидел императора на приеме, данном Цы Си в декабре. Вдовствующая императрица решила «предъявить» своего племянника западным дипломатам в знак того, что она приняла намек к сведению.

Императрица высказала беспрецедентную просьбу — она пожелала видеть на приеме жен дипломатов. Сэр Клод не знал, что потрясло его больше: таинственная императрица, чинно прихлебывавшая чай вместе с матронами дипломатического общества, или же тихий шепот, то и дело срывавшийся с губ Цы Си. «Одна семья. Одна семья», — чуть слышно твердила деспотичная старуха. Ее слова толковали по-разному. Сэр Клод полагал, что императрица, поставившая на реформах жирный крест, все-таки осознавала необходимость сотрудничества с великими державами. Именно поэтому он пропускал мимо ушей слухи о появившихся в деревнях тайных обществах, практикующих боевые искусства, и не обращал внимания на слова некоторых из своих коллег, считавших, что двор тайно поддерживает зарождающееся националистическое движение. И все же сэру Клоду продолжали поступать доклады о «боксерском движении», но он считал его не более чем проявлением обычного недовольства в крестьянской среде, с которым успел столкнулся любой человек, проживший в Китае несколько лет. Сэр Клод полагал, что у него были все основания заявлять о дальнейшем усилении британского влияния и упрочении положения на китайском рынке, что он и сделал в последнем докладе, направленном в Министерство иностранных дел.

У подножья холма клубилась пыль, поднимаемая кавалькадой. Каких-то двадцать минут — и гости подъедут к вилле. Затянувшись сигарой в последний раз, сэр Клод направился к воротам, чтобы встретить лучших представителей иностранного сообщества Пекина.

Элен Франсес с осторожностью пригубила шампанское и широко открытыми глазами оглядела гостей. Никогда прежде ей не доводилось бывать на подобных светских раутах. Ее окружали роскошно одетые дамы и господа, звучала речь на самых разных языках. Когда Том сказал ей, что их пригласили на пикник, Элен почему-то решила, что встреча будет похожа на одну из милых поездок, которые она совершала с тетушкой в Эшдоунский лес. Воображение рисовало небольшую группу друзей, толпящихся вокруг расстеленного на траве покрывала с жареными цыплятами, сваренными вкрутую яйцами и бутербродами, легкую трапезу и последующую за ней прогулку в один из храмов, которые, по словам Тома, в изобилии покрывали Западные холмы. Ей и в голову не пришло, что пикник будет проходить в одном из таких храмов, переделанных в роскошную усадьбу, уставленную причудливой мебелью. Не ожидала она и великолепного обеда в ухоженном саду — поданные блюда сделали бы честь ресторану гостиницы «Hôtel de Pekin» или же капитанской каюте прекрасного лайнера, доставившего Элен с Томом в Китай.

Некоторые из гостей, включая самого хозяина, были одеты в свободном стиле, что в сложившихся обстоятельствах казалось верхом бестактности. Большинство европейских дипломатов приехали в цилиндрах и смокингах. На груди русского посла тускло поблескивали ордена. Немногословный японский посол, которого сопровождала хрупкая супруга в кимоно, надел придворный костюм. И все же даже самые дорогие одежды мужчин уступали в роскоши платьям женщин. Элен Франсес с изумлением взирала на графиню Эстерхейзи, гостью австрийской дипломатической миссии, которая, представ в блеске тонкой синей кисеи и павлиньих перьев, веселилась от души над остротами увивавшегося вокруг нее щеголеватого французского военного атташе. Белые, украшенные перьями дамские шляпы, покачиваясь, плыли над горчичными полями. Некоторые из женщин, как и Элен Франсес, были одеты в костюмы для верховой езды, разница была лишь в том, что наряды остальных было не стыдно одеть и на охоту, устраиваемую Виндзорским двором: платья были оторочены бархатом, черные шляпки отделаны синими шелковыми лентами, жакеты плотно приталены, демонстрируя окружающим изящество и красоту женского тела. Элен Франсес, весь наряд которой составляли коричневое дорожное платье и котелок, чувствовала, что совершенно здесь не к месту — словно гувернантка на балу.

Она умоляла Тома не оставлять ее одну, однако едва они успели приехать, как его потащили в дальний угол сада играть в лапту. Некоторое время она наблюдала за игрой. Она увидела, как он рванулся вперед, поймал мяч и, ликуя, поднял его над головой. Покрасневшее лицо Тома сияло от счастья, волосы были взъерошены. Потом леди Макдональд взяла ее под руку и повела знакомиться с мадам Пишон. Беседа с супругой французского посла выявила зияющую брешь в скромных познаниях французского, который Элен учила в школе. Обменявшись несколькими фразами о погоде, Элен и мадам Пишон удалось прийти к согласию о том, что Великая китайская стена и вправду очень длинная, а мадам Пишон не без ехидства заметила, что, видимо, именно поэтому стену назвали «великой». Элен покраснела от смущения и была оставлена наедине с бокалом шампанского. На мгновение она была только рада, что на нее никто не обращает внимания.

Она поймала себя на том, что прислушивается к беседе нескольких мужчин, окруживших доктора Моррисона, знаменитого путешественника и прославленного корреспондента газеты «Таймс». Ее внимание привлек молодой человек, стоявший возле доктора. Широкоплечий черноволосый незнакомец был удивительно красив. Его мощную фигуру облегал элегантный твидовый костюм. Он напоминал девушке пантеру, которую она некогда видела в Лондонском зоопарке, — ленивую, сонную и вместе с тем полную мощи и силы. При виде мускулов той пантеры, перекатывавшихся под гладкой шкурой, становилось ясно, что она в любой момент готова к прыжку. Элен впервые обратила внимание на незнакомца по дороге на виллу, когда он пронесся легким галопом мимо ее брички. Обернувшись в седле и погладив шею лошади, он выкрикнул какую-то остроту одному из своих приятелей. Когда красавец повернулся, его голубые глаза на мгновение встретились с глазами Элен. Он рванул поводья, и лошадь, сорвавшись в галоп, скрылась в клубах пыли. В память Элен врезался образ незнакомца, его военная выправка. Девушка так и не осмелилась спросить у мистера и миссис Доусон, представлявших в Пекине компанию, на которую работал Том, кто был тот незнакомец. По некой непонятной причине ей казалось, что этот вопрос будет предательством по отношению к Тому. Неожиданно она почувствовала беспокойство: вдруг незнакомец поднимет глаза и обнаружит, что она на него смотрит? Но вместе с тем она желала вновь ощутить на себе его взгляд.

— Да, я воспринимаю боксеров всерьез, — говорил доктор Моррисон тихим голосом, который не вязался с грубыми чертами его лица и упрямым видом. Элен заметила легкий колониальный выговор. Том рассказывал ей, что Моррисон родом из Австралии.

— Право, сэр, о чем вы? Духи воинов, появляющиеся из воздуха, заклинания против серебряных пуль и прочее мумбо-юмбо. Здесь не Африка, — резким неприятным голосом ответил коренастый молодой человек с рыжей шевелюрой. Элен вспомнила, что он был одним из спутников черноволосого незнакомца. Наверное, один из работников таможенной службы, о которых так пренебрежительно отзывался Том.

— Вы правы, мистер Симпсон, — отозвался Моррисон. — Здесь действительно не Африка. Мы находимся в стране, имевшей развитую цивилизацию еще в те времена, когда ваши предки плясали вокруг костра. Предрассудки свойственны не только народам, которых мы в гордыне своей называем примитивными. Скажите, когда вы в последний раз плевали через левое плечо, увидев черную кошку, перебегающую вам дорогу?

— Детские сказки, сэр. Неужели вы хотите сказать…

— Вы правы, это детские сказки, но их корни уходят в глубины веков. За последний век мы многое узнали о тайнах природы, однако уверяю вас, еще во времена Шекспира, каких-то триста лет назад — а этот срок в масштабах китайской истории всего лишь миг — мы сами верили в существование домовых и фей. Возьмем, к примеру, китайского крестьянина. Он не знает ни о сельскохозяйственной, ни о промышленной революциях. Он живет от урожая до урожая. Если небеса гневаются, они обрушивают на поля ливень или град. Естественно, он верит в богов, богинь и волшебство, и, доложу я вам, он чертовски прав, ибо они остаются его единственной надеждой и защитой. Поставьте себя на его место, мистер Симпсон. Представьте, что вы китайский крестьянин.

Элен увидела, как черноволосый незнакомец улыбнулся, глянув на оконфузившегося приятеля, который, чувствуя, что над ним насмехаются, с кислым видом вперил взгляд в землю.

Моррисон продолжал наседать:

— Представьте, мистер Симпсон, что вы — китайский кули, работающий до седьмого пота на рисовых полях. Что покажется вам более невероятным: колдовство или паровоз?

Доктор Моррисон терпеливо ждал ответа, сурово поглядывая на своего оппонента, но Симпсон лишь глупо улыбался.

— Надеюсь, вы поняли, к чему я клоню. То, что нам кажется предрассудками, местные считают реальностью, и в этом кроется чудовищная опасность. Не думаю, что вы забыли восстание тайпинов, ввергнувшее страну в хаос всего лишь пятьдесят лет назад. Вам не составит труда припомнить, во что верили восставшие?

— Если не ошибаюсь, они были христианами, — оживился Симпсон. — Точно, они исповедовали христианство, только в каком-то извращенном виде. Говорили, что на землю сошел младший брат Христа. Нечто в этом духе.

— Вы сказали, христианство? А что в результате? Двадцать миллионов трупов! И вам, мистер Симпсон, не страшно?

Черноволосый незнакомец рассмеялся, сверкнув белоснежными зубами. Элен Франсес не совсем поняла, о чем спорили мужчины. Неужели доктор Моррисон намекал на то, что христианство тоже своего рода предрассудок? Ей доводилось слышать о боксерах, но кто такие тайпины? Том никогда не говорил с ней о политике. Наверное, он хотел уберечь ее от лишних волнений. Ей нравилась эта черта Тома, но вместе с тем девушку снедало любопытство. Иногда Элен раздражало, что Том в ее присутствии сводил обсуждение серьезных вещей к шуткам.

Инициативу перехватил гладко выбритый американский дипломат Герберт Скваерс, которому Элен представили во время привала по дороге на пикник.

— Доктор Моррисон, я не ставлю под сомнение силу предрассудков, но я, как и наш друг, полагаю, что боксеры не представляют серьезной опасности. Да, из миссий пришло несколько писем о ночных бдениях и проявлениях недовольства. Однако покуда не произошло ничего, стоящего упоминания в отчетах, которые мы отправляем домой. Сегодня крестьяне бунтуют, завтра они снова работают в полях. Пока жертв не было. Еще не сожгли ни одной миссии. Все это боксерское движение — лишь разговоры, чистой воды помешательство. Мы советуем нашим гражданам сохранять спокойствие.

— А когда запылает первая миссия, вы тоже будете советовать своим гражданам сохранять спокойствие?

— Вы и впрямь полагаете, что такое может произойти?

— Не знаю, Скваерс, — покачал головой Моррисон. — Но мне бы очень хотелось это знать. Быть может, все это действительно чистой воды помешательство. Одно я могу сказать наверняка — в стране растет недовольство. Очень много людей возлагали на прошлогодние реформы огромные надежды. Мандаринат, может, и рад, что Цы Си своим дворцовым переворотом восстановила статус-кво, однако купеческий класс и многие ученые мужи крайне разочарованы действиями двора. И помоги нам Бог, если в этом году будет неурожай.

— Боксеры — не купцы и не ученые мужи.

— Разумеется. Но вспомните, кто во времена французской революции встал во главе Жакерии. Интеллектуалы — такие как Робеспьер и Дантон. Не смейтесь. Пока нет никаких доказательств, что боксеры как-то связаны с реформаторами или двором. Однако мы в Китае, а здесь всегда существовали незримые механизмы, приводящие в движение народные массы. Например, тайные общества.

— Что?

— Тайные общества. Возьмем, к примеру, сам термин «боксер». Что он значит? Если мы переведем китайское словосочетание дословно, получим «кулаки справедливости и мира». Вам не кажется подобное название несколько вычурным? Даже не пытайтесь меня убедить, что его придумал неграмотный крестьянин.

— А кто же, по-вашему?

— Не знаю. Тайные общества — неотъемлемая часть этой страны. Триады. Братства преступников, заслуживающих, кстати, некоторого уважения. Они называют себя патриотами. Защитники простого народа, сражающиеся с прогнившими династиями. Тайное общество «Белый лотос» свергло монголов и возвело на престол династию Мин, а потом, когда Мин развратилась, ее сверг все тот же «Белый лотос». Общества существуют и по сей день: «Восемь диаграмм», «Красные кулаки», «Большие мечи», «Большие ножи», «Черные палки». Их сотни. Кто знает, сколь глубоко их щупальца проникли в каждый из классов общества? Защита нужна каждому. Бьюсь об заклад, что боксеры связаны по меньшей мере с одним из таких тайных обществ.

— Знаете что, Симпсон? — произнес черноволосый незнакомец, с ленцой растягивая слова. — Я не ожидал, что Китай произведет на меня столь яркое впечатление. Насколько я понял, — черноволосый теперь обращался к Моррисону, — уезжая из-под защиты дипломатического сообщества, — сардонически усмехнувшись, незнакомец обвел рукой окружавших его людей, — и отправляясь странствовать по деревенской глуши, я подвергаю свою жизнь опасности.

— Вас зовут Меннерс? — спросил Моррисон, холодно поглядев на черноволосого. — Меня предупредили, что вы приглашены на пикник. Нет, сэр, в данный момент вам ничего не угрожает. Боксеры вызывают беспокойство, однако на белых они пока не нападали. Исходя из всего того, что я о вас знаю, уверен, что вы сможете за себя постоять.

— Слава бежит впереди меня.

— Да, я о вас наслышан. Вы были советником при японской армии. А теперь, насколько я понимаю, вы бросили это дело и получили работу на строительстве железной дороги. Куда вас направляют?

— Шишань, — ответил незнакомец, и Элен почувствовала, как к щекам прилила кровь. Она собралась было слушать дальше, но тут к ней, прыгая от радости, подбежал взмокший Том — его команда выиграла в лапту. Отчего она стоит такая одинокая и всеми покинутая? Пора хлебнуть шампанского и познакомиться с его приятелями из посольства. Взяв Тома под руку, она обернулась и поймала на себе насмешливый взгляд Меннерса.

За обедом ее усадили между молчаливым посольским переводчиком Притчетом и французским послом месье Пишоном. Обменявшись с Элен любезностями, Пишон утратил к ней интерес, и громким голосом, через голову супруги японского посла, вступил в беседу с сэром Клодом. Том сидел на другом конце стола, поэтому говорить с ним было невозможно. Таким образом, Элен осталась в компании Притчета, но переводчик оказался донельзя стеснительным и разговор не вязался. Она кинула взгляд на другие столы. Леди Макдональд опекала седобородого джентльмена — сэра Роберта Харта, самого старого и, по мнению многих, самого мудрого жителя Пекина, являвшегося главой Таможенной службы. Взор Элен задержался на роскошном платье графини Эстерхейзи, флиртовавшей вполголоса с соседом слева. Кто был ее соседом — разглядеть не удавалось: мистер Скваерс загораживал его головой. Потом мистер Скваерс подвинулся, и Элен, увидев Меннерса, быстро отвела взгляд.

— Мистер Притчет, — обратилась она к переводчику сладким голосом. — Вы здесь знаете всех?

— Большинство, — отозвался он. — В Пекине мало иностранцев. Некоторые мне незнакомы. А что?

— Да нет, ничего. Так, спросила. Утром я видела, как некоторые из гостей устроили скачки. Они великолепно держались в седлах.

— Ах, да. Ребята из Таможенной службы красовались. Прошу прощения, я вовсе не хотел…

— Вам не о чем беспокоиться, они действительно красовались, — рассмеялась Элен Франсес. — Особенно один из них. Я точно не помню, как его зовут. Кажется, Меннерс. Он великолепный наездник.

— Прошу меня простить, мисс Дэламер, но я ничего не понимаю в верховой езде.

— А я ее обожаю, — ответила Элен. — Здесь устраивают охоты на лис?

— Скорее здесь охотятся за ценными документами. Есть клуб наездников. Впрочем, я в нем не состою.

— Мистер Меннерс, должно быть, звезда этого клуба.

— Генри Меннерс? Нет, мисс Дэламер, он здесь проездом. Нас предупредили о его приезде по телеграфу.

— Как интересно!

— Нет, отнюдь. Телеграмма была самой обычной. Сэр Клод решил помочь ему найти работу на строительстве железной дороги где-то на севере. Услуга его отцу, лорду Беверли, который занимает какой-то пост в правительстве.

— Значит, мистер Притчет, Меннерс — инженер?

Переводчик, пытавшийся не смотреть на Элен, смешно надломив брови, поднял на нее скорбный взгляд:

— Я полагаю, он некогда служил в королевском инженерном корпусе в Индии. Он сменил немало профессий. Мисс Дэламер, Меннерс — личность яркая. Недавно он приехал из Японии. Позвольте узнать, чем вызван ваш интерес? Разумеется, помимо того, что он великолепный наездник.

Элен Франсес с удивлением почувствовав, что краснеет, весело рассмеялась, пытаясь скрыть смущение. Смех получился громче, чем она предполагала, и Элен с волнением подумала, что перебрала шампанского.

— Экий вы озорник, мистер Притчет. Мистер Меннерс мне совсем не интересен. О чем вы?

Теперь настал черед Притчета краснеть:

— Прошу меня простить, мисс Дэламер, если я неудачно выразился, — он грустно улыбнулся. — Мне часто кажется, что я говорю по-китайски лучше, чем по-английски. — Увидев улыбку Элен, он продолжил: — Кстати, мистер Меннерс весьма способен к языкам. Он бегло говорит по-японски и за время своего пребывания здесь значительно продвинулся в изучении китайского.

— Кажется, вы его неплохо знаете.

— Пекин — город маленький, мисс Дэламер. Не могу сказать, что мы часто с ним видимся. Меннерс ведет гораздо более активную жизнь, нежели я в своей обители в башне из слоновой кости.

— Он проводит время с ребятами из Таможенной службы?

Казалось, Притчету удалось преодолеть смущение. Он тихо рассмеялся:

— О да, с мистером Симпсоном, его коллегами и некоторыми военными атташе.

— Я даже не смею спрашивать, чем они занимаются.

— А я бы, задай вы мне этот вопрос, вряд ли осмелился ответить вам, даже если бы что-нибудь знал.

— Вы намекаете, мистер Притчет, что Меннерс безнравственный человек?

— Я бы сказал, что он яркая личность, — он откинулся на стуле, чтобы позволить слуге собрать тарелки с остатками первой перемены блюд. Притчет так и не доел омара. — Позвольте поинтересоваться, куда вы с мистером Каботом…

— Он мой жених.

— Ну да. Позвольте поинтересоваться, куда именно вы собираетесь направиться из Пекина? Насколько мне известно, у вашего отца где-то на севере собственное дело.

— Он работает в городе Шишань. Именно туда мы и едем.

— Вот как? Шишань? — в глазах Притчета мелькнула печаль. — И вы заинтересовались Меннерсом, потому что он искусный наездник?

На этот раз Элен рассмеялась совершенно искренне:

— Вы меня раскусили, мистер Притчет. Да, я действительно сегодня узнала, что Меннерс тоже едет в Шишань, и поэтому пыталась исподволь вызнать о нем. Надеюсь, вы меня простите?

— Вы действовали весьма умело. Надеюсь, я не сказал ничего, что заставило бы вас разочароваться в вашем будущем соседе.

— Отнюдь. Как раз наоборот. Вы меня крайне заинтриговали. Я с удовольствием познакомилась бы с такой… яркой личностью.

«И к тому же очень привлекательной», — добавила она про себя. Что за неприличная мысль! Пожалуй, не стоит больше пить. Когда официант поставил перед Элен вторую перемену — жареную говядину и йоркширский пудинг, — она украдкой посмотрела в сторону Меннерса. Черноволосый красавец, запрокинув голову, весело хохотал над остротой графини Эстерхейзи. Элен перевела взгляд на милого, честного Тома, который с жаром обсуждал минувший матч, для большей ясности расставив перед собой солонки и перечницы, которые, по всей видимости, должны были изображать игроков в лапту. Один из его приятелей для вящей убедительности скатал из хлеба несколько шариков. Жена одного из послов, сидевшая между спорщиками, откровенно скучала. «Милый, добрый Том», — с нежностью подумала Элен.

— Коль скоро вы направляетесь в Шишань, позвольте кое о чем вас предупредить, — произнес Притчет.

— О Меннерсе? — с удивлением спросила Элен.

— Вряд ли я осмелился бы позволить себе подобное, — покачал головой Притчет. — Вы что-нибудь слышали о боксерах?

— В последнее время только о них и говорят, — ответила она. — Мистер Скваерс сказал, что его посольство считает слухи о боксерах чистой воды помешательством.

— Это также официальная точка зрения и нашей дипломатической миссии. Надеюсь, мы правы. И все же среди китайцев у меня есть друзья, которые далеко не столь оптимистичны. Шишань отсюда далеко, а железную дорогу к нему пока еще не построили. Хочу вас предупредить: держите ушки на макушке. Если вы услышите о волнениях, немедленно уезжайте и посоветуйте отцу и мистеру Каботу сделать то же самое. Прошу вас, не считайте подобный отъезд позором. Кстати, я счел бы за честь, если бы вы нашли возможность время от времени писать мне письма и рассказывать, как обстоят дела в Шишане. Вот. Именно это я и собирался сказать.

— Разумеется, мистер Притчет. Вы такой милый. Конечно же, я приму к сведению все, что вы сейчас сказали, и непременно буду вам писать. С огромным удовольствием. Честное слово.

«Какой смешной грустный человечек», — подумала она и, мотнув головой, произнесла:

— Будет. Довольно разговоров об этих ужасных боксерах.

После третьей перемены блюд — на этот раз подали лимонный бланманже — джентльмены остались пить бренди, а дамы встали из-за стола. Осталась только графиня Эстерхейзи, которая, к возмущению некоторых женщин, не только настояла на своем праве побыть в мужском обществе, но и потребовала сигару, которую ей с усмешкой прикурил лично сэр Клод. Неудивительно, что разговор за кофе в гостиной леди Макдональд в основном шел о многочисленных любовных связях, в которые якобы вступала графиня с лучшими представителями австрийского и русского дворов. Ходили слухи, что за время своего пребывания в Пекине Эстерхейзи не разочаровала поклонников. Мадам Пишон, стремясь спасти реноме французского военного атташе, заметила, что даже некий юный англичанин оказался бессилен перед чарами графини. Буквально сегодня за обедом все видели, как… Тут леди Макдональд любезно поинтересовалась у миссис Доусон, не нуждается ли она со своей юной спутницей в отдыхе после столь насыщенного дня, и миссис Доусон, обменявшись понимающими взглядами с хозяйкой виллы, согласилась: да, она ужасно устала. Миссис Доусон и Элен отвели в небольшую скромно обставленную комнату, в задней части храма, где, как им было сказано, они могли прилечь и набраться сил.

Под аккомпанемент храпа миссис Доусон Элен размышляла о подслушанном споре о боксерах, о своей беседе с Притчетом, о Меннерсе и графине Эстерхейзи. Особенно много Элен думала о Меннерсе, вспоминая, как он обернулся в седле, его голубые глаза, белоснежные зубы и черные с отливом волосы. Что о нем говорил мистер Моррисон? Советник при японской армии? А еще, кажется, Меннерс как-то связан с железной дорогой. Неужели он поедет в Шишань вместе с ними? Он совсем не похож на Тома. Милого Тома. Тома, у которого широкая грудь и такие сильные руки. Кривая улыбка и бархатный смех. Незаметно образ Тома, стоявший перед глазами девушки, приобрел черты Меннерса. Постепенно Том и вовсе исчез, а Меннерс остался — широкоплечий, ладный, с красивыми усиками, подстриженными по последней моде. Опасный. Черная пантера. Крадущаяся черная пантера. А кто тогда Том? Лев? Нет, скорее большой лохматый пес. Крадущаяся пантера и мохнатый колли, милый мохнатый колли…

Она проснулась с головной болью. «Так тебе и надо, — с мрачной решимостью подумала Элен. — Нечего было пить столько шампанского». Проследовав за сонной миссис Доусон, она вышла в сад и увидела стоявших рука об руку Тома и Меннерса.

— Солнышко, ты не представляешь, какая удача, — начал Том. — Ты не поверишь, но этого парня тоже отправили в Шишань. Генри Меннерс, это моя невеста Элен Франсес. Мы можем поехать вместе. Разве это не здорово?

— Я очарован, — произнес Меннерс, поднося руку Элен к своим губам. Она почувствовала, как усы Генри коснулись ее пальцев. Полные веселья синие очи мужчины смотрели прямо ей в глаза.

— Меннерс отправляется в Шишань на строительство железной дороги. Он будет жить в лагере, а лагерь сразу же за городом, поэтому мы будем часто видеться. А когда я буду уезжать по делам, вы сможете вместе кататься по округе на лошадях. Места там красивые — иногда даже устраивают охоту.

— По крайней мере, так мне рассказали, — произнес Меннерс. — Однако я полагаю, речь в основном шла об охоте на медведей. Или на оленей.

— Я видела вас сегодня на лошади, — слова, казалось, сами собой сорвались с губ Элен.

— Правда? — поднял брови Том. — Ты видела скачки? Тебе понравилось? Мы с Меннерсом решили на обратном пути, если, конечно, еще будет светло, рвануть наперегонки. Правда здорово, ЭФ? Знаешь, я поначалу волновался — разумеется, я ничего тебе не говорил — ну, ты сама понимаешь: в Шишань едем одни, а там только твой отец и старый доктор. А теперь с нами Меннерс! Совсем другое дело.

Элен даже не знала, что ответить Тому. Девушку спасло появление сэра Клода Макдональда:

— Меннерс, — произнес британский посол, словно констатируя общеизвестный факт.

— Здравствуйте, сэр Клод. Великолепный пикник, — отозвался Меннерс.

— Это всего лишь часть дипломатической работы. Я рад, что вы уже успели познакомиться. Значит, вы едете в Шишань вместе?

— Видимо, да. Не правда ли, чудесное стечение обстоятельств?

— Ну… пожалуй, да. В последнее время я чувствую себя спокойнее, когда люди путешествуют большими группами. Вы знаете, я не верю во весь тот вздор, который несут о боксерах, однако на дорогах бывали случаи нападения разбойников, поэтому настоятельно советую получше подготовиться к путешествию. Убедитесь, что взяли с собой оружие. Да, и еще: хочу вам напомнить, что в Шишане живет чудесный человек — Аиртон. Он очень известен, а вдобавок ко всему еще и великолепно говорит по-китайски. Добравшись до Шишаня, вы будете в безопасности.

— Жду не дождусь с ним встречи, сэр Клод.

— Доктор Аиртон — умная голова, юный Генри. Мой вам совет, слушайте, что он говорит, — сэр Клод внимательно посмотрел на мужчину, словно желая подчеркнуть важность сказанных слов. Меннерс улыбнулся и опустил глаза. Сэр Клод повернулся к Тому и Элен Франсес. — Я не знаком с вашим отцом, мисс Дэламер, однако Доусон рассказал мне, что дела его компании идут в гору. По чистой случайности я узнал, что вас можно поздравить. Вы уже помолвлены?

— Пока еще нет, сэр. Мы только собираемся.

— Понимаю. Вам еще предстоит получить благословение отца. Нисколько не сомневаюсь, что он даст согласие на ваш брак. Вам повезло, — обратился сэр Клод к Тому. — Насколько я понимаю, вы отправляетесь в Шишань, чтобы занять должность помощника мистера Дэламера?

— Да, сэр. Жду этого с нетерпением.

— Отлично, просто отлично. Что ж, не смею вас больше задерживать. Обратный путь — неблизкий. Спасибо, что приехали. Берегите себя в Шишане. А вы, Меннерс, помните о совете, который я вам дал.

— Ну и ну, — покачал головой Том, когда они уже шли меж бричек и лошадей. — У меня было такое чувство, что я, как встарь, оказался нос к носу с директором нашей школы.

— Старый дурак, — пробормотал Меннерс. — Витает в облаках и понятия не имеет, что происходит вокруг него.

— А что за совет он тебе дал?

— Совет? Да ничего особенного. Полоний из «Гамлета». «Взаймы не бери и в долг не давай». Чувствует себя обязанным моему отцу, вот и пытается держать меня на коротком поводке. А это действует мне на нервы.

— А что, мистер Меннерс, вы разве собираетесь стать в своей семье паршивой овцой? — спросила Элен Франсес.

— Ну и ну, ЭФ, как так можно говорить?! — Том с беспокойством посмотрел на своего нового друга, но Меннерс лишь рассмеялся.

— Я и так паршивая овца, мисс Дэламер, — отметил он, запрыгивая в седло. — Между прочим, я вас тоже видел утром. Ваш облик несколько оживил заунывную проповедь Моррисона. Кабот, сэр Клод был прав. Вам повезло. До встречи.

Элен Франсес проводила взглядом Меннерса, который, виртуозно лавируя между бричек, направился к Симпсону, стоявшему в некотором отдалении в компании нескольких всадников. В поисках брички Доусонов она медленно шла с Томом меж сверкающих великолепием ландо, экипажей, колясок, рядом с которыми стояли одетые в форму конюхи в конических шляпах.

— Тебе понравился Генри Меннерс? — спросила она, взяв Тома за руку.

— Ну да, конечно! Он славный малый! Великолепный спортсмен. А что?

— Он так на тебя непохож.

— Более опытный, — улыбнулся Том. — Да, ему многое пришлось пережить. Чем он только не занимался.

— Это я имела в виду лишь отчасти, — качнула головой Элен. — Похоже, он знаменит.

— Черт возьми, в этом нет ничего удивительного. Он служил в армии, работал инженером. Успел пожить в Индии и в Японии. Бьюсь об заклад, ему будет что рассказать на привалах по дороге в Шишань. Ты не возражаешь, что он поедет с нами? Я уверен, он не станет нам помехой.

— Если тебе этого так хочется, конечно же, нет. — Она быстро обняла его и поцеловала в щеку. — Если бы ты знал, Том, какой ты хороший!

— Тихо, солнышко, тихо, нас могут заметить, — быстро сказал Том, просияв от счастья и гордости, когда Элен, хихикнув, снова поцеловала его. Она склонила голову ему на грудь, и они некоторое время стояли обнявшись между каретой и ландо. За ними с равнодушием наблюдал конюх-китаец. Услышав приближающиеся голоса, влюбленные разомкнули объятия и, невинно улыбаясь, повернулись навстречу мистеру и миссис Доусон.

— Кто эта цыпочка? — спросил Симпсон у ехавшего рядом Меннерса.

— Элен Франсес Дэламер, — медленно, чеканя каждое слово, ответил Меннерс. — Судя по всему, мы вместе едем в Шишань.

— Вот так везение! О такой красотке можно только мечтать.

— Она может оказаться крепким орешком. К тому же она помолвлена.

— С кем? С Томом? Этим любителем лапты? Старина, он тебе не соперник.

— Так или иначе, в Шишане скучать не придется. Что ставишь?

— Двадцать гиней на то, что я доскачу до городских стен быстрее тебя. Вернее, нет! Я удваиваю ставку, а если ты проиграешь, отдашь мне на час ту монгольскую девушку, что ты в последнее время ублажаешь у матушки Чжоу.

— Она на тебя даже не посмотрит. Впрочем, уговорил. Пятьдесят гиней. Ты станешь моим должником прежде, чем опустится солнце.

— Скачи, мой мальчик, скачи изо всех сил, — резко рассмеялся Симпсон.

— Я всегда скачу изо всех сил, — ответил Меннерс и, огрев лошадь кнутом, сорвался в галоп.

Сэр Клод — руки за спиной, в зубах сигара — стоял в своем любимом уголке сада и глядел на равнину. Вдали виднелись клубы пыли, вздымаемой в небо тянущейся к городу кавалькадой. На горизонте маячили стены и башни столицы. Солнце садилось за деревья. Тяжелый денек, но очень удачный. Полчаса он беседовал с русским послом. Как и ожидалось, пустые угрозы, звучавшие в самом начале разговора, сменились цветистыми банальностями о дружбе между Русской и Британской империями и громкими словами об общей цели — нести свет цивилизации в дикую Азию. Сэр Клод был уверен, что сегодня же вечером в Петербург полетит телеграмма, и вскоре он сможет судить о ее содержании по донесениям из Кашгара. Ему удалось провести плодотворные переговоры с японским послом, и сэр Клод был рад, что представитель Японии разделяет его взгляды на сложившуюся ситуацию в Китае. Японцам никогда нельзя верить, но в данном случае сэр Клод был рад, что приобрел союзника в надвигающейся стычке с месье Пишоном, которая должна была произойти на совете послов во вторник. О чем только думает Пишон? Вооружить посольства? Как можно настолько утратить самообладание?

Слуги за спиной сэра Клода убирали со столов, садовники сметали окурки с газонов. Жена, решив отдохнуть после пикника, принимала ванну. Он с нетерпением ждал наступления тихого, спокойного вечера, когда с чистой душой можно будет полистать томик Троллопа и пропустить стаканчик-другой сидра.

Неожиданно сэр Клод услышал за спиной деликатное покашливание и, обернувшись, с удивлением обнаружил Притчета, смущенно переминавшегося с ноги на ногу.

— Притчет? Что вы здесь делаете? Все уже давно разъехались по домам.

— Простите сэр, я отправился в дорогу вместе со всеми, но потом я подумал, что дело срочное, до понедельника ждать не может, и поэтому… вот… решил вернуться.

Сэр Клод искренне восхищался профессиональными качествами Притчета. Свои мнимые обязанности переводчика молодой человек знал и выполнял в совершенстве. Он был великолепным востоковедом. Также он был более чем компетентен, выполняя другую работу — собирая разведывательную информацию. Однако его робость сводила с ума:

— Вы могли отвести меня в сторону и поговорить во время пикника.

— Да, сэр.

— Итак, что у вас?

— Мы получили еще одно письмо, сэр.

— Снова боксеры?

— Да, сэр.

— Притчет, Притчет. Опять вы со своими боксерами. Что на этот раз?

— Сэр, мы получили письмо от нашего агента из Фусиня. Это в Манчжурии, к западу от Мукдена. Самый край Китая, рядом с Монголией. Там еще есть гробница…

— Я знаю, где находится Фусинь. Продолжайте.

— Так вот, сэр, наш агент сообщает, что в городе были волнения, в которых участвовали боксеры. Беспорядки начались после появления в Фусине странствующего монаха. Сэр, нам уже не в первый раз доносят об этом монахе…

— Или же о других монахах, таких же, как этот. По Китаю бродят тысячи шарлатанов, и каждый из них, в той или иной степени, является возмутителем спокойствия.

— Да, сэр. Тот же это монах или другой — не имеет значения. Беспокоит то, что в результате волнений погиб человек. Произошло убийство.

— Убийство? Миссионера? Белого?

— Нет, сэр. В этом городе были миссионеры — супруги Хендерсон из Шотландского миссионерского общества. Они отделались испугом — их дом окружила толпа, но самих миссионеров и пальцем не тронули. Они оставили Фусинь и в данный момент едут в Пекин.

— Они могут поднять панику. Нам надо перехватить их, прежде чем до них доберутся газетчики. Однако вы сказали, что произошло убийство?

— Да, сэр. Убили китайца-христианина. Знаменитого купца, который вел дела с несколькими нашими компаниями. Его… изрубили на куски, сэр.

— Боксеры?

— Да, сэр.

— Сведения точные? Боксеры убили его за то, что он был христианином и вел дела с иностранцами?

— В письме об этом не сказано, сэр.

— Но это подразумевается? Ваш агент это подразумевает?

— Да, сэр.

— Что сейчас происходит в Фусине?

— Местные власти направили в город войска. Бунт подавлен. Арестовано несколько зачинщиков, включая убийц купца. Странствующий монах исчез. Сейчас все вроде бы вернулось на круги своя. В местном ямэне состоится суд, за которым, возможно, последуют казни.

— В таком случае я полагаю, что все произошедшее — внутреннее дело Китая.

— Что вы сказали, сэр?

— Обычное восстановление правопорядка. Бунт бедноты, подавленный местными властями. Откуда вы знаете, может быть, этот купец был негодяем, что и вызвало ненависть толпы, послужив поводом для убийства.

— Он был христианином.

— Это ничего не доказывает. В свое время я знавал несколько отъявленных мерзавцев, бывших христианами. Этот купец мог заламывать цены на зерно. Ничего особенного. Самый обычный бунт. Такое здесь случается сплошь и рядом.

— Мой агент доносит о боксерах. Произошло убийство. Сэр, такое случилось впервые.

— Сейчас все говорят о боксерах. Поймите, Притчет, если мы поднимем шум, то будем выглядеть просто нелепо. Забудьте об этом Фусине. Отдыхайте — в вашем распоряжении еще целый вечер. Делами займемся в понедельник.

— Сэр, неужели мы не станем расследовать этот инцидент?

— Притчет, у вас на уме одни боксеры. Что вы предлагаете?

— Сэр, мистер Меннерс по дороге в Шишань будет проезжать мимо Фусиня. Он не так далеко. Может, мы попросим его написать независимый отчет?

— Я не разделяю вашего доверия к юному Меннерсу. Мне не нравится, что он слишком долго миловался с японцами и не пропускает ни одной юбки. О нем идет дурная слава. Я ему помог, поскольку меня об этом попросил его отец, но это вовсе не означает, что я изменил свое мнение. Я не одобряю этот вздорный план с оружием, который вы придумали за моей спиной, столковавшись с Лондоном. Вот не выгорит ваше дело, и вы вспомните мои слова.

— И все же, чтобы противостоять усилению русского влияния в Манчжурии…

— Да, да, я читал ваш отчет. Но мне все равно не нравится ваш план. Особенно памятуя о том, что из всех агентов вы выбрали именно Меннерса…

— Мы решили, сэр, что его связи с японцами окажутся как нельзя кстати.

— Поступайте, как считаете нужным, Притчет. Ладно, пусть Меннерс напишет отчет об этом инциденте в Фусине. Но помните: отчет должен быть секретным. Согласно нашей официальной точке зрения, в Фусине произошли незначительные волнения.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— И сделайте все возможное, чтобы я встретился с Хендерсонами, как только они приедут в Пекин.

— Да, сэр.

— И хватит устраивать панику по поводу боксеров.

— Да, сэр.

— До свидания, Притчет. Путь до города неблизкий. Кстати, спасибо, Притчет. Вы славный человек.

Сэр Клод глубоко вздохнул. Несмотря на видневшиеся кое-где отблески заката, на равнину опускалась тьма. В доме зажгли свет, уютно мерцавший за зарешеченными окнами. Сигара погасла. Он сунул руку в карман и извлек коробок, однако оказалось, что в нем нет ни единой спички. Рядом с ухом звенел комар.

— Черт, — выругался под нос сэр Клод и, повернувшись, побрел к дому.

Том и Элен стояли на импровизированной деревянной платформе среди сундуков и чемоданов рядом с паровозом, изрыгавшим клубы белого дыма, поднимавшиеся к бледно-голубому небу. Генри Меннерс, отправившийся договариваться о лошадях, мулах и проводниках, чтобы добраться до Шишаня, пропал без следа, и теперь Тому и Элен казалось, что они навеки застряли на этой всеми забытой станции. Примерно в ста ярдах от них, неподалеку от платформы, ютилась убогая деревушка. Тоненькая струйка дыма, поднимавшаяся над плоской крышей, свидетельствовала о том, что в деревне кто-то есть, однако единственным подтверждением тому был пес, грызший баранью кость у ног Элен. За охлаждающимся паровозом виднелось полотно, по которому вскоре должны были проложить железную дорогу, а груды перекопанной земли тянулись вдаль, исчезая за горизонтом. Однако покуда не успели положить ни шпал, ни рельсов, станция, на которой они оказались, была конечной. Пока Том ходил взад-вперед по платформе, обеспокоенный отсутствием Меннерса, Элен с восторгом оглядывалась по сторонам. Дул сильный ветер, в ноздри бил запах степи. В повисшей тишине девушка наслаждалась картиной полного покоя и безмятежности.

Ей очень понравилось путешествие на поезде, занявшее у них три дня. Роскошный вагон, в котором была гостиная, раздельные спальни, кухня и столовая, потряс Элен до глубины души. Не меньшее впечатление на нее произвела добрая дюжина слуг и поваров, готовых выполнить любую прихоть путешественников. Благодаря положению, которое Меннерс занимал в железнодорожной компании, ему удалось выхлопотать им отдельный вагон, который подсоединили к поезду, совершавшему регулярные рейсы до Тяньцзиня. После приезда в Тяньцзинь им специально выделили паровоз, который довез их до станции, где заканчивалась ветка. Подобное обращение, достойное коронованных особ, было для Элен в новинку. Днем Элен с Томом играли в лото, а вечером ужинали, причем блюда подавались на серебряной посуде, словно путешественники были королями. За окнами в основном тянулась скучная равнина, лишь однажды привлекшая внимание Элен. Это случилось на второй день пути, когда они проехали мимо обрушившихся башен Великой Китайской стены, развалины которой, извиваясь причудливой змеей, бежали по горам и долам. Потом они ехали вдоль побережья, огибая залив Чжили. Путешественники с восхищением смотрели на маленькие сосенки, тянувшиеся к небу на фоне бескрайней морской синевы.

Том был самим очарованием и не давал ей скучать, то и дело рассказывая что-нибудь интересное или смешное. По сути дела, она впервые оказалась с ним наедине. Том был очень милым и тактичным. Каждый раз, проводив Элен до дверей спального купе, он обнимал ее и целомудренно целовал. Большего он не требовал, в чем, собственно, не было ничего удивительного. Для него вопрос ее чести был не менее важен, чем сама жизнь. Она поймала себя на том, что пытается представить, каково было бы путешествовать в такой роскоши наедине с Генри Меннерсом. Остался бы он джентльменом до конца, как Том? Путешествовать вместе с одинокой беззащитной молодой леди… Пантера и ее добыча. Интересно, отчего Меннерс отказался ехать с ними? Она вспомнила о слухах, которые ползли по Пекину. Многие нелестно отзывались о приятелях Генри, работавших в Таможенной службе, — поговаривали, что они содержат целые гаремы блудниц. Меннерс выбил у железнодорожной компании отдельный вагон для себя. «Может, он едет не один», — мелькнула в голове гаденькая мысль. Может, он взял с собой прекрасную китайскую наложницу с маленькими ножками, накрашенными ноготками, в синих шелковых одеждах, с нефритовыми заколками в пышных волосах. Она представила, как крошечная, словно куколка, девушка сидит у Меннерса на коленях, а он, сардонически усмехаясь, ее разглядывает и прихлебывает бренди: в руках — бутылка, рубашка расстегнута, в зубах сигара. Она покраснела, устыдившись картины, нарисованной бурным воображением, и, посмотрев на жизнерадостное лицо Тома, полностью поглощенного приключенческим рассказом в «Блеквуде», покачала головой.

Она знала, что любит Тома. Вспомнился вечер после бала-маскарада, когда они стояли на верхней палубе парохода, плывшего через Индийский океан. На небе сияли звезды, издалека доносились приглушенные звуки музыки, смешивавшиеся с тихим шелестом фосфоресцирующих волн. Бал был посвящен произведениям Шекспира, и Элен выбрала «Отелло». Рискнув, она предложила Тому поменяться ролями, и он согласился, поэтому Элен, перемазавшись ваксой, явилась на бал в трико и камзоле, изображая маленького, хрупкого Отелло. Здоровяк Том, представший на балу в облике Дездемоны, еле натянул на себя платье, сшитое из занавески. Из швабры он сварганил на скорую руку парик, а губы размашисто подвел ярко-красной помадой, отчего стал похож на клоуна. Они выиграли первый приз, а Том в придачу еще и завоевал ее сердце. Она нисколько не удивилась, когда в тот вечер он неуклюже, чуть ли не извиняющимся тоном сделал ей предложение. Она посмотрела в полные волнения глаза, сиявшие на лице, покрытом клоунским гримом, и ее охватил прилив нежности. Она согласилась. Он поцеловал ее, перемазавшись ваксой. Хохоча, они осели на палубу и долго смеялись, крепко держа друг друга за руки.

Разумеется, на следующий день молодого человека охватило чувство беспокойства. Что скажут тетушка и мистер Дэламер? Не обманул ли он доверие ее отца? Том согласился сопровождать Элен. Получается, он воспользовался своим положением? «Конечно, да, — ответила она Тому. — И я этому очень рада!» От этих слов Том помрачнел еще больше, а она весело засмеялась, понимая, в каком непростом положении он очутился. Однако шли недели, и к Тому вернулось хорошее настроение. Теперь мысль о том, что ему предстоит просить у мистера Дэламера ее руки, вселяла в него лишь радость. Сама же Элен никогда об этом не беспокоилась. С того момента, как корабль в окружении брызг и тучи чаек отплыл из Саутгемптона, вся ее предыдущая жизнь сузилась до образа тетушки, машущей ей на берегу, а потом воспоминания о ней померкли окончательно. Буря в Бискайском заливе, выступающие из тумана диковинные скалы Гибралтара, дельфины и летучие рыбы Средиземного моря, караваны верблюдов, чьи силуэты Элен разглядела, когда пароход проплывал по Суэцкому каналу, рынок пряностей в Адене — все те зрелища и звуки, будоражившие ее в первые, полные впечатлений, недели путешествия, теперь казались столь далеким прошлым, что Элен не знала, были ли они на самом деле. Сколько с тех пор уже успело произойти! Бомбей. Коломбо. Пенанг. Острова в золоте закатного солнца. Гонконг. Шанхай. Тяньцзинь. Пекин. Элен жила дивным, поражающим воображение настоящим, а Том был частью этого настоящего, поэтому ее любовь к молодому человеку казалась естественной, практически неизбежной. Отца она не боялась. Она смутно помнила, как, когда ей было двенадцать лет, он заявился в дом тетушки, завалив Элен подарками. Тогда она впервые увидела, как взрослый плачет. Он сжимал ее в объятьях, одновременно смеясь и рыдая, а огромные соленые слезы катились по его красному лицу, капая на усы. Тычась огромным носом ей в ухо, отец все повторял: «Доченька. Доченька родная». Несколько дней спустя он снова пропал. Но она помнила исходившее от него любовь и тепло, запах табака и пива, и безутешно плакала, когда он ушел. Элен была уверена, что он полюбит Тома или же она заставит отца полюбить его. Однако встреча с отцом казалась далеким будущим. Сейчас она была счастлива стоять на деревянной платформе среди пустынной равнины и ждать появления Генри с лошадьми. Это было так здорово.

«Странно», — подумала она, глядя, как Том ходит из конца в конец по перрону. В отличие от Тома, Меннерс стал героем самых буйных ее фантазий. Конечно, Том всегда вел себя безукоризненно. За исключением редких объятий и поцелуев, от которых она таяла в руках Тома, ни о чем другом до замужества не могло быть и речи. Разумеется, она знала, что должно произойти после свадьбы, и с нетерпением этого ждала — или думала, что ждала. Честно говоря, она особо об этом не думала, покуда по дороге на виллу не увидела переливающихся под рубахой Генри мускулов и его крепких ног, обхвативших бока лошади. И теперь, особенно в одиночестве, она, казалось, ни о чем другом просто не думала.

Естественно, она не была наивной дурочкой. В школе она ласкала себя, и ей были знакомы жар и наслаждение, зарождающиеся в низу живота, однако подобный способ удовлетворения казался ей неестественным и неправильным. Элен научилась бороться с соблазном, поэтому терпеть не могла, когда другие девочки в интернате начинали шептаться об этом и хихикать. Услышав их разговоры, она затыкала подушкой уши. Каждую ночь после того субботнего пикника она просыпалась, испытывая между ног знакомое ощущение, которое она помнила еще со школьных времен, и теплое покалывание в животе и грудях. Она пыталась убедить себя, что в этом нет ничего странного. Наверное, ей снился Том и брачная ночь. Но когда она закрывала глаза, перед ее внутренним взором представало лицо Генри Меннерса, и она лежала в темноте без сна, пытаясь вытеснить из воображения его облик, заменив его образом Тома. Она пыталась убедить себя, что Меннерс, повеса и распутник, еще и с темным прошлым, ей совершенно не симпатичен. Элен жалела о недостатке житейской мудрости. Она была уверена, что волнения, снедавшие ее, не властны над такими женщинами, как графиня Эстерхейзи. Как Элен ни пыталась, ей не удавалось выкинуть Меннерса из головы.

— Чем быстрее выйдешь замуж, тем лучше, — буркнула она себе под нос, пытаясь воспроизвести тон отца — таким, каким она его запомнила.

— Ты что-то сказала? — спросил Том.

— Нет. Так, сама с собой разговариваю.

— Ты это поосторожней. Первый признак сумасшествия. Где его черти носят? Надеюсь, ты не подумала, что такому парню, как Генри, нельзя доверять?

— Конечно же, нет. Он ведь само совершенство.

— Что с тобой, ЭФ? Иногда мне начинает казаться, что тебе не нравится Меннерс. Знаешь, мы от него сейчас зависим.

— Не волнуйся, Том, он обязательно придет. Я же говорю, он совершенство.

— Опять ты за свое.

— Том, я не имею к мистеру Меннерсу никаких претензий. Мне просто жаль… Так мы были вдвоем, а теперь нас трое… Все эти три дня мне было так с тобой хорошо…

— Булочка моя ненаглядная, — произнес Том. — Дай-ка я тебя обниму.

Пока они обнимались, у платформы в клубах пыли появился Генри Меннерс, приведший с собой небольшой караван мулов. Элен Франсес, которая стояла, прислонившись головой к плечу Тома, отстранилась и посмотрела прямо в смешливые синие глаза Меннерса. Генри, одной рукой успокаивающе похлопывая свою лошадь по шее, другой рукой с ироничным видом приподнял шляпу.

Они быстро привыкли к скорости каравана — восьми мулам, груженным багажом и припасами. В проводники и охранники Меннерс нанял шестерых конников. Поначалу они напугали Элен. У них были грубые обветренные скуластые лица, клочковатые усы и полыхающие огнем раскосые глаза, а косы, спрятанные под шапками или обернутые вокруг шей, поблескивали от жира. Их спутники носили подбитые куртки до колен, кожаные сапоги и меховые шапки, за спинами — длинные ружья, на поясах — ножи. Элен сказала Тому, что они напоминают ей разбойников из сказки про Али-бабу. Познакомившись с ними поближе, она была удивлена их тактичностью и чувством юмора. По вечерам проводники разводили себе отдельный костер, и Элен смотрела, как они передают по кругу флягу вина, курят длинные трубки, слушала их грустные протяжные песни. Лао Чжао, бывший-среди них главным, решил взять на себя обязанности ее личного конюха и охранника. На каждом привале он помогал ей спешиться и сесть в седло (не сказать, чтобы она нуждалась в его помощи — монгольские лошадки были низенькими), приносил ей добавку лапши и баранины, разгружал ее вещи, ставил ей палатку или же, когда поднимался холодный ветер, накидывал девушке на плечи теплый плащ. Все это время он без умолку болтал и смеялся, то и дело корча смешные рожи. Естественно, Элен не понимала ни слова, но все же чувствовала дружелюбный тон, и после первого дня пути ее перестали смущать знаки его внимания.

Первые два дня, пока они ехали через степь и солончаки, на глаза изредка попадались следы человеческой деятельности. Иногда им встречались пастухи с отарой всклокоченных овец или стадом коз. После обмена приветствиями Лао Чжао заводил с пастухами долгий торг, в результате которого покупал на ужин ягненка или козленка. Один раз Меннерс, не вылезая из седла, подстрелил дрофу: резким движением он выхватил ружье и, практически не целясь, пальнул в воздух. В другой раз он заметил следы оленя. Генри, Том и один из проводников, пустив коней в галоп, скрылись из виду. Вернулись они через три часа — Меннерс вез добычу, перекинув ее через седло.

Дружба Тома и Меннерса крепла день ото дня. Том внимательно слушал рассказы Меннерса об охоте в Декане и у подножия Гималаев. Время от времени Том и Генри устраивали скачки, и от внимания Элен не ускользнуло напряженное лицо жениха, тщетно пытавшегося обогнать своего спутника. Сама же она предпочитала ехать помедленней, наслаждаясь дувшим в лицо ветерком, любуясь степью, раскинувшейся зеленым ковром под безоблачным синим небом, или же внимая заунывным песням проводников.

По вечерам они сидели вокруг костра и слушали Меннерса. Том оказался прав — Меннерс был интереснейшим собеседником. Затаив дыхание, они боялись пропустить даже слово из рассказов Генри о заброшенных индийских храмах, ставших местом обитания обезьян, чудных животных, что он видел в джунглях, скалах с барельефами ужасных божеств, и культе душителей, адепты которого, по словам Генри, все еще скрывались в горах и глубине диких лесов. Он поведал им о прекрасных дворцах Дели и Агры, экспедициях против диких племен на северо-западных рубежах, о том, во что в Симле превратили скромное бунгало, когда туда со всем двором прибыл генерал-губернатор в надежде найти спасение от удушающей летней жары. Рассказывал Меннерс и о годах, прожитых в Японии. Не вдаваясь в подробности о своей работе советника при армии Мейдзи, он говорил о садах и храмах, Будде в Камакуре, оленьем парке в Наре, красотах дороги, бегущей вдоль побережья Внутреннего моря, Фудзияме и странных обычаях японского двора. Обо всем этом он говорил с восторгом и удивительной терпимостью, которая никак не вязалась с образом циника, в котором он предстал перед Томом и Элен в Пекине. Между делом он упоминал о знакомствах с людьми, чьи имена Элен доселе встречала лишь в газетах. Оказалось, Генри лично знал таких политиков, как Джордж Керзон и Артур Бальфур, писателей Бернарда Шоу и Макса Бирбома, звезд театральных подмостков Сару Бернар, Эллен Терри — все это говорило о том, что Генри вращался в обществе, о котором Элен даже не смела мечтать. Насколько Элен поняла, еще до перевода из гвардии в королевские инженерные войска в Индии в начале девяностых, причина которого оставалась загадкой, Меннерс даже успел побывать на приеме у принца Уэльского, которого он называл запросто — Берти. Мир английской аристократии представлялся Элен не меньшей диковинкой, чем усыпанное звездами ночное небо Азии, но вместе с тем диковинкой очень пугающей. При всем этом Меннерс не хвастался и не пытался показать свое превосходство. Элен начинало казаться, что, увидев в Меннерсе хищника, она дала слишком большую волю своему воображению. Генри был мил и внимателен и вел себя с ней так же по-джентльменски, как и Том. Но Том, который был всего лишь на несколько лет младше Меннерса, казался по сравнению с ним школьником, когда он страстно, чуть ли не раболепно, упрашивал Генри рассказать что-нибудь еще, а потом, слушая очередную историю, ловил каждое слово.

На третий день пути после полудня равнина сменилась чередой пологих холмов, склоны которых покрывали дубовые и вязовые рощи. Теперь путники ехали мимо яблоневых садов и просяных полей, на которых трудились одетые в синие куртки крестьяне. По ухабистым тропинкам грохотали запряженные ослами телеги. Деревни стали встречаться чаще, поэтому третью и четвертую ночь проводники предпочли провести на постоялых дворах. Трое европейцев поставили палатки во дворе, не желая спать в задымленных комнатушках, где прямо на полу вповалку лежали погонщики мулов. Памятуя рассказы о разбойниках и грабителях, они были рады заночевать за толстыми глинобитными стенами, создававшими иллюзию защиты от опасностей, которые могли таиться в деревне. Элен казалось захватывающим сидеть среди телег, вслушиваться в жалобный плач какого-то струнного местного музыкального инструмента и наблюдать, как за обтянутыми промасленной бумагой окнами двигаются огромные тени погонщиков. Вспоминалась сцена в трактире из «Дон Кихота» или же одного из рыцарских романов, которые она читала в детстве.

Ее потрясала каждая деталь векового уклада крестьянской жизни, и она очень обрадовалась, когда на пятый день пути Меннерс сообщил, что скоро они приедут в первый на их пути город, огороженный стенами, который называется Фусинь. Он сказал ей, что именно там Нурхаци, основатель маньчжурской династии, построил западную заставу и именно там похоронен один из его племянников. По словам Меннерса, внешне Фусинь должен был напоминать пункт их конечного назначения — Шишань.

Вдали показались башни и крепостные стены небольшого городка, возведенного на вершине холма. Крепостные стены были совсем как в Пекине, разве что меньше. К западу от холма высилась древняя пагода. Том и Элен с жаром обсуждали предстоящие покупки на рыночной площади. По мере приближения к гигантским воротам, до которых теперь было около пятисот ярдов, на дороге становилось все больше народу. Меннерс с Лао Чжао утром уехали в город, чтобы еще до прибытия их маленького каравана закупить припасы и договориться о ночлеге. Именно поэтому Том и Элен с таким изумлением взирали на Генри, который несся от ворот им навстречу, расшвыривая в стороны всех, кто попадался ему на пути. Неожиданно слева раздался многоголосый крик. У дороги на пустыре сгрудилась толпа народу. С высоты седел Том и Элен могли разглядеть, что происходит в центре толпы. Элен озадаченно нахмурила брови. Сперва она не поняла, что происходит. На коленях стояло десять-одиннадцать человек, руки которых были скручены за спинами обнаженными до пояса здоровяками. Еще несколько человек откидывали в стороны косицы коленопреклоненных, так, чтобы обнажились шеи. Седовласый старик в синем халате стоял перед кучкой чиновников и громким визгливым голосом зачитывал какой-то свиток. Потом он, махнув рукой, дал знак еще одной группе здоровяков, также обнаженных до пояса и сжимавших в руках длинные изогнутые мечи. Каждый из вооруженных полуголых исполинов подошел к одному из коленопреклоненных людей и встал рядом.

— Господи Боже, ЭФ, отвернись! — закричал Том.

Но Элен не могла оторвать взгляд от происходящего. Седовласый человек поднял руку, и клинки со свистом взмыли в воздух.

Старик в синем халате выкрикнул команду, и мечи, прочертив в воздухе сверкающую дугу, опустились на шеи приговоренных. Одиннадцать голов отделились от тел и, покатившись прочь, замерли в пыли. Толпа взревела. Кровь толчками выплескивалась из обезглавленных тел. Элен Франсес, потрясенная увиденным, отвернулась. По щекам бежали слезы ужаса. Она заметила, как их проводники смеются и перешучиваются друг с другом. Ее охватил приступ паники — все что угодно, лишь бы побыстрее уехать отсюда. Не обращая внимания на крики Тома, девушка дернула поводья, пустив коня в дикий галоп.

Тут к ним подлетел Меннерс. В тот момент, когда конь Элен сорвался с места, лошадь Генри как раз замедляла бег. Сразу же поняв, в чем дело, он ударил пятками в бока лошади и, рванув вслед за Элен, резким движеньем схватил уздечку ее коня. Некоторое время они неслись галопом бок о бок, потом лошади замедлили бег, а затем и вовсе остановились. Не выпуская из рук поводья обоих скакунов, Генри спешился и, обхватив одной рукой бившуюся в истерике Элен, стащил ее на землю. Пытаясь успокоить девушку, Меннерс прижал ее к груди и, поглаживая голове, тихо шептал:

— Ну все. Все. Будет.

Подскочивший к ним с вытаращенными глазами Том резко остановился и замер. Он явно не знал, что делать.

— Ну же, — произнес Меннерс. — Обними ее покрепче. У нее шок.

Со всей осторожностью он передал сотрясавшуюся от рыданий Элен Тому. Девушка почувствовала, как ее обхватили сильные руки Тома, и попыталась вырваться. Ногти царапнули по спине молодого человека. Элен судорожно вздохнула и постепенно начала успокаиваться.

— Я пытался успеть предупредить вас. Нам лучше ехать. Нынче иностранцы в Фусине не в почете.

— Кого казнили? Что происходит?

— Потом расскажу. Сейчас надо ехать, и побыстрее. Можешь усадить ее на свою лошадь? Она спереди, ты сзади. Сможешь так ехать? Отлично. Вот и Лао Чжао с провизией. Скорее уезжаем.

Проводники развернули караван и успокоили лошадей. Меннерс и Лао Чжао аккуратно усадили Элен в седло Тома, и он крепко обхватил ее за пояс. По обеим сторонам дороги в молчании стояли люди. Толпа, пришедшая поглазеть на казнь, наконец заметила иностранцев и с угрожающим видом стала приближаться.

— Отлично, — кивнул Меннерс. — Трогаемся без всякой спешки. Лао Чжао, цзоу ле!

Лао Чжао дернул поводья, одновременно огрев палкой первого мула в караване. Путешественники медленно тронулись в том же направлении, откуда приехали, оставляя за собой стоявших в мрачном молчании обитателей Фусиня.

Проехав около мили, они свернули с дороги и поехали горчичными полями, огибая город широким кругом. Элен Франсес уже успокоилась настолько, что согласилась пересесть на собственную лошадь. Они остановились только затемно, разбив лагерь у дороги. В ту ночь Элен рано пошла спать, оставив Тома и Генри у костра в одиночестве курить сигары.

— Она смелая, — произнес Меннерс. — Я уже говорил, Кабот, тебе повезло.

— Что там произошло? Мне случалось бывать на казнях. Отвратительное зрелище, но сегодня утром… там была такая обстановка. Такого мне видеть не доводилось.

— В городе были волнения. Убили купца. Вроде бы христианина. Власти жестоко подавили бунт. Народ в городе любил некоторых из тех бедолаг, которые сегодня лишились голов. Может, они во всех бедах винили иностранцев. Ну и, в частности, христиан.

— Господи, Меннерс, неужели это были боксеры?

— Боксеры? Кто знает? И вообще кто такие боксеры? Народ живет в такой нищете, что может взбунтоваться по любому поводу. Например, купец, которого убили, надувал горожан: добавлял в хорошее зерно кормовые сорта. Лишь один из примеров повсеместного упадка и коррупции. Иногда за преступления приходится расплачиваться.

— Боже, что же мы скажем ЭФ?

— Ничего. Поживет подольше в Китае — еще насмотрится на казни. Поначалу все ужасаются. Но она справится. Скажи ей, что это всего-навсего восстановление правопорядка — мой приятель сэр Клод часто это повторяет.

— Нам ничего не угрожает?

— Ничего. У нас же с собой кое-что есть, — Меннерс похлопал по прикладу ружья. — Когда с тобой мистер Ремингтон, считай, что ты в полной безопасности.

На следующий день зарядил дождь. Дорога раскисла, и караван сбавил темп. Элен Франсес, все еще бледная от пережитого, набралась храбрости и попросила у Тома и Генри прощения за то, что давеча днем «устроила плач». К полудню к ней вернулось хорошее настроение, однако дождь и низкие облака действовали на путников удручающе, и они только обрадовались, когда настала пора разбить лагерь. Теперь дорога шла на подъем — караван достиг отрогов Черных холмов.

— Завтра проедем через лес, — сказал Меннерс. — Потом еще один день в пути — и мы в Шишане.

Ночью Элен не спалось. Мелкий дождь стучал по парусине палатки. Ей удалось побороть первый ужас от увиденного день назад, и теперь она пыталась себя убедить, что это было всего лишь одним из приключений, которые она предвкушала, уезжая из Суссекса. «А чего ты хотела?» — спросила она сама себя голосом отца, который всегда звучал очень успокаивающе. Она лишь смутно помнила о том, что произошло после того, как опустились мечи. Она не забыла охватившее ее облегчение, когда Меннерс сжал ее в объятиях и попытался успокоить. Она помнила, как он гладил ее по голове. Он был таким нежным. Интересно, он и вправду быстро поцеловал ее в лоб или ей это только показалось? Почему же она стала вырываться из рук Тома? «Спи, доченька, — представила Элен голос отца. — Поспи немного». И наконец она провалилась в беспокойный сон.

Элен проснулась рано. Она услышала пение птиц и увидела, как сквозь ткань палатки пробиваются первые лучи восходящего солнца. Решив умыться, прежде чем встанут другие, она, накинув на плечи полотенце и отвязав полог палатки, выползла на влажную от росы траву. Подняв взгляд, она закричала.

Всего в десяти шагах от нее в зарослях кустарника высился бритый наголо человек. На нем была одежда священника, на ногах — белые гетры, в руках посох и чашка для подаяний. Вроде бы перед ней стоял обычный странствующий монах. Однако его тога была не коричневой и не желтой. Она состояла из разноцветных лоскутов, украшенных изображениями звезд, солнц, а также гранатов, вокруг которых вились вышитые кроваво-красные иероглифы. Больше всего Элен потрясло лицо незнакомца — бледное, мясистое, без единой морщинки. Казалось, что он пристально на нее смотрит, но, глянув ему в глаза, Элен с ужасом увидела лишь белки — ни зрачков, ни радужек. Монах был слеп. Губы кривились в злобной ухмылке. У жуткого создания не было ни зубов, ни языка. Создавалось впечатление, что внутри его черепа — зияющая пустота. Монах бесшумно попятился и скрылся в кустах.

Первым, сжимая в руках револьвер, из палатки выскочил Меннерс, за ним показался Том и погонщики. Они тщательно обыскали кусты и лес, вздымавшийся за ними, но не нашли никаких следов.

— Том, я его видела, ты же знаешь, я видела! — повторяла Элен.

— Конечно, видела, — кивал Том. — Конечно.

— Уезжаем отсюда, — бросил Меннерс. — Потом позавтракаем.

Они быстро свернули лагерь и, следуя по темной тропе, углубились в лес, покрывавший склоны Черных холмов.

Несмотря на то, что в Шишане имелось несколько публичных домов, «Тянь Лэ Юань» — «Дворец райских наслаждений» — был среди них самым лучшим. Тамошние девушки славились красотой и были сведущи не только в искусстве обольщения. Они умели петь, танцевать, рассказывать стихи, играть на пипа[6], цитрах и флейтах. Повара были изобретательны, а кухня изысканна, во «Дворце» имелись бани, парные, миниатюрные садики и даже маленькая библиотека. Там подавался лучший опиум, и самое главное — посетители знали, что могут полагаться на прозорливость и осмотрительность Матушки Лю. «Дворец» был единственным местом развлечения купцов Шишаня.

С рыночной площади здание публичного дома было неотличимо от других домов, стоявших напротив храма. На здании висела табличка — три золотистых иероглифа на синем фоне, однако вывеска с тем же успехом могла относиться и к закусочной, занимавшей первый этаж. Закусочной, приносившей матушке Лю дополнительный доход, управлял ее сын — Жэнь Жэнь. В ней вечно клубился пар и толпился народ. Там подавали пельмени, лапшу и прочие блюда, типичные для кухни Северного Китая. Прийти в закусочную мог любой, она давала кое-какой доход, а главное, там могли без лишних свидетелей собираться приятели Жэнь Жэня, чтобы обговорить важные дела. По Шишаню ходили упорные слухи, что Жэнь Жэнь, несмотря на молодость и дурные манеры, был большой шишкой в тайном обществе «Черных палок» и собирал дань с уличных торговцев. Именно поэтому покровители его матери были склонны относиться к нему с уважением и известной долей осторожности. Некоторые из них знали о его склонности к садизму и старались избегать его общества. К своему сожалению, юноши и девушки, работавшие во «Дворце райских наслаждений», не могли позволить себе подобной роскоши.

Само заведение Матушки Лю, в котором Жэнь Жэнь имел свою долю, располагалось на верхних этажах здания, а также в лабиринте домов и дворов, скрывавшихся позади закусочной. Чтобы отыскать вход во «Дворец», человек должен был отправиться в темный узенький переулок, отстоявший от закусочной на расстоянии целого квартала и петлявший между высокой каменной стеной и лачугами ремесленников. В высокую стену была красная облупившаяся дверца, возле которой тускло горел фонарь и стояли две обветшалые статуи львов. На стук в двери открывалось маленькое окошко. Если слуга узнавал посетителя или слышал от него пароль, пришедшего провожали через маленькую привратницкую, в которой два крепких стража неизменно играли в шахматы, откуда гость попадал во двор. Там новичок замирал, потрясенный красотой сказочной страны красных фонарей, висящих над декоративным мостиком. Затем улыбающаяся служанка вела его навстречу наслаждениям по аллее плакучих ив.

В этот раз встречать гостя вышла сама Матушка Лю. Она была высокой женщиной лет сорока, чей облик все еще хранил следы былой красоты. Теперь оставаться привлекательной становилось все сложнее. Волосы, стянутые в тугой узел, были подкрашены, чтобы скрыть седину, а на длинном лице, с которого не сходило презрительное выражение, лежал толстый слой косметики и белил. На встречу с посетителем Матушка Лю надела на первый взгляд скромный шелковый халат бурого цвета. Однако когда она переступала с ноги на ногу, свет фонариков отражался в жемчужном ожерелье и золотом шитье ее одежд. Запахнувшись поплотнее в шерстяную шаль на узких плечах, матушка Лю решила, что причина бившей ее дрожи — лишь вечерняя прохлада и осень, наступившая так рано.

Она обвела сад критическим взглядом, отметив листья, которые так никто и не убрал с тропинки. Она прикладывала все силы, чтобы «Дворец райских наслаждений» оставался лучшим в городе заведением подобного рода, что требовало порядка и дисциплины, поэтому Матушка Лю всегда сурово наказывала за малейшую провинность. На создание «Дворца» она потратила пятнадцать лет своей жизни, и дался он ей недешево. Ее отец был купцом. Когда ей было тринадцать лет, он разорился, и ее продали в публичный дом в Шэньяне. Чтобы сломить дух девочки, ее били, насиловали, держали голой в цепях на промерзшем чердаке. Она натерпелась достаточно, но у нее были неоспоримые преимущества: красота, сильный характер и воля к жизни.

В двадцать лет ее приобрел купец средней руки, и она стала его третьей наложницей. Жизнь у купца обернулась для нее еще большим адом, чем публичный дом. И по сей день в ней жила неугасимая ненависть к свекрови и двум старшим женам. Ненависть тлела в ее душе подобно угольям; Матушка Лю твердо знала, что больше она никогда не позволит себя унижать. Когда она родила купцу сына, женщины из ревности и зависти стали издеваться над ней еще больше, но она отомстила… Да, когда на город обрушилась эпидемия холеры, она отомстила им сполна. Умерли все: купец, его мать, обе жены. Властям показалось странным, что в живых остались лишь она с сыном да две купеческие дочки, поэтому распорядились провести расследование, но так ничего и не смогли доказать. Эпидемия опустошила город, и в других семьях тоже умерло немало народу. Матушка Лю с сыном унаследовали все состояние купца. Она не без удовольствия продала двух купеческих дочек в тот же самый публичный дом, из которого ее выкупил их отец, после чего переехала в Шишань и на деньги покойного мужа купила дом, который впоследствии стал «Дворцом райских наслаждений».

Сначала она открыла ткацкую мануфактуру, но дело не пошло, поэтому она решила взяться за старое — проституция приносила куда больший доход. Сначала она обслуживала клиентов сама, предусмотрительно повесив на дверях свой портрет, потом стала хозяйкой заведения. Чтобы оставаться независимой, приходилось платить немалую дань «Черным палкам», но вместе с тем она была благодарна тайному обществу за клиентов, которых оно поставляло. Теперь у нее было свое процветающее дело, искусные работницы и постоянная клиентура. Ее сын Жэнь Жэнь, несмотря на своеобразие вкусов, обладал удивительным талантом укрощать нрав новичков. Одно из неоспоримых преимуществ его методов заключалось в том, что ему удавалось сохранить девственность девушек, а за нее с клиентов можно было взять дополнительную мзду. Можно было не бояться, что красота несчастных разбудит в Жэнь Жэне сострадание. Он их презирал. Матушка Лю улыбнулась. Вряд ли Жэнь Жэнь вообще способен испытывать сострадание. Она его хорошо воспитала. «Жизнь хороша, — подумала матушка Лю. — Дела идут в гору, дисциплина тверда, а покровителям плачу не так уж и много, да и то ради своей же пользы. Ведь они обеспечивают мне защиту. Надо сегодня воскурить благовония и возблагодарить провидение. Как же болят ноги. Где мой гость? Неужели задерживается?»

Ждать пришлось недолго. Она услышала, как в переулке опустили паланкин. Раздался резкий стук в дверь, затем состоялся короткий разговор с привратником, и вот из сторожки у ворот ей навстречу шагнул согбенный человек, одетый в плащ с капюшоном, скрывавшим лицо.

— Ваша светлость, — она склонила голову в вежливом поклоне, — для нас всегда великая радость и честь видеть в нашем убогом заведении столь почетного гостя.

— Я доволен не меньше вас, — тихо произнес человек в плаще, — и рад видеть вас, Матушка Лю, в добром здравии. Но зачем же вы меня ждете во дворе? Ночь холодна. Не будет ли лучше побеседовать в доме?

— Конечно, — отозвалась матушка Лю. — Я приказала подготовить вам трапезу.

— Вы, как всегда, заботитесь о старике.

Несмотря на бинтованные ноги, матушка Лю быстро засеменила по мосту. Гость проследовал за ней. Они прошли через следующий двор. В окнах одного из павильонов горел свет. Оттуда доносились звуки китайской цитры — цинь, — выводившей древнюю мелодию.

— Сегодня нас почтил своим присутствием майор Линь, — пояснила Матушка Лю, лукаво посмотрев на своего спутника.

— Вот как. В таком случае, не сомневаюсь, это играет красавица Фань. Она настоящая мастерица. Должен вас поздравить — у нее несомненный талант.

— Боюсь, она лишь неуклюжий новичок. Но все же спасибо за ваши слова. Вы так добры. Кстати, я хотела бы вас кое о чем спросить. Вопрос касается майора Линя и девушки.

— Позже, — ответил гость. — Внутри.

Они прошли еще один сад и, войдя в большой дом, преодолели два пролета шатких деревянных ступенек. Матушка Лю ступала по ним с трудом, и гостю пришлось поддерживать ее под руку. Внизу раздавались взрывы смеха и гул мужских голосов, которые то и дело перекрывал один — особенно громкий.

— Это торговцы Лу Цзиньцай и Цзинь Шаньгуй, — с неодобрением в голосе пояснила Матушка Лю. — Устроили пирушку для жирного варвара Дэ Фалана, — в разговоре она использовала китайское имя Френка Дэламера. — И все, как обычно, перепились.

— Ваш дом открыт для любого, — прошептал гость.

— Мой дом открыт для тех, кто способен за себя заплатить. Разве на моем месте вы бы поступали иначе?

— Несомненно.

Коридор вел мимо закрытых дверей. Из-за одних доносились звуки флейты и разговоры, из-за других — стоны и вскрики: иногда — наслаждения, иногда — боли.

Остановившись у одной из дверей, Матушка Лю сдвинула в сторону висевший на стене свиток и, откинув панель, показала на тщательно укрытый глазок.

— Вы не желаете насладиться…

— Позже, — ответил гость. — Сначала поговорим.

— Тогда пойдемте в мои покои.

— Как скажете.

Гость проследовал за Матушкой Лю по коридору, который, на первый взгляд, заканчивался тупиком. На стене висел огромный свиток с картиной, в мельчайших подробностях изображавшей императорский дворец с его многочисленными двориками и садами. Внимательно присмотревшись, в комнатах и на террасах можно было разглядеть императорских наложниц и евнухов, ублажающих друг друга весьма замысловатыми способами. Приподняв свиток, Матушка Лю, нажала на встроенную в стену панель. Открылась маленькая дверца. Короткий лестничный пролет вел в еще один коридор: там не было ни ковров, ни украшений: лишь голые деревянные стены. Сняв с пояса связку ключей, Матушка Лю открыла одну из дверей и отошла в сторону, пропуская гостя вперед.

Гость оказался в маленькой комнате, богато украшенной картинами и коврами. В центре возвышалась огромная постель с пологом, на которой, свернувшись клубочком, спал пекинес. В одном углу стоял алтарь, украшенный статуями Гуань Гуна[7] и божеств — хранителей домашнего очага. У алтаря горело две свечи, по комнате плыл запах благовоний. На низком столике стояли две чашки, чайник, ваза с фруктами и плотные плетеные корзинки с едой.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. — Открыв корзинки, матушка Лю принялась расставлять на столе блюдечки с леденцами и маринованными овощами. — Не желаете ли вина?

— Мне будет довольно и чая, — произнес казначей Цзинь-лао и, сняв плащ, повесил его на спинку одного из двух стульев. — Вы очень добры. К чему такое гостеприимство?

— Как сказал поэт: «И тысячи чаш вина будет мало, коль пьешь ты с другом дорогим».

— Мы действительно старые друзья. Но мы еще и компаньоны, — ответил Цзинь-лао. — Я полагаю, нынешним вечером нам предстоит обсудить небольшое дельце.

— А потом мне будет чем вас порадовать. Я уже сказала, что приготовила вам кое-что очень необычное, и удовольствие…

— Сначала о делах, Лю-мама. Я полагаю, так будет правильней. Я должен исполнить свой долг.

— Мандарин в добром здравии?

— Он чувствует себя великолепно, Лю-мама. Просто великолепно. Спасибо за ваш вопрос. Его дела «подобны счастливой звезде, влекомой в небесной выси на крыльях удачи». Для того чтобы они шли столь же успешно, я и пришел сюда. У вас непогашенный должок… По-моему, в 400 лян[8] серебра. А может, больше? Дела у вас идут очень неплохо.

— Куда уж больше. Дела идут хуже некуда, — ответила матушка Лю, сокрушенно покачав головой.

— Дела всегда идут хуже, чем хочется. «Море бед бескрайне. Человек бредет по миру, словно во сне», — произнеся поговорку, Цзинь-лао улыбнулся. — Надо радоваться, что покуда неудача обходит ваш дом стороной. Несомненно, в этом и ваша заслуга, но при этом нельзя забывать о защите, которую предоставляют ваши друзья.

— Я на всю жизнь сохраню в сердце благодарность мандарину за его отеческую заботу, — произнесла Матушка Лю. — Он всегда поддержка и опора в моих бедах и несчастьях.

— Бедах и несчастьях? О чем вы?

— Цзинь-лао, вы же ни о чем не знаете. Клиенты в последнее время так капризны! Им хочется чего-то новенького, особенного. А новых стоящих девочек — нет. Остались одни смуглянки, карлы да простолюдинки, лишенные даже малейших способностей. Возьмем, к примеру, певичку из Янчжоу или танцовщицу из Сучжоу. Я уже не говорю о девственницах. Вы представляете, во сколько обходится их доставка сюда? Сколько мне приходится платить за их обучение? Я со своих девочек пылинки сдуваю, они ведь для меня как родные доченьки. Речь идет о репутации моего дома, Цзинь-лао, нашей репутации. А за нее приходится платить. Дорого платить.

— Я уверен, дорогая Лю-мама, что вы вкладываете деньги с присущей вам осторожностью и рассудительностью, и они возвращаются к вам сторицей. Сегодня вечером я не заметил недостатка в клиентах.

— Есть и другие расходы. Вы знаете, какими жадными стали теперь «Черные палки»? А ведь девочкам приходится обслуживать их головорезов. Я не смею сказать ничего худого о мандарине, он мне как отец, но тайные общества…

— Разве ваш сын не занимает видное место в «Черных палках»? Я не горю желанием слышать об обществе, которое в иных обстоятельствах счел бы бандой разбойников. Я уверен, что вы способны все уладить.

— Но на это требуются деньги, а я всего-навсего бедная вдова. Разумеется, мне нужна защита, но я же не могу платить всем одинаково.

— Как вам известно, щедрость Лю-да-жэня безгранична. Я уверен, что если его компаньон окажется в непростом положении, мандарин не станет гневаться из-за пары лян.

— Триста лян, — быстро сказала матушка Лю.

— Триста девяносто, — возразил Цзинь-лао.

— Мне было бы проще, если бы платили все, — молвила матушка Лю. — Но вы просто не представляете, сколько людей, причем людей уважаемых, приходят в мой дом, пьют, едят, развлекаются, а потом уходят, не заплатив при этом ни гроша. Цзинь-лао, у меня слишком много должников.

— Разве не оттого вы столько платите своим покровителям? Я полагаю, «Черные палки» с легкостью могли бы помочь вам справиться с этой бедой.

— Не всегда, Цзинь-лао. Есть должники… В общем, у меня есть один должник, у которого тоже есть покровитель.

— И о ком же вы говорите?

— Разумеется, о майоре Лине. Я не зря сказала, что хочу о нем поговорить. Я отнюдь не намекаю на то, что его здесь не желают видеть. Такой гость — большая честь. Открытый, достойный человек. Лихач и красавец. Герой. Он пользуется у нас всеобщей любовью… но он не платил мне уже несколько месяцев.

— А вы его просили?

— Намекала. Но у меня приказ.

— Что за приказ?

— Ваш приказ, Цзинь-лао. Вы мне велели ни в чем ему не отказывать.

— Майор Линь должен всегда оставаться довольным. Он нам очень нужен, мандарин его ценит. Майор обучает солдат.

— Но при этом не платит здесь ни гроша.

— Скажем, триста восемьдесят лян. Теперь вам легче?

— Триста двадцать. Давайте я заплачу вам триста двадцать. Это очень много.

— Однако триста восемьдесят все-таки больше.

— Но мы совсем забыли про Фань Имэй, подругу майора Линя.

— О чем вы? Мне казалось, он ею очень доволен.

— Я вам больше скажу, он почти влюблен. В этом-то вся беда. Он настоял на том, чтобы к ней не пускали других клиентов. Он даже запрещает ей играть на цине во время обедов. Но я потратила долгие годы и много денег, чтобы ее всему научить. Она само совершенство. Клиенты только и спрашивают о ней, и мне каждый раз приходится придумывать новые отговорки. Не могу же я сказать, что она принадлежит майору Линю.

— Отчего же?

— А разве это правда? Коли мне придется расстаться с Фань Имэй, я потребую за нее целое состояние.

— И сколько же?

— Три тысячи лян. Не меньше, — она замолчала, внимательно следя за реакцией Цзинь-лао. Казначей остался бесстрастен. — Конечно же, я ни о чем не прошу, — продолжила матушка Лю. — Я готова оказать мандарину любую услугу. Но я теряю деньги. Кроме того, майор Линь настаивает на том, чтобы я всегда держала наготове один из павильонов. Он запрещает пускать в свое любовное гнездышко других клиентов. Только представьте, какой заносчивой стала Фань Имэй, подумайте, как завидуют ей другие девочки. Я теряю над ней власть. А еще майор бьет ее. Пусть бьет, раз уж ему так нравится, но побои оставляют на ее теле следы, поэтому я уже не смогу просить за девушку прежнюю цену. Да и сам майор Линь непредсказуем. Однажды он увидел здесь варвара Дэ Фалана и устроил ссору. Он не желает, чтобы иноземцы спали с китаянками. С ним сложно, Цзинь-лао. Очень сложно.

— Триста семьдесят, — изрек казначей.

— Может, триста пятьдесят? Это большая часть моих доходов за последний месяц.

Они поторговались еще чуть-чуть и наконец сошлись на трехстах шестидесяти лянах. Матушка Лю склонилась над кроватью и вытащила из-под нее сундук, запертый на висячий замок. Сундучок оказался тяжелым, и Цзинь-лао кинулся ей помогать. Тяжело дыша от усталости, она отперла сундук и подняла крышку. Тщательно отсчитав семь серебряных слитков в виде туфелек, она положила их на платок, предлагая Цзинь-лао пересчитать, добавив к ним еще десять лян монетами, которые она извлекла из расшитого шелкового кошеля. После этого матушка Лю закрыла сундук и навесила замок. В тот момент, когда она повернулась к казначею спиной, Цзинь-лао тихо стащил одну «туфельку» из кучки, сунул ее в карман, после чего завернул оставшееся серебро в платок и завязал его узлом. Он и так уже сказал мандарину, что сборы за этот месяц составят три сотни лян, поэтому не видел ничего предосудительного в том, что бы взять лишние пятьдесят себе «на чай». Он помог матушке Лю запихнуть сундук обратно под кровать.

— Когда вы оставите эту комнату, мои деньги наконец будут в безопасности, — сказала матушка Лю, отдышавшись. — Вам предстоит отправиться в обратный путь. У вас достаточно охранников? Мне бы не хотелось, чтобы вас ограбили.

— Не зря говорят, что вы остры на язык, — Цзинь-лао хрипло рассмеялся. — Мне нравится иметь с вами дело. Прежде чем предаться наслаждениям, я хочу задать вам один вопрос. Майор Линь и вправду доставляет вам много хлопот?

— Я вам уже говорила: оказывать услуги мандарину — одно удовольствие и само по себе уже награда.

— Дайте мне знать, если майор будет вас слишком донимать. Линь полезен мандарину, он фаворит, но и у майора есть враги. К тому же незаменимых людей нет. Я уверен, вы меня понимаете.

Матушка Лю медленно кивнула.

— Жаль, что я не видел ссору иноземца и майора, — продолжил Цзинь-лао. — До драки дело дошло?

— Ах, нет, что вы, и близко не было. Дэ Фалан просто шумный пьяный дурак. Он платит двойную цену за удовольствия, и ему даже в голову не приходит, что мы берем с него лишнее. Шэнь Пин самая неумелая и некрасивая из наших девочек, но он считает ее богиней. Она единственная согласна обслуживать это волосатое животное.

Они оба улыбнулись. Как-то раз матушка Лю подвела Цзинь-лао к глазку, и казначей увидел, как Дэламер занимается любовью. Когда казначей вспомнил представшую перед ним картину, его лицо исказила гримаса отвращения: здоровяк лежал на спине, а губы хрупкой девушки, устроившейся в его ногах, умело скользили вверх-вниз по гигантскому органу варвара. Краснорожий иноземец был похож на обезьяну — его руки, ноги, грудь и плечи покрывали завитушки черных волос. Цзинь-лао невольно содрогнулся. Что, наверное, за мерзость касаться такого тела. Казначей даже не мог представить, какой запах исходил от Дэламера. Зрелище, что увидел Цзинь-лао, никак нельзя было назвать возбуждающим.

— Вы только представьте, — продолжила матушка Лю. — Он в нее влюбился. Сегодня вечером он хочет со мной встретиться, чтобы выкупить Шэнь Пин.

— Как трогательно. Вы ее продадите?

— Разумеется, нет. Подумайте, что станет с «Дворцом райских наслаждений», если клиенты начнут влюбляться в моих девочек. Кстати, о варварах. Скажите, Цзинь-лао, вас не привлекает возможность заняться любовью с одним из них?

На мгновение на лице Цзинь-лао, доселе остававшимся бесстрастным, показалось озадаченное выражение:

— Я искренне надеюсь, что вы шутите, — наконец произнес он. — Вы о Дэ Фалане?

— Ну конечно же нет, — Матушка Лю, отхлебнув чая, улыбнулась казначею поверх чашки. — Я говорю о варваре куда более привлекательном и красивом.

— Красивый варвар? Интересная мысль. Такие разве в Шишане есть?

— Пойдемте, я вам его покажу, — сказала она.

Несмотря на то, что им предстояло пройти всего лишь несколько шагов дальше по коридору, матушка Лю тщательно заперла свои покои. Остановившись у одной из дверей, Матушка Лю подняла задвижку и кивнула на глазок:

— Поглядите, — рассмеялась она. — Думаю, вам понравится.

Цзинь-лао с интересом приник к глазку, и Матушка Лю улыбнулась, увидев, как расширились от изумления глаза казначея. Старик медленно облизнул тонкие губы кончиком языка.

— Да, — выдохнул казначей. — Да.

Перед Цзинь-лао предстала одна из парных. В углу тлели угли, рядом с которыми находились бадьи с водой и черпак. По комнате плыли клубы густого пара, однако он не помешал Цзинь-лао разглядеть две фигуры, сидевшие в огромной деревянной кадке, стоявшей посередине комнаты. Один был Жэнь Жэнь, сын Матушки Лю. Второй — мальчик-подросток. Несмотря на то, что русые волосы юноши были завязаны по китайскому обычаю, Цзинь-лао ясно увидел, что мальчик — иноземец. Оба спали, разморенные теплом, голова мальчика покоилась на груди Жэнь Жэня, а рука сына Матушки Лю лежала на худеньком плечике юноши. Кожа мальчика казалось молочно-белой. Когда его грудь медленно вздымалась, под кожей проступали ребра.

— Можно он встанет? — прошептал Цзинь-лао.

Матушка Лю легонько постучала по двери. Юноша не услышал стука, но глаза Жэнь Жэня тут же открылись. Повернувшись к глазку, он медленно кивнул и, тихо убрав руку с плеча мальчика, осторожно разбудил его. Цзинь-лао обратил внимание на озадаченное выражение зеленых глаз, выделявшихся на худом, обеспокоенном лице. Жэнь Жэнь улыбнулся и потрепал мальчика по щеке. Мальчик улыбнулся в ответ. Жэнь Жэнь поднялся и потянул за собой юношу. Они оба были голыми.

— Твой сын тоже очень красив, — пробормотал Цзинь-лао, не отрывая глаз от смотрового отверстия.

— Я уверена, что он почтет за честь если вы пожелаете…

— Нет, Лю-мама, лучше уж мальчик-иноземец. Вы были правы, он очень привлекателен.

Цзинь-лао видел, что юноша, поднявшись из горячей ванны, дрожит от холода. Жэнь Жэнь, наклонившись, взял кусок мыла. Вылив на голову мальчика ковш воды, он стал водить мылом по его груди и животу, то и дело поглядывая на глазок и скалясь. Мальчик неуверенно улыбался, послушно раздвигая ноги и позволяя намылить себе бедра. Жэнь Жэнь нежно повернул мальчика спиной к глазку, так, чтобы Цзинь-лао смог рассмотреть его спину, ляжки и узкие ягодицы, после чего снова развернул его лицом к смотровому отверстию, продолжая между тем намыливать юношу. Цзинь-лао с восторгом увидел у юноши легкую эрекцию.

Матушка Лю с резким хлопком закрыла задвижку. Цзинь-лао вздохнул.

— Вам надо беречь свои силы, — сказала она. — Однако, надеюсь, вы довольны увиденным.

— Не только доволен, Лю-мама, но и заинтригован. Только вы знаете, как порадовать старика.

— Я приготовила вам комнату. Жэнь Жэнь скоро приведет туда мальчика. Пока мой сын готовит юношу, вы можете отдохнуть или же попить со мной чаю. А может, вы хотите, чтобы я поднесла вам трубочку опиума?

— В моем положении я бы предпочел чай. Я сгораю от любопытства. Где вы нашли этого мальчика?

Матушка Лю отвела казначея обратно к себе в комнату и налила чая:

— Мне не следовало бы вам ничего говорить, — сказала она, — но я знаю, что могу рассчитывать на ваше благоразумие. Он сын сумасшедшего миссионера.

— Я мог бы и сам догадаться, — вздохнул Цзинь-лао. — Ну конечно же, конечно, мальчик пропал несколько недель назад. А потом его искал старый доктор-крысоед. Так вот где он все это время скрывался. Надеюсь, вы его не похищали. Я бы этого не одобрил.

— Как вы могли такое подумать? После того как мальчик сбежал, его нашел Жэнь Жэнь. Один из уличных приятелей юноши привел его сюда в поисках защиты. Вы знаете, какой из Жэнь Жэня защитник. Как вы уже видели, мальчик ему очень признателен.

— Воистину так. Но разве вы не беспокоитесь о последствиях? Юноша как-никак сын иноземца. Вы знаете, что старый доктор спрашивал о мальчике самого мандарина? Доктор рассказал, что люди видели, как мальчик шел к Черным холмам.

— Сказку о Черных холмах придумал Жэнь Жэнь. Правда, умно? Слуга доктора Чжан Эрхао состоит в «Черных палках», так что ему не составило труда убедить своего хозяина в правдивости этой истории. Один лишь только доктор поднимает из-за мальчика шум. Семья юноши, кажется, была только рада от него избавиться. Мне неприятна сама мысль о том, что после всех усилий мальчик и вправду сгинет, но уж коли возникнет такая необходимость, разве не было бы удобно все свалить на Железного Вана?

— Вы и ваш сын весьма практичны. — Цзинь-лао отхлебнул чай. — Вы совершенно правы. Пройдет немного времени, и о мальчике все забудут. Особенно если ему у вас будет нравиться. Он готов ублажать других или же просто влюблен в вашего сына?

— Сегодня узнаем. Вы станете первым платным клиентом, Цзинь-лао, и я уверена, что вы сможете заставить мальчика быть поласковей.

— Платным клиентом?

— Я оговорилась. Однако разве вы не согласитесь, что забава стоит хотя бы десяти лян?

— Я бы согласился, имей я эти десять лян. Вы знаете, как платят нам в ямэне…

— Цзинь-лао, я же шучу! Мы ведь одна семья, как я могу брать с вас деньги? Не беспокойтесь о мальчике. Я уверена, Жэнь Жэнь хорошо его подготовил, он свое дело знает. Да и с чего нам ждать беды? У нас всегда есть Железный Ван.

— Смерть мальчика меня опечалит, — произнес Цзинь-лао. — Он очень красив. Совсем не похож на варвара. Такая редкость. «Рабыни Юэ, чья кожа блестит, светлоокие юноши Си…». О них еще славно сказал Ли Хэ[9]. Вы помните? «Зеленоглазый отрок с запада с чудными кудрями, в башне высокой, в тиши ночной…» Вы так щедры к бедному старику, Лю-мама.

— Я буду прикладывать все усилия, чтобы порадовать вас. Если бы только в один прекрасный день я смогла бы оказать схожую услугу мандарину! Это была бы честь для всего моего дома.

— У мандарина и так немало прекрасных наложниц. К тому же, насколько мне известно, он не интересуется мальчиками. Даже иноземными.

— А иноземными девочками?

— И где же вы, Лю-мама, собираетесь достать иноземную девушку?

— Я ведь нашла иноземного юношу.

— Сначала найдите девушку, а потом уже поговорим.

— Это сможет заинтриговать мандарина?

— Более чем уверен. Только вы ее не найдете. По крайней мере в Шишане.

— Можно поискать и в Шанхае.

— Сначала найдите, а там уже посмотрим.

В гостиную, ссутулясь, вошел Жэнь Жэнь и присел на постель.

— Все готово, — сказал он и впился зубами в яблоко, которое взял со стола.

Мать с сыном проводили казначея к спальне, соседствовавшей с парной. Матушка Лю ждала у смотрового отверстия. Жэнь Жэнь обещал, что юноша не доставит Цзинь-лао никаких хлопот, но все же она хотела убедиться в этом лично. Жэнь Жэнь переминался с ноги на ногу от нетерпения.

— Мама, тебе не о чем волноваться, — произнес он. — Мне даже бить его не пришлось. Он меня любит и все ради меня сделает. К тому же на всякий случай я накачал его опиумом. Все будет просто прекрасно.

— Погоди, — оборвала она сына. — Цзинь-лао для нас очень важен.

— Цзинь-лао мерзкий старый членосос, — отозвался Жэнь Жэнь. — Зачем нам мандарин? Мы под защитой общества.

— А как ты думаешь, кто управляет этим обществом? — зашипела Матушка Лю. — Ты занимаешь слишком низкое положение в «Черных палках», чтобы знать такие вещи.

— Я тебе не верю. Та мадэ! — отозвался он, но не ушел, а остался стоять рядом возле матери, которая, отодвинув щеколду, приникла к глазку.

Хирам в одиночестве лежал у самого края постели. Цзинь-лао уже снял халат и сидел в белом исподнем, внимательно разглядывая мальчика. Наконец он встал со стула и сел на кровать возле Хирама. Казначей потянулся к плечам мальчика длинными руками; пальцы, проникнув под легкий зеленый халат, принялись ласкать кожу юноши. Лицо Хирама расплылось в легкой улыбке. Цзинь-лао закрыл глаза, и его пальцы скользнули ниже, устремившись к бедрам мальчика. Хирам, замотав головой из стороны в сторону, тихо захныкал по-английски: «Нет. Нет. Не надо. Не хочу» и вяло попытался отпихнуть Цзинь-лао. Потом он попытался толкнуть старика сильнее, и тогда казначей закатил юноше две затрещины. Мальчик застонал, его плечи поникли. На лице Хирама вновь появилась блуждающая улыбка, и Цзинь-лао продолжил шарить руками по его телу.

— Все будет хорошо, — удовлетворенно пробормотала Матушка Лю и захлопнула смотровое отверстие.

— Я же говорил, — с мрачным видом пробурчал Жэнь Жэнь. — Когда я тебя подводил? Чего ты еще сегодня от меня хочешь?

— Нам надо встретиться с варваром Дэ Фаланом и поговорить с ним о Шэнь Пин. Он хочет ее выкупить.

— Скажи ему, чтобы катился ко всем чертям, — произнес Жэнь Жэнь, в глазах которого сверкнула злоба. — А я уж выбью дурь из этой потаскухи.

— Ты не посмеешь, — качнула головой матушка Лю. — Она приносит нам кучу денег. Она единственная согласна спать с варваром.

— К черту деньги. Если я прикажу, любая из этих паскуд будет рада ублажить даже осла.

— Успокойся. Чего горячишься? Я хочу, чтобы ты присутствовал во время беседы только на тот случай, если варвар начнет буянить. А так веди себя получше. Нам ни к чему терять хорошего клиента. Я уверена, что он не станет скандалить.

— А мне плевать. Многим не нравится, что к нам ходит заморский варвар. Ты что, не слышала, что в стране творится? Ты знаешь, что «Кулаки справедливости и мира» сделали в Фусине? Придет день, и мы навсегда избавимся от этих варваров.

— Вот когда избавимся, тогда и поговорим, — отозвалась Матушка Лю. — А пока Дэ Фалан — наш клиент, и я не хочу его отпугивать.

Френк Дэламер вместе с Шэнь Пин терпеливо ждали в трапезной Матушки Лю. Купцы, пригласившие Дэламера на ужин, уже ушли. Френк и Шэнь Пин чинно сидели на диване, словно они находились в зале ожидания железнодорожной станции. Когда в трапезную вошли Матушка Лю с сыном, Френк вскочил на ноги, то и дело разводя руками и качая головой. Он с ужасом ждал этого разговора.

— Уважаемая госпожа Лю, — воскликнул он. — Я так рад! Так рад!

Матушка Лю элегантно присела на один из стульев:

— Дэ Фалан-сяньшэн, — сладко улыбнулась она. — Каждое ваше появление в моем доме для всех нас большая честь. Чем я могу вам помочь? Надеюсь, вы всем довольны? Быть может, мои девочки донимают вас пустой болтовней? — ласково улыбнувшись, она кивнула на Шэнь Пин, невысокую круглолицую девушку, с ужасом взиравшую на Жэнь Жэня.

— Нет, госпожа Лю, конечно же, нет. Все просто превосходно, лучше и быть не может.

— Тогда чем же я могу вам помочь? Прошу вас, садитесь.

— Ну… Понимаете… Я хотел бы поговорить о Шэнь Пин, — он положил пухлую ладонь на руку девушки. Шэнь Пин замерла.

— Шэнь Пин вас чем-то расстроила? Вы желаете проводить время с другой девушкой?

— Нет, нет, как раз напротив. Она настоящее чудо, персик. Мне она очень нравится.

— Я очень этому рада.

— Ну… вы знаете, мне кажется, я ей тоже очень нравлюсь.

— Вы нам всем нравитесь, Дэ Фалан-сяньшэн.

Френк заерзал.

— Быть может, Дэ Фалан-сяньшэн, будет лучше, если мы попросим Шэнь Пин ненадолго оставить нас? Вы ведь хотите поговорить о ней?

— Знаете, это славная мысль. Шэнь Пин, ты не возражаешь?

Прислонившийся к дверному косяку Жэнь Жэнь резко дернул подбородком, давая девушке знак, и она вылетела прочь, стараясь не смотреть на сына Матушки Лю. Френк сцепил руки замком, глубоко вздохнул и, словно приняв некое решение, посмотрел матушке Лю в глаза.

— Видите ли, в чем дело… Я желаю ее выкупить. Хочу, чтобы она жила со мной.

— Кажется, я вас не понимаю. Шэнь Пин здесь работает.

— Я знаю. Но я слышал, что, если договориться о цене — разумеется, речь идет о высокой цене, — девушек легкого поведения можно выкупить. Я буду рад заплатить.

— Ясно, — произнесла матушка Лю. — Ваши слова — отличный комплимент Шэнь Пин. Надо полагать, вы ею очень довольны.

— Она милая девушка. Я про себя все знаю — смотреть особо не на что, обычный старик. Заморский дьявол, угадал? Но мне она очень нравится и, думаю, я смог бы о ней заботиться и…

— Мне очень жаль.

— Жаль? Почему?

— Видите ли, Дэ Фалан-сяньшэн, у Шэнь Пин здесь много обязанностей. Если она нас оставит, многие клиенты, Дэ Фалан-сяньшэн, будут крайне огорчены.

— Вы сказали «многие клиенты»? — красное лицо Френка стало пурпурным.

— Ну конечно же. Шэнь Пин одна из моих самых талантливых девочек. Она пользуется большой популярностью. Я полагаю, вы сами знаете, сколь она сведуща в искусстве любовных утех. Было бы невежливо рассказывать вам, сколько ей пришлось всему учиться. Она настоящая мастерица и пользуется большим спросом. Она работает каждый день.

— Каждый день?

— Конечно. Утром, днем и вечером. Иногда — с вами, иногда с другими. О ней всегда кто-нибудь спрашивает. Мы ею очень гордимся и нередко беспокоимся за ее здоровье — бедняжка очень устает. Правда, Жэнь Жэнь?

Жэнь Жэнь что-то буркнул себе под нос.

— Так что сами понимаете, Дэ Фалан-сяньшэн, в сколь затруднительное положение вы меня ставите. Я не о деньгах. Я должна думать о других клиентах. Если она уйдет и будет жить с вами, она будет обязана приходить сюда утром и днем, чтобы выполнять свои обязанности. Не думаю, что такой вариант вас устроит.

— Я об этом как-то не думал, — Френк прочистил горло. — Я полагал, она только моя. Думал, вы понимаете…

— Увы, Дэ Фалан-сяньшэн, об этом не может идти и речи. Девочки обслуживают всех клиентов, которые сюда приходят.

— Черт, я всегда вам щедро платил. Я думал, что Шэнь Пин…

— Проводит время только с вами? Отнюдь. Вы ей очень нравитесь, но ни одна из моих девочек никому не принадлежит.

— А как насчет Фань Имэй и майора Линя? Она вроде бы проводит время только с ним?

— Фань Имэй? Дэ Фалан-сяньшэн, вам нравится Фань Имэй? Я обязательно подумаю, что тут можно сделать.

— Мне не нравится Фань Имэй. Я… Я всего-навсего хотел забрать отсюда Шэнь Пин, потому что думал… Она сказала, что у нее нет других… ну, или их мало… Я… я знаю, что это за место. Я не вчера родился. Но она… она сказала, что я… особенный. Что я добрый… — голос Френка становился все тише и тише.

— Здешние девушки скажут все что угодно, лишь бы мужчина был счастлив, — Матушка Лю холодно рассмеялась. — Это же их работа. Любовь и ложь неразрывно связаны. У Шэнь Пин много любовников, она очень опытна. Она наша гордость. Она очень добросовестна. Она часто мне рассказывает, что вам нравится: «Игра на флейте во время питья из нефритового фонтана», «Лягушка, плывущая из пруда в пруд», «Дикие утки, летящие задом наперед», «Чудесная охота в гроте киновари», «Слипшиеся цикады», «Выгибающиеся драконы», «Сплетающиеся черви»… Мне продолжать, Дэ Фалан-сяньшэн? Вы требовательный, полный сил мужчина. Поэтому прежде чем опробовать эти позы с вами, я требовала, чтобы она сперва освоила их с другими клиентами, так что…

— Она вам все рассказывала? — чуть слышно прошептал Френк.

— Конечно. Мы провели немало времени, обсуждая, как наилучшим образом ублажить вас, Дэ Фалан-сяньшэн. Вы наш самый ценный клиент. Мы вместе придумали эту затею с выкупом. Я предложила ей подшутить над вами. Прошу вас, не сердитесь. Уверяю, она действовала из лучших побуждений. Она всего-навсего хотела доставить вам удовольствие.

— А я ей поверил. Боже, ну и дурак же я!

Матушка Лю великолепно чувствовала моменты, когда лучше было промолчать. Жэнь Жэнь зевнул и сплюнул на пол. Френк сидел на диване с несчастным видом. Наконец он кашлянул и выдавил из себя вялую улыбку.

— Что ж, госпожа Лю, кажется, я выставил себя полнейшим ослом. Думаю, мне лучше уйти.

— Хотите, чтобы Шэнь Пин ждала вас в покоях?

— Нет, что-то я за вечер притомился. Спасибо. Если не возражаете, я… я домой пойду. У меня там званый ужин. До свидания.

— Дэ Фалан-сяньшэн, мы всегда рады вас видеть, — поднимаясь со стула, произнесла Матушка Лю. — Надеюсь, что мы вскоре снова увидимся. Слуга вас проводит.

Матушка Лю проследила внимательным взглядом за Френком, который, сняв с крюка шляпу, понурившись, вышел за дверь. Как только он скрылся из виду, Жэнь Жэнь плюхнулся на стул:

— Отличный спектакль, мама! Думаю, больше он здесь не появится.

— Появится, — ответила она. — Такие всегда возвращаются, — она приложила ладонь ко лбу. — Голова болит. Тяжелый выдался день. Возможно, он больше не захочет видеть Шэнь Пин. На всякий случай приготовь для волосатой обезьяны другую девушку.

— Фань Имэй?

— Ты прекрасно знаешь, что Фань Имэй принадлежит майору Линю. Попробуй Чэнь Мэйна, она все равно ни на что больше не годится, — она зевнула. — Жэнь Жэнь?

— Да, мама.

— Я передумала. Припрячь Шэнь Пин, да получше. Кстати, теперь можешь с ней не церемониться. Пусть эта сучка помучается.

— С удовольствием, мама, — сказал Жэнь Жэнь. Он зевнул, потянулся, и, напевая арию из пекинской оперы, исчез за дверью. Звуки его сиплого голоса медленно стихли. Оставшись в одиночестве, Матушка Лю взяла со стола зубочистку и с отсутствующим видом принялась ковыряться в зубах.

Распростершись на кровати, майор Линь дремал, раскидав измятые одеяла. Фань Имэй не спалось. Она лежала на спине, вслушиваясь в тихое похрапывание майора. Шелковые занавески трепетали от завывавшего в ивах холодного ветра. Фань Имэй взглянула на отражение в зеркале, закрепленном на потолке. Майора Линя скрывала тень, а Фань Имэй освещал заливавший комнату лунный свет, придавая ее нагому телу цвет слоновой кости. Жутковатое отражение, нависавшее над Фань Имэй, казалось нереальным, словно над ней парило привидение. Белизну лица девушки подчеркивали разметанные на подушке длинные черные волосы, прикрывавшие плечи. Фань Имэй лениво разглядывала отражающиеся в зеркале контуры ее тела, которым так сильно восхищались клиенты: живот и груди, на которые ниспадала тень, черный треугольник волос, белые бедра, стройные ноги и маленькие ступни, перебинтованные шелковой тканью. В свете луны кожа казалась мертвенно бледной. «Наверное, так я буду выглядеть, когда умру», — подумала Фань Имэй. Кусок безжизненной плоти. Свиная туша на рынке. Она увидела, как девушка, отражавшаяся в зеркале, грустно улыбнулась. Фань Имэй знала, что тоже улыбается. Что за горькая насмешка! Быть может, девушка в зеркале и есть настоящая Фань Имэй, а та, что лежит в постели, — лишь морок, обученный доставлять мужчинам наслаждение. Разве можно жить, если душа и сердце умерли? Фань Имэй часто посещала мысль, что жизнь закончилась, когда отца предали земле, а ее привели сюда. Неужели это жуткое создание в зеркале призвано напоминать ей о действительности? На ум пришли строчки стихотворения Ли Бо[10] о Чжуан-Цзы: «Снилось ли Чжуан Чжоу, что он бабочка, или же бабочке снилось, что она Чжуан Чжоу?» Быть может, мертвой девушке, что отражалась в зеркале, снилось, что она проститутка, вынужденная влачить свои дни во «Дворце райских наслаждений»? Луна скрылась за облаком, и отражение померкло. Морок в постели тяжело вздохнул и задрожал. Было холодно.

Встав с постели, она накинула шелковый халат и воззрилась на спящего майора Линя. «Красивый, — подумала она, — но даже во сне строго хмурит брови и презрительно кривит рот. Он выглядит таким жестоким». Несомненно, подобное выражение лица помогало майору взбираться по карьерной лестнице, но оно совсем не соответствовало его характеру, характеру человека, которого Фань Имэй часто про себя называла «мальчиком». Она его жалела. Он был таким гордым. Наверное, лишь она одна знала о слабости и неуверенности, скрывавшейся под маской напускной суровости. Осторожно, так, чтобы не разбудить Линя, Фань Имэй накрыла его одеялом. Майор зашевелился и что-то пробормотал во сне. Через несколько мгновений он снова захрапел. В последнее время он много пил. Она не возражала. Когда майор напивался, он часто был груб, зато быстро насыщался ею, после чего немедленно засыпал. Гораздо хуже были ночи, когда он старался продемонстрировать ей свою мощь. В таких случаях проходили долгие часы, прежде чем он достигал «туч и дождя». Иногда у него ничего не получалось, и тогда ей приходилось пороть его ивовыми розгами, пока к нему не возвращались силы. Она не понимала, зачем Матушка Лю распространяла слухи о том, что майор ее бьет. Девушки хихикали за спиной Фань Имэй, зная, что она слышит их смех. На самом деле это Фань Имэй порола майора. Она думала, что боль и унижение заставляют замолчать голос совести, звучавший в душе майора и напоминавший ему о неких неведомых проступках. Фань Имэй было все равно. С другими клиентами приходилось проделывать вещи куда более отвратительные, не говоря уж о Жэнь Жэне. Майором Линем, несмотря на его вспыльчивый нрав, было легко управлять.

Фань Имэй считала, что, когда она заполучила в покровители майора Линя, ей несказанно повезло. Можно было на время забыть о боли и унижениях. Впрочем, никаких иллюзий она не испытывала. Она знала, что, несмотря на всю страсть майора, настанет день, когда она ему надоест, и тогда на ней отыграются другие девушки и Матушка Лю. Наверняка ее будет терзать Жэнь Жэнь. Ей доводилось слышать вопли, доносившиеся из хижины, расположенной в углу самого дальнего двора, где он запирался с девушками, приговоренными к наказанию. Она с ужасам думала о пытках, которых ей было не миновать, и при этих мыслях кровь стыла в жилах. Впрочем, она давно привыкла к непрерывной череде неудач, и в глубине души ей было все равно.

Иногда она давала слабину. Порой, как нынешней ночью, она лежала в постели, разглядывая свое мертвенное отражение в зеркале, и мечтала о смерти. Однажды, после отвратительного скандала, когда майор Линь, надавав ей пощечин, плакал от жалости к себе и обвинял ее в изменах (Фань Имэй не знала, зачем Матушка Лю кормила майора этими сказками), она подождала, пока Линь уснет, и, уверенная в том, что он на следующий же день уйдет от нее, решила свести счеты с жизнью. Она понимала, что не вынесет пыток Жэнь Жэня. Она забралась на стул и перекинула пояс через балку у потолка, собираясь повеситься. Так и не успев свить петлю, она оступилась и растянулась на полу. Майор Линь проснулся и сонным голосом позвал ее к себе. В этот раз он был ласков, шептал на ушко всякие нежности, а она лежала под ним, содрогаясь от беззвучного плача, — в пустоте души пробудилась маленькая девочка, которой она некогда была.

В последнее время она часто ловила себя на том, что думает об отце, особенно когда остается в павильоне одна. Долгие годы она пыталась вычеркнуть из памяти прошлую жизнь. Майор Линь запрещал пускать к ней других клиентов, что не мешало Матушке Лю придумывать Фань Имэй разные унизительные поручения. Когда майор отсутствовал, большую часть дня девушка таскала из туалетов к выгребной яме ведра с нечистотами, мела дворы или же мыла посуду на кухне, однако у нее все же оставалось свободное время. В такие минуты она играла на цзине в тенистом павильоне или же смотрела из окна на ивы, предаваясь грустным воспоминаниям. Она ясно помнила, как солнечными днями отец учил ее играть на цзине и разражался добрым смехом, когда она делала ошибку, или же, когда она играла правильно, с гордостью аккомпанировал ей на флейте. Когда Фань Имэй стала постарше, она играла у него в кабинете, а он, стоя у стола с кистью в руках, рисовал удивительных птиц и цветы. Он всегда относился к ней как к сыну, которого у него никогда не было. Мать она почти не помнила, но отец после ее смерти больше не женился и не брал наложниц. Он научил Фань Имэй грамоте, когда ей было шесть, любил громко читать ей отрывки из классики или же, придерживая ее руку, помогал осваивать непростое искусство каллиграфии. Она знала, что он беден и живет на скупые подачки братьев-купцов, но не представляла, до какой степени ее дядья презирают доброго ученого-книжника, провалившегося на государственных экзаменах и не испытывавшего ни малейшего интереса к торговле. У Фань Имэй было счастливое детство. Отец всегда что-нибудь напевал. По утрам он очень часто водил ее в парк возле храма пускать воздушных змеев. Она помнила, как он бегал по усыпанным цветами дорожкам, а сзади по земле громыхал здоровенный воздушный змей в виде дракона. Она помнила, как он сидел у ее кровати и читал на ночь сказки. Она помнила веселые искорки в его глазах.

Живя в своем маленьком мирке, они даже не заметили, как в Шишань пришла чума. Отец не обратил внимания на лихорадку и нарывы на подмышках, а потом в один день он слег в горячечном бреду и более не узнавал Фань Имэй. Она слышала о приехавшем в город иноземном докторе, который, как поговаривали, поднимал с постелей даже неизлечимых. Ей рассказали, что он принимает плату только крысами, и она все утро в отчаянии охотилась за грызунами, рыскавшими под полом. В итоге она отправилась на помойку и там нашла огромную дохлую черную крысу, с ног до головы облепленную мухами. Преодолев страх и отвращение, она завернула ее в платок и побежала на поиски доктора. Отыскать его удалось только к вечеру. Так она впервые увидела заморского дьявола. Маленький, с бакенбардами, он был похож на мудрую мышь. У него была добрая улыбка, а усталые глаза лучились нежностью. Она развернула платок, показав свой подарок, и доктор рассмеялся. Она взяла его за руку и повела домой к отцу. Отец стонал в постели, его заливал пот. Доктор осторожно протер его тело тряпочкой, смоченной в горячей воде. Некоторое время спустя пришла странная иноземка, одетая в черное платье с белым капюшоном. Ее жизнерадостное лицо было похоже на румяное яблоко, а глаза — усталые, как у доктора. Потом доктор ушел, а женщина просидела у постели больного всю ночь. Каждый час она омывала тело отца и время от времени становилась на колени, складывая перед лицом ладони. Фань Имэй решила, что так она обращалась за помощью к иноземным духам. Когда на рассвете вернулся доктор, отец лежал недвижим. Доктор быстро осмотрел его, затем повернулся к ней с печальным видом и обнял ее. Она всхлипывала на его плече. «Я же принесла тебе крысу, — кричала она. — Я же принесла тебе крысу!». А доктор все гладил ее по голове и повторял: «Знаю. Знаю». Она заглянула ему в глаза и увидела в них боль и печаль.

Доктор попросил соседей сходить за ее дядей. Потом он терпеливо объяснил ей, что должен уйти: в городе было очень много больных, но женщина по имени Катерина останется с ней до прихода дяди. Фань Имэй едва помнила события двух следующих дней. Она помнила белые одежды, которые были на ней и дядьях, когда они шли за похоронными дрогами к городским воротам. В то ужасное время умерших предавали земле в братских могилах. Она помнила плач, запах дыма и вонь извести. Прямо с похорон ее отвели во «Дворец райских наслаждений». Матушка Лю была к ней добра и угощала сластями, а дядя торговался, набивая цену. Ночью к ней пришел Жэнь Жэнь. Через четыре дня ей должно было исполниться шестнадцать лет.

Фань Имэй глубоко вздохнула и, облокотившись о подоконник, уставилась на ивы. За спиной храпел майор Линь. Сад был залит белым лунным светом. Фань Имэй очень захотелось поиграть на цзине, но она боялась разбудить майора. Тогда она стала проигрывать мелодию в уме. Она давно разучила популярные мотивчики, которые обычно играла клиентам. Майор Линь предпочитал песни о войнах и битвах. Когда же Фань Имэй оставалась наедине, она играла грустные мелодии, на которые в далеком прошлом сочиняла стихи поэтесса Ли Цинчжао[11], чья жизнь была столь же несчастна, сколь и ее.

Она увидела, как через сад прошли два человека. Матушка Лю семенила рядом с высоким незнакомцем, с ног до головы закутанным в плащ. Какой-то важный клиент, явившийся насладиться любовными утехами с одной из несчастных. Фань Имэй знала, что другие девушки ее не жалуют. Большинство завидовали ей. Но только не Шэнь Пин. Простодушная болтушка Шэнь Пин, которая любила варвара, варвара, который души в ней не чаял и был к ней так добр. Фань Имэй знала, что сегодня вечером варвар будет просить отпустить Шэнь Пин, и всей душой надеялась, что они с Матушкой Лю сойдутся в цене. Случалось, что девушек выкупали. Сегодня днем Шэнь Пин прибежала к ней, сияя от счастья. Фань Имэй поздравила ее. С одной стороны, ее снедала мысль, что придется расстаться с подругой, но, с другой стороны, она радовалась везению Шэнь Пин. Они всплакнули — одна от счастья, другая от радости за подругу и от печали о скорой разлуке. Потом Шэнь Пин убежала, испугавшись, что их могут увидеть.

Луна ненадолго скрылась в облаках. Фань Имэй зевнула. Она устала. Устала.

Она услышала всхлипы и увидела, как во двор вылетел Жэнь Жэнь, волоча за волосы Шэнь Пин, плачущую от боли и страха. Фань Имэй окоченела. В такое время Жэнь Жэнь мог направляться лишь в одно место. Скоро «Дворец небесных наслаждений» огласят крики боли, но гости их не услышат — тайная хижина была слишком далеко.

Фань Имэй, оцепенев, молча стояла у окна, залитая серебристым лунным светом. Надо упрятать чувства глубоко-глубоко. Через час она повернулась, медленно подошла к постели и тихо улеглась рядом с майором Линем. Луна вновь вынырнула из-за туч, и в ее свете Фань Имэй устремила невидящий взгляд к своему мертвенно-бледному отражению в зеркале.

Большую часть ночи Френк Дэламер провел наедине с бутылкой виски. Проснувшись, он обнаружил, что сидит в кресле, в окно светит солнце, а его служанка Ма-аи прибирает комнаты. Френка мучило похмелье. Неудивительно. Язык распух, рот и горло пересохли, а голова болела, словно в темя вогнали тупую иглу. Для того чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, Френку потребовалось несколько минут. Сощурившись, он посмотрел на часы, стоявшие на подоконнике, и застонал. Он опоздал на встречу, которую назначил господину Дину, красильщику тканей из Цицихаэра. В то утро он меньше всего желал видеть Дина, не говоря уже о том, чтобы рассказывать ему о производстве мыла, однако Френк трепетно относился к своим обязанностям. Друг и партнер Дэламера Лу Цзиньцай, занимавшийся производством и торговлей щелочью, был уверен, что Дин может очень помочь в расширении рынка в Манчжурии, поэтому встречи с Дином было не избежать.

Ради спасения престижа и доходов компании «Бэббит и Бреннер», Френк решил на время забыть о девушке, разбившей его сердце, и, окинув тяжелым взором грязные пепельницы и пустые бутылки, сгрудившиеся у его кресла, поднялся и, с трудом переставляя ноги, словно полусонный морж, направился к двери. Еле ворочая языком, он пожелал доброго утра Ма-аи, проводившей Френка осуждающим взглядом.

Френк снимал небольшой домик при гостинице с собственной прачечной и кухней, что представлялось ему, холостяку, очень удобным. Слуги уже знали его привычки, поэтому, когда Френк вышел во двор, на столике его уже ждала кружка горячего кофе, а конюх отправился за лошадью. По мере того как Френк прихлебывал горячий крепкий кофе (чтобы научить слуг готовить кофе, пришлось потратить несколько месяцев), к торговцу начало медленно возвращаться сознание. Как только в голове прояснилось, Френк со всей ясностью вспомнил унизительный разговор с Матушкой Лю, и на душе тут же заскребли кошки. Тоска никак не желала оставлять его. В мрачном расположении духа Френк взгромоздился на лошадь, проскакал по главной улице через город и выехал за ворота. Встреча должна была состояться на складе товаров неподалеку от того места, где собирались возвести железнодорожную станцию, так что господин Дин мог воочию насладиться процессом производства стиральной соды. Френку предстояла долгая поездка среди полей, но сбор горчицы, желтые осенние листья и прочие красоты деревенской жизни и природы, разворачивавшиеся вокруг него, оставляли его равнодушным. Френк был поглощен самоедством.

Он ведь и вправду убедил себя в том, что она его любит. В этом-то вся трагедия. Какой же он дурак! Обезумевший, ослепший от страсти дурак! Он же знал, что его предложение Матушке Лю — недостойно. Что за нелепость: мужчина в годах решает завести семью и берет в жены проститутку. Бывшую проститутку. В этом есть что-то жалкое. «Впрочем, не такая уж она и бывшая», — с горечью подумал Френк. Конечно, если бы все прошло гладко, оставалась бы еще куча дополнительных сложностей: как-никак на следующий месяц должна была приехать дочка. Он нашел уютный домик, который собирался купить Шэнь Пин. Вначале они бы жили отдельно, ведь Элен Франсес предстояло свыкнуться с мыслью о новой жене отца. Френк сам толком не понимал, как собирался все уладить. А теперь ничего улаживать не надо. Может, оно и к лучшему? Ну и фантазером он был! Мечтал, что Элен Франсес и Шэнь Пин станут лучшими подругами — они ведь почти ровесницы. Он представлял, как они втроем будут ездить на пикники. Господи, о чем он только думал!

Как же ей удалось так ловко пустить ему пыль в глаза? Как же он не догадался? Что он вчера сказал Матушке Лю? Он не вчера родился? Вот так смех! Да он просто младенец! Лу Цзиньцай вместе с остальными может считать его законченным идиотом. Впрочем, нет, насчет Лу Цзиньцая он, может, и погорячился. Лу по крайней мере ему сочувствовал. Настоящий друг. Какое унижение! Какое страшное унижение! Что там сказала Матушка Лю? «Любовь и ложь неразрывно связаны». Уж он-то этой лжи нахлебался по самое горло. Как же он не догадался? Ну как? Перед тем как он впервые отправился во «Дворец райских наслаждений», Лу Цзиньцай ему все рассказал. Френк помнил их разговор, словно он состоялся лишь вчера.

Они сидели в конторе у Цзинь Шаньгуя и пили чай. Круглолицый Цзинь подался вперед, и его глаза за стеклами очков весело сверкнули.

— Это заведение только для богачей, — сказал он. — Это не просто публичный дом. Он совсем не похож на бордели, которые, как мне рассказывали, есть у вас в Европе. Здесь вам придется ухаживать за девушками. Они не станут спать с вами ни в первый, ни во второй, ни даже в четвертый и пятый раз. Понимаете, это игра. Вы льстите им, они — вам. Вы дарите им подарки. Вы должны завоевать их расположение.

— Какой в этом смысл? — спросил Френк. — Это же публичный дом.

— Конечно. Но какая вам будет радость, если вы просто купите кусок мяса? Там работают необычные девушки. Настоящие волшебницы. Они умеют петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, рассказывать стихи.

— Угу. Кучу китайских стихов. Звучит захватывающе.

— Если вам не нравятся стихи, можете слушать музыку. Подумайте, Дэ Фалан. Если вы лишь желаете погрузить ваше нефритовое копье в бутон орхидеи, я могу отвести вас в одно из подходящих для этого мест, что находятся за храмом. Девушки во «Дворце» дарят вам иллюзию любви, а завоевать ее, точно так же, как и настоящую любовь, непросто. Представьте наслаждение и восторг, которые вы испытаете, когда после ухаживаний девушка решится вам отдаться и позволит отведать ее бутон. Ждать приходится долго, и поэтому, когда вы достигаете желаемого, вы будто окажетесь в раю. После этого вы становитесь парой, и на время каждого визита — она ваша. Вы с ней словно муж и жена.

— Я не собираюсь жениться, — проворчал Френк.

— Говорю вам, это игра. Если девушка наскучит, можете поговорить с Матушкой Лю, она вам даст другую, и тогда можно начинать заново весь чарующий процесс ухаживания.

— Как-то все очень сложно, — усмехнулся Френк. — Впрочем, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Пожалуй, я попробую.

Игра захватила его целиком и полностью. В первый же вечер он познакомился с Шэнь Пин. Она была ниже ростом, чем другие девушки, и не такой красивой, но Френка увлекло ее бесконечное щебетание, веселый нрав и смешливость. Они пили и болтали весь вечер. Она притворялась напуганной его огромными усами, шутила о гигантских размерах его красного носа, спрашивая, не уступает ли он размерами другим частям тела. Потом, прикрыв рот ладошкой, она сама же смеялась над своими смелыми шутками. Она очаровала Френка. Когда он отправился домой, голова шла кругом, а при одной мысли о Шэнь Пин на душе становилось тепло.

Цзинь Шаньгуй не соврал. Для того чтобы завоевать расположение Шэнь Пин, Френку пришлось посетить «Дворец райских наслаждений» целых десять раз. На это ушел месяц. Игра в ухаживания казалась не только естественной, но и интересной. Френку казалось, что он сбросил не один десяток лет и превратился в робкого влюбленного юношу. Странно, но близость, которая должна была стать логическим завершением ухаживаний, становилась для него все менее и менее важной. Френк обнаружил, что ему просто нравится проводить с Шэнь Пин время, слушать ее хрипловатый голосок и смеяться, когда она подтрунивала над ним. Он любил, когда она играла с его усами или, хихикая, ерошила волосы, росшие у него на спине. Он пытался научить ее играть на флейте английские народные мотивчики, но у Шэнь Пин получались такие трели, что они с Френком падали от смеха. Френк поймал себя на том, что рассказывает ей о своей жизни, о дочке в Англии, даже о делах. Шэнь Пин всегда его внимательно слушала. Однако гораздо чаще Френк молчал и добродушно улыбался, а она без умолку болтала о других девушках или же рассказывала о своих любимых кушаньях, о животных, что жили в деревне, в которой она выросла. «Как же умело она водила меня за нос, — с горечью думал сейчас Френк. — А я ей верил».

Как-то вечером, когда Френк пришел в трапезную, он увидел там вместо Шэнь Пин Матушку Лю, которая, игриво улыбаясь, стала называть его счастливчиком, красавчиком и сердцеедом. С растущим нетерпением он проследовал за ней вверх по лестнице на третий этаж, где прежде никогда не был. Оказавшись в длинном, богато украшенном коридоре, Матушка Лю открыла одну из дверей. Шэнь Пин была уже в постели. Ее головка торчала из-под одеяла, черные волосы разметались по подушке. Френк догадался, что на ней ничего нет. С волнением он заметил, что под глазом у девушки синяк, словно ее кто-то ударил кулаком, но Шэнь Пин успокоила его, сказав, что просто поскользнулась на лестнице. Она попыталась рассмеяться, но смех почудился Френку каким-то неестественным. Казалось, она волновалась не меньше чем он. Френк с беспокойством подумал, что, несмотря на долгие часы, проведенные вместе, ее страшила близость с иноземцем и ей была неприятна его полнота, но она протянула к нему руку и позвала в постель. Он сел на самый край и взял в руку ее ладонь. Она внимательно посмотрела на него влажными карими глазами, под одним из которых наливался синяк. У нее было печальное выражение лица, в глазах застыл немой вопрос. Он вспомнил свою первую брачную ночь. Он помнил точно такое же выражение лица своей молодой жены — смесь желания и волнения. Он не верил, что Шэнь Пин — девственница, но, несмотря на это, Френку казалось, что это его первая брачная ночь. В тот вечер он представлял себя женихом, а Шэнь Пин — невестой. Конечно же, она не была девственницей, но это не помешало обоим испытать волшебное чувство взаимного слияния двух любящих людей, с жадностью открывающих для себя новые ощущения. Теперь, после вечернего разговора с Матушкой Лю, Френку все стало ясно. Шэнь Пин можно было поздравить, она оказалась настоящей искусницей. Ей великолепно удалась роль наивной, неуверенной девушки. В тот вечер он испытывал к ней любовь и нежность, искренне полагая, что его чувства взаимны. Она позволила Френку взять инициативу в свои руки. Достигнув пика наслаждения, она тихо застонала, а потом, пока сон не сморил их обоих, лежала, крепко сжав его в объятиях, будто боясь, что он исчезнет. «Значит, она притворялась, — думал Френк. — Все это было ложью».

Матушка Лю прошлым вечером его унизила и, скорее всего, сделала это намеренно, но Френк не испытывал к женщине ничего, кроме благодарности. Когда она стала перечислять позы, в которых он предавался любовным утехам с Шэнь Пин, у него словно глаза раскрылись. Он-то, дурак, верил, что они придумывали их вместе, а их маленький, полный страсти мирок для других был тайной. Теперь он знал правду. Шэнь Пин разучивала эти позы заранее, благоразумно советуясь с хозяйкой. Однако эта новость была далеко не самым страшным ударом. Любовные утехи были для него не главным. Не это привлекало его в Шэнь Пин. Она стала его другом. Но дружба оказалась притворством, и в этом Френк видел самое страшное предательство.

Какой же он дурак! Ну и дурак! Нет, он не смел ее ни в чем винить. Более того, она все еще ему нравилась. С ее точки зрения она сделала для него все, что могла. Добросовестно, как сказала Матушка Лю. Боже, она была добросовестной! Она великолепно знала свое дело.

В последнее время они редко занимались любовью. Они сидели, взявшись за руки, и обсуждали, как заживут, когда Шэнь Пин станет свободной. Он рассказывал, как они поедут в Лондон, и она задавала ему сотни вопросов о том, где они будут жить и что станут делать. Они целовались и обнимались. Он гладил ее смешные бинтованные ножки. Вначале ее крошечные ступни казались ему странными и даже отталкивающими, но потом он к ним привык и полюбил, так же как и морщинки в уголках глаз, появлявшиеся, когда она смеялась. Она казалось такой искренней. Она всей душой хотела побыстрее оказаться на свободе, ведь ее так интересовал мир, скрывавшийся за стенами «Дворца». Оказывается, она притворялась, притворялась не менее искусно, чем ласкала губками его нефритовое копье.

«Старый дурак», — в отчаянии думал он. Ну ничего, в следующий раз будет умнее. Однако вместе с тем ему хотелось все бросить и, повернув коня, поскакать назад, во «Дворец», к ней… Френк понимал: чтобы забыть девушку, потребуется время. Быть может, ему это никогда не удастся.

Впереди показался склад компании «Бэббит и Бреннер». У ворот его ждали Лу Цзиньцай и Дин. Оба были одеты в черные шапочки, синие халаты и черные жилеты, свидетельствовавшие о принадлежности их обладателей к купеческому сословию. Дин носил темные очки, отчего его голова еще больше походила на череп. Лу Цзиньцай, выглядевший молодо, несмотря на то что ему уже было под сорок, с радостью приветствовал друга:

— Дэ Фалан-сяньшэн, вы опоздали! Думаю, вы провели во «Дворце райских наслаждений» незабываемую ночь.

Лу Цзиньцай и Дин хором рассмеялись. У них было отличное настроение, отчего на душе Френка стало особенно муторно. Он тяжело спрыгнул с лошади. Лу радостно похлопал его по спине:

— Нам с господином Дином не терпится узнать, чем закончилась ваша беседа с Матушкой Лю. Она отпустила Шэнь Пин? Господин Дин, помните, я вам говорил, какой Дэ Фалан-сяньшэн сердцеед. Теперь мы должны поздравить его — он заполучил себе самую красивую девушку Шишаня!

— Я передумал, — коротко ответил Френк. Говорить на эту тему ему сейчас хотелось меньше всего, но он не мог потерять перед друзьями лицо. Френк попытался как можно более весело рассмеяться:

— Я еще слишком молод, чтобы снова жениться. Разве не ты мне советовал погулять побольше? Да, мой друг, я чуть не сделал глупость, но вовремя решил воспользоваться твоим советом. Кто захочет расстаться с холостяцкой вольницей? — Френк снова натуженно расхохотался. — Нет уж, я еще своего не отгулял.

Дин расплылся в улыбке, а Лу вежливо рассмеялся:

— Госпожа Шэнь, должно быть, очень расстроена, — произнес он, внимательно поглядев на Френка.

— Ну что ж поделаешь, — развел руками Френк, чувствуя, как сердце вот-вот разорвется на части. — Однако нет худа без добра. В любви и на войне все средства хороши. Зачем ей старый волосатый варвар? В море полно другой рыбки.

— Вы правы, — кивнул Дин, с удовольствием слушая фривольную беседу. Он слегка заикался. — К-к-огда вы приедете в Цицихаэр, я обязательно возьму в-в-вас на рыбалку. Б-будете рыб-б-ачить, пока не поймаете ка-акую-нибудь м-монгольскую красотку.

— Вот это мне по душе, — Френку удалось придать своему голосу веселый тон. — Я всегда знал, господин Дин, что вы все понимаете с полуслова. Теперь я абсолютно уверен в том, что наше предприятие ждет успех.

— Не просто успех. Оно принесет нам целое состояние, — сказал Лу, обладавший достаточным тактом, чтобы сменить тему разговора. — Дэ Фалан-сяньшэн, господин Дин с нетерпением ждет, когда вы ему сможете показать процесс производства стиральной соды.

— С огромным удовольствием, — произнес Френк и, обняв за плечо сияющего Дина, направился к складу. Следующие два часа он был поглощен рассказом о сложностях производства стиральной соды, объясняя, щелочь какой консистенции следует добавлять в кипящую воду, что один пикуль[13] воды должен приходиться на полпикуля кальцинированной соды, как проводить отжиг, когда перемешивать смесь, когда ее помещать в охлаждающие баки, наполненные раствором, способствующим формированию кристаллов, и как их потом из этого раствора выделять. Дин не отставал от Френка ни на шаг, то и дело заглядывая в баки, загромождавшие весь двор, и аккуратно все записывая. В завершение рассказа Френк наглядно продемонстрировал преимущества стиральной соды перед обычной щелочью. Потом за чашкой чая они обсуждали способы использования стиральной соды в процессе окраски тканей. Дин выглядел очень довольным, и они договорились, что первые поставки начнутся в конце осени. Френк сказал, что к тому моменту у него, скорее всего, уже будет молодой помощник, который сможет сопроводить первый караван прямо до Цицихаэра.

— Разве вы, Д-дэ Фалан-с-с-сяньшэн не поедете? Всп-п-омните о м-монгольских красотках.

Френк, старавшийся на протяжении последних двух часов отвлечься от терзавших его мыслей, почувствовал, как его снова охватывает тоска и желание мести. Лу Цизньцай, чувствуя настроение друга и уже догадавшись, что накануне случилось нечто дурное, ловко перевел беседу на другую тему, и они снова заговорили о кальцинированной соде. Вскоре Лу Цзиньцай и Дин уехали, чтобы поспеть в город к обеду, оставив Френка наедине с мрачными думами.

Он остался в конторе и попытался поработать с бумагами, но так и не смог сосредоточится. Ему предстояло просмотреть кучу писем и отчетов, однако, за что бы он ни брался, перед глазами вставало смеющееся лицо Шэнь Пин. Френк бесцельно бродил по комнате, голова раскалывалась от боли, его мучило похмелье. Наконец он принял решение: надо прогуляться, отвлечься, или же он сойдет с ума. Пожалуй, можно съездить в строительный лагерь к железнодорожникам, навестить Фишера и узнать последние новости о дочке и его новом помощнике, которые должны были прибыть в Шишань из Пекина.

Ну разумеется, его план никогда бы не сработал. Должно быть, он сошел с ума, решив, что в один прекрасный день Элен Франсес подружится с Шэнь Пин. Узнав о своей мачехе, она бы наверняка уехала из Китая на первом же пароходе и никогда больше не стала бы разговаривать со своим рехнувшимся от любви отцом. Вряд ли его выбор одобрила бы и Нелли Аиртон. Френк подозревал, что она и без того не испытывала к нему теплых чувств. Он не мог представить, как Нелли в компании монахинь стала бы пить с Шэнь Пин чай. Все бы чувствовали себя не в своей тарелке. Впрочем, чего он теперь волнуется? Все кончено. Наверное, оно и к лучшему.

Кончено же, Шэнь Пин он больше не увидит. После всего того, что между ними было, он просто не переживет еще одну встречу с ней. Нет, он ее не винил. Все дело в его глупости. Он надеялся, что утрата клиента не повлечет для Шэнь Пин неприятностей. Он поступит правильно, отказавшись от нее. Пошлет ей какой-нибудь дорогой подарок или деньги. Может быть, напишет письмо. Надо будет спросить у Лу Цзиньцая, как в таком случае лучше поступить. Судя по тому, что говорила Матушка Лю, у Шэнь Пин отбоя нет от клиентов. Она очень популярна — так сказала Матушка Лю. Он-то уж знал, откуда у Шэнь Пин такая популярность. Френк сомневался, что другие клиенты девушки были такими же наивными идиотами, как он. А может быть, она обслуживала только безнадежных романтиков? Может, на самом деле она его презирала. Обсуждала с другими девушками. Смеялась над ним за его спиной. Что ж, он того заслуживал.

Скорее всего, он будет заходить во «Дворец райских наслаждений». Избежать этого нельзя. Каждую неделю Лу, Тан или же кто-нибудь еще из его деловых партнеров устраивал там пирушку. Так уж было заведено в Шишане. Однако его никто не заставляет предаваться с девушками любовным утехам. Доктор Аиртон постоянно твердит, что ему надо подумать над своим поведением. Быть может, действительно настало время остепениться? В данный момент Френка не привлекала перспектива новой любовной связи, но он хорошо знал свои слабости. Может быть, настанет день, когда он забудет о Шэнь Пин и попытает счастья с другой девушкой. Но в следующий раз он не станет строить воздушных замков. Он будет столь же циничен, как и девушки, работающие во «Дворце». Вроде бы Матушка Лю предлагала ему Фань Имэй. Она красавица. «Птичка не моего полета», — подумал Френк. Хотя, с другой стороны, почему бы нет? Матушка Лю сказала, что клиенты могут выбрать любую девушку. Конечно же, перспектива ссоры с майором Линем отнюдь не вдохновляла Френка, но, быть может, потом, когда майор расстанется с Фань…

О чем он только думает! Перед глазами Френка ясно предстал образ спящей Шэнь Пин: голова на подушке, волосы разметаны, крошечный носик, улыбающиеся губы, прядка волос на лбу. С беспредельной ясностью Френк вдруг осознал весь ужас потери. В отчаянии он зарыдал, горячие слезы покатились по щекам. Ему пришлось остановить лошадь неподалеку от строительного лагеря, чтобы хоть как-то привести себя в порядок перед встречей с герром Фишером.

Проезжая по лагерю, Френк не мог не обратить внимания, что с момента его последнего визита было проделано очень много работы. Всего шесть недель назад в дно реки вбили первые сваи, и вот теперь остов моста был уже готов, рабочие трудились на верхотуре или же, склонившись у воротов, поднимали с барж здоровенные брусья и доски. Под железную дорогу уже вырыли основание, которое, убегая вдаль, исчезало в районе Черных холмов. Френк знал, что там трудится еще одна бригада рабочих-подрывников, прорубавшая в скалах тоннель. Когда он будет готов, ветку подсоединят к железной дороге, тянувшейся с другой стороны горы до самого Тяньцзиня. Потом по ней в Шишань пойдут паровозы, влекущие за собой пассажирские и грузовые вагоны. Френк внимательно следил за строительством. Железная дорога до Тяньцзина и порта Дагу должна была существенно сократить стоимость и сроки поставок. Но, увидев сегодня успехи строителей, Френк не испытал обычного в таких случаях прилива радости.

Контора герра Фишера располагалась в маленькой палатке в самом центре лагеря. Внутри нее Френк обнаружил Фишера с помощником Чарли Чжаном, с жаром обсуждавших детали прокладки туннеля в свете новых геологических данных. Герман Фишер, низенький седой инженер из Берлина, был ярым лютеранином и бесхитростным человеком, проводившим большую часть свободного времени за чтением Библии. Несмотря на тяжеловесный юмор Германа, Френк испытывал к Фишеру искреннюю симпатию: инженер всегда был весел. Чжан Дунжэнь, просивший всех называть его Чарли, изучал основы инженерного дела в Шанхае и был направлен на строительство дороги по решению совета инспекторов в Пекине. Он отчитывался непосредственно перед директором Ли Цзоучжэ, покровителем которого был сам министр Ли Хунчжан, являвшийся почетным председателем совета инспекторов и государственным мужем, лично заинтересованным в строительстве железной дороги. Дэламер считал Чжана веселым и слегка развязным, что, с точки зрения Френка, ему только шло. Познакомившись с Чжаном поближе, Френк согласился с Фишером, утверждавшим, что именно такие люди поведут в XX веке Китай к эре модернизации. Френк мечтал, чтобы и у него в компании работали люди вроде Чжана. Несмотря на то что Чарли заплетал косичку и носил китайскую одежду, Френк часто воспринимал его как европейца. Фишер и Чарли встретили Френка теплыми улыбками.

— Дорогой мистер Дэламер, дорогой мистер Дэламер, — произнес герр Фишер, отрываясь от чертежей. — Я вижу вас, и это приятный сюрприз. Я боюсь, что вы нас забывали.

— Отнюдь, — покачал головой Френк. — Это вы все в трудах. Боже правый, мост почти закончен! Отличная работа!

— Однажды вы должны прийти смотреть туннель, — улыбнулся Чжан. Как и Фишер, он говорил по-английски бегло, но с акцентом. Кроме того, речь Чарли переливалась китайскими тонами. — Мы будем делать первый взрыв в любой момент. Может, мы это отметим на пикнике? Я люблю пикники, господин Дэламер. Добрые французские вина и сыр.

— Господин Чжан, Чарли, как вам не стыдно? — суетливо произнес герр Фишер. — Мы должны готовить для мистера Дэламера тот американский кофе, который он так любит. Мы знаем вашу занятость, мистер Дэламер. Что за радость видеть старых друзей! А сейчас присаживайтесь и рассказывайте мне про новости. Сейчас я никогда не хожу в город. Я здесь слишком занят.

— Да ничего особенного не произошло, — ответил Френк, хотя горький ответ был уже готов сорваться с языка. — У меня намечается новое дело в северо-западной Манчжурии. Это просто здорово.

— Очень, очень здорово, — сказал Фишер. — Я вас поздравляю. Видишь, Чарли, как эти богатые торговцы делают больше и больше денег, а мы, инженеры, живем в палатках, работаем и работаем за просто так.

Поставив на стол чашки с кофе, Чжан весело рассмеялся:

— Мистер Дэламер — король всех купцов!

— Какое уж там. Я простой работяга, — махнул рукой Френк, тронутый теплым приемом и подтруниванием друзей. Настроение начало постепенно улучшаться. — Вообще-то сам я пришел справиться о новостях. Что-нибудь слышно о мистере Меннерсе и остальных? Кстати, я рад, что этот ваш Меннерс едет сюда с моими.

— Ja, ja, конечно, — отозвался Фишер. — Компания «Китайские железные дороги» полностью к услугам нашего друга господина Дэламера, а в особенности его красавицы дочери. Чарли, каковы последние новости?

— Их немного со времени того первого письма, которое я вам, мистер Дэламер, направил, — ответил Чжан, осторожно наливая кофе. — Я вам уже говорил: мне сообщили, что все они будут ехать вместе. Теперь они должны были уехать из Тяньцзина уже десять дней назад. Я бы думал, что они могли бы приезжать со дня на день.

— Со дня на день? Вот так новость! Мне почему-то казалось, что они будут ехать дольше.

— Нет, — покачал головой Фишер. — Наши караваны мулов путешествуют очень быстро. У нас выбранная команда хороших гонщиков. Это здорово, не так ли? Ваша дочь приезжает? Большие перемены в Шишане! Ja? Наконец-то общество. Доктор Аиртон говорит мне, что я должен практиковаться со скрипкой. Чарли, ты должен разучить западные танцы. Ja? Вальсы. Польки.

— Я рад, что у меня теперь будет помощник, — сказал Френк. — А то мне надоело постоянно находиться в разъездах.

— Мы тоже получаем помощника. Достопочтенный Генри Меннерс. Своего рода Junker[14]! Ja? — Фишер и Чжан обменялись быстрыми многозначительными взглядами, что не ускользнуло от внимания Френка. — Несомненно, его опыт — как раз то, что нам нужно. Он будет нам помогать с политическими отношениями. Я уверен, что в совете имеются умники, которые точно знают, зачем нам нужен человек для политических отношений.

— Политические отношения? Я полагал, вашим посредником в общении с мандарином является доктор Аиртон.

— Ja? Значит, мы еще более везучие. Тогда у нас будет иметься два таких посредника. Даже лучше, не так ли? А как вам кофе? Он… в самый раз?

— Чарли настоящий волшебник, — кивнул Френк, отхлебнув мерзкой бурды. — Кофе просто превосходен.

Чжан просиял. Чувствуя, что Фишер несколько болезненно реагирует на упоминания о Меннерсе, Френк спросил о последних новостях со стройки, и вскоре оказался погребенным под грудой чертежей и карт, которые ему принялись показывать оба инженера, с увлечением и жаром расписывая подробности своих грандиозных планов. Некоторое время спустя Френк заметил, что у входа в палатку топчется один из рабочих. Несмотря на то что Чжан очень не любил, когда его беспокоили, а особенно когда при этом вынуждали прервать рассказ, он все-таки вышел поговорить с пришедшим. Когда Чжан вернулся, на его лице блуждала радостная улыбка.

— Мистер Дэламер, — объявил он. — Вы приехали совершенно вовремя. Был гонец из Черных холмов, где мы производим туннель. Прибывала ваша дочь вместе со спутниками, и сейчас она на пути сюда. Они должны быть здесь в течение часа.

Френка словно обухом ударили. День был слишком богат событиями. Он был абсолютно не готов к встрече с Элен. Господи, да он ведь даже не побрился. Он еще не договорился о комнатах в гостинице, где он жил. А как же быть с Шэнь Пин? Внутри все бурлило от счастья. Через час приедет доченька. «Господи, — подумал он. — Я же опять разревусь».

Элен Франсес увидела отца и галопом направила лошадь ему навстречу. Он хотел встретить путников первым и по рассеянности смотрел не в ту сторону. Она спрыгнула с лошади прямо к нему в объятья, тут же ощутив знакомый запах пива и табака, почувствовав горячие слезы, катившиеся по его щекам и исчезавшие в колючих усах.

— Доченька моя маленькая, — рыдал он. — Неужели это и вправду ты?

— Да, папа, это я. Я… Я вернулась, — плача отвечала она, пытаясь обнять отца покрепче.

Френк гладил ее по спине. Ему казалось, он грезит. Девушка, которую он сжимал в объятьях, девушка, что спрыгнула с седла и сейчас покрывала поцелуями его щеки, была как две капли воды похожа на его покойную жену. После того как, казалось, прошла целая вечность, Элен, слегка отстранившись, оглянулась на двух своих спутников, сидевших на лошадях и улыбавшихся собравшимся. Один был гибким, черноволосым, с усами, а другой — здоровым, крепким, русоволосым и каким-то неуклюжим.

— Папа, это Генри Меннерс, это он нас сюда привел. Он был очень храбрым, мы видели боксеров и казни, — тараторила Элен.

«Боксеры? Казни?» — озадаченно подумал Френк.

— А в Черных холмах на нас чуть не напали разбойники, но мистер Меннерс выстрелил из ружья, и они убежали.

— Рад с вами познакомиться, мистер Дэламер. Смею заметить, ваша дочь преувеличивает. Причем сильно, — улыбнулся Меннерс.

— Папа, а это Том, — продолжила Элен, подтаскивая Френка ко второму мужчине. — Том ехал со мной из Англии. Папа, он приехал, чтобы вместе с тобой работать. Мы помолвлены.

У Френка голова шла кругом, поэтому до него не сразу дошел смысл ее слов.

— Помолвлены, — тупо повторил он. — Это как?

— Глупенький, ну как все люди бывают помолвленными? Мы поженимся.

Френк покачнулся, словно от удара. Голова заболела с новой силой. Он несколько раз раскрыл и закрыл рот:

— Но я… Я… ты… Кто…

Герр Фишер будто из под земли вырос, по его лицу блуждала дикая улыбка.

— Помолвка! — вопил он, словно безумец. — Здорово! Ja? А вы, хитрец, никогда мне не говорили! — он хлопнул Френка по спине. — Чарли, шнапса! Шнапса!

Минуту спустя сияющий Чарли Чжан с глупой улыбкой на лице раздавал собравшимся стаканы с выпивкой.

Новости о помолвке и недовольстве по этому поводу Френка Дэламера быстро разлетелись по Шишаню. Через два дня за завтраком Нелли Аиртон, беспокоясь о званом обеде, который собиралась устроить для вновь прибывших, решила, что доктор должен зайти к Дэламеру и узнать, что происходит.

Она знала, что после истерики, которую закатил Френк, Дэламер с дочкой и молодым человеком по фамилии Кабот отправились в гостиницу. С тех пор их больше никто не видел. По городу, особенно среди китайских купцов и слуг, ползли слухи. Нелли с тревогой выслушивала рассказы о том, что Дэ Фалан посадил дочь под замок, что он подрался с возлюбленным девушки, что из дворика Френка постоянно доносятся крики вперемешку с ругательствами, а это сильно пугает постояльцев, что Дэламер днями и ночами пьет виски, что он взял в ванную бритву и подумывает о самоубийстве (или, как вариант, он послал на склад слугу за ружьем)… По последним слухам, рыжеволосая дочь Дэ Фалана повесилась на карнизе для занавесок. Эту новость принес приказчик Френка, Лю Хаовэнь, в свою очередь услышавший ее от одного человека из гостиничной прислуги, который увидел в окне болтающиеся коричневое платье и башмаки. Лю рассказал обо всем Вану Буцзину, помощнику купца Цзиня Шаньгуя, с которым столкнулся вечером на рынке, когда покупал капусту. Утром Ван за игрой в шахматы в закусочной Жэнь Жэня поведал эту новость своему приятелю из госпиталя Чжану Эрхао. Вернувшись в госпиталь, Чжан выложил все А-сунь, вышедшей из дома доктора Аиртона, чтобы собрать развешенное во внутреннем дворике белье. Явившись на кухню, она пересказала последние слухи своему мужу А-ли, сильно при этом их приукрасив. A-ли как раз собирался подавать семейству Аиртонов завтрак. Разложив по тарелкам яичницу с беконом, он решил воспользоваться случаем и поведал леденящую кровь историю. Рассказ о черном вывалившемся языке и красных, вышедших из орбит глазах произвел на Дженни и Джорджа неизгладимое впечатление. A-ли разыграл целый спектакль. Изображая висельника, он встал на носки и, перебирая ногами, обхватил одной рукой себя за шею, чудесным образом удерживая другой рукой поднос, уставленный чашками с чаем. Для Нелли рассказ слуги стал последней каплей. Как только муж вернулся из операционной, она, не дав ему выпить и чашечки чаю, тут же его отправила к Дэламеру с наказом все узнать из первых рук.

— Они отдыхают после долгого пути, — ворчал Аиртон. — Может, не надо их зря беспокоить и лезть не в свое дело?

— Нет, надо. Через два дня званый обед, а его, как-никак, мне готовить. К тому же кто у нас в семье повсюду сует свой нос? Ты же сам изнываешь от любопытства! Тебе самому хочется пойти к Дэламеру и обо всем узнать.

— Сейчас обижусь, — возмутился Аиртон. — И обижусь сильно.

— Мамочка, это правда, что у висельников все тело синее? — поинтересовался Джордж.

— Можно я пойду с папой посмотрю на труп? — спросила Дженни.

— Марш в детскую, — резко оборвала детей Нелли. — Вот что я тебе, Эдуард, скажу: если ты не пойдешь к Дэламеру, значит, к нему пойду я. — Она заметила у буфета улыбающегося А-ли и взорвалась: — А ты чего улыбаешься, бездельник?! Как ты смеешь рассказывать детям такие ужасы?

А-ли, притворившись, что ничего не понимает, улыбнулся и радостно кивнул:

— Есе цуть-цуть вецины, мисси? Или зареного хлеба?

Наконец Аиртон согласился заглянуть к Френку днем, после того как закончит прием пациентов.

Доктор не без волнения шел по узеньким улочкам к гостинице. Меньше всего ему сейчас была нужна очередная неурядица. Последние несколько недель, после того как пропал Хирам Милуорд, у Аиртона и так хватало забот. Он несколько раз безрезультатно посетил ямэн. Мандарин выразил искреннее сочувствие, но сказал, что не сможет принять никаких официальных мер, покуда не получит прошение от отца мальчика. Мандарин отметил, что право экстерриториальности, дарованное иностранным миссиям, связывало его по рукам и ногам. Пока он не получит жалобу или доказательства того, что преступление совершено китайцем, что требовало вмешательства местных властей, дело о пропаже мальчика оставалось в ведении иностранцев. Кроме того, следовало принять во внимание тот факт, что мальчик оставил семью по собственной воле при явном согласии отца. Аиртон возразил, указав на то, что мальчик несовершеннолетний и не отвечает за свои поступки. На это мандарин заявил, что традиции Запада и Китая сильно разнятся. В пятнадцать лет он ушел из дому, вступил в армию и сражался с тайпинами. Возраст не играл существенной роли. Все зависело от отца. Если отец пропавшего мальчика представит ему доказательства свершившегося преступления, он со всей строгостью накажет злодеев.

Все попытки Аиртона заставить Септимуса вести себя благоразумно также закончились неудачей. Сначала доктору казалось, что его слова возымели эффект. Когда доктор говорил о своем беспокойстве за безопасность мальчика, лицо Септимуса исказилось от муки и волнения. Аиртон рассказал, что все попытки отыскать Хирама оказались безрезультатными. Доктор начал опасаться, что слухи о том, что мальчик отправился на поиски разбойников в Черные холмы, могут оказаться правдой. Септимус внимательно слушал Аиртона. Иногда, склонив голову, он плакал. Он был совсем не похож на того пышущего злобой человека, несшего околесицу на площади перед храмом. Милуорд сильно похудел, осунувшееся лицо обрамляла жидкая бородка. Когда проповедник сидел в окружении семьи, слушая доктора, Аиртону казалось, что он попал на поминки. Теперь ему было ясно, что первое впечатление о семействе Милуордов было неверным. Они очень любили Хирама, и его отсутствие вселяло в них чувство горькой утраты. Отчаяние родных казалось почти осязаемым. Однако как доктор ни пытался, ему так и не удалось уговорить Септимуса написать мандарину прошение, за которым последовала бы помощь властей.

— Отдавайте кесарево кесарю, — повторял Септимус деревянным голосом, — а Божие Богу. Сатана забрал у меня сына, доктор Аиртон, и лишь милостью и волею Божьей сможет Хирам вернуться. Ни вы, ни я не в силах ничем помочь.

— Но ведь это как раз случай, когда кесарь может вам помочь, — возражал Аиртон терпеливым тоном, которым обычно разговаривал с теми, кто слегка тронулся рассудком. — И от вас ничего не требуется. Только лишь письмо.

В красных глазах Септимуса мелькало смущение, но проповедник оставался недвижим:

— «Не надейтесь на князей», доктор, «на сына человеческого, в котором нет спасения». Я знаю о вашем чистосердечии. Но кто я такой, чтобы противиться Божьей воле?

Несмотря на сухость слов, в голосе Септимуса слышалась почти что мольба.

Аиртон едва мог представить, что за буря противоречивых чувств бушевала в сердце проповедника:

— Неужели вы думаете, что Господь желает, чтобы ваш сын находился вдалеке от дома и подвергался опасности? Помните поговорку «На Бога надейся, а сам не плошай»? Нам надо набрать группу людей и, сев на лошадей, отправиться в Черные холмы на поиски мальчика.

— Доктор, я не задумываясь отдам жизнь за то, чтобы Хирам, сын мой возлюбленный, вернулся в лоно семьи и жил по Божьим законам. Поймите, Господь ниспосылает нам испытания. У Всевышнего есть на то причины. Они нам неизвестны, но они есть. «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло», как сказал апостол. Господь призвал нас. Мы воины Божьи среди язычников. Какой бы поворот ни наступил в битве, мы должны терпеливо ожидать Его волеизъявления и безропотно Ему подчиняться.

— Аминь, — произносила Летиция, и эхом ей звучали голоса детей.

«Безумцы, — думал доктор. — Сборище безумцев». Он слышал о странных сектах, нашедших прибежище в США, он знал про мормонов и их гаремы, про людей, лечивших внушением. Сейчас он был более чем убежден, что Милуорды не принадлежали ни к одной из обычных миссионерских организаций. Ему доводилось встречаться с некоторыми представителями фонда Оберлина и других американских миссионерских организаций, действовавших на севере Китая. Большей частью эти люди были конгрегационалистами, на его взгляд, излишне пылкими и делавшими слишком большой упор на Евангелии, но все же это были хорошо подготовленные люди, достойные всяческого уважения. Они несли слово Божье, но вместе с тем прислушивались к голосу разума. Милуорды, в отличие от них, были фанатиками, которых было положительно невозможно ни в чем убедить. Что заставило это семейство пересечь океан и осесть в Шишане? Казалось, они живут в своем собственном мире, густо населенном ангелами и бесами. Доктор мог даже не спрашивать Септимуса, зачем тот сюда приехал. Ответ был легко предсказуем. Септимус непременно бы сказал, что его призвал в Шишань Господь. Доктор сильно сомневался, что божественное вмешательство поможет Септимусу отыскать сына.

Доктор чувствовал, что зашел в тупик. В отчаянии он дал взятку казначею Цзинь-лао, надеясь, что деньги смогут помочь там, где связи с власть имущими оказались бессильны. На прошлой неделе майор Линь отправил в Черные холмы на учения одного лейтенанта с отрядом солдат. Цзинь-лао сказал, что ему, возможно, удастся уговорить солдат поискать мальчика. Однако доктор даже не надеялся на благоприятный исход поисков. С момента исчезновения Хирама прошло уже шесть недель. Воображение Аиртона рисовало страшные картины: мальчик мог погибнуть от холода, голода, пасть жертвой волков, медведей, тигров. Доктор боялся даже представить, что будет с Хирамом, попади он в лапы к Железному Вану. Аиртон начал терять надежду.

И вот теперь Нелли послала его к Дэламеру, и ему вновь предстоит лезть в чьи-то личные дела. Даже в лучшие времена общение с Дэламером представлялось непростым занятием. Предсказать настроение Френка было невозможно. Он пил. Был вспыльчив. Достаточно было ляпнуть что-нибудь не то, и обидчик тут же выталкивался взашей. Аиртон в раздражении кусал губы. Случившееся было для Дэламера типичной историей. Только Дэламер мог превратить в скандал столь радостное событие, как встреча с дочерью. Доктор никак не мог понять, почему другие не могут жить так же тихо и спокойно, как он сам.

Аиртон был далек от зазнайства и самодовольства. Да, его жизнь по сравнению с некоторыми другими людьми могла показаться до ужаса скучной. «Да, я не Джес Джеймс и не Виат Ирп», — думал доктор, вспоминая героев рассказов о Диком Западе. Однако он ценил, почитая даром Божьим и благословением Небес, покой, которым была наполнена его жизнь. Быть может, ему все давалось очень легко. Детские и юношеские годы прошли в Дамфришире и Эдинбурге. С самого раннего возраста ему привили веру в Бога и четкие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. В семье было много детей. Живя бок о бок с непоседливыми братьями, он на собственном опыте научился думать о чувствах других прежде своих собственных и прощать чужие слабости точно так же, как другие прощали его. Десять заповедей и Нагорная проповедь казались доктору идеальным руководством к действию для человека, стремившегося к спокойной жизни в большой семье. Простота и практичность были, по мнению доктора, одними из главных преимуществ христианства. Христианином мог стать любой, самый обычный человек.

Конечно же, догматы конфуцианства, которым доктор столь восхищался, повторяли жесткие требования к поведению и поступкам человека, которые диктовались христианским каноном. И все же они не гарантировали душевного спокойствия, которое давало Евангелие, обещавшее спасение после жизни, проведенной в трудах праведных. Доктор был рад, что с ранних лет учил китайский язык, что позволило ему читать китайские классические сочинения. Содержавшаяся в них мудрость вызвала желание работать в Китае. Он нисколько не сомневался, что настанет день — и китайский народ увидит духовные преимущества христианства и оно станет частью их великой культуры. Отличительной чертой Аиртона была терпимость. Он знал, что труд миссионеров когда-нибудь принесет плоды. Терпение было одним из достоинств, которого не хватало многим из собратьев-миссионеров. Должно пройти какое-то время, храм Божий не построишь за день. Доктор понимал, что правда на его стороне и его труд не пропадет втуне. Он не только нес слово Божье, он еще старался облегчить невзгоды, вызванные чудовищной бедностью, в которой жил китайский народ, и болезнями, его терзавшими. Детство, неугасимая вера, годы, потраченные на изучение медицины в Эдинбургском университете, работа в Южном Китае, где свирепствовала лихорадка, — все это вместе делало его нынешний труд естественным продолжением разумной размеренной жизни. В Нелли он видел идеал жены, а их дети были настоящим благословением. Доктору казалось очевидным, что семья, работа, да и вся жизнь были следствием неукоснительного следования принципам, усвоенным еще в раннем детстве.

Поведение Френка Дэламера вызывало недоумение. Он брел по жизни заплетающейся походкой вслед за неведомой путеводной звездой, то и дело попадая в дурацкое положение. Шагающий по улочкам доктор никак не мог придумать, с чего начать разговор. Его познания о юношеской любви главным образом основывались на трагедиях Шекспира и приключенческих романах. Будущую жену он знал с детства, его семья любила ее и потому приняла с радостью. Его женитьба была предопределена точно так же, как выпускные экзамены в университете, — и то и другое стали вехами на жизненном пути. Доктор собирался посоветовать Дэламеру перестать строить из себя главу семейства Капулетти. Дэламер сам говорил, что Кабот достойный, честный молодой человек. Кабот и Франсес привязались друг к другу. Глупо противиться неизбежному — это же ясно любому здравомыслящему человеку. Конечно же, когда его дочки Мэри и Дженни вырастут и соберутся замуж, он точно так же, как Дэламер, да и любой отец, будет волноваться, ревновать и страшиться потерять их, но доктор надеялся, что рассудительность, всегда приходившая ему на помощь, не даст ему превратиться в деспота и самодура. Но как ему убедить Дэламера, который в любой момент может сорваться с цепи? Доктор с грустью подумал, что успех разговора будет зависеть от количества выпитого Дэламером за последние сутки. Аиртону казалось, что, очутившись между сумасшедшим Милуордом и пьяницей Дэламером, он словно оказался между Сциллой и Харибдой. В мрачном расположении духа доктор брел, как на казнь, через рыбный рынок.

Когда Аиртон зашел во дворик гостиницы, он с удивлением услышал, как из ресторана доносится громкий хохот Дэламера и веселый женский смех. С любопытством доктор отвел в сторону висевшую на дверях тяжелую портьеру и увидел, что Френк сидит за столом в компании молодого человека и девушки. Троица пила кофе и оживленно разговаривала. Красота зеленоглазой прелестницы потрясла доктора до глубины души. Огненно-рыжие волосы полыхали огнем, лицо покрывали веснушки. Рассмеявшись, девушка откинула голову, и на ее белой, лебяжьей шее Аиртон заметил рубиновый медальон. Молодой человек — здоровяк с сальными русыми волосами — с довольным видом сидел, развалясь на стуле; на широком честном лице — кривая улыбка, в синих глазах — веселье. Единственной странностью, привлекшей внимание доктора при виде этой умилительной картины, были синяки, красовавшиеся под глазами Френка Дэламера и молодого человека, который, по всей видимости, и был Томом Каботом.

Увидев Аиртона, Дэламер вскочил с такой радостью, что опрокинул стул. Торговец широко улыбнулся, и доктор увидел, что помимо подбитого глаза у Френка теперь не хватает одного из зубов.

— Да это же доктор Аиртон! — закричал Френк. — Изумительно! Заходите. Знакомьтесь: это моя доченька Элен Франсес, а это мой будущий зять Том.

— Значит, у вас все хорошо, — улыбнулся доктор. — А по городу бродят слухи, что здесь настоящий Армагеддон.

Расхохотавшись, Дэламер повернулся к улыбающемуся Тому и, показав на синяки, сказал:

— Прежде чем я смирился с мыслью о свадьбе, нам пришлось изрядно поспорить. Сами знаете, какой я упрямец. Но Том был очень настойчив.

— Я заметил, — произнес Аиртон. — Наверное, вам понадобится мазь от синяков. Насколько я понимаю, спор был жарким. Миледи, — обратился доктор к Элен. — Я очень рад, что мы наконец познакомились. Ваш отец многое о вас рассказывал, но все его слова ничто по сравнению с той, что я вижу перед собой.

— Красавица, правда? — с гордостью сказал Дэламер. — Слишком хороша для такой дубины, — он кивнул на Тома, — но что я могу поделать? — Том и Френк рассмеялись. Элен улыбнулась. — Берите стул, Аиртон! Берите стул. Человек! — взревел Френк. — Еще кофе. Куай, куай, куай[15]!

Когда подали кофе, Аиртон обратился к Элен Франсес:

— Боюсь, миледи, когда вы поживете в Шишане подольше, вы поймете, что в нашем маленьком обществе слухи распространяются со скоростью лесного пожара. Мы были очень обеспокоены рассказами о… спорах вашего отца и жениха. Я очень рад, что все счастливо закончилось. Позвольте, я буду первым, кто поздравит вас.

Элен Франсес заразительно рассмеялась:

— Спасибо, доктор, — сказала она очаровательным голосом с легкой хрипотцой. — Не волнуйтесь о папе с Томом. Уверяю вас. Я с ними справлюсь. Единственное, что я никак не могу решить, так это кто из них больший ребенок — мой отец или жених?

— Как тебе не стыдно, ЭФ! — улыбнулся Том. — Только представьте, что у меня будет за жена. Пройдет немного времени, и все меня станут называть подкаблучником. Сэр, — он протянул доктору руку-лопату. — Знакомство с вами — для меня большая честь. Нам о вас рассказывал сэр Клод Макдональд.

— Вы счастливец, сэр. Вы уже решили, когда наступит сей радостный день? — Аиртон высвободил руку, которую Том, словно в тисках, зажал в своей ладони.

— Мы решили — через несколько месяцев, — быстро встрял Дэламер. — Надо получше узнать друг друга. Тому нужно освоиться на новой работе, а я поживу пару месяцев со своей доченькой. Не могу же я сразу отдать ее этому забияке. У нас куча времени. Куда торопиться? Мы же никуда не уезжаем. Правда, Том?

— Правда, сэр, — мрачно произнес Том.

— Весьма благоразумно, — кивнул доктор. — Но мы ведь можем отпраздновать помолвку. Такое случается в Шишане не каждый день. Мы с Нелли в честь вашего прибытия хотим устроить небольшой праздничный ужин. Вы окажете нам честь, если этот ужин также станет и празднованием вашей помолвки.

Элен Франсес кинула на жениха вопросительный взгляд и положила ладонь на его руку:

— Ну как, Том?

— Я согласен. Отличная мысль. Вы очень добры, сэр.

— Тогда решено, — кивнул доктор. — Как насчет следующей пятницы? Пригласим всех иностранцев и устроим настоящий пир.

— Только не этих чертовых Милуордов, — буркнул Дэламер. — Зачем превращать праздник в молебен?

— Вы правы, бедные Милуорды будут некстати. Они не ладят с монашенками и вряд ли сейчас смогут составить веселую компанию. Вы знаете, что они так и не нашли сбежавшего сына?

Элен Франсес захотелось во всех подробностях услышать историю о Хираме, и последующие полчаса доктор болтал со счастливой троицей, то и дело отвечая на бесконечные вопросы Элен о городской жизни. Доктор был очарован ее умом и веселым нравом. Том, несмотря на слегка ошарашенный вид, тоже ему понравился.

Когда Элен Франсес принялась рассказывать о приключениях, пережитых по дороге из Пекина, Френк Дэламер поглядел на карманные часы и поднялся со стула.

— Прошу прощения, но у нас с Томом обед со стариной Лу и остальными торговцами. Буду рад, если вы, Аиртон, составите нам компанию. Извини, дорогая, — он повернулся к Элен. — Придется тебе часик-другой побыть одной. Дела. Том, будь хорошим мальчиком и принеси подарки из моей комнаты.

— Я с Томом, — сказала Элен. — Мне еще разбирать целую кучу вещей. До свидания, доктор, мне было очень приятно с вами поговорить. С нетерпением буду ждать пятницы. Мне очень хочется познакомиться с миссис Аиртон.

— Вы уверены, что мое присутствие за обедом будет уместно? — спросил Аиртон, когда Том с Элен ушли. — Вы ведь, наверное, будете говорить о делах.

— Да нет, просто познакомлю Тома с торговцами. «Подлузимся с китайцами». Ну как вам моя дочурка? Красавица, правда? Точная копия своей несчастной матушки.

— Она очаровательна, — согласился доктор. — Кабот мне тоже понравился.

— Правда, славный малый? — произнес Дэламер. — Знаете, оказывается, он играл за Миддлсекс. В девяносто втором. Согласитесь, впечатляет.

Доктор посмотрел на измученное лицо Френка и синяки под глазами. Несмотря на деланное веселье, Аиртон почувствовал в голосе Дэламера грустные нотки.

— Так значит, вы полностью смирились с мыслью о свадьбе? Нелли прислала меня сюда в роли миротворца.

— Я примерно так и понял. Вы знаете, у вас чудесная жена. Что я обо всем этом думаю? Врать не буду, от радости я не прыгаю. С одной стороны, я наконец встретился с дочерью, а с другой стороны — тут же ее потерял. Скажу честно, мне будто нож в сердце воткнули. Ну и, разумеется, удар по самолюбию — чего уж греха таить. Но Том мне нравится. Пришелся мне по душе. Не могу держать зла на человека, способному засветить в глаз будущему тестю. Это как-никак говорит о решительности. Верно?

— Я уверен, что первым в драку полез не он.

— Не он, если уж на то пошло. Скажете, я повел себя плохо?

— Думаю, герр Фишер был несколько озадачен, когда вы запустили ему в голову бутылку со шнапсом. Шнапс для него святое. Впрочем, мне кажется, он не будет держать на вас зла. Все знают, вы были не в себе. После долгой разлуки увидели дочь, и вас тут же огорошили новостью о помолвке. Вы оказались в непростом положении. Он вас простит.

— В непростом положении? Это уж точно. В последнее время хвастать особо нечем.

— Да?

Дэламер помрачнел.

— Это я так. Зря я ляпнул. Превратности жизни.

— Если они каким-то образом связаны с вашими бдениями в этом отвратительном «Дворце наслаждений», я не желаю ничего слышать. Впрочем, может, вам нужна врачебная помощь? Вы уже не раз являлись ко мне на прием и, спустив штаны, просили ртути.

— Боже сохрани. Я совсем не о том. Умеете же вы ставить в неловкое положение. У меня были кое-какие неприятности. Вот и все. Вел себя глупо. Справляюсь помаленьку. Думаю остепениться.

— Очень вовремя. Рад это слышать. Все-таки к вам дочь приехала.

— Господи, Аиртон, иногда вы со своими нотациями становитесь невыносимы. Впрочем, вы правы. Последние пару дней я многое передумал.

Если Дэламер и собирался посвятить доктора в свои мысли, то ему пришлось отложить это на другой раз, поскольку в этот момент из дома показался Том с подарками под мышкой, и они втроем отправились в ресторан, где Дэламер заказал обед. Они прошли через переполненный зал и поднялись на второй этаж, где в отдельном кабинете их ждали торговцы Лу Цзиньцай, Тан Дэсинь и Цзинь Шаньгуй.

Доктор хорошо знал собравшихся торговцев. Лу Цзиньцай ему нравился. Несмотря на то, что Лу производил впечатление беззаботного человека, он был ответственным и искренним. «Такой не подведет», — думал Аиртон. Несмотря на относительную молодость, Лу, обладавший врожденным чувством такта и едким, но не злым чувством юмора, имел в купеческих кругах серьезный вес. Жуликоватый чудак Тан Дэсинь, сухонький мудрый старичок с пергаментной кожей и веселым изборожденным морщинами лицом, контролировал торговлю оловом. Он любил поговорить о своей диете и обожал пускаться в рассуждения, особенно в присутствии женщин, о влиянии любовных утех на долголетие. Рассуждения, по всей видимости, основывались на собственном опыте, поскольку, по прикидкам доктора, Тану было не меньше восьмидесяти лет. Старый торговец напоминал доктору озорного домового. Третьему торговцу, толстому и жизнерадостному Цзиню Шаньгую, было около сорока лет. Он постоянно смеялся, и глазки за стеклами очков казались маленькими щелочками. Когда он улыбался, полные влажные губы начинали подрагивать. Его елейная речь всегда была усыпана витиеватыми любезностями и комплиментами. Он торговал самыми разными товарами, повсюду запуская свои щупальца. Доктор ему не доверял: слишком льстивый и обходительный.

Но сегодня трое торговцев, принявшихся осыпать Дэламера и его нового помощника комплиментами, составляли чудесную компанию. Дэламер не стал скупиться, и вскоре стол был заставлен вкуснейшими блюдами северной кухни: жирным тушеным мясом, свиными ножками, рыбой, приготовленной на пару. Подали медвежью лапу, верблюжье мясо, горы пельменей и булочек на пару, капусту и толстую прозрачную лапшу в темном соевом соусе. Как только Френк заикнулся о помолвке дочери, торговцы потребовали подать бутылку гаоляновой водки. Доктор умоляющим голосом поведал о том, что ему еще предстоит оперировать больного, и только поэтому был избавлен от необходимости опрокинуть вместе со всеми рюмку солоноватой водки, вкус которой считал омерзительным (Аиртон знал, что если выпьет первую рюмку, то, согласно обычаю, не сможет отказаться и от второй). Дэламер, как, впрочем, и обычно, не имел ничего против выпивки. Тост следовал за тостом, комплименты становились все более вычурными и вздорными. Аиртон заметил, что Том умеет пить. По-китайски он говорил хуже, чем доктор или Дэламер, но его понимали, и вскоре молодой человек уже общался с Лу Цзиньцаем, который, поведав тихим голосом о намечающейся поездке в Цицихаэр, выразил надежду, что Том, как только освоится в Шишане, сможет его сопровождать.

— Том — как раз тот, кто нужен, — просиял Дэламер. — Он разбирается в производстве стиральной соды куда как лучше меня. Не сомневаюсь, что он произведет на господина Дина сильное впечатление.

— Я сказал господину Тому, что чем раньше мы отправимся в дорогу, тем лучше, — молвил Лу. — Путь неблизкий. Нам надо постараться доехать до первого снега.

— Первая партия будет готова через три недели. К тому моменту Том уже будет готов. Правда, старина?

— С нетерпением жду этой поездки, сэр, — произнес Том.

Цзинь Шаньгуй предложил тост за новое предприятие. Тряся подбородком, он поднялся на нетвердых ногах и воздел к потолку рюмку:

— За князя иностранных купцов Дэ Фалан-сяньшэна и за успех всех его планов. И за нашего друга Лао Лу. Пусть им покорится весь северо-западный Китай. И пусть удача не оставит их потомков на протяжении десяти десятков тысяч лет!

— Десять десятков тысяч лет[16]! — закричал Тан Дэсинь, обнажив в хитрой улыбке беззубые десны. — И за помощника Дэ Фалана, этого юного жеребца, берущего в жены дочь Дэ Фалана. Пусть у них родятся дети, которые станут такими же сильными и богатыми, как Дэ Фалан! — он похлопал Тома по колену костлявой рукой.

— Ганьбэй! Ганьбэй! — Дэламер опрокинул рюмку. — Давай, Том, до дна. Они пьют за всех внуков, которых вы мне подарите.

Покраснев, Том выпил.

— Силен, — одобрительно кивнул Тан Дэламеру, сдавив рукой ногу Тома. — Твоя дочь родит настоящих силачей. Силачей! — откинувшись на стуле, он тоненько засмеялся и вдруг, как часто случается с пожилыми людьми, все так же улыбаясь, опустил голову на грудь и заснул. Со стороны он был похож на маленького воробушка, примостившегося на краешке стула.

— Лао Лу, разве вам не страшно? — Цзинь Шаньгуй вернулся к разговору о поставках щелочи. — Вам предстоит поездка через Черные холмы. Разбойники становятся все более и более наглыми. Если Железный Ван узнает…

— Один раз Том уже дал разбойникам отпор. Правда, Том? По дороге сюда, — Дэламер с гордостью посмотрел на своего будущего зятя.

— Да, я слышал об этом, — произнес доктор. — Это случилось в Черных холмах? Мандарин мне твердит, что беспокоиться не о чем, но разбойники продолжают нападать.

— Знаете, сэр, ЭФ, то есть мисс Дэламер, уверена, что на нас устроил засаду сам Король воров. Понимаете, после всех этих казней в Фусине и рассказов о боксерах мы немного нервничали, поэтому, когда натолкнулись на людей с ружьями за спинами… это было в еловом лесу, на прогалине, рядом с водопадами… так вот, эти ребята, их человек шесть было, показались из-за деревьев так неожиданно и они выглядели так зловеще, что мы, видать, сложив два и два, получили пять. Нам было немного страшно: шел дождь, кругом темень. Одним словом, Генри, то есть мистер Меннерс, выстрелил из ружья в воздух, и они словно сквозь землю провалились, а мы поехали дальше. Нам хотелось побыстрей убраться оттуда. Может быть, те люди были совсем не опасны — какие-нибудь охотники или путники, как мы. Они даже были не очень страшными, но Генри поступил правильно и выставил на ночь часовых. Вот, собственно, и все. Ничего особенно интересного.

— Господин Том такой скромный, — произнес Цзинь Шаньгуй. — Тост! За это надо выпить! За мужественного Тома! Ганьбэй! И за вашу храбрую дочь! Ганьбэй! Какое страшное испытание! Ужас. Ужас. Что стало с законом и порядком? Человек не может без страха отправиться в путь. И вы все равно хотите ехать с Лао Лу по той же самой дороге? Вы, кажется, собирались в Цицихаэр? Я восхищен вашей храбростью. Когда вы выезжаете?

— Когда? — задумался Дэламер. — Так… мне надо подумать.

— Мы еще не назначили точный день отъезда, — перебил его Лу спокойным голосом. — Зачем искушать провидение и пускать лишние слухи? Я заметил, — он с сардонической усмешкой посмотрел на Дэламера, — что нападения на купеческие караваны происходят, когда все знают о точном дне их отбытия.

— Это правда, — робко произнес Дэламер. — Надо держать рот на замке.

— Вы совершенно правы, — кивнул Цзинь. — Говорят, у Железного Вана повсюду уши. Здесь собрались друзья, поэтому беспокоиться не о чем. Но вы правы, надо сохранять осторожность. Дэ Фалан, вам следует прислушаться к мудрому совету господина Лу и никому не рассказывать о ваших планах.

— Даже если о караване прознает Железный Ван, нам беспокоиться не о чем, — сказал Лу. — Мы лишь только начинаем развивать свое дело, а наш груз совершенно неинтересен разбойникам. Я ценю вашу заботу, Лао Цзинь, но в первый раз мы повезем лишь образцы, немного стиральной соды, за которую даже не заплатят.

— Это правда, — кивнул Френк. — В этот раз никаких мешков с золотом. И так будет до весны, а там уже начнутся большие поставки. Тогда в крепких сундуках, может, и будет лян-другой. О Боже, — он посмотрел на Лу, глядевшего на него с ироничной улыбкой. — Неужели я снова позабыл об осторожности?

Лу Цзиньцай рассмеялся и поднял рюмку:

— Дэ Фалан-сяньшен, вы само воплощение осторожности и такта, и я горжусь, что вы мой друг и компаньон. Позвольте мне тоже предложить тост за счастье вашей дочери и будущего зятя, знакомство с которым для меня такая честь.

Они чокнулись и осушили рюмки. Старый Тан пробудился ото сна и, сощурив глаза, кинул на Френка острый взгляд:

— Дэ Фалан-сяньшэн, у твоей дочери широкие бедра? Чтобы рожать силачей, нужны широкие бедра. А тебе, — он повернулся к Тому, — не следует торопиться изливать живительную влагу, когда достигнешь состояния туч и дождя. Поддерживай жену на волне наслаждения, покуда хватит сил. Чем большее наслаждение ты ей доставишь, тем сильнее будут твои сыновья.

— Спасибо за науку, сэр, — произнес Том. — Я не забуду ваш совет.

Слуги подали фрукты — яблоки, хурму и груши, а вскоре после этого гости стали расходиться. Цзинь Шаньгуй помог Тан Дэсину встать, а за ними поднялись остальные. Снова последовал обмен любезностями, Цзинь Шаньгуй предложил закатить великий пир на свадьбу в честь новобрачных, старый Тан вызвался нанять труппу оперных певцов, а Френк совал всем сигары. Когда часть гостей уже исчезла за дверью к выходу, Лу взял друга под руку.

— Можно мне с вами поговорить наедине, Дэ Фалан-сяньшэн?

— А где Том с доктором?

— Пошли с остальными вниз. Все они счастливо беседуют вместе.

— Знаю, знаю, сейчас начнешь говорить, что я слишком распустил язык о Цицихаэре и нашей сделке. Мне, право, жаль, но я полагаю, сегодня мы были среди друзей.

— Кое-что нельзя рассказывать даже друзьям. Ваши представления о Китае не совсем верны. Дружба для нас важнее всего, но и она своего рода товар, и ценность его изменчива, прошу вас, больше не говорите господину Цзиню о датах отправки караванов.

— Старина Цзинь? Не думаешь же ты, что…

— Вас не удивляло, отчего на наши караваны постоянно нападают, а его так ни разу и не ограбили?

— На него тоже нападали, но у него хорошая охрана, которая прогнала разбойников, точно так же, как это сделал Том.

— Допустим, — улыбнулся Лу. — Значит, нам надо точно так же послать с караваном вооруженную охрану и, главное, держать день отъезда в секрете. В секрете, Дэ Фалан, — в глазах Лу мелькнули веселые искорки. — Впрочем, я хотел поговорить с вами о другом. Я получил от вас послание, в котором вы упомянули о вашей подруге во «Дворце райских наслаждений», и приготовил для нее письмо и подарок. Нет, Дэ Фалан, не благодарите меня. Лучше еще раз хорошенько подумайте. Вы уверены, что хотите с ней порвать?

Френк тяжело вздохнул и тихо ответил:

— Так будет лучше, — он поднял на Лу измученный взгляд. — Послушай, старина, Матушка Лу рассказала такое, что даже мне, глупому варвару, все стало ясно. Между нами все кончено. Она — шлюха, а я — старый болван.

— Я бы не советовал верить на слово таким женщинам, как Матушка Лю. Когда я был прошлым вечером во «Дворце» и попросил привести Шэнь Пин, мне было отказано…

— Видать, была этажом выше. Играла на чьей-то нефритовой флейте, — с горечью в голосе ответил Френк.

— Мне сказали, что она заболела. Когда я спросил о ней, они повели себя очень странно. Если я что-нибудь узнаю… И все-таки мне кажется, что вы к ней несправедливы. Она очень хотела уйти вместе с вами.

— Чтобы превратить мой дом в бордель? Чтобы я вместо Матушки Лю водил к ней клиентов? Перестань, Лу. Горбатого могила исправит. Она обвела меня вокруг пальца. Теперь все кончено.

— Как хотите, — пожал плечами Лу. — Я передам ваш подарок и письмо.

Френк обеими руками пожал руку Лу:

— Спасибо, дружище. Что бы я без тебя делал?

— К вам приехала дочь, у вас чудесный зять. Вы удачливый, счастливый человек.

— Наверное, да, — промолвил Френк. — Наверное, да.

В пятницу в семь часов вечера Нелли и Эдуард сидели в гостиной и ждали приглашенных. За полчаса до этого Нелли уложила детей, но стоило ей выключить свет и выйти из детской, как брат с сестрой в ночных рубашках вскочили с постелей и, прокравшись по коридору, спрятались за вешалками, изнывая от любопытства. Им страсть как хотелось увидеть повесившуюся леди, которая чудесным образом вернулась к жизни. Конечно же, мама сказала, что рассказ A-ли от начала до конца был вздором и что мисс Дэламер пребывает в добром здравии. Тем не менее дети по опыту общения со взрослыми знали, что правда многогранна и ничего нельзя принимать на веру.

Ни Дженни, ни Джордж не испытывали к родителям большого доверия. Особенно после безвременной смерти Арчи — их пса породы чау-чау. Когда Арчи переехала телега, A-ли немедленно усадил их на кухне и в красках живописал жуткие подробности происшествия. Он рассказал, как отец осмотрел перебитые ноги и хребет собаки, а потом сломал ей шею, чтобы прекратить мучения. Детям было ясно, почему отец так поступил. В книжках про Дикий Запад, которые он любил им читать, ковбои всегда пристреливали загнанных или раненых лошадей. Однако рассказ, который они услышали от отца с матерью за чашкой вечернего чая, потряс детей до глубины души. Согласно облагороженной версии, Арчи сильно страдал от неизлечимой болезни (что казалось очень странным, поскольку еще утром он весело резвился с детьми) и Господь решил избавить его от страданий — Арчи тихо умер во сне, гавкнув на прощанье и лизнув руку доктора, и теперь он в собачьем раю. Подобная ложь сильно озадачила детей. Они подумали, что смерть пса настолько потрясла родителей, что они не желали смотреть в лицо правде и пытались утешить себя слащавой сказкой. Они были слишком вежливы, чтобы пытаться спорить с отцом, когда он стал описывать, какую красивую могилку сделает Арчи на склоне холма; они не желали расстраивать его еще больше рассказом о том, что видели, как A-ли отнес Арчи на кухню и пустил его на мясо.

Сегодня вечером им хотелось узнать, вешалась ли мисс Дэламер или нет. Джордж и Дженни были склонны верить A-ли, который, с их точки зрения, был прямодушным, безыскусным и вместе с тем надежным свидетелем. Красочное описание повесившейся девушки показалось детям очень убедительным. Узнав, что труп ожил и, более того, собирался явиться на ужин, дети очень удивились, но они слышали о вещах куда как более странных. Они знали, что за городом деревни кишмя кишат призраками, вампирами и лисицами-оборотнями. Днем, когда дети забегали на кухню, А-ли, начищая туфли или же приводя в порядок столовое серебро, успевал поведать им немало леденящих кровь историй. Однажды к ним вбежала напуганная А-сунь и сказала, что видела в кустах призрак одного из пациентов. Дети знали, что за стенами госпиталя творится много странных, непонятных вещей. Джордж утверждал, что если мисс Дэламер и вправду повесилась, вполне естественно, что она превратилась в лисицу-оборотня. Таким образом, она вполне могла прийти на ужин в человеческом обличье. Всем известно, что лисицы-оборотни принимали облик красивых женщин и поджидали на дорогах одиноких путников, чтобы заманить особо доверчивых в свои лесные логова. Там они давали своим жертвам испить вина, а потом, когда несчастные засыпали, перегрызали им горло. Из рассказов A-ли дети также знали, что еще бывают призраки повесившихся девушек, отвергнутых возлюбленными.

— Совсем как мисс Дэламер, — сказал Джордж.

— Но ее же возлюбленный не отвергал, — возразила Дженни. — Это отец не дает ей выйти замуж.

— Какая разница, — ответил Джордж. — Она поняла, что свадьбы не будет, и покончила с собой.

— Но сейчас-то они женятся. Сегодня у нас празднуют помолвку. Если она выходит замуж, значит, она не могла повеситься, так?

— С чего ты взяла, что она настоящая мисс Дэламер? Может, никто не знает, что она повесилась и превратилась в лисицу-оборотня. А мистер Дэламер дал согласие на брак, потому что она его околдовала.

— Может быть, — с сомнением в голосе произнесла Дженни. — Надо посмотреть, есть ли у нее на шее след от веревки.

Притаившись за вешалками, дети смотрели, как A-ли встречает гостей. Первыми приехали инженеры с железной дороги — доктор Фишер и его смешной помощник Чарли Чжан, одетый в шелковый халат. Чарли без умолку говорил и все время улыбался. Дженни очень любила, когда к ним в гости заходил мистер Чарли. Он был, по ее мнению, «самым некитайским китайцем». Дженни всегда ждала от него подарков — красного конверта с деньгами или коробки леденцов. Однажды он даже принес ей куклу в крестьянской одежде. Когда мама отворачивалась, он, подмигивая, с улыбкой на лице совал ей гостинцы. Она знала, что, скорее всего, этим вечером он тоже что-то ей принес, но точно так же, как и Джордж, девочка предпочитала оставаться в укрытии и ждать появления загадочной леди. В отличие от Джорджа, она почти не верила, что мисс Дэламер — лисица-оборотень, но вместе с тем Дженни было интересно и немного страшно.

— Джен, Джен, смотри, вот она, — дернул сестру за руку Джордж. — Ну и ну — у нее же на шее удавка!

Прекрасная юная леди как раз снимала верхнюю одежду. У нее были очень белые руки, кое-где покрытые веснушками, а темно-рыжие волосы в блеске свечей переливались целой гаммой оттенков — от каштанового до вишневого и янтарного. Одетая в длинное кружевное вечернее платье пурпурного цвета, сшитое из тафты, зеленоглазая, словно кошка, девушка была похожа на принцессу из кельтских сказок, которые так любила Дженни. Шею девушки скрывала бархатная лента, украшенная аметистовым медальоном. Позади нее стояли мистер Дэламер и здоровенный русоволосый детина с добрым лицом. Они как раз сняли шляпы и теперь протягивали их А-ли.

— Все ясно, — с восторгом в голосе произнес Джордж. — Она скрывает следы веревки.

— Но она красивая, — завороженно вздохнула Дженни.

— Ну конечно. Лисицы-оборотни все такие. Поэтому они так опасны.

— А мне кажется, что она настоящая и живая, и сейчас я это докажу, — набравшись мужества, Дженни выскользнула из укрытия и сделала реверанс.

— Ух ты! Привет! — прогудел детина. — Тебя как зовут?

— Я знаю, — сказала девушка ласковым голосом. — Наверное, ты Дженни. А я — Элен Франсес. Я так рада с тобой познакомиться.

Дженни окоченела. Откуда она узнала ее имя? Может, рыжеволосая девушка и вправду оборотень? Дженни ощутила легкий запах духов. Мисс Дэламер нагнулась и поцеловала девочку, задев ее прядью рыжих волос. От страха и восторга Дженни зажмурила глаза.

Когда девочка их снова открыла, русоволосый здоровяк и Дэламер с дочкой уже находились в самом конце коридора, направляясь в гостиную, где их ждали папа с мамой. Теперь перед Дженни стоял еще один человек, изумленно взиравший на нее. Прежде она никогда не видела, чтобы мужчины так красиво одевались. Усатый незнакомец, прятавший в рукав белоснежные перчатки, был одет во фрак с красной накидкой. Дженни подумала, что перед ней принц или, на худой конец, герцог.

— Привет, — сказал незнакомец. — Меня зовут Меннерс. Неужели, красавица, ты и есть хозяйка этого дома? Вот что я тебе скажу, дорогая: если останешься такой же милашкой, обещаю, что лет через десять произведешь настоящий фурор в Сент-Джеймсе, — он наклонился и поцеловал ее в бровь.

На Дженни словно столбняк напал. Когда незнакомец скрылся в гостиной и коридор опустел, она почувствовала, как Джордж дергает ее за рукав.

— Ты шрамы и отметины видела? — осведомился он.

— Нет, — ответила Дженни. — Она красавица. Ангел.

— Так говорят все жертвы лисиц-оборотней, — объяснил Джордж. — Значит, так ничего и не доказано. Дядька с черными волосами мне тоже не понравился. Думаешь, это ее любовник?

Дженни молча стояла, утратив дар речи.

— Пошли, Джен, — сказал Джордж. — Она же тебя не укусила? Ты не в трансе? Давай вернемся к себе. А то еще мама с папой увидят.

Дженни медлила, все еще находясь под впечатлением от встречи с прекрасной девушкой и черноволосым незнакомцем. Она смотрела на дверь гостиной, из-за которой доносился шум разговоров.

— Жаль, что я не взрослая, — вздохнула она. — Так хочется побыть с ними и послушать, о чем они говорят. В жизни никого не видела красивее. А ты?

Элен Франсес никак не могла утверждать, что ее переполняет восторг. Глядя на окружавшие ее незнакомые лица, она ощущала себя несколько потерянной. Когда в школьные годы она мечтала о встрече с отцом, воображение рисовало Шишань загадочным городом, полным опасностей и соблазнов, живущим по своим, непонятным ей законам. Она и думать не могла, что спустя всего несколько дней после приезда будет сидеть за ужином в самом обычном английском доме, принадлежащем семье среднего достатка (гостиная, отделанная деревянными панелями, не сильно отличалась от тетушкиной), которым владела самая что ни на есть обычная английская семья.

Она понимала, что была наивной. Как еще могли здесь жить англичане? Что удивительного в том, что люди, находясь вдали от дома, пытались воссоздать обстановку, напоминающую им о родине? Неужели она думала, что семейство Аиртонов живет во дворце? Вместе с тем Элен не могла сдержать чувства разочарования. Больше всего ей хотелось новых впечатлений и диковинок. Путешествие было наполнено удивительными событиями, отчего Элен ожидала от Шишаня слишком многого, полагая, что он окажется раем на земле. Однако пока она успела увидеть лишь узенькие зловонные пыльные улочки, обшарпанные домишки и их обитателей, казавшихся ей чужими и довольно отталкивающими. И вот она вновь оказалась в знакомой до боли обстановке, от которой большую часть своей короткой жизни пыталась бежать.

Упав духом, с нарастающей скукой она слушала, как миссис Аиртон и герр Фишер, человек, с которым она познакомилась, приехав в лагерь строителей, разговаривают о погоде. Она ничего не имела против герра Фишера, но господин инженер оказался невероятно зануден. Одетый в старомодный фрак, он очень напоминал сонного тюленя. Загорелый, коротко подстриженный по прусской моде, седоусый, с загрубевшими, покрытыми пятнами руками, немец будто принес с собой в гостиную атмосферу стройки с ее грязью и пылью. Часто моргая бледно-голубыми добрыми глазами, он осыпал девушку пышными, вычурными комплиментами, став похожим на уличного торговца, к которому иногда заглядывала ее тетушка.

Вместе с тем необходимо было признать, что итальянские монашки в черных балахонах на ужине в Суссексе смотрелись бы несколько странно. И, конечно же, там вряд ли удалось бы встретить одетого в шелковый халат китайца с косичкой, бойко говорившего по-английски. Китаец с аппетитом ел суп и прихлебывал вино. Едва успевая глотать, он, закатывая глаза, с жаром объяснял монахиням, отчего предпочитает французский «камамбер» и «бри» голландским и швейцарским сырам. Однако странный вид Чарли Чжана лишь усиливал разочарование Элен — он был исключением из правил, пародией на ту экзотику, которую она рассчитывала здесь отыскать. Чарли казался эксцентричным иностранцем, приглашенным на чай, где всех присутствующих заранее предупредили быть с ним повежливей, дабы не оскорбить его чувств. Через час-другой к нему привыкнут, и все вернется на круги своя.

Постепенно Элен Франсес становилось все скучнее и скучнее. Девушке казалось, что на нее накидывают мешок. Хотелось закричать, устроить сцену или же в ответ на комплименты произнести нечто возмутительное и заслужить несколько негодующих взглядов. Когда она поняла, что окружавшие ее люди станут ее единственной компанией на долгие месяцы, а то и годы, Элен охватила паника. Даже понравившийся ей мистер Аиртон вел себя нелепо. Седыми бакенбардами, глазами, полными любопытства, вежливыми манерами и легкой неуклюжестью доктор напоминал ей одного из персонажей «Пиквикского клуба» и никак не вязался с образом героя приключений, которые при мысли о Китае рисовало воображение. Она с унынием смотрела, как доктор, сунув руки в карманы, обвел взглядом стол, проверяя, во все ли бокалы налито вино, и спешно пригласил гостей к столу, словно суета могла добавить ужину недостающего веселья. Что же касается отца… Она любила его, но сегодня, в дурно сидящем фраке и белом галстуке, с напомаженными волосами и закрученными вверх усами, Френк выглядел пародией на самого себя. Он обещал вести себя получше, но красный цвет лица и громовые раскаты хохота навевали мысли о варьете и трактирах.

Ей очень хотелось встретиться взглядом с Томом, чтобы, как на корабле во время ужина с капитаном, вместе посмеяться над деланной напыщенностью присутствующих, но Том был поглощен беседой с миссис Аиртон. Тогда Элен посмотрела на Генри Меннерса, чей элегантный наряд никак не соответствовал скучающему виду мужчины. Элен с легкостью могла представить, что буквально перед тем, как сесть за стол с занудными провинциалами, он вышел из дорогого клуба, где общался со сливками общества. Ей показалось, что когда Генри беседовал с миссис Аиртон, несмотря на изысканную вежливость, его губы слегка кривились в гримасе скуки. Неожиданно Меннерс впился в нее взглядом синих глаз и слегка склонил голову — Элен поняла, что он заметил, как она за ним наблюдает. Невольно улыбнувшись, она, почувствовав, что вот-вот готова захихикать, поспешно припала к стакану. В глазах Меннерса мелькнуло легкое изумление, и он расплылся в широкой улыбке. Всю первую перемену они продолжали обмениваться взглядами.

После первой перемены блюд доктор налил вино в бокал и поднялся, чтобы произнести тост в честь всех новоприбывших в Шишань. Когда Аиртон объявил о помолвке Тома и Элен, монахини, просияв от радости, захлопали в ладоши. Попросив прощения у присутствующих, доктор заявил, что последует китайской традиции и произнесет речь до того, как подадут основное блюдо. «Как говорят купцы, делу время, потехе час», — он кивнул Дэламеру. Элен заметила, как Меннерс, глядя на нее с ироничной улыбкой, поднял бокал, и девушке захотелось улыбнуться ему в ответ. Вместо этого она залилась краской, а герр Фишер напыщенно что-то произнес о девичьей скромности. Том неуклюже поднялся со стула и произнес ответную, полную самоуничижения речь. Отец, расчувствовавшись, заговорил о своей дочурке. К счастью, с формальностями вскоре было покончено, и доктор направился к буфету нарезать баранину.

Элен понимала, что все с ней очень милы. Герр Фишер назвал себя вечным холостяком, но тут же заметил, что это случилось оттого, что в юности он не встретил такую прекрасную и очаровательную девушку, как Элен. Если б это случилось, то он, чтобы завоевать ее сердце, «клянусь Himmel[17]», вызвал бы на дуэль любого из студентов Гейдельбергского университета. Разрумянившаяся после первого бокала вина сестра Катерина умоляла дозволить сшить Элен свадебное платье. Более смуглая сестра Елена попросила во всех подробностях рассказать, как Элен познакомилась с Томом и как они полюбили друг друга. Том поведал о путешествии на пароходе и бале-маскараде. Все смеялись над чудесной затеей Тома одеться Дездемоной. Потом сестра Катерина спросила миссис Аиртон, не устроить ли им в Шишане бал-маскарад, и Нелли, натянуто улыбнувшись, ответила «посмотрим».

Элен Франсес не знала, что и думать о Нелли Аиртон. С одной стороны, девушку восхищал облик Нелли, напоминавшей античную статую, но вместе с тем она была запугана строгостью супруги доктора. Она притворилась, что польщена предложением миссис Аиртон поработать в госпитале, и боялась, что Нелли оскорбилась ее уклончивым ответом. На самом деле в данный момент уход за больными привлекал Элен меньше всего. Она сюда ехала не для того, чтобы работать в европейской больнице и жить в доме, который с тем же успехом можно было отыскать в Суррее. Элен замутило от перспективы оказаться запертой в больничной палате в компании жизнерадостных монашенок — в памяти тут же воскресли образы монастырской школы, которую она совсем недавно окончила.

— Дорогуша, я не собираюсь вас ни к чему принуждать, — ответила Нелли на ее невнятные отговорки. — Я просто думала, что так вам будет лучше. Мистер Кабот и ваш отец будут то в конторе, то в разъездах, а у вас — избыток свободного времени. У нас в миссии много работы, так что лишняя пара рук не останется без дела.

— Нелли, оставь бедную девочку, — крикнул Аиртон, сидевший во главе стола. — Дай ей время. Пусть сначала привыкнет к Шишаню, ко всем нам и к мысли о свадьбе. Она только что оставила родной дом, приехала в чужую незнакомую страну, едва познакомилась с нами — целой кучей чудаков. Что она подумает о нас, если мы ее тут же заставим надеть накрахмаленный халат и отправим выносить судна из-под больных?

— Мне кажется, из Элен получится отличная медсестра. Как думаешь, Том? — произнес Френк, не сразу уловив, о чем идет речь.

— Фройляйн Дэламер, — герр Фишер продолжал строить из себя галантного кавалера. — Если я буду страдать болезнью, то не думаю, что стану желать заботиться обо мне небесного ангела более прекрасного, чем вы.

— Эдуард, с твоей стороны очень мило просить меня обождать, — сказала Нелли, — но ты же знаешь, как нам не хватает рабочих рук, а мисс Дэламер вряд ли захочет целый день торчать дома в одиночестве. Дорогуша, разве это пойдет вам на пользу? Вы яркая личность, и мне дурно от мысли, что вы будете сидеть сложа руки, изнывая от безделья.

Элен почувствовала, что ее загнали в угол, и с облегчением вздохнула, когда ей на помощь пришел Генри Меннерс.

— Вы позволите сказать вам кое-что напрямик, миссис Аиртон? — спросил он с улыбкой. — Я считаю ваше предложение мисс Дэламер очень щедрым, и я уверен, что в один прекрасный день она станет в вашем госпитале второй Флоренс Найтингейл[18]. Однако, коль скоро я сам только что приехал, позволю себе согласиться с доктором. Дайте мисс Дэламер немного времени. Я вам объясню, зачем, причем сделаю это в одно слово: Шишань.

Нелли озадаченно посмотрела на Меннерса. Казалось, она уже подозревала, к чему он клонит:

— Мне кажется, я не понимаю вас, мистер Меннерс. Шишань? О чем вы?

— Что ж, как вы, наверное, знаете, я немного поездил по миру и кое-что успел повидать. Несмотря на недолгое пребывание в городе, я вам могу сказать, что он является одним из самых удивительных мест, которые я когда-либо знал.

— Мне он, мистер Меннерс, кажется вполне обычным.

— Миссис Аиртон, вы жили в Китае много лет. А мы с мисс Дэламер только что сюда приехали. Я полагаю, мы испытываем схожие чувства, поэтому позвольте мне говорить и за нее, и за себя. Этот город с его стенами, башнями, храмами, рынками полон романтики и будит воображение. Именно так мы представляли Китай, когда в детстве читали Марко Поло. Признаюсь, я потрясен и восхищен городом и желаю подробнейшим образом его осмотреть.

— Вы настоящий романтик, мистер Меннерс, но молодая леди не может осматривать город в одиночку. Это опасно.

— На этот счет у меня предложение, которое, вне всякого сомнения, требует согласия мистера Дэламера и мистера Кабота. В настоящий момент у меня не так уж много работы, зато свободного времени в избытке. Я прав, герр Фишер?

— Ja. Вы мне сказали. Вы сам себе хозяин.

— Тогда я предлагаю свою кандидатуру в спутники мисс Дэламер. Будем осматривать город вместе каждый день на протяжении следующих двух-трех месяцев. Будем посещать монастыри, храмы или же просто кататься на лошадях. После этого она примет решение о работе в госпитале, а я вернусь к своим обязанностям на строительстве железной дороги.

Повисла тишина. Генри с довольной улыбкой откинулся на спинку стула. Элен Франсес чувствовала, как у нее полыхают щеки.

— Честно говоря, я даже не знаю, что сказать на ваше предложение, мистер Меннерс, — наконец произнес доктор. — Когда в годы моей юности помолвленная девушка отправлялась на прогулку с посторонним мужчиной, подобное поведение считалось развязным, если не скандальным.

— Доктор, я говорю о совместном осмотре достопримечательностей и конных прогулках за город. Мы будем не одни. Нас будут сопровождать мафу, конюхи. И я не вижу никаких оснований называть подобное поведение скандальным.

Снова повисло молчание. Элен Франсес слышала, как тикают старинные часы.

— Это лишь предложение, — добавил Генри.

Том, краснее, чем обычно, подался вперед:

— ЭФ, ты согласна? По мне, так великолепная мысль. Правда. Генри, я твой должник. Жаль, что я не смогу быть с вами. Мистер Дэламер, я полагаю, у вас нет возражений?

— У меня? Нет, — отозвался Френк. — Скоро, как-никак, уже двадцатый век.

— Тогда решено, — кивнул Том. — Спасибо, Генри, я у тебя в долгу.

Элен очень захотелось снять повисшее напряжение, причиной которого она невольно стала:

— Я… Я… благодарна за заботу обо мне… и, миссис Аиртон, если вы не возражаете, мне, право, очень хочется помогать вам в миссии. Но, как заметил мистер Меннерс, мне очень хочется посмотреть Шишань, и если… если…

— Довольно, дорогая, — сказал доктор Аиртон, положив ладонь на ее руку. — Решено. Я просто отстал от жизни, вот меня слова мистера Меннерса и смутили. Вам, несомненно, следует принять его предложение, а потом, если пожелаете работать в госпитале, что ж — двери всегда для вас открыты. Вообще-то… Почему бы вам завтра не устроить небольшую экскурсию по миссии? С этого и начнете осмотр города. Нелли, ты как думаешь?

— Тебе решать, Эдуард, — ответила Нелли. — А мне пора подавать третье.

— Сыр! — облегченно улыбнувшись, вздохнул Чарли Чжан. Беседа, протекавшая за столом, очень его смущала.

— Пудинг с вареньем, — ледяным голосом поправила Нелли.

— Но сыр ведь будет? — спросил доктор, в отчаянии стараясь повернуть разговор в мирное русло.

— Если он у нас есть, — ответила Нелли и скрылась за дверью.

Однако даже пудинг с вареньем не смог воскресить веселую атмосферу, испорченную предложением Генри. Все испытывали чувство неловкости. Наконец дамы встали и вышли из столовой, оставив мужчин наедине с портвейном (и куском заплесневелого пармезана, найденного A-ли для Чарли Чжана). Нелли держалась с Элен Франсес холодно, но вежливо, и обе с облегчением перевели дух, когда монахини, взяв инициативу в свои руки, повели разговор о пациентах и больничных палатах.

В столовой доктор попросил Генри Меннерса и Тома подробней рассказать об их путешествии. Френк упомянул, что события в Фусине несколько обеспокоили его друзей-купцов, но Аиртон, в очередной раз сославшись на заверения мандарина, как обычно, весьма скептически отозвался о возможной связи между народными волнениями и боксерами. Когда Том повел рассказ о слепом монахе, которого видела Элен Франсес, Чарли Чжан, чье внимание целиком и полностью было сосредоточено на сыре, поднял на мужчин взгляд и произнес:

— Вчера он был у нас в лагере.

Все непонимающе уставились на него.

— Ты о ком, Чарли? — медленно произнес Меннерс, откладывая сигару, которую собрался прикурить.

— О монахе, конечно.

— Ты мне ничего об этом не рассказывал, — промолвил герр Фишер.

— Не думал, что это так важно, — отозвался Чарли. — Я давал ему монету. Смешной парень. Он беспокоил рабочих. Доктор, этот сыр вкусный.

— Что он делал?

— Вообще-то ничего. Он был слепой, глухой и еще немой, поэтому не мог ничего говорить. Просто пришел и встал. Люди на мосту бросали работу и пялились на него. Честно, было страшно. Будто он колдовал. Не как обычный шарлатан, который приходит и пугает, говорит, что в железнодорожной линии живут злые духи. Не знаю, чего хотел этот человек. Думаю, крестьянские предрассудки. Бич моей страны. Одним словом, я давал ему монету, мексиканский серебряный доллар, и знаете, что он делал? Сунул в рот и проглотил, — Чарли хихикнул. — Я подумал, рабочие будут смеяться, но они стали еще больше испуганными. В конце я увел монаха и проводил до дороги. Люди вернулись к работе. Я дал им двойную порцию гаоляновой водки. Вот и все. А почему вам это интересно?

— Похожего монаха видели перед тем, как в Фусине начались беспорядки, — ответил Меннерс. — Некоторые считают, что бунт поднял именно он.

— Боксерский священник? — спросил Френк. — Страшное дело.

— Похоже на то.

Повеяло холодком. Фитиль одной из свеч зашипел в лужице расплавленного воска.

— В моей стране много таких сумасшедших людей, — рассмеялся Чарли. — Нам не надо поддерживать предрассудок. Китай должен идти вперед. Мы не услышим, как герр Фишер и миссис Аиртон играют очаровательную музыку? Да, моей стране как раз нужно такое волшебство.

— Услышим, услышим, — кивнул Аиртон. — Об этих боксерах говорят много всякого вздора, а это пагубно влияет на пищеварение. Похоже, Чарли — самый здравомыслящий из всех нас. Неудивительно, ведь он христианин. Пойдемте, дамы ждут. Герр Фишер, вы принесли скрипку?

Когда они шли по коридору в гостиную, Меннерс прошептал Тому на ухо:

— Надеюсь, старина, я не перегнул палку? Не знаю, что за муха доктора укусила. Кажется, он намекал, что я собираюсь покуситься на честь Элен Франсес.

— Я уже сказал, что прогулки — отличная мысль, — ответил Том, несколько холодно поглядев на Меннерса. — Но в следующий раз давай сначала ты будешь договариваться со мной? Аиртоны несколько старомодны. Если честно, я тоже.

— Старина, я всего-навсего предложил ее сопровождать.

Том остановился и тяжело вздохнул. Он поморщился, но тут же расплылся в широкой улыбке.

— Брось, Генри, мы же друзья. Ты просто будешь осматривать с ней достопримечательности. Когда смогу — буду ездить с вами. Давай пошли, сейчас будем слушать музыку.

На протяжении следующего часа они слушали, как Нелли играет на пианино, а герр Фишер аккомпанирует ей на скрипке. Элен уговорили спеть. Представление понравилось лишь Чарли Чжану, который громко хлопал в ладоши и кричал «Анкор!», словно очутился в концертном зале. Не было ни фокстротов, ни полек. Гости разошлись раньше, чем доктор предполагал. Проводив по тропинке сада до самых ворот последних гостей, герра Фишера и Чарли Чжана, доктор постоял несколько минут в одиночестве, оттягивая момент возвращения в дом, где его в самом дурном расположении духа ждала Нелли.

Отряд солдат, направленный майором Линем в Черные холмы, вернулся на следующий день. В обозе солдаты привезли троих одетых в лохмотья крестьян, которых они захватили в лесу. Крестьян доставили в ямэн и судили за разбой. Мандарин приговорил всех троих к казни, которая должна была состояться в тот же день, и к полудню на рыночной площади собралась толпа зевак, желавших поглазеть на кровавое зрелище.

Перед тем как надеть парадный халат и выйти из кабинета, мандарин легко перекусил и выкурил трубочку опиума. Майор Линь с ротой солдат и приговоренными ожидал его во внешнем дворе. Пленники были обнажены по пояс и забиты в большие деревянные колодки с отверстиями для головы и рук, а на груди болтались таблички с описаниями преступлений. Склонившись под весом колодок, бедолаги сидели с несчастным видом у стены под охраной вооруженного ружьем солдата. Когда мимо них прошел мандарин, они подняли мертвые, полные страдания глаза, в которых уже не было надежды. Не удостоив их и взглядом, мандарин прошел к паланкину, возле которого ссутулясь стоял Цзинь-лао, раболепно придерживая дверь. Мандарин коротко кивнул казначею и взобрался в паланкин. Цзинь-лао последовал за ним, устроившись сзади. Паланкин слегка качнуло, когда восемь носильщиков водрузили его себе на плечи. Майор Линь вскочил на белого коня. Сержант прогавкал команду. Обреченных рывком подняли на ноги, и под завывание труб и медленный барабанный бой процессия тронулась вниз по склону холма, направляясь к городу.

Мандарин откинулся назад в кресле и прикрыл глаза:

— Быть может, Цзинь-лао, теперь вы сможете мне объяснить смысл вашей затеи. Зачем я трачу свое время и государственные средства, чтобы казнить трех безобидных мужланов?

— Они разбойники, да-жэнь. Похитители. Иноземный мальчик. Его жестоко умертвили. Какая печаль, — Цзинь-лао тяжело вздохнул.

— Все это я уже слышал сегодня утром на суде, — произнес мандарин. — Я не поверил вам тогда, не верю и сейчас.

— Мы получили признательные показания, — ответил Цзинь-лао, продолжая безмятежно улыбаться, — солдатам указали в лесу могилы.

— Убитого мальчика и его друзей?

— Конечно, да-жэнь.

Мандарин раскрыл на мгновение глаза и тут же снова смежил веки. Чуть слышным шепотом он произнес:

— Не тратьте понапрасну мое время, казначей Цзинь. Якобы убитый мальчик на самом деле удерживается в публичном доме Матушки Лю, на потеху вам и ублюдочному сыну хозяйки. Повторяю, не тратьте понапрасну времени и не подвергайте сомнению мою проницательность.

Если Цзинь-лао и был поражен осведомленностью мандарина, он это ничем не показал:

— Вы всезнающи и всеведущи. «Ваши очи видят на тысячу ли, а уши слышат шепот ветра».

Мандарин тяжело вздохнул:

— Этих троих ты получил от Железного Вана?

— Это его должники, платящие жизнями за безопасность своих семей, — кивнул Цзинь-лао.

— Как обычно.

— Долги этих несчастных теперь принадлежат мне в счет оброка, что платят мне разбойники?

— Да, как и прежде, да-жэнь.

— Прежде мы действовали подобным образом, только когда грабили моих купцов, похищая их сокровища, а в городе росло возмущение. Мой долг поддерживать закон и порядок, что подразумевает воздаяние за преступление и возвращение награбленного. Я убедил Железного Вана выдать мне некоторых преступников и вернуть малую толику украденного законным владельцам. Народ стал свидетелем торжества правосудия, все остались довольны, и нам удалось сохранить мир и согласие.

— Блестящее, мудрое решение, достойное такого великого мандарина, как вы, — тихо произнес Цзинь-лао.

— Думаете? Даже несмотря на то, что приговоренные к смерти были ни в чем не виновны?

— Они были простолюдины и наверняка не раз нарушали законы. Потеря невелика.

— И тем не менее я покровительствую разбойнику Железному Вану, чьи преступления куда как ужасней, и даже заключил с ним соглашение. Как вы думаете, почему?

— Я полагаю, потому, что Железный Ван всегда платил оброк, как и должно платить человеку вашего положения, обладающего подобной властью.

— Вы всегда во всем видите корыстные помыслы. Да, Цзинь-лао, согласно нашему соглашению я получаю от Железного Вана немало, хотя, впрочем, я могу возразить, сказав, что серебро, которое от него поступает, и так принадлежит мне по праву, поскольку оно было сокрыто купцами при уплате налогов. И все же мне неприятно иметь дело с этим мерзавцем. А эти показные казни, к которым вы относитесь столь легко, для человека чести ужасны. Неужели вам не приходила в голову мысль, что в основе столь подлых, вероломных поступков могут лежать причины несколько отличные от желания самообогащения? Например, интересы государства. Может быть, Железный Ван и его армия разбойников должна сыграть крайне важную роль. Какую? Я о патриотизме. Вы имеете хотя бы малейшее представление о том, к чему я клоню? А о величине сделанных ставок? — Мандарин внимательно всмотрелся в слезящиеся глаза казначея, на лице которого застыла загадочная улыбка. — Нет, я и не жду, что вы поймете. Жадности свойственна близорукость. Впрочем, я вас держу при себе не за добродетели. Я желаю довести до вашего сведения следующее. Имея дело с Железным Ваном или же с кем-нибудь еще, не смейте прикрываться моим именем и властью ради собственного обогащения. Я этого не потерплю. Я не знаю, что вы задумали с хозяйкой публичного дома или же зачем вам понадобилось придумывать сказку о смерти иноземного мальчика. Быть может, вы хотите избавиться от него, когда им вволю натешитесь. Или же вы боитесь, что доктор когда-нибудь его найдет. Меня это не волнует. Запомните, долги несчастных крестьян, которым сегодня отрубят головы, вы заплатите сами. Даже не думайте о моей казне. Вы поняли? Сами. Возьмете из того, что у меня украли или же получили взятками. И если вы меня еще раз поставите в столь нелепое положение, голову снимут уже не с крестьянина. Вы поняли, друг мой? — мандарин широко улыбнулся и, наклонившись, потрепал казначея по ноге. — Вы меня поняли?

Цзинь-лао, стараясь не смотреть в черные, змеиные глаза мандарина, нерешительно улыбнулся:

— Мне все ясно, да-жэнь, — сухонькой рукой казначей отер выступивший на лбу пот.

— Отлично, — улыбнулся мандарин. — Тогда займемся казнью.

Казалось, к нему снова вернулось хорошее настроение:

— Надеюсь, друг мой, этот иноземный юноша стоил стольких ваших хлопот. Хоть я и не разделяю ваших вкусов, как-нибудь обязательно расскажете о нем. По крайней мере вы оказали мне услугу. После того как мы официально объявим о смерти мальчика, доктор наконец перестанет меня донимать просьбами об организации поисков. Он забросал меня ходатайствами, которые уже стали меня утомлять. Кстати, спрячьте мальчика получше. У меня нет никакого желания проводить расследование еще одного похищения и убийства.

— Конечно, да-жэнь, — сказал Цзинь-лао.

— Приятно, что я могу рассчитывать на ваше благоразумие… особенно когда в деле замешаны лично вы. Улыбнитесь. Я никогда не видел вас таким унылым. Отодвиньте занавеску, я желаю знать, где мы находимся.

Цзинь-лао потянул за веревочку, бамбуковая занавеска поползла вверх. За окном показалась главная улица и толпы галдящего народа.

— Ну и ну, только что говорили о докторе, а он тут как тут, — произнес мандарин. Он узнал пробирающегося через толпу Аиртона. Обычно безукоризненно одетый доктор на этот раз выглядел несколько помятым и то и дело бросал недовольные, даже гневные взгляды на уныло бредущих пленников, согнувшихся под тяжестью колодок. Он был с иноземной женщиной. «Она молода», — заметил мандарин. Что за варварская непристойность — ходить вместе с женщинами, так, будто они ровня. Мандарин заключил, что девушка, должно быть, дочь иноземного торговца мылом. Доктор, пытаясь защитить девушку от ломящейся на площадь толпы, обхватил рукой ее плечо. Мандарин увидел бледное лицо, зеленые глаза и костер огненно-рыжих волос. Приоткрыв рот, девушка с изумлением взирала на бредущих на казнь людей. Интересно, мандарину показалось или в ее глазах и вправду мелькнуло волнение?

Паланкин проплыл мимо девушки и оказался на площади. Увидев пленников, толпа взревела, требуя крови. Мандарин придал лицу выражение скуки и презрения, соответствующее чиновнику его ранга, прибывшему наблюдать за казнью. Мандарин все дивился — неужели иноземцы считают таких девушек красивыми? Кожа белая, как у призрака, глаза как у виверры[19], огненные волосы как у лисицы-оборотня. Мандарин почувствовал, что заинтригован.

Слуги, тащившие паланкин с мандарином, прошествовали дальше, оставив позади доктора, пробиравшегося через напиравшую толпу. В окне паланкина Аиртон мельком увидел лицо старого знакомца, с подозрением обозревавшего улицу. Сейчас доктор был в таком настроении, что ему так и хотелось заехать кулаком в надменное полное лицо. Злясь на себя, мандарина и всех китайцев, он повернулся к Элен Франсес:

— Идемте, дорогая, нам лучше вернуться домой. Здесь не место для молодой девушки.

Но Элен не двинулась с места, словно окаменев. Она стояла, поднеся руку к приоткрытому рту, а в широко раскрытых глазах застыло выражение то ли ужаса, то ли потрясения. Мимо нее, буквально в нескольких футах, прошествовали приговоренные. Двое из них были среднего возраста. Третьему едва ли успело исполниться двадцать лет. Ссутулясь, несчастные тащились по улице, склонив головы под весом тяжелых колодок, словно снедаемые муками совести за преступления, список которых был начертан кроваво-красными иероглифами на табличках, что болтались у них на груди. Двое заключенных брели, не сводя мрачных взглядов с собственных ног, закованных в цепи, волочившиеся в дорожной пыли. Казалось, несчастные не испытывали ничего, кроме равнодушия. Единственным, кто еще не утратил интерес к окружающему миру, был третий пленник. Ворочая глазами, белки которых ярко выделялись на фоне смуглого лица, он испуганно оглядывался по сторонам, будто поражаясь, что столько народу собралось с одной лишь единственной целью — поглазеть на его смерть. Слева и справа от каждого пленника гордо вышагивали солдаты в нарядной форме, ярко контрастировавшие с понурыми, одетыми в лохмотья заключенными. Этот контраст, демонстрировавший превосходство слуг закона над отбросами общества, уже сам по себе был уроком, своего рода пьесой-моралите для собравшейся толпы. Доносившийся сзади грохот барабана напоминал стук сердца. Вслед за приговоренными на белой лошади в сопровождении солдат ехал майор Линь — само воплощение справедливости и непреклонности.

— Пойдемте, дорогая, нам надо идти. Оставим этих жестоких язычников, — доктор мягко потянул Элен за руку. — Идемте же, будьте послушной девушкой.

— Словно Христос по дороге на Голгофу, — прошептала Элен. — Они несут свои кресты.

— Да, очень похоже, — согласился доктор. — Люди с тех пор не стали лучше. Разве что только кровожаднее. Какое душераздирающее зрелище! Идемте, дорогая.

Однако Элен Франсес по-прежнему не двигалась с места. Вытянув шею, она смотрела, как хвост процессии исчезает в облаке пыли. Доктор заметил, как Элен покраснела. У нее слегка дрожали руки.

— Не волнуйтесь, дорогая. Все в порядке, — он неловко обнял ее за плечо, пытаясь успокоить.

Элен Франсес мягко высвободилась из объятий и, повернувшись к Аиртону, внимательно посмотрела на него огромными влажными зелеными глазами. Она странно улыбнулась:

— Вам не о чем волноваться, доктор, — произнесла девушка спокойным голосом, который, однако, звучал на октаву выше, чем обычно. — Мне доводилось бывать на казнях. Не надо считать меня слабой женщиной, только что испытавшей сильное потрясение. Уверяю вас, это не так. Как раз напротив, я… я… сама не знаю, что у меня сейчас на душе. Когда я была маленькой и читала рассказы о том, как в Тайберне собирались толпы, чтобы поглазеть на казнь пиратов и разбойников, мне казалось невероятным, что у кого-то может возникнуть желание смотреть на такие ужасы. И только сейчас я поняла… люди ходят на казни, потому что считают их захватывающим зрелищем.

— Дорогая, я право не знаю, что вам сказать. Думаю, мне следует отвести вас домой.

Толпа на улице редела. Дорога опустела, и теперь над ней клубилась лишь пыль. Большая часть горожан собралась на площади. Издалека несся шум, похожий на рокот волн. Обезлюдевшая улица, всегда в это время кипевшая жизнью, выглядела угрожающе. Сейчас по ней спешили лишь несколько опоздавших, горевших желанием попасть на казнь. На доктора, чуть не сбив его с ног, налетел молодой человек в костюме ремесленника, выругался, глупо хихикнул, увидев, что столкнулся с иностранцем, и побежал дальше.

— Кровожадный язычник, — крикнул вслед ему доктор, потрясая кулаком. На глаза навернулись слезы, а отчего — Аиртон сам толком не знал: то ли от отчаяния, от ли от злости. Что за день выдался! Что за день! Раздражение, нашедшее выход во вспышке гнева, накапливалось с самого раннего утра. Все началось с письма мандарина…

Пока доктор не получил письма, все шло довольно гладко. В свете наступившего утра о событиях давешнего ужина вспоминал мало, хотя Нелли, не удержавшись, сделала пару едких замечаний о беспринципных молодых людях и «ветреных девицах», которые сами не знают, что для них хорошо, а что плохо. Было совершенно очевидно, что она все еще уязвлена вчерашним отказом Элен. Сославшись на головную боль, Нелли предпочла остаться дома, однако доктору было ясно, что это лишь отговорка, чтобы не встречаться с мисс Дэламер, явившейся в госпиталь на экскурсию. Аиртон решил не настаивать. Пройдет время, и женщины помирятся. Несомненно, примирение будет во многом зависеть от него, человека, «повсюду сующего свой нос».

Вскоре в госпиталь прибыла Элен в сопровождении Френка Дэламера и Тома, которые решили заехать к доктору по дороге на склад. Прямо с порога Аиртон повел Элен в операционную, где ему предстояло удалить у пожилой пациентки катаракту. Хладнокровие, которое девушка хранила на протяжении всей операции, произвело на доктора сильное впечатление. Оно не оставило Элен, когда они пошли по палатам осматривать больных. Она задавала умные вопросы и не утратила самообладания, даже когда увидела последнего из пациентов — четырехлетнего мальчика, опрокинувшего на себя котелок с кипящим жиром. Элен присела у кровати обезображенного ребенка и, взяв в руки здоровую ладошку, стала нашептывать ему всякую чепуху, пока он не улыбнулся. Так доктор еще раз убедился, что у Элен достаточно мужества и чуткости, чтобы когда-нибудь стать отличной медсестрой и помощницей по госпиталю. Жаль, что Нелли всего этого не видела.

Элен оказалась благодарной слушательницей, поэтому показывать ей госпиталь оказалось сущим удовольствием. Доктору нравилось отвечать на ее вопросы, свидетельствовавшие о живом уме и проницательности. Впечатленный красотой девушки, доктор старался вести себя как можно более галантно. Ему нравилось веселить Элен. Когда они добрались до палаты, где лечились курильщики опиума, мрачного помещения, наполненного вялыми, мокрыми от пота пациентами, доктор, искрясь и сыпля шутками, поведал Элен об изобретенном им методе преодоления пагубной привязанности:

— Видите ли, по мере того как я уменьшаю дозу морфия, ослабляющего тягу к опиуму, сестра Елена увеличивает дозу библейских сказаний, которые она читает больным, чтобы занять их умы. То ли дело в разбавленном морфии, то ли — в боязни услышать очередное предание об Илии, не знаю, однако мой метод действует. Несколько пациентов распрощались с опиумом навсегда.

Элен Франсес вежливо рассмеялась и поинтересовалась, отчего столь много китайцев курят опиум.

— Все дело, моя дорогая, в бедности, — ответил доктор. — Корень всех бед — нищета. Опиумные галлюцинации помогают забыть о тяготах жизни. Курильщик опиума нуждается как в физической, так и в духовной помощи и поддержке. У нас он получает и то и другое.

— Значит, вы лечите и проповедуете одновременно?

— Теоретически да, — кивнул доктор. — Если бы я строго следовал наставлениям Шотландского миссионерского общества, большая часть времени уходила бы на проповеди. На практике я врачую тело, а душу пациента не трогаю. Правильно ли я поступаю? Благодаря моему скромному труду язычники узнают о преимуществах западной цивилизации. Я несу знания о нас с помощью скальпеля и лекарств, герр Фишер — с помощью железной дороги, ваш отец — посредством химикалий. В своем роде мы все здесь миссионеры.

— Я никогда не представляла отца в роли миссионера.

— Он и впрямь не Септимус Милуорд, но он придумывает новые сорта мыла и чистящих средств. Не знаю, учили ли вас в школе, что чистоплотность идет рука об руку с благочестием, но для предотвращения болезней гигиена важна не меньше любого лекарства. Неужели так уж глупо полагать, что за исцелением плоти естественным образом последует излечение души?

— А железные дороги?

— Железные дороги, доложу я вам, способствую проникновению в Китай христианства куда как значительней, чем проповедь любого из моих коллег. По железным дорогам голодающим повезут зерно, с помощью железных дорог мы построим в бедных провинциях фабрики, они, как ничто другое, помогут искоренить бедность и сделать жизнь простых людей лучше. Со временем Поднебесная уйдет в историю, и на месте древнего царства возникнет новое современное государство, совсем как наше. Будет ли там место древним предрассудкам? Если Китай станет похож на Запад, в нем естественным образом воцарится истинная вера, дарующая нам свет и смысл существования.

— Так значит, доктор Аиртон, вы все-таки миссионер, — улыбнулась Элен Франсес.

— Вот только хвастаться мне особенно нечем, — рассмеялся он. — Знаете ли вы, сколько из живущих в Шишане китайцев я лично обратил в христианство? Двоих — и обоих вы уже видели. Это A-ли и А-сунь, мои домоправитель и кухарка. Но, судя по чепухе, которые мне пересказывают дети, наслушавшиеся их вздорных историй, могу заключить, что А-ли и А-сунь как верили двадцать лет назад в языческие предрассудки, когда я их впервые встретил, так и продолжают в них верить по сей день. Уверен, если я потребую, они примут смерть на кресте, но дело будет не в вере, а на девять десятых в твердолобом упрямстве и на одну десятую — в личной преданности мне. Правда, моя дорогая, в том, что китайская цивилизация, несмотря на язычество и отсталость, столь прочна, что все наши библейские предания для нее как для слона дробинка.

— Но вы полагали, что китайцы будут благодарны, если укажете им истину. Кажется, так прошлым вечером сказала миссис Аиртон.

— Хм. М-да, Нелли придерживается довольно строгих взглядов. Впрочем, прошу вас, мисс Дэламер, подумайте, с кем мы имеем дело. Спросите любого белого, что он думает о китайцах, и он вам ответит, что все они лжецы и подлецы. Но ведь то же самое можно сказать и о ребенке, не ведающем, что такое «хорошо» и «плохо». Беда в том, что данные понятия в китайской культуре отсутствуют. Есть лишь гармония и золотая середина. Мы считаем ложь грехом. А китаец считает признаком дурного тона говорить собеседнику то, чего он не желает слышать. В здешней культуре отсутствуют абсолютные категории. Вы просите указать им истину. Китайское общество развивалось на протяжении многих тысяч лет, и в этом обществе истина может быть какой угодно. Внимание уделяется внешнему, а не внутреннему. Зато какая это цивилизация! Высокоразвитая, утонченная культура, со своими законами, правительством, учеными. Их философы две тысячи лет назад пришли к пониманию того, каким должен быть добродетельный человек… Да, этот человек не христианин, но во всем другом он заслуживает уважения.

— Вот только правду он не говорит, — улыбнулась Элен.

— А вы остры на язык, мисс Дэламер. Хорошо, пусть этот человек не столь порядочен, как мы с вами, но он тем не менее все равно добродетелен. И хорошо образован. Совсем как мандарин, с которым вам еще предстоит познакомиться. Весьма любезный джентльмен. И, что не менее важно, он умен, очень непрост и уверен в культурном превосходстве своей цивилизации. А теперь представьте, как ведут себя наши миссионеры. Мы лицемеры, заходим с самодовольными лицами, и принимаемся раздавать переведенные нами Библии. Мы знаем, что даем возможность китайцам спасти их бессмертные души. Но китайцы считают написанное в Библии вздором. Не забывайте, в этой стране все вверх дном. Черное — это белое. Лево — это право. Они думают иначе, чем мы. И вот они раскрывают Библию и читают о сатане-змее. Змей, сиречь дракон — для китайца символ добродетели и императорской власти. Мы что хотим сказать, что императорская власть — зло? А все эти библейские отсылки к пастырям и агнцам? Половина народа в стране вообще ни разу в жизни не видела овец, а те, кто видел, считают пастухов отбросами общества. А мы им говорим: «Придите аки агнцы, и Он простит все ваши грехи». Здесь вообще отсутствует понятие греха. Если с вами случается нечто дурное, так в том вина божества, а вы — ни при чем. Тут же мы заявляем китайцам, что они должны отказаться от поклонения усопшим, будто почитание предков страшный грех; что они обязаны отречься от местных святых, ибо молитвы им — идолопоклонничество. Вдобавок ко всему христиане больше не платят храмам. Вроде бы не беда, но так в этой стране деревенские общины собирают деньги на общественные нужды. Поэтому христиане сразу же становятся париями: остальным приходится платить за них, например, когда в деревню приезжают бродячие артисты. Так что новообращенных не любят. В лучшем случае те, кто не принял христианство, ведут себя как собаки на сене, в худшем — поднимают бунт. Стоит начаться засухе или мору, по Чжили и Шаньдуну тут же начинают ползти слухи, что христиане отравили колодцы, что точно такие же доктора, как я, вырезают у людей сердца для колдовских ритуалов или же что телеграфные провода притягивают злых духов. Недовольство порождает предрассудки, а предрассудки — недовольство. Все дело в неправильном подходе.

— В этом и есть причина боксерского движения? Мрачная у вас получается картина, доктор.

— К сожалению, такие, как я, в меньшинстве. Большинство миссионеров-протестантов искренне полагают, что поступают правильно, и верят, что в один прекрасный день тоненький ручеек новообращенных прорвет плотину и миллионы душ обратятся к Богу. Большую часть проповедников совершенно не беспокоит, что они не имеют ни малейшего представления о стране, в которую приехали нести слово Божье. Они не понимают, сколь оскорбительны их благие намерения. «Мы несем слово Божье, и Господь нас не оставит». Все, больше их ничего не интересует. Я же полагаю, что надо пойти чуть-чуть дальше. Недостаточно вбивать в головы местной паствы Библию и кормить местное население проповедями на ломаном китайском языке. Нам не сдвинуться с мертвой точки, покуда мы не привлечем на свою сторону мандаринов, а это не удастся сделать с помощью одного лишь банального патронажа или же критики местных обычаев. Вот почему я считаю необходимым открывать больницы и строить железные дороги. Так мы сможем показать преимущества нашего образа жизни, и вслед за этим в страну придет христианство.

«Что за чудесная беседа», — подумал доктор, понимая при этом, что говорил в основном он. Из больничной палаты Аиртон с Элен собирались отправиться в часовню, но тут вошел Чжан Эрхао, ведя с собой посыльного из ямэна, доставившего официальное письмо. С него-то и начались все неприятности.

Внизу стояла печать ямэна.

— Доктор Аиртон, что случилось? — воскликнула Элен Франсес.

Доктор вяло помахал посыльному и Чжану Эрхао, в знак того, что они могут идти, и в слезах опустился на одну из больничных коек.

— Бедный, бедный мальчик, — прошептал он. — Именно этого я и боялся. Что же я скажу его родителям?

Вдруг он осознал, в сколь бестактной манере было написано письмо.

— Это чудовищно, — закричал он. — «Мы полагаем, что в данном послании содержатся ответы на все ваши вопросы»! Они мне пишут так, словно я представил прошение о возмещении убытков. О какой компенсации может идти речь?! Погиб мальчик! Почему мне никто не сказал о суде? Чудовищно. Раса дикарей.

Элен Франсес, только что прослушавшая лекцию доктора о сложности китайской культуры, сочла за лучшее промолчать.

Ничего не поделаешь — надо было немедленно идти к Милуордам. Доктор предложил сперва проводить Элен до гостиницы, но она попросила разрешения пойти вместе с ним. Он поблагодарил ее. Доктор с ужасом ждал предстоящего разговора и был рад, что будет не один. Вдвоем они прошли по тропинке, бежавшей от миссии к южным воротам, и, проследовав по главной улице, попали в район трущоб, находившийся в северо-западной части города. Там и проживали Милуорды.

Доктор боялся, что Элен ужаснется при виде убогого обиталища Милуордов, но она не подала и виду, лишь прижала к носу платок, когда перешагивала через сточную канаву, расположенную у самых ворот дома. Доктор крепко сжал трость, которую предусмотрительно захватил с собой, но дворняги, рывшиеся в куче отбросов на противоположной стороне улицы, даже не обратили на них внимания. Аиртон постучал в ветхую дверь и замер в ожидании. Им открыла насупившаяся маленькая девочка, одна из тех, которых Септимус «спас». Из одежды на ней были только изорванные штаны. Если бы не грязь, толстым слоем покрывавшая ее лицо, девочку можно было бы назвать красивой. «Спасибо, солнышко», — тихо произнес доктор, роясь в карманах в поисках мелочи. Девочка равнодушно взяла монету и, спрятав ее на поясе, повела Аиртона и Элен через двор.

Милуорды обедали. Они сидели полукругом возле печи, а в мисках с кашей, которые они сжимали в руках, воды было куда как больше проса. При виде чудовищной бедности сердце доктора заныло еще сильней. Глаза детей, ярко выделявшиеся на бледных исхудалых лицах, казалось, осуждающе смотрят на Аиртона. Доктор спросил, может ли он поговорить с Септимусом и Летицией наедине, на что Септимус, не вставая со стула, ответил, чтоб он говорил, с чем пожаловал. Аиртону пришлось рассказать о письме. Летиция, задохнувшись, прикрыла лицо ладонями. Септимус склонил голову. Дети продолжали есть кашу и таращиться пустыми глазами на доктора. Во дворе залаяла собака.

— Разумеется, я пойду в ямэн и узнаю все подробности, — выдавил из себя Аиртон. — Официальное уведомление — просто отписка. Надо поставить в известность посольство в Пекине. Необходимо провести расследование. Если я чем-нибудь могу вам помочь…

Септимус поднял голову, и его глаза сверкнули в солнечных лучах, проникавших сквозь дыру в крыше.

— Мой сын не погиб, доктор, — сказал он.

— Конечно, конечно, — забормотал Аиртон. — Он в лучшем из миров. Это будет нам утешением. Ибо его теперь жизнь вечная. Конечно.

— Он не оставил этот мир, доктор, — ровным голосом произнес Милуорд. — Он все еще среди людей.

— Его душа. Да. Навсегда. В нашей памяти. Навеки.

— Вы меня не поняли, доктор. Я знаю, что мой сын не был убит. Сатана оплел вас паутиной лжи.

Аиртон прочистил горло:

— А как же официальное извещение?

— Слова, доктор, всего лишь слова. Что стоят человеческие речи супротив истины Божьей? Я знаю, что мой сын жив и невредим. Я его видел.

— Видели? Я вас не понимаю.

— Это случилось вчера. Господь ниспослал мне видение. Предо мной предстал Хирам. Он сказал: «Отец, прости меня за боль, что я тебе причинил. Знай, всему есть своя цель. Настанет час, и я вернусь к тебе. Как блудный сын вернулся к отцу, так и я возвращусь к тебе. И где была печаль, станет радость».

— Аллилуйя, — сказала Летиция, и голоса детей отозвались ей приглушенным эхом.

— Но… где же тогда ваш сын? — вымолвил Аиртон.

— Об этом Господь умолчал.

— Вот как, — вздохнул доктор.

Септимус поднялся и положил руки доктору на плечи.

— Вы добрый человек, и я благодарю вас за важные новости. Теперь я знаю, что делать.

— Мистер Милуорд… Септимус… Я знаю, как вам хочется верить, что трагедии можно было избежать…

— Вашей милостью ныне Господь призывает меня предотвратить трагедию… Надо спасти от казни невинных, а времени мало. Оставьте нас, нам надо помолиться.

Доктор почувствовал, как сильные руки разворачивают его, подталкивая к двери:

— Мистер Милуорд, я должен…

— Времени мало, — ответил Септимус. — Ступайте. Господь зовет меня.

Он выпроводил Аиртона с Элен во двор и прямо перед носом захлопнул дверь.

— Милая, он безумен, — промолвил доктор.

— Я уже поняла, — отозвалась Элен.

— От этой трагедии он совсем тронулся умом. Какая беда. Что же нам делать?

— Разве мы можем что-нибудь сделать?

— Думаю, нет, — вздохнул Аиртон. — Быть может, его сумасшествие ниспослано свыше. Бедная, бедная семья. Я… я… завтра я снова навещу их.

Они повернулись к выходу. Через двор пробежала крыса. Позади, из-за двери, доносилось бормотание молитв.

По дороге в гостиницу на главной улице их бурным потоком подхватила толпа, торопившаяся на казнь. Стар и млад, лавочники и ремесленники, мужчины и женщины, отцы, тащившие на плечах детей, старушки, опирающиеся на палочки, торопились на рыночную площадь, сияя от восторга и предвкушения занимательного представления. Это зрелище вызвало у Элен и Аиртона отвращение. Казалось, люди спешили на цирковое выступление или карнавал. Доктора переполняло чувство вины и стыда. Это он виноват в смерти мальчика. Как мало он сделал ради его спасения! Чем он смог помочь его бедной семье? Одних благих намерений оказалось мало. Неужто Нелли права, и он только умеет «повсюду совать свой нос»? А он еще верил в китайское правосудие и дружбу с мандарином! Слепец!

С минуты на минуту он сможет увидеть китайское правосудие в действии. К вечеру три отрубленные головы поместят в клетки, которые повесят у городских ворот, и все вернется на круги своя, будто ничего и не произошло. Останется только запись в архивах ямэна. Убийство мальчика и массовая казнь. Утром оглашают приговор, днем рубят головы. Гармония восстановлена. Трагическая гибель Хирама и казнь его убийц превратились в развлечение для толпы.

Доктору хотелось закричать от тоски и осознания бессмысленности происходящего, отчаяния от той легкости, с которой китайцы распоряжаются человеческими жизнями, пусть даже если речь идет о жизнях крестьян. По-видимому, они действительно совершили чудовищное преступление, в котором их обвиняли. Но почему мандарин так торопится избавиться от людей, ставших свидетелями последних часов жизни Хирама? Почему доктору никто не сказал о суде? Хирам был иностранцем, разве он не попадал под действие законов экстерриториальности? Со стыдом доктор понял, что главным образом злится потому, что мандарин не поставил его в известность о происходящем и таким образом отрекся от дружбы с ним. Когда пыль на улице улеглась и доктор поднял кулак, грозя нескольким опоздавшим, спешившим на рыночную площадь, воображение нарисовало бесстрастное жестокое лицо мандарина. Мандарин сардонически улыбался, будто издеваясь над доктором и всем тем, чего Аиртон хотел достичь.

От мрачных мыслей доктора отвлек приятный, хорошо поставленный голос:

— Доктор Аиртон? Мисс Дэламер? Не ожидал вас здесь увидеть. Вы на казнь или с казни? Надеюсь, я не опоздал.

Доктор поднял взгляд и в ярком свете солнца увидел силуэт Генри Меннерса, восседавшего на лошади. Меннерс был со вкусом одет в твидовый костюм, котелок и коричневые кожаные сапоги. Серая кобыла, на которой сидел Генри, фыркала и шаловливо мотала головой, но Меннерс, крепко сжимая поводья, не давал ей сдвинуться с места.

— Доктор провожает меня домой, — ответила Элен. — Он говорит, здесь не место молодой девушке.

— Разумеется, — кивнул Генри. — Казнь — довольно мерзкое зрелище. Впрочем, я сперва подумал, что после пережитого в Фусине вы стали испытывать в большинстве своем не свойственную дамам тягу к подобным зрелищам.

— Вам не о чем беспокоиться. Мне вполне хватило того ужаса, — ответила она. — Однако мы не смеем удерживать вас от развлечений, которые вам по вкусу.

Аиртона потрясло, что Элен ответила Меннерсу в том же шутливом тоне, более уместном для салонного флирта. Доктор заметил, что глаза девушки засверкали, совсем как в тот момент, когда мимо нее прошествовала процессия осужденных.

— Э, нет, боюсь, для меня это не развлечение, а работа, — отозвался Меннерс. — Как это ни прискорбно, но на казни, возможно, будет присутствовать человек, с которым я желаю повидаться. Казнь своего рода светский раут. Вы согласны, доктор? В варварской стране мы должны перенимать обычаи язычников.

— Не пойму я вас, молодежь, — ответил Аиртон. — Если вы желаете присутствовать на этом спектакле — извольте. Остановить вас — не в моей власти. Однако, мисс Дэламер, я отвечаю за вас перед вашим отцом. Пойдемте. Я настаиваю.

— Доктор, несмотря на то что наша беседа длилась столь недолго, я все равно был рад повидаться с вами. Кстати, позвольте вас поблагодарить за вчерашний ужин — он был превосходен. Мисс Дэламер, с нетерпением жду начала наших совместных прогулок. Может, приступим завтра? Я заеду за вами в два.

Отсалютовав, Меннерс пришпорил лошадь, пустив ее легкой рысью, и спустя несколько секунд исчез в толпе, сгрудившейся на рыночной площади. Повернувшись к площади спиной, Аиртон и Элен заметили, что рокот голосов сменился гробовым молчанием.

— Боже правый, они сейчас начнут зачитывать приговор, — воскликнул Аиртон. — Прошу вас, пойдемте скорее отсюда.

Мандарин восседал на простом деревянном помосте, возведенном неподалеку от входа в храм. Над головой прихлебывавшего чай мандарина, беседовавшего с майором Линем, один из слуг держал зонтик. Неподалеку от них Цзинь-лао, развернув свиток, тонким визгливым голосом зачитывал приговор, написанный в сложном, вычурном стиле. Мандарин подозревал, что добрая половина собравшихся не понимала ни слова из того, что говорил казначей, но все же был уверен, что трое несчастных, чьи головы солдаты Линя вдавили в песок, вряд ли стали бы радоваться красочным эпитетам, обращенным к ним в последние минуты жизни.

Мандарин окинул сонным взглядом толпу, молчаливо внимавшую приговору. Народ замер в ожидании. Некоторые жадно ловили каждое слово Цзинь-лао, кое-кто украдкой с удивлением поглядывал на жалких пленников, готовых вот-вот распрощаться с жизнью. «Что привело мирных лавочников на эту бойню?» — вяло подумал мандарин. Любопытство? Кровожадность? Бунт в Фусине подняла точно такая же толпа. Боксерскому движению нельзя дать пустить здесь корни.

Позади толпы мандарин приметил иноземца, сидевшего верхом на лошади. Хорошо сложенный молодой человек, выправка военная и неплохо в седле держится. Мандарин его прежде не видел. Иноземец приехал посмотреть на казнь. Странно… На таком расстоянии разглядеть выражение лица всадника было непросто, но мандарину показалось, что незнакомец улыбается. Всадник, видимо почувствовав на себе взгляд мандарина, повернулся к нему лицом и, нагло улыбнувшись, приподнял шляпу в знак приветствия. Вот уже второй раз за день мандарин почувствовал себя заинтригованным, однако ничем это не показал. Наклонившись к майору Линю, он спросил:

— Что ответил Железный Ван? Вы получали от него вести? — С того момента, как войска вернулись из Черных холмов, мандарин еще не успел поговорить с майором.

— Лейтенант Ли получил гарантии, но дата поставки еще неизвестна. — Несмотря на вялый голос, майор Линь, внимательно следивший за толпой, оставался настороже.

— А она вообще состоится? — с издевкой поинтересовался мандарин. — Мне надоело платить за обещания. Когда я получу оружие?

— Лейтенанту Ли было сказано, что оружие все еще в арсенале у Байкала. Железный Ван говорит, что там сменилось командование, которое теперь надо снова задобрить.

— Лейтенанту Ли было сказано больше не платить ни гроша, покуда у нас не будет оружия.

— Так вы приказали сначала, но ведь ему, в соответствии с вашими новыми указаниями, пришлось обговорить условия выкупа троих преступников, что сильно усложнило наше положение. Мы дали Железному Вану возможность снова начать торг.

— Новыми указаниями?

— Да-жэнь, я говорю об указаниях, которые мне передал казначей Цзинь. Железный Ван решил воспользоваться положением и предложил нам невыгодную сделку.

— Ясно. В следующий раз распоряжения будете получать от меня лично. Жаль, что вас не было в Черных холмах.

— Я заболел, да-Жэнь.

— Тебя одурманила девка.

Залившийся краской майор Линь остолбенел, но, увидев на лице мандарина улыбку, тоже ухмыльнулся.

— Да-жэнь, я вам крайне признателен за столь щедрый подарок.

— Вы ею довольны?

— У меня нет слов.

— Не позволяйте ей отвлекать вас от службы, или же я прикажу, чтобы ее у вас забрали и отдали кому-нибудь еще. Может, я заберу ее себе. Говорят, она хорошенькая, — мандарин окинул взглядом покрасневшего от гнева майора и рассмеялся. — Ревнуете, майор? Кого? Шлюху? Будет вам, будет. Вот что я вам скажу. Доставьте мне оружие, и я выкуплю эту девку. Можете на ней жениться, коли голову от любви потеряли.

— Не понимаю, почему нам не попросить оружия у Пекина? — сплюнул майор. — Моим солдатам нужны новые винтовки. Я считаю унизительным обращаться за посредничеством к разбойнику, чтобы вести переговоры с продажными русскими варварами, которым, кстати, я тоже не доверяю. Простите меня за резкость, да-жэнь, но я сказал только то, что думаю.

— Мой дорогой патриот… Мой дорогой майор Линь, — мандарин прикрыл глаза. — Я очень ценю вашу честность. Если бы только у нашего правительства было оружие. Увы, его нет. Вы знаете, сколь шатко наше положение. Россия и Япония борются за влияние в наших землях. Русские войска уже заняли большую часть Манчжурии. Что мне остается делать, кроме как вести переговоры с врагами? Надо благодарить провидение за то, что они продажны, ведь так мы можем получить оружие, с помощью которого сможем от них же и обороняться.

— Но вы вовлекли в это дело разбойника. Да-жэнь, неужели у вас не было другого выхода?

— У общества «Черных палок» и Железного Вана есть связи с русскими. Или вы можете предложить мне альтернативу? Если бы вы могли воспользоваться своими связями с японцами…

— Я был у них в плену, но все же, да-жэнь, они достойные люди.

— Конечно же, майор. Пусть так… Что происходит?

Сквозь толпу пробирался человек. Визгливый голос Цзиня заглушили ругательства и улюлюканье. Когда Септимус Милуорд выбрался на открытое пространство, по площади пронесся гневный ропот. Жилет Септимуса был изорван, а по лбу стекала струйка крови.

— Стойте! — вопил он на ломаном китайском, тыча пальцем в озадаченного Цзиня, который, прервав чтение приговора, с открытым ртом смотрел на иноземца. — Стойте свою плохую работу. Бог говорит: мой сын — живет. Эти люди, — Септимус обвел рукой приговоренных, с изумлением взиравших на него из пыли. — Эти люди — без барабанов. Без барабанов, говорю я вам, в глазах Бога и людей.

Майор Линь, трепеща от гнева, выкрикивал команды солдатам, в нерешительности окружившим иноземца, который продолжал громким голосом выкрикивать околесицу прямо в лицо Цзинь Лао. Мандарин увидел, как Септимус без особых усилий стряхнул с себя солдата, пытавшегося скрутить ему руки. Толпа уже проявляла признаки недовольства, напирая на оцепление. В солдат, осужденных и Милуорда полетели объедки. Мандарину показалось, что кто-то крикнул: «Смерть иноземным дьяволам!», и когда часть людей подхватила клич, понял, что не ослышался. Он увидел, как на другом конце площади сын хозяйки публичного дома Жэнь Жэнь, стоявший на балконе в окружении дружков, размахивая руками, командует хором голосов. Мандарин понял, что становится свидетелем зарождающегося бунта.

Мандарин вскочил, оттолкнув слугу с зонтиком. В тот же самый момент один из солдат Линя огрел Милуорда прикладом по голове, и Септимус упал на четвереньки. Еще один солдат ударил проповедника по спине, и несчастный рухнул в грязь. Солдаты принялись избивать иноземца. Толпа ревела.

— Стреляй из пистолета, — крикнул мандарин Линю.

Грохот шести выстрелов, последовавших один за другим, погрузил площадь в гробовую тишину. Один из солдат так и замер, занеся над Милуордом приклад винтовки. Апельсин, брошенный кем-то из толпы за секунду до выстрелов, отлетел от головы одного из осужденных и покатился по песку.

— За возмущение спокойствия безумец получит двадцать ударов, — прокричал мандарин. — Отвести его в ямэн.

Линь прорычал приказ, и двое солдат уволокли стонущего окровавленного Милуорда. Толпа почтительно расступалась на их пути.

— Вы слышали приговор. Начинайте казнь, — скомандовал мандарин. Толпа одобрительно взревела. К приговоренным шагнули голые по пояс палачи, вооруженные гигантскими мечами. Тела палачей были обмазаны маслом.

— Вам повезло, казначей, — тихо проговорил мандарин Цзинь-лао. — Никто из толпы так и не понял, что этот варвар нес. Когда он говорил, что осужденные «без барабанов», он пытался сказать, что они невиновны. Спрячьте мальчика получше, или же я от вас отрекусь.

— Ши[20], да-жэнь, — отозвался дрожащий Цзинь-лао.

Опустившись в кресло, мандарин потянулся за чаем. Помощники палачей отводили в сторону косички приговоренных, обнажая им шеи. Мандарин увидел, что привлекший его внимание иноземец все так же сидит на лошади со скучающим выражением лица, которое не изменилось, даже когда опустились мечи, отрубленные головы насадили на пики, а толпа бросилась к распростертым телам, надеясь снять с трупов что-нибудь, что потом могло пригодиться для колдовства. Мандарин, все это время внимательно следивший за незнакомцем, понял, что перед ним не сентиментальный доктор, а человек совсем иного склада.

— Поедете в моем паланкине, — приказал мандарин майору. — Казначей пойдет пешком.

Забили барабаны, заревели трубы, и процессия двинулась сквозь редеющую толпу обратно в ямэн.

— В этот раз было интереснее, чем обычно, — заметил мандарин. — Никогда не знаешь, чего можно ожидать от этих миссионеров.

— Будь моя воля, я бы изгнал из Китая всех иноземцев, — отозвался Линь.

— Вы патриот. Это хорошо, — промолвил мандарин. — Будь наш мир более совершенным, я бы с вами согласился. Беда в том, что они нам нужны.

— Не могу с вами согласиться.

— Друг мой, вы молоды и добродетельны. Как это ни печально, но к тому моменту, когда вы достигнете моего возраста, вы научитесь воспринимать мир таким, какой он есть, а не таким, каким бы ему следовало быть. Порой мысли о глубинах низостей, на которые приходится идти ради достижения благородной цели, наводят грусть и тоску. Я утешаю себя тем, что благородство и величие цели, к которой я стремлюсь, оправдывает любые средства, какими бы мерзкими они ни казались. Моему иноземному собеседнику Ай Дунь Дайфу, он славный человек, хотя и варвар, никогда этого не понять. Я многое почерпнул из разговоров с ним. Он поведал мне о внешнем мире, находящемся за пределами Серединного государства. Успехи варваров в области науки и техники, дарующие им такую силу, достойны всяческого уважения, однако я также обнаружил, что иноземцы мыслят в рамках абсолютов доброго и дурного. В этом и кроется их величайшая слабость, а знание о ней имеет для меня первостепенное значение и доказывает, что я не зря провел столько времени в обществе доктора. Вы, надеюсь, согласитесь, что, прежде чем вступать в бой, необходимо узнать слабые стороны врага? В противном случае, вам его никогда не одолеть.

— Значит, вы считаете иноземцев врагами?

— Они также и средство достижения цели.

— Я лишь солдат и вас не понимаю.

— Например, мы можем рассчитывать получить от них оружие. Разве в этом случае они не средство достижения цели? Кстати, коли уж об этом зашла речь, хочу вам напомнить, что вы сказали, что так и не смогли установить контакт с вашими японскими друзьями. Они, замечу, тоже иноземцы, хотя вы их считаете самим совершенством.

— Японцы — совсем другое дело. Мы с ними одной расы. Как вы можете равнять их с волосатыми западными варварами? Впрочем, я не люблю вспоминать о том времени, когда…

— Когда были в плену? Отчего же? В этом нет бесчестья. К тому же вы многому научились. Меня впечатлили приемы, которым вы обучаете солдат. Если бы вы, проживая в Японии, завязали дружбу с теми, кто взял вас в плен, а в том, что так и произошло, я не сомневаюсь, тогда бы отпала необходимость в Железном Ване и русских. Да, среди них тоже есть подлецы. Да и где их нет?

— Я же говорил вам, японцы — честные, благородные люди. Он никогда не опустится до контрабанды…

— Он? Ах да, офицер, внесший за вас выкуп. Загадочный капитан. Как его звали? Вы как-то говорили о проявленной им доброте.

Несмотря на тряску, майор Линь вытянулся как струна. Его лицо исказила гримаса. Напряженным голосом он сказал:

— Прошу вас, да-жэнь, я не люблю, когда мне напоминают о плене. Я помогу вам в деле с Железным Ваном. Я согласен выполнять любые другие ваши приказы. Я солдат. Я исполню свой долг. Прошу прощения, если проявил к вам неуважение или же каким-либо другим образом усомнился в глубине вашей мудрости.

— Майор, я не собираюсь вызнавать ваши тайны, — улыбнулся мандарин. — Но мне нужно оружие. Считайте это приказом… В чем дело?

Возле паланкина бежал один из солдат Линя. Вытянув шею, он доложил:

— Иноземный дьявол, ваше превосходительство. Иноземный дьявол на лошади, ваше превосходительство. Желает говорить, ваше превосходительство. Извините, ваше превосходительство.

— Что за дерзость, — Линь скривил губы от ярости. — Не беспокойтесь, да-жэнь. Я лично разберусь с наглецом. Лошадь мне! — приказал он бегущему солдату.

— Нет, — качнул головой мандарин. — Остановить паланкин. Я желаю его видеть.

Майор Линь собрался было возразить, но вместо этого высунулся из окна и приказал носильщикам остановиться и поставить паланкин на землю. Рядом замерли несколько зевак, поэтому майор велел солдатам встать кольцом, чтобы мандарин смог поговорить с иноземцем наедине. Через несколько секунд в образовавшийся круг вступил европеец. Мандарин вышел из паланкина.

— Так аудиенцию не просят, — промолвил он. — Чем могу вам помочь?

— Лю Дагуан, да-жэнь, — произнес Меннерс, щелкнув каблуками, и прижал шляпу к груди, — и майор Линь Фубо. Примите мои извинения за прерванное путешествие. Надеюсь, вы простите мое неподобающее поведение. Я подал в ямэн прошение об аудиенции, но мне было отказано. Я пытался перехватить вас до того, как вы уехали с места казни, но на площади было слишком много народу. Мне бы хотелось представиться. Меня зовут Генри Меннерс. Я буду работать на строительстве железной дороги.

Повисла пауза.

— Ну и? — спросил мандарин. — Вы уже представились. Что-нибудь еще?

— Ничего срочного, — ответил Меннерс. — Я посчитал за лучшее как можно быстрее после приезда засвидетельствовать вам свое почтение.

— Доктор Ай Дунь держит меня в курсе всех дел, касающихся строительства. Зачем мне нужен кто-то еще? Разумеется, помимо удовольствия водить с вами знакомство.

— В сложившихся обстоятельствах, да-жэнь, было бы мудро искать новые связи, способные привести к взаимной выгоде.

— Взаимной выгоде?

— От всей души надеюсь.

Веселые глаза Генри встретились с глазами мандарина. Лю Дагуан выдержал взгляд иноземца. Казалось, мужчины оценивают друг друга.

— Наглость этого варвара возмутительна, — не сдержался майор Линь. — Нам надо отвести его в ямэн и тоже высечь.

— Боюсь, нам и первого высечь не удастся, что бы я там ни говорил толпе. Иноземцы под защитой закона экстерриториальности, — произнес мандарин. — Что же касается именно этого иноземца, то мне нравится его дерзость. Она свидетельствует о храбрости. Добро пожаловать в Шишань, Ma На Сы-сяньшэн. Когда пожелаете меня видеть, обратитесь к моему казначею.

— Обязательно, да-жэнь. Благодарю вас.

— Это все? Вы больше ничего не хотите мне сказать? Вы желали лишь представиться? В таком случае до свидания.

— Да, вот еще, да-жэнь.

— Я вас слушаю.

— Я хотел передать майору Линю привет от его старого друга полковника Таро Хидэеси. Его повысили, майор, и теперь он служит в японском посольстве в Пекине. Он с нетерпением ждет встречи с вами. «В мире и в брани», — сказал он, и дал мне рекомендательное письмо. Вот оно.

— Берите же, майор, — сказал мандарин Линю, который замер на месте, будто окоченев. — Какое совпадение, Ma На Сы-сяньшэн, буквально только что мы беседовали с майором Линем о его друге, с которым он свел знакомство во время войны.

— Полковник Таро без умолку говорит о майоре Лине, так словно он его родной брат. Он очень хочет восстановить былые отношения и просил меня во всем помогать майору.

— И о какой же помощи идет речь?

— Это будет зависеть, да-жэнь, от пожеланий самого майора Линя. Как сказал полковник Таро, помощь может быть весьма значительной и оказана на самых подходящих для вас условиях.

— Я не понимаю, на что этот человек намекает, — прорычал Линь.

— Зато, кажется, я понимаю, — промолвил мандарин. — Странно, ведь буквально только что мы обсуждали возможность возобновления контактов с вашими старыми друзьями.

— Если майор согласится встретиться со мной в более приятной обстановке, в месте, несколько менее доступном для посторонних глаз, я с удовольствием подробно расскажу, что предлагает его старый друг, — сказал Меннерс.

— Странно, что он избрал себе в посланники англичанина.

— Если бы вы заглянули в мое дело, что хранится у руководства компании, то непременно бы узнали, что я долгие годы прожил в Японии, обучая военному делу японских офицеров. Я сам некогда был солдатом, майор Линь, и точно так же, как вы… скажем так, близко узнал японцев. Среди них у меня есть несколько верных друзей. И разве не дружба свела нас сегодня вместе?

— Я уверен, что майор Линь будет рад с вами поговорить о дружбе. Предлагаю вам встретиться завтра вечером во «Дворце райских наслаждений». Майор, вы согласны? Превосходно. С вами было приятно побеседовать.

Меннерс поклонился, и мандарин забрался в паланкин.

— Пока вы не ушли, я хотел бы задать вам вопрос, — высунулся из окна мандарин. — Вы не испугались, когда толпа на площади начала буйствовать?

— Чего же мне было бояться, если там присутствовали вы?

— А если бы я поддержал народ, возмущенный засильем иноземцев?

— В таком случае я бы рассчитывал на мудрость мандарина, которая позволила бы ему отличить друзей Китая от его врагов.

— Некоторые считают, что заморские дьяволы не могут быть друзьями Китая.

— Покуда мандарин остается у власти в Шишани, я буду пребывать в уверенности о его проницательности и собственной безопасности.

— Покуда я остаюсь у власти? Не намекаете ли вы на то, что я могу эту власть утратить?

— Я уверен, что вы будете править городом десять тысяч лет, — улыбнувшись ответил Меннерс.

Мандарин рассмеялся и похлопал рукой по стенке паланкина в знак того, что можно отправляться в дорогу.

Остаток пути майор Линь кипел от едва сдерживаемой ярости, а мандарин — погружен в свои мысли. Лю Дагуан прервал молчание лишь один раз, задумчиво промолвив:

— Я всегда гордился тем, что мог отличить честного человека от негодяя и прохвоста. Английский вариант… Занятно. Вам, майор, предстоит ужин в весьма интересном обществе. Позаботьтесь о том, чтобы вас обслужили как самых дорогих гостей. Пусть Фань Имэй развлечет иноземца музыкой.

К счастью, мандарин закрыл глаза, поскольку гримасу боли, исказившую лицо майора Линя, при всем желании никак нельзя было счесть за проявление уважения.

С тех пор как купец Лу Цзиньцай передал ей письмо, Фань Имэй потеряла покой. Он сделал это незаметно ото всех, когда столкнулся с ней во дворе.

— Передай это Шэнь Пин, — прошептал он и, притворившись пьяным, оперся на ее плечо. — Я знаю, что здесь даже у деревьев есть глаза и уши. Ты ее подруга. Прочти и сама реши, как поступить, — и, громко распевая, он побрел прочь.

Фань Имэй, чувствуя, как письмо буквально жжет грудь, попыталась проскользнуть мимо Матушки Лю, которая, стоя в дверях, с подозрением наблюдала за удаляющимся купцом.

— Что он тебе сказал? — спросила она.

— Ничего. Так, непристойности всякие. Он пьян, — ответила Фань Имэй.

— Почему ты не с майором Линем?

— Он снова послал меня за вином, — честно призналась Фань Имэй.

— Он столько пьет, что скоро пустит меня по миру, — проворчала матушка Лю. — Иди. Иди и отнеси ему вино. Возьмешь разбавленное. Сейчас он уже все равно не почувствует разницы, — с этими словами она дала ей пройти, и больше, к счастью, ни о чем не спросила.

Фань Имэй осмелилась открыть письмо, только когда майор уснул. Тем вечером Линь был с ней особенно груб. Он сидел в своем кресле и пил, едва притронувшись к еде. Она спросила, что его так опечалило, но он лишь что-то пробурчал себе под нос и потребовал налить еще вина. Она решила сыграть на цине его любимую музыку, но майор запустил в нее подушкой и коротко приказал ей убрать инструмент. Потом, принявшись уже за второй кувшин, захмелевший майор заплетающимся языком принялся проклинать мандарина, заморских дьяволов, Железного Вана и оружие. Вдруг в дикой вспышке гнева он схватил Фань Имэй за горло и закричал в лицо девушке, что убьет ее, если она осмелится кинуть на англичанина хотя бы один взгляд. Гнев сменился слезами, и майор, уронив голову ей на плечо, зарыдал, повторяя одно и то же слово: «Таросама», «Таросама». Она никак не могла взять в толк, о чем он. Она отвела его в постель, и он лег, вцепившись в нее, словно напуганный ребенок. Через некоторое время майор принялся неуклюже ее ласкать. Девушка сделала все, что было в ее силах, становилась на колени, предлагая взять себя сзади, но вино лишило майора сил. Она высекла его ивовыми розгами, но и они не помогли. Наконец он уснул.

Только после этого она взяла в руки письмо, которое ей передал Лу Цзиньцай. Оно предназначалось Шэнь Пин — внизу стояло имя Дэ Фалана. Держа письмо поближе к свече, она быстро пробежала его глазами, догадавшись по каллиграфическому почерку, что послание было начертано рукой Лу Цзиньцая. Письмо было написано пышным вычурным слогом, содержало в себе много комплиментов, но смысл его был неумолим. В письмо был завернут красный конверт. Она его не открыла. Она даже не желала знать цену, уплаченную за гибель надежд ее подруги.

Она понимала, что Шэнь Пин пока нельзя показывать это письмо. Когда два дня назад Матушка Лю позволила Фань Имэй навестить подругу, Шэнь Пин едва узнала девушку. Фань Имэй догадывалась, что Матушка Лю даровала ей столь неслыханную привилегию, опасаясь, что на этот раз Жэнь Жэнь зашел слишком далеко и Шэнь Пин может не оправиться после пыток. Видимо, хозяйка публичного дома решила, что визит подруги может пробудить в девушке волю к жизни.

Фань Имэй пришлось взломать ставни, чтобы открыть окно. Солнечный свет озарил мрачное помещение, пропахшее кровью и нечистотами. На стенах висели кандалы и цепи, а в углу, среди груды жутковатых инструментов, змеей свернулся кнут. Накрытая одеялом Шэнь Пин ничком лежала на соломенном матрасе. Ее лицо покрывали ссадины и кровоподтеки. Когда Фань Имэй склонилась над ней, Шэнь Пин заплакала и попыталась отодвинуться в сторону. Некоторое время ее пришлось успокаивать, и наконец Шэнь Пин высунула из-под одеяла сломанную руку и погладила Фань Имэй по щеке. Догадавшись, что подруга ее узнала, Фань Имэй едва смогла сдержать рыдания.

Матушка Лю приказала принести бадью с водой и миску бульона.

— Накорми и напои эту суку. Ты за нее отвечаешь, — сказала она.

Чтобы накормить девушку, Фань Имэй пришлось смачивать в супе платок и выжимать его в рот Шэнь Пин, но даже так несчастной удалось сделать лишь несколько глотков, после чего она зашлась кашлем. Фань Имэй медленно стащила с девушки одеяло. Приходилось быть очень острожной: в некоторых местах пропитанная запекшейся кровью материя прилипла к телу. Фань Имэй чуть не вырвало, когда она увидела изорванную плетью спину и израненные бедра. Прошел целый час, прежде чем ей удалось помыть израненную девушку, но даже при всей бережности Фань Имэй Шэнь Пин кричала и стонала от боли. Фань Имэй плакала, но делала свое дело. Когда она закончила, девушка подложила ладошку под голову подруги. Шэнь Пин что-то прошептала. Фань Имэй поднесла ухо к разбитым, потрескавшимся губам и услышала:

— Он придет? Дэ Фалан придет?

— Конечно, золотце, — солгала Фань Имэй сквозь слезы. — Конечно, придет.

— Вот и славно, — вздохнула Шэнь Пин и, смежив веки, тут же заснула.

У выхода из хижины Фань Имэй ожидала Матушка Лю.

— Как она? — спросила Матушка Лю.

— Ей нужен доктор, — ответила девушка.

— Раз нужен, значит, будет. И держи язык за зубами. Поняла? А не то тебя ждет та же участь. И никакой покровитель тебя не спасет.

В тот вечер Шэнь Пин перенесли в одно из помещений, примыкавших ко двору. Фань Имэй позволили ее навещать. Шэнь Пин перевязали, в ноздри Фань Имэй бил резкий запах лекарственных мазей. На второй день началась горячка, и Фань Имэй было велено не отходить от больной, покуда не минует опасность. Лекарь по имени Чжан Эрхао не произвел на Фань Имэй большого впечатления. Он работал в больнице у иноземного доктора. Как-то раз, еще до того, как в ее жизни появился майор Линь, Фань Имэй довелось обслуживать Чжана. Чжан Эрхао, грубиян и хвастун, был на короткой ноге с Жэнь Жэнем. Матушка Лю привела Чжана, когда лихорадка достигла пика. Он покрутился вокруг Шэнь Пин, явно не зная, что делать. Гораздо больший интерес Чжан проявил к Фань Имэй и отстал от нее, только когда Матушка Лю сказала, что девушка принадлежит майору Линю. Так ничего толком не сделав, Чжан ушел, на прощание посоветовав закутать больную потеплее. Фань Имэй не стала его слушать. Памятуя о последней ночи с отцом и об иноземке в черном, регулярно обтиравшей его влажной тряпицей, она сделала точно так же, и наутро жар спал.

Шэнь Пин начала поправляться, хотя все еще была очень слаба. Фань Имэй боялась, что ее подруга уже никогда не будет прежней. Всматриваясь в израненное лицо и глядящие с апатией глаза, Фань Имэй пыталась отыскать следы жизнерадостной болтливой крестьянской девушки, которую некогда знала. Шэнь Пин оживлялась, только когда Фань Имэй заводила речь о Дэ Фалане. Крепко сжимая руку подруги, она все шептала: «Он придет? Придет?» Фань Имэй, ненавидя себя, придумывала истории о том, как Френк заходил во «Дворец» и спрашивал о Шэнь Пин, но Матушка Лю сказала, что девушке нездоровится и он сможет увидеть ее, когда ей станет лучше. История обрастала новыми подробностями, Фань Имэй рассказала, как Матушка Лю попыталась предложить Френку другую девушку, но, едва услышав об этом, он взорвался от ярости и тут же ушел. Это был единственный раз, когда Шэнь Пин улыбнулась. Фань Имэй попыталась внушить себе, что говорит правду, она слышала, как друг Дэ Фалана Лу Цзиньцай расспрашивал некоторых девушек о Шэнь Пин, и думала, что, быть может, когда-нибудь иноземный торговец придет и сам, но дни сменялись днями, а его все не было. Фань Имэй боялась, что произошло именно то, чего она больше всего опасалась. Сжимая в руках письмо, она понимала, что знает теперь горькую правду.

Все ее мысли были поглощены подругой, так что она едва обратила внимание на странные слова, которые между делом бросил ей майор Линь. Он проснулся рано в дурном расположении духа, его мучило похмелье. Натягивая перед зеркалом мундир, он забрасывал ее распоряжениями: на закате в павильоне накрыть стол, подать еду подороже, вина получше — он приведет с собой гостя, ах да, пусть передаст Матушке Лю, чтобы прислала самую красивую из своих девочек, все инструкции он написал — листок на столе.

Фань Имэй была крайне удивлена — майор Линь всегда сторонился подобных развлечений, однако следующая фраза майора потрясла девушку куда как больше:

— Оденешься поскромнее. Я не желаю, чтобы на тебя пялился иноземный дьявол. Плевать, что он будет вытворять с другой девкой.

— Иноземный дьявол? — вздохнула она, не веря своим ушам. — Дэ Фалан?

— Эта обезьяна? Конечно, нет. Другой.

— Но ведь ты ненавидишь иноземных дьяволов.

— Ненавижу. Поэтому довольно об этом. Не хочу лишних разговоров.

— Мне предупредить Матушку Лю?

— Нет. Вернее, да. Думаю, ей следует об этом знать. Передай ей, чтобы держала все в секрете, — с этими словами майор Линь ушел.

С тяжелым сердцем Фань Имэй отправилась на поиски Матушки Лю, чтобы обо всем договориться. Хозяйка, как обычно, поворчала о расходах, но, к удивлению девушки, не рассердилась. Прочитав записку майора Линя, она даже улыбнулась.

— Пошлю Су Липин, — сказала матушка Лю. Су Липин была одной из немногих ее любимиц и едва ли не самой красивой девушкой, которую обычно берегли для самых состоятельных клиентов. Поговаривали, что Су Липин наушничала хозяйке. — Не думаю, что Су Липин прежде доводилось ублажать варваров, впрочем, все когда-нибудь происходит в первый раз. Для майора Линя и гостей — только самое лучшее. А теперь ступай. Чего встала? Марш к своей больной шлюхе. Мне надо, чтобы она быстрее поправилась и возвращалась к работе. Лекарства и кормежка стоят денег.

К счастью, когда Фань Имэй пришла к Шэнь Пин, больная спала. Еще одна короткая отсрочка. Пока можно не говорить о письме. «Расскажу ей, когда поправится, — решила Фань Имэй, глядя на лицо спящей подруги. — Вот станет ей лучше, наберется сил, и тогда все расскажу. Сейчас письмо просто убьет ее». В глубине души Фань Имэй сомневалась, что подруга вообще сможет пережить страшную весть. Сейчас лишь мысли о Дэ Фалане поддерживали в ней волю к жизни. Какую работу даст ей Матушка Лю, когда девушка поправится? Фань Имэй слышала о других несчастных, подвергнувшихся пыткам Жэнь Жэня. После выздоровления их держали в грязных комнатах, расположенных за закусочной, где они по дешевке обслуживали погонщиков, возчиков и прочий сброд. Если бы только она могла рассказать Дэ Фалану правду. Может быть, тогда бы он передумал? Иноземец, который должен прийти вечером, наверняка с ним знаком. Сможет ли он передать Дэ Фалану письмо? Она могла бы написать его хоть сегодня.

Днем, сев за стол, Фань Имэй точеным почерком набросала записку, рассказав о страданиях Шэнь Пин и ее верности возлюбленному, о том, что лишь мысли о нем помогают ей бороться с болью. Она писала, что Дэ Фалан должен поверить в искренность чувств ее подруги, что бы ни послужило причиной их разлада. Она умоляла его прийти к Шэнь Пин. Если бы только он смог увидеть ее в столь скорбном состоянии… если б только… что? Еще задолго до того, как Фань Имэй закончила письмо, она поняла, что ее усилия тщетны. Чувствуя, как сердце разрывается от тоски, она отложила кисть. Даже если записка дойдет до адресата, она не принесет пользы. Что ждать от Дэ Фалана? Он такой же мужчина, как и все. Кто станет слушать плач шлюхи? Птицы, запертые в клетках, — они и то свободней. Они радуют людей пением, и люди их за это любят. А кто полюбит проститутку? Ей казалось, Дэ Фалан был искренен, но, возможно, он, как и всякий мужчина, находился в плену собственных фантазий и теперь просто спустился с небес на землю. И вот ей предстояло передать Шэнь Пин его письмо. Фань Имэй знала, что наступит день, когда она надоест майору Линю. Отчего же она грезит, как грезила Шэнь Пин? Почему же у нее не хватает мужества одним махом со всем покончить? Девушка опустила голову на стол и тяжело вздохнула.

Снаружи донеслись шаги, и она быстро спрятала незаконченную записку и письмо Дэ Фалана в ящик стола. У Фань Имэй не было времени запереть ящик, но она была уверена, что никто не успел заметить, чем она была занята. Когда Су Липин вошла, Фань Имэй, как ни в чем не бывало, стояла посередине комнаты.

— Липин, сейчас так рано. Я никак не ожидала…

— Старшая сестрица, я не смогла удержаться, — затараторила Су Липин. — Мы все так завидуем твоей удаче, и нам невтерпеж полюбоваться твоим прекрасным павильоном. Как же тебе повезло! Матушка Лю сказала, что к тебе можно зайти пораньше. Я так рада, что для сегодняшнего вечера она выбрала меня. Что за шелка! Какая мебель!

Она быстро обошла комнату, то и дело дотрагиваясь до ваз и искусной резьбы, провела рукой по струнам циня, прижалась щекой к парче:

— Матушка Лю сказала, что если меня захочет гость, я могу отвести его в павильон напротив. Его еще готовят, но поговаривают, что там все будет точно так же, как здесь. Какая чудесная кровать! Ох, а зеркало! Как же мне хотелось здесь жить!

— Тебя не пугает, что тебе придется ублажать варвара?

— Немножко страшно, но и интересно тоже, — она хихикнула. — Я слышала, что заморским дьяволам есть что показать. Надеюсь, будет не больно. Как думаешь, взять горшочек масла? Впрочем, Шэнь Пин была счастлива со своим иноземцем. Ведь так? Бедняжка Шэнь Пин. Я слышала, она сильно хворает, — она подошла к Фань Имэй поближе и, широко раскрыв глаза, прошептала. — Думаешь, это правда?

— Что «правда»?

— Что ее наказали. В хижине. Говорят, она сделала что-то ужасное, и ее наказал Жэнь Жэнь.

— Не знаю, — ответила Фань Имэй.

— Знаешь ты все. Ты ее единственная подруга. К ней пускают только тебя. Да ладно, мне известно — ты не сплетница. А я все-превсе сплетни слушаю. Странные вещи творятся. Знаешь последние слухи? Наверху, в тайных комнатах, держат мальчика. Для Жэнь Жэня. Мальчика-иноземца. Веришь, нет? Я-то сама не знаю, что и думать, но ты только представь.

— Ты права, я не сплетница. Извини.

— Да не извиняйся. Мне-то что? Самое интересное, поговаривают, что в городе пропал мальчик-иноземец. Вчера казнили нескольких человек за убийство мальчика-иноземца. Мы смотрели на казнь из окна. Может, речь идет об одном и том же мальчике? Странное совпадение, правда?

Кто-то со двора позвал Фань Имэй.

— Старшая сестрица, кажется, это Матушка Лю. Ступай скорее. Обо мне не беспокойся.

Помня о письмах в ящике стола, Фань Имэй не хотелось оставлять Су Липин в комнате одну, но выбора у нее не было. Матушка Лю желала проверить, как идет подготовка к приему гостей, и они долго во всех подробностях обсуждали меню.

Вернувшись в павильон, она увидела, как Су Липин с наслаждением потягивается на кровати:

— Надеюсь, в моем павильоне тоже сверху будет зеркало. Занимаешься этим и смотришь на себя. Как тебе повезло, старшая сестрица! Майор Линь такой красавец.

— Су Липин, я рада твоему обществу, но майор Линь может вернуться в любой момент…

— Ухожу, ухожу, — девушка, хихикая, спрыгнула с постели. — Спасибо тебе, старшая сестрица, за то, что позволила быть с тобой этим вечером. Я просто изнываю от нетерпения.

Ящик стола, в котором лежали письма, был пуст. Фань Имэй уселась на стул и ничего не видящим взглядом уставилась на выдвинутый короб. Так она и сидела, не двигаясь с места, пока не пришли слуги, чтобы накрыть на стол. Тогда она встала и медленно пошла переодеваться.

Иноземный гость майора Линя оказался высоким, ладным, изысканно воспитанным красавцем с голубыми веселыми глазами, которые иногда впивались в глаза Фань Имэй, словно иноземец пытался прочитать ее мысли. Как и Линь, гость оказался военным, но девушка почувствовала, что иноземец куда сильнее духом ее любовника. Она надеялась, что иноземец — друг майора Линя, поскольку с таким врагом майор мог и не справиться. Все эти мысли Фань Имэй вяло перебирала в голове, сидя напротив гостей и едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, наигрывала на цине любимую музыку майора. Девушка была спокойна и невозмутима. Она не испытывала страха. Будь что будет.

В самом начале ужина, когда Линь был занят с иноземцем беседой, она улучила момент и спросила Су Липин, зачем она похитила письма. Фань Имэй не испытывала ни гнева, ни злости. Ей просто было интересно.

Су Липин, не смея смотреть ей в глаза, тихо ответила:

— Матушка Лю велела обыскать комнату. Она заставляет меня за всеми шпионить. Я взяла письма, потому что они показались мне странными.

— Но зачем ты шпионишь?

— Старшая сестрица, она пригрозила отправить меня в хижину к Жэнь Жэню. Я не хочу, чтобы со мной случилось то же, что и с Шэнь Пин.

— Тебе не пришло в голову, что это может случиться со мной?

Су Липин подняла взгляд, и в ее глазах на мгновение мелькнула ненависть:

— Тебе нечего бояться, — прошипела она. — За тебя вступятся. Ты ведь такая красивая, такая одаренная. Само совершенство.

— Жаль, что ты меня так ненавидишь, — произнесла Фань Имэй. — Скажи, а красный конверт ты оставила себе? В нем были деньги. Ты отдала его матушке Лю вместе с письмами?

Глаза Су Липин расширились от ужаса.

— Не бойся, — сказала Фань Имэй. — Я никому не скажу. Спрячь его получше. Если его найдут, ты окажешься в хижине. Ступай. Налей иноземцу вина. Наслаждайся вечером. Выпей. Это помогает.

Майор Линь оказался дурным хозяином. Вначале он пытался скрыть откровенную неприязнь к иноземцу. Было совершенно ясно, что отведенная майору роль была ему крайне неприятна. Фань Имэй догадалась, что Линь выполняет приказ начальства, возможно, самого мандарина. Однако незнакомец, пустив в ход всю свою обходительность и обаяние, сумел растопить сердце майора. За ужином он повел речь о том, что интересовало Линя, — военной тактике и оружии. Майор разговорился, но Фань Имэй едва понимала, о чем беседуют гости. Незнакомец внимательно слушал Линя, излагавшего свои взгляды на военное дело, а когда заговаривал сам, то уже майор ловил каждое слово. Иноземец явно был знатоком своего дела. Су Липин изо всех сил пыталась привлечь внимание иноземца, используя весь небогатый запас известных ей уловок. Она клала руку ему на колено и улыбалась каждый раз, когда гость обращал к ней свой взгляд. Иноземец снисходительно улыбался ей в ответ, но большей частью игнорировал ее, сосредоточив все внимание на Лине. Иноземец много говорил с майором о Японии, и к концу трапезы беседа главным образом шла об их общем друге по имени Таро. Фань Имэй сперва удивило, что майор вообще водил знакомство с японцем, но потом она вспомнила о слезах Линя и его шепоте «Таросама», «Таросама». Интересно, сколь близко он был знаком с японцем? Когда иноземец завел речь о «достоинствах самурая», Линь окоченел и с гневом уставился на собеседника, но тот рассмеялся и сказал, что говорил лишь о самурайской преданности другу. А о чем подумал майор Линь? Майор Линь вспыхнул и отвел взгляд. Затем иноземец сказал, что пригласил Таро в Шишань на охоту и скорее всего он приедет, как только будет закончено строительство железной дороги. Услышав эту новость, майор помрачнел еще больше, хотя и вежливо ответил, что с нетерпением ждет встречи со старым другом. Ужин подошел к концу, и подали фрукты.

— В моей стране, — произнес иноземец, — есть одно правило. В конце ужина дамы удаляются, чтобы мужчины могли спокойно поговорить о делах. Я незнаком с местными обычаями, и мне крайне лестно внимание искусительницы, что сидит по левую руку от меня. Может, махнуть рукой на английские традиции?

— Если вам нравится Су Липин, можете ее оставить себе на ночь. За нее уплачено.

— Как вы деликатно об этом намекнули, — произнес иноземец. — Я крайне благодарен, однако, боюсь, мне придется отклонить ваше предложение. Девушка — само очарование, но она слишком для меня молода. К тому же я предпочитаю выбирать женщин самостоятельно.

— Если эта вам не нравится, я могу кликнуть хозяйку. Она приведет других.

Фань Имэй почувствовала на себе ленивый взгляд незнакомца.

— Одну красавицу я уже здесь вижу. Если в этот вечер, майор Линь, ваш выбор пал не на нее…

Почувствовав опасность, Фань Имэй склонилась в поклоне и быстро проговорила:

— Коль скоро майор Линь изъявит такое желание, мне оказана честь пребывать с ним каждую ночь, сяньшэн. Я принадлежу майору Линю.

— Прошу меня простить, майор. Я не знал. Поздравляю. Вам повезло. У вас великолепный вкус.

— Она услужливая, хоть и простушка, — кивнул майор в ответ на похвалу.

Фань Имэй с облегчением услышала в его голосе нотку самодовольства, поскольку боялась, что слова иноземца разозлят майора.

— Ma На Сы-сяньшэн, она неплохо владеет цином. Позвольте предложить вам насладиться ее игрой и поговорить. Она нас не услышит. Вторая пусть идет.

Нескладная Су Липин, страшась гнева Матушки Лю, который мог обрушиться на нее за то, что она не смогла соблазнить клиента, сделала последнюю попытку привлечь к себе внимание иноземца.

— Я могу вытворять разные интересные штучки, сяньшэн, — прошептала она, положив ладонь между ног незнакомца.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — улыбнулся он, отводя ее руку в сторону.

— Пошла вон! — прошипел Линь.

Красная от стыда, девушка бросилась к двери.

Фань Имэй осталась одна. Она наигрывала грустную мелодию, которая обычно была весьма созвучна печали в ее душе. Но сегодня девушка не чувствовала ничего. В ней жило лишь покорное ожидание наказания, которое неминуемо должно было последовать сразу же после того, как Матушка Лю прочитает письма. Мужчины тихо переговаривались. Иноземец курил сигару. Время от времени до девушки доносились отдельные слова и обрывки фраз: «сфера влияния», «оружие», «груз», «быстрая доставка», «японцы», «оружие», «шесть-девять месяцев», «частная договоренность», «Таро согласится», но они ничего для нее не значили. Впрочем, ей было все равно.

Потом мужчины пожали руки. Она слышала об этой странной западной традиции от Шэнь Пин. Майор Линь покраснел от радости. О чем бы ни шел разговор, майор явно был доволен. Она знала, что сегодня ночью он будет полон сил, и при мысли об этом поникла плечами. Ей было все равно. Будь что будет.

Она встала, чтобы попрощаться с иноземцем. Она удивилась, когда он поцеловал ее руку — еще один странный западный обычай. Озадаченная Фань Имэй подняла глаза и увидела веселый взгляд синеглазого незнакомца. В страхе она посмотрела на Линя, ожидая вспышку гнева, но он лишь радостно улыбался. Мужчины рука об руку прошли через двор — Линь, как гостеприимный хозяин, отправился проводить гостя до ворот. Стоявшая в дверях Фань Имэй заметила во тьме какое-то движение. Матушка Лю. Хозяйка публичного дома изо всей силы вцепилась ей в руку, так что ее ногти больно впились девушке в кожу.

— Я бы с удовольствием отправила тебя в хижину, — прошипела Матушка Лю ей в ухо. — Но я этого не сделаю. Пока. Уж слишком меня заинтересовал этот варвар. Будешь докладывать мне обо всем, что услышишь. Ты явно справишься лучше, чем эта тупая шлюха. Тебе передал письмо купец? Я сразу поняла — что-то нечисто. Лу не из тех, кто напивается. Почему ты не отдала его кому следует? Испугалась? Вот и зря. Что ты, я не из тех, кто прячет письма. Жэнь Жэнь любезно согласился доставить его лично. Правда, очень мило с его стороны? Думаю, малышка Шэнь Пин сейчас как раз дочитывает последний абзац…

Фань Имэй почувствовала, как ей сдавило сердце.

— Шэнь Пин, — выдохнула она и, вырвавшись из рук Матушки Лю, с трудом переставляя бинтованные ноги, кинулась во внутренний дворик. От страха за подругу перехватило дыхание. В окне комнаты Шэнь Пин горел свет.

Сильные руки обхватили Фань Имэй, подняв ее над землей. Она отчаянно билась, вырывалась, кусалась, но Жэнь Жэнь держал ее крепко. Рванув ее за волосы, он прорычал девушке в ухо:

— Еще раз дернешься — зубы повышибаю. К чему нам ей мешать? Пусть дочитает до конца.

В тишине двора она слышала свое собственное хриплое дыхание. Жэнь Жэнь, прижав ее к себе, наблюдал, как за затянутым бумагой окном мелькает силуэт Шэнь Пин. Через некоторое время движение прекратилось. Подождав еще немного, он швырнул девушку на камни двора и насвистывая пошел прочь, оставив рыдающую Фань Имэй лежать под открытым небом.

Шэнь Пин выронила письмо из перебитых пальцев. Покрытое ссадинами и синяками лицо расплывалось в блаженной улыбке. Она долго лежала на спине и ни о чем не думала. Потом медленно, очень медленно, уже не обращая внимания на боль, девушка поднялась с постели. Еле переставляя ноги, Шэнь Пин добрела до стула, стоящего посередине комнаты. Прежде чем ей удалось вскарабкаться на него, она несколько раз упала. Хотя бы не надо перебрасывать пояс через балку и завязывать петлю. Она тихо хихикнула. Жэнь Жэнь единственный раз оказал ей услугу. Петля болталась очень удобно: просунь голову — и все. Дрожащими руками девушка затянула ее на шее. Может, надо что-нибудь сказать на прощание? Одно-единственное слово, которое подведет черту под ее пустой никчемной жизнью? Зачем что-то говорить? Она спрыгнула со стула и в момент падения вспомнила об одном-единственном человеке, который был к ней добр. «Фань Имэй!» — мелькнуло в голове, но веревка дернулась, петля переломила шейные позвонки, и Шэнь Пин умерла, не издав ни звука.

Френк Дэламер так и не узнал о самоубийстве Шэнь Пин. На следующий день Тан Дэсинь поведал обо всем Лю Цзиньцаю, и они сошлись во мнении, что лучше всего не сообщать иноземцу о столь печальных событиях. Лу быстро обо всем договорился. Если бы Дэ Фалан снова наведался во «Дворец райских наслаждений» и спросил о Шэнь Пин, в чем Лу Цзиньцай сильно сомневался, ему бы сказали, что девушка занята с другим клиентом. Лян-другой серебра заставит Матушку Лю и других девушек молчать о случившемся. Лу Цзиньцай не хотел, чтобы Дэ Фалана беспокоили. По крайней мере до отбытия первого каравана на Цицихаэр. Лу знал, сколь непредсказуем его компаньон, когда находится в смятении, поэтому решил не рисковать. Страшно подумать, что только мог натворить иноземный торговец, снедаемый чувством вины и жаждой мести. Лу Цзиньцай был предусмотрителен и, заплатив Матушке Лю еще один лян, попросил подобрать его другу девушку, согласную, буде возникнет необходимость, ублажить Дэ Фалана. Впрочем, китаец не торопился вести своего друга во «Дворец» и, кроме того, уговорил других купцов, Тана Дэсиня и Цзинь Шаньгуя, некоторое время ужинать с иноземным торговцем в другом месте.

О Шэнь Пин все забыли. Некоторые из девушек полагали, что ее призрак бродит по садам и павильонам. Фань Имэй была уверена, что однажды ночью узнала в зеркале белое смеющееся лицо подруги, но когда она обернулась, то увидела лишь занавески, залитые лунным светом. К облегчению Матушки Лю, Шэнь Пин не возродилась в образе лисицы-оборотня, чтобы отомстить своим врагам и предавшему ее возлюбленному (по дороге на склад Френк так ни разу и не столкнулся с призраком, да и на самом складе на него не напал голодный дух, притаившийся за горшками с содой). Матушка Лю воскурила у алтаря благовония, собрала в узел вещи Шэнь Пин и сожгла их. Комнатушку покойной отдали новенькой — двенадцатилетней девочке из Телина, страдавшей от болей в перебинтованных ступнях и ночных визитов Жэнь Жэня. О Шэнь Пин никто не вспоминал. По прошествии некоторого времени лишь только Фань Имэй чувствовала незримое присутствие подруги, но это ощущение становилось все более зыбким и размытым. Однажды вечером, когда Фань Имэй жгла листья в углу сада, она вдруг поняла, что подруга готова оставить этот мир. Кидая листья в огонь, она зашептала полузабытые молитвы. Даже если бы кто-нибудь увидел в ее глазах слезы, то решил бы, что все дело в жаре и дыме, исходившем от костра. Когда Фань Имэй закончила молитву, на душе воцарился покой. Девушка верила или же очень хотела верить, что душа подруги упокоилась с миром и сейчас пребывает среди облаков.

В тот вечер небо действительно было покрыто розовыми перьевыми облаками, разметанными, словно платье волшебницы. Если дух Шэнь Пин и впрямь, как полагала ее подруга, обретался среди тех облаков, то он, глянув с небес вниз, увидел бы, что и Шишань пребывает в мире и спокойствии. Садящееся солнце заливало золотистым светом окрестности города. В тот год осень затянулась, словно желая отсрочить наступление зимы и нового века. В деревенских дворах все еще лежало зерно от второго урожая, крестьяне трудились, размахивая цепами, шла молотьба. В прохладном воздухе, смешиваясь с ароматами яблок и хурмы, стоял резкий запах горелой соломы. Сорванные ветром листья кружились над полями в бледном солнечном свете и, опускаясь вниз, застревая в живых изгородях, укрывали землю оранжевым пледом. Девушка и ее спутник, привлекательный молодой человек, оба иноземцы, скакали по тропинкам на лошадях, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться развалинами того или иного храма. Человек романтичный, как, например, герр Фишер, сравнил бы открывавшуюся с высоты небес картину с Аркадией или золотым веком.

Идиллия превращала Шишань и его окрестности в маленький островок посреди моря серости и опустошения. Грозовые облака, клубившиеся у вершин Черных холмов, за год набрали в себя достаточно влаги, чтобы уберечь западные области Манчжурии от засухи, обрушившейся на другие районы Северного Китая. Земли, протянувшиеся от Шаньдуна на восток через всю провинцию Чжили, вплоть до Шаньси на западе, терзала невиданная сушь, достигшая даже границ Монголии. Друзья Лу Цзиньцая собрались у него в конторе, чтобы обсудить жуткие слухи, дошедшие до города вместе с караванами. Поговаривали, что народ мелет на муку древесную кору, кое-где опускается до людоедства, сотни умирают от голода, крестьяне целыми деревнями бросают кров, отправляясь на поиски пищи, а отчаявшаяся молодежь, винящая во всех бедах иноземцев, вступает в отряды повстанцев.

Иностранцы не обращали на слухи ни малейшего внимания. Приходившие доктору посольские циркуляры были вполне обнадеживающими (засухи и голод случались в Китае не раз), да и члены маленькой общины иностранцев были слишком заняты, чтобы думать о событиях, творившихся за пределами крошечного мирка, в котором они обитали. Иностранные обитатели Шишаня с известной долей равнодушия воспринимали тревожные вести, доходившие до них с юга, словно путники, выехавшие на пикник и безучастно взирающие на грозу, бушующую на горизонте.

Однако слухи о боксерах все не стихали. Наоборот, с распространением засухи сплетен становилось все больше, и наконец в октябре пришли вести о том, что отряды боксеров из горных деревень Шаньдуна собрали народное ополчение и напали на город. Восставшие объявили, что армия боксеров волной прокатится по равнине Чжили и сметет иноземцев в море. Даже в Шишане стало неспокойно. Однако через девять дней императорские войска с легкостью подавили восстание, если его вообще можно было назвать таковым. По сути дела, битвы не было, ополчение просто разогнали. Победа над войском оборванцев была встречена посольствами в Пекине с большим удовлетворением, а когда вести о ней достигли строительного лагеря в Шишане, иностранцы закатили шумный пир. Все сошлись на том, что премьер-министр Ю проявил мудрость, раздавив мятеж в зародыше. Угроза боксерского восстания, если она вообще когда-либо существовала, теперь была полностью ликвидирована. Однако вскоре стало ясно, что праздновать победу рано. Выяснилось, что консерватор Ю не только симпатизирует мятежникам, но и взял самых непримиримых к себе на службу в Ямэн. «Норс Чайна Геральд» метала молнии и требовала его отставки, а сэр Клод Макдональд заявил Цзунли Ямэн официальный протест.

Доктор Аиртон был слишком занят, чтобы обо всем этом беспокоиться. Через несколько дней после казни убийц Хирама он пришел в ямэн с серьезным намерением устроить мандарину скандал и поделиться своими соображениями о произошедшем. Однако мандарин выбил у него почву из-под ног. Свалив всю вину на бездушных писарей, он первым извинился за то, что доктор был поставлен в известность о решении суда столь неподобающим образом. Он объяснил, что написал личное письмо, но вместо него по ошибке направили официальное извещение, и выразил сожаление, если доктор счел подобное отношение проявлением неуважения. Аиртон едва ли слушал, что ему говорил мандарин. Все внимание доктора было приковано к гигантской Библии на китайском языке, лежавшей на чайном столике между ними.

— Вы, я вижу, заметили, что я изучаю ваше Священное Писание, — улыбнулся мандарин. — Занятная книга. Я обнаружил немалое сходство с трудами наших философов и священными буддийскими текстами. Вы придаете большое значение любви и той жертве, что принес ваш бог. Интересно. В одном из своих ранних перерождений Великий Будда отдал себя на съедение тигрятам, чтобы спасти их от голодной смерти. Ваш Иисус позволил себя распять, видимо, руководствуясь схожими побуждениями. Возможно, потом вы мне расскажете об этом подробнее. Помимо всего прочего, у меня есть несколько вопросов, касающихся концепции всепрощения. Я наблюдаю некоторое несогласие между словами и делами христиан. Я желаю задать вам свои вопросы, поскольку являюсь представителем власти, обязанным понимать и толковать законы экстерриториальности. Не могли бы вы объяснить, как увязываются огромные контрибуции, которые правительству Китая каждый раз приходится выплачивать за малейшее нарушение условий, навязанных иноземцами, с христианским учением о всепрощении?

У Аиртона перехватило дыхание от радости. Невольно он достиг цели, ради которой приехал в Китай. Перед ним был представитель высшего класса, обладающий огромным влиянием, конфуцианец, язычник, который читал Библию и пытался понять ее заповеди. «К чему это может привести?» — подумал доктор. Первые вопросы мандарина были скептическими и даже циничными, но другого Аиртон и не ждал. Главное уже случилось — начало положено. Начало, о котором ему и прочим миссионерам приходилось только мечтать.

За этой встречей последовала другая, два дня спустя. Они стали видеться регулярно. Каждый раз мандарин выбирал одну из притч, пытаясь добраться до смысла, заключавшегося в ней. Каждая подобная встреча выматывала доктора физически и духовно, словно вместо беседы он, как в годы университетской юности, играл в сквош. Вопросы мандарина были непредсказуемы.

По молчаливому согласию они никогда не упоминали о смерти Хирама и последовавшей за ней казни. Иногда речь заходила о боксерах и разбойниках, и в этих случаях мандарин с улыбкой переводил разговор на другую тему. Его вопросы становились все более серьезными. Казалось, мандарин в восторге от христианской концепции добра, и спрашивал, чем она отличается от конфуцианских добродетелей. «Если правитель печется о своих подданных, — спрашивал мандарин, — то какая разница, какими способами он достигает благой цели? Может ли попасть в рай христианин, нарушавший десять заповедей? Стоит ли ради обещанного спасения отказываться от благ земной жизни? Если христианская вера, как утверждает дайфу, такая уж хорошая, почему же тогда столь категоричны ее заповеди? Никоим образом не хочется оскорблять Сына Божьего, но не кажется ли, что Иисус был несколько не от мира сего? Не смог бы доктор объяснить, как державам Запада удалось завоевать весь мир, если их вера призывала безропотно сносить пощечины и требовала любви к ближнему?»

— Отдавайте кесарево кесарю, — говорил мандарин, — а Божие Богу. Это понятно, хотя у нас все проще, поскольку император и есть бог. Почему же ваш Иисус, столкнувшись, если я ничего не путаю, с Дьяволом, отказался принять на Себя власть кесареву? Если бы он так и сделал, ему бы не пришлось возиться с такой незадачей, как свобода воли.

— Да-жэнь, как же вы не понимаете? Именно Он и дал нам свободу воли, чтобы мы обрели спасение.

— Если бы Иисус работал в ямэне вместо того, чтобы в праздности бродить по горам, он бы куда как больше узнал о мерзостном естестве человека. Исходя из своего опыта, я могу утверждать, что свобода воли — проклятье и может привести к самым отвратительным проявлением человеческой натуры, если эту натуру вовремя не ограничить. Я не верю, что Иисус любил людей, коль скоро Он предъявлял к ним столь высокие требования.

— Но Иисус — Бог любви, — восклицал Аиртон.

— Так я вам и поверил, — бормотал мандарин, впиваясь зубами в персик.

Но доктор не унывал. Наоборот, его глаза сияли надеждой. Иногда ему казалось, что мандарин начинает сомневаться в своих собственных циничных жизненных принципах. Доктор гнал от себя подобные мысли. К чему напрасно тешить себя иллюзиями? Интерес мандарина к христианству был праздным, он просто вежливо проявлял любопытство; и если же прищуренные глаза и сардоническая усмешка были лишь маской, скрывавшей духовные поиски, — мандарин себя ничем не выдал. «Наконец-то! Наконец! — вместе с тем в глубине души раздавался голосок, который доктор никак не мог заставить замолчать. — Вот он, мандарин, всерьез заинтересовавшийся Евангелием. Такого не было уже много лет!» Поддавшись уговорам именно его, Аиртона, мандарин взялся за Библию! Прирожденная скромность боролась с честолюбием и раз за разом терпела поражение. Доктор не испытывал никаких иллюзий об ограниченности своих возможностей, но все же… Если любопытство ведет к пониманию, то, может быть, понимание приведет к жажде новой веры, а она — к обращению в христианство? Кто он такой? Простой шотландский доктор, лечит людей и любит книжки про ковбоев, он не теолог, какое уж там, но Господь озаряет светом даже самых ничтожных. Крещение мандарина может привести к обращению в христианство всего округа: крещение Англии началось с того, что святой Августин обратил в истинную веру мелкого саксонского князька; в Китае, где оказался бессилен сам Маттео Риччи со всей своей армией иезуитов, может быть, доктор Аиртон из Шишаня… В такие моменты Аиртон стискивал зубами трубку и одергивал себя — хватит воображать всякие нелепости, довольно мечтать о славе, однако по вечерам он продолжал лихорадочно листать труды Платона и Фомы Аквинского, в которые не заглядывал с университетских времен, а днем, пообедав на скорую руку, бежал в ямэн на аудиенцию.

О беседах мандарина и доктора никто не знал. Элен Франсес и Генри Меннерс каждый день ездили на прогулки. Френк Дэламер и Том Кабот лихорадочно готовились к поездке, обещавшей принести целое состояние. Стоял поздний октябрьский вечер. Френк запирал склад компании. Они с Томом только что проверили все тюки с образцами товаров. Завтра они взвалят их на мулов и поедут в Цицихаэр, где их ждет господин Дин. На горизонте догорал последний розовый отблеск заката. Поднимался ветер.

— Хватит, довольно, — пыхнул трубкой Френк, смахнув с карих глаз выступившие от смеха слезы, и с удивлением посмотрел на Тома — запас шуток будущего зятя казался неисчерпаемым. — Еще одна ночь в тепле домашнего очага — и в дорогу. Люблю я такую жизнь. Как здорово, что вы с малышкой Элен скоро поженитесь. Я счастлив! Счастлив!

— Едемте, сэр, а то не успеем перехватить ЭФ на перепутье, — молвил Том, подводя лошадей. — Генри сказал, как стемнеет, они будут ждать нас там.

— Эй, там! Это ты, солнышко? — крикнул Френк.

По дороге, которая вела к строительному лагерю, двигался огонек, медленно приближавшийся к перепутью, туда, где Френк и Том остановили коней. Издалека доносился едва слышный топот копыт. Дэламер скорее почувствовал, чем услышал, как Том потянулся к ружью, притороченному к седлу. Правильно. Лишняя осторожность не помешает. Времена сейчас лихие. Кто знает, кого можно встретить на ночной дороге.

— Эй, там! — снова крикнул Френк. — Элен! Меннерс! Это вы?

Ответа не было. Дул сильный ветер, который, быть может, и отнес звук его голоса.

— Том, я уверен — это они, — сказал Дэламер. — Кто же еще? Черт, это же надо так опоздать. Где их носит?

— Вообще-то в шести милях к югу от строительного лагеря есть развалины храма, — сказал Том.

— Боже правый, — простонал Френк. — Развалины храма. Монастыри. Думаешь, Меннерс ударился в буддизм? Меннерс! Это вы? Элен!

Ответа не последовало.

— Не знаю, с чего ты согласился на эти чертовы прогулки, — проворчал Френк. — Миссис Аиртон предложила место в госпитале, а у Меннерса столько свободного времени, что я вообще не представляю, зачем его сюда прислали. Вот ты как думаешь? — поинтересовался он, повернувшись к Тому. — Кстати, «Бэббит и Бреннер» отгулов не дает.

— Я на них и не рассчитываю, сэр, — улыбнулся Том.

— Почему их все еще нет? — пробормотал Френк. — Знаешь, что я сейчас сделаю? Фонарь зажгу, вот. Он у меня в сумке. Чего толку орать в кромешной тьме? Заодно и виски хлебну, — он грузно спрыгнул с лошади.

— Хотите, помогу?

— Что я, немощный? Сам справлюсь.

Том услышал в темноте тяжелое дыхание Френка, звяканье бутылки, бульканье и снова звяканье — Дэламер взялся за фонарь-«молнию». Том поудобнее перехватил ружье, не сводя взгляда с медленно движущегося огонька, находившегося примерно в четверти мили от них.

— Ну вот, готово, — произнес Френк. — Сейчас загорится.

Том сощурился от яркого света. Неожиданно Френк громко закричал. Оброненный фонарь грохнулся на землю и погас. Лошадь Френка попятилась, а конь Тома встал на дыбы. Силясь удержаться в седле, Том случайно нажал на спусковой крючок. Мелькнула вспышка, оглушительно прогремел выстрел. Когда спустя несколько мгновений Тому удалось успокоить напуганного коня, молодой человек услышал сквозь лошадиное фырканье шепот Френка:

— Ты его видел?

— Кого? — по спине Тома пробежал холодок.

— Священника, — ответил Френк, — слепого. Того самого, который напугал Элен. Боксерского священника. Страхолюдину, о которой рассказывал Чарли. Я своими глазами видел — он сидел прямо посередине дороги.

— Где?

— Вон там. Прямо передо мной. Хоть слепой, а мне все равно стало страшно. Когда я зажег фонарь, он вскочил и налетел на меня. Я его схватил — а он холодный, и тут же выскользнул, будто угорь. Тогда фонарь уже погас, лошади взбесились. Считай, повезло, что он мне нож под ребра не сунул. Погоди, где этот чертов фонарь? Дай-ка я его все-таки зажгу.

Френк снова запыхтел, что-то несколько раз брякнуло, и фонарь загорелся. Дэламер поднял его повыше, чтобы осветить как можно большее пространство, но дорога и убранные поля были пусты.

— Черт, смылся, — проворчал Френк. — Ты небось мне не веришь. Думаешь, мне померещилось?

— Может, это было какое-то животное, сэр? Например, дикая кошка или олененок?

— Нет, нет, это был человек. По крайней мере очень похож на человека. Никогда не забуду этих пустых глазниц. Слушай, Том, обо всем этом — Элен ни слова. Договорились? Мы на несколько недель уезжаем в Цицихаэр — не хочу, чтобы она здесь одна сидела и дрожала.

Раздался стук копыт, и в круг света въехали Элен Франсес вместе с Генри Меннерсом. Позади них, сжимая в руке фонарь, верхом на муле трюхал Лао Чжао.

— Мы слышали выстрел, — Меннерс окинул окрестности пристальным взглядом и с облегчением сунул револьвер в кобуру. — Что случилось?

— Да ничего страшного, — охотно ответил Френк. — Вы же меня, осла неуклюжего, знаете. Полез за бутылкой виски в седельную сумку. Задел ногу лошади, она попятилась, одно за другое, Том держал ружье, у него рука соскочила, — Френк улыбнулся, — сущая комедия. Ума не приложу: как мы вообще доберемся до Цицихаэра, если так дальше дело пойдет.

— Отец, Том, с вами все в порядке? — спросила Элен — шляпка для верховой езды набекрень, глаза расширены от волнения.

— Лучше не придумаешь, солнышко. Правда, Том?

— Между прочим, мы тоже переволновались. Где вы были? — спросил Том, наклоняясь в седле, чтобы поцеловать невесту в щечку. — ЭФ, мы уж думали, что вы заблудились.

— Мы побывали в восхитительном храме. Там была гробница, а вокруг нее — стена с зубцами, Генри помог мне перебраться и…

— Здорово, — кивнул Том. — Спасибо, Генри. Нам надо ехать. ЭФ, ты же знаешь, что завтра нам с твоим отцом в дорогу, а мы еще на обратном пути собирались заехать к доктору. Генри, ты назад в лагерь? Конечно же мы будем рады, если ты поедешь с нами.

— Старина, не беспокойся обо мне с Лао Чжао. С нами ничего не случится. Мы доставили вам мисс Дэламер в целости и сохранности, так что наш долг выполнен. Тебе обязательно надо как-нибудь поехать с нами. Ты просто не представляешь, сколько теряешь.

— Может, у меня найдется свободный денек, когда мы вернемся из Цицихаэра, — ответил Том. — Спасибо, Генри, что так опекаешь Элен. Я тебе очень благодарен.

— Рад помочь. Кстати, тебе не о чем волноваться, когда будешь в отъезде, ты же знаешь, нам с Лао Чжао можно доверять, мы…

— Спасибо, Генри, — в голосе Тома послышался легкий оттенок горечи. — Я знаю, что Элен в надежных руках.

— В самых надежных, — пробормотал Меннерс. — Я, разумеется, имею ввиду Лао Чжао. Он знает эти места как свои пять пальцев, все монастыри и храмы на много миль окрест.

— Хотите сказать, вы продолжите прогулки даже во время нашего отъезда? — угрюмо спросил Френк. — Сколько еще осталось этих проклятых храмов? Они вам не осточертели?

— Ну папа, — с раздражением произнесла Элен.

— Вообще-то, мистер Дэламер, во время вашего отсутствия здесь намечается занятное дельце, — сказал Меннерс. — Жаль, что вы ничего не увидите. Мы собираемся подрывать тоннель в Черных холмах, и на выходных Чарли собирается устраивать пикники. Кажется, Аиртоны тоже в числе приглашенных.

— Если будут Аиртоны, тогда другое дело, — отозвался Френк. — Они позаботятся об Элен, пока мы с Томом будем в разъездах. Кстати, жить она тоже будет у них. Побудут ее опекунами. Впрочем, в последнее время я в опекунство не особенно верю. Том должен был опекать Элен на пароходе. Полюбуйтесь, чем дело кончилось.

— Надеюсь, сэр, вы не разочарованы, — промолвил Том.

— Мягко сказано. Если бы мне было суждено выдать дочь замуж за гориллу, уверен, мне бы попалась самая паршивая из всей стаи. — Френк взгромоздился на лошадь. — Ну чего? Мы едем или так и будем стоять на месте? Пока, Меннерс. Увидимся где-то через месяц. Наслаждайтесь своими храмами. Как говорится, «ом мани падме хум». Когда мы вернемся, вы с Элен, наверное, уже достигнете просветления. Или же, по меньшей мере, станете живыми Буддами. Пока.

— Генри, спасибо тебе за этот чудесный день, — протянув руку, Элен коснулась бока лошади рядом с коленкой черноволосого красавца.

— Через пару дней я заеду за тобой к Аиртонам, — сказал Меннерс. — Счастливого пути, Том. Там, куда вы направляетесь, можно славно поохотиться. Не волнуйся об Элен.

— Генри, почему ты постоянно просишь меня не волноваться об ЭФ? — вскинулся Том.

— Пока, — так и не ответив на вопрос, Меннерс отсалютовал кнутовищем. — Цзоу ле, Лао Чжао!

Генри развернул лошадь и быстро исчез во мраке ночи.

— Он просто не хочет, чтоб ты обо мне волновался, — произнесла Элен, видимо, чувствуя необходимость прервать повисшее молчание.

— Вопрос, о чем именно я не должен волноваться? — сказал Том.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — произнесла Элен после долгой паузы.

— Да и я тоже, — мотнул головой Том. — Ладно, забыли. Лучше расскажи, как у тебя прошел день.

Когда дорога опустела и лишь огонек фонаря Френка мерцал вдалеке, из канавы поднялась человеческая фигура. Вперив взгляд незрячих глаз в сторону удалявшихся всадников, священник потянулся правой рукой к левому плечу и, издав тихий мяукающий звук, погрузил пальцы в рану. Через некоторое время он нащупал пулю, выпущенную Томом из ружья, и медленно вытащил ее. Подержав ее на раскрытой ладони, священник равнодушно кинул пулю в рот и проглотил ее. Подобрав посох и чашку для подаяний, священник медленно двинулся в сторону Шишаня.

Теперь, как никогда прежде, Элен Франсес ожидала прогулок с Генри и Лао Чжао. Для нее они были словно награда за примерное поведение в присутствии Аиртонов, от которого она начала уставать. После легкого обеда в компании Нелли и монахинь Элен, сетуя на усталость, отправлялась к себе в комнату и ждала у окна. При виде появлявшихся из соснового леса всадников, устремлявшихся вверх по склону холма к миссии, сердце девушки сжималось от радости. Она кидалась за платьем для верховой езды и сапожками, и, когда раздавался звонок в дверь, она, покраснев, выходила в вестибюль, где уже ждал А-ли, протягивавший девушке шляпу и кнут.

Генри редко заходил в дом. Он либо курил у крыльца сигару, либо сидел во дворе на корточках в окружении детей. Аккуратно развернув носовой платок, он показывал им кузнечика, или жука, или же еще какую диковинку, которую ему удалось раздобыть по дороге из лагеря. Иногда он извлекал из кармана еще один носовой платок. В нем была завернута орхидея, или какой-нибудь полевой цветок, который Элен тут же прикалывала себе на отворот платья.

Миссис Аиртон всегда выходила проводить Элен, видимо, для того, чтобы в очередной раз продемонстрировать молчаливое неодобрение. Иногда Генри дарил цветок и Нелли. В таких случаях она с кислой улыбкой принимала подарок и, произнеся со своим чудным шотландским выговором «какая прелесть», передавала его A-ли с наказом поставить его поскорее в вазу. Миссис Аиртон никогда не забывала осведомиться, в котором часу Генри с мисс Дэламер собираются вернуться: в доме как-никак дети, так что ужин надо подавать в одно и то же время, да и о службе в часовне забывать не след, впрочем, вздыхала женщина, молодежь нынче относится к вере далеко не с таким пиететом, как в годы ее юности. Генри неизменно давал обезоруживающий ответ, описывая красоты тех мест, которые они с Элен собираются посетить, заверяя, что если им не повезет и они опоздают на молитву, он непременно привезет Элен к ужину живой и невредимой, и есть она будет с таким аппетитом, что сможет по достоинству оценить все изумительные блюда, которые приготовит миссис Аиртон.

А потом наконец они скакали вниз по склону холма. В лицо Элен дул ветер, такой сильный, что слезились глаза, ветер, игравший в ее волосах и свистевший в ушах. Генри смеялся, подначивал ехать быстрее, наперегонки, и она хохотала, чувствуя волю, ощущая, как сокращаются мощные мускулы лошади, пульсирует в жилах кровь, и, сжимая в руках кнут, упивалась свободой и властью над могучим скакуном. Всадники проносились мимо домов и ельников и вылетали на дорогу, по обеим сторонам которой росли тополя. Сзади в клубах пыли ехал на муле скалящийся Лао Чжао.

— Ну вот, теперь ты раскраснелась, распалилась и совсем не похожа на истинную леди. Куда поедем сегодня? — каждый раз спрашивал Генри.

— В храм?

— Извини, но храмы кончились, поэтому каждый раз, когда я разговариваю с госпожой императрицей, правящей местным госпиталем, мне приходиться пускать в ход всю свою фантазию.

— Мне все равно, куда ехать, лишь бы подальше от Аиртонов.

— Как такое можно говорить! Что за черная неблагодарность по отношению к людям, давшим тебе приют!

— Доктор еще ничего. Только скучный немного. Дети — просто прелесть. А от Нелли и монашек просто с души воротит, — она хихикнула. — Господи, эти монашки… они слишком жизнерадостные. Просто чертовски! — Элен откинула голову и захохотала. Выбившийся из-под шляпки длинный локон волос теперь ниспадал ей на лоб, прикрывая один глаз. Генри протянул руку и отвел локон в сторону, проведя кончиком пальца по ее брови. Девушка отпрянула и вся напряглась, отведя взгляд в сторону.

— Я просто хотел убрать волосы, — сказал он.

— Спасибо, — пробормотала она. Щеки полыхали. «Неужели я покраснела?» — подумала Элен.

— Ладно, — кивнул Меннерс, понимая, что молчание затянулось. — Давай покатаемся? Поехали на реку. За мной.

Элен тронула поводья коня и не в первый раз задумалась над тем, что настанет день, когда ей, возможно, придется сделать выбор.

Лао Чжао казалось, что дело ясное. Впрочем, его мнения никто не спрашивал, а сам он предпочитал держать рот на замке. Лао Чжао был пастухом и успел насмотреться на кобыл и жеребцов. С самого начала, еще во времена путешествия по бескрайним равнинам по дороге к Шишаню, ему было очевидно, что Ma На Сы-сяньшэн, доказав свое превосходство над здоровяком-англичанином Томом, получил право на его рыжеволосую, похожую на кошку женщину. Всю дорогу она не сводила с Ma На Сы голодного взгляда. Особенно внимательно она каждый раз следила за тем, как он вскакивает в седло. Она принадлежала ему задолго до того, как он при всех заявил на нее свои права, там, в Фусине, когда он остановил ее взбесившуюся лошадь и заключил рыжеволосую в объятия. Однако Лао Чжао отказывался понимать, почему потом между Ma На Сы и девушкой так ничего и не произошло. Ma На Сы и рыжая только и делали, что разговаривали. Погонщик видел, как день ото дня в них растет желание близости. Порой днем, сперва притворившись спящим, он поднимался с земли и шел за ними, следил, как они гуляют в руинах. Однако они ни разу не воспользовались уединением. Лао Чжао пришел к заключению, что стал свидетелем особой любовной игры, принятой у англичан. Воздержание усиливает желание, поэтому намеренная отсрочка любовных утех (а то, что дело к ним идет, было ясно даже дураку) сделает их еще слаще. Лао Чжао доводилось слышать о таких приемах. На самом деле однажды в Мукдене он свел знакомство со шлюхой, которая кружила ему голову целых три дня, прежде чем допустить его к своему лотосу. Что за наслаждение он тогда испытал! Хотя, с другой стороны, ему очень не хотелось, чтобы парочка иноземцев надолго затягивала со своей игрой. Близилась зима, и Лао Чжао не улыбалось мерзнуть на снегу, покуда они бродят по развалинам и никак не могут решиться сделать шаг.

В тот день было жарко и почти безветренно — осень решила порадовать людей ясной погодой. «Славный денек, — думал Лао Чжао, ковыряясь в зубах, — можно кататься на лошадях, охотиться — да что угодно. А эти двое опять бродят да разговаривают. С такой скоростью они даже к весне не управятся». Впрочем, Чжао не особенно беспокоился. Платили ему много, кормили сытно, а работа была непыльной. Везет тем, кто работает у иноземных дьяволов, — безумцы швыряют деньги направо и налево, не ведая их цены.

— Та мадэ, — выругался он и, с ленцой погоняя мула, направился вслед за мужчиной и рыжеволосой женщиной, которые ехали среди полей.

— Генри, — произнесла Элен тоном, которым, как она считала, говорили в салонах и на светских раутах, — мне неспокойно на душе. Для вас не секрет, что мы, девушки, за любопытные создания, но как только я пытаюсь что-нибудь вызнать о вас, вы отделываетесь шуткой.

— Вздор. Я человек простой и бесхитростный. Восхищаюсь и восторгаюсь вами. И страшно завидую Тому.

— Ну вот. Опять дурака валяешь. Все-таки признай, ты человек загадочный. Ты мне никогда ничего о себе не рассказывал.

— Каждый день и час я рассказываю о себе. Отвечаю на твои вопросы о Лондоне и выс-шем све-те. «Генри, ну пожалуйста, ну расскажи еще разочек про то, как ты был на балу у леди Дартмут». Только вот в который раз: в сто десятый или в сто одиннадцатый?

— Ладно. Давай. Смейся. Но ведь это правда. Я ничегошеньки о тебе не знаю. За исключением того, что и так ясно.

— Что именно?

— Ты великолепный наездник. А еще — остроумный. А еще — красивый. А еще… еще…

— Еще что?

— А еще ты хорошо ко мне относишься. Ты добр ко мне.

— Будешь ли ты столь же добра со мной? — полушутя спросил он.

— Да, — ответила Элен. — Как к другу. И другу Тома.

— А если бы Том не был моим другом, ты все равно была бы ко мне добра? Сколь добра ты была бы ко мне, если бы ни ты, ни я никогда не встретили Тома?

— Я уверена, что мы бы стали друзьями.

— Всего лишь друзьями. Да будет тебе! Элен, скажи, сколь добра ты была бы ко мне, если бы не встретила Тома?

— Вы что, мистер Меннерс, флиртуете? Сколь добра, на ваш взгляд, я должна была бы быть?

— Очень добра, — тихо ответил Генри, неожиданно посерьезнев. — Скажи-ка мне, невеста Тома, ты, кажется, желала узнать обо мне побольше? Ладно. Что именно тебя интересует?

— Ты вправду расскажешь? Обещаешь больше не смеяться?

— Попробуй. Спрашивай.

— Ладно, — зеленые глаза Элен сверкнули решимостью. — Почему ты ушел из конногвардейцев и перевелся в инженерные войска в Индии?

Казалось, все внимание Генри было сосредоточено на собственной лошади, медленно ступавшей по горчичному жнивью. Вдалеке, на самом краю поля, виднелась отара овец, полуденное солнце заливало светом их руно. В небе летали сороки и пустельги.

— Чего замолчал? — спросила Элен.

— Не уверен, что ты захочешь услышать мой ответ.

— С какой это стати? Мне очень интересно! Неужели… неужели ты совершил что-то постыдное? — она нервно хихикнула.

— Лично мне так не кажется. Другим — возможно. Например, моему любезному отцу. Именно поэтому он и отверг меня. А лицемерное общество… об-щес-тво… разумеется, было потрясено, изнывало от зависти и жаждало отмщения. Так я здесь и оказался.

— Что ты натворил? — голос Элен утратил былую уверенность.

— Что я натворил? Что за невинный вопросик! Достоин невинной маленькой леди. Неужели верная невеста Тома воистину желает узнать, что я сделал? Знаешь ли, может оказаться, что я совершил страшное.

— Не называй меня «маленькой леди», — резко ответила Элен, обгоняя Генри. — Ты не смеешь надо мной насмехаться. И над Томом — тоже, — она повернулась в седле. — Расскажи, что ты сделал.

Генри подъехал поближе и перехватил лошадь девушки под уздцы. Подавшись к Элен, он, слегка коснувшись ее плеча, наклонился к уху.

— Ты и впрямь желаешь знать? — прошептал он, проводя пальцем по ее щеке. Девушка возмущенно дернулась в сторону. — Быть может, мой рассказ возбудит тебя, как возбудила казнь? Ну что ж, уговорила, — он выпрямился в седле и резко рассмеялся. — Я расскажу, что вменялось мне в вину. Непристойное поведение. Прелюбодеяние. Изнасилование. Клятвопреступление. Ты это желала услышать?

Ошеломленный вид Элен был лучше любого ответа.

— По словам моих обвинителей, я соблазнил, заметь, сколь тщательно я подбираю слова, супругу нашего полковника, графа, а потом надругался над его дочерью, леди Кэролайн. Воистину ужасное преступление. А ты, бедняжка, и не знала, что ездила на прогулки с развратником и насильником, пойманным на месте преступления. In flagrante delicto[21]… Элен, да ты покраснела. Надеюсь, причина тому — смущение. Наслаждаться моей исповедью было бы верхом непристойности.

Девушка дернулась, словно от пощечины. Генри снова приблизился к Элен и сурово посмотрел ей в лицо. Она вздернула подбородок и выдержала взгляд, крепко вцепившись в поводья, чтобы скрыть дрожь в руках.

— Так-то лучше, — произнес Генри. — Смотри на меня. Смотри внимательно. Гневайся — ты имеешь полное право. Кто мог подумать, что твой добрый друг… ах да, и друг Тома, как можно о нем забыть… Интересно, а где сейчас Том? Не сомневаюсь, отважно сражается с разбойниками. Герой… Какой ужас — добрый, славный Генри оказался преступником и мерзавцем. Кто бы мог подумать?

— Зачем ты со мной так жестоко? — спросила девушка тихим, но твердым голосом.

— Жестоко? Мне казалось, ты желала узнать о моих тайнах.

— Как ты можешь мне такое говорить?

— Сама попросила.

— Но эти кошмарные, ужасные поступки… этот издевательский тон… Генри, это так на тебя не похоже.

— Неужели? А ты решила, что хорошо меня знаешь?

— Изнасилование и прелюбодеяние. Как мерзко. Нет, не верю.

— Милая Элен, я-то думал, что тебе хочется послушать о высшем обществе, в котором мне довелось вращаться. Полагал, именно это тебя привлекает во мне и ты хочешь сбежать из своего маленького уютного мирка.

— Перестань. Прошу тебя.

Генри отъехал в сторону и рассмеялся.

— Не желаешь услышать, что произошло, с моей точки зрения? Задолго до того, как я соблазнил графиню, ее супруг дурно со мной обошелся. Он оскорбил меня. Была задета моя честь, запятнана репутация. Как я, по-твоему, должен был поступить?

— Ты опять надо мной насмехаешься, — воскликнула Элен. Из-под копыт ее коня в небо брызнула стайка воробьев. — Что сотворил человек, чтобы заслужить такое страшное наказание?

— Он меня раздражал, — тихо ответил Генри.

— Раздражал? И все?

— Порой этого бывает вполне достаточно. Видишь ли, я был молод. Только что закончил Итон и Сандхерст. И вот я в полку. Кровь бурлит, мечтаю о славе. За первым же обедом, когда мы сели за карты, добрый граф, мой командир, обвинил меня в шельмовстве. Это был розыгрыш, так поступали с каждым новичком. В каждом полку — свой обряд посвящения. Молодого лейтенанта ставят в неловкое положение, смотрят, какой у него темперамент, а потом вместе хохочут и веселятся. Беда в том, что я напился и не оценил шутку. Очень не люблю, когда одни держат меня за руки, а другие вытаскивают из карманов подброшенные заранее лишние тузы. Я взорвался, они — в смех. В ярости я засветил его светлости в глаз. И вот тут уже он не оценил шутку. Меня понизили в звании и на месяц отправили на гауптвахту.

— Но это жестоко, — проговорила Элен.

— Да ну? — поднял бровь Генри. — Лейтенант ударил по лицу полковника. Такое нельзя оставлять безнаказанным. Иначе что станется с империей? Полагаю, они рассчитывали, что я, как джентльмен, подам в отставку, но, черт меня подери, я не собирался доставлять им такое удовольствие. Я не опротестовал взыскание и тем завоевал уважение офицеров. Обо всем можно было бы забыть, но я не из тех, кто прощает. Отнюдь. Все случилось, когда к нам на смотр приехал почетный командир нашего полка герцог Коннахтский. Великий день. Грандиозный парад. У конногвардейских казарм — толпы зевак. Наш славный полковник, разумеется, скакал вслед за герцогом. Блистательно. Одна беда — стоило полковнику выехать из казармы, как его лошадь тут же навалила целую кучу навоза и продолжала в том же духе весь день, покуда не кончился смотр. Какой позор. Полковник стал объектом насмешек грошовых газетенок, чему, разумеется, герцог Коннахтский нисколько не удивился.

Элен оказалась не в силах сдержать смешок:

— Так вот почему тебя перевели в инженерные войска?

— Ну что ты. Виновников графского конфуза так и не нашли. Впрочем, полковник обо всем догадался. Между нами началась необъявленная война. Не буду утомлять тебя подробностями. В конечном счете он бы наверняка добился моего перевода, однако я связал его по рукам и ногам.

— Каким образом? — спросила Элен.

— Соблазнив его жену, дорогуша, — ответил он.

— Что?

— Пойми, если бы полковник согласился на роль ревнивого мужа, он стал бы посмешищем. Так что выбора у него не было, — Генри горько рассмеялся. — Мы вращались в обществе, полагавшем, что в рогах ничего позорного нет. Позор — придавать рогам чрезмерно большое значение. Не поверишь, но самым безопасным местом для меня оказалась постель графини. C’est trop drôle n’est-ce pas?[22] Я недооценил своего недруга. Как я уже сказал, я был молод и глуп. Видишь ли, сперва его дочка не входила в мои планы. Одним словом, я был наказан за свое безрассудство и изгнан из рая. Я не слишком резок? Ты ведь хотела услышать именно это.

— Зачем ты строишь из себя циника? Я тебе не верю. Ты не такой. Зачем ты мне все это рассказываешь? — губы Элен дрожали, в глазах стояли слезы.

Они подъехали к ирригационному каналу, отделявшему одно поле от другого. Девушка рывком, словно пытаясь скрыться от неприятного разговора, направила лошадь вниз по склону, а потом вверх, оказавшись на противоположном берегу.

Генри задумчиво посмотрел на Элен, после чего осторожно направил лошадь вниз.

— Конечно, я мог бы тебе соврать, — промолвил он, приблизившись к Элен. Она отъехала на несколько сотен ярдов от канала и остановила коня, дожидаясь спутника. — Мог бы придумать какой-нибудь сладкий вздор. Я мог бы сказать, что злые родичи лишили меня законного наследства и я был вынужден бежать в Индию в поисках спасения от кредиторов, где, затаив ненависть к врагам, я ожидал бы походящего момента, чтобы вернуться и заявить права на свои владения. Ведь именно так поступают все положительные герои знаменитых романов? В жизни все по-другому. Впрочем, ты не из тех, кто верит романам. В глубине души я тебе нравлюсь. Пусть даже ты об этом еще и не знаешь. Ты не сентиментальна. Ты видишь мир таким, какой он есть. И ты чувствуешь голод. Так же, как и я. Голод и тягу к новым ощущениям.

Элен покачала головой, но не двинулась с места. Казалось, слова Генри заворожили ее вместе с лошадью.

— Да, я соблазнил графиню. Не скажу, что сотворил нечто из рук вон выходящее, чего никогда прежде не делали другие офицеры или, осмелюсь заметить, даже наш здоровяк капрал. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что являют собой женщины из высшего общества. Нет ничего лучше тайной интрижки с молодым человеком, способным дать новую жизнь вянущей розе… Хотя не скажу, что она была такой уж вянущей, нет, как раз наоборот. Однако я не собирался держать нашу связь в тайне. Я приложил все усилия, чтобы дать ей огласку. Я хотел, чтобы о нас знал весь город, включая ее мужа. Обо мне говорили в клубах, наша интрижка с графиней стала событием года, и этот чертов граф, этот старый козел, ровным счетом ничего не мог поделать. Видишь ли, Элен, ты воспитывалась в монастыре, поэтому то, что ты называешь грехом, весьма заурядное действо, которому предаются мужчины и замужние дамы, как только им предоставляется подходящий шанс. Мы меняем спальню на спальню чаще, чем франт перчатки, а утром, мило улыбаясь, отправляемся на охоту с мужьями-рогоносцами. Так принято себя вести в светском обществе.

— А дочь? — резко спросила Элен. — Ты сказал, что надругался над его дочерью. Это правда?

Генри поднял на девушку взгляд, словно собираясь отпустить очередную колкость, но вдруг тяжело вздохнул и серьезно ответил:

— Нет, Элен. Это неправда. Все было с точностью до наоборот. Это Кэролайн надругалась надо мной. Над душой и сердцем. Я никогда прежде не встречал девушки столь прекрасной и столь порочной. Дело было в Лейленде. Я как раз вышел из комнаты ее матери. Стояло чудесное утро, сквозь занавески светило солнце, пели птички, а в коридоре стояла она в ночной рубашке, стояла, смотрела на меня и улыбалась… Ангел порока. Ангел бездны. С того самого момента моя жизнь целиком и полностью принадлежала ей. Она это прекрасно знала. Она понимающе улыбнулась мне и скользнула назад в свою комнату, оставив дверь приоткрытой. Я последовал за ней.

Лао Чжао, ехавший на муле на значительном удалении от мужчины и рыжеволосой, с интересом смотрел, как они замерли в седлах, в то время как их скакуны мирно пощипывали травку. Женщина с мужчиной, как обычно, говорили, говорили, говорили — однако на этот раз на их лицах не было улыбок. Лао Чжао поймал себя на мысли, что никогда прежде не видел господина таким напряженным, а женщину столь бледной и сосредоточенной.

— Разумеется, она все продумала заранее, — продолжил Генри после длинной паузы. — Она уже была беременна, впрочем, кто бы мог подумать — тело как у эльфа, а талия — талию можно было ладонью обхватить. За завтраком она не обращала на меня внимания — сама надменность, — и это меня распалило еще больше. Всю неделю я жил только ожиданием утра, когда мог остаться с ней наедине. Целыми днями я мечтал о ее волосах, взгляде, запахе. Даже когда я занимался любовью с ее матерью, я все равно думал о ней, да, она разрешила мне продолжать отношения с матерью, сказав, что это ее возбуждает. Думаю, моя интрижка с матерью забавляла Кэролайн. Каждое утро я с ужасом ожидал, что дверь в спальню окажется запертой, а когда ручка поддавалась, мне хотелось петь от радости — Кэролайн, широко улыбаясь, лежала в постели, разметав по подушкам каштановые волосы, протягивая ко мне тоненькие белые ручки, а за окном чирикали воробьи и пели зяблики. Каким прекрасным казалось мне каждое утро!

— Ты говоришь так, словно любил ее.

— Именно. Я любил ее. Это было частью их плана.

— О чем ты?

— На пятое утро, когда я одевался, чтобы выскользнуть из ее спальни так же незаметно, как туда проник, она закричала. Громко, протяжно, словно раненый зверь. До сих пор ее крик звучит у меня в ушах. Пока я стоял, остолбенев, она расцарапала себе грудь и бедра, а потом принялась биться лицом о столбик кровати — до синяков. Вбежал отец в ночной рубашке, размахивая тростью, словно дубиной. Ясное дело, он заранее приготовился. Не мог упустить возможности хорошенько меня отделать, прежде чем на крик соберутся остальные. Естественно, всем было ясно, что произошло. Обесчещенная девушка рыдает на кровати, насильник пойман на месте преступления. Скандала не было. Мне предложили жениться на Кэролайн: я происходил из знатного рода и, конечно же, они бы предпочли, чтобы дочь родила бастарда в браке. Разумеется, меня предупредили, что жить с Кэролайн мы будем отдельно и разведемся, как только наступит подходящий момент. Во мне взыграла гордость — меня же использовали, — поэтому я отказался. Без лишнего шума меня отправили в отставку. Я был опозорен, причем степень моего позора в силах понять лишь англичанин. Ни шторма, ни бури — хотя все обо всем знают. Передо мной захлопнулись все двери. Мне повезло, что отцу удалось выхлопотать мне пост в инженерных войсках в Индии, хотя некоторые считали, что я слишком легко отделался. Я не рассказывал тебе о «теплом» приеме, что ждал меня каждый раз на званых ужинах у вице-губернатора. Куда бы я ни ехал, повсюду обо мне уже знали. Правильно, не ной. Ты насильник — радуйся, что остался на свободе. Если бы дело дошло до суда, меня бы ждала виселица или пожизненное заключение. — Генри помолчал, а затем, щелкнув языком, тронул лошадь медленным шагом.

— Что стало с ребенком? — тихо спросила Элен.

— Кэролайн уехала на курорт, где через некоторое время родила. Ребенка отдали в приют. И никакого пятна на репутации. Обо всем случившемся мало кто знал, а тот, кто знал, считал ее невинной жертвой насильника, который вдобавок соблазнил ее мать. Кэролайн все очень сочувствовали, и в итоге она вышла замуж за какого-то старого пэра. Кто же был настоящим отцом? Ведь вся головоломная шарада была придумана исключительно ради сохранения его инкогнито. Не могу с полной уверенностью ответить на этот вопрос, однако тем летом Кэролайн немало времени провела в Кенсингтонском дворце и Виндзоре. А там как раз жил похотливый Берти. Все знали, что у него есть фаворитки и что даже он зачал бастарда, однако в любовницах у него ходили либо актрисы, либо девочки-хористки, на которых мало кто обращал внимания, либо замужние женщины с покладистыми супругами — с ними всегда можно было договориться. Однако незамужняя дочь пэра, беременная от принца, — совсем другое дело. Девушки из высшего общества должны хранить невинность до первой брачной ночи, что, знаешь ли, им редко удается. Я вижу, теперь ты начинаешь понимать, что представляет собой высший свет. Будь ты хоть чертом, но если станешь играть по правилам, общество возложит тебе на чело лавровый венок и станет превозносить до небес. Но посмей нарушить неписаные законы — и тебя ждет проклятье. Его светлость, наш бравый полковник, отлично справился и получил в награду чин генерал-майора, во-первых, за то, что вовремя подложил под принца дочку, во-вторых, за то, что не стал выносить сор из избы. Не сомневаюсь, что графиня вскоре нашла другого самца мне на замену. Что же до Кэролайн, то осмелюсь предположить, что эта прелестница с незапятнанной репутацией, точно так же, как некогда ее мать, сейчас развлекается в Лондоне с гусарами. Меня же изгнали из Англии. Почему? Я не желал держать рот на замке. Видишь ли, на самом деле мне не стоило распускать в клубах язык о своей интрижке с графиней. Я сделал ошибку — раскрылся. Вот, собственно, и все, Элен. Поучительный рассказ закончен. Ты спросила, я ответил. Наверное, мне следует стыдиться юношеских безрассудств. Но я не стыжусь. Но если ты не захочешь больше со мной общаться — я пойму. Тебя отвезти домой?

— Не надо. Я в растерянности, — Элен покачала головой. — Ты не злой — я знаю. Я не смогу заставить себя ненавидеть тебя. Однако то, что я услышала, — омерзительно.

— Ты сама просила рассказать о себе.

— Знаю. Но… ты говорил обо всем этом как… как о чем-то заурядном. Разве так можно?

— Вот в чем дело, — улыбнулся он. — Ты полагаешь, я должен испытывать стыд? Раскаиваться в том, что спал с женщинами, не будучи связанным с ними узами брака? Или в том, что никогда тебе об этом не рассказывал? Лгал тебе? Я не вижу ничего противоестественного или позорного в любви между мужчиной и женщиной, — тихо произнес Генри. — Для этого нам и дана молодость. Общество пытается пробудить в нас чувство вины. Самая естественная в мире вещь оборачивается преступлением, ибо доказывает вздорность моральных принципов среднего класса и лицемерие высшего общества. В восточных странах все по-другому. В мире полно грехов. Грех — причинять боль и страдания другим, но что греховного в любви мужчины и женщины, любви, приносящей радость и удовлетворение?

— Ничего, если любовь в браке, — произнесла Элен, уставившись на лошадиную гриву.

— Какая разница, в браке или нет, — ответил Генри. — Любовь — это любовь. Никогда не знаешь, где ее найдешь.

— Я люблю Тома, — сказала Элен, поднимая на Генри полный мольбы взгляд.

— Хорошо. Допустим. Ты любишь Тома. Сколь сильно его любишь? Ты спала с ним?

— Что?

— Я спрашиваю, ты спала с ним? Ты же сказала, что любишь его.

— Как ты можешь такое спрашивать? Ты же знаешь, что нет. Как ты смеешь?

Генри выдержал ее взгляд.

— Я еду на речку, — наконец пожал он плечами. — Мне жарко. Хочу искупаться.

— Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? — закричала Элен. — Кто ты такой? За кого ты меня принимаешь?

— Ты едешь? — он тронул поводья.

— Ты мерзавец! — воскликнула она. — Чудовище!

— Поехали, — и, пришпорив лошадь, он поскакал к растущим у реки деревьям, великолепно понимая, что девушка последует за ним.

В смятении от только что услышанного ужасного рассказа Элен поскакала вслед за Генри к реке. Постепенно девушка стала ощущать невольное сочувствие, борющееся с отвращением. Ее глубоко задели жестокость и сарказм Генри, холодный тон и шокирующие признания, но внутренний голос подсказывал ей, что все это была лишь маска, скрывавшая глубокие раны. Неожиданно она вспомнила холодок, пробежавший по всему телу, когда Генри дотронулся до ее щеки, и перед глазами снова предстал давнишний образ: мощная пантера, выслеживающая жертву. Элен затрепетала. Генри не придавал значения устоям общества, он был от них совершенно свободен, и именно это в нем ее и привлекало. Глядя на спину скакавшего впереди Генри, она с опаской подумала о том, куда ее может завести знакомство с ним.

Он привязал свою лошадь к одной из веток дерева, нависавших над песчаным берегом реки. Затем, расстегнув куртку, Генри кинул на девушку взгляд. За его спиной текла река, огибая поросшие камышом и мелким кустарником островки, скрывавшие противоположный берег. То ли случайно, то ли намеренно Генри и Элен оказались в уединенном местечке, недоступном постороннему глазу.

— У тебя есть выбор, — сказал Генри. — Мы с Лао Чжао будем здесь купаться. Ты можешь смотреть, присоединиться к нам или же отвести глаза. Если желаешь, можешь оставаться скромницей, однако сейчас жарко, а вода поможет взбодриться.

— Как же мне купаться? — услышала она собственный голос. — У меня и костюма купального нет.

— Купальными костюмами нас снабдила матушка-природа, — отозвался Генри. Он уже стянул штаны и ботинки и теперь стоял в одной рубахе. Меннерс взялся за пуговицы. Более стеснительный Лао Чжао спрятался за кустом. На нем было гораздо меньше одежды, поэтому вскоре раздался всплеск, крик и течение вынесло погонщика вперед. Его улыбающаяся голова торчала над водой. Судя по телу, мелькавшему в прозрачной воде, Лао Чжао купался нагишом. Он что-то кричал по-китайски и с огромным удовольствием поднимал тучу брызг.

— Чего ты волнуешься? У тебя же под кучей юбок рубашка. Сделай как Лао Чжао. Ступай за куст. Обещаю, подглядывать не будем.

Генри уже разделся до нижней рубашки и длинных панталон. Элен не могла отвести взгляд от играющих под тонкой материей мускулов и черных волос на груди, видневшихся сквозь разрез рубахи. Повернувшись к реке, уже готовый прыгнуть в воду, Генри сверкнул белозубой улыбкой:

— Ты внимательно слушала мой рассказ. Быть может, ты красивее всех на свете, но вряд ли ты сможешь показать нам с Лао Чжао то, чего мы прежде не видели.

Хохоча, он разбежался и сиганул в реку, вынырнув неподалеку от Лао Чжао. Краснея от гнева и смущения, девушка смотрела, как двое мужчин, улюлюкая, резвятся и брызгаются в воде, весело обмениваясь репликами на языке, которого она не понимала.

— Ну что же ты, Элен? — крикнул Генри. — Чего ты сидишь в седле как памятник? Слезай с лошади и давай к нам.

Элен очень рассердилась. Именно гнев стал основной причиной всех ее дальнейших действий. Возможно, именно этого и добивался Генри своим подтруниванием. Вместо того чтобы спрятаться за кустом, она прямо перед мужчинами разделась до сорочки и, устремив вперед высокомерный взгляд, вошла в реку. Она поскользнулась, упала и в следующий миг над девушкой сомкнулась вода, пронзив ее мириадами ледяных иголок. Вынырнув на поверхность, Элен разинула рот. Рядом с собой она увидела голову Генри.

— Холодно, — стуча зубами, выдавила девушка.

— Еще чуть-чуть — и согреешься, — ответил он, — а потом тебе так понравится, что не захочешь вылезать. — Генри смотрел на нее с восхищением. — Должен признать, мисс Дэламер, вы не устаете преподносить сюрпризы. В жизни никого храбрее не встречал. Я никогда не думал… — он не успел закончить фразу, потому что Элен брызнула ему в лицо водой.

Хохоча, они выбрались на берег. Генри протянул ей руку. Лао Чжао поплыл за кусты. Оказавшись на берегу, Элен поняла, в сколь бесстыдном виде стоит перед Генри. Разве мокрая сорочка может скрыть ее прелести? Судя по одежде Генри, — нет. Она стыдливо отвела глаза от панталон, облепивших его бедра, одновременно стараясь прикрыть руками груди и лоно, но Генри даже не посмотрел на нее.

— Так, — бормотал он. — Сейчас найдем тебе полотенце. Я на всякий случай захватил парочку. Они у меня в седельной сумке. Вот, лови.

Пока она полностью не оделась, он не осмеливался поднять на нее глаз.

Она сидела на берегу и наслаждалась, чувствуя, как ее переполняет восторг и энергия. Кожу приятно покалывало. Уши, груди и бедра горели, а кровь, казалось, быстрее течет в жилах. Когда Элен натягивала второй сапог, она почувствовала, что к ней подошел Генри. Некоторое время он молча стоял, глядя на нее изучающим взглядом.

— Генри, у меня появилось столько сил, — начала она.

— А мне даешь силу только ты, — сказал он и поцеловал ее в губы.

Усы Генри коснулись ее носа, и сразу же вслед за этим она ощутила его мягкие губы, язык, прикоснувшийся к ее зубам, и крепкие руки, которыми Генри, обхватив девушку, крепко прижал ее к себе. Элен почувствовала грубую ткань его твидового жакета, и ее охватило томное приятное бессилие. Она закрыла глаза, целиком и полностью отдаваясь силе мужчины, сжимавшего ее в объятиях.

— Поехали домой, — сказал он, оторвавшись от ее губ. — Лао Чжао уже привел лошадей.

Ранним утром в пятницу Аиртоны и Элен отправились в строительный лагерь. Доктор и Элен ехали верхом, тогда как Нелли, сестра Елена и дети ехали в специально позаимствованной ради этого случая телеге, влекомой мулами. Сестре Катерине, к ее величайшему сожалению, пришлось остаться в миссии за главную. В лагере путников ждал Чарли Чжан, чтобы сопроводить их к тому месту в Черных холмах, где собирались подрывать туннель. Герр Фишер вместе с Генри Меннерсом отправились в дорогу несколько раньше, чтобы проследить за установкой палаток, в которых гостям предстояло провести две ночи. Церемония открытия туннеля должна была состояться сегодня днем, а на следующий день намечался пикник, который Чарли и герр Фишер готовили, не жалея сил и средств.

Для детей прогулка была приключением, а для сестры Елены, редко покидавшей Шишань, — настоящим праздником. В тот день прохладное утро было согрето веселыми песнями и восторженной болтовней. Настроение отнюдь не ухудшилось, когда поля сменились темными лесными рощами и скалистыми теснинами, отмечавшими начало Черных холмов. Путники проследовали по тропе, пересекавшей равнину вместе с железной дорогой, и вскоре привыкли к рокоту вод, влекомых рекой по усеянному галькой руслу. Между тем сосновый лес становился все выше и гуще. Впереди вздымались Черные холмы, вершины которых уходили в низкие облака. Постепенно сквозь одежду стал пробираться холодок. Буквально несколько дней назад в Шишане стояли чудесные осенние деньки. Скоро должна была наступить зима. Если бы не веселый гомон детей, разворачивавшийся перед Элен пейзаж показался бы ей мрачным и таящим угрозу. Еще были свежи тяжкие воспоминания о том, как она ехала через Черные холмы в Шишань.

Дорога пошла под уклон — деревья вздымались над головами путников, отчего людям казалось, что они едут по гигантскому нефу готического собора или же пещере, заросшей сталактитами и сталагмитами. Издав громкий крик, с ветки сорвалась птица и, хлопая крыльями, скрылась в чаще. Наконец лес кончился, и они снова выехали на открытое пространство. Прямо перед путниками возвышался высокий утес, вершина которого терялась в облаках. Оттуда из белесой дымки струйкой серого тумана бежала по склону вода, образуя у подножья водоем с темной водой, редко знававший прикосновения солнечных лучей. Из водоема к реке, что привела путников к скале, паутинками устремлялись десятки ручейков. Их тихий журчащий шепот казался эхом грохочущих вдали водопадов. Здесь, на сером лугу, герр Фишер расставил палатки.

Невдалеке, у склона утеса, лежала груда камней, по которым можно было догадаться, где будет проложен туннель. Чарли рассказал, что динамит уже заложили, и теперь осталось лишь поджечь запал, чтобы пробить брешь, которая соединит два туннеля воедино. С гордостью он принялся описывать сложности, которые им пришлось преодолеть. Именно они с герром Фишером придумали проделать туннель сквозь горы. Труд был тяжким и обошелся в немалую сумму, зато они сократили протяженность дороги на семьдесят миль и теперь опережали план на целых шесть месяцев. Герр Фишер обещал, что окажет Чарли честь и разрешит лично поджечь запал.

— Не волнуйтесь, мисс Дэламер, — заверил Чарли Элен. — Опасности не будет. Взрыв проистекает глубоко в сердце горы, где встречаются два тоннеля. Все, что вы услышите, будет дальний удар — и больше ничто. А потом, когда мы увидим, как из дыры льется дым и пыль, мы начинаем пить шампанское!

Когда наконец настал знаменательный момент, собравшиеся стояли под навесом, по которому канонадой барабанил ливень (дождь зарядил в самом начале церемонии, причем никто из присутствующих не догадался захватить с собой зонтик), поэтому взрыва так и не услышали. Промокший насквозь Чарли, сияя от восторга, выжал ударник, однако сквозь пелену дождя так никому и не удалось разглядеть, что именно «вылилось» из пролома. Несмотря на небольшой конфуз, герр Фишер перехватил инициативу в свои руки. Один-единственный хлопок, который услышали гости, издала пробка, вылетевшая из бутылки шампанского, после чего герр Фишер жизнерадостным голосом объявил туннель открытым. Нелли тщетно звала детей, которые кинулись под дождь танцевать с пустившимся в пляс Чарли, а доктор вместе с сестрой Еленой присоединились к празднику, чокаясь со всеми бокалами и распевая «А он отличный малый». Элен не сводила глаз с Генри, который, прислонившись к опорному шесту навеса, прихлебывал шампанское и сардонически поглядывал на окружающих. Он повернулся к ней и улыбнулся. Элен почувствовала, как екнуло сердце, и покраснела. Они встретились впервые с тех пор, как вернулись с реки. Это случилось четыре дня назад, четыре дня, показавшиеся девушке целой вечностью.

За эти дни она несколько раз пыталась себя убедить в том, что больше не желает видеть Генри, и время от времени даже начинала в это верить. Потом она брала фотографию Тома. Она уговорила его сняться на пароходе. Он был одет в свитер и парусиновые брюки. Румяный после игры в метание колец. Волосы — грязные. Глядя на фотографию Тома, она отчаянно пыталась возродить в себе чувство нежности, которое некогда к нему испытывала, и порой ей это удавалось. Она с облегчением вздыхала и улыбалась, вспоминая его веселые шутки и байки, очаровательную застенчивость и то, как весело они проводили вместе время, блуждая по удивительным городам, в которых им довелось побывать во время путешествия на пароходе. Но стоило ей только подумать о Генри и обо всем, что случилось во время последней прогулки, грусть о былом тут же улетучивалась.

И вот теперь, когда Элен смотрела, как Меннерс стоит под мокрым навесом в окружении весело щебечущих Аиртонов, Чарли и герра Фишера, она словно заново переживала те ощущения, которые испытала в тот миг, когда Генри ее поцеловал. Все и все вокруг него было точно подернуто дымкой. Она видела лишь Генри, ощущая его присутствие буквально физически, несмотря на разделявшее их расстояние. Он, якобы между делом, направился к ней, и мысль о том, что сейчас он заговорит с ней, сковала Элен подобно наложенному волшебником заклятью.

— Завтра, — прошептал он. — Снова поедем кататься. Завтра после пикника.

— Завтра после пикника, — прошептала она в ответ, словно молитву. Она понимала, что пути назад нет.

Ощущение его присутствия не оставляло девушку весь вечер; за ужином его образ стоял перед ее глазами над языками костра, а ночью он явился к ней в снах, не приносящих покоя. Все утро она думала о нем, поймав себя на том, что одновременно ей удается играть с детьми и даже болтать с доктором Аиртоном. Казалось, ею изнутри управляет некий автомат, взявший на себя заботу отвечать за нее на вопросы, подавать реплики, смеяться, шутить, в то время как все ее мысли были о Генри, сидевшем на раскладном стуле на другом краю поляны и погруженном в чтение. Она мечтала хотя бы об одном-единственном взгляде, она завидовала томику Вергилия, поглотившему все его внимание, ей хотелось превратиться в одну из пожелтевших страниц, которые он перелистывал красивыми руками. «Завтра. После пикника», — его голос то громче, то тише снова и снова бубнил, шептал, бормотал в ее ушах, эхом отдаваясь в голове, срывался в крик, становясь аккомпанементом гремящему водопаду, который, в свою очередь, звучал контрапунктом бурлящей в жилах крови и переполнявшему ее восторгу. Время едва двигалось.

Благодаря тому самому автомату, находящемуся внутри нее, девушке удалось славно поболтать с герром Фишером и Чарли. Она едва обратила внимание на чудный вид, открывавшийся с вершины высокой скалы, где над водопадом устроили пикник: уходящие вдаль вершины Черных холмов и бескрайний ковер леса. Элен осталась равнодушной к стараниям слуг, тащивших по крутому склону котелки, подстилки и корзины со снедью, тогда как участники торжества медленно следовали за ними. Генри играл с детьми, рассыпался в пышных комплиментах перед сестрой Еленой и беседовал с Нелли, очаровав ее настолько, что даже она растаяла. Все это время Элен не сводила с него взгляда. Она считала секунды до того момента, когда они наконец останутся с Генри одни.

Впоследствии она никак не могла вспомнить, как Генри удалось объяснить причину их предстоящей отлучки. Она вдруг неожиданно просто осознала, что сидит в седле, впереди скачет Генри, а сзади доносится неспешное цоканье копыт мула Лао Чжао. Ее переполняло чувство свободы, а в спине покалывало от предвкушения того неизведанного, что ожидало ее.

— Помните о погоде, — донесся до нее голос доктора. — Не заезжайте слишком далеко.

Они пронеслись по узкой тропинке и углубились в лесной сумрак. Элен показалось, что она увидела, как среди ветвей мелькнула белка, но кроме нее девушка не заметила ни птиц, ни зверей. Она оказалось в мрачном, пропитанном влагой мире. Даже стук копыт их коней был приглушен покрывавшей землю мокрой листвой. Время от времени Элен задевала лицом еловые ветви, и капли воды, срывавшиеся с них, сбегали по шее, отчего девушка невольно начинала дрожать. Генри молча ехал впереди. Казалось, он весь напряжен и погружен в свои мысли, но когда она не без волнения спросила, куда они направляются, он повернулся к девушке с теплой улыбкой:

— Впереди, там, где кончаются деревья, должен быть горный хребет. Доберемся до него, осмотримся. Потом поедем по насыпи у склона утеса. На вершине утеса растет лес, а в лесу — даосский храм.

— Мне надоели храмы. Я просто хочу быть с тобой, — сказала она.

— А я — с тобой, — прошептал Генри.

— Ты все утро просидел, уткнувшись в книгу, и не обращал на меня внимания, — произнесла Элен.

— Я искал отрывок, который когда-то учил в школе. Et vera incessu patuit dea. «Настоящую богиню видно по походке». Хотя эти строчки описывают Дидону, на самом деле речь идет о Венере. Эти слова пришли мне на ум вчера, когда я увидел тебя под дождем, и вспомнил, как ты стояла у реки. Ты выглядела совсем как Венера.

— Что же нам делать, Генри?

Он поднял взгляд на деревья, верхушки которых дрожали от порывов набирающего силу ветра.

— Для начала найдем укрытие, — ответил он. — Сама видишь, как стемнело. Будто ночь. Думаю, надвигается буря. Лучше нам убраться подальше от деревьев. Пока не стали бить молнии. Храм где-то поблизости. Поехали.

Он погнал лошадь вперед. Теперь они ехали быстрее, однако порой было сложно определить, которая из бегущих среди деревьев тропинок им подходит, поэтому время от времени Лао Чжао и Генри останавливались на развилках и принимались обсуждать, какой дорогой им лучше ехать. Вскоре вдалеке они услышали раскаты грома, и тут же вслед за ним с небес, шелестя о деревья, стали падать редкие, но крупные капли дождя.

— Боюсь, мы попали в шторм, — произнес Генри. — Слушай, мы двигаемся в правильном направлении, езжай вперед, и лес скоро кончится. Гони что есть силы. За мной.

Сломя голову они пустились вскачь, кругом стояла тьма, с небес, нещадно хлеща Элен по щекам, лил дождь, но девушка не обращала на него внимания, сосредоточившись на Генри, боясь упустить его из виду. Меннерс умело правил лошадью среди деревьев, однако просвет все никак не появлялся. Заметив, что лес стал еще гуще, Генри перешел с галопа на шаг. Дождь шел стеной, ухудшая и без того плохую видимость. Элен почувствовала, что ее твидовый капюшон целиком залит водой, и поняла, что в скором времени даже толстая материя не защитит ее от вездесущей влаги. Звуки грома приближались, еще более нагнетая и без того мрачную атмосферу.

— Мы заблудились, — донесся до нее голос Генри, старавшегося перекричать гром и шум дождя. — Одна надежда… Наверх… Возвращаться — слишком далеко.

Девушка оглянулась, убедившись, что Лао Чжао все еще с ними. Она едва различала в темноте черты его лица и скорее почувствовала, как он ободряюще ей улыбнулся. В этот момент лес осветила вспышка ослепительно белого света, за которой в кромешной тьме последовал оглушительный удар грома. Лошадь Элен заржала и взбрыкнула. Вновь мелькнула вспышка, и девушка увидела, как Генри, жестикулируя, показывает рукой вперед, его лицо исказилось от крика, которого Элен не слышала из-за канонады грома. Она ударила пятками в бока напуганной лошади и через считанные мгновения вылетела из леса в черное ничто. Воющий ветер нещадно терзал лошадь и ее всадницу. Элен почувствовала, как поводья перехватила крепкая рука, и услышала голос Генри:

— Держись середины. Держись середины. Впереди утес. К нему. Осторожней. По обеим сторонам обрывы.

Мир озарила яркая вспышка, и на краткий миг Элен показалось, что она летит. Внизу раскинулись верхушки деревьев, а вдалеке — цепи гор, окружавших призрачно-серую равнину. В небе над ней налезали и сталкивались друг с другом, плюясь молниями, клубящиеся тучи, напоминавшие грозные башни и осадные машины. До нее дошло, сколь печально их теперешнее положение — они стояли на узенькой земляной гряде, соединявшей две возвышенности. Пара неверных шагов влево или вправо — и она рухнет с лошадью в бездонную пропасть. Перед тем как тьма снова окутала Элен, девушка успела разглядеть впереди утес, на который указывал Генри. Невзирая на ужас, переполнявший ее при мысли об обрывах, она двинулась вперед, продираясь сквозь ветер и темень. Девушка насквозь промокла, дождь слепил ее. Она уцепилась за образ утеса, который запечатлело сознание во время вспышки молнии, — он казался ей единственным местом, где можно было найти укрытие от разбушевавшейся природы. «Нам всего-навсего нужна расселина в скалах, маленькая расселина, чтобы спрятаться и переждать этот кошмар», — думала Элен, вздрагивая от грохота грома, эхом отдававшегося в ее голове. Напуганная лошадь дернулась вправо к пропасти. Издав отчаянный крик, Элен рванулась в сторону…

…и оказалась в крепких объятиях Генри, который аккуратно поставил ее на землю.

— Ты вывалилась из седла. Ничего страшного. Не бойся, — прокричал он ей в ухо. — Вон там пещера. Пойдем. О лошадях позаботится Лао Чжао.

Глубокая расселина в скале расширялась, превращаясь в пещеру. Оставив в темноте дрожащую Элен, Генри и Лао Чжао занялись лошадьми и осмотром так кстати подвернувшегося убежища. Она слышала в темноте звуки их шагов. Ей было холодно в облепившей тело промокшей одежде, она устала, зубы стучали, но это ее нисколько не беспокоило: в пещере было сухо, а грома почти не слышно. Большего ей и не требовалось. Если ей суждено умереть здесь — пусть, и не важно, что эта холодная пещера станет ей могилой. Главное — здесь нет ни дождя, ни молний.

— Элен, ты как? — раздавшийся в темноте голос Генри эхом пошел гулять по пещере. Элен никак не могла определить, откуда он исходит.

— Замечательно, — выдавила она из себя. Ее голос звучал куда как слабее. — Ты и впрямь знаешь, как заботиться о девушках.

Пещера огласилась раскатами смеха Генри.

— Вот это мужество! — воскликнул он. — Слушай, у меня отличные новости. Здесь уже кто-то успел побывать. Мы нашли вязанку хвороста, Лао Чжао как раз разводит огонь… точно, в скале вырублен дымоотвод, тяга есть. Своего рода труба, так что не задохнемся.

— Как удобно, — проговорила она. Ноги и руки одеревенели, тело били судороги, зубы отчаянно стучали. Силясь унять дрожь, она прижала ко рту запястье. Когда она коснулась своего лица, оно ей показалось холодным и скользким, словно мрамор.

— Что ты сказала? Не слышу, — крикнул Генри. — Впрочем, ладно. Все не так уж плохо. Здесь даже есть груда сосновой хвои на полу. Сухая. Тут кто-то спал. Выше нос, не пропадем!

— Роскошь, говорю! — собравшись с силами, крикнула она, стуча зубами. — Простыни из сосновой хвои. А кровати с балдахином там часом нет?

— Чего? Кровати с балдахином? — Генри снова рассмеялся. — Это точно. «Савой» по сравнению с этой пещерой просто сарай. Мы по меньшей мере в королевских номерах. Тебе понравится.

Элен закрыла глаза, у нее затряслись плечи — она сама толком не могла объяснить, истерика ли это, смех или дрожь от мучившего ее озноба. Холод казался демоном, подкравшимся к ней в темноте, гладящим, ласкающим тело, сковывающим ледяным дыханием легкие. Она очень устала. Ей хотелось поддаться объятиям демона, лечь и уснуть, скользнув в тепло забытья. Это было проще всего.

— Получилось! — воскликнул Генри. — Огонь!

По стенам пещеры замелькали красноватые отблески, и она услышала потрескивание горящего хвороста. Как оказалось, пещера, по сути дела, была узким, извилистым туннелем. За одним из изгибов, вне пределов ее видимости, Генри и Лао Чжао развели огонь. Она сделала несколько нетвердых шагов в сторону пляшущих отсветов, и тут ей навстречу подскочил Генри. Подхватив девушку на руки, он понес ее к огню.

— Добро пожаловать в «Савой», — услышала она его голос. — А вот наш собственный костер. Лао Чжао разведет себе огонь отдельно, у входа в пещеру.

— А почему нельзя сидеть здесь всем вместе? — тупо спросила она, пытаясь совладать с дрожью.

— Лучше уж он сам по себе, мы — сами по себе, — ответил Генри. — Для начала тебе придется снять с себя все мокрое, а не то схватишь воспаление легких. Ну-ка встань у огня. Я тебе помогу.

Когда Лао Чжао прошел мимо нее, сжимая в руках головню, она заметила, как он улыбается. Тут же она забыла обо всем, кроме жара, исходившего от потрескивающего костра, огня, пожиравшего хворост, и тепла, живительного тепла, обжигавшего щеки, возвращавшего чувствительность окоченевшему телу, отзывавшегося болью в замерзших пальцах.

Генри осторожно снял с нее капюшон и расстегнул промокшие насквозь жакет и блузку. Юбка скользнула на пол. По лицу Элен блуждала легкая улыбка. Нисколько не сопротивляясь, она позволила Генри поднять над головой ее руки, чтобы расслабить завязки на сорочке, а затем, подняв сначала одну, затем другую ногу, освободилась от чулок. Вскоре она стояла перед Генри нагой.

Генри, сжимавший в руках ворох мокрой одежды, замер, восхищаясь ее красотой. Отблески костра играли на точеном обнаженном теле девушки, подчеркивая белизну ее кожи. Влажные спутанные волосы, ниспадавшие волнами на плечи и прикрывавшие одну из грудей, в свете костра казались кроваво-красными. Другая округлая грудь была словно персик, спрятанный в корзину, наполненную красными кленовыми листьями. Свет причудливо играл на коже Элен, незаметно менявшей оттенки, словно сатиновое платье в отблеске свечи. Кое-где на усыпанном веснушками теле виднелись пупырышки, но дыхание девушки выровнялось и она почти перестала дрожать. Элен стояла безыскусно, невинная, непорочная, переместив весь вес на одну ногу. Прикрыв одной рукой лоно, она устремила полный покоя взор на Генри.

— Ты само совершенство, — прошептал он. — «Венера» Боттичелли. Только раковины и тритонов не хватает. «Настоящую богиню видно по походке». Как ты красива.

— Ты собираешься соблазнить меня прямо сейчас? — сонным голосом спросила она. — Как леди Кэролайн?

— Я ее не соблазнял. Это она меня соблазнила.

— Какая разница, — отозвалась Элен.

— Для начала я хочу, чтобы ты согрелась. Заверну тебя в одеяло — хорошо, что у меня в седельной сумке оказалось лишнее. Оно не мокрое, просто влажное. Потом я усажу тебя как можно ближе к огню. Давай, садись. Иголки на самом деле мягкие. Сейчас, только подкину хвороста. Глазом не успеешь моргнуть, как просохнешь, а вместе с тобой и одеяло. Важно, чтобы ты была в тепле и сухости.

— А потом ты меня соблазнишь? — спросила она.

— Посмотрим, — отозвался он.

— А ты тоже разденешься?

— Придется. Мне же тоже хочется согреться и просохнуть.

— Тогда раздевайся. Ты тоже очень красивый.

Скорее всего, на секунду она соскользнула в сон. Почувствовав, как в щеку впилась сосновая иголка, Элен открыла глаза. Генри стоял там же, где и раньше. Он развешивал ее одежду на веревке, натянутой над костром. Почувствовав на себе взгляд девушки, он перевел на нее синие глаза, в которых сверкали веселые искорки. Казалось, все было как прежде, за исключением того, что Элен рассталась с последними сомнениями. Она знала, чего хочет. Генри был мерзавцем, и в глубине души девушка понимала, что никогда не сможет доверять ему, но он был таким красивым. Он стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Если ты меня все-таки решил соблазнить, сейчас самое время, — зевнула она. — Местечко славное. Засыпал меня цитатами из Вергилия. Наверное, заранее все подготовил. Кажется, Эней соблазнил Дидону в пещере после урагана? Как романтично. Чудесный спектакль. — Она подложила локоть под голову, одеяло сползло, обнажая розовый сосок. — Бьюсь об заклад, ты все придумал утром, когда читал книгу. Польщена и потрясена.

Пока она говорила, Генри успел снять с себя мокрую одежду. Улыбнувшись, он встал подле нее на колени, положив ладонь на ее грудь, нежно поцеловал девушку, скользнул ниже, проведя губами по изгибу шеи, потеребил языком сосок. Рука нырнула под одеяло, и Элен почувствовала, как его пальцы поглаживают ее бедро.

— Конечно. И шторм тоже я устроил… ради тебя одной… Но раз уж нам предстоит спать под одним одеялом, а одежда еще не просохла…

— Ты совсем как Эней. Странник в изгнании, — мечтательно произнесла она. — Одна беда — Дидону ждал трагический конец.

— Тише, — прошептал он. — Бояться нечего.

Тело девушки выгнулось и затрепетало, но не от холода, а от наслаждения и влажного жара в лоне, когда язык Генри, прочертив узенькую влажную дорожку по животу Элен, замер у бугорка Венеры. Девушка застонала, запустив пальцы в его волосы.

— Поцелуй меня, Генри. Поцелуй меня, прежде чем мы успеем пожалеть о содеянном.

Его горячие губы коснулись ее тела, и она почувствовала, как его руки скользят по ее бедрам, рукам, поглаживают груди. Их языки на мгновение соприкоснулись, и Генри тут же снова припал ртом к ее грудям. Когда девушка почувствовала легкое прикосновение его зубов, ее всю охватила истома. Его пальцы прошлись по животу, скользнули по лону, метнулись к бедрам. От этих легких касаний по телу Элен пробегала сладкая дрожь. Ей казалось, что ее завернули в мягкие шелка. Пальцы Генри прошлись по волосам между ее ног, опустились ниже, и Элен задохнулась от наслаждения, о котором прежде даже и не мечтала, а пальцы, продолжая сладкую пытку, все скользили по самым сокровенным местам, то замирая, то начиная двигаться вновь, рождая новые ноты симфонии наслаждения, которую девушка так жаждала, но и одновременно желала оборвать ее — столь изматывающей она была, желала — но не могла.

Руки Элен гладили грудь и плечи Генри. Она прижалась щекой к его щеке, прислушиваясь к его учащенному дыханию. Девушка ощутила, как под гладкой нежной кожей перекатываются мускулы. Не смея дышать, она скользнула ладонями ниже, обхватив тугую плоть.

— Как хорошо, — прошептал Генри, проводя губами по ее лбу, носу, глазам. — Любимая.

Она почувствовала прикосновение его дыхания.

— Да, — забормотала Элен. — Да, любимый, скорее, прошу тебя.

Она раздвинула ноги и направила его естество навстречу полыхающему пожару желания, зажженному его ласками. То, что они делали, казалось обоим самым что ни на есть естественным. Она ощутила внизу давление, которое сменилось ослепительной болью, заставившей ее вскрикнуть. Она услышала, как эхо пошло гулять по стенам пещеры, но вскоре крики боли сменились стонами блаженства. Она всем телом прижалась к Генри, мечтая о том, чтобы наслаждение длилось вечно.

Обнаженный Лао Чжао, сидевший на корточках у своего костра, услышал донесшиеся из глубин пещеры звуки, улыбнулся и перехватил поудобнее палку, на которой висела сушащаяся над огнем одежда.

«Крик боли, — подумал он. — Бьюсь об заклад, он лишил ее невинности. Значит, она была девственницей». Так он и думал. В таких делах Лао Чжао редко ошибался. До него вновь донеслись стоны и вздохи — рыжеволосая женщина снова закричала, но на этот раз это был крик наслаждения. Великолепно. Господин настоящий мастак. Чтобы женщина в первый раз играла в «тучку и дождик» и достигла пика наслаждения… Большая редкость. Они хорошая пара.

Он поднялся и, не одеваясь, вышел из пещеры. Подойдя к краю обрыва, он присел на корточки и посмотрел вдаль, восхищаясь открывшимся видом. Шторм кончился, и сквозь разрывы облаков кое-где уже показалось голубое небо. На западе солнце клонилось к закату, и несколько грозовых облаков — все, что осталось от бушевавшей бури, — окрасились рубиновым. В наступившей тиши погонщик наконец понял, где именно они находятся и как их угораздило заблудиться. Ему даже показалось, что вдалеке он сумел различить палаточный лагерь. Обратный путь много времени не займет. Люди, напуганные штормом, могут отправиться их искать. Доктор-крысоед жить не может без лишней суеты. Лао Чжао решил посидеть снаружи и покараулить. Если что, у него будет достаточно времени, чтобы предупредить хозяина и рыжеволосую.

У них в запасе еще час. За это время можно сыграть в «тучку и дождик» еще один раз, а то и целых два раза.

Ну и уродину выбрал себе хозяин. Костлявая, а что за волосы! На речке, когда ее сорочка стала прозрачной от воды, он сумел хорошенько ее рассмотреть. Волосы между ног были такими же рыжими, как и на голове. Забавно. Нет, она не в его вкусе. «Варварам — варварское, — философски подумал Лао Чжао. — А по мне нет ничего лучше ладной гладкокожей северяночки». Доносящиеся из пещеры звуки пробудили в нем желание. «Ничего на таком холоде не поделаешь, — подумал он, окидывая взглядом клубящийся туман, — хотя нет ничего зазорного снять напряжение рукой и, — Лао Чжао оскалился, — брызнув с вершины утеса, залить копошащихся в долине черепашьих отродий своей живительной влагой. Нет, лучше он завтра вечером, вернувшись в Шишань, заглянет в тайную комнатку за закусочной Жэнь Жэня. «Скорее всего, — решил Лао Чжао, — хозяин, как обычно, отправится во «Дворец райских наслаждений». Вряд ли сегодняшний вечер с рыжеволосой способен заставить такого человека, как Ma На Сы, изменить своим привычкам. Совершенно ясно, зачем господину рыжеволосая иноземка (хозяин сам иноземец, а кто не тоскует по домашней кухне). Впрочем, Ma На Сы ходит во «Дворец райских наслаждений» уже целый месяц и наверняка уже вкусил ласк человеческих женщин, так что, возможно, со временем он предпочтет питаться мясцом послаще. Хотя кто их, иноземных дьяволов, разберет, пусть даже если речь идет о Ma На Сы, который хоть немного похож на человека. Иноземцы такие забавные. Никогда не можешь поручиться, что они сделают в следующий момент.

Они вернулись в лагерь вскоре после захода солнца. Их долгое отсутствие, несмотря на разразившийся шторм, не вызвало особого беспокойства. Рассказ Элен и Генри о том, как они спрятались от ливня в даосском храме, был выслушан и принят на веру без комментариев. По сути дела дети, доктор и сестра Елена все еще находились под впечатлением от своих собственных приключений, случившихся во время урагана. Захлебываясь от смеха, они рассказали, как в суматохе спускались со скалы, по склонам которой вниз катились стулья, столики и корзинки с едой, как Чарли, грозя кулаком небесам и тучам, испортившим пикник, на подготовку которого он потратил столько сил, оступился и сорвался с утеса, но, к счастью, приземлился живым и невредимым на ветви сосны. Собравшиеся потратили кучу времени, прежде чем им удалось снять Чарли с его импровизированного насеста.

— Вы только представьте это жалкое зрелище, — тихо смеясь, рассказывал доктор. — Орущий китаец в парадном халате на верхушке дерева. Он был похож на мокрого попугая. Так мне открылось новое значение словосочетания «житель Поднебесной». Грех смеяться, но, боюсь, пройдет немало времени, прежде чем Чарли забудет о своем позоре. Мы отправили его в палатку, где он уединился с бутылкой Бордо и швейцарским сыром.

Элен вежливо улыбнулась, несколько озадаченная тем, что мир, который она оставила несколько часов (а быть может, и целую вечность) назад, — совсем не изменился, будто ровным счетом ничего не произошло. Девушка была потрясена, что никто не заметил в ней перемену. Как они не разглядели, что она теперь совсем другая? Она стала женщиной. Все тело покалывало, лоно и груди болели. Неужели не видно, что ее глаза, да что там глаза, каждая клеточка сияет от счастья? Лишь страшным усилием воли она удержалась от того, чтобы схватить Генри за руку и поцеловать ее, да и не только руку — ей хотелось усыпать поцелуями все его тело, кричать от восторга и счастья, но он спокойно стоял возле нее и весело хохотал над рассказом доктора. Не переставая смеяться, он прикурил сигару и вдруг подмигнул ей.

И только Нелли внимательно выслушала историю об их приключениях, заметив, что лишь несказанным везением можно объяснить тот факт, что им удалось отыскать в такой глуши крошечный храм, в котором они нашли убежище от грозы, а вдобавок и прачечную, где высушили одежду.

— Конечно, нам повезло, — спокойно ответил Генри. — Монахини отвели Элен к себе в покои, а мы с Лао Чжао сидели у печи в сторожке. С нами очень хорошо обошлись. Гроза, монастырь… Это было настоящим приключением. Правда, Элен?

Увидев, как Генри заговорщицки ей подмигивает, Элен почувствовала неожиданную легкость:

— Да, миссис Аиртон, — закричала она. — Это было настоящее увлекательное приключение. Увлекательное и познавательное, — добавила она, сладко улыбнувшись. Генри отвернулся, чтобы скрыть ухмылку.

— Да ну? — произнесла Нелли, изогнув брови.

Вечер оставил у Элен чувство разочарования. Она хотела побыть с Генри, но дети тянули ее за рукава и звали играть, а когда наконец Нелли уложила их спать, доктор Аиртон и герр Фишер уже пригласили Генри поболтать за бренди и сигарами, а девушка знала, что такие разговоры могут затянуться до самой ночи. Она присела на стул и, слушая вполуха щебет сестры Елены, стала смотреть сквозь огонь костра на своего любовника. Своего любовника. Только сейчас она до конца поняла значение этого слова. Время от времени он поворачивался к ней и улыбался, и тогда она чувствовала, как кровь приливает к щекам. Когда настало время отходить ко сну, она покорно проследовала за сестрой Еленой, ощутив спиной обжигающий взгляд Генри.

До самого рассвета она не могла уснуть, вновь и вновь вспоминая те сладостные часы, проведенные в пещере, а когда наконец сон сморил девушку, ей приснилась огромная пантера, облизывающая ее с ног до головы. Потом она оседлала пантеру, и они понеслись по равнине, оставляя далеко позади графиню Эстерхейзи, трюхающую вслед за ними верхом на ослике.

Когда на следующий день они тронулись в обратный путь, Элен и Генри поехали впереди кавалькады. Они скакали бок о бок, касаясь друг друга коленями. Порой, когда никто не видел, Генри брал ее ладонь в свою руку. Когда вдалеке показался холм и тропа, бежавшая к воротам миссии, они погнали коней вперед, скрывшись на время от чужих взглядов. Генри подался вперед и поцеловал ее. Она прижала ладонь к его груди.

— Не уезжай, — сказала она.

— Завтра встретимся, — ответил Генри. — Если смогу освободиться. Пришлю тебе весточку. Поедем смотреть развалины гробниц.

Но на следующий день повалил снег. Элен с отчаянием глядела на затянутое серыми тучами небо и газоны, укрытые белым покрывалом.

Когда она увидела в окне улыбающегося Лао Чжао, сжимавшего в руках письмо, сердце екнуло от восторга, но стоило девушке пробежать записку глазами, как радость сменилась грустью. Генри обещал за ней заехать, но все же она боялась — вдруг все сорвется и он не придет. Медленно, медленно потянулись минуты. Обед обернулся кошмаром.

— Куда ты поедешь в такую погоду? — взорвалась Нелли. Элен уже одета в дорожное платье и ожидала Генри.

— Сегодня утром слуга Генри принес от него записку, — начала Элен. — У реки есть храм…

— Храм, — фыркнула Нелли. — Тебя и впрямь интересуют только храмы? Может быть, все-таки что-то еще?

— Я не понимаю, на что вы намекаете, — вспыхнула Элен.

— Да ни на что я не намекаю, — пробормотала Нелли. — Одно знаю точно — я буду только рада, когда наконец вернутся твой отец и жених.

Глаза Элен полыхнули гневом:

— Если вы желаете, миссис Аиртон, чтобы я собрала вещи и вернулась в гостиницу… — начала она.

— Хватит, — оборвала ее Нелли. — Перестань нести вздор. Не надо становиться в позу, девочка, тебе это не идет. А вот и твой чаровник. И чего я зря переживаю? Не понимаю, как можно так себя вести. Ступай, коли хочешь замерзнуть насмерть. Мне-то что? Ума не приложу, что скажу твоему отцу.

Два часа спустя Элен лежала в объятиях Генри внутри древней гробницы, возведенной пятьсот лет назад для китайского военачальника, павшего в битве с племенами варваров. Ее построили, взяв за образец императорские гробницы в Пекине, правда, сделали несколько меньше размером. Должно быть, в первозданном виде она потрясала своим великолепием. Даже сейчас от нее веяло дикой красотой и очарованием. Два усыпанных снегом дворика вели в высокую башню, крыша которой обвалилась, а черепица и стропила заросли мхом. За башней скрывался могильный холм, обнесенный зубчатой стеной, также носивший следы упадка. Сквозь каменные плиты пробивались деревья, бугрились корни. Внутри башни на спине вырезанной из камня черепахи возвышалась длинная стела, на которой было высечено имя храброго воина и описание его подвигов.

Возле статуи черепахи Меннерс постелил волчьи шкуры, и прямо на них Генри и Элен любили друг друга. Теперь девушка лежала, положив голову на руку мужчины, наблюдая, как сквозь пролом крыши, кружась, падают снежинки. Одна из них опустилась девушке на нос, и Элен рассмеялась. Она прижалась к Генри, который тут же осыпал ее глаза и подбородок поцелуями.

— Так бы всю жизнь здесь и лежала, — прошептала она. — С тобой.

— Не знаю, понравилось ли бы это военачальнику, — отозвался Генри.

— Думаю, он был бы рад, — сказала Элен, проведя носом по груди Генри. — Если бы он хорошо себя вел, я бы позволила ему делить себя с тобой.

— Вот как? — рассмеялся Генри. — Ну ты и распутница. Уже думаешь о других мужчинах.

— Буду думать, когда надоешь, — прошептала она, — а такого не случится даже через много сотен лет.

— Бедный военачальник, — вздохнул Генри. — Долго же ему придется ждать.

Элен хихикнула, перекатилась Генри на грудь и поцеловала его. Меха соскользнули с нее, обнажив голую спину. Резкий порыв ветра швырнул в девушку пригоршню снежинок. Элен взвизгнула и, обернувшись, чтобы натянуть покрывало, увидела, как в гробницу заглядывает Лао Чжао, зажавший в зубах длинную дымящуюся трубочку. Улыбнувшись, погонщик приветливо ей кивнул.

Элен пронзительно вскрикнула и с головой спряталась под мехами.

— Та мадэ, Лао Чжао, — ты ванбадань[23], Чего тебе здесь надо? — крикнул Генри.

— Извините, хозяин, — ответил Лао Чжао. — Лошади мерзнут. И, черт возьми, я тоже. Снег все валит. Я хотел узнать… не могли бы вы… это… немного поторопиться с «тучкой и дождиком». А то не худо бы уже и домой…

Выругавшись, Генри подхватил сапог и запустил им в голову Лао Чжао. Слуга немедленно скрылся.

Элен тряслась под покрывалом от смеха.

— Он мне действует на нервы, — произнес Генри. — Впрочем, он прав.

— Ты тоже, — отозвалась она, покрывая поцелуями его тело.

— Ах ты развратница, — рассмеялся Генри, исчезая под мехами. Через некоторое время волчьи шкуры принялись ритмично подниматься и опускаться, будто животные, некогда им владевшие, снова вернулись к жизни.

— Знаешь, так не пойдет, — сказал Генри, когда они, наклонившись вперед, чтобы спрятаться от бьющего в лицо ледяного ветра, ехали обратно по покрытой снегом дороге. На этот раз впереди двигался Лао Чжао, ведший под уздцы лошадь Элен. Девушка сидела за спиной Генри, обхватив его за талию и опустив голову ему на плечо.

— Что не пойдет? — просила она, покусывая его за ухо.

— Посмотри кругом. Зима, — ответил он. — Снег выпал на удивление рано, быть может, он еще и растает, но Нелли права. Больше мы не сможем ездить на прогулки.

— Я приеду к тебе в строительный лагерь, — улыбнулась она. — Вот герр Фишер с Чарли удивятся.

Генри рассмеялся:

— У меня есть идея получше. Когда отец с Томом вернутся, ты переедешь обратно в гостиницу. Так? Но они каждый день будут уходить на работу.

— В гостинице встречаться нельзя, — хихикнула она. — Ведь там же слуги. И Ma-аи.

— Конечно, но ты ведь можешь днем ходить за покупками? Так получилось, что работать я буду в городе. В китайском павильоне. Неподалеку от твоей гостиницы. Идеальное место. Как раз для нас.

— Продолжай, — прошептала она, запуская пальцы под рубашку Генри и проводя губами по его шее.

— Перестань, а то я с лошади свалюсь, — предупредил он.

— Так и где же мы будем встречаться? — вздохнула она.

— Во «Дворце райских наслаждений», — ответил Генри.

Френк с Томом вернулись в Шишань очень довольными и преисполненными уверенности в том, что предприятие по покраске тканей, организованное вместе с Дином, ждет оглушительный успех. Они заехали к Аиртонам, чтобы забрать Элен, после чего всей компанией направились на торжественный ужин в ресторан, куда пригласили китайских купцов. Том глядел на Элен и сиял от радости. Он давно уже не видел ее такой счастливой и красивой.

Френку с Томом хотелось поскорее узнать о том, что случилось во время их отсутствия. Когда они вернулись в гостиницу, Элен рассказала о поездке в Черные холмы. Они оба очень смеялись, слушая историю о кутерьме во время церемонии открытия туннеля и конфузе, постигшем Чарли. Том пустился в подробные расспросы о последних новостях со стройки, и Элен принялась лихорадочно вспоминать, что именно герр Фишер говорил о туннеле и сроках окончания работ, но тут вмешался отец, расположившийся в кресле-качалке:

— Я лично думаю, что все просто чудесно, — прогудел он слегка заплетавшимся от выпитого языком. — Фишер чертовски славный малый, а его железная дорога — одно из семи чудес света. Когда к нам пойдут составы с товаром, мы сколотим целое состояние. Меня интересует другое, — он хлопнул ладонью по ляжке. — Вы с этим Меннерсом уже достигли просветления?

— Что? — Элен озадаченно уставилась на Френка.

— Вы о чем, сэр? — спросил Том.

— Сами знаете, — ответил Френк. — Все шастаете по храмам, да шастаете. Что, так хочется стать Буддами?

Элен обхватила руками ладони отца и улыбнулась:

— Нет, папа. С этим покончено. Прогулок больше не будет. Довольно храмов.

— Правда, ЭФ? — спросил Том. — Ты больше с Генри никуда не поедешь?

— Хочешь начистоту, Том? — улыбнулась она жениху. — Если я увижу еще один храм, то, боюсь, помру со скуки. Что же до Генри… Может, ему пора вернуться к работе на железной дороге? Он ведь, кажется, сюда приехал именно за этим.

— Солнышко, ты часом с ним не поссорилась? — нахмурился Том.

— Нет. Конечно же, нет, — она взяла его за руку. — Но ведь Генри — не ты. Я по тебе очень соскучилась и так рада, что ты приехал… — она подалась вперед и поцеловала его в щеку.

— Черт возьми, ЭФ, — тихо произнес Том. — Считай меня эгоистом, но не скажу, что опечален тем, что прогулок больше не будет. Знаешь, в Цицихаэре я каждый день думал о вас с Генри, и, в общем… ну… мне не нравилось… что вы там вместе. Ну вот, я и сказал, что хотел.

— Том, — произнесла Элен, — ты такой милый.

— Погоди, радость моя, а что же ты будешь делать днем? Ты же знаешь, я с самого утра на складе…

— Чертовски верно, — сонным голосом изрек Френк, который, прикрыв глаза, покачивался в кресле.

— Обо мне не беспокойтесь, — весело ответила Элен. — Я уж найду, чем заняться. Я взяла с собой книжки, мне надо вести дневник. А в городе масса интересного. Вам ли не знать, до чего мы, девушки, любим ходить по магазинчикам.

— Тебе и впрямь этого хочется? Ты уверена?

— Я самая счастливая на свете, — отозвалась Элен.

Она лежала нагой на красных простынях, разглядывая свое отражение в зеркале. Генри, который был так же наг, курил сигару и с улыбкой взирал на нее, опершись спиной о столбик кровати-балдахина.

Неожиданно Элен задрала ноги и, обхватив руками колени, изогнулась и стала перекатываться на спине. Когда ей наскучило это занятие, она с хлопком опустила ладони на кровать, повернулась на бок и, приподнявшись на локте, озорно поглядела на Генри.

— Что-то ты расшалилась, — проговорил он.

— Угу, — улыбнулась она. — И что же ты со мной собираешься теперь сделать?

— Неужели я тебя сегодня разочаровал? — рассмеялся Генри. — Ты ненасытна.

Элен недовольно скривила губки, но тут же улыбнулась. Потянувшись рукой, она извлекла из-под подушки книгу в красном шелковом переплете. Скорчив задумчивую гримасу, она принялась листать страницы, пока наконец не нашла нужную иллюстрацию. Грациозно выгнувшись, она потянулась и подтолкнула раскрытую книгу Генри. Когда Генри склонился над иллюстрацией, в зеленых глазах девушки мелькнули искорки веселья.

— «Верткая обезьяна лезет на дерево»? — расхохотался он. — Ты что, издеваешься? Не знаю, как ты, но у меня на такое точно гибкости не хватит.

— Ну пожалуйста, — она надула губы.

— Нет, — покачал головой Генри. — Надо знать меру. «Ослы у ручья» меня окончательно доконали. Я уже начинаю жалеть, что показал тебе эту книгу.

— А ты мне ее и не показывал, — хихикнула она. — Я сама ее нашла в столе рядом с трубкой для опиума. Генри, что это за место? Я не ошибусь, если предположу…

— Солнышко, мы во «Дворце райских наслаждений». Я ведь тебе уже говорил.

— Так, значит, все те девушки, которых мы видели во дворе… И в павильоне напротив… Они?..

— Потрясена?

Элен села, скрестив ноги.

— Нет, — задумчиво ответила она. — Меня это, скорее, возбуждает. Забавно… но именно этого я и ожидала, когда ехала в Китай. Как раз об этом я и мечтала.

— Монахини в твоей школе при монастыре весьма своеобразно преподавали тебе географию, — промурлыкал Генри, подсаживаясь к Элен поближе.

— Ты великолепно понял, что я имела в виду, — шутя она толкнула его в плечо. — Загадочный Восток полон сладострастия, чувственности, экзотики, проникнут атмосферой упадка и разврата. Этот «Дворец райских наслаждений» очень на тебя похож.

— Да ну? И какой же я? Чувственный, сладострастный или развратный?

— Всего понемногу, — ответила она, целуя Генри. — А еще ты пользуешься дурной репутацией… Но ведь именно это и привлекает меня к тебе, — Элен прижалась к мужчине. — Люби меня.

— Как там называлась та поза? «Верткая обезьяна»? — улыбнулся он.

— Нет, — прошептала она, впиваясь ногтями ему в спину. — К черту обезьян. Я хочу, чтобы ты взял меня, обладал мной, как там, в пещере. Я хочу ощутить тебя внутри себя. Чтобы забыться. Да, вот так, вот так, — ее слова сменились вздохами и стонами.

— Генри, — прошептала она, когда они уже лежали в изнеможении. — Как ты думаешь, я грязная? Я порочная, да?

— Нет, — тихо ответил он. — Ты — это ты. А я — это я, и матушка природа свела нас вместе. Было бы противоестественным не откликнуться на ее зов.

— Правда? Правда? Знаешь, когда я с тобой, мне кажется все нормальным и естественным. Я ощущаю свободу, кажется, мне все под силу, мне хочется все испытать. Генри, разве это плохо?

— Т-с-с, — шикнул он сонно. — Отдохни.

— Знаешь, мне нравится изменять Тому и обманывать отца. Я, наверно, бесстыжая.

Генри пробормотал что-то невразумительное и заснул. Она склонилась над ним и с любовью поглядела на его лицо. Прядь волос ниспадала на лоб Генри, скрывая один глаз. Осторожно она отвела ее в сторону. Девушка нежно провела пальцем по его щеке и усам, потом положила голову на грудь мужчине и улыбнулась. Она тихо лежала, прижавшись к Генри, прислушиваясь к тому, как в ее теле бурлит кровь. На душе было неспокойно. Тихо, так, чтобы не разбудить Генри, она поднялась с постели. Встав на тяньцзиньском ковре, она сладко потянулась и обвела взглядом комнату, осматривая стулья минской эпохи, картины и свитки, висевшие на стенах. Взор Элен остановился на лакированном письменном столе из красного дерева. Именно в этом столе она и отыскала книжку об искусстве любви. Вспомнила она и об опиумной трубке, лежавшей возле книги. Лениво подойдя к столу, она извлекла из ящика трубку и уселась на стул, вздрогнув от холода, исходившего от гладкой деревянной поверхности. Она внимательно осмотрела длинную трубку, которая показалась ей похожей на флейту. Элен решила подурачиться и притворилась, что играет на ней. Во рту остался странный привкус, отдававший плесенью. Она принюхалась к трубке, и резкий, горько-сладкий запах ударил ей в ноздри.

— Что ты делаешь? — Генри смотрел на нее, приподнявшись на локтях.

— Генри, ты когда-нибудь курил опиум? — спросила Элен.

— Пару раз.

— Можно, я попробую? Тут в ящике коробочка с какой-то черной мазью.

Генри спокойно на нее посмотрел:

— Ты уверена? Знаешь, можно привыкнуть.

— Ты ведь не привык.

— Не привык, — согласился он. — На разных людей опиум действует по-разному.

— Если я попробую разок, вреда не будет, — она игриво посмотрела на Генри. — Я же говорила, что хочу всего попробовать. Ну, пожалуйста.

— Ладно, — рассмеявшись, согласился Генри. — Но только один раз. Пожалуй, я сам покурю с тобой. Это всяко легче практических занятий по этой чертовой красной книге.

Свирепствовала зима, выдавшаяся на редкость холодной и суровой. Из-за засухи, обрушившейся на Северный Китай, воздух был сухим, и снега выпало мало. Тучи пыли, поднятые в воздух ураганными ветрами, дувшими из Сибири, клубились над голыми иссушенными полями. Укрывшиеся в промерзших халупах крестьяне голодали.

Зима для проживавших в Шишане иностранцев была веселой порой. Настало время одеться в меха и жарить над огнем каминов каштаны. Джордж и Дженни катались на коньках по замерзшей речке и прудам. Работы по строительству железной дороги не прекращались, несмотря на холода, и герр Фишер с Чарли громогласно заявляли, что первый состав прибудет в город уже к весне. Приемная доктора была забита людьми, часть которых пришли с жалобами на болезни, пришедшие вместе с холодами, а часть — просто погреться у печи и укрыться от морозов. Теперь у Аиртона оставалось меньше времени на философские диспуты с мандарином, хотя время от времени доктор все же наведывался в ямэн. Френк с Томом были целиком и полностью поглощены подготовкой товаров к очередной экспедиции в Цицихаэр, которую они намечали на весну. Каждый вечер, когда они, замерзшие с холодной дороги, возвращались домой, их ждала Элен со стаканчиками виски; иногда она показывала отрез шелка или фарфоровую вазу, которые купила днем в одной из лавок. На самом деле их приобретал слуга Генри, Лао Чжао, в то время как Элен весело проводила время во «Дворце райских наслаждений».

В таком небольшом городке, как Шишань, сложно укрыться от вездесущих зевак и хранить секреты в тайне, поэтому неудивительно, что вскоре поползли слухи о закутанной в черное женщине, регулярно наведывавшейся в самый знаменитый публичный дом. Об этом судачили на рыночной площади, в закусочной у Жэнь Жэня, однако китайцы пришли к молчаливому согласию, что о некоторых вещах иноземцам не следует знать. К тому же грешки иноземных дьяволов вряд ли могли заинтересовать народ, много навидавшийся за долгую историю, насчитывавшую не одну тысячу лет. Маленькая тайна Элен Франсес оставалась под замком. Ее секрет напоминал опостылевшую наложницу, брошенную в колодец, — о нем так никто и не узнал.

Город хранил настоящие тайны, тайны, о которых не заговаривали даже китайцы. Мало кто в Шишане знал или же мог поверить рассказу о том, что одна из комнат верхних этажей «Дворца райских наслаждений», в котором каждый день развлекалась рыжая иноземка с англичанином, скрывает еще одного варвара — худого, измученного побоями мальчика с мокрым от слез лицом. Мальчик лежал привязанный к кровати со спущенными до колен штанами, с ужасом и отчаянием ожидая того момента, когда снова раскроется дверь и продолжатся пытки. Тайна о мальчике была страшной, и все, кто о ней узнавал, будь то девушки из «Дворца райских наслаждений» или же зашедшие развлечься купцы, побыстрей старались ее забыть.

По сути дела, в последнюю зиму уходящего века все погрузились в пучину забвения, словно с первым ноябрьским снегом на иностранцев и китайцев, проживавших в Шишане, обрушилась амнезия. Люди занимались своими делами, строили планы, плели интриги, предавались наслаждениям. Несмотря на зловещие вести о боксерах в «Норс Чайна Геральд», о бунтовщиках в доме Аиртонов больше не заговаривали. Некоторое время даже посетители в чайных, находившихся под контролем «Черных палок», не слушали завораживающие новости с юга, что несколько месяцев назад привлекали их внимание. В деревнях и храмах поговаривали о древнем волшебстве, пробудившемся в глубинах земли от криков страдающего народа, о кличе, брошенном боксерами, призвавшим богов сойти с небес и, присоединившись к растущей и набирающей силу армии, сбросить иноземных дьяволов в океан. Что ни говори, картина получалась привлекательная — отряды обитателей Неба с развевающимися знаменами и копьями, сверкающими всеми цветами радуги, спускаются вниз по лучам заходящего солнца, чтобы незримо встать за спинами воинов отрядов «Мира и справедливости», напитать их своим волшебством и вместе одержать победу… однако обитатели Шишаня предпочитали уплетать пельмени и подсчитывать доходы. А Аиртоны готовились к Рождеству.

Вскоре после Нового года — незабываемого праздника, когда детям разрешили остаться со взрослыми до полуночи и вместе встретить наступление нового века, из далекого Шаньдуна пришли страшные вести о зверском убийстве молодого английского миссионера Сиднея Брукса. Оказалось, что на него напали, когда он в последний день уходящего года в одиночестве ехал по сельской дороге. Вначале никто не говорил о боксерах, однако все знали, кто виноват в смерти миссионера.

Иностранцы стали медленно пробуждаться от зимней спячки.

Примерно через неделю доктор Аиртон получил из Цзинани письмо от друга. В письме излагались жуткие подробности убийства. Обнаженное тело обнаружили в канаве со следами сотен ножевых ранений. Голову преступники отрезали, и она лежала отдельно. Самое ужасное заключалось в том, что убийцы проковыряли отверстие в носу миссионера, после чего продели в него леску, так что несчастного вели на смерть, словно скотину на убой. Как это ни удивительно, но мистер Брукс предчувствовал свою кончину. На Рождество он рассказал сестре, что ему приснился сон, в котором он увидел собственное имя в списке мучеников, выбитом на стене его монастыря. Письмо заканчивалось словами, что Брукс, верой и правдой служивший Обществу распространения Евангелия, действительно стал мучеником, с радостью приняв смерть за веру Христову.

Еще через неделю доктор получил письмо от своего друга-миссионера, проживавшего невдалеке от Баодина на северо-западе Чжили. В письме друг извещал Аиртона о своем решении вернуться в Англию. «С меня довольно, — говорилось в письме, — власти смотрят на боксеров сквозь пальцы, а негодяи день ото дня становятся все разнузданней и наглей. Я боюсь за жену и детей».

— Видер всегда отличался робостью, — пробормотал Аиртон за чашкой кофе. — Он никогда не придавал большого значения миссионерской деятельности.

— Зато он беспокоится о семье, — отозвалась Нелли. — А это о многом говорит. По крайней мере мистер Видер не прячет голову в песок.

— Ты о чем? Это кто прячет голову в песок? Из самых компетентных источников мне известно, что боксеров бояться нечего. Во всяком случае, в Шишане.

— Пусть так, но я беспокоюсь за детей.

— Это на тебя не похоже, солнышко, — он потянулся через стол и накрыл ее руку своей ладонью. — Опять наслушалась сплетен от прислуги? Надо сказать Дженни и Джорджу, чтобы они поменьше общались с A-ли. К чему им слушать вздор, что он несет? Обещаю, если я узнаю, что нам угрожает опасность, я первым же пароходом отправлю тебя с детьми в Англию. А если дело до этого дойдет, то и сам уеду с вами. Но, миленькая моя, причин для беспокойства нет. Нелли, мы ведь уже давно живем в Китае. Неужели мы станем слушать сплетни и устраивать панику? К тому же если нам что-то и будет угрожать, я узнаю об этом первый. Мандарин меня предупредит. На него можно положиться. Я в нем уверен.

Смертей больше не последовало. Убийц Брукса быстро нашли и казнили. Как оказалось, они были и боксерами, и разбойниками одновременно, точнее, разбойниками, носившими одежду мастеров боевых искусств.

— Вот видишь, — говорил доктор. — Какие же они боксеры? К тому же убийство произошло далеко от нас.

Однако спокойствие воцарилось ненадолго. В середине февраля Аиртон получил письмо от доктора Уилсона, его коллеги по Шотландской врачебной миссии, лучшего друга и крестного Дженни. Весь прошлый год Уилсон проработал в госпитале невдалеке от Тайюаньфу. В письме доктор рассказывал, что за последние два месяца пламя боксерского движения, вспыхнувшего на западе в Чжили, перекинулось через границу и со скоростью лесного пожара стало распространяться по Шаньси. В деревнях и дворах храмов боксеры уже в открытую упражнялись в боевых искусствах, а иногда даже возводили алтари прямо у ворот ямэнов. Между семьями новообращенных христиан и крестьянами, чьи сыновья присоединились к восстанию, росло напряжение. Даже местные богачи поддерживали общества боевых искусств. Нельзя сказать, что доктор Уилсон был подавлен: Пекин назначил нового губернатора провинции и доктор надеялся, что его приезд положит конец беспорядкам.

— А я что тебе говорил? — торжествуя, произнес доктор, закончив читать письмо. — Правительство считает боксеров бунтовщиками. Еще одна демонстрация силы, и боксеры исчезнут как дым, дым предрассудков и сказок, их породивший.

Через три недели от доктора Уилсона пришло еще одно письмо, в котором он не скрывал своего недоумения и разочарования. Оказалось, что нового губернатора зовут Ю — еще в прошлом году его отстранили от власти в Шаньдуне по обвинению в симпатиях к боксерам. Вместо того чтобы послать войска и разогнать мятежников, практикующих боевые искусства, он набрал из них свою личную охрану. Прочитав письмо, чета Аиртонов отправилась ужинать. Трапеза прошла в гнетущем молчании, прерываемом лишь лязганьем ножей и звяканьем вилок.

Теперь единственное утешение заключалось в том, что все эти пугающие события происходили очень далеко.

Однако члены маленькой общины иностранцев, собравшиеся холодным мартовским днем в лагере герра Фишера, чтобы встретить первый поезд из Тяньцзиня, уже были далеко не столь самодовольны, как прежде.

Герр Фишер в сверкающем цилиндре и мешковатом фраке с тревогой смотрел в бинокль. За паланкином мандарина, проследовавшего по главной городской улице и теперь направлявшегося через поля к железной дороге, бежала толпа зевак. Фишер ясно мог различить поднимавшиеся над кустарником клубы пыли. «Их не меньше нескольких сотен», — подумал Фишер. Процессия была еще слишком далеко, и отдельных людей разглядеть не удавалось, хотя сквозь пыль уже виднелись реющие знамена и воздушные змеи. Слышался рев труб и людской гомон. Горожан взбудоражила перспектива поглазеть на прибытие первого поезда в Шишань. «Интересно, хватит ли всем места?» — мелькнула в голове инженера тревожная мысль.

Фишер извлек из кармана часы и пристально посмотрел на циферблат. По его расчетам, процессия должна была прибыть в лагерь примерно через двадцать минут. Крайне важно, чтобы мандарин занял приготовленное для него место на возвышении под флагами за четверть часа до прибытия поезда. А поезд уже близко. Фишер уже слышал пронзительный свисток. Надо полагать, состав уже давным-давно преодолел туннель и мчится сейчас по равнине. Фишер попытался успокоить себя мыслями о том, что машинист Боуэрс — человек надежный и непременно исполнит наказ прибыть в Шишань ровно в полдень. Время есть. Пока только десять минут двенадцатого.

Они с Чарли все тщательно продумали. Все, до последней мелочи. Фишер был доволен шатром, возведенным на платформе для удобства почетных гостей. Несмотря на мартовский холодок, толстые войлочные стены шатра великолепно удерживали исходящее от печек тепло, так что гости вполне могли снять с себя верхнюю одежду. Закуски были готовы, а слуги отлично вышколены. Ждали только мандарина.

В волнении Фишер вновь пробежал глазами слова подготовленной речи:

— «Ваше достопочтенное высокопревосходительство», — начал Фишер, решив еще разок порепетировать. — «Для всех нас огромный почет и честь… Нет, плохо. «Достопочтенное» и сразу — «почет». Повтор. Никуда не годится. «Ваше милостивое высокопревосходительство», — начал Фишер. — «Уважаемое высокопревосходительство…». Все не то. Придется на время забыть о гордости и спросить совета достопочтенного Меннерса. Меннерс заносчивый грубиян и порой ведет себя совсем не по-джентльменски, но как-никак из благородных и наверняка знает, как в высшем обществе принято обращаться к высокопоставленным лицам. Даже сегодня, в такой день, Меннерс не стал надевать фрак. Герр Фишер посмотрел на рассевшегося в кресле англичанина, который с отсутствующим видом курил сигару, и возмущенно полыхнул взглядом. Работник железнодорожной компании явился на торжественное мероприятие в коричневом костюме! Герр Фишер придирчиво осмотрел других иностранцев. Что ж, по крайней мере доктор, мистер Дэламер и мистер Кабот озаботились и оделись сообразно случаю. Неважно, что цилиндр мистеру Каботу мал, как, собственно, и фрак, плотно облегающий широкие плечи. Ерунда. Это совсем не страшно. Дело — в принципе. В серьезном отношении к делу.

Претензий к женщинам у герра Фишера не было. Миссис Аиртон в широкополой шляпке, украшенной цветами, и приталенном платье в синюю полоску и модными буфами на рукавах, была самим великолепием. Герр Фишер всегда считал ее потрясающей женщиной, восхищался благородной осанкой и золотисто-каштановым цветом волос. Кроме того, его всегда поражала ее способность вести хозяйство и даже в этой варварской стране поддерживать в доме чистоту и порядок на радость супругу. Будь она немкой, ни о каких других достоинствах не стоило бы и мечтать. Он с одобрением отметил, что дети чисто вымыты и одеты в аккуратные костюмчики моряков. Дети тихо сидели, с изумлением взирая на недавно построенный мост, украшенный флагами, вереницу рабочих по обеим сторонам дороги с мотыгами и молотами на плечах, оркестр, настраивающий инструменты, и серебристые рельсы, которые, начинаясь от буфера рядом с шатром для почетных гостей, исчезали вдалеке за горизонтом. Да уж, есть на что посмотреть! Великолепная работа, выполненная в срок. Новая железная дорога для нового Китая. Глаза Фишера увлажнились. Им с Чарли есть чем гордиться. Они творцы истории, пусть даже их вклад и невелик.

Прочистив горло, Фишер посмотрел чуть дальше, туда, где за семейством Аиртонов и монашками, которые, Господи Боже, казалось, радовались происходящему не меньше детей, сидела мисс Дэламер со своим женихом. На ней было сиреневое платье и соломенная шляпка-канотье. Как всегда, мисс Дэламер лучилась красотой и свежестью. Как же она похорошела за последние несколько месяцев! Девушка стала женщиной. На нее всегда было приятно смотреть, но сейчас в ее манерах чувствовалась зрелость и уверенность, читавшаяся в гордо вздернутом подбородке и вызывающем взгляде. Судя по искоркам в глазах и кривящихся губах, ее переполняли эмоции, а резкость движений выдавала нетерпение. Конечно же, ей хотелось поскорей выйти замуж. Чего же еще? Герр Фишер был холостяком, что ничуть ему не помешало с первого взгляда распознать влюбленную женщину. Да уж, мистер Кабот счастливец, настоящий счастливец. А мисс Дэламер явилась благословить торжественную церемонию, словно богиня праздника весны. Фишер ощутил, как его переполняет чувство признательности к иностранцам Шишаня. Как трудна была бы его жизнь без их дружбы и поддержки!

Его расстраивал только Меннерс. Ладно, это не впервой.

— Мистер Меннерс, — произнес Фишер. — Если не возражаете, я желаю попросить у вас минутного совета. Не могли бы вы быть таким любезным и советовать мне, какое прилагательное наиболее уместно сказать перед «вашим высокопревосходительством». «Милостивое»? «Почтенное»? «Великое»?

— Может быть, «боготворимое»? — растягивая слова, отозвался Меннерс. — Или «неописуемое»? Говорите, что хотите, старина. Какая, к черту, разница — Чарли все равно по-своему переведет.

— Мистер Меннерс, я, как представитель железнодорожной компании, обязан быть правильным и на китайском, и на английском. Глава магистрата следует быть здесь, чтобы открывать железную дорогу, и это честь, поэтому мы обязаны оказать ему должное уважение.

— Единственный раз, когда мне довелось общаться с главой магистрата, — буркнул Дэламер, — я только сказал: «Извините, ваша честь, это был не я», но он все равно содрал с меня десять шиллингов и заставил присутствовать на заседании суда.

— Тише, папа, — сказала Элен.

Герр Фишер с печальным видом чиркнул несколько раз в тексте речи карандашом, извлеченным из верхнего кармана, после чего снова поглядел на часы. Одиннадцать двадцать пять, а мандарина все нет.

— Я восхищен масштабами подготовки. Право, вас можно поздравить, — начал доктор, заметив, как нервничает Фишер. — Какая победа! У вас есть все основания испытывать чувство гордости.

— Вы можете меня поздравить, когда церемония закончится, — буркнул немец. — Я сейчас обеспокоен, что появится много народу.

— Всем хочется отдать дань уважения вашим трудам, — промолвил Дэламер и неожиданно нахмурился. — Надеюсь, в толпе не будет боксеров. Кажется, железные дороги им тоже не нравятся. Знаете, призраки и чудища, громыхающие и лязгающие под рельсами…

— Дэламер, я полагаю, сейчас совсем не время… — попытался перебить Френка доктор.

— Не волнуйтесь, Аиртон, бояться совершенно нечего, — как ни в чем не бывало продолжил Дэламер. — Крестьянские предрассудки везде одинаковы. Как-то у нас в Ассаме[24] приключилась заварушка. Пару раз вспыхнули мятежи — на шахте, где добывали олово, поставили электрический генератор, а обезьянки решили, что мы разбудили то ли местного дьявола, то ли бога. Впрочем, власть была в наших руках, так что усмирить бунтовщиков не составило никакого труда. Гуркские пули способны выбить любую дурь. Главное — пристрелить заводилу, остальные сами разбегутся.

— Здесь власть не в наших руках, — произнес Меннерс в повисшем молчании.

— Она в руках мандарина, а он надежный малый. Верно я говорю? К тому же у нас есть майор Линь со своей стражей.

— Вы уверены, что Линь откроет огонь по китайцам, а не по нам, если дело дойдет до стрельбы?

Герр Фишер, с тоской прислушивавшийся к перепалке, наконец не выдержал:

— Джентльмены, джентльмены, — возопил он. — Что это за разговор о стрельбе? Это радостное событие. День прогресса… истории, — он размахивал листками с речью. — Смотрите, я так говорю в подготовленных словах. Мы изгоняем предрассудки. Мы разрушаем феодализм и прогоняем тиранию бедности и нужды. С помощью паровозов мы соединим усилия многих ради прогресса человечества. Вот. Я так говорю. Вот. Мы пробуждаем Китай от векового сна и приводим в движение новые силы, о которых Шишань никогда не знал…

— Думаю, именно этих новых сил как раз и боится мистер Дэламер, — сардонически рассмеялся Меннерс. — Я говорю о боксерах.

— Нет, нет, нет, — закричал покрасневший от ярости герр Фишер. — Я имею виду современные, рациональные силы, экономические силы, а не… не боксеров!

— Подозреваю, старина, что прежде чем наступит окончательная победа разума, нам предстоит еще долгая борьба с предрассудками. Только не думайте, что я недооцениваю ваш труд, герр директор. Сегодня вы открываете железную дорогу. Сплели страшные чары. Бьют барабаны. Туземцы волнуются.

Герр Фишер, задрожав от ярости, выпятил грудь:

— Мистер Меннерс, я буду просить вас помнить, что вы чиновник железнодорожной компании Пекин−Мукден, а я… я ваш начальник. Да, сэр, я начальник. И я инженер, сэр. И все последние годы строил железную дорогу, а не… какие-то там чары.

Меннерс улыбнулся в лицо раскрасневшемуся Фишеру, который, в гневе повернувшись к англичанину спиной, притворился, что раскладывает на кафедре текст с речью.

Доктор Аиртон и на этот раз решил выступить в роли миротворца:

— Мистер Меннерс, — начал он тихим голосом. — Я считаю, что сейчас разговоры о боксерах неуместны. Здесь дети, они излишне впечатлительны, — он кивнул на Дженни и Джорджа, наблюдавших за происходящим с широко раскрытыми глазами. — И я полагаю, что вы могли бы отнестись более чутко к чувствам герра Фишера. Особенно в такой день.

— Сбавь обороты, старина, — пробубнил Дэламер, видимо, ощущая вину за то, что завел разговор о боксерах. — Может, извинишься? Так сказать, разрядишь обстановку.

— Отец! — прошипела Элен.

Поздно.

— Вы желаете, мистер Дэламер, чтобы я извинился? — переспросил Меннерс и нехорошо улыбнулся. — Ну что ж, быть посему. Как можно в столь знаменательный день расстраивать нашего маленького тевтона? — с этими словами он встал с кресла.

Доктор тоже вскочил, словно желая остановить Генри:

— Мистер Меннерс, я взываю к вашему благоразумию!

Фишер, который ловил каждое слово, сверкая глазами, повернулся к обидчику и вздернул сжатые кулаки.

— Герр Меннерс, я вас предупреждаю. Если вы будете говорить еще одно неуважительное слово, я прикажу вывести вас с платформы.

В этот момент на площадку перед платформой вступила красочная процессия. Прибыл мандарин. Реяли знамена, били барабаны, ревели трубы. Повернувшись, герр Фишер увидел, как носильщики опустили паланкин прямо у платформы. Солдаты майора Линя оттеснили толпу любопытных. Из всего этого гама и сутолоки вышел мандарин. Не замедляя шага, он поднялся по ступенькам на платформу и направился к иностранцам. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

С ужасом герр Фишер осознал, что все еще продолжает стоять в боксерской стойке. Поспешно опустив руки по швам, он глубоко поклонился. В горле пересохло. Где же Чарли? Кто будет переводить?

— Ваше неописуемое высокопревосходительство, — просипел Фишер. — От имени железнодорожной компании Пекин−Мукден я рад приветствовать вас на станции Шишань.

Выпрямившись, Фишер с ужасом увидел, что мандарин прошествовал мимо, не обратив на него ровным счетом никакого внимания, и сейчас тряс руку ненавистного Меннерса. Мандарин обменивался с проклятым англичанином комплиментами на китайском, словно со старым другом. Затем мандарин приметил Аиртона, и ритуал повторился. Они о чем-то смеялись и говорили, а мандарин одобрительно хлопал доктора по спине. Герру Фишеру начало казаться, что он чужой на собственном празднике.

Наверное, прошла целая вечность, прежде чем доктор показал мандарину в сторону Фишера. Мандарин повернулся и приятно улыбнулся. «Ну наконец-то, — подумал Фишер, вновь склонившись в глубоком поклоне. — Сейчас все пойдет по плану». Однако, когда несчастный инженер снова выпрямился, то обнаружил, что мандарин опять стоит к нему спиной и возится с детьми Аиртона, которые, совершенно очевидно, интересовали его гораздо больше, чем Фишер. Мандарин потрепал детей по головам, ущипнул за щечки и запыхтел от удовольствия, когда Дженни поздоровалась с ним по-китайски.

Всем своим видом мандарин излучал дружелюбие. Он милостиво кивнул присевшим в реверансе дамам и с деланным, сардоническим изумлением окинул взглядом монашек, после чего сам элегантно поклонился миссис Аиртон в знак уважения к дайфу, своему старому сопернику в диспутах. С отсутствующим видом он протянул руку Дэламеру и Каботу и надолго остановился перед Элен, беззастенчиво ее разглядывая. Потом он кинул короткую фразу Меннерсу, услышав которую Генри рассмеялся, доктор улыбнулся, а Том — покраснел. Элен, не понимая ни слова из сказанного мандарином, озадаченно оглядывалась по сторонам. Мандарин громко расхохотался и, схватив одной рукой Тома, второй пощупал его бицепс. После этого он мягко подвел Элен к жениху, заставил их взяться за руки, немного отошел в сторону, словно скульптор, восхищающийся своей работой, и снова что-то сказал по-китайски, вызвав у присутствующих новый приступ смеха.

— Что он сказал? Что он сказал? — прошептал Фишер Чарли, который наконец рассадил почетных гостей из свиты мандарина, в том числе Цзинь-лао и майора Линя, и теперь стоял возле инженера.

— Боюсь, он сказал грубость, — ответил Чарли. — Вам не кажется, что он ведет себя бесцеремонно?

— Может, ты просто переведешь, что он сказал? — сорвался Фишер, терпению которого пришел конец.

— Он сказал, — Чарли перешел на шепот, — что мистер Кабот сложен как боевой конь и не удивительно, что мисс Дэламер выбрала выйти за него замуж, а если Меннерс хочет жену, ему лучше начать упражняться, потому что он хотя и отличный наездник, но женщины любят только сильного скакуна, которым можно управлять. Потом он сказал еще сальности про жеребцов и кобыл. Я же сказал: он говорил грубости.

— Возмутительно, — пробормотал Фишер. — Мы планируем церемонию, чтобы отмечать исторический случай, а здесь… а у них — вечеринка с коктейлем! Поезд придет с минуты на минуту.

Он вытащил платок и принялся вытирать со лба пот. Неожиданно перед инженером предстал широко улыбающийся мандарин. Он держал под руки доктора и Генри Меннерса, отчего Фишеру показалось, что мандарин похож на светского льва, решившего познакомить двух своих гостей с третьим. Поспешно сунув платок в карман, Фишер щелкнул каблуками и в третий раз склонился в поклоне.

— Добро пожаловать, ваша боготворимость, то есть я хотел сказать высокопревосходительство, — начал он и тут же озадаченно замолчал, услышав, как кто-то громко кричит у него под ухом. Это был Чарли, который энергично принялся переводить.

Мандарин внимательно оглядел Фишера, сощурил раскосые глаза и улыбнулся:

— Значит, это и есть тот великий инженер, чью победу мы собрались здесь отметить? А я-то сначала подумал, что это могучий воин, желающий со мной сразиться, — рассмеявшись, он поднял кулаки, изобразив боксерскую стойку, в которой стоял Фишер, когда прибыл паланкин. — Ха! Это и есть боевые искусства Запада? — мандарин, казалось, толкнул инженера в грудь совсем легонько, но несчастный чуть не потерял равновесие. Герр Фишер тут же почувствовал, как сильная рука ухватила его за плечи, и только благодаря ей он устоял на ногах. Расхохотавшись, мандарин хлопнул инженера по спине и, взяв за руку, повел к первому ряду стульев, на которых лежали красные подушки.

— Драгоценный инженер-сяньшэн. Сядьте со мной и поведайте о чудесах современной науки, что вы несете нам.

— Я… я не знаю, что и сказать… Я подготовил речь, — промямлил герр Фишер, с беспокойством поглядывая на трибуну, где разложил листки с текстом.

— Превосходно, превосходно, — кивнул мандарин, устраиваясь на стуле поудобней. — Самое время для речи. — Он зевнул и оглянулся по сторонам, словно искал чего-то. — Будет очень мило, если бы подали закуски. Я бы желал отведать что-нибудь необычное. Например, западной пищи. Сегодня я ваш гость, мне хочется нового. Дайфу, что это за напиток, который, как вы мне постоянно твердили, превосходит наши вина?

— Я бы рекомендовал виски, да-жэнь, — подался вперед улыбающийся Аиртон. — Эликсир жизни, по крайней мере для нас, шотландцев. Однако герр Фишер говорит то же самое про шнапс. Правда, мой добрый друг?

— Погодите, доктор Аиртон, шнапс для тостов. Шнапс после церемонии. Это еще не наступившее время. На легкие закуски у меня только печенье и лимонад… ах да, есть еще булочки.

— Боже, помоги нам, — вздохнул Меннерс и театрально закатил глаза. Это увидела Элен и затряслась от смеха, который безуспешно попыталась выдать за кашель. Том, который неподвижно сидел, положив руки на колени, строго на нее посмотрел:

— ЭФ, перестань, ради Бога, — прошептал он. — Мы и так в неловком положении.

— И-и-извините, — выдавила из себя Элен, утирая выступившие слезы. — Я не могу не…

Тут Меннерс ей подмигнул, и на девушку напал новый приступ смеха. Том с ненавистью посмотрел на Генри.

В это время мандарин с сомнением взирал на печенье, зажатое между большим и средним пальцами. В другой руке он держал стакан с лимонадом.

— Эти черные штучки, — поинтересовался мандарин, — это что, насекомые?

— Ах нет, да-жэнь, разумеется — нет. Это ягоды. Изюм. Сушеный виноград, — поспешил объяснить доктор.

Меннерс не удержался и на этот раз:

— Но фабриканты стараются, чтобы изюминки были похожи на раздавленных мух. Так они выглядят гораздо аппетитнее.

Тут же снова раздалось сдавленное хихиканье Элен, и на этот раз эхом ей прозвучал заливистый смех детей.

— Как интересно, — произнес мандарин, откусывая кусочек. — Вкусно.

В отчаянии герр Фишер кинулся к трибуне и поглядел на часы. Без одной минуты полдень. Инженер всем сердцем надеялся, что поезд опоздает и у него хватит времени закончить речь. Фишер глянул сквозь очки на собравшихся гостей, галдящую толпу, рабочих, выстроившихся вдоль рельсов. Мандарин, вольготно развалясь на стуле, рассматривал печенье на блюде. Рядом стоял один из старших чиновников с длинной седой бородой, который, придирчиво осматривая каждую печенюшку, аккуратно выковыривал из нее все изюминки.

— Ваше неописуемое высокопревосходительство, — завопил Фишер, стараясь перекричать галдящую толпу. — Милорды, дамы и господа, сегодня исторический день…

Чарли с изумлением на него уставился.

— Давай переводи, — прошипел инженер. — В чем дело?

— Вы уверены, герр Фишер, что хотите сказать «неописуемый»? Разве так можно называть мандарина? Он ведь не император. Ладно, ладно, переведу, — быстро проговорил Чарли, увидев выражение лица своего начальника, и произнес по-китайски: — О божественный и загадочный да-жэнь, знатный люд и крестьяне…

— Божественный и загадочный? — удивился мандарин. — Так меня прежде никто не называл. Как мило, — он повернулся к Аиртону. — Вы ведь, дайфу, не считаете меня божественным и загадочным?

— Вы, да-жэнь, может быть, и загадочны, но не божественны. Я полагаю, вам известны взгляды, которых я придерживаюсь.

Мандарин откинулся на спинку стула. Больше всего ему нравились философские диспуты с другом-доктором, а высокопарная речь, лившаяся изо рта Фишера, ему уже успела наскучить. По сути дела, никто из китайских чиновников инженера не слушал. Фишеру с Чарли приходилось говорить все громче и громче, чтобы перекричать гул голосов.

Мандарин решил принять завуалированный вызов доктора и бархатным голосом произнес:

— Да, мне известны ваши взгляды. Вы поклоняетесь деспотичному Иисусу Христу. Только лишь ему ведомо, что есть хорошо, а что — плохо. Трепещите и подчиняйтесь. Трепещите и подчиняйтесь. Так?

— Нет, да-жэнь. Я верую в Бога безграничной любви и милосердия.

— Это вы так говорите, но я читал ваши десять заповедей. Поклоняйтесь только Мне. Не убий. Не укради. Не возжелай жены ближнего своего. Скажите, дайфу, вы и впрямь думаете, что Иисусу была по вкусу такая жизнь? Ma На Сы-сяньшэн, — он повернулся к Генри, — мы с дайфу уже старики. Вы молоды и, значит, мудры. Что вы думаете о христианских заповедях? Добродетельный дайфу полагает, что домогаться чужой жены — преступление. Я с ним согласен — поскольку являюсь судьей. Но некогда я был юн. Ma На Сы, скажите мне, старику, есть ли грех в любви к женщине, принадлежащей другому?

Мандарин широко улыбнулся всем присутствующим. Доктор внимательно на него смотрел. Ему показалось или же раскосые глаза и вправду на мгновение метнулись к Элен и Тому, а потом сразу же к майору Линю? Аиртон не мог поручиться, но он все-таки давно знал мандарина и чувствовал, что за его словами что-то кроется. Что за вызов бросал мандарин Меннерсу, когда глянул ему в глаза, на что хотел намекнуть? Можно было гадать всю жизнь, но так и не найти ответа. Разве что только… нет, подозрения Нелли безосновательны, она относится к девушке предвзято. Между ней и Элен никогда не было особой любви. С тех пор, как мисс Дэламер отказалась от предложения Нелли поработать в госпитале, между двумя женщинами словно черная кошка перебежала, и за все время отсутствия Френка и Тома, пока Элен гостила у доктора, отношения Нелли и Элен так и не наладились. Обычно Нелли в людях не ошибалась, но в случае с Элен явно пошла на поводу собственных чувств и вела себя не лучшим образом. Со своей стороны, доктор не видел в поведении Элен никаких оснований для упреков и, тем более, подозрений в порочной связи с Меннерсом. Она восхитительная, хорошо воспитанная девушка. Аиртон твердо верил, что с Меннерсом ее связывала только лишь дружба. Достаточно было просто взглянуть на Тома и Элен, чтобы убедиться в том, как они любят друг друга. Да и Том с Меннерсом тоже дружат. Доктору был известен маленький секрет Меннерса. Однажды вечером он видел, как Генри выходил из переулка, ведшего к мерзкому заведению, в которое столь часто любил наведываться Дэламер. «Дворец небесных наслаждений». Впрочем, какая разница, как называется это отвратительное место. Аиртон считал себя не вправе осуждать Меннерса. Молодость есть молодость, к тому же он никогда не испытывал особых иллюзий о характере Генри. Доктор был уверен в одном: если Меннерс ищет любовных утех в публичном доме, он не может одновременно с этим ухаживать за невестой своего друга. В противном случае он был бы просто чудовищем. Так на что же намекает мандарин? Да и есть ли в его словах намек? И вообще откуда он мог узнать о Меннерсе и Элен? И что означает его взгляд на майора Линя? «Старый дурак, — подумал доктор. — Скоро буду шарахаться от собственной тени». А Меннерс, услышав вопрос мандарина, лениво улыбнулся:

— Я всего лишь солдат, да-жэнь, и не привык рассуждать о вопросах столь глубокого философского содержания.

— Глубокое философское содержание! — рассмеялся мандарин. — Так-то вы называете прелюбодеяние? Я всего лишь сделал допущение, Ma На Сы, так ответьте же на мой вопрос. Покуда наш славный инженер докучает толпе уроками истории и гимнами технике, не лучше ли нам развлечь себя и немного поспорить? Скажите мне, каков ваш ответ?

— Как я уже сказал, да-жэнь, я всего лишь солдат и мои моральные принципы, если у меня вообще таковые имеются, — я как-то прежде об этом не думал — продиктованы воинским уставом.

— Неужели? И что же говорит воинский устав?

Улыбка Меннерса стала шире:

— Не давать врагу получить тактическое преимущество на поле боя. «Отвага — ключ к победе», — кажется, это сказал Наполеон.

— Отвага? — мандарин хохотнул. — Вы только его послушайте, дайфу. Этот юноша понимает, что хочет, и знает, как добиться желаемого. Разве он что-нибудь расскажет таким старым мямлям и занудам, как мы с вами? Нам бы только сидеть у очага да о религии беседовать. Вы не находите, что вся молодежь своекорыстна? И жестока. Я вам приводил изречение Тэмуджина[25], хана ханов, который силой своих армий покорил весь мир? Он, кстати, был предком одного из наших величайших императоров. Тэмуджин был воином, как вы, Ma На Сы, и… конечно же, как наш майор Линь. Вы знаете, что он однажды сказал? — мандарин прикрыл глаза и мечтательно произнес: — «Нет большего наслаждения, чем хитростью сокрушить врага, убить его, обратить его детей в рабство, сжечь его посевы и забрать себе его жен и дочерей».

— То, что вы говорите, — чудовищно и бесчеловечно. Это варварство, зло, — произнес доктор.

— Именно. Его слова противоречат почти всем десяти заповедям. И все же они честны. Неправда ли, Ma На Сы? Кредо воина. Оно столь же бескомпромиссно и жестоко, как и суждения о добре и зле вашей религии. Только все наоборот. Хотелось бы мне послушать беседу между вашим Иисусом Христом и моим Тэмуджином. Не правда ли, она была бы весьма занимательной?

— Да-жэнь, я не могу позволить вам шутить о таких вещах. Всему есть предел.

— С чего вы, дайфу, взяли, что я шучу? Мы с вами две противоположности. Вы идеалист. Я прагматик. По крайней мере так кажется. Однако столь ли велика между нами разница? Быть может, в один прекрасный день вы станете прагматиком, а я — идеалистом. Этого нам знать не суждено. Кто осмелится предсказать, что нам уготовано судьбой в эту лихую годину перемен? Какие испытания выпадут на вашу долю? А на мою? Останемся ли мы верными своим взглядам? А может, мы окажемся в положении юного Ma На Сы и примемся искать тактического преимущества на поле боя? Погодите. Прислушайтесь. Вы слышите этот глухой шум — он почти заглушил инженера? А пронзительный свист? Ужель это звуки цивилизации, которую мы здесь ждем? Это и есть обещанный вами прогресс, дайфу? Вы уж меня простите, но осмелюсь заметить, судя по тому, что я вижу и слышу в данный момент, у цивилизации довольно грубые и пугающие черты.

Взгляды собравшихся были прикованы к железной дороге и быстро приближающимся клубам дыма и пара. Воздух сотрясало шипение пара и грохот колес. Толпа издала стон изумления и зашевелилась, как змея, по ней прошли волны — каждый пытался встать на цыпочки, чтобы лучше видеть. Даже сидевшие на платформе китайские чиновники, которым в большинстве своем уже доводилось видеть поезда, вскочили со своих мест и замерли, завороженные гремящим и лязгающим железным чудовищем черного цвета, которое со всей скоростью неслось прямо на них. Теперь уже было можно разглядеть переднюю часть паровоза и трубу. Волчьим воем надрывался свисток, сирена ревела, словно снежная буря. Из трубы валил серый дым, а с боков паровоза клубились облака голубоватого пара, отчего локомотив был похож на шхуну, летящую на всех парусах по волнам. Герр Фишер, махнувший рукой на речь, — дойдя до середины, он с грустью понял, что его никто не слушает, — разглядел вдали усатое лицо машиниста Боуэрса, который, ликующе дергая за шнур, давал один гудок за другим. Высунувшиеся из кабины китайцы-кочегары сияли от удовольствия. Герр Фишер раскусил задумку Боуэрса: чтобы произвести на собравшихся неизгладимое впечатление, машинист собирался подлететь к платформе на всех парах, полностью уверенный в надежности тормозов, которые позволят остановить состав, прежде чем он врежется в буфер. Поезд словно «Летучий голландец», врывающийся вместе со штормом в порт, достиг ворот лагеря.

— Браво, Фишер! Браво! — услышал инженер крик доктора.

— Великолепно! — вторил ему Дэламер.

Фишер кинул быстрый взгляд на гостей-китайцев. Мандарин и майор сидели бесстрастно, их лица ничего не выражали. Напуганный казначей вжался в спинку стула. Толпа тоже начала выказывать признаки беспокойства, люди напирали, толкали друг друга, но выстроившиеся вдоль рельсов рабочие держали зевак на безопасном расстоянии. «Все будет хорошо», — успокоил себя Фишер.

Он услышал оглушающий лязг тормозов и понял: Боуэрс рассчитал все точно. Со страшным грохотом локомотив содрогнулся, из-под колес брызнули снопы искр. Казалось, паровоз продолжает мчаться вперед с умопомрачительной скоростью, но Фишер прекрасно знал, что через какую-то сотню ярдов поезд остановится. Хотелось кричать от радости.

Вдруг он увидел человека, стоящего на путях.

Собравшиеся заметили его одновременно с инженером. Толпа ахнула, издав странный звук: полувздох-полувскрик. Боуэрс тоже углядел человека и, перекинув рукоятку, дал полный задний ход — ничего другого он сделать не мог. Паровоз окутался паром, однако замедлить движение еще больше было уже невозможно. Те, кто стоял ближе к рельсам, пятились назад, а задние ряды напирали, желая узнать, что происходит. С ужасом Герр Фишер увидел, как в начавшейся давке кто-то упал и бедолагу тут же затоптали. Вопли несчастных тонули в общем крике ужаса. Элен с первого взгляда узнала стоявшего на путях человека, и по спине пробежал холодок.

— Опять он, — пробормотал Френк.

Кровь отлила от лица Тома.

На путях стоял боксерский священник, спокойно взирая на смерть, с грохотом несущуюся ему навстречу. Он воздел руку, словно волшебник, изгоняющий злых духов, и в следующую секунду священника окутала туча дыма и паровоз подмял его под себя.

Локомотив, выпустив последнее облачко пара, остановился в нескольких футах от буфера. Шипение остывающего паровоза и крики затоптанных резко выделялись на фоне гнетущей тишины, повисшей над лагерем.

Герр Фишер был потрясен случившимся не меньше остальных и даже чувствовал свою вину, но несмотря на происшествие или же даже из-за него он решил, что единственный способ восстановить порядок — как ни в чем не бывало продолжить торжественную церемонию. Не обращая внимания на доктора Аиртона, монашек и Тома, бросившихся на помощь раненым, инженер поклонился мандарину.

— Ваше высокопревосходительство, прошу, — жестом он попросил мандарина встать, подойти к кафедре и дернуть за рычаг. Они с Чарли все тщательно спланировали. Бутылка шампанского, которую они закрепили на шесте, полетела к паровозу и вдребезги разбилась о борт. Одновременно с этим рычаг выдернул веревки, крепившие к крыше навеса сеть, и на собравшихся обрушился дождь сухих лепестков.

— От имени железнодорожной компании Пекин−Мукден я официально объявляю перегон Тяньцзинь−Шишань открытым, — объявил герр Фишер.

Подали шнапс. Слова инженера были также сигналом маленькому оркестру, с которым Чарли промучился немало месяцев. Музыканты весело, пусть и не в лад, заиграли «Гарри Оуэн».

Прошло некоторое время, прежде чем солдатам майора Линя не без усилий удалось восстановить порядок. Чудовищная машина напугала толпу, люди были потрясены гибелью боксерского священника, а когда никаких следов тела обнаружить не удалось, заволновались еще больше. Значит, магия боксеров сильнее волшебства варваров? Значит, слухи о том, что люди из отрядов «Мира и справедливости» неуязвимы для оружия заморских демонов, — правда? Многие вообще впервые убедились в том, что движение боксеров не вымысел. До этого лишь поговаривали, что оно набирает силу в других городах. Но сегодня жуткий вид дьявольской иноземной машины, которая оглушительно грохотала, изрыгая дым преисподней, паника, поднявшаяся при ее приближении, и отвага боксерского священника, не убоявшегося мужественно встать у нее на пути, заставили многих задуматься над речами, которые прежде считали не более чем фанатичным вздором возмутителей спокойствия. Больше всего народное негодование вызвало поведение Фишера, выпустившего тучу лепестков, и оркестр, продолжавший как ни в чем не бывало играть торжественную иноземную мелодию. Людям казалось, что заморские варвары насмехались над их верованиями и глумились над смертью священника. Некоторые задумались над высокомерной речью инженера — ее мало кто слушал, но сейчас, после всего произошедшего, собравшиеся принялись лихорадочно вспоминать и перевирать слова Фишера. Разве он не хвастал, что призовет новые силы, которые сметут древние обычаи и традиции? Разве он не пошел дальше и не заявил, что новая западная наука, другими словами, колдовство, изменит образ жизни народа и уничтожит древние устои, наполнив общество новыми идеями. Разве это не попытка нарушить вселенское равновесие и покуситься на императорский трон? Толпа быстро закипела, в поезд полетели первые камни, в вагонах посыпались стекла.

Майор Линь бросил роту солдат на спасение доктора, его супруги, монашек, Тома и Элен, которые все еще оказывали помощь раненым. Их окружила толпа молодых мужчин, которые сначала осыпали иностранцев оскорблениями, потом стали швырять в них грязью, а затем и камнями, один из которых попал сестре Елене прямо в лоб, отчего она потеряла сознание. Чтобы разогнать нападавших, солдатам хватило одного залпа в воздух. Майор приказал окружить доктора и его помощников так, чтобы они смогли продолжить работу. К счастью, тяжелораненых было немного. Им быстро и ловко оказали помощь, и вскоре иностранцы смогли вернуться в тепло и безопасность шатра, установленного на платформе.

Боуэрса, истопников и двух пассажиров, прибывших в Шишань, также эскортировали в шатер. Боуэрс — высокий бородач пуританского вида — не мог найти себе места, снедаемый чувством вины. Услышав, что тело погибшего исчезло, машинист только фыркнул:

— Я видел. Видел своими глазами, как он кувыркался под колесами. Ни черт, ни дьявол не уцелеет, если его собьют поездом. Если вы не нашли труп, значит, его кто-то спрятал. Другого объяснения у меня нет.

Меннерс узнал одного из прибывших на поезде пассажиров.

— Таро-сан, — крикнул он через весь шатер. — Старый пес. Все-таки откликнулся на мое приглашение!

Он подошел к высокому, хорошо сложенному японцу и обнял его. Таро великолепно смотрелся в европейской одежде. Он был одет в элегантный твидовый костюм, открытые кожаные туфли и черную военную шинель, наброшенную на плечи. Японец отгладил тоненькие усики и деланно нахмурился:

— Меннерс, мой добрый друг, — произнес он на великолепном английском. — Когда я получил телеграмму, в которой ты рассказывал об охоте в здешних краях, я просто не мог отказаться от твоего приглашения.

— Пойдем, я тебя представлю, — сказал Меннерс.

Мандарин сидел у маленького столика, дегустируя шнапс и сложенные перед ним горкой бутерброды с солониной. Если его и взволновало поведение толпы, он это ничем не выдал, продолжая, как и в момент своего прибытия, излучать спокойствие и добродушие.

Он поднял взгляд на мужчин и улыбнулся. Таро щелкнул каблуками и склонился в глубоком поклоне.

— Да-жэнь, позвольте представить полковника Таро Хидэеси, приписанного к японской дипломатической миссии в Пекине.

— Ах да, — кивнул мандарин, откусывая от бутерброда крошечный кусочек. — Я о вас, полковник, наслышан. Ma На Сы-сяньшэн и командующий моим гарнизоном Линь Фубо рассказывали мне о вас.

— Я имел честь познакомиться с майором во время недавней войны, да-жэнь, — Таро, как и Меннерс, бегло говорил по-китайски. — Несмотря на то, что Линь, находившийся тогда в чине лейтенанта, и я были противниками, между нами быстро установились присущие воинам дружеские отношения.

— Дружеские, говорите? Иными словами, ваши отношения были явно не из тех, что обычно устанавливаются между тюремщиком и его узником. Мне кажется, майор Линь крайне вам признателен. Должно быть, вы были к нему очень добры. И в вашей, и в моей культуре мы уважаем обязательства, которые на нас накладывает дружба. Мы так же считаем позором потерпеть поражение в битве и презираем тех, кто позволил взять себя в плен. Здесь можно усмотреть некое противоречие, и я крайне рад, что вам с майором Линем удалось его разрешить, установив между собой присущие воинам дружеские отношения.

— Ma На Сы-сяньшэн в своих письмах не раз упоминал о вашей проницательности. Знакомство с вами — большая честь, — улыбнулся Таро.

— Уверен, полковник, что майор Линь с нетерпением ждет встречи с вами. Насколько я понял с его слов, вы были с ним очень близки?

— Вы очень добры, ваше высокопревосходительство, — промолвил Таро. — Вы абсолютно правы — мы были очень дружны. Позвольте осведомиться, а где майор Линь?

— Снаружи. Стреляет по крестьянам, которых напугало прибытие вашего поезда. Не сомневаюсь, он скоро вернется, — мандарин взял еще один бутерброд. — Добро пожаловать в Шишань, полковник. Ma На Сы поведал мне о ваших планах поохотиться в здешних местах. Он обсудил их с майором Линем, который после обо всем мне доложил. Я крайне заинтересован, чтобы ваша охота увенчалась успехом и вы получили бы то, зачем сюда приехали. Как вы понимаете, в связи с положением, которое я занимаю, к сожалению, я не смогу присоединиться к вам, однако я с нетерпением, большим нетерпением, жду того момента, когда наконец смогу увидеть ваши охотничьи трофеи.

— Благодарю ваше высокопревосходительство за помощь и поддержку. Желаю поставить вас в известность, что известил нашего посла о своем намерении поохотиться здесь и о целях, ради которых сюда приехал. Он от всей души пожелал мне удачи и оказал мне честь, дав крайне полезные советы и указав, какие именно трофеи он был бы рад видеть. Конечно же, он, как и вы, да-жэнь, в связи с взятыми на себя обязательствами не смог приехать, чтобы лично принять участие в охоте.

— Мне крайне приятно, полковник, что мы сразу поняли друг друга. Если в ходе вашего пребывания здесь вам потребуется моя помощь, дайте мне знать через майора Линя. Я уверен, он позаботится о том, чтобы вы ни в чем не нуждались. Ведь он же ваш близкий друг; кому, как не ему, знать о ваших вкусах и предпочтениях. А вот, собственно, и он, полковник. Румяный после побед. Не смею больше оттягивать момент вашей встречи после столь долгой разлуки.

Майор Линь вошел в шатер вслед за доктором и его помощниками, помогавшими раненым, и сначала не заметил Таро. В некоторой растерянности он стянул с себя перчатки, скинул шинель с подбоем и встал возле печки погреть руки. Когда улыбающийся Таро легонько похлопал его по плечу, майор Линь вздрогнул и, недовольно нахмурив брови, повернулся, желая видеть человека, осмелившегося его побеспокоить. Глянув на Таро, майор окоченел.

— Таро-сама, — вырвалось у него.

Мандарин и Меннерс, стоявшие на другом конце шатра, увидели, как кровь отхлынула от лица майора, а мертвенно-бледное лицо исказила гримаса ужаса.

— Старый добрый друг, — произнес Таро и обнял Линя. Дрожа как осиновый лист, майор высвободился из объятий. Тряслись кривящиеся губы, черты майора выдавали бурю эмоций, бушевавшую в его душе. Прошло несколько секунд, прежде чем лицо Линя приняло обычное холодное выражение. Щелкнув каблуками, майор низко от пояса поклонился и произнес:

— Добро пожаловать в Шишань, полковник Таро.

— Как трогательно, — промолвил мандарин. — Я и не думал, что в воинской дружбе может быть столько страсти и жара.

— Полковник Таро говорил, что они были очень близки, — улыбнулся Меннерс.

— Подозреваю, майор Линь предпочел бы поскорей забыть степень той близости, — пробормотал мандарин. Он внимательно посмотрел на англичанина, и в его голосе исчезли ироничные нотки. — Ma На Сы, мы с вами прекрасно знаем, что произошло, когда Линь был пленником этого человека, и как он своим бесчестьем купил собственную жизнь или же, по меньшей мере, освобождение от тяжелых работ. Я его ни в чем не виню. Наоборот, сейчас мне только на руку сведения о воинской науке, которые Линь почерпнул, пока был… другом Таро. Все это в прошлом. К тому же нам всем есть что скрывать. Не правда ли, Ma На Сы? Сейчас мы оказались в крайне занятном положении. Прошлое явилось к нашему отважному майору, словно призрак. Надеюсь, с вашей помощью переговоры принесут результат. Я очень на вас рассчитываю. Отношения между этими мужчинами… как бы сказать получше… могут сыграть немаловажную роль. Я затеял авантюру, Ma На Сы. На чашу весов брошены стыд и чувство долга, а майор Линь, как вы знаете, испытывает и то, и другое. Но все-таки перевес, пусть и небольшой, будет на стороне стыда. Если же речь идет о любви и ненависти, ненависть непременно, пусть и немного, перевесит — и тогда майор Линь заключит сделку, наиболее выгодную для меня. Однако с весами надо быть крайне осторожным, иначе они пойдут вразнос и сделка не состоится. Вы понимаете, о чем я? Ну, разумеется, понимаете. Именно поэтому я говорю с вами столь откровенно. Я не сообщил вам ничего нового из того, о чем вы еще сами не успели догадаться. Вы следите за весами, поэтому хочу вам напомнить, что если одна чаша сильно перевесит другую, все пойдет прахом.

— У нас есть поговорка, да-жэнь. «Англичанин — хозяин своего слова».

— Ваше слово ничего не стоит. Вы авантюрист. Друг мой, я верю лишь в ваш эгоизм. И голод.

— То же самое я мог бы сказать и о вас, да-жэнь.

— Отлично, Ma На Сы, значит, мы понимаем друг друга, — рассмеялся мандарин. — Поэтому вы мне так нравитесь. И все же дам вам еще один совет. Вы можете испытывать голод, но не жадничайте.

— О чем вы?

— О Фань Имэй, девушке из публичного дома. Она принадлежит майору Линю. Довольствуйтесь рыжей англичанкой, что вы увели у этого дурака. Можете развлекаться с другими потаскухами во «Дворце райских наслаждений». Оставьте Фань Имэй майору.

— Ясно, — протянул Меннерс. — Не стану спрашивать, откуда вам все известно. Не буду отрицать, Фань Имэй — хорошенькая и я… обратил на нее внимание. Вместе с тем я удивлен, что столь великий человек, как вы, да-жэнь, беспокоитесь о том, кто владеет шлюхой и что творится в сердце варвара.

— У вас нет сердца, Ma На Сы. Вы наглец и грубиян, однако я и вправду заинтересован судьбой девушки. Поэтому я оказываю ей покровительство. Ее отец некогда… Впрочем, неважно. Я не могу забрать ее из «Дворца», поэтому я подарил ее майору. Сейчас это единственный способ ее защитить. Она часть моего плана и в данный момент принадлежит Линю. Он испытывает к ней страсть. Сейчас для него настали нелегкие времена, и я не желаю, чтобы он расстраивался еще больше.

— А когда переговоры подойдут к концу и мы заключим сделку? Вас все еще будут занимать душевные переживания майора?

— Что за высокомерие, англичанин? Впрочем, я согласен. Поговорим после сделки. Будьте готовы к тому, что девушка станет вам в немалую цену. Может, я предложу вам обмен… Я подумаю. Мне уже пора откланиваться, так что из приличия надо обменяться парой пошлостей с вашим потешным коллегой-инженером и его полуиноземным переводчиком.

Доктор Аиртон, который, вернувшись в шатер, рассчитывал на продолжительную беседу с мандарином, был удивлен и слегка уязвлен, увидев, как тот сердечно беседует с Меннерсом. До чего быстро молодой человек, появившийся в Шишане относительно недавно, свел знакомство с важными людьми. Удивительно. Казалось, Меннерс поддерживает близкие отношения и с Линем, что, учитывая ненависть майора к иноземцам, было тем более поразительно. Доктор только что видел, как майора обнял изящный японец, прибывший на поезде. Что за лицо было у Линя! Почему японец так себя повел с майором? Хотя японцы вообще народ непостижимый. Зная характер Линя, доктор ожидал, что майор взорвется, однако прошло уже десять минут, скандала так и не произошло, а Линь с японцем дружески переговаривались в уголке. Здесь крылась какая-то загадка, но доктор был не склонен ломать над ней голову. Ему хотелось чашечки чаю.

— Доктор Аиртон? — услышал он голос, в котором чувствовался американский выговор. Это заговорил второй пассажир. Незнакомец был крепко сложен, хотя и в годах. На голове мужчины красовалась фетровая шляпа, а с плеч свисал дорожный плащ. — Позвольте представиться. Меня зовут Бартон Филдинг. Я член американского попечительского совета по делам христианских миссий. Прибыл из Тяньцзиня. Вы были крайне любезны, написав нам письмо.

— Конечно же, друг мой, конечно. Я писал вам о несчастных Милуордах. Честно говоря, я не рассчитывал на ответ. Думал, зря теряю время. Боялся, что мое письмо сочтут нахальством.

— Отнюдь, сэр. Совет отнесся к вашему посланию весьма серьезно. Мы крайне озабочены сложившимся положением и скорбим о трагической гибели сына Милуорда, которая, насколько я понял, и лишила его душевного равновесия.

— К тому моменту он его уже порядком утратил. Знаете, как бывает, пытаешься быть снисходительным…

— Спасибо, сэр, но вы и так все красочно описали в своем послании. Я останусь здесь на три дня до отбытия поезда и, надеюсь, за это время сумею достичь взаимопонимания с мистером Милуордом, избавив вас и всех остальных от дальнейшего беспокойства.

— Что мне остается сказать? Добро пожаловать в Шишань. Мне очень жаль, что ваше прибытие было омрачено столь ужасным происшествием.

— Сэр, времена сейчас непредсказуемые. Если не боксеры, так кто-нибудь еще. Не одно, так другое, — Филдинг заразительно рассмеялся. — Разве кто-то сказал, что работа миссионера будет легкой? Я прошел школу жизни, меня трепала судьба. Я смотрю на вещи просто. Меня ведет вперед разум и подгоняет бич Божьей воли. Мне этого вполне хватает, чтобы преодолеть преграды, возникающие на моем пути. Моя философия простая: будь прагматиком, верь в Бога, воспринимай жизнь и людей такими, какие они есть, и никогда и ни за что не волнуйся о том, что не в твоей власти.

Что-то в голосе Филдинга показалось доктору неуловимо знакомым. Слова Бартона, его плавный американский выговор неожиданно воскресили в памяти Аиртона журналы с приключенческими рассказами:

— Мистер Филдинг, позвольте спросить, где именно вы живете в Штатах?

— Я родом из городишка под названием Ларедо, сэр, что в графстве Уэбб, южный Техас. Совсем рядом с мексиканской границей, неподалеку от Рио-Гранде.

— Рио-Гранде? — просиял доктор. — Но это же земли ковбоев.

— Именно так, сэр. Отец был миссионером, проповедовал индейцам в Пуэбло, но bandito настигли его в каньоне и нашпиговали свинцом. Я тогда учился в колледже в Альбукерке. И вот когда я приехал на похороны и стоял у папиной могилы — кругом сушь, горы, кактусы дрожат в мареве, тишина, над головой — купол неба… Я понял: Господь… Он — повсюду. Наверное, именно тогда я решил стать миссионером, как папа, только я оказался куда как дальше от дома, чем когда-либо доводилось ему. И вот я здесь.

— Нелли, — обратился Аиртон к жене, которая тихо подошла и встала возле него. — Ты не поверишь! Этот джентльмен с Дикого Запада, живет рядом с Рио-Гранде! Сегодня он будет ночевать у нас!

— Мадам, уважаемый доктор несколько преувеличивает, — промолвил Филдинг. — Я собирался остановиться у Милуордов.

— Нет, сэр, — резко качнула головой Нелли. — Я не знаю, кто вы и с какой целью сюда приехали. Одно скажу вам наверняка: ни при каких обстоятельствах я не позволю вам ночевать у Милуордов. Во-первых, они вас не примут, а во-вторых, как только вы увидите их жилье, вам самому не захочется с ними остаться. К тому же, если вы и вправду с Дикого Запада, мой муж ни на секунду не оставит вас в покое и будет донимать вас расспросами. Бедняга, может, и производит впечатление взрослого уважаемого человека и почтенного служителя Церкви, но на самом деле он еще хуже моего маленького сынишки — все мечтает стать ковбоем и грабить поезда. Библиотека до потолка завалена комиксами и бульварными романами — дурной пример пастве и стыд и позор семье. Так что, сэр, сами видите, кем бы вы ни были, но вас послал сам Господь. Я надеюсь, что вы поможете моему мужу вернуться с небес на землю.

Филдинг расхохотался на весь шатер.

— В таком случае, мадам, у меня не остается выбора. Доктор, я и не думал, что проделал столь длинный путь ради того, чтобы спасти вашу душу. Я и не знал, что вы почитываете, однако теперь беседа с Милуордами мне кажется сущим пустяком по сравнению с перспективой вернуть в лоно церкви человека, уверовавшего в Буффало Билла. Мадам, меня зовут Бартон Филдинг. Не обещаю, что справлюсь с заданием, однако для меня большая честь принять ваше приглашение и воспользоваться вашим гостеприимством.

Мандарин резко встал со стула и, вяло помахав рукой герру Фишеру, направился к выходу. Цзинь-лао поспешно накинул на плечи меховой плащ и отвел в сторону полог, пропуская своего повелителя. За мандарином последовали и другие китайские чиновники. Возле платформы стоял паланкин, оцепленный солдатами майора Линя, однако толпа после всех событий уже рассеялась, а рабочие, что-то бормоча, разбрелись по своим жилищам. В грязи валялся мусор, паровоз и вагоны грустно стояли на рельсах. Сила и мощь оставили их. Казалось невероятным, что эта безжизненная груда металла способна вызвать первобытный, необъяснимый ужас. Мандарин забрался в паланкин, солдаты выстроились в ряд. Барабаны не били, трубы молчали. Процессия тихо тронулась с места и вскоре исчезла из виду.

Европейцы одевались.

— Потрясающая церемония, Фишер. Изумительное зрелище, — сказал на прощание Френк Дэламер. Рядом с ним стояли Элен с Томом.

— Вы и вправду так думаете? — горячо спросил инженер.

— Конечно, — ответил Дэламер. — Вы натворили историю. Как, собственно, и предупреждали.

— Простите, Цзинь-лао, сегодня вам не удастся воспользоваться услугами иноземного мальчика. Он занят. С клиентом, который платит за удовольствие.

Матушка Лю с удовольствием отметила недовольство, промелькнувшее на изборожденном морщинами лице старика. Для того чтобы разглядеть это недовольство, ей пришлось приложить все свое внимание, однако, когда казначей поставил на столик чашку чаю, его черты приняли обычное непроницаемое выражение.

— Он мне и так уже начал надоедать, — беззаботно произнес он. — Скулит и ноет.

— Все потому, что он несчастен, — сказала Матушка Лю. — Эта тварь наконец поняла, что Жэнь Жэнь его больше не любит.

Они оба рассмеялись.

— Удивляюсь, что до него дошло так поздно, — сказал Цзинь-лао. — И все же я надеялся, что он испытывает ко мне теплые чувства. Я всегда был к нему добр и очень огорчился, когда…

— Он попытался перерезать себе вены, и его пришлось на неделю привязать к кровати животом вниз. Я не заметила, что вы были особо расстроены. Как раз наоборот, вы стали захаживать куда как чаще. Я и не ожидала от вас такой прыти. Вы были совсем как игривый козлик.

— Я мучился, — улыбнулся казначей. — Бедный милый мальчик. Подушка мокрая от слез. Мне было его так жаль!

— И от жалости в вас просыпалось желание.

— Что за острый у вас язык! Дьяволица!

Матушка Лю самодовольно улыбнулась и подлила чая.

— Ну и кто же сейчас с мальчиком? Или же это секрет? Должно быть, какой-нибудь богач, иначе вы бы не стали рисковать. Надеюсь, осторожность вашего клиента не уступает величине его кошеля. Не слишком ли опасно дозволять посторонним услаждать себя нашей диковинкой? Надеюсь, вы помните, каких трудов нам стоило замести все следы и заставить людей поверить, что мальчик погиб.

— Какие же у меня от вас могут быть секреты, Цзинь-лао? Вы знаете, как я вам с мандарином обязана. Вы столь добры, что напоминаете мне об этом каждый месяц. Сколько вы у меня сегодня взяли? Триста лян?

— Значительно меньше, чем я обычно требую, — пробормотал Цзинь-лао.

— Но, согласитесь, я и делаю значительно больше. Все началось с того, что мне пришлось бесплатно предоставить майору Линю исключительное право на лучшую девочку. Потом мне пришлось открыть двери дома для варвара Ma На Сы. Вы говорите, он важен для мандарина. Пусть пощиплет цыпочек. Ладно, он чаровник, девочкам он тоже нравится и, кстати, в отличие от некоторых, щедро платит, но многим клиентам не нравится, что к нам захаживает варвар, который получает все самое лучшее. В былые времена, когда сюда заходил этот мерзкий Дэ Фалан, все было ничего — от него можно было отделаться, подсунув ему такую шлюху, как, скажем, Шэнь Пин, да сгинет она в аду. Но Ma На Сы не обманешь, он знает в женщинах толк. Моему сыну это не нравится. Он несчастен. А после того ужасного случая на железной дороге, что приключился неделю назад, немногие, очень немногие в городе хотят видеть варваров в своих домах. Вы разве не слышали? Они колдуны, желающие империи гибели. По крайней мере так мне рассказывал Жэнь Жэнь.

— Тяжело вам приходится.

— А теперь еще Ma На Сы водит в мой дом иноземную потаскуху. Свил здесь себе любовное гнездышко. И ведь за постой он не платит!

— Какую еще иноземную потаскуху?

— Сами знаете. Рыжую. Похожую на лисицу-оборотня.

— Дочь Дэ Фалана? Ну и ну.

— Я-то думала, вы знаете. Ma На Сы сказал, что мандарин ему разрешил. Они занимают днем один из павильонов, резвятся в свое удовольствие и курят опиум. Все в тайне. Она приезжает сюда в закрытом паланкине, а лицо скрывает под капюшоном. Обо всем этом известно только мне. Да поможет мне Небо, если о них прознает Жэнь Жэнь. Во что превратилось мое заведение? В публичный дом для варваров?

— В последнее время их стало действительно много, — сочувственно произнес Цзинь-лао. — А как Дэ Фалан? Он так здесь больше и не появлялся? Представляю, что произойдет, если он столкнется здесь с собственной дочерью. Комическая сцена из оперы.

— Да убережет меня от этого Небо. Вообще-то он заходил сюда пару раз со своими друзьями-купцами, но это происходило вечером. Я предложила ему Чэнь Мэйну, но он не проявил к ней интереса.

— Дело ясное — никак не может забыть Шэнь Пин. Он уже получил трагические вести о ее кончине?

— Конечно же, нет. Он думает, что она вернулась к себе в деревню.

— Он всегда отличался доверчивостью. Животное.

— Цзинь-лао, вы притворяетесь или же вправду не знали о том, что иноземцы свили у меня любовное гнездышко?

— Я и впрямь об этом ничего не знал. Ma На Сы наглец, если осмелился сослаться на мандарина, чтобы убедить вас предоставить им с рыжеволосой укрытие. Впрочем, вы поступили правильно, пойдя у него на поводу. Этот человек нам очень важен. Как интересно. Так, значит, заносчивая дочь Дэ Фалана — потаскуха. А еще курит опиум? Какие чудесные возможности открываются мне.

— И мне, Цзинь-лао, — они обменялись понимающими улыбками.

— Скажите, — произнес Цзинь-лао с таким видом, будто вопрос только что пришел ему в голову. — А как развиваются отношения между Ma На Сы и майором Линем? Их странной дружбе еще не положен конец?

— Даже не знаю. Они вместе ужинают. Беседуют до поздней ночи. Иногда они разглядывают карты и перебирают какие-то документы. Они пускают к себе только Фань Имэй, но она никогда мне ничего не рассказывает. Ума не приложу, почему майор Линь подпускает ее так близко к Ma На Сы. Все знают, что варвар положил на нее глаз. Вообще-то я уже начинаю подумывать: может, и вправду отдать ему эту сучку. Вы ведь не станете меня останавливать, дорогой казначей? Я знаю, что вы не питаете к майору теплых чувств. Может, вам понравится, если ему наставят рога? Одна беда, когда правда выйдет наружу, он может в гневе прикончить Ma На Сы, а потом Фань Имэй, конечно же, придется примерно наказать. Ей уже давно пора побывать в хижине Жэнь Жэня. Я бы своими руками содрала с нее кожу.

— Вы сегодня не в духе. Может, за обедом съели что-нибудь несвежее? Ваше предложение заманчиво, но что за выгоду оно нам сулит? Думаю, вы кое о чем забыли. Мандарин желает, чтобы майор Линь и Ma На Сы оставались в добром здравии и ладили друг с другом.

— Что происходит, Цзинь-лао? К чему все эти встречи? Что они замышляют? Я устала ломать голову.

— Дела государственной важности, — со знающим видом улыбнулся казначей. — Не думаю, что вам следует о них знать.

— Конечно, конечно. Делами государственной важности пусть занимаются мудрецы в ямэне. Скажите, а японец тут при чем?

Она поняла, что вопрос оказался для Цзинь-лао полнейшей неожиданностью. Глаза казначея забегали. Он раскрыл и тут же закрыл рот, несколько дернул подбородком.

— Японец? Какой японец? Тот, что приехал на поезде? — спросил Цзинь-лао, быстро оправляясь от растерянности. — Англичанин взял его с собой во «Дворец райских наслаждений». И что с того? Не вижу здесь никакой загадки. Почему он не мог привести поразвлечься друга, приехавшего поохотиться в окрестностях нашего города?

— Будь все так, как вы говорите, я бы не удивлялась, но дело в том, что он привел его повидаться с майором Линем. А теперь японец ходит к Линю сам, и в этих случаях они не пускают к себе даже Фань Имэй. Майор и японец встречаются с глазу на глаз.

Увидев озадаченный взгляд казначея, Матушка Лю весело рассмеялась:

— Признайте, Цзинь-лао, — ликующе произнесла она, — вы и сами не знаете, что происходит. Мандарин что-то от вас скрывает. Причем, полагаю, уже давно. Неужели теперь он доверяет майору Линю больше, чем вам?

— Мы оба находимся на службе в ямэне, — нахмурив брови, тихим голосом ответил казначей. — Мандарин сообщает лишь то, что мне следует знать, не более. Я всегда служил ему верой и правдой.

— Вы сама скромность, — кивнула Матушка Лю.

Цзинь-лао насупился еще больше, но решил не обращать внимания на саркастический тон собеседницы. Он медленно отхлебнул из чашечки чаю и произнес:

— Да, там, на станции, мне почудилось, что майор узнал японца. Тогда мне это показалось странным. Что их может связывать? Мы знаем, что Линь во время войны попал в плен. Кое-что я не понимаю, — признал он. — Происходит нечто, о чем я не знаю.

— Дела государственной важности, — широко улыбнулась Матушка Лю. — Я же сказала, что у иноземного мальчика сейчас клиент. Как вы думаете, кто он?

— Ну конечно же, — протянул Цзинь-лао, сверкнув глазами. Его лицо озарила легкая улыбка. Сейчас как никогда он был похож на древнего ученого-книжника. — Конечно. И кто обо всем договорился? Неужели майор Линь?

— Точно. И он же заплатил. Я впервые получила от него деньги.

— Неужели? Ну и ну. Китайский офицер выступает в роли сводника для полковника японской императорской армии. Это заставляет задуматься о том, какие же у них в прошлом были отношения. Любезная Матушка Лю, как же я рад нашей дружбе. Вы еще ни разу меня не разочаровывали.

— Конечно, ведь каждый раз вы забираете с собой триста лян, — рассмеялась она.

— Ну-ну-ну… Что значит такая мелочь, когда речь идет о дружбе. Забудьте о деньгах. Сейчас все мои думы об удовольствии:

Как же вы собираетесь меня сегодня развлекать, коль скоро разлучили с иноземным мальчиком?

— Хотите посмотреть, как японец играет в тигров с юношей-варваром? — спросила Матушка Лю. — Впрочем, в вас может проснуться ревность. Не желаете что-нибудь необычное? Хотите поглядеть, как иноземный дьявол предается любовным утехам с лисицей-оборотнем?

— Они разве сегодня здесь?

— Именно. А когда вы вдоволь насмеетесь над их неуклюжестью, я вас отведу в горячую ванну. Там вас ждет красивый юный флейтист из Янчжоу, готовый удовлетворить все ваши желания.

— Так, значит, веселье кончилось?

Они только что закончили заниматься любовью и теперь лежали обнявшись на красных простынях под яркими драпировками, украшенными вышивками с изображениями зверей и сказочных существ. Генри медленно убрал руку с грудей Элен и, опершись на локоть, молча поглядел на девушку:

— Почему? — спросил он после долгого молчания, которое нарушало лишь тиканье старинных часов, стоявших в углу комнаты.

Она не ответила. Слезинка скатилась по щеке и упала на парчовую подушку. Генри осторожно отвел локон волос с ее влажного от пота лба.

— Обними меня, — тихо прошептала она, прижавшись головой к его груди. — Я знаю, ты меня не любишь, — произнесла Элен после длинной паузы. — Милый, прошу, не говори ничего. С самого начала я знала, что для тебя это была просто… игра. Тебя любило столько прекрасных женщин. А я… я была…

— Не надо.

— Вначале я тебя тоже не любила. Мне льстило твое внимание, мне было интересно… И все было прекрасно… Там, в пещере, и потом… В тот вечер, когда ты залез ко мне в окно, а доктор…

— Бродил по саду, курил трубку и любовался луной.

— Ага. Он так и не заметил твою лошадь, хотя ты ее привязал прямо у него под носом. Это было так смешно.

Однако никто из них так и не рассмеялся.

Она прижалась к нему крепче.

— Рождество обернулось таким кошмаром, — ее голос сорвался.

— Я знаю, — он поцеловал ее в лоб. — Я тебе очень сочувствовал.

— Том меня так любит.

— Но ты его — нет, — сказал он.

— Нет, но он мне очень нравится. А отец относится к нему как к сыну, которого у него никогда не было. Они были счастливы. Надели эти дурацкие шляпы, чтобы скрасить рождественский пудинг.

Он погладил ее волосы.

— Боюсь, я больше не смогу притворяться.

— Что изменилось?

— Думаю, Том. Он стал серьезней. Наверное, дело в работе. А может, все из-за этих разговоров про боксеров. Иногда мне начинает казаться, что он что-то подозревает. Стал таким важным. А когда-то был шумным и веселым. Теперь он суровый. Нет, вернее, не так. Он стал более рассудительным и… вдумчивым, — она горько рассмеялась. — Он даже стал покуривать трубку. Он просто взбесился, когда ты так поговорил с герром Фишером во время той церемонии на железной дороге.

— Том — англичанин. Ему нравится игра в открытую.

— Но он уже не тот добродушный глупый здоровяк, которым когда-то был. Вначале, когда он вернулся из Цицихаэра, все было просто и легко. Он меня обнял, закружил по двору, прыгал от радости, что наконец увидел меня, совал мне дурацкие гостинцы, называл «солнышком», «ЭФ», «подружкой». А я его презирала. Он целовал меня, а я чувствовала запах твоего пота, что остался на мне с нашей встречи. Он обнимал меня, а я думала о тебе. Я думала, что таким доверчивым быть нельзя, что он заслуживает быть обманутым. Поэтому мне было все равно. Вернее, мне даже нравилось изменять ему.

— А теперь в тебе вдруг заговорила совесть? — он поцеловал ее в щеку.

Она смежила веки, и когда наконец открыла глаза, в них стояли слезы.

— У меня нет ни стыда ни совести. Я живу, только когда ты рядом. Я могу быть сама собой, только когда мы вместе, я пошла бы на любую ложь, обманула бы кого угодно, если б ты только любил меня… но ты меня не любишь.

Она резко повернулась и свесила ноги с кровати.

— Где трубка? — прошептала она. — Курить хочу. Она отдернула легкую занавеску и нагая ступила на ковер, залитый бледным солнечным светом. — Где она? — закричала Элен в нетерпении, резко рванула на себя ящик стола, отбросила в сторону стул и без сил опустилась на колени. — Курить хочу, — простонала она.

Из-за двери донеслись скребущие звуки и шепот. Элен швырнула на звук подушку, после чего в коридоре зазвучали быстро удаляющиеся шаги.

— Ужасная, мерзкая женщина, — завопила Элен, — все тебе знать хочется! Ненавижу.

Плечи девушки поникли, голова понурилась, и она беззвучно заплакала.

Генри встал подле нее на колени, обнял ее, прижался щекой к ее щеке. Так они и стояли, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Наконец он поднялся, подошел к шкафу и достал оттуда длинную, тонкую, похожую на флейту трубку с металлической луковицей на конце. Набрав черного вещества из крошечной лакированной коробочки, он скатал его пальцами в шарик и опустил в маленькую чашечку, вделанную в трубку с обратной стороны металлической луковицы. Взяв со стола горящую свечу, он подошел к Элен и склонился возле нее.

Элен лежала, свернувшись клубочком на подушках, положив голову на деревянную подпорку. Она потянулась к трубке, обхватив кончик губами. Ее глаза встретились с глазами Генри.

— Куришь в последний раз, — предупредил он. — Если привыкнешь — никогда себе не прощу.

— Разве я и так уже мало переняла у тебя дурных привычек? — грустно рассмеялась она.

Генри медленно водил пламенем свечи по луковице. Металл постепенно нагревался, опиум в чашечке начал таять, испуская сладковатый синий дымок.

— Выдохни, — сказал Генри. — Вот так. А теперь затягивайся. Ну же.

Дым наполнил легкие, и девушка закашлялась, откинулась и закрыла глаза. Генри тоже затянулся, задержал дыхание, выдохнул, после чего убрал опиум и трубку обратно в шкаф. Потом он поднял Элен на руки и отнес обратно в постель. Они лежали, наслаждаясь наступившей истомой. Девушка положила голову на руку Генри. Он медленно гладил ее по волосам, потом сместился ниже, коснулся груди. Пальцы Элен скользили по телу Генри. Она прижалась к нему, чувствуя тепло, переполнявшее все ее тело.

— Генри, — тихо произнесла она.

— Да?

— Когда ты здесь один… когда меня нет рядом, а кругом столько красивых девушек… ты когда-нибудь?..

Он поцеловал ее в губы.

— Т-с-с-с, — прошептал он. — Не надо.

— Я бы не стала возражать. Будь я мужчиной, я бы обязательно так и сделала. Когда я сегодня сюда приехала, то заметила одну девушку… Она была прекрасна… стояла в дверях павильона напротив. Очень бледная, глаза красивые… темные сверкающие глаза… Стройная, изящная, с длинными волосами, но она была печальной-печальной. Всем своим видом она излучала грусть. Кто это был?

— Наверное, Фань Имэй, — отозвался Генри.

— Мне она понравилась, — промолвила Элен. — Знаешь, наши глаза на какую-то долю секунды встретились. Она выглядела очень… понимающе. Забавно. Я впервые увидела китаянку, с которой, как мне кажется, я могла бы подружиться. Разве это не странно? Мы ведь ни словом не перемолвились. Ты когда-нибудь… с ней…

— Нет.

— Может, и зря, — она прижалась губами к его плечу, поцеловала в ухо, шею, подбородок, скользнула рукой вниз. Генри начал отвечать на ее ласки. Элен прижалась к его груди и печально поглядела на него. — Я больше не приду, Генри.

— Почему? — вздохнул он, чувствуя, как двигаются ее пальцы. — Я думал, тебе здесь нравится.

— Я живу этим.

— Тогда почему?

— Потому что ты никогда не будешь моим, а вести двойную жизнь я больше не могу.

— Солнышко, я этого не хочу… Я ведь вправду… вправду…

— Любишь меня? — прошептала Элен, усаживаясь ему на живот. — Можешь ничего не говорить, милый, я все понимаю, — она положила его руки себе на груди и прерывисто вздохнула, когда пальцы Генри коснулись сосков.

— У меня здесь работа, — забормотал он. — Роль, которую мне надо отыграть. Я не тот человек, за которого… Боже, если б я только мог… — слова сменились глухим стоном, когда девушка опустилась на него и принялась покачивать бедрами.

— Неважно. Я все понимаю, — тяжело дыша, заговорила она. — Неважно. Ничего со мной не случится. Ничего не случится. Обещаю. Я все понимаю…

— Ничего ты не понимаешь, — он выгнулся и сжал ее в объятиях, стараясь войти поглубже. Любовники сплелись в жадном поцелуе. — Не выходи… Не выходи за этого олуха, — жарко зашептал он, но ответом ему был лишь стон страсти. Их тела заливал пот, они двигались в едином ритме, с каждым толчком, с каждым вскриком и вздохом приближая момент наивысшего наслаждения.

Цзинь-лао захлопнул смотровое отверстие.

— Вы были правы, Матушка Лю, зрелище и впрямь необычное. Весьма любопытно, хотя оба мало что умеют. А женщина на удивление безобразна.

— Для вас, Цзинь-лао, все женщины безобразны. Но покажется ли она безобразной другим? Вот вопрос.

— Тому, кто пресытился наслаждениями, возможность заполучить в постель лисицу-оборотня может показаться заманчивой.

— Покажется ли она заманчивой мандарину?

— Возможно, — склонил голову казначей. — Но только как вы собираетесь воплотить свои планы в жизнь? Вы грезите.

— Вы видели, она курила опиум. Вот вам и крючок, на который я ее поймаю.

— Возможно, однако она находится под защитой отца, любовника и болвана-жениха, который, словно крестьянин, что рад заполучить в городе дешевую шлюху, будет достаточно глуп, чтобы желать рыжую потаскуху даже после того, как Ma На Сы ее бросит. Как вы предложите с ними поступить?

— Быть может, они мне не доставят хлопот. Вы были на станции во время прибытия огненной колесницы и видели своими глазами, как боксерский священник чудесным образом исчез. Мой сын говорит, что скоро отряды «Кулаков мира и справедливости» придут в Шишань. Много ли тогда будет стоить власть иноземцев или даже самого мандарина?

Цзинь-лао вперил в Матушку Лю долгий суровый взгляд и наконец произнес:

— Кто знает, что нам уготовано в будущем. Лучше об этом молчать. Единственно могу вам сказать, что если все произойдет, как вы описываете, вопрос о том, как заполучить заморскую девку, нас будет беспокоить меньше всего. Я предпочитаю не заглядывать в столь далекое будущее, ограничиваясь тем, что могу с уверенностью предсказать. Вы, кажется, говорили о горячей ванне?

Рука об руку они пошли по тропинке через сад. Матушка Лю поплотнее закуталась в шаль. Стояла холодная погода, предвещавшая скорый снегопад.

Дети явно что-то замышляли.

Теперь Дженни и Джордж по первому требованию отправлялись вечером спать. Особенно послушными они были, когда к Аиртонам приходили гости, да и в обычные дни сразу же после ужина они без всяких возражений отправлялись к себе в комнату.

Когда в комнату заходила Нелли и говорила, что пора гасить свет, дети не хныкали и не ныли: «Ну еще пару минуточек!», «Ну можно, я хотя бы главу дочитаю!». Они немедленно захлопывали книжки и откладывали их в сторону. Дженни и Джордж споро выскальзывали из-под одеял, встав на колени, молились и тут же прыгали назад в кровати, натягивали одеяла до носу и огромными глазами невинно взирали на мать, ожидая, когда она подойдет и поцелует их перед сном. После того как гасла свеча, из детской больше не доносилось ни звука. Все это казалось очень загадочным.

Нелли не составило бы труда разгадать тайну. Для этого ей было достаточно догадаться поднять длинные края скатерти, свисавшие с обеденного стола, за которым собирались взрослые на ужин. Тогда она бы обнаружила мерцающие в полумраке глаза детей, которые сидели под столом, обхватив руками колени, и внимательно следили за лесом ног взрослых. Стоило бы кому-нибудь потянуться или же неосторожно дернуть ногой — детей тотчас бы обнаружили. Вот уже несколько недель Дженни и Джордж слушали разговоры взрослых — настоящую сказку на ночь, куда как более захватывающую, чем самые интересные книжки.

Именно за ужином родители говорили о боксерах.

Дети давно уже махнули рукой и больше не пытались пересказывать родителям страшные истории, услышанные на кухне от A-ли и А-сунь. Слуги шепотом толковали о растущей непобедимой армии волшебников, набиравшей силу в деревнях. Дети своими глазами видели, как поезд сбил боксерского священника, который чудесным образом исчез, не получив и царапины. Бледное лицо и слепые глаза священника являлись детям в кошмарных снах. А теперь, когда к ним приехал здоровяк-американец мистер Филдинг, Дженни и Джордж были уверены, что смогут получить ясные ответы на некоторые вопросы. Мистер Филдинг даже на взрослых производил глубокое впечатление — ведь он был ковбоем с Дикого Запада! Кроме того, будучи попечителем по делам христианских миссий, он объехал весь Китай, а вдобавок ко всему в первый же вечер сказал отцу, что сталкивался с боксерами лицом к лицу.

А теперь он как раз о них и рассказывал.

— Дальше к югу боксеры уже стали неотъемлемой частью пейзажа, — говорил Филдинг, прикуривая вторую сигару, — они толкутся у обочины чуть ли не в каждой деревне Шаньдуна или Чжили. Обычно кто-то из них показывает приемы боевых искусств: стоит какой-нибудь голый по пояс хвастун и машет над головой огромным мечом или же разбивает голыми руками кирпичи, а кругом — толпа зевак. Они умеют делать удивительные вещи. Обычно они не обращают на тебя внимания, разве что засвистят или же скажут какую-нибудь гадость, но если ответишь тем же — засмеются. Несмотря на пышные наряды — они простые крестьяне.

— Пышные наряды? — недоуменно спросил отец. — Вы имеете в виду их форму?

— Их одежду даже формой не назовешь. Это скорее маскарадные костюмы, которые есть в гардеробе любой труппы бродячих артистов — желтые туники, красные платки, синие пояса и кроваво-красные иероглифы, написанные на груди. Некоторые забрались в деревенские оружейни и теперь ходят — гремят старинными доспехами и размахивают мечами.

— Вас послушать, так они вызывают смех.

— Они не вызывают смеха. С тем же успехом можно хохотать над Кочайзом[26], который носит набедренную повязку из оленьей шкуры и цилиндр с воткнутыми в него перьями. В молодости, когда я только стал проповедником, я жил среди индейцев-апачей в резервации, одной из тех грязных дыр, куда мы загнали гордый жестокий народ, пытаясь сломить его дух, стараясь приобщить к цивилизации. Каким образом? Спаивая и посадив на голодный паек. Я преподавал им Писание, и, Боже правый, я помню, с какой необоримой ненавистью они смотрели на меня… а по их лицам ползали мухи. Несчастный сломленный народ — мне до сих пор больно об этом вспоминать. Однако, доложу я вам, доктор, если бы вы увидели индейца-апачи на лошади с ружьем в руках, как некогда довелось мне, когда Джеронимо[27] пошел на прорыв из Сан-Карлоса в семидесятых, вы бы поняли, что такое настоящий мужчина. Гордый как орел, свободный как ветер, несмотря на то, что одет он был в то, что мы с вами назвали бы рубищем, а за душой — только оружие да бусы. Страшный, как горный лев, самый жестокий и беспощадный убийца, которого когда-либо носила земля, — все против него, но с ним были его честь и гордость. Мне не хотелось говорить, доктор, но боксеры, которых я видел в Китае, чем-то напомнили мне того индейца.

— Хотите сказать, что они кровожадные опасные дикари?

— Если вы рассердите их, они могут быть опасны, впрочем, я имел в виду совсем другое. Я увидел в их глазах гордость, доктор. Гордость, понимаете? Вы прожили в Китае очень долго, дольше, чем я. Мы привыкли к забитости и покорности китайских крестьян. Попробуйте это отрицать. Что, когда вы делаете операцию крестьянину, он смотрит вам в глаза? Что делает погонщик, если видит, что вы едете на лошади ему навстречу? Крестьянин отводит взгляд, а погонщик спешит уступить вам дорогу. Каждому китайцу от рождения присуще низкопоклонство. Перед нами общество вышестоящих и нижестоящих, где ты либо повелеваешь, либо пресмыкаешься. Крестьянин находится в самом низу социальной лестницы, но когда я сталкиваюсь на дорогах с боксером — я понимаю, что передо мной настоящий мужчина. Он не дикарь, как индеец-апачи, но в его глазах, как и в глазах того индейца, читается угроза, что заставляет меня относиться к нему с осторожностью и уважением и побыстрее ехать дальше своей дорогой.

— Как вы думаете, Филдинг, боксеры представляют для миссионеров опасность?

— Опасность? Физической расправы? Нет, я так не думаю. Пока еще нет. Однако новообращенным угрожают. Прежде чем обрушить гнев на нас, боксеры сперва решили заняться своими. Подтверждаются слухи об убийстве христиан в деревнях Шаньдуна и Чжили. В дальних округах случаются поджоги. Боксеры жгут церкви и дома христиан. Настают ужасные времена, а деревенская молодежь, вступившая в отряды, в безумии своем способна на дикие жестокости. Осмелюсь заметить, среди боксеров немало бандитов и разбойников, которые тоже подливают масла в огонь. Христианские общины во всем Северном Китае очень напуганы… Больше всего меня беспокоит мысль, что правительство и высшее чиновничество ради достижения собственных целей могут попытаться сыграть на волнениях. Пока в основном мандарины на местах выступают на стороне закона и все еще наказывают за преступления, совершаемые против христиан. Однако есть и обратная сторона медали. Я слышал, что националистическая группировка при дворе — князь Дуань и ему подобные — втайне оказывают боксерам поддержку. Более того, число восставших растет. Мне кажется, официальные власти завуалированно поощряют мятежников, усматривая в них средство выдавить из нас пару концессий, напугать нас, отомстить за унизительные уступки, на которые им пришлось пойти за последние несколько лет.

— Правительство никогда не нарушит договоры, — уверенно произнес Аиртон. — Оно великолепно понимает, какую страшную кару способны обрушить великие державы на Китай. Однако меня взволновали ваши слова о новообращенных. Даже в лучшие времена между местными и новообращенными существовало напряжение. Обычные споры о земле перерастали в ссоры на религиозной почве. Были и другие причины раздоров.

— Боюсь, что своим трудом мы, сами того не желая, растревожили улей. Скажите, доктор, велика ли христианская община Шишаня?

— Не особенно. Поблизости имеются три-четыре христианские деревни. Увы, не могу похвастать тем, что именно мне удалось обратить их жителей к Богу. Боюсь, они верны Римской церкви, а не реформистам. Пастырскую деятельность ведут две итальянские монахини, что живут в госпитале, но без священника им приходится трудно. Они бывают в деревнях наездами.

— Смею заметить, Аиртон, ваша деятельность заслуживает наивысшей похвалы.

— Все дело в сложившихся обстоятельствах. Когда-нибудь сюда на место покойного отца Адольфуса приедет новый посланник Рима, и мне придется распрощаться с двумя великолепными медсестрами. Однако если все, что вы говорите, правда, представители всех миссий должны объединиться и вместе выступить на борьбу с предрассудками, на которые опираются боксеры. Но скажите мне, пожалуйста, боксеров и вправду следует воспринимать всерьез?

— Я советую отнестись к ним как можно более серьезно. Поймите меня правильно, меня не напугают ни боксеры, ни кто-либо еще. Пока я еще ни разу не отдал приказа об эвакуации хотя бы одной американский миссии и не отдам его, потому что в эвакуации нет необходимости. Времена нелегкие, нас ждут испытания, и именно поэтому мы должны остаться. Это наш долг. Мы должны сохранять спокойствие. Если нас не оставит хладнокровие и вера в Бога, нам нечего опасаться.

Он замолчал. Дети услышали, как Филдинг взял сигару из пепельницы и стряхнул пепел.

— Вместе с тем в столь тяжелое время нам не нужны такие безумцы, как Септимус Милуорд. Он порочит наше доброе имя и подтверждает своим поведением, что предубеждения, которые испытывают китайцы к миссионерам, действительно имеют под собой основания.

— Вот как, — протянул Аиртон. — Значит, вы уже успели с ним повидаться?

— Да, днем я посетил его жилище, если так вообще можно назвать место, в котором он обитает. Дикая нищета. В резервации индейцев-арапахо и то живут лучше. Доктор, я пришел в отчаяние, когда увидел, в сколь скорбном состоянии находится его семья. Кожа да кости. Я спросил его, почему никто из них не ест, и знаете, что он мне ответил? Господь повелел им всем поститься, пока не вернется блудный сын.

— Да, он и вправду верит, что его погибший сын на самом деле жив.

— Мистер Милуорд просто цветет. Сами знаете, его постоянно посещают видения. Так он узнал, что его сын с наслаждением предается греху и пороку среди вавилонских блудниц, которые обитают в доме напротив храма Ваала.

— Он безумен.

— Я это и так понял. Мне это стало окончательно ясно, когда он сказал, что вертеп с вавилонскими блудницами расположен над закусочной на рыночной площади. В одном из окон он увидел лицо сына, покрытое румянами. По его словам, сына бичевали прислужники Сатаны.

— Вы знаете, его однажды избили на рыночной площади. Он пытался остановить казнь. Убийцам его сына собирались отрубить головы, но он считал, что приговоренные оговорили себя. Кстати, над закусочной действительно есть публичный дом, как раз напротив конфуцианского храма.

— Что ж, в его безумии присутствует определенная логика, но, доктор, поймите меня, он не в себе. Больше всего меня беспокоит тот факт, что случившаяся трагедия лишь усилила рвение, с которым он желает нести слово Божье. Развалюха, в которой он живет, битком набита сиротами, возящимися в грязи среди собак и кур. Этих детей, должно быть, целая сотня. Когда я был у него, как раз пришла жена, а в руках у нее — пара младенцев. Видимо, нашла их у стен буддийского монастыря, когда ходила за подаянием. Как им всем удается выжить — для меня загадка. Бог знает, как у них получается сводить концы с концами. У них живут и взрослые. Калеки, бездомные — Милуорд сказал, что обратил их в христианство. Заявил, что учит их говорить. Да, говорить! А еще он намечает крестовый поход — собирается нести слово Божье в храм Вавилонский. Боюсь, он имеет в виду ямэн. В этот поход он собирается взять всю эту пеструю компанию, а когда грешники будут наказаны, Господь вернет ему сына. Только не смейтесь, но все это ему повелел сам Иисус, явившийся к нему в видении.

— Насколько я вижу, Милуорд был с вами откровенен.

— Он был сама любезность. Он решил, что я командор его ордена и он должен мне обо всем рассказать. Полагаю, в этом есть зерно здравого смысла. Теоретически он подотчетен американскому попечительскому совету по делам христианских миссий, что до некоторой степени развязывает мне руки. Я не могу ругать его за то, что он обращает нищих в христианство и дает приют сиротам, но его поведение опасно. Он живет в антисанитарных условиях. Если хотя бы один ребенок заболеет и умрет…

— Все поверят в старые сказки о том, что христиане берут к себе сирот, чтобы приносить их в жертву.

— Именно. А как вам крестовый поход, в который он хочет отправиться? Учитывая нынешнее положение в стране, сложно выдумать что-нибудь более вызывающее и оскорбительное.

— Вы можете приказать ему вернуться в Америку?

— Вряд ли. Я приехал, чтобы ознакомиться со сложившимся положением. Решение о его отзыве должен принимать весь совет, быть может, при участии самого епископа. Что же касается применения силы… Тут могут возникнуть сложности. Господи, возможно, придется обратиться за помощью к местным властям. Однако я должен что-нибудь предпринять. Ради блага самого же Милуорда.

— И его детей, — тихо добавил доктор.

— Что ж, будем молиться, чтобы в ближайшие несколько месяцев ничего из рук вон выходящего не случилось. Попечительский совет раскачивается долго. Хорошо, что теперь хотя бы есть железная дорога — нам будет легче друг с другом поддерживать связь. Мне очень не хочется утруждать вас, взваливая на плечи такую ношу, и все же я буду крайне признателен, если вы согласитесь держать меня в курсе всех событий. А я обещаю, что как можно быстрее вернусь, чтобы помочь этому бедолаге.

— Мой добрый друг, — воскликнул доктор. — Я желаю помочь этому несчастному семейству ничуть не меньше вашего!

— Трагедия в том, что некогда Септимус Милуорд подавал большие надежды. Я читал отчеты из Оберлина. Знаете, с каким вдохновением он вел уроки? Он великолепно знал Писание, был набожен, вызывал всеобщее уважение. Все, кто знали его, не чаяли в нем души. А как им гордились, когда он решил отправиться в Китай! Давид, отправляющийся на бой с язычниками. Он не отказывался от самых сложных заданий, был готов трудиться в тяжелейших условиях, а его письма домой всегда были веселыми — он радовался своей работе… Но после того как он перебрался в Шишань… Он будто стал одержим. Демонами. Видениями.

— Перестаньте, Филдинг, мне казалось, мы уже говорили об одержимости демонами, когда речь шла о боксерах. Может, вы еще скажете, что несчастный Милуорд стал изучать боевые искусства?

— Я бы не удивился, — американец рассмеялся и стукнул кулаком по столу с такой силой, что звякнула посуда. — Я бы не удивился.

Когда дети прокрались обратно в комнату, Джордж прошептал Дженни:

— Ты слышала? Мистер Филдинг думает, что мистер Милуорд одержим! Как боксеры!

— Не может быть! Он же христианин.

— Ну и что? Он, может, одержим христианскими духами. Например, ангелами, как… как… святой Михаил. А еще A-ли сказал, что, если мы будем сражаться с боксерами, нам придется применить свое волшебство против их колдовства. Может быть, мистер Милуорд наше секретное оружие. Просто никто этого не понимает.

Вскоре после отъезда мистера Филдинга к Аиртонам вернулась Элен. Всех удивило ее решение воспользоваться давнишним предложением и поработать в госпитале. Сначала дети очень обрадовались, но вскоре заметили, что Элен странным образом изменилась.

Она была по-прежнему добра к Джорджу и Дженни и при виде их мечтательно улыбалась, но больше не резвилась и не играла с ними. Она вела себя как-то отстраненно. По вечерам, после работы, она часами сидела с раскрытым журналом, устремив взгляд в пустоту. На прогулки она тоже больше не ездила. Время от времени отец с Томом заезжали ее проведать, но девушка при этом не высказывала никакой радости, а ее улыбки казались вымученными. Мистер Меннерс никогда к ней не приезжал, и это печалило детей больше всего.

Странно, но Элен изменилась и внешне. Джордж и Дженни запомнили ее румяной, пышущей здоровьем девушкой, которая вся бурлила от переполнявшей ее энергии. Теперь она ходила бледной, а под глазами залегли тени. В некотором смысле она стала еще прекрасней — рыжий цвет волос сильней оттенял белизну кожи, а в зеленых глазах полыхал огонь, только этот огонь был пламенем грусти и совсем не похож на веселые искорки, которые так хорошо запомнились детям.

— Не может быть, чтоб она устала, — однажды сказал Джордж Дженни, после того как Элен мягко отказалась поиграть с ними в обруч. — Мама и сестра Елена никогда не устают от работы.

— Она еще не привыкла, — ответила девочка. — Должно быть, ей ужасно грустно с этими ужасными курильщиками опиума. Интересно, почему она согласилась за ними ухаживать? Она у них часами просиживает.

— Не знаю. Эти курильщики меня пугают. Ходят, глазами сверкают, обо все стукаются или сидят на кроватях, как привидения. Худые, аж ребра видны. Сестра Елена сказала, что Элен Франсес сама попросилась в палату к курильщикам. Сказала папе, что будет работать только там.

— Знаешь, что я думаю? — спросила Дженни. — Я думаю, она грустит, потому что ей разбили сердце. Поэтому ей хочется весь день быть с такими же несчастными.

— Только не это, — простонал Джордж. — Хватит уже говорить о любви и мистере Меннерсе. Слушай, Джен, я же обещал больше не говорить про лисицу-оборотня. А чего ты тогда все талдычишь про эту ерунду? Какая там любовь? Она выходит замуж за Тома.

— Она такая бледненькая, что теперь уже не похожа на лисицу-оборотня, — ответила сестра. — Я все равно думаю, что у них была любовь. Мы же видели прошлой осенью, как они касались друг друга ногами под столом. Ведь видели, правда.

— Заткнись, Джен, ты надоела. Она выходит замуж за Тома.

На этом обмен мнениями подошел к концу. Дженни показала Джорджу язык, а Джордж кинулся за ней по двору, догнал и вцепился в волосы. Два дня спустя они услышали важный разговор, который положил конец их спору.

В тот вечер к ним на ужин заехали Френк с Томом. На следующий день мужчины отправлялись в Цицихаэр. Дети всю неделю ждали этого ужина. Теперь родители перестали поминать за едой боксеров, поэтому сидеть под столом каждый вечер стало скучно. Однажды они прикорнули и с удивлением обнаружили, что свет уже погасили и все отправились спать. Однако в тот вечер к ним собирался мистер Дэламер, а уж у него всегда есть что рассказать.

По дороге в столовую они чуть не попались. В одной из комнат стояла Элен и смотрелась в зеркало. Она была так поглощена своим отражением, что даже не обратила внимания на шорох в коридоре. Дети с удивлением взирали на девушку. Они слышали шум голосов в гостиной и не понимали, почему Элен стоит одна. Потом Дженни и Джордж увидели, как девушка закрыла глаза и прижалась лбом к зеркалу. У нее было очень грустное лицо. Наконец она выпрямилась и устало побрела к гостиной. У двери она остановилась и, прежде чем войти, растянула губы в улыбке. Дети услышали, как Френк пророкотал девушке что-то в приветствие, и она звонким голосом ему ответила. Звуки голосов стали приближаться, и дети, бросившись в столовую, спрятались под скатерть. Как раз вовремя — в следующую секунду вошел A-ли, который принялся расставлять суповые тарелки.

За столом наконец-то царило веселье. Мистер Дэламер был в прекрасном расположении духа и все говорил о состоянии, которое они сколотят с Томом, когда продадут мыло их новому клиенту, господину Дину, который жил во Внутренней Монголии. Караван из восьми телег должен был отправиться в путь завтра в сопровождении десяти вооруженных охранников.

— Конечно же, друзья, — доверительно сообщил Френк, — у меня от вас секретов нет, но поездку пришлось готовить в тайне. Мой компаньон Лу подозревает, что кто-то из купцов поддерживает связь с Железным Ваном. Не скажу, Аиртон, кто именно, обмолвлюсь только, что речь идет об уважаемом торговце, с которым мы оба хорошо знакомы. Цзинь Шаньгуй, — прошептал Дэламер. — Он предупреждает Вана о караванах, и разбойники устраивают засады.

— Любезный Дэламер, зачем же вы доверяете мне эти секреты? — спросил доктор. — Я ни капельки вам не верю. Я знаю Цзиня не один год.

— Честно говоря, я сам был несколько удивлен, — промолвил Френк, — но Лу абсолютно уверен. Разумеется, мы не подаем виду, что нам все известно, однако мы либо вообще ничего не рассказываем Цзиню, либо кормим его небылицами. Стали настоящими шпионами. Правда, Том?

Том не ответил. Как и Элен, за весь ужин он не проронил ни слова.

— Все эти разговоры о тайнах и купцах для меня темный лес, — произнесла Нелли, сидевшая во главе стола, — однако мне доводилось слышать о Железном Ване. Мистер Дэламер, надеюсь, что вы с Томом будете очень осторожны. Да, разбойники опасны, но ведь еще ходят и слухи о боксерах, которые чинят зло христианам, что сильно меня беспокоит.

— О боксерах не волнуйтесь, — рассмеялся Френк. — Они так далеко на север не заберутся. По крайней мере пока не забрались. А с разбойниками Железного Вана мы уже сталкивались. Правда, Том? Вернее, мой отважный мальчик, сталкивался ты один. Да, на обратном пути будет весело, мы же поедем груженные серебром, которое получим за щелочь. Элен, солнышко, признайся, ты ведь никак не ожидала, что твой папа с женихом разбогатеют? Я полагаю, совет директоров «Бэббит и Бреннер» наградит своих сынов-трудяг и отстегнет нам щедрый процент с той выручки, что мы получим. Доктор, вы когда-нибудь видели фургон, набитый серебром? Изумительное зрелище. Вот за этим мы и берем вооруженную охрану. Туда мы бы и сами добрались, а вот на обратном пути они нам понадобятся.

— Папа, я думаю, тебе надо быть поосмотрительней, — произнесла Элен, впервые нарушив молчание.

— Вздор, солнышко, — Дэламер потянулся к крем-карамели, которую A-ли катил на тележке. — Кто здесь может подслушивать? — дети увидели, как Френк повернулся к дочери. — Что-то ты, доченька, бледная. Не заболела? Или просто загрустила, что папа опять уезжает?

— Сдались вы ей, Дэламер, — весело произнес Аиртон. — Она по Каботу тосковать будет.

— Ну вот, разговор зашел и о нем. Только он тоже чего-то весь вечер молчит. Сидят с дочкой и грустят. Ну и парочка. Хорошо, что мое старое сердце покрыто броней и стрелы Амура ему не страшны. Какие они несчастные. Сладкая грусть расставания. Я угадал?

— Мне бы не хотелось показаться дерзким, — кашлянул доктор, — но все-таки позвольте спросить, вы уже назначили день свадьбы?

— Правда, Том, — раздался голос Нелли. — Мы очень рады, что Элен живет с нами, мы очень ценим ее помощь, однако время от времени задумываемся о ваших планах. Осмелюсь сказать, она страшно по вас скучает. В последнее время она стала такой тихоней. Я с вами согласна, мистер Дэламер, мне тоже кажется, что Элен немного нездоровится.

Дети увидели, как Том легонько постукивает кулаком в ладонь и притоптывает ногой. Им показалось, что ему едва удается сдерживать себя. Неожиданно огромные ладони скрылись из виду, и на столе что-то задребезжало.

— Миссис Аиртон, доктор Аиртон, вы не позволите злоупотребить вашим гостеприимством?

— Разумеется, Том, — ответил доктор в повисшем молчании.

— Я хотел бы спросить, не мог бы я на несколько минут остаться со своей невестой наедине… а потом мы присоединимся к вам в гостиной.

— Конечно, — несколько растерянно произнес доктор. — Ну конечно же! — тут же воскликнул он. — Какой же я глупец! Разумеется, вам надо побыть наедине. О чем я только думал?

— Наверное, о портвейне и сигарах, которых мы лишимся, если так рано встанем из-за стола, — пробормотал Френк.

— Мистер Дэламер, вас никто не лишает портвейна, сигар и кофе. Нам все подадут в гостиную. Идемте же. Думаю, молодым людям нужно многое друг другу сказать.

Раздался скрип отодвигающихся стульев. Исчезли две пары ног, скрытые брюками в тонкую полоску, и ворох женских юбок. Голос Дэламера, который что-то недовольно ворчал, затих вдали, и спустя несколько мгновений перед глазами детей остались только фланелевые брюки Тома и полосатое платье Элен. Дети переглянулись, их глаза расширились от удивления. Уже давно в столовой не повисало столь тягостного молчания.

— Завтра едем в Цицихаэр, — наконец промолвил Том. — Долго не увидимся. Вернемся в лучшем случае недель через шесть.

Казалось, он ждет ответа, но его так и не последовало.

— Мистер Лу уверен, что мистер Дин купит щелочь. Большая победа для «Бэббит и Бреннер». Как раз об этом и мечтал твой отец.

— Я рада за него, — прошептала Элен. — И за тебя.

Детям пришлось напрячь слух, чтобы услышать, что она говорит.

Том помолчал, ожидая, что она продолжит.

— Ну… Я тоже рад, — в конце концов сказал он. — Прибыль огромная. — Том снова замолчал. — Знаешь, путешествие… — продолжил он. — Слушай, ты о нас не волнуйся. Ничего с нами не случится.

— Зачем отец всем рассказывает о серебре?

— Да, это он зря, — Том сцепил руки за спинкой стула и снова начал притоптывать ногой.

— Он стал таким хвастливым, глупым, ведет себя как ребенок, — Элен словно выплевывала каждое слово. Дети удивились, услышав в ее голосе холодную ярость. — Мне тошно от него. Тошно. Пьет. Хвастается. Распускает сопли. «Моя маленькая девочка, моя маленькая девочка»… Я не его маленькая девочка. Он хоть раз подумал, во что тебя втягивает? Неужели сделка так важна, что ради нее стоит рисковать своими жизнями? Он чудовище, а ты, коли решил ехать вместе с ним, — дурак.

— Ладно тебе, ЭФ, — вздохнул Том, — мы будем осторожны. К тому же мы в Цицихаэре уже были, дорогу знаем. Обычная деловая поездка.

— Как же. Кругом боксеры, разбойники о вас знают. Ты ничуть не лучше отца. Два сапога пара. Удалые искатели приключений. Вам бы только шутки шутить да в крикет играть. Как же я вас презираю!

Том, не ожидавший подобной вспышки, одеревенел. Элен сжала под столом кулаки. Дженни в сумраке увидела, как побелели костяшки ее пальцев. Девушка затряслась всем телом. Казалось, что ей едва удается себя сдерживать. Совсем как только что Тому.

— ЭФ, что случилось? — тихо спросил Том. — В последние недели… нет, даже месяцы ты очень странно себя ведешь.

— А ты разве нет? Будешь изводить меня, как Нелли? «Ох-хо-хонюшки, Элен, чего это мы сегодня опять такие бледненькие?», «Ой-ой-ой, Элен, а кто же будет доедать бульон?» Если бы только меня оставили в покое. Оставили. Меня. В покое.

— Мы с отцом волнуемся за тебя, — промямлил Том.

— Вы с отцом? Как обычно, вы с отцом. Вы ведь всегда вместе. Неразлучны. Мы поэтому и помолвлены? Я что, часть сделки? Чтобы мы втроем весело и дружно трудились во славу «Бэббит и Бреннер»? — она рассмеялась. Смех показался детям отвратительным. — Том, я вам не нужна. Куда уж мне в ваш маленький мужской клуб. Вам вдвоем и без меня весело. Можете пить, острить, говорить по душам. Отец тебя еще не познакомил с одной из своих девочек? Ты ведь знаешь о его похождениях до нашего приезда?

Том тяжело дышал:

— Я бы подумал, что ты пьяна, но ты весь вечер не пила ничего крепче воды. Я и вправду не знаю, о чем ты говоришь.

— Невинный, честный Том. Ты такой хороший. Слишком хороший, чтобы я тебе поверила.

Том, отодвинув стул, встал из-за стола. Дети услышали, как он ходит взад-вперед по комнате. Элен положила руки на колени и вроде бы успокоилась. Через несколько мгновений Том снова сел.

— Я никогда не спрашивал, что было между тобой и Меннерсом, — его голос звучал мягче, но в то же время и тверже, чем прежде, — в то время как мы были в Цицихаэре… и потом, когда уже вернулись… Я никогда тебя о нем не спрашивал. Помнится, миссис Аиртон что-то мне говорила о шторме… Пойми, ЭФ, я человек простой. Воображение у меня не слишком богатое, да и во лбу не семь пядей. Я вижу вещи такими, какие они есть. Я верю человеку, пока он меня не подводит. Может, это и глупо. Думать хорошо о людях. Может, это трусость. Может, я прячу голову в песок. Но иногда надеешься, просто надеешься, что, если все оставить как есть, все само собой образуется. Нет, лучше помолчи. Теперь мой черед говорить. Не думаю, что ты меня ненавидишь, хотя последние несколько недель, когда ты со мной разговаривала… В общем, это были не те слова, которые ожидаешь услышать от любимой девушки. Не думаю, что давал тебе поводы на меня злиться. Если я ошибаюсь и не уделял тебе внимания… что ж — прости меня.

Хотя на самом деле, я думаю, ты злишься не на меня с отцом, а на себя. Иногда, когда я взрывался в школе, я переносил с больной головы на здоровую, винил других в своих ошибках. Я не знаю, что у вас, женщин, творится в голове. Наверное, то же, что и у нас. Запомни раз и навсегда. Мне плевать, что было между тобой и Меннерсом. Все кончено, ЭФ. Все кончено. Если между вами все кончено, я ни о чем не желаю знать. Было — и нет. Забыли.

— Забыли?

— Я люблю тебя, ЭФ, — просто сказал Том. — Честно. Я все забуду и прощу. Если он только не сделал тебе больно, — в голосе Тома послышалась резкость. — Если я узнаю, что он сделал тебе больно, я убью его.

Джордж поперхнулся, и Дженни быстро прикрыла ему ладошкой рот, но взрослые не обратили на странный звук никакого внимания. Том под столом бил кулаком в раскрытую ладонь. Потом он набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

— Ну а с другой стороны, если между вами… еще не все… — он запнулся и глубоко вздохнул. — Тогда, солнышко, так и скажи. И я уйду с дороги.

Дети замерли, не смея двинуться с места. Элен потянулась к сумочке и достала носовой платок. Когда она его положила обратно, он был влажным. Наверное, девушка плакала. Однако, когда она заговорила, ее голос был спокойным и ровным.

— Все кончено, — устало произнесла она. — Он мне не делал больно. Тебе не придется его убивать. Доволен?

Том, осев на стуле, то ли всхлипнул, то ли застонал. Повисла тишина. Дети слышали, как тикают дедовские часы. Из гостиной донесся смех.

— А как же мы? — прервал молчание Том.

— Не знаю, — ответила Элен.

— А наша помолвка?

— Не знаю. — Она сжала кулаки.

Том грохнул кулаком по столу. Звякнули тарелки и фужеры, Один из бокалов с вином опрокинулся, и дети увидели, как скатерть окрасилась красным, а на пол закапало.

— Иногда мне кажется, что я его все равно убью. Негодяй. Хам. Он… — Гнев улегся так же неожиданно, как и вспыхнул.

Элен так ничего и не сказала.

Том снова взорвался. Он вскочил из-за стола и принялся быстрыми шагами мерить комнату.

— Господи Боже, ЭФ, ну почему? Почему?

Девушка молчала. Дети снова услышали звук шагов: Том подошел к Элен и рывком поднял ее со стула. Наклонив головы, Дженни и Джордж увидели, как он стиснул девушку в медвежьих объятиях. Руки Элен безвольно болтались вдоль тела. Казалось, он тряс ее.

— Я люблю тебя, люблю, слышишь! — рокотал он, но она только отвернула голову. Том осторожно усадил ее обратно на стул. До детей снова донеслись звуки шагов.

— Я уезжаю. Месяца на полтора-два, — прозвучал безжизненный голос Тома. — Когда вернусь, спрошу: хочешь ли ты еще выйти за меня. Я в своих чувствах уверен, они не изменились. Я твой, ЭФ. Ты для меня — все. Я полюбил тебя в тот самый миг, когда впервые увидел дома, у твоей тетушки. Ты вошла в комнату, и мне показалось, что газовые лампы стали гореть ярче. Хотел бы сказать покрасивее, да не умею. Ты ослепила меня. Я и не мечтал… В тот вечер с тобой на пароходе… Я еще подумал, за что мне столько счастья? Разве я его заслуживаю? Наверное, мне надо благодарить судьбу. Я никогда не забуду тот вечер.

Том остановился.

— Разве нам было плохо вместе? Помнишь, как нам было весело, как мы смеялись? Стоило нам посмотреть друг другу в глаза, и мы сразу понимали, что у каждого на уме. Простить не могу… Зачем я оставлял тебя одну на целый день? Этот чертов склад, торговля, производство — они вскружили мне голову. Если бы мы были вместе, ты бы не ездила с ним… с этим…

— Не надо, Том. Ты ни в чем не виноват, — едва слышно проговорила Элен.

Том хотел сказать что-то в ответ, но оборвал себя на полуслове. Дети услышали, как он тяжело вздохнул.

— Если, когда я вернусь, ты откажешься выйти за меня замуж, я не буду тебе докучать. Надеюсь, ты простишь, если я уеду из Шишаня. Оставаться здесь… для меня это будет невыносимо. Попрошу, чтобы меня куда-нибудь перевели. А не переведут — так и пусть… Жизнь продолжается. Я же сказал: со мной останутся воспоминания. Если парню разбили сердце — это его беда. Верно? А пока я в отъезде — думай. Крепко думай. Погонишь меня — плевать, переживу, но только не поломай жизнь себе, — Том запнулся. — Прости. Не могу больше никого видеть. Поблагодари от меня миссис Аиртон, скажи ей… Придумай что-нибудь. Господи, ЭФ, твои волосы в сиянии свечей… Как же я тебя люблю. Да не оставит тебя Бог, родная моя. Думай обо мне хоть иногда.

Дверь в коридоре распахнулась и медленно закрылась. Дети прислушивались к шагам Тома, которые медленно стихали вдали. Элен не сдвинулась с места, продолжая, как и прежде, неподвижно сидеть на стуле. Наконец она издала глухой стон, сменившийся криком отчаяния — криком диким и полным боли. Девушка раскачивалась из стороны в сторону, рыдания становились все громче и громче. Дженни почувствовала, что дальше прятаться в укрытии — выше ее сил. Девочка выскользнула из-под стола и, размазывая катившиеся по щекам слезы, обняла плачущую Элен. Крик оборвался. Дженни и Элен, обнявшись, тихо плакали. Спустя мгновение Джордж высунулся из-под скатерти, словно крот, и, бросившись к Элен, тоже обнял ее. Так они втроем и стояли, медленно покачиваясь. Так их и застал дымящий сигарой Френк Дэламер, решивший заглянуть в столовую.

— Ну и дела, — молвил он через плечо доктору Аиртону, стоявшему за его спиной, — картина, достойная кисти живописца. Плачущая Мариана в окружении херувимов, пытающихся ее утешить. Вот только Сэра Ланселота чего-то не видать. Не сомневаюсь, он бежал, не в силах вынести скорбь от скорой разлуки. Как же это трогательно. Ну и ну. Выше нос, доченька. Мы всего-навсего едем в Цицихаэр. Глазом не успеешь моргнуть, как мы уже вернемся. Не волнуйся, скоро зазвенят свадебные колокола. Аиртон, а почему дети еще не спят? Либеральничаете? В мои годы все было строго. В шесть часов краюха хлеба — и марш в постель.

В двух милях от дома Аиртонов, во «Дворце райских наслаждений», Фань Имэй в одиночестве сидела в павильоне, погруженная в мысли. Майор Линь был с войсками.

В окнах павильона напротив горел свет. Недавно там ел и выпивал англичанин Ma На Сы со своим другом-японцем. Изначально майор Линь собирался составить им компанию (без всякого сомнения, чтобы продолжить бесконечный разговор об оружии), но в одной из соседних деревень начались волнения — банда разбойников, может быть, боксеров, о которых в последнее время только и говорили, возмущала народ против местных христиан. Смутьяны сожгли амбар, и мандарин приказал майору восстановить порядок. Майор был недоволен, но не посмел ослушаться.

Фань Имэй проследила взглядом за японцем, напоминавшим ей змею. Японец вышел из павильона Ma На Сы и проследовал за Матушкой Лю в главное здание. Девушка знала, куда он направляется, и сердце заныло от тоски и сочувствия к бедному иноземному мальчику. Полковник Таро в первую же встречу вызывал у Фань Имэй отвращение. Несмотря на изысканную вежливость, девушка сразу поняла, какую дикую жестокость скрывает бархат его деланного обаяния. Холодные, как у ящерицы, глаза японца никогда не улыбались, они смотрели внимательно, изучали, оценивали. Полковник Таро наводил на Линя ужас. Чем тактичней и спокойней был японец, тем более скованно и резко вел себя майор. Доходило чуть ли не до грубости, словно майор испытывал омерзение к человеку, с которым ему приходилось иметь дело. Однако когда в разговоре наступала пауза и Таро отвлекался, Фань Имэй замечала, что Линь смотрит на японца преданно, влюбленно, словно спаниель.

И до, и после визитов японского полковника Линь пил больше, чем обычно. А потом, когда Фань Имэй оставалась с майором наедине, он требовал подать розги и высечь его. Он стал с ней обращаться очень грубо, отвешивал пощечины, заставлял становиться перед ним на колени. Если же он хотел ее тела, майор брал девушку только сзади. Иногда Фань Имэй просыпалась ночью от его плача. Она всегда подозревала, что майор скрывает нечто постыдное, и догадывалась, что это каким-то образом связано с событиями последней войны. Теперь у нее исчезли последние сомнения. Она сама была рабыней, поэтому ей не составило особого труда распознать схожие симптомы.

Через несколько дней ее подозрения о наклонностях Таро подтвердились. Разгневанная и озабоченная Матушка Лю позвала ее к себе в главное здание. Наушница Су Липин провела девушку вверх по лестнице, о существовании которой Фань Имэй не знала, и они оказались в длинном коридоре без всяких украшений, обшитом деревянными панелями. В одной из комнат их ждала Матушка Лю. Резким движением она сдернула одеяло со съежившейся на кровати фигурки. Фань Имэй показалось, что вернулся кошмар минувших дней. На секунду ей почудилось, что покрытое запекшейся кровью тело принадлежит восставшей из могилы Шэнь Пин. Ужас сменился любопытством и удивлением. Перед ней была не китаянка, да и вообще не девушка, а худой юноша-иноземец. Матушка Лю схватила Фань Имэй за горло:

— Ты и слова никому не скажешь, поняла? Распустишь язык — и, считай, тебя нет. Займись этим щенком. Вымоешь и поставишь на ноги. Как в прошлом году эту сучку Шэнь Пин. Не хочу, чтоб он подох раньше времени. На нем еще можно заработать. Поняла? Я тебя позвала потому, что рука у тебя легкая, а в башке достаточно мозгов, чтобы держать рот на замке. Не разочаруй меня. Поняла?

В оцепенении она принялась за работу. Ей было ясно, что мальчика били, но следы на его теле оставили не грубые руки Жэнь Жэня. Верхняя часть бедер и ягодицы были покрыты порезами (краешком сознания девушка отметила, что у майора Линя в этих местах тоже есть шрамы). Увидев на сосках и гениталиях юноши ожоги от потушенных сигарет, девушка содрогнулась. Мальчик был в сознании и плакал от боли, а когда она стала смазывать притираниями его раны — сорвался на крик. Голубые глаза на раскрасневшемся, припухшем от слез лице со страхом смотрели за движениями девушки. Когда она попыталась с ним заговорить, он изо всех сил замотал головой.

— Молчи… не говори… — заплакал мальчик. — А не то Жэнь Жэнь… — Его лицо исказилось от ужаса.

Чтобы завоевать доверие мальчика, потребовалось время, но на третий день ее доброта и терпение принесли плоды и юноша начал сбивчиво отвечать на вопросы. Он бегло говорил по-китайски, что немало удивило Фань Имэй. Она спросила, кто сотворил с ним такое. Жэнь Жэнь?

— Нет, — ответил мальчик, и глаза его расширились. — Я ведь не сделал ничего плохого. Честно-честно, я не сделал ничего плохого. Прошу тебя, не жалуйся ему на меня, — он выдавил улыбку. — Когда я веду себя хорошо, он приходит ко мне, — слезы хлынули из его глаз. — Я же пытался. Пытался. Я нравлюсь старику. Он никогда меня не наказывал за старика. Иногда он меня награждал — если я все делал правильно, он оставался со мной на всю ночь. Я и в этот раз старался изо всех сил. Когда этот… стал объяснять про боль, я слушал. Он сказал, что без наказания не бывает любви. И я разрешил… я позволил ему…

— Жэнь Жэню? — озадаченно спросила Фань Имэй.

— Нет, — зарыдал мальчик, — Жэнь Жэнь любит меня. Я про другого. Про злого человека, которого Матушка Лю велела мне ублажать. Японца, — прошептал он.

Тут Фань Имэй все поняла, и страх перед полковником Таро стал еще больше. Она пыталась убедить себя, что очень многие мужчины, напившись, становятся жестоки. В этом не было ничего удивительного. Очень многие мужчины давали выход злобе, когда их чувства были притуплены вином. Как раз таким и был майор Линь. Но только не полковник Таро. Японец походил на Жэнь Жэня, ему нравилось причинять людям боль, однако, в отличие от грубого Жэнь Жэня, Таро пытал изощренно и терпеливо: чем больше он пил, тем тщательней и спокойней становился.

— Он сказал, что любовь — это искусство, — плакал мальчик, пока девушка делала ему перевязку. — Он сказал, что любовь — это искусство.

Узнав о японце правду, девушка с сочувствием подумала о майоре Лине. Если во время войны он попал в плен к полковнику Таро… Что ж, тогда все ясно. Несчастный, гордый человек…

Она знала, что ей не худо озаботиться и своим положением. Она не понимала, почему Матушка Лю открыла ей секрет тайной комнаты, в которой держали иноземного юношу. Возможно, бессердечная женщина вспомнила, как девушка выхаживала Шэнь Пин. Не исключено, что она собиралась покончить с Фань Имэй, как только она наскучит майору. Впрочем, какая разница? Девушка знала, что рано или поздно она все равно окажется в хижине, скрывающейся в углу дальнего двора. Матушке Лю нечего опасаться. Тайна останется тайной. Куда Фань Имэй бежать? Кому ей рассказать о мальчике? Однако девушка очень жалела юношу, томящегося во «Дворце райских наслаждений».

Сочувствие к мальчику сменилось беспокойством за его жизнь. Сегодня днем Жэнь Жэнь пьянствовал с друзьями в одном из залов главного здания. Дело было вполне обычным, однако шествие, которое они устроили в одном из внутренних двориков, оказалось для нее полнейшей неожиданностью. На головах у мужчин были желтые повязки, один из них размахивал знаменем с изображением черной палки и начертанными кроваво-красными иероглифами, складывавшимися в слово «Воздаяние». Другой мужчина бил в барабан, а голый по пояс Жэнь Жэнь, что-то пьяно крича, размахивал над головой мечом, пытаясь подражать мастерам боевых искусств. Ей велели оставаться в комнате и не показываться на глаза, поскольку женская сила инь может внести разлад в заклинания, которые плели мужчины, и помешать богам сойти с небес и овладеть их телами. Так или примерно так прорычал ей Обезьяна, один из самых гнусных мерзавцев в компании Жэнь Жэня, когда втолкнул ее в комнату. Однако никто не мог помешать девушке следить за происходящим сквозь дверную щель или же слушать крики кружащихся в неистовой пляске людей. Фань Имэй не верила, что кто-то из богов польстится на тело Жэнь Жэня и сойдет с небес, поэтому решила, что он дурачится или притворяется. Однако она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: любая игра, которую затевает Жэнь Жэнь, закончится для кого-то очень плохо.

— Спасем Цин! Смерть иноземцам! — кричали они. — Смерть иноземным дьяволам!

Один из мужчин подбежал к запертым дверям павильона напротив и тонким голосом заорал:

— Один из них водит сюда потаскуху — лисицу-оборотня! — Смерть! Смерть! Смерть!

Остальные захохотали и принялись мочиться на дверь. Все это продолжалось целый день, пока Жэнь Жэнь, обессилев, не упал на землю. Компания по два-три человека потянулась к воротам:

— К алтарю! В Черные холмы! — крикнул один. — Туда снизойдет небесное воинство!

Другой затянул грубую нескладную песню:

Размахивая копьями и мечами, они ушли. Ушел даже Жэнь Жэнь, опираясь на руку одного из приятелей. Грохот барабана и гул разгневанных голосов медленно стих вдали. Фань Имэй села на край кровати. На душе было очень неспокойно.

Она редко обращала внимание на сплетни девушек о боксерах. Отец отучил ее верить в магию и сказки про богов, спускающихся с небес на землю. Мысль о восстании, которое избавит общество от злодеев, защитит династию и восстановит попранную иноземцами справедливость, тоже не вызывала у нее никакого восторга. «Какая армия, — с горечью подумала она, — сможет помочь таким несчастным, как я, страдающим в стенах «Дворца райских наслаждений»? Никакая — разве что если она действительно снизойдет с небес».

Да и вообще какое ей дело до бед династии? Она отрезана от мира, словно буддийская монахиня в монастыре. Девушка улыбнулась сравнению, пришедшему ей на ум. Да, в публичном доме тоже был устав, тоже обет безбрачия и система наказаний, которая пестовалась на протяжении долгих веков. Публичный дом был частью того социального уклада и миропорядка, который боксеры, по их же словам, намеревались сохранить. «Дворец райских наслаждений» был точно таким же символом традиций и древнего уклада, как и храмы, ямэны, да и сама династия. Публичные дома были всегда. И всегда были мужчины, которые их посещали. А теперь Жэнь Жэнь присоединился к боксерам. Что еще сказать?

Она впервые сталкивалась со столь враждебным отношением к иноземцам. Она вспомнила доброго, похожего на мышь доктора, который пытался спасти ее отца. Ну как же он может угрожать династии? А глупый Дэ Фалан, который поверил Матушке Лю, совравшей, что Шэнь Пин уехала в деревню, и, наверное, даже не знает, что на самом деле случилось с его возлюбленной? Он же и мухи не обидит! А сын сумасшедшего миссионера? Он — вообще жертва. Остается Ma На Сы.

Ma На Сы. При первой же мысли о нем перед глазами девушки возникал его образ: веселые голубые глаза и широкая белозубая улыбка — образ столь яркий, что, казалось, иноземец стоит прямо перед ней. Она признавала: в Ma На Сы есть что-то опасное. Невольно она заинтересовалась вежливым, уверенным в себе иноземцем, который без всяких усилий не только подчинил своему влиянию майора Линя, но даже убедил его предоставить ему павильон, где Ma На Сы проводил время со своей женщиной-иноземкой. До сих пор, как и в первый вечер, когда оборвалась жизнь Шэнь Пин, Ma На Сы ограничивался только лишь комплиментами в адрес Фань Имэй. Он не обращал на нее особого внимания или же по крайней мере искусно притворялся. Этого и следовало ожидать — ведь она была наложницей майора Линя. И все же… Порой, когда она отрывала от циня взгляд, то замечала, что иноземец внимательно на нее смотрит, а когда их взгляды пересекались, загорелое лицо Ma На Сы расплывалось в улыбке, а однажды — она едва этому поверила — он даже ей подмигнул. Она покраснела и потупила взгляд, а когда снова подняла глаза, он уже отвернулся и о чем-то дружески беседовал с майором. «Может быть, мне показалось?» — подумала она. Весь оставшийся вечер он даже не смотрел на нее. Ничего подобного больше не повторялось. Однако с того самого вечера Фань Имэй начало чудиться, что между ними установилась некая невидимая связь. Во взгляде Ma На Сы читался вопрос, казалось, он пытался заглянуть под маску, скрывавшую истинную сущность девушки. Порой, когда он улыбался ей, Фань Имэй ловила себя на том, что внутри нее тлеет робкая надежда. Быть может, иноземцу удалось разглядеть, что творится у нее на душе. Ей казалось, что в оценивающих взглядах Ma На Сы кроется уважение.

Когда Ma На Сы занял павильон напротив и к нему стала ходить иноземка, Фань Имэй поразилась собственной реакции. Очень часто мрачными, пасмурными зимними днями она сидела у окна, ожидая появления закутанной в черное фигурки, которая поспешно пересекала двор и замирала у павильона. Дверь распахивалась, на пороге в белой рубахе появлялся Ma На Сы, который подхватывал женщину на руки и исчезал внутри. Фань Имэй так и не удалось разглядеть девушку, хотя однажды из-под капюшона выбился локон рыжих волос. Из складок плаща показалась тонкая, усыпанная веснушками рука и убрала прядь, трепетавшую на холодном ветру. Однако Фань Имэй привлекала не иноземка. С нетерпением и трепетом она ждала тех коротких мгновений, когда из-за дверей показывался Ma На Сы. Сердце начинало ныть от его широкой улыбки, предназначавшейся рыжеволосой. Сначала она никак не могла разобраться в своих чувствах. Она бы никогда не нашла в себе сил признать, что ревнует, однако каждый раз, когда видела, как иноземец обнимает закутанное в черное фигурку, губы сами собой сжимались, на глаза наворачивались слезы, а в темени начинало гудеть. Нет, она никогда больше не пойдет на поводу своих желаний. Она наблюдала за романом иноземцев точно так же, как и за всем остальным, происходящим во «Дворце райских наслаждений», — спокойно и печально. Еще одна маленькая ранка на душе, приговоренной к пытке «Смерть через тысячу порезов».

А потом иноземка куда-то пропала. С тех пор как она появилась в последний раз, прошел уже месяц. Ma На Сы все так же приходил в павильон, но Фань Имэй чувствовала в его походке усталость, словно иноземец нес на плечах тяжкое бремя печали. Он в одиночестве просиживал в павильоне долгие часы, ожидая, когда день сменится вечером и наступит темнота. Только тогда он просил, чтобы зажгли свет. Сначала Матушка Лю водила к нему девушек — Су Липин и Чэнь Мэйна, но они ни разу у него не задержались. Однажды он со скандалом выгнал Су Липин. Позвали Жэнь Жэня. Разыгралась безобразная сцена, Жэнь Жэнь кричал и тряс кулаками. Деньги все решили. Ma На Сы швырнул ему под ноги мешочек золота и долго с сардонической усмешкой наблюдал, как Жэнь Жэнь ползает на карачках, собирая рассыпавшиеся монеты.

Вечером Ma На Сы, как правило, ужинал с японским полковником. Иногда к ним присоединялся майор Линь. В таких случаях Линь быстро напивался и отправлялся к Фань Имэй. Девушка подозревала, что Ma На Сы, когда остается один, тоже много пьет. Однажды, после того как ему пришлось трапезничать в одиночестве, она увидела, как иноземец, спускаясь по ступенькам, покачнулся, но тут же выпрямился и спокойно пошел прочь. Фань Имэй сидела в полусумраке, мечтая о невозможном, стараясь отогнать терзавшие ее мысли. Уже много лет назад она поняла, что надежда — ее самый злейший враг.

Сегодняшним вечером не надежда, но страх гнал ее через двор. Она много думала о том, что может означать сцена, свидетельницей которой она сегодня стала. Может, Жэнь Жэнь только строит из себя боксера, однако за этим позерством явно что-то скрывается. Не он и не его приятели придумали песню и кличи, которые сегодня огласили двор. Значит, иноземцы действительно могут быть в опасности. Первым делом она подумала о юноше. Она знала достаточно, чтобы понимать, что его жизнь висит на тоненьком волоске, имя которому «тайна», и не сомневалась, что Матушка Лю и Жэнь Жэнь уже придумали, как избавиться от мальчика, если возникнет малейшая угроза их благополучию. Даже Фань Имэй слышала о казни крестьян, которые якобы убили юношу, и это означало, что его жизнь в данный момент ничего не стоила — все и так считали его мертвым. Теперь Жэнь Жэнь присоединился к боксерам, и юноша был полностью в его власти. Единственная надежда — побег. Девушка подумала о Ma На Сы. Плана у нее не было, но если мальчику кто-нибудь и может помочь… Сегодня вечером у нее будет прекрасная возможность. Ее никто не увидит.

Прежде чем осознать всю безнадежность своей затеи, девушка успела пройти большую часть двора. Мучитель юноши был японцем, другом Ma На Сы. И с чего англичанин будет ей помогать? Да какое там помогать, с чего она взяла, что он ей поверит?

Как же ей убедить его?

Когда на ум пришел ответ, кровь отхлынула от лица Фань Имэй. Она замерла на ступеньках, которые вели к дверям павильона. Разве она прежде не догадывалась? И правда ли, что она пришла сюда ради спасения юноши? Колени задрожали, и она покачнулась, едва устояв на маленьких ножках. Девушку переполняли стыд и отчаяние. Она прислонилась к колонне, на глаза навернулись слезы.

Тяжело дыша, она повернулась, собираясь направиться прочь. В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Меннерс, одетый в рубаху с подтяжками. В руке он сжимал бутылку вина. Глаза были налиты кровью, веки припухли. Его качало из стороны в сторону.

— Простите, Ma На Сы-сяньшэн, — зашептала она. — Простите, я не хотела вас беспокоить… Я сейчас же уйду. Простите. Простите.

Меннерс уставился на нее, а потом, опершись на перила веранды, обвел взглядом погруженный в сумрак двор. Ни души. Он повернулся к ней спиной.

— Нет, — сказал он. — Не уходи. Пожалуйста.

— Я не должна. Я не могу, — выдохнула Фань Имэй.

— Посиди со мной. Совсем чуть-чуть. Поговори со мной. Сегодня… Сегодня вечером мне нужна компания…

— Я… я позову Матушку Лю, — сказала Фань Имэй. — Быть может, Чэнь Мэйна…

— Нет, — покачал головой Меннерс. — Ты меня неправильно поняла. Прошу…

— Майор Линь, — начала она.

— Я знаю, — отозвался он. — Знаю… Ну, пожалуйста. Совсем немного. Посиди за компанию.

Фань Имэй склонила голову и замерла. Меннерс откинул прядь волос, упавшую на его лоб, и пожал плечами, словно собираясь что-то сказать. Протянув руку, он коснулся подбородка девушки и, нежно подняв его вверх, заглянул ей прямо в глаза.

— Ты плачешь, — сказал он. — Пожалуйста, не плачь. Вот, сейчас, — он извлек из кармана платок и промокнул им щеки девушки. — Ты очень красивая, — мягко произнес он. — Я и не думал, что ты отсюда. Я наблюдал за тобой. Ты умеешь слушать и понимать. Ты образованная. Что за рок приводит таких, как ты, в этот ад?.. Эта страна, — вздохнул он. — Столько трагедий… — Он сделал шаг назад и окинул ее взглядом. — Я не причиню тебе зла. Ни за что на свете.

Они стояли напротив друг друга. Девушка, опершись о колонну, низко склонила голову, Меннерс покачивался в дверях. Наконец Фань Имэй кивнула:

— Я хочу попросить вас о помощи. Есть мальчик…

— Хорошо, — сказал он, помолчав. — Что угодно…

Тяжело повернувшись, он пошел внутрь. Фань Имэй проследовала за ним. Дверь павильона закрылась.

Во дворике стояла тишина. Ветви деревьев слегка покачивались от легкого ветерка. Снаружи, в переулке, лаяла собака.

Из тени, которую отбрасывали деревья, выскользнула хрупкая фигурка. Это была Су Липин. Она осторожно прокралась по ступенькам и оказалась на веранде, огибавшей павильон. Су Липин тихонько двинулась вдоль стены. Едва смея дышать, она аккуратно отодвинула панель, скрывавшую смотровое отверстие. Вся дрожа, девушка приникла к отверстию и стала смотреть. Смотрела она долго.

На следующий день Джордж и Дженни вместе с A-ли отправились погулять. Они шли по тропинке, огибавшей подножье холма, на вершине которого располагалась миссия. Стоял чудесный весенний день. Деревья были усыпаны распускающимися листьями. Поля, уставшие от зимней наготы, покрывало одеяло молодых всходов. В садах цвели яблони. Издалека впервые после зимы доносился голос кукушки. Идея отправиться на прогулку и собрать цветов, чтобы потом поставить их в вазу на обеденном столе, принадлежала Нелли.

Джордж с восторгом рассказывал о ежегодной охоте на тигров, которую устраивал мандарин. Охота должна была состояться в следующем месяце в Черных холмах. Как обычно, были приглашены и иностранцы. Доктор Аиртон ездил на охоту в прошлом году, и она выдалась очень удачной — удалось изловить тигра. Перед сном доктор нередко рассказывал детям страшную историю о том, как загнанный зверь ударом лапы прикончил одну из охотничьих собак, повалил на землю копейщика вместе с лошадью и, прорвав кольцо охотников, бросился в сторону укрытия, где прятался Аиртон с мандарином. Мандарин, выхватив лук, поразил тигра, пустив в него одну за другой три стрелы с такой скоростью, что доктор не успел даже вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы снять ружье с предохранителя. Джордж никак не мог забыть огромного зверя, которого торжественная процессия доставила в Шишань. Труп тигра привязали к жерди, которую несли четыре человека.

Дети очень расстроились, когда им сказали, что они еще маленькие и поэтому отец, собиравшийся на охоту с Элен, не сможет взять их с собой. Тот факт, что мама согласилась за компанию остаться вместе с ними, казался Дженни и Джорджу малоутешительным. А ведь они так надеялись посмотреть, как мистер Меннерс и его японский друг поведут себя на охоте. Дети были абсолютно уверены, что Генри покажет себя настоящим героем.

Джордж нашел кривую палку, которую прислонил к плечу, словно она была ружьем. Играя в охотника, выслеживающего добычу, мальчик крадучись двинулся вперед, оставив позади Дженни и A-ли, которые остановились нарвать фиалок. Дорога изгибалась, на обочине росла развесистая ива, закрывавшая весь обзор. Мальчик осторожно шел, раздвигая ветви, представляя, что пробирается сквозь джунгли, прислушиваясь к рыку тигра. Издав воинственный клич, он рванулся вперед, оказавшись за поворотом дороги.

— Бах! Бах! — крикнул он, выставив вперед палку.

Неожиданно Джордж замер, обнаружив, что стоит нос к носу с обнаженным по пояс китайчонком. Судя по всему, он был ровесником Джорджу. Мальчик был загорелым, как и любой крестьянин. Скрестив на груди руки, мальчик внимательно посмотрел на Джорджа. Выражение любопытства в глазах мальчика сменилось презрением, когда он увидел палку, которой Джордж целился ему в лицо.

В следующую секунду мальчик взмыл вверх, издав пронзительный крик, словно чайка или журавль. Казалось, на мгновение он так и завис в воздухе, подогнув одну и выбросив вперед другую ногу и руку. Потом Джордж почувствовал резкий рывок — мальчик в прыжке перебил палку ногой. Один из обломков полетел вверх, оцарапав Джорджу голову и щеку. В ту же секунду китайчонок нанес Джорджу скользящий удар в плечо, и тот покатился в грязь. Подняв голову, Джордж увидел, что мальчик, скрестив руки, стоит там же, где и стоял, а за его спиной возвышается несколько молодых людей с желтыми повязками на головах. Некоторые незнакомцы сжимали в руках копья и мечи. Один из мужчин положил на плечо мальчика руку. Мальчик поднял на взрослого взгляд и с гордостью улыбнулся. Джордж заревел.

Из-за поворота, держа в руках охапки цветов, появились А-ли и Дженни.

A-ли что-то закричал и, бросив цветы, кинулся на помощь. Мужчина, державший мальчика за плечо, шагнул A-ли навстречу и встал на дороге. A-ли рванулся в сторону и попытался его обойти, но мужчина преградил ему путь. Другие мужчины и мальчик засмеялись.

Незнакомец легонько толкнул A-ли в грудь, так, что он слегка попятился. A-ли выругался и сделал выпад, намереваясь ударить противника по лицу. Мужчина с легкостью увернулся и быстро провел подсечку. A-ли грохнулся в грязь.

— Ах ты черепашье отродье, — прошипел он, поднимаясь на ноги. Стоило ему рвануться на обидчика, как незнакомец поймал шею A-ли в захват и принялся душить его.

— Ша! Ша! Ша! — принялись скандировать мужчины.

Джордж знал: это слово означает «Убей!»

Остолбеневшая Дженни стояла посреди дороги, судорожно сжав цветы.

Неожиданно боксеры замолчали. Цепенея, Джордж узнал среди них священника. Казалось, он вырос словно из-под земли. Священник был одет во все те же странные одежды, украшенные узором из красных кругов, что были на нем в те незабываемые мгновения, когда он стоял на путях, преграждая путь мчащемуся поезду. Священник бесстрастно махнул рукой и, повернувшись, двинулся прочь по дороге, ведущей к Черным холмам. Мужчина, душивший А-ли, сплюнул и швырнул свою жертву на землю. Он пнул стонущего слугу и пошел вслед за священником, который теперь уже был далеко. За ним последовали и другие, включая мальчика, и спустя несколько мгновений дорога опустела. На ней остались только Джордж, ползший к хрипящему А-ли, который, сидя в пыли, растирал шею и мотал головой, и Дженни с расширенными от ужаса глазами, которая стояла там же, где и прежде, прижав к раскрытому рту колокольчики и фиалки.

Доктор Аиртон в одиночестве сидел у костра и сжимал в ладонях кружку с чаем. На потрескивающих углях плясали язычки огня, рядом маячили высокие деревья, отбрасывая длинные тени, а где-то вдали, в лесу, глухо бил барабан. Доктор решил, что это барабанщики празднуют удачное завершение охоты. Барабанная дробь становилась то громче, то тише, а когда налетал порыв ветра, и вовсе замолкала. Доктор никак не мог понять, откуда именно идет звук и далеко ли барабанщики. Может, ему мерещится? От этой мысли Аиртону стало неуютно. Присутствие нескольких стражников, которых оставил мандарин, вместо спокойствия вызывало лишь смутное чувство угрозы.

Доктор любил ходить в походы. Он обожал звездные ночи и запах дыма костров. Он благоговел и трепетал при мысли о раскидывавшихся окрест него бескрайних просторах и души не чаял в росистых рассветах и чарующей красоте первых лучей солнца, разгонявших ночные туманы, от которой замирало сердце, — природа вновь являлась людям во всем своем величии. Однажды Нелли спросила, почему он так любит рассказы про Дикий Запад, и он честно ей ответил: «Там воля, солнышко. Это рассказы о людях, которые живут в Раю». Он искренне верил в то, что говорил. Грошовые романы рассказывали об ограблениях и перестрелках, однако все это происходило на фоне безбрежных прерий, образ которых захватывал воображение Аиртона. Доктор пробегал страницу за страницей, и воображение рисовало поросшую кактусами равнину, ковбоя, который прилег отдохнуть после тяжелого трудового дня, подложив под голову седло, столбик дыма, поднимающегося над костром, фургон под синим небом с плывущими по нему облаками, грохот в далеких холмах, стада на водопое у реки — именно так выглядел мир до грехопадения. Именно это он пытался растолковать озадаченным католическим монашкам и пациентам на последней службе. Он привел цитату из псалма: «Небеса проповедают славу Божию, и о делах его рук вещает твердь». Доктор считал, что ковбои жили в Эдеме, сотворенном Господом. Быть может, время, проведенное им в палатке или под открытым небом, поможет приблизиться к такому Эдему? «И был вечер, и было утро».

Но сегодня вечером над их лагерем, разбитым в Черных холмах, казалось, нависло некое темное злое божество.

Доктор задрожал и поплотнее закутался в наброшенное на плечи одеяло:

— Соберись, — пробормотал он себе под нос. — А то стал как беззубая старуха.

Сердце так и заходилось. Аиртон прикрыл глаза и попытался успокоиться. Воображение тут же нарисовало образ издевательски улыбающегося мандарина, и в душе снова вскипели гнев и разочарование. Три дня подряд он просил аудиенции, и все три дня получал отказ за отказом. Три дня Джордж метался в постели, а Дженни сидела в детской, вжавшись в спинку стула, не говоря ни слова, не отвечая даже матери.

Доктор едва мог воскресить в памяти ту первую ужасную сцену и дикое столпотворение: сестра Катерина ворвалась к нему в кабинет, крича что-то на дикой смеси итальянского и английского. Аиртону потребовалось несколько минут, прежде чем он понял, что произошло, он кинулся по коридорам, выскочил во двор и бросился через него в лазарет, где Нелли и Элен пытались успокоить детей, бьющихся в их руках. Нелли утирала кровь, покрывавшую голову сына. Доктор сразу увидел белое как мел лицо дочери и выражение ужаса в ее глазах. На мгновение, показавшееся Аиртону бесконечно долгим, он замер, силясь понять, что произошло. В ушах шумело, он ничего не слышал. Нелли что-то ему кричала, но он не мог разобрать ни слова.

Представшая перед ним картина на секунду показалась какой-то дикой комедией-фарсом, жутким клоунским спектаклем. На переднем плане Нелли обнимала сына — ее платье было перемазано кровью. На заднем плане А-сунь лупила веником мужа, осыпая его проклятьями за то, что он не смог защитить детей. А-ли, полулежа на кровати, одной рукой растирал шею, другой рукой безуспешно пытался защититься от ударов. Сестра Елена, не в силах совладать с собой, вместо того чтобы помочь, размахивая руками, истошно кричала на управляющего Чжана Эрхао, который виновато стоял у окна, не понимая ни одного из противоречивых распоряжений монахини. Снаружи, из-за окна, за суматохой равнодушно наблюдали курильщики опиума.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Аиртону удалось взять себя в руки. Он положился на свои инстинкты врача. Он не помнил, что он говорил и как ему удалось восстановить порядок. Быстро осмотрев пострадавших, он пришел к выводу, что, к счастью, серьезных ран нет. Джордж отделался синяками, ссадинами и довольно глубокой раной на голове, Дженни, хвала Провидению, никто не тронул, да и A-ли должен был скоро пойти на поправку. Нельзя отрицать — дети, потрясенные случившимся, были в состоянии шока. Едва сдерживая ярость, доктор надел парадный костюм и, преодолев быстрым шагом две мили, предстал перед огромными деревянными воротами ямэна. Они были закрыты и охранялись двумя вооруженными стражниками.

— Вы знаете, кто я такой? — закричал он в бесстрастные лица воинов. — Я иноземный дайфу, друг мандарина. Я требую, чтобы меня впустили.

Стражи переглянулись и, ухмыльнувшись, скрестили руки на груди.

Доктор оттолкнул их и забарабанил в ворота тростью. Стражи подхватили доктора и швырнули на землю. С их лиц исчезли ухмылки. Охранники нахмурились. Один из них потянул из ножен меч.

Маленькая дверь в воротах со скрипом отворилась, и доктор увидел, как над ним склонился улыбающийся Цзинь-лао:

— Достопочтенный дайфу, отчего вы лежите на земле? Вы весь испачкались.

— Цзинь-лао! Цзинь-лао! Никогда не думал, что буду настолько рад вас видеть, — вскочил Аиртон. — Отведите меня к мандарину. Случилось ужасное. Я должен немедленно его видеть.

— Ужасное? Прискорбно слышать. Что, у американца сбежал еще один ребенок?

— Нет, речь идет о моих детях.

— От вас сбежали дети? Как печально.

— Довольно вам чваниться. Я требую, чтобы вы немедленно отвели меня к своему господину. На моих детей напали боксеры. Боксеры! Вы понимаете? Я знаю, куда направляется их банда. Если мы поторопимся, то можем перехватить их.

— Какой ужас! На детей напали боксеры? Что ж я никогда… Вы говорите, они были мастерами боевых искусств? Это очень странно. Горожане, занимающиеся по утрам тай цзи цюань или ци-гун, обычно не нападают на детей, особенно если речь идет о детях иноземцев. Быть может, ваши дети их спровоцировали?

— Цзинь-лао, вы либо глупы, либо издеваетесь надо мной. Вы великолепно знаете, кто такие боксеры. Вы меня отведете к мандарину или нет?

— Позвольте сначала поинтересоваться, ваши дети серьезно ранены? Их покалечили? Или на них напали, чтобы надругаться?

— Ушам своим не верю. Нет, Цзинь-лао, над ними никто не надругался. И, к счастью, хвала провидению, раны несерьезны, хотя моего сына сильно избили. Он очень напуган.

— Избили? Как грустно это слышать, — промолвил Цзинь-лао. — Вы можете описать человека, избившего вашего сына?

— Ну… понимаете, его побил мальчик. Примерно одних лет с Джорджем. Меня там не было. Слуга рассказал, что этот мальчик был обучен боевым искусствам. Там была целая банда боксеров. Прошу вас, Цзинь-лао, мы и так потратили впустую много времени. Мне надо поговорить с мандарином.

— Я глубоко сожалею, дайфу, но это невозможно.

— Это еще почему? Я же вам сказал, на сына напали боксеры. Если мы не остановим их, они уйдут.

— Мандарин отдыхает, — ответил Цзинь-лао, — и я не могу беспокоить его байкой о драке между двумя маленькими мальчиками, вдобавок к тому еще и рассказанной со слов слуги. Вы сами сказали, серьезных ран нет. Суд ямэна не станет рассматривать дело о каких-то синяках.

— Ах ты змеюка, — прошипел доктор. — Тебе нужны деньги? Как же я сразу не догадался? Вот, держи. А теперь пропусти меня.

Цзинь-лао равнодушно взглянул на кошель:

— Уберите деньги, дайфу. Я понимаю, вы не в себе. В противном случае вам бы и в голову не пришло попытаться подкупить чиновника ямэна.

— Но мандарин…

— Мандарин отдыхает. Когда он проснется, я поведаю обо всем, что вы мне рассказали. Я не сомневаюсь, что если он пожелает провести расследование, то непременно вас позовет. А пока я вам советую вернуться домой.

— Я никуда не уйду, пока не встречусь с мандарином. Еще никто и никогда не запрещал мне видеть его.

— Прежде, дайфу, вы приходили по приглашению да-жэня, и для него было удовольствием видеть вас. Позвольте напомнить, что я тоже являюсь чиновником ямэна. Я принял вашу петицию. Я поставлю обо всем в известность да-жэня, и он сам решит, отвечать вам или нет. Сегодня вам больше нечего здесь делать. Советую вам вернуться домой.

Цзинь-лао рявкнул приказ. Часовые у ворот снова приняли угрожающие позы. Цзинь-лао вежливо поклонился доктору и шагнул за дверь, плотно прикрыв ее за собой. Один из стражников изогнул брови и с иронией поглядел на доктора.

— Смейся сколько хочешь. Никуда я не пойду, — пробормотал Аиртон, стряхивая со шляпы песок. Ты еще попляшешь. Ты еще попляшешь, когда мандарин все узнает.

Он ждал. И ждал. Закатное солнце позолотило крыши Шишаня. Из покрывавшего холм леса донесся голос кукушки. Ворота по-прежнему оставались закрыты. На закате к ямэну подошла старуха, которая принесла в корзинке чайничек. Она разлила чай, и один из стражников, тот, что был постарше, протянул свою чашку доктору. Доктор посмотрел на обветренное лицо стражника, растянувшего губы в улыбке, обнажившей истертые зубы, и резко помотал головой. Стражник пожал плечами и, сунув руку за пазуху, извлек глиняную бутылку. Он открыл ее, поднес к горлышку нос, принюхался, всем видом изобразил восторг и, снова улыбнувшись, предложил ее доктору. Аиртон отвернулся, чувствуя, как у него горят уши. Доктор ожидал, что сейчас раздастся смех, но его так и не последовало. Стражник отхлебнул из бутылки, не забыв и про товарища, после чего снова убрал ее за пазуху. Доктор продолжал стоять у ямэна. Подул холодный ветер. Стражники зажгли фонари и повесили их над воротами. Аиртон одернул жилет. Стражник подышал на руки, показал пальцем на луну, заливавшую округу серебристым светом, деланно зевнул, сделал вид, что склоняет голову на подушку, и вопросительно посмотрел на доктора. В отчаянии Аиртон уставился на закрытые ворота. Стражник сокрушенно покачал головой. Секунду спустя Аиртон кивнул раз, другой, потом повернулся и медленно двинулся вниз по склону холма.

Спустя три недели, сидя на лесной прогалине у костра, он снова пережил тот жгучий стыд, переполнявший его по дороге домой. Казалось, над ним насмехались все, кто попадался ему по дороге. Мимо прошла стайка хихикающих девушек, и доктор ускорил шаг. На улице кто-то вылил прямо ему под ноги ведро помоев. Низко склонив голову, доктор быстро прошел по бурлящей жизнью центральной улице. Ему мерещилось, что из каждого переулка доносится смех.

Он старался не вспоминать возвращение в госпиталь, упреки, с которыми обрушилась на него Нелли, слезы монахинь и душераздирающий вид детей — разбитое лицо Джорджа и замершую в молчании Дженни. Аиртон почувствовал бессилие. В полном ужаса взгляде дочери читался укор. Он просидел с ней всю ночь, пока она не забылась тревожным сном, крепко сжимал ее в объятиях, когда она в горячке кричала от снящихся ей кошмаров. Дженни успокоилась только под утро. Проснувшись, она наконец узнала отца и горько заплакала у него на руках:

— Папа, обещай, ты больше никогда не пустишь к нам боксеров. Обещай мне! Обещай! — умоляла она его, и он обещал ей все, что она просила, снова и снова повторяя, что боксеры больше никогда не придут. Наконец она задремала. На этот раз она спала спокойно.

С наступлением утра после освежающей чашечки чая доктор несколько успокоился и пришел к выводу, что мандарин вовсе не собирался его оскорблять. Надо полагать, мстительный Цзинь Лао так ничего и не рассказал своему господину. Поэтому Аиртон решил написать письмо прямо мандарину. Письмо — совсем другое дело, вряд ли Цзинь-лао осмелится его утаить. Доктор скрепил конверт своей самой внушительной печатью и отдал письмо Чжану Эрхао с наказом отнести его в ямэн. Аиртон также отправил в строительный лагерь записки герру Фишеру и Меннерсу с вопросом, не сталкивались ли они в последнее время с боксерами. Герр Фишер, сама забота, прибыл в госпиталь в тот же день. Достопочтенный Меннерс, по его словам, как обычно, отсутствовал, видимо, развлекаясь где-то в городе. Инженер заверил, что ни он, ни Чарли не слышали ни о каких волнениях. Быть может, дети столкнулись не с боксерами, а просто с вооруженными бродягами? Мужчины снова расспросили A-ли, который, нарушив приказ доктора, встал с постели и возился на кухне. По словам А-ли, который в лицах рассказал обо всем случившемся, у подножия холма произошла настоящая битва, однако убедительных доказательств того, что ему с детьми довелось столкнуться с членами отряда «Мира и справедливости», у него не было. Доктор с герром Фишером сошлись на мысли, что теперь надо ждать приказа мандарина об официальном расследовании, и, одновременно с этим, принять меры к обеспечению собственной безопасности. Они согласились ежедневно поддерживать друг с другом связь. Фишер поскакал обратно в лагерь, а доктор вернулся к своим обязанностям, ожидая приглашения мандарина. Приглашения в тот день так и не последовало.

От мандарина не было весточки ни на следующий день, ни через два дня. На третий день после происшествия утром в госпиталь прибыл один из лейтенантов майора Линя в сопровождении четырех солдат и слуг, несших паланкин. Лейтенант доставил приказ: доктор должен был немедленно явиться в ямэн на заседание суда. Аиртон возразил, указав, что еще не закончил утренний осмотр пациентов, да и вообще он был неподобающе одет для официальной аудиенции у мандарина. Лейтенант вежливо, но твердо заявил, что доктора зовут не на чай. В ямэне собираются рассматривать уголовное дело, в связи с чем приглашают доктора предстать перед судом для дачи показаний. Лейтенант будет крайне обязан, если доктор сядет в паланкин, который был доставлен специально для него. Доктор может сам убедиться, что для обеспечения безопасности ему был направлен вооруженный эскорт.

— Это ответ на мое письмо? — спросил Аиртон, раздвигая занавески паланкина. — Суд как-то связан с нападением на моих детей?

Офицер, скакавший на лошади позади паланкина, даже не посмотрел на доктора.

Когда они достигли ямэна, солдаты спешились и, сжимая ружья, окружили Аиртона. Двое встали спереди, еще двое — сзади, будто собирались вести доктора на заседание военного трибунала. Лейтенант выхватил из ножен саблю и, прижав ее к плечу, возглавил процессию. Ворота открылись.

— Я что, арестован? — спросил доктор. — Куда мы идем?

Вместо того чтобы пересечь сад и направиться к покоям мандарина, лейтенант раскрыл перед ними маленькую дверцу, и доктор вместе с конвоем прошествовал в длинный, выложенный кирпичом коридор, уставленный скамейками. Коридор вел в маленький дворик, в котором Аиртон никогда раньше не был. Копейщики охраняли ворота. Дворик был битком наабит мужчинами и женщинами, которые сидели на корточках или же стояли, прислонившись к стенам. Собравшиеся принадлежали к самым разным сословиям — доктор заметил коричневые шелковые халаты купцов, синие хлопковые робы крестьян. Лица присутствующих были безучастны, люди были похожи на пассажиров, всю ночь проторчавших на станции в ожидании опаздывающего поезда. На доктора равнодушно посмотрели. В углу двора согнувшись стоял человек, забитый в колодки. В другом углу со столба свисали три железные клетки. С ужасом доктор заметил, что из клеток торчат руки и ноги. Несчастные были заперты в клетках в таком положении, что не могли ни встать, ни лечь, ни сесть. В тени у стены слева были свалены кандалы и цепи.

— Ждем здесь, — коротко бросил лейтенант.

— Где мы? — чтобы голос звучал спокойно, доктору потребовалось собрать в кулак всю свою волю. — Вы привели меня в тюрьму?

— Я вам уже сказал, это суд. Наберитесь терпения, доктор. Ваше дело скоро рассмотрят.

— Мое дело? — вздохнул доктор, но лейтенант уже не спеша направился к чиновнику в черных очках, сидевшему у ворот с пером и пергаментом. Аиртон с беспокойством наблюдал, как они разговаривают. Неожиданно он почувствовал, как кто-то дергает его за штанину. Глянув вниз, он увидел выпученные глаза и разинутый рот нищего. Один из солдат резко опустил приклад ружья, и попрошайка пополз прочь. Справа раздался резкий визгливый смех. Молодой, крепко сложенный мужчина, прикованный руками и ногами к столбу, весело подмигивал доктору. Аиртон отвернулся.

— Я требую объяснений. Что происходит? — тихо сказал он вернувшемуся лейтенанту. — Лю-да-жэнь знет, что меня привели сюда, как обычного преступника?

Лейтенант проигнорировал вопрос и жестом пригласил доктора следовать за ним:

— Сейчас начнется слушание вашего дела. Идемте.

— Какого дела? Меня что, судят? В чем меня обвиняют? Что за ерунда? Я иноземец. Китайский суд не имеет права меня судить!

— Идемте, доктор, вы лишь напрасно теряете время, — произнес лейтенант.

Ворота открылись, и доктор оказался в зале, озаренном тусклым светом горящих свечей. Аиртону потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к царившему в помещении полумраку. В самом конце зала на возвышении стоял стол, покрытый красной скатертью, за которым в богатом синем халате сидел мандарин. За его спиной стоял слуга, держа над своим господином желтый чиновничий зонтик. По правую руку от мандарина, тоже под зонтиком и тоже в синем халате, сидел молодой человек, голову которого украшала шапочка с зеленой пуговицей и павлиньим пером. Мандарин с бесстрастным выражением лица держал корпус прямо. Развалившийся в кресле молодой человек обводил залу ленивым взглядом влажных карих глаз, то и дело зевая и прикрывая веером рот.

Доктор озадаченно попытался вспомнить все, что он знал о китайском этикете. Мандарин был в Шишане чиновником высшего ранга. Кто же тогда этот красавец, чье поведение указывало на то, что он как минимум ровня мандарину?

Чуть ниже сидели писцы и чиновники. Без всякого удивления доктор узнал среди них Цзинь-лао, погруженного в чтение какого-то свитка.

На полу перед столом, за которым сидел мандарин, стояли на коленях три человека — двое взрослых и мальчик. Руки мужчины слева были скованы за спиной, в двух шагах от него возвышался стражник. В длинношеем пленнике с ручками и ножками-палочками доктор уловил что-то знакомое. Чувствуя, как в душе поднимается волна гнева, доктор узнал в несчастном А-ли.

Лейтенант шагнул вперед, сцепил над головой руки и поклонился.

— Да узреет суд иноземного доктора по имени Ай Дунь, — прокричал он.

— Суд узрел его, — хрипло ответил мандарин. — Офицер может идти.

— Согласно обычаю, обвиняемый должен встать на колени и поклониться до земли, — тонким голосом произнес Цзинь-лао.

— Иноземный доктор может не кланяться, — отозвался мандарин. — К тому же, казначей, он не обвиняемый. Как вы знаете, мы не имеем права судить его. Иноземцы находятся под защитой договора и законов экстерриториальности. Ни то ни другое мы не можем нарушить, — он повернулся к молодому человеку. — Насколько я знаю, князь, их еще не отменили. Или же я ошибаюсь?

— Боюсь, что нет, — улыбнулся юноша. — Какой стыд. Я был бы рад увидеть волосатого варвара, пытающегося поклониться так, как это делают цивилизованные люди.

— Можете продолжать, казначей, — произнес мандарин.

Пронзительным фальцетом, как того и требовал обычай, Цизнь-лао принялся зачитывать обвинение. Документ пестрел вычурными фразами, и доктору пришлось напрячь внимание и слух, чтобы ухватить суть его содержания. Аиртону казалось, что он слушал виртуозного оперного певца (он всегда считал, что все официальные церемонии в Китае строились по модели пекинской оперы), но Цзинь-лао был совсем не похож на опереточного государя с флагами, длинной бородой и толстым слоем грима на лице. Обвинение было целиком и полностью направлено против Аиртона. Доктор понял, что казначей, которого он раньше считал обычным чиновником, на самом деле его злейший враг. От внимания доктора не ускользнуло злорадство и торжество, сверкавшее в змеиных глазах Цзинь-лао. Казначей показывал пальцем, увенчанным длинным ногтем, на А-ли, но глаза то и дело поглядывали на доктора, завораживая его. Аиртон почувствовал, как лоб начал покрываться испариной, а по спине пробежал холодок страха. Цзинь-лао говорил о его детях. На суде в ямэне. Невозможно. Это какой-то сон, кошмар.

Обвинения, скрывавшиеся за пышными речами, были просты. Между детьми разыгралась ссора. Сын и дочь иноземного дайфу по своей зловредной природе напали на крестьянских детей, которые, вдобавок ко всему, были младше их. Такое поведение было вполне естественно для детей варваров, не знакомых с приличиями и обычаями своей собственной страны, не говоря уже о стране с цивилизованным обществом, где им была оказана честь находиться. Старший мальчик в деревне, увидев, как обижают его братьев и сестер, отважно бросился на помощь и заслуженно отделал иноземных забияк, оставив несколько синяков и царапин на теле докторского сынка. Все это было мелочью, недостойной внимания ямэна, поскольку зачинщики драки и так уже были сурово наказаны. Онако же иноземный дайфу, удостоенный за успехи в нелегком труде милостивым расположением самого мандарина Лю Дагуана, варвар, которому в Шишане были пожалованы невиданные почести, показал свое истинное лицо, проявив гордыню и высокомерие. Возомнив, что никто не осмелится поднять голос против его чад, он нагло явился в ямэн и потребовал, чтобы вся мощь китайского правосудия обрушилась на головы невинных крестьянских детей — все ради того, чтобы насладиться местью за пренебрежение к нему и ко всем христианам, которых он представляет.

Доктор с удивлением увидел, что зевающий молодой человек, сидевший возле мандарина, при слове «христиане» нахмурился и энергично кивнул. Мандарин бесстрастно махнул Цзинь-лао веером, дав знак продолжать.

Цзинь-лао объявил, что был вынужден обсудить с иноземным дайфу все эти малоприятные вопросы прямо у ворот ямэна. Дайфу вел себя абсолютно неподобающе. В ярости он принялся кататься в пыли, изрыгая ругательства, грубость и непристойность которых потрясла стражей до глубины души. Он рассказал Цзинь-лао наскоро состряпанную сказку, поведав, что на его детей напала банда мастеров боевых искусств. Вне всякого сомнения, он собирался ввести ямэн в заблуждение, дабы навлечь кару на невинных жителей деревни, с презрением отвергнувших христианское учение, которое он распространяет. Тут молодой человек, сидевший рядом с мандарином, снова энергично закивал. Таким образом, дайфу желал не только осуществить личную месть, но и покарать врагов христианской веры. Цзинь-лао попросил исходящего злобой дайфу ступать домой, что дайфу, в конечном итоге, и сделал, однако в ту пору еще никто не мог угадать, что за страшную месть он вынашивает в своем сердце.

Иноземный дайфу, разневанный тем, что закон отказался выступить на его стороне, решил взять дело в свои руки и приказал своему китайскому слуге-христианину («Взгляните на эту гниду — вот она, перед вами!») отправиться в деревню и отомстить отважному мальчику. Доктор сведущ в искусстве врачевания и кто как не он знает, как покалечить человека. Слуга выполнил ужасный приказ своего господина с таким рвением, что юный герой, возможно, больше никогда не сможет ходить.

— Вот как поступают христиане! — прокричал Цзинь-лао, дав стражу знак. — Посмотрите на дело их рук!

Стражник — Аиртон узнал его, именно он предлагал ему выпить у ворот — осторожно поднял на ноги одну из коленопреклоненных фигур. Это был мальчик, на плечи которого было наброшено покрывало. Ткань соскользнула на пол, и пошатывающийся мальчик предстал перед судом нагим. На ребенке не было живого места. Тело покрывали рваные раны и синяки. Доктор заметил, что одна нога у мальчика вывернута под неестественным углом и, скорее всего, перебита, скошенное плечо свидетельствовало о вывихе. Лицо доктора исказила гримаса, он отвернулся. На глазах выступили слезы. «Звери!» — хотелось закричать ему.

— Поглядите на дело их рук! — возопил Цзинь-лао. — Чего это доктор-христианин глаза отводит? Разве иноземный лекарь не желает осмотреть пациента?

— Суд узрел доказательства, — прервал Цзинь-лао мандарин. — Вывести отсюда мальчика и найти ему доктора! Мы в ямэне, а не в ярмарочной палатке с уродцами. Казначей, заканчивайте, да поживее.

— Князь И, Лю-да-жэнь, я почти закончил. У меня остался только один свидетель.

Он указал на третью коленопреклоненную фигуру. Почувствовав тычок стражника, человек неуклюже поднялся. Перед Аиртоном предстал ладно сложенный молодой человек с кислым выражением на рябом лице. Мужчина оскалился.

— Кто такой? — спросил мандарин.

— Патриот, — ответил Цзинь-лао, — настоящий обарзец для подражания. Он владелец закусочной. Мастер Лю Жэнь Жэнь. Нам повезло, что он был в деревне в ту ночь, когда случилось преступление. К сожалению, он опоздал, и ему не удалось предотвратить избиение несчастного мальчика. Но он видел злодея и узнал его. Это был слуга доктора-христианина. Мы должны поблагодарить этого юношу от лица всего города. Ни один из жителей деревни не стал бы обращаться к нам с жалобой, — мрачно произнес казначей, — уж слишком сильно они боятся христиан. Только лишь мастер Лю не убоялся и воззвал к правосудию.

— Что ты делал ночью в деревне? — спросил мандарин.

— Гостил у тетушки, — ответил Жэнь Жэнь. — Она у меня там живет.

— Он с одинаковым рвением заботится о старших и печется о благе общества, — пояснил Цзинь-лао.

— Неужели? — промолвил мандарин.

— По-моему, дело ясное, — произнес князь, — ничего особенного. Во всех пределах империи христиане творят гнусности и жестокости. Вижу, я не зря сюда приехал. Думаю, вам надо их примерно наказать.

— «Их»?

— Ну, не их, а этого слугу-христианина. Проклятые законы экстерриториальности. Сделайте выговор хозяину и покарайте слугу.

— Вы хотите, князь, чтобы я признал подсудимого виновным, не дав ему шанс оправдаться?

Князь поднял брови и ласково улыбнулся мандарину:

— Сколь тщательно вы следуете букве закона, любезный Дагуан! Какой толк их слушать? Это же христиане, а христиане отъявленные лжецы. Их вина уже и так доказана. Ваш казначей славно потрудился. Что же вы, мой друг? Выносите скорей приговор, который послужит для них уроком, и пойдемте скорей обедать.

— Я понял вас, князь, — ответил мандарин. — Однако если посольства узнают, что мы нарушили законы экстерриториальности…

— Об этом можете не беспокоиться, — улыбнулся князь И. — Я уже вам сказал, грядут перемены. Большие перемены. Настают удивительные времена.

— Да-жэнь, позвольте, — от волнения у доктора пересохло в горле, и прежде чем его услышали, ему пришлось повторить одно и то же несколько раз.

Князь И от удивления выронил веер.

— Силы Небесные, а варвар, оказывается, говорить умеет! Как удивительно.

— Дайфу, — вздохнул мандарин и кивком головы дал Аиртону знак продолжать.

— Мандарин. Да-жэнь. Умоляю вас, внемлите мне и услышьте правду. Все, что здесь говорили, — ложь. Я не знаю, что за чудовище искалечило несчастного мальчика, но я ручаюсь, что это был не A-ли. Последние два дня он не выходил из госпиталя. Он сам был ранен. Вы только что стали свидетелем того, как нападают на мою семью, моих слуг, мою веру, используя в качестве орудия невинных жертв. Да-жэнь, вы меня знаете. Вы знаете, зачем я приходил к вам. Я хотел предупредить вас о боксерах…

— И снова лжецы-христиане пытаются себя выгородить, — начал фальцетом Цзинь-лао.

— А ну замолчите! Оба! — прорычал мандарин. — Дайфу, — сощурившись, он обратился к Аиртону. — Вас никто здесь не судит, — он холодно посмотрел на князя И, после чего снова вперил в доктора взгляд. — По сути дела, вас вообще не должно было здесь быть. Не в данных обстоятельствах. Я не утверждаю, что убежден, что вы приказали совершить это преступление. Казначей, ваши предположения бездоказательны, — он помолчал. — Что же касается слуги доктора… Тут совсем другое дело. Его следует наказать.

— Да как вы могли поверить такой лжи?! — Аиртон понял, что кричит. — A-ли невиновен! Он и мухи не обидит!

— Прошу вас, дайфу, — тихо промолвил мандарин. — Я не желаю вас позорить, и поэтому не отдал приказ выставить вас вон. Однако, поскольку ваш слуга сам во всем сознался, мне не остается ничего, кроме как наказать его.

— Сознался?!

Лицо мандарина снова приобрело бесстрастное выражение:

— Да, он подписал соответствующие показания и признал свою вину. Вот документ. Он ничего не упомянул о сообщниках и не сознался, что выполнял чей-то приказ. Почерк отвратительный, но, что удивительно, — он отказался от права, предоставляющегося христианам, потребовать рассмотреть дело в другом суде. Удивительно, сколь нынче повара стали сведущи в законах. Тем проще для меня. Это значит, что вы, дайфу, не имеете права заявить через свое посольство протест. В связи с этим я смягчу наказание и вместо сотни ударов назначу вашему слуге лишь пятьдесят, — он взял перо и поставил под приговором подпись. — Пятьдесят ударов. Приговор привести в исполнение немедленно. И еще неделю в колодках. Офицеры, приступайте. Трепещите и подчиняйтесь.

— Ваше великодушие не знает границ, — донесся до Аиртона голос князя, который поднялся вместе с мандарином. — Вам, право, ни к чему опасаться мести этих христиан. Погодите, вы еще не знаете, что я вам расскажу за обедом. Нам надо торопиться. Сегодня же днем я отправляюсь на север.

— Прошу меня простить, князь, мне нужно кое-что сказать доктору, — мандарин на мгновение остановился возле Аиртона и хрипло проговорил: — В Китае, дайфу, мы действуем по-своему, по-китайски. Прошу вас, попытайтесь это понять. Это важно. Надеюсь, вы все еще собираетесь составить мне компанию на охоте.

— Охоте? — у потрясенного доктора голова шла кругом. Он почувствовал, что рядом кто-то стоит.

Змеиные глаза Цзинь-лао смерили доктора великодушным взглядом.

— Дайфу, — казначей склонился в поклоне, и тонкие губы расползлись в улыбке. — Я же обещал вам провести следствие и раскрыть преступление. Надеюсь, вы остались довольны.

Аиртон ничего не ответил, и Цзинь-лао пошел к выходу. За ним проследовал свидетель, который, проходя мимо доктора, окинул его высокомерным взглядом. У двери мужчина замер и рассмеялся.

— Крысоед, — донеслось до Аиртона.

Доктор поспешил к A-ли, который по-прежнему стоял на коленях в окружении стражников.

— Друг мой, друг мой, что же они с тобой сделали? — прошептал Аиртон, увидев на лице повара кровоподтеки. — Ты не ранен?

На глаза A-ли навернулись слезы. Он помотал головой.

— Почему же ты сознался? Зачем оговорил себя?

— Они пришли ночью. Прижали к горлу А-сунь нож. Они сказали, что убьют нас обоих, и я испугался. А еще они сказали, что возьмут миссис Элен и Дженни… и… — он понурил голову и затрясся от рыданий. — Я знаю, я солгал, и за это буду гореть в геенне огненной, но если бы они обидели мисси Дженни и мисси Элен…

— Ты не будешь гореть в геенне, мой добрый друг.

Стражник, что был так дружелюбен с доктором, прочистил горло:

— Все, дайфу, пора. С нами не ходите. Ни к чему вам на такое смотреть. Это не для вас. Но вы не волнуйтесь. Он птенчик жилистый. Выдержит. Я прослежу, чтобы его вам доставили в целости и сохранности.

И вот теперь, сидя у костра в Черных холмах три недели спустя, доктор никак не мог забыть ни мольбу в глазах A-ли, когда его уводили, ни крики и плач А-сунь, когда через неделю изломанное тело повара доставили в телеге из ямэна, ни слабую улыбку на его лице, которую верный слуга едва смог выдавить, лежа в постели, где на этот раз ему действительно пришлось провести несколько дней.

Дрожа, Аиртон потянулся за чайником и снова наполнил кружку. Он знал, что сейчас ему лучше всего вернуться в палатку и попытаться заснуть, ему нужен был отдых, но воспоминания о том, что случилось в ямэне, никак не давали ему покоя, не говоря уже о том, что ему довелось пережить сегодня. Разум отказывался поверить в то, что он сегодня узнал. Доктор чувствовал смутное беспокойство, ему было холодно, кругом царила тьма, в лесу били барабаны. Несмотря на всю свою рациональность, доктору все сильнее начинало казаться, что во тьме таится нечто непонятное, полное злобы и ненависти.

Был день охоты, день стремительности и неистовства. Еще до рассвета лагерь был разбужен грохотом барабанов, ревом труб и фанфар. Доктор выбрался из палатки и увидел, как в предутреннем тумане исчезают причудливо одетые барабанщики. Мандарин Лю Дагуан, разодетый в красные доспехи, с луком и колчаном стрел за спиной прискакал на прогалину из соседнего лагеря. В руке, закованной в кольчужную перчатку, он сжимал копье, на конце которого развевался флажок. Мандарин осадил лошадь и весело, по-мальчишески рассмеялся. Он был очень похож на бога войны. Показались Генри Меннерс и полковник Таро. Оба охотника, одетые в кожаные гамаши и твидовые плащи, выглядели безукоризненно. За ними ехали Лао Чжао и еще один погонщик, оба везли ружья. Звякала сбруя. От жеребца мандарина валил пар. Конь норовисто рыл копытом землю.

— Дайфу, вы еще не готовы. Знамения благоприятны. Более того, мои старые раны трепещут, а это значит, что сегодня нас ждет славная добыча. Спешите.

— Да-жэнь, мы можем поговорить?

— Поговорить? — мандарин тоненько хихикнул. — Дайфу, сегодня мы будем не разговаривать, а убивать.

Доктор рассчитывал на то, что он останется в лагере с Элен и ему удастся избежать охоты. И он, и Нелли уговаривали девушку отказаться от поездки в Черные холмы. Из веселой, пышущей здоровьем девушки она превратилась в вялое, угрюмое создание. Доктор никак не мог понять причину столь резкой перемены, однако в последнее время он был слишком занят детьми, А-ли и боксерами, и не мог уделять своей помощнице много внимания. Он догадывался, что причина кроется в делах сердечных и затянувшейся помолвке с Томом, которая никак не могла закончиться свадьбой. Впрочем, Нелли разбиралась в таких вопросах куда как лучше его. Однако незадолго то отъезда доктор обратил внимание на темные круги вокруг покрасневших глаз, нездоровый цвет кожи и подумал, что, быть может, девушка и вправду чем-то больна.

— Если бы я плохо вас знал, то решил бы, что вы покуриваете опиум, — пошутил он, внимательно осматривая ее язык. Элен лишь странно улыбнулась в ответ. — Ладно, надеюсь, свежий воздух пойдет вам на пользу. Но никаких физических нагрузок! Не ожидал, что столь приличная девушка, как вы, пожелает отправиться на охоту. Это же опасно.

— Я хочу посмотреть на охоту, — просто ответила она.

— Быть может, нам лучше подождать в лагере, покуда охотники не вернутся с добычей. А потом мы все вместе будем праздновать.

Девушка вроде бы согласилась. По крайней мере она не стала возражать. На протяжении всего пути до Черных холмов Элен продолжала оставаться в мрачном расположении духа. Доктор ожидал, что она с нетерпением будет ждать встречи с ее старым другом Генри Меннерсом — ведь с момента их последней совместной прогулки прошло уже немало времени, однако Аиртон с удивлением обнаружил, что и девушка, и молодой человек как будто не замечают друг друга. Меннерс скакал впереди рука об руку с японским полковником, который очень не нравился доктору. Сидевший в паланкине мандарин был занят с бумагами, Элен хранила молчание. Аиртону было одиноко, он почувствовал приступ разочарования — он очень рассчитывал на беседу с мандарином и согласился поехать на охоту в первую очередь ради нее.

Закованный в доспехи мандарин гарцевал вокруг костра, рядом кружили солдаты во главе с майором Линем, Меннерс и Таро высились в седлах. С удивлением доктор увидел, как Элен, одетая в платье для верховой езды, с помощью Лао Чжао тоже взбирается на лошадь. У Аиртона не оставалось другого выхода. Несмотря на то что доктор чувствовал себя полностью неподготовленным к охоте, он приказал подать ему лошадь. Через несколько секунд мандарин, издав пронзительный клич, пустил лошадь быстрым галопом, и остальные всадники под грохот конских копыт и бой барабанов рванулись вслед за ним в лес. Сзади, придерживая шляпу, скакал доктор.

Как и ожидалось, охота выдалась дикой и кровавой. Загонщики славно потрудились, и вскоре пули ружей Меннерса и Таро и стрелы, выпущенные мандарином, нашли своих жертв, которыми стали зайцы, кабан и пытавшийся скрыться от погони олень. Впереди раздавался лай собак, взявших след главной дичи, но что это была за дичь — медведь или тигр, — доктор еще не знал. Со всех сторон грохотали барабаны и ревели фанфары, и напуганные животные не могли вырваться из кольца, в котором находили свою гибель. Доктор изо всех сил старался удержаться в седле. На такой головокружительной скорости у него не было ни малейшего желания последовать примеру Меннерса и японского полковника и попытаться выстрелить из ружья. По сути дела, он вообще не хотел стрелять. Единственное, о чем он мечтал, так это о скорейшем окончании безумной скачки.

Всадники вылетели на поляну и увидели загнанную медведицу. Стоял дикий гомон — собаки выли, лаяли, рычали. Загонщики окружили поляну и с удвоенной силой принялись бить в барабаны. Вне досягаемости медвежьих лап готовились багорщики. Зверь разевал утыканную грозными клыками пасть, сверкал желтыми, как у демона, глазами, испуская грозный рык, вставал на задних лапах, а передними лапами раздавал удары направо и налево. Некоторые из псов, визжа, бились в агонии или безжизненно распростерлись на земле. Мандарин осадил коня. Остальные встали позади, образуя полукруг. Грохот барабанов оборвался, что послужило сигналом к началу схватки. Багорщики отступили в задние ряды. Охотники свистом отзывали собак, стараясь зажатыми в руках кусками мяса отвлечь их от медведицы. Совершив еще несколько прыжков и кульбитов, псы купились на приманку и позволили себя увести. Медведица, покачиваясь, стояла там же, где и прежде, озадаченная неожиданно повисшим молчанием. Она заревела один раз, потом еще и наконец опустилась на передние лапы. Жетлые глаза с подозрением уставились на всадников.

— Ma На Сы-сяньшэн, — как ни в чем ни бывало произнес мандарин, — ну и кто же с ней расправится? И какое оружие вы предпочитаете: ружье, лук или копье?

— Вряд ли я осмелюсь состязаться с да-жэнем в искусстве владения луком, — с улыбкой ответил Меннерс.

— А я лишь старый знаменосец, обученный сражаться по старинке и не знакомый с современными спортивными ружьями.

— В таком случае остановимся на копьях, — предложил Меннерс.

— Традиционное оружие, — кивнул мандарин.

— Верхом или пешими? — спросил Меннерс.

— Лучше пешими, — промолвил мандарин. — Я пойду первый, а вы за мной — будете меня прикрывать. А вы, друг мой? — он посмотрел на Таро, который поклоном поблагодарил за приглашение и, медленно повернув голову, посмотрел на майора Линя. В глазах японца, бросавшего майору молчаливый вызов, мелькнули искорки веселья. Линь вспыхнул и, не меняя сурового выражения лица, посмотрел вперед.

— Благодарю вас, да-жэнь, однако я, пожалуй, откажусь, — ответил японец. — Я подумал и счел, что вы окажете мне честь, просто позволив наблюдать за блистательным боем вашей светлости и господина Меннерса.

— А вы, доктор? — спросил Меннерс, спешиваясь. Генри скинул плащ и задрал вверх руки, позволяя нацепить на себя кожаную куртку с набойкой. На руки он надел большие перчатки, отделанные металлическими пластинами. — Не желаете поупражняться с копьем?

— Конечно же, нет, Меннерс, и если желаете знать мое мнение, то я считаю, что вы ведете себя, как последний дурак.

— Я вечно такой, Аиртон. Только сегодня я чувствую себя в относительной безопасности. Не каждый раз у меня были под рукой доктор и, кстати говоря, медсестра, — он улыбнулся Элен, которая холодно на него посмотрела. — Мне предстоит страшная битва. Будет ли миледи ко мне благосклонна? — Девушка прикусила губу и отвернулась. — По всей видимости, — нет.

— Ma На Сы! — закричал мандарин. — Пора завалить медведицу.

Не веря своим глазам, Аиртон увидел, как двое мужчин закинули копья на плечи и беззаботно направились к дикому зверю. Медведица, заметив движение, встала на дыбы и, разведя в стороны передние лапы, стала медленно водить оскаленной пастью из стороны в сторону. Мандарин с англичанином медленно, с ленцой шли прямо на зверя.

Неожиданно мандарин скинул с плеча копье и, выставив его вперед, кинулся в атаку. Лапа со свистом опустилась, но мандарин бросился на землю, перекатился и вогнал зазубренный наконечник медведице в грудь. Зверь заревел. Мандарин проворно вскочил и быстро попятился назад, держа копье наготове и не сводя с медведицы глаз. Загонщики одобрительно загомонили.

— Ma На Сы! — сквозь шум до Аиртона донесся крик мандарина.

Наступил черед Меннерса. Рыча от боли, медведица опустилась на все четыре лапы. Стоило Генри сделать один шаг вперед, как зверь всей тушей — смертоносной громадой мяса, меха и когтей — бросился на него.

— Древко в землю! — завопил мандарин. — Скорее!

Меннерс резко опустился на одно колено, и, уперев конец копья в траву, направил острие прямо на несущегося во весь опор зверя.

— Это ее не остановит, — простонал доктор и почувствовал, как Элен стиснула его руку. С отчаянием девушка смотрела на приближающегося зверя.

Мандарин кинулся к Меннерсу и с удивительной для его комплекции ловкостью и грацией встал на колено возле Генри. Теперь на медведицу были устремлены два копья. Не в силах смотреть на происходящее, Аиртон зажмурился. Он услышал, как люди вокруг него разом ахнули, а Элен вздохнула, и открыл глаза.

Двое мужчин, дрожа от напряжения, пытались удержать медведицу, навалившуюся всем весом на копья. Зверь бился в агонии, скалился, размахивал лапами, пытаясь дотянуться и разорвать своих мучителей. Чтобы избежать смертоносных когтей, мандарину и Меннерсу пришлось пригнуть головы. Оба были с ног до головы залиты медвежьей кровью. Барабаны смолкли. Загонщики завороженно наблюдали за поединком двух людей и животного.

Затем раздался громкий, словно удар кнута, треск. Древко копья, которое сжимал мандарин, разлетелось в щепу. Зверь рванулся, и лапа тыльной стороной опустилась на мандарина, опрокинув его на землю. Медведица всей тяжестью уперлась в копье Меннерса. Доктор увидел, как выгнулась спина Генри — мужчина в одиночку силился удержать чудовищный вес зверя. Аиртон понимал, что скоро наконечник разорвет оставшиеся мышцы, копье выйдет наружу, и животное всей тушей рухнет на Генри, похоронив его под собой. Мандарин медленно полз прочь, он что-то кричал, но доктор не мог разобрать слов. Майор Линь швырнул мандарину какой-то предмет. Этим предметом оказался лук. Мандарин поймал его на лету и вложил стрелу. Плавно повернувшись, он спустил тетиву, выстрелив в медведицу в упор. В то же мгновение громыхнул выстрел, и голова медведя взорвалась ошметками плоти и крови. Таро повернул лошадь и снова спустил курок. Медведица осела на копье. Бой закончился.

Доктор услышал стук копыт:

— Элен! Не смей! — закричал Аиртон. — Еще опасно…

Но девушка, не слушая, неслась к Меннерсу, который, шатаясь, поднялся на ноги. В следующую секунду она спрыгнула с лошади, бросилась к нему и, заключив в объятия, прижалась щекой к залитой кровью груди мужчины.

— Я же вам говорил, что хорошо иметь под рукой медсестру, — улыбнувшись, произнес Меннерс. Тут силы оставили его, и он осел, ткнувшись головой в плечо девушки. Казалось, его рука вполне естественно обхватила ее за талию. Дрожащая Элен прижалась к Генри. Доктор уже спрыгнул на землю и спешил на помощь, но вид обнимающейся парочки столь потряс его, что он замер на месте.

— Элен, что вы делаете?

Девушка подняла на доктора полные слез глаза и отстраненно, словно не узнавая, посмотрела на него. Щеки Элен были перемазаны кровью медведицы.

— Простите, доктор, — прошептала девушка. — Я думала… Я думала…

— Ничего страшного, я все понимаю, — быстро произнес доктор. Голова гудела от неожиданной догадки. «Они же любовники!» — надрываясь, кричал внутренний голос. — Давай-ка, девочка, нам надо снять с него куртку. Осторожнее.

Вместе они опустили Генри на измятую траву. В душе у Аиртона бушевала настоящая буря, но он и виду не показал. Действуя механически, он послушал пульс и сердцебиение Генри и проверил, нет ли у него внутренних повреждений. «Любовники!» — продолжал вопить голос. Господи Боже, что скажет Нелли? Мы ведь им потакали. Господи! Бедный Том! Элен, к которой вернулось самообладание, сосредоточенно промывала рану на плече Меннерса. Генри стонал, но так и не приходил в сознание. Аиртон, у которого голова шла кругом, услышал рокочущий голос мандарина, доносившийся из-за громоздившегося над доктором тела медведицы. Аиртон хотел позвать его и спросить, не нуждается ли он в его помощи, но вместо этого стал слушать.

— Полковник Таро, — несмотря на то, что говоривший стоял за телом зверя, вокруг которого столпились восхищенно бормочущие загонщики, порыв ветра ясно донес до Аиртона слова мандарина. — Я крайне признателен за ваше внимание к моей персоне и попытку спасти мою жизнь. Однако я думаю, мы вскоре убедимся, что удар моего копья пронзил медведице сердце.

Наверное, именно холодный ответ японца заставил Аиртона внимательно прислушаться к разговору.

— Да-жэнь-сама, — прошипел японец. — Я бы вмешался гораздо раньше, знай я заранее предел вашей с англичанином глупости. Если вам жить надоело, поищите смерти как-нибудь в другой раз. Я напоминаю, что мы еще не завершили дело, которое затрагивает интересы как вашей страны, так и Японской империи. И я не могу позволить ни вам, ни Меннерсу жертвовать интересами империи ради пустого геройства, которое вы проявили, сражаясь с диким зверем.

Он не ослышался? Имперские интересы? Какое отношение к имперским интересам имеют Меннерс с мандарином?

— Я разочарован, — произнес мандарин. — Я весьма наслышан о вашем кодексе чести, вашем бусидо, и ожидал, что вы, будучи самураем, по достоинству оцените благородные охотничьи обычаи.

— Да-жэнь-сама, прошу со мной не играть. Вы, как никто другой, понимаете, что ни война, ни власть забавой не являются. Я приехал к вам в горы не ради охоты, а потому, что переговоры при посредничестве Линя и Меннерса наконец закончились и мы можем заключить соглашение, которое устраивает нас обоих.

— Может, устраивает, а может, и нет. Мне нужно узнать все подробности.

— Узнаете сегодня вечером от Меннерса, который благодаря провидению и моей меткости сегодня чудом остался в живых.

— Возможно, мы с вами побеседуем вечером. Однако мне предстоит еще одна встреча, также затрагивающая наши общие интересы.

— Еще одна встреча? Здесь? Понятно. Значит… вы все еще пытаетесь договориться с разбойниками о русском оружии? Как же я сразу не догадался? Так вот зачем эта охота в Черных холмах. И вы мне еще говорите о чести, да-жэнь-сама?

— Знаете, полковник, когда ведешь торг, никогда нельзя забывать о возможности заключить сделку с кем-нибудь еще. Это дает возможность сравнить условия и извлечь наибольшую выгоду. В каком-то смысле вся наша жизнь состоит из бесконечных поисков копромисса. Я полагаю, что, несмотря на вашу молодость, вы это уже и так знаете.

— Я, да-жэнь-сама, не имею ни малейшего желания поскорее состариться. Хорошо, я поторгуюсь… еще чуть-чуть, — доктор услышал удаляющийся стук копыт. Таро поехал прочь.

Аиртон заставил себя вновь сосредоточить внимание на Меннерсе:

— Оденьте на него рубаху, Элен. Не хватало, чтобы он простудился.

Оружие? Интересы Японской империи? Переговоры с разбойниками? Слова взрывались в голове доктора, словно бомбы. С ужасом Аиртон опустил взгляд на Генри и почувствовал приступ отвращения. Меннерс постепенно приходил в себя, но его глаза все еще были закрыты. Элен поддерживала голову мужчины, на красивом загорелом лице Генри блуждала улыбка. «Кто он? — силился понять доктор. — Зачем он на самом деле сюда приехал?» Услышанное наводило на мысль о государственной измене. Намечается преступление. И если все это правда… А если Элен действительно связалась с этим человеком? Меннерс — преступник? Неужели он и вправду замешан в контрабанде оружием? На мгновение воображение доктора нарисовало разгневанное лицо Нелли. Что же будет, если она обо всем узнает? Вдруг доктора осенило: мандарин тоже во всем замешан! Человек, которому он верил с первых дней своего пребывания в Шишане. Его друг. Его покровитель. Человек, которого он сегодня намеревался попросить о мудром совете насчет детей и боксеров. Доктор хотел поговорить о словах князя, оскорблявших христиан, о несправедливом наказании А-ли — делах жизненно важных для всей иностранной общины, за которую Аиртон чувствовал ответственность. И вот он только что услышал, как его друг ведет разговор о контрабанде оружия с представителем иностранной державы и, более того, собирается встретиться с разбойниками. Разбойниками, на борьбу с которыми совсем недавно посылал войска. Ой ли? А может, мандарин лгал? Кому теперь верить?

— Дайфу, — откуда-то сверху доктор услышал смех мандарина. — Я вижу, вы уже перевязали герою раны и снабдили его красавицей-служанкой, которая поможет ему быстрее восстановить силы. Лучше не расписывайте подвиги Ma На Сы торговцу мылом, а то этот здоровяк заревнует. Мы с англичанином одержали сегодня славную победу. Вы видели? Видели? Медведица лучше тигра. Повара приготовят нам ее лапы. Будем вечером пировать.

— Да-жэнь, я видел, как вас сшибла медведица. Мне осмотреть вас?

— Нет, спасибо. Рана большая и сильно ноет, но эта боль мне в сладость. Почему? Она напоминает мне о благородном звере, которого мы сегодня сразили. Я буду сносить боль в ее честь. Вы все еще желаете поговорить со мной, дайфу? Охота подошла к концу. Предлагаю побеседовать по дороге в лагерь.

— Спасибо, да-жэнь, — проговорил доктор сквозь зубы. — Сейчас, возможно, не совсем подходящий момент.

— Отчего же? — мандарин с удивлением на него посмотрел. — Почему тогда вам так не терпелось сегодня утром?

— Да-жэнь, на самом деле ничего особо важного…

Мандарин повернулся в седле:

— Вы ничего не хотите спросить о том, что было на суде? О христианах и боксерах? О ветрах перемен, дующих над моей страной? О причинах, в силу которых меня почтил своим визитом посланник императорского двора? Кстати, я был очень невежлив — я так и не спросил о здоровье ваших детей. Они поправились?

— Да, да-жэнь, спасибо, им уже гораздо лучше.

— Не могу вам обещать, дайфу, что в эту поездку у меня еще будет время на разговоры. Вы знаете, какое наслаждение доставляют мне беседы с вами. Не желаете ли со мной проехаться? Насколько я могу судить, Ma На Сы в надежных руках.

Неожиданно доктора охватила холодная ярость. Не в силах совладать с собой, он выпалил:

— Как вы смеете спрашивать о здоровье моих детей после всего того, что было на суде? А как же наши разговоры, да-жэнь? Они хоть что-нибудь для вас значили? Вы мне хоть раз сказали хотя бы слово правды? Я понял, что совсем вас не знаю, да-жэнь. И тем более горько мне осознавать, что я верил, что где-то в глубине вашей души вы все-таки благородный человек.

Мандарин, прищелкнув языком, остановил лошадь.

— Кажется, дайфу, медвежий яд оказал на вас куда как более сильное действие, чем на меня или же Ma На Сы. Ничего удивительного, охота пробуждает в людях чувства сильные и странные. Наверное, вы правы. Поговорим в другой раз, когда вы узнаете меня получше, а быть может, осмелюсь сказать, разберетесь и в себе. Вечером у меня много дел, поэтому вынужден вас оставить, но прежде я хочу, чтобы вы знали: мне всегда нравились наши беседы. Видите ли, я понимаю, что вы пытались обратить меня в свою веру. Вы считаете наши беседы цивилизованным спором между жестоким и прагматичным язычником и вами, человеком, придерживающимся определенных идеалов. Вы верующий и оттого полагаете себя счастливцем. Вы пытаетесь жить, строго следуя жесткому диктату вашей Библии, указывающей, что хорошо, а что плохо. В этом вы мне напоминаете некоторых наших ученых-конфуцианцев, которых никак нельзя назвать практичными. Я же правлю городом и его окрестностями, и мне необходимо приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам. Вы знаете, доктор, наши беседы могут оказаться обоюдоострым оружием. Признайтесь, дайфу, вы ведь тоже меняетесь, пусть даже чуть-чуть. Кто знает, дайфу, может, в один прекрасный день вы попытаетесь во имя высшего блага примирить ваши идеалы с обстоятельствами? Наверное, вы удивитесь, однако ваша душа интересует меня не меньше, чем моя — вас. Помните, как в Библии сатана на скале искушает Иисуса всеми богатствами и благами мира? Мне очень нравится эта притча. Быть может, мы как-нибудь совершим прогулку в горы и попытаемся проделать то же самое, предварительно заключив пари об исходе подобного испытания.

— Вы что, насмехаетесь надо мной?

— Знайте, дайфу, скоро наступят времена, когда нам всем придется стать очень практичными, чтобы исполнить свой долг и спасти близких. Помните о моих словах. Я всегда со всей серьезностью относился к собственным словам… И знайте, я — ваш друг.

— Да-жэнь, одних слов мало. Вы обошлись с моим слугой чудовищно. Он был невиновен.

— Вы хирург. Иногда ради спасения человека приходится ампутировать здоровую руку. Я уважаю ваши христианские мечты. Ваш совершенный мир. Боюсь, что подобное совершенство возможно лишь на небесах. Жизнь — океан страданий, дайфу. Океан страданий, и все же никогда не забывайте, что я ваш друг, — мандарин огрел коня плеткой и понесся вперед. За ним проследовали слуги и солдаты Линя.

Остаток дня доктор запомнил плохо. Он добрался до лагеря вместе с Меннерсом и Элен. Они ехали в молчании. Элен была по-прежнему угрюма, а Меннерс погружен в думы. Доктору почти удалось себя убедить, что его подозрения надуманны. Любой, кто бы увидел Элен и Генри, непременно бы решил, что девушка и молодой человек явно недолюбливают друг друга. Элен во время пира, устроенного в огромном шатре, отказалась от приглашения сесть во главе стола и демонстративно устроилась рядом с Лао Чжао и остальными погонщиками, поступив, с точки зрения доктора, необдуманно и бестактно. В свою очередь, Меннерс и Таро веселились вместе с мандарином, поднимавшим тост за тостом и без конца поминавшим отвагу и мужество, которое они проявили с Генри. Доктор старался не отставать от других и выпил больше, чем собирался. После ужина Элен извинилась и, сославшись на головную боль, удалилась в свою палатку. Аиртон пошел к костру раскурить сигару, ожидая, что остальные последуют за ним. Дурные предчувствия подтвердились. Меннерс, Таро и Линь остались в шатре мандарина. Значит, им было что обсудить втайне ото всех. Беседа длилась целых три часа. «Что же мне делать? — думал доктор. — Может, написать сэру Клоду Макдональду?» — доктор почувствовал себя глупцом. Какие у него доказательства? И вообще чего он сует нос не в свое дело?

— Вы еще не спите? — раздался сзади голос Меннерса. — Извините, что оставили вас одного. Обсуждали кое-какие вопросы, связанные с железной дорогой.

— Конечно, — кивнул Аиртон. — Не желаете выкурить со мной сигару?

— Спасибо, однако вынужден отказаться. Что-то я притомился. Тяжелый выдался сегодня денек. Может быть, вам составит компанию Таро? Он вообще никогда не спит. Правда, приятель?

Таро не отозвался. Дымя сигарой, он стоял у самых деревьев, вглядываясь в чащу леса. Аиртон напряг зрение. В темноте что-то двигалось, мелькали красные фонарики, тени лошадей, раздавались приглушенные голоса, звякала сбруя. «Словно призраки в тумане», — подумал доктор.

— Вы только поглядите, — проговорил Меннерс. — Если глаза не врут — сам мандарин. Что за черные дела влекут его сегодня в лес на ночь глядя? Может быть, он собирается совершить какой-нибудь языческий ритуал и принести жертву, чтобы умилостивить дух медведицы, которую мы сегодня убили? Жуткие леса. Вам так не кажется, доктор? Не засиживайтесь допоздна. Вы же не хотите, чтобы вас посреди ночи похитили лисицы-оборотни.

— Не беспокойтесь, ничего со мной не случится, — ответил Аиртон.

Таро ненадолго подошел к костру, чтобы докурить сигару. Аиртон неловко обменялся с ним любезностями. Он просто ума не мог приложить, о чем можно поговорить с японцем. Таро вежливо пожелал спокойной ночи и удалился. Ощущая холод как снаружи, так и внутри себя, доктор остался в ночи один на один со своими мыслями. Вскоре он услышал вдалеке рокот барабанов.

— Вы верите в предрассудки? — спросил мандарин майора Линя. Они ехали через сосновый лес. Впереди среди ветвей мелькал фонарь проводника.

— Я солдат, — тихо ответил Линь.

— Именно. Советую сегодня ночью об этом помнить — вне зависимости от того, что вы увидите или услышите. Вы уверены в своих людях?

— Они тоже солдаты, да-жэнь. Как вы приказали, я отобрал самых храбрых.

— Случается, что человек бывает храбрым при свете дня, но с наступлением ночи мужество может ему изменить. Страхом, точно так же как и всем остальным, умеют управлять. Будьте бдительны, майор. Запомните раз и навсегда: мы едем на встречу с людьми, которые ничем не отличаются от нас.

— Конечно. Чего бояться обычных разбойников, да-жэнь? К тому же нам уже доводилось встречаться с Железным Ваном.

— Будьте бдительны, майор. Большего я не прошу.

Они все ехали. В ветвях окутанных туманом деревьев стонал ветер. Через некоторое время путники стали замечать огоньки, мелькавшие в лесной чаще. Это были факелы, которые сжимали в руках невидимые стражи, шедшие вместе с ними, наблюдавшие за ними, гнавшие их вперед. Поскрипывали седла, звякала сбруя, громко фыркали кони, но ни один из людей не произнес ни слова. Вдалеке кто-то протрубил в рог. Тут же со всех сторон раздался грохот барабанов.

Деревья расступились, и кавалькада выехала на прогалину, в центре которой полыхал костер. Пламя очерчивало силуэты трех людей. Человек, стоявший посередине, был невысок, но его широкие плечи и бычья шея свидетельствовали об исполинской силе. Он опирался на двулезвийный топор. Свет костра окрашивал красным густую бороду и озарял лицо, на котором застыло бесстрастное выражение. Меховая шапка была плотно надвинута на лоб, отбрасывая на глаза тень, однако, судя по позе, человек был напряжен и пребывал настороже.

Мандарин и Линь остановили лошадей, и восемь солдат, сжимая в руках винтовки, встали полукругом, взяв всадников под защиту. Огоньки факелов, следовавшие за ними всю дорогу, потянулись дальше, окружив прогалину плотным кольцом. Грохот барабанов взлетел в крещендо и неожиданно оборвался. Мандарин спешился и в сопровождении Линя быстрым шагом направился к людям, замершим в ожидании у костра.

— Мастер Ван, что за удивительное представление вы устроили в честь моего приезда!

Железный Ван заворчал. Он кинул взгляд на одного из своих товарищей, того, кто был повыше ростом, и передал ему топор. Затем он ткнул пальцем на стол и скамьи, которые были поставлены прямо на траву.

— Сначала будем есть и пить, — сказал он. — Придут другие — будем говорить.

Он подошел к столу и тяжело опустился на скамью. Не дожидаясь, пока мандарин усядется, он протянул руку, взял глиняную бутыль, плеснул себе чарку и, хлюпая, выпил. После этого он сунул бутыль и чарку мандарину, который грациозно присел напротив. Майор Линь и двое спутников Железного Вана не сводили со своих хозяев глаз. Мандарин хлебнул из чарки.

— Славное вино, — произнес он. — Шаньдунское. Какая честь.

— Взял его из купеческого каравана, который ты мне сдал в прошлом году. Десять здоровенных кувшинов.

— Как же, помню, Цзинь Шаньгуй очень сетовал на убытки. Вино, которое ему пришлось подать на свадьбе племянника, было хуже.

Железный Ван прочистил горло и сплюнул. Утерев рот тыльной стороной ладони, он кивнул на тарелки:

— Мясо, — казал он. — Ешь.

— Потом. А кого еще ты пригласил на этот… пир?

— Старину Тана.

— Я полагал, что на этот раз ты обойдешься без «Черных палок». Думаю, мы вряд ли сможем договориться.

В глазах Железного Вана мелькнуло раздражение.

— Да ну? Возможно, теперь у нас не остается иного выхода. Тан тебе все расскажет.

— Будет интересно послушать.

— Пей, — произнес Ван. — Он скоро будет.

Во тьме снова загремели барабаны, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее и вдруг, как и прежде, неожиданно, замолчали. Мандарин увидел, как с другой стороны прогалины к костру приближается процессия. Одна из фигур, согбенная, куталась в теплый меховой плащ. Другую — вел за руку маленький мальчик. Отсветы пламени плясали на бритой голове и пестром одеянии. Осанка и одежда человека показались мандарину неуловимо знакомыми, но в темноте он не мог различить черты его лица. Фигуры медленно приближались, а за ними, на самом краю поляны, полукольцом встали факельщики. Огоньки за деревьями двигались, словно светлячки, казалось, что по лесу бродят призраки. Человек в меховой накидке замер у костра и, дав знак мальчику со священником остановиться, с усилием двинулся к столу. С чувством обегчения он плюхнулся на скамью рядом с мандарином.

— Стар я стал для таких путешествий, — произнес купец Тан Дэсинь, отбрасывая с головы капюшон, обнаживший седую косицу. — Однако сегодня судьбоносный день. Да-жэнь, для меня большая честь лицезреть вас в наших рядах. Порадовали старика. Прошу, дайте мне отдышаться.

— Для меня не меньшая честь встретиться с повелителем общества «Черных палок». Признаюсь, не ждал вас сегодня увидеть. Я рассчитывал лишь на общество мастера Вана. Мы с ним собирались поговорить об одном важном деле.

— Я знаю о вашем деле, — ответил Тан. — Сейчас оно уже неважно.

— Неужели?

— Я бы вам посоветовал отказаться от своей затеи. Мы с Железным Ваном полагаем, что сейчас не время для сделок с варварами, особенно если речь идет об этих русских мерзавцах, которые захватили столько наших священных земель на севере. А если присутствие японского офицера на охоте означает именно то, что я и предполагаю, и вы ищете альтернативу русским, я вам опять же посоветую еще раз все тщательно взвесить. Китайцы не нуждаются в иноземном оружии. Вы уж простите старика, но со всем уважением к вам я хотел бы посетовать на чрезмерную снисходительность да-жэня к иноземцам, проживающим в нашем городе. Нам не нужны ни иноземцы, ни их игрушки.

— Да ну? Как я погляжу, вы с мастером Ваном вдруг стали патриотами и бессребрениками. Мастер Ван? Железный Ван? Я прав? Ты больше не желаешь мне помогать в моем деле?

— Тан объяснит, — угрюмо произнес разбойник, пожав плечами.

— И ему лучше поторопиться.

— Я слышал, недавно вас посетил князь, принадлежащий к императорскому двору.

— Я не делал из этого тайны. Князь И объезжал провинции с инспекцией. В это время года такое не редкость.

— Я понимаю. Вместе с тем, я полагаю, князь, воспользовавшись случаем, рассказал вам о новостях и спорах, которые ведутся в Пекине, и о законах, затрагивающих христиан.

— Придется вытолкать взашей еще одного слугу. Я действительно припоминаю, что после обеда мы с князем беседовали именно об этом. Ваши наушники всеведущи, поэтому, полагаю, вам уже известны все подробности.

— Не все, да-жэнь. Однако я знаю, что при дворе есть люди, полагающие, что империя находится в опасности и что настало время для преданных трону китайцев, я подчеркиваю, всех преданных трону китайцев, объединиться и спасти Цин от врагов и темных сил, угрожающих нашей стране.

— При дворе крутится немало людей. Их взгляды нередко противоречат друг другу.

— Однако сейчас сам Будда помогает патриотам, которых собрал вокруг себя принц Дуань. Звезда вашего наставника Ли Хунчжана клонится к закату, причем быстро. Вы знаете, что в стране набирает силу движение, выступающее за изгнание варваров, уничтожение их религии и всего того зла, что они принесли с собой.

— Мне известно, что по всей стране арестовывают смутьянов по обвинению в мятежах.

Старик вздохнул и поплотнее закутался в меховой плащ.

— Я искренне надеюсь, что сегодня ночью нам удастся достичь взаимопонимания, — он улыбнулся и в свете костра сверкнул золотой зуб. — «Черные палки» всей душой желают дружбы с вами. Уверен, что могу говорить и от имени Железного Вана и других великих сил, стоящих на нашей стороне и с каждым днем набирающих мощь.

— Основываясь на своем опыте, могу сказать, что выгода куда как надежнее дружбы. Вы можете попытаться меня убедить, что у «Черных палок» и Железного Вана есть общие интересы с отрядами «Мира и справедливости». Бонза, что скрывается в тени, и есть тот самый свяшенник-фигляр, который показывал фокусы на железной дороге? Почему бы ему не подойти к нам? Или сегодня вы также говорите и за него? Насколько я помню, он глухонемой.

— Прежде чем наступит утро, вы станете свидетелем его красноречия, а если повезет, вам будет явлено видение. Грядет время чудес. Чудес, да-жэнь.

— Как я уже сказал, меня интересует лишь выгода. И пока я не вижу, какой резон «Черным палкам» и Железному Вану присоединяться к крестьянскому восстанию.

— Если нас поддержит двор, это уже будет не восстание. Неужели вы полагаете, да-жэнь, что «Черные палки» всего лишь банда преступников? Вы не найдете слуг более преданных императору и династии, чем мы с Железным Ваном. Да, мы жили в изгнании, нам приходилось скрываться, мы стояли по другую сторону закона и бессильно взирали, как воры и варвары грабят наше наследие, как нашему великому императору под натиском иноземцев приходится идти на уступки, как мерзкое волшебство христиан распространяется по нашей стране, подобно раковой опухоли. Пусть Железный Ван обитает в лесу, среди зверей, но в этом и заключается его достоинство. Так жили многие великие люди древности…

— Они тоже грабили купеческие караваны?

Железный Ван недовольно заворчал. Тан Дэсинь улыбнулся.

— Это не грабеж, а всего лишь подать. Вы ведь, кажется, говорили именно так? Железный Ван славно потрудился. Он принес нам немало денег и, надеюсь, еще принесет. Серебро из Цицихаэра будет как нельзя кстати…

— Английских торговцев мылом будет сопровождать Лу Цзиньцай. Не думаю, что нападение на них — удачная мысль.

— Ужель да-жэнь столь сильно беспокоится о жизнях варваров?

— Нападение на иноземца всегда вызывает немало хлопот. Мне придется исписать кучу бумаги.

— Вскоре все изменится.

— «Смерть иноземцам. Спасем Цин». Так значит, общество «Черных палок» официально переняло девиз боксеров? Я вас правильно понял? Я полагал, что вы более практичны.

— Да-жэнь, мы знакомы много лет. Скажите честно, вам нравится то, что творится в стране? Вы понимаете, кто на самом деле такие «Кулаки мира и справедливости»? Вы знаете, что за силы пробудились ото сна? Вы полагаете, в бой с иноземцами пойдут одни смертные? Тысячи богов сойдут с небес и встанут рука об руку с нами…

— Любезный друг. Тан Дэсинь…

— Да-жэнь, да-жэнь, я сам сначала не верил. Да и с какой стати? Точно так же, как и вы, я требовал фактов. Но когда я увидел чудо, мне словно глаза открыли. Оглядитесь. Прислушайтесь. Вы чувствуете? Прислушайтесь к себе, к своим чувствам. Слушайте не умом, а сердцем.

То, что мандарин принял за шум ветра, на самом деле было пением. Отовсюду чуть слышно доносились звуки мужских и женских голосов. Они то замирали, то начинали звучать снова. Мандарин различил грустный плач флейты. За деревьями метались огоньки. Время от времени принимались бить барабаны.

— Решили развлечь меня фокусами? Интересно, что будет дальше. Вызовете духов? Стареете, Тан-лао. Ужель вы считаете, что я настолько глуп? Или же вы хотите напугать мою стражу?

Но Тан Дэсинь уже повернулся и смотрел на нечто, находившееся за спиной мандарина. Железный Ван вскочил и схватился за топор. Его взгляд застыл. На щеке дергался мускул.

Мальчик подвел слепого священника к костру. Лицо священника ничего не выражало. Он вытянул руки вперед, уставившись бельмами на верхушки деревьев. Пение стало громче.

Вершины сосен замерцали белым, и от них к небу потянулись струйки желтого и зеленого дыма.

— Решили показать мне фейерверк, Тан-лао? Очень мило.

Старик даже не посмотрел на мандарина. Рука потянулась ко рту, и Тан Дэсинь, сам того не замечая, принялся сосать палец.

Часть тумана, мерцавшего в такт ударам барабанов и звучавшей вдали песне, легкой полупрозрачной тканью заструилась по веткам вниз. Зрелище было фантастическим, нереальным — мандарину показалось, что в клубах дыма, опутавшего деревья, он заметил проблеск серебра, чьи-то белые руки, край платья. Музыка лютни, причудливо смешивавшаяся с флейтой, стала еще громче.

Мандарин осторожно повернулся, желая узнать, сколь сильное впечатление оказало зрелище на людей. Майор Линь стоял прямо за его спиной недвижим: рот раскрыт, глаза сощурены, рука на кобуре. Железный Ван и его разбойники были потрясены не меньше, Тан Дэсинь глухо стонал. Казалось, он впал в транс.

Теперь у верхушек деревьев уже было можно ясно разглядеть движущиеся, вернее, скользящие по воздуху фигуры. Мандарин узнал несколько апсар — прекрасных небесных дев, героинь буддийского канона, изображения которых столь часто можно было встретить на стенах храмов. Красавицы плыли в дрожащей дымке, которая сменила цвет с желтого на красный, а потом — на розовый. Тут мандарину показалось, что ему удалось разглядеть процессию разодетых в белые шелка женщин, медленно двигавшуюся среди верхних ветвей. Завораживающие голоса невидимых певуний взлетели ввысь, взяв высокую ноту, и мандарин невольно почувствовал тоску, истому, чуть ли не желание, и вдруг изумительный образ прекрасных женщин стал меркнуть. Чудесное пение и музыка дворцовых покоев оборвалась, сменившись грозным боем барабанов и ревом фанфар, зовущих на войну. У вершин сосен из тумана стали сгущаться иные, грозные фигуры.

Мандарин потерял счет времени. Что-то отвлелкло его внимание от верхушек деревьев. Он окинул взглядом прогалину и замер от изумления. Поляну заполонили люди.

Их были сотни. Они стояли стройными рядами, разбившись на полки, словно армия, готовая броситься в битву. У каждого отряда была своя форма определенного цвета. Воины в красных тюрбанах и туниках сжимали в руках копья и пики. Солдаты в повязках и куртках желтого цвета держали тяжелые мечи. Был и отряд из знаменосцев, одетых в тигриные шкуры. Один небольшой отряд состоял из хрупких девушек, наряженных в красные пижамы. Глаза девушек сверкали решимостью — одни, как и мужчины, также были вооружены мечами, а другие сжимали в руках большие красные фонари. Мандарину показалось, что он рассматривал войско целую вечность. С первого взгляда он заметил, что воины хорошо обучены. Не ускользнуло от его внимания и молодость большинства солдат, по меньшей мере половине из них едва ли исполнилось шестнадцать-семнадцать лет. Они явно происходили из крестьян — лица простоватые, загорелые, глаза, устремленные на деревья, широко распахнуты в детском изумлении. Однако среди молодежи стояли и более взрослые, умудренные жизнью люди, которые тоже не могли отвести взгляд от разворачивавшегося перед ними чудесного зрелища. Взгляд выхватывал из рядов явных бездельников и гуляк. «Интересно, кто это? Люди Железного Вана или „Черные палки“»? — подумал мандарин. Почувствовав неприятный холодок, пробежавший по спине, он понял, что ошибался, считая «Кулаков мира и справедливости» обычным сбродом. Юноши, сжимавшие в руках оружие, быть может, были неопытны, но они ничем не отличались от мальчишек, с которыми он сорок лет назад собрался на деревенской площади, чтобы вступить в отряды «Хунаньских молодцов», впоследствии разросшихся до размеров чуть ли не самой огромной армии за всю историю империи. Мандарину казалось невероятным, противоестественным, что за столь короткое время в его округе удалось собрать такую армию, причем так, что он ничего не заметил.

Дымок у верхушек деревьев пришел в движение и теперь образовывал некое подобие висящей в воздухе платформы. Призрачные, размытые, белесые фигуры, которые мандарин уже успел заметить прежде, стали приобретать все более четкие очертания. Мандарин почувствовал, что цепенеет. Волосы одной из фигур в доспехах, сидевшей на коне, были завязаны в узел, борода развевалась на ветру, брови сурово сдвинуты, а лицо искажено в яростной гримасе. Над поляной, сжимая в руках гигантское копье, сияя и мерцая во тьме ночи, навис бог войны Гуаньди, статуи которого мандарин видел прежде тысячи раз в тысячах храмов. Сотни людей вскрикнули от изумления и страха, на мгновение заглушив грохот барабанов и рев фанфар. Мандарин был потрясен тем, что и сам не удержался от вскрика, который в общем вопле так никто и не услышал.

Боксерский священник, как и прежде, стоял, вскинув руки. Теперь его губы шевелились, словно он читал заклинание или молитву. По мертвенно-бледному лицу скользили тени, отбрасываемые пламенем костра, взгляд незрячих глаз был все так же прикован к небу. Священник не подал и виду, что ощущает присутствие отрядов, стоявших за его спиной, но все же у мандарина сложилось впечатление, что волшебник контролирует собравшихся на поляне людей точно так же, как призраков, мерцавших в ветвях сосен. Надо перебороть чары. Мандарин попытался сосредоточиться. Наверняка на соснах рассадили актеров, пустили цветной дым, натянули веревки, да, точно, веревки, вот потому апсары и раскачивались, — это все морок, цирк, иллюзия. Перед ним смертные…

И снова народ в едином порыве громко ахнул, заглушив барабанный бой. У верхушек окружавших поляну деревьев из мерцающего дыма стали сгущаться фигуры, принимавшие знакомые, очень знакомые очертания. Сжимая оружие, фигуры решительно шагали вперед, чтобы занять свое место на сотканной из дыма платформе. Мандарин узнал спутников Гуаньди из «Троецарствия»: Лю Бэя, Чжана Фэя, Чжугэ Ляна и их заклятого врага Цао Цао, седая борода которого развевалась на ветру. Узнал мандарин и Чжао Юня — воина эпохи Шан, и одноногого Сунь Биня, явившегося из времен Воюющих царств. Толпа вздохнула, заметив героев «Путешествия на Запад» — царя обезьян Сунь Укуна и его спутников Чжу Бацзе и Ша Уцзина. Увидев самого Нефритового императора в сопровождении исполинских стражей, люди взревели. Сверкающие фигуры висели в темноте над верхушками деревьев. Они были слишком высоко, чтобы рассмотреть детали их одежды, однако узнать их не составляло никакого труда. Более того, фигуры двигались и даже о чем-то переговаривались, благосклонно поглядывая на собравшуюся внизу толпу.

В диком темпе грохотали невидимые барабаны. Боксерский священник медленно скрестил руки на груди, склонил голову и вперился взглядом невидящих глаз в троицу, сидевшую за столом. Мандарин вдруг понял, что священник приближается к ним. Собравшись с духом, он глянул прямо в бельма. Слепец возвышался над мандарином и, как это ни невероятно, казалось, изучал его, читал его мысли. Мандарин почувствовал, как по лбу скатилась капелька пота.

Затем священник перевел взгляд на Тан Дэсиня, который, пряча глаза, кутался в меховой плащ. Священник на секунду замер и направился к Железному Вану, который, окаменев, стоял, стиснув обеими руками топор. Слепец протянул руку, коснулся рукояти и, осторожно вынув оружие из рук разбойника, с легким взмахом поднял его над головой, словно топор весил не больше перышка. Священник взял Железного Вана за руку и повел его к костру. Разбойник даже не пытался сопротивляться. Казалось, он был в трансе и напоминал ученика, который, будучи готовым принять любое заслуженное наказание, еле плетется за строгим ментором.

Священник отпустил руку Железного Вана, но топор так и не отдал. Слепец медленно двинулся к центру поляны, туда, где стояли передние ряды повстанцев, озаренных пламенем костра. Глаза некоторых воинов жадно следили за священником, хотя многие так и не нашли в себе сил оторвать взоры от призрачных фигур в небе. Железный Ван последовал за священником, который резко повернулся в сторону силуэта Гуаньди. Обеими руками священник поднял над головой топор, словно совершая подношение богу войны. Тело слепца согнулось в грациозном поклоне, он опустился на колени, потом вскочил и снова пал ниц. Так повторилось девять раз. Девять земных поклонов — именно так причитается приветствовать бога или императора. Железный Ван неуклюже опустился на колени и последовал примеру священника. Не успел разбойник подняться, как священник повернулся к нему, снова воздел топор над головой, после чего вручил его Железному Вану. Расставшись с оружием, слепец скрестил руки на груди, сделал шаг назад и замер в ожидании.

Железный Ван обеспокоенно поглядел по сторонам и поднял взгляд на силуэт Гуанди в развевающемся плаще, который воздел гигантский топор над головой. Разбойник проделал то же самое. Сперва медленно, нерешительно, но потом все более и более уверенно он принялся размахивать топором. Железный Ван закружился по поляне, выгибаясь, прыгая, делая выпады. Рукоять топора мелькала, словно дубина. Разбойник пустился в пляс. Он весь трясся, будто его тело переполняла некая сила, наносил ногами удары с ловкостью и изяществом, которые при его комплекции казались просто невероятными. Двухлезвийный топор, на котором сверкали красные отблески костра, со свистом рассекал воздух. Скорость движений все увеличивалась. С каждым выпадом Железный Ван издавал пронзительный крик. Мандарин не верил своим глазам. Разбойник двигался быстро, удивительно быстро. Теперь с ним мог сравниться далеко не каждый мастер боевых искусств.

Священник воздел руки и снова повернулся к богу войны. По рядам воинов пронесся ропот. Фигура Гуаньди, которую окутал зеленый дым, казалось, одновременно росла и тускнела. Вдруг она исчезла. Там, где прежде восседал на лошади бог войны, теперь была лишь тьма. В то же мгновение Железный Ван замер — одна нога на земле, вторая подогнута, над головой воздет топор. Сейчас он напоминал статую в храме. Мандарин уставился во все глаза. Перед ним по-прежнему стоял Железный Ван — те же кустистые брови, густая борода, впалые щеки, — но выражение лица полностью изменилось. Мандарин увидел знакомую гримасу ярости Гуаньди.

— Вы видели? Видели? — лепетал Тан Дэсинь.

— Гуаньди! Гуаньди! — прокатилась волна по рядам боксеров. Задние ряды вставали на цыпочки, чтобы тоже увидеть чудесное превращение.

Железный Ван медленно опустил вторую ногу, перекинул топор на плечо и повернулся к выстроившимся отрядам. Он словно стал выше, в его движениях появилась грация, которой прежде никогда не было. Он замахнулся топором и опустил его вниз с такой силой, что одно из лезвий полностью ушло в землю.

— Смерть иноземцам! Спасем Цин! — прорычал он, и люди с радостью подхватили брошенный клич.

Разбойник вместе со священником пошли вдоль рядов, оглядывая восторженных повстанцев. Они внимательно всматривались в лица и время от времени вытягивали к себе то одного, то другого воина. Подавляющее большинство молодых людей с радостью выходили из строя, принимаясь отвешивать земные поклоны. Железный Ван со священником подносили их оружие тому или иному богу, фигуры которых замерли над верхушками сосен. Вскоре поляна заполнилась кружащимися и дергающимися в танце людьми, ритм которому, равно как и безумию, охватившему воинов, задавал грохот барабанов. Каждый раз, когда какая-нибудь фигура, плавающая над верхушками деревьев, растворялась во тьме, один из людей, который буквально за мгновение до этого двигался в дикой боевой пляске мастера боевых искусств, замирал как вкопанный, а потом отходил в сторону, являя остальным черты божества, которое в него вселилось.

Узкие плечи кутавшегося в меховой плащ Тана Дэсиня тряслись от смеха.

— Я же говорил вам, да-жэнь! Я же вам говорил! Вы искали оружия для своих драгоценных солдат, а я дам вам войско, которое поведут в бой боги.

— Майор Линь! — крикнул мандарин. — Майор Линь!

— Слушаю, да-жэнь, — не сразу ответил потрясеннный майор. Зрелище заворожило его ничуть не меньше остальных.

— Если вы и вправду солдат, соберите своих подчиненных. Пусть они станут вокруг нас кольцом. И помните, что я вам говорил. Это простые люди. Обычные смертные.

— Да-жэнь, вы же сами видели…

— Я видел людей, майор. И никого, кроме людей. А теперь соберите своих солдат. Только не поднимайте лишнего шума. Мы уходим. Надеюсь, держа строй.

— Слушаюсь, да-жэнь, — майор коротко поклонился и бросился к солдатам, которые, переговариваясь и тыча пальцами, толпились возле лошадей.

Мандарин повернулся и обмер, увидев, как Линь, бурно жестикулируя, пытается привести в чувство солдата, который размахивал карабином с гримасой ярости на лице. Линь выхватил пистолет и наставил на лоб солдата, это помогло. Казалось, прошла целая вечность. Наконец по телу человека прошла судорога, он пришел в себя и отсалютовал командиру. Мандарин облегченно вздохнул. Великолепно. Линь хорошо знает своих подопечных. Теперь майор вдвоем с солдатом быстро приведут остальных в чувство. Это не займет много времени. Мандарин начал было опасаться, что его конвой присоединится к восставшим. Он повернулся к лепечущему Тан Дэсиню.

— Так значит, Железный Ван возглавит войско патриотов, которое находится на содержании у «Черных палок»?

— Войско поведет Гуаньди, да-жэнь. Вы сами видели, как он спустился с небес на землю.

— И когда же я могу ожидать прибытие в Шишань сей божественной помощи?

— Когда наступит время, да-жэнь. Боги сами выберут подходящий момент, чтобы избавить нашу страну от варваров. Они даровали императорскому двору мудрость. Ждать осталось недолго. Однако вам надо подготовиться, — Тан подался вперед и схватил мандарина за рукав. — Да-жэнь, вы по-прежнему таотай. Власть находится в ваших руках. Но мы будем с вами. Я знал, что вы поддержите нас, когда все увидите сами.

— Смерть иноземцам! Спасем Цин! — неслись отовсюду крики.

Мандарин увидел, как боксерский священник, Железный Ван и другие избранные решительной походкой направляются прямо к нему.

— Поймите, да-жэнь, они стали неуязвимы, — хихикал Тан Дэсинь. — Бога убить нельзя. По крайней мере иноземными игрушками. Сами понимаете, к чему теперь покупать оружие? Вам показать? Пожалуй, покажу, — он извлек из-за пазухи маленький пистолетик. — Не желаете ли выстрелить в Железного Вана? Увидите, что произойдет. Не бойтесь, ему ничего не угрожает. В этом-то все дело! Не хотите? Тогда я вам сам покажу.

— Если хотите жить, Тан-лао, сидите смирно.

Но Тан Дэсинь, расплывшись в улыбке, уже вскочил и, выставив пистолет, направился к приближающимся людям.

— Железный Ван, великий Гуаньди, нам все еще надо доказать да-жэню, что вы неуязвимы. Окажите мне честь.

Все произошло очень быстро. Священник замер. Казалось, он принюхивался. Вдруг, вскинув руку, он указал на Тана Дэсиня. Старик попятился назад и будто случайно спустил курок. Грохнул выстрел, потом другой. Мандарин увидел, что пистолет был все так же направлен на Железного Вана. Тан Дэсинь стрелял почти в упор, но разбойник, уверенно продолжавший идти вперед, даже не покачнулся. Обеими руками он занес топор и со всего маху опустил его. Голова старика отделилась от тела, меховой плащ упал на землю.

— Гуаньди! Гуаньди! — восторженно закричали боксеры.

Маленький мальчик, служивший у священника поводырем, кинулся вперед, подхватил катящуюся по земле голову за седую косицу и передал ее слепцу, который торжествующе поднял ее высоко над собой. Железный Ван оперся на топор. Воины ревели, потрясая копьями и размахивая знаменами. Некоторые из людей, в которых вселились сошедшие с небес боги, бесстрастно смотрели на отрубленную голову. Один из них — молодой человек, чье рябое лицо показалось мандарину знакомым, хотя он и не мог припомнить, где его видел, взял голову в руки, торжествующе улыбнулся, подбросил и, словно мячик, пнул ногой. Голова, вращаясь, полетела в толпу боксеров, где ее с веселыми криками поймали и пустили по рукам.

— Смерть иноземцам! Спасем Цин! — клич скандирующих перекрыл грохот барабанов.

— Да-жэнь! — закричали мандарину прямо в ухо. — Ваша лошадь! Скорее!

Механически он ухватился за уздечку и, не выпуская из виду собравшихся на поляне людей, вскочил в седло. Священник впился в него взглядом незрячих глаз. Молодой рябой боксер оскалился. Железный Ван грозно оперся на топор:

— Можешь уезжать, таотай. Жди меня, когда настанет время резать иноземцев.

Мандарин огрел лошадь плетью, и они вместе с Линем и солдатами галопом поскакали с поляны прочь. Неожиданно мандарин вспомнил, где видел рябого. Он выступал на суде свидетелем, когда судили повара доктора.

Наконец доктор отправился к себе в палатку. Где-то в лесу по-прежнему били барабаны. Не снимая одежды, он повалился на походную кровать. В голове роились беспокойные мысли. Сон долго не шел, но наконец ему удалось забыться в полудреме. Доктору привиделось, как он беседует с Нелли, причем почему-то на кухне. На заднем плане А-ли и А-сунь потрошили курицу, летели перья. Он пытался объяснить жене, отчего Генри Меннерс должен стать их зятем и жениться на Дженни, после того как доктор купил полевое орудие и линкор, а Элен покуда должна продолжать принимать таблетки. Но Нелли, как всегда, упрямилась, не выказывая ни малейшего сочувствия доктору, оказавшемуся в столь затруднительном положении.

Неожиданно он проснулся. Снаружи палатки раздался топот копыт и храп лошадей. Доктор услышал, как мандарин о чем-то спросил и Меннерс ему что-то ответил. Сощурившись, доктор поднес карманные часы к ночнику и глянул на циферблат. Четыре часа утра. Почему они еще не спят? Стараясь двигаться как можно тише, доктор отогнул полог палатки и выглянул наружу. Мандарин сидел в седле, на его плечи было наброшено одеяло, а перед ним стоял Меннерс в одних длинных панталонах (видимо, его подняли прямо с постели). Судя по всему, Генри только что закончил разговаривать с мандарином. Меннерс протянул руку, и мандарин, подумав, пожал ее, после чего сразу же развернул лошадь и медленно поехал прочь с поляны.

Доктор ожидал, что Меннерс вернется к себе в палатку, но вместо этого он направился к шатру Таро, возле которого и остановился. Аиртон решил, что Генри сейчас разбудит японца и расскажет о новостях, услышанных от мандарина, но Меннерс, похоже, передумал. Он зевнул, потянулся и неспешным шагом направился к своей палатке. Его путь лежал мимо палатки Элен. Он снова остановился. Доктор, внимательно наблюдавший за ним, почувствовал, как душа уходит в пятки. Меннерс в нерешительности постоял и повернулся, собираясь уходить. Потом вдруг он позвал: «Элен!» и замер в ожидании. Повисло долгое, очень долгое молчание. Доктор постепенно начал успокаиваться. Видимо, девушка крепко спала и ничего не слышала. Вдруг полог палатки отодвинулся в сторону, и изнутри нее показалась рыжеволосая фигура измученной девушки, которая в сиянии звезд была похожа на призрак. Элен, протянув руки к Генри, обняла его, и они оба скрылись в палатке.

Доктор сел и обхватил голову руками.

— Я думала, ты погиб, — произнесла она, после того как они кончили заниматься любовью. Она чувствовала знакомую тяжесть — Генри положил голову ей на грудь. — Я думала, медведица убила тебя.

— Ты сможешь меня простить, — спросил он, уткнувшись в нее носом, — за то, что я решил порисоваться перед тобой?

— Ты рисовался не передо мной. Я видела, как сверкали твои глаза, когда ты говорил с мандарином. Ты всегда был эгоистом и поступал по-своему. А я все равно буду любить тебя. Погляди, что ты сотворил со мной. Тебе разве не все равно?

Генри тяжело вздохнул и перекатился на спину.

— Куда ты? — тихо произнесла она. — Ты так давно со мной не был.

— Ты должна мне верить, — настойчиво произнес он, глядя ей в глаза. — Все не так, как тебе кажется…

— Знаю. Ты это уже говорил. Если бы я знала… Впрочем, меня не волнуют твои тайны. Все уже не важно. Правда. Я и так скоро уезжаю. Вряд ли мне удастся долго скрывать наши отношения. Думаю, Нелли уже что-то подозревает.

— Никто нас не подозревает, — прошептал Генри, осыпая девушку поцелуями, — ты уж мне поверь.

— Поверить? Тебе? — она оттолкнула его и приподнялась на локте. На лице девушки блуждала странная улыбка. — Поверить тебе? — она горько рассмеялась и покачала головой. — Тома жалко. Ведь все кончено. Так? Да я его и не заслуживаю. Пожалуй, поеду в Шанхай. Говорят, там можно исчезнуть, скрыться… в опиумных притонах.

— Господи Боже, Элен, неужели ты все еще…

— А ты решил, что после того как мы расстались, я бросила? Ах, нет, Генри. Как ты думаешь, почему я стала работать в госпитале? С курильщиками опиума? Не волнуйся. Мне нравится моя… привычка. Лишь она напоминает мне о тебе.

— Что же я наделал? — прошептал Генри.

— Ты использовал меня, — ответила Элен и поцеловала его. — Впрочем, я уже сказала, что это не имеет никакого значения. Есть ты и я. Я виновата не меньше твоего. А то и больше, — она улыбнулась Генри. Меннерс тяжело дышал, губы кривились, словно он не знал, что сказать. Девушка расправила его волосы, провела рукой по груди. — Ты можешь забрать меня с собой, — тихо произнесла она. — Красть невесту из-под венца не очень достойно, но это лучше, чем…

— Я… Я не могу сейчас уехать, — пробормотал он, в отчаянии поглядев на нее. — Не могу!

Она рассмеялась, опрокинулась на спину и потянулась:

— Ну конечно же! Железная дорога! Ведь это так важно. Доктор говорит, что она поможет обратить китайцев в христианство. Ты тоже этим занимаешься? Обращаешь китайцев в христианство?

— Элен, солнышко, я обещаю… Я что-нибудь придумаю… Пожалуйста, не…

Но она прижала к его губам палец, они сплелись в поцелуе, а затем девушка опустилась на него.

— Люби меня, — произнесла она.

В далеком Цицихаэре в холодном предутреннем сумраке Френк Дэламер, Лу Цзиньцай и Том Кабот проверяли погруженные в фургоны сундучки с серебром. Вокруг носился господин Дин, осыпая компаньонов кучей ненужных советов.

Примерно в это же время в Черных холмах рассвет окрасил розовым облака. Из палаток выбирались охотники. Единственным человеком в лагере, который спокойно проспал всю ночь, был полковник Таро.

Под тем же самым небом, озаренным светом восходящего солнца, на поляне у костров сидели боксеры. Они уплетали кашу и поглядывали на деревья, с вершин которых совсем недавно сошли боги. Железный Ван, который в то утро был совсем не похож на бога, сидел с командирами под грубо сколоченным навесом. Разбойник, поглядывая на карту, рыкающим голосом отдавал приказы, одновременно уминая баранью ногу, которую сжимал в волосатой руке. За его спиной на матрасе спали мальчик-поводырь и боксерский священник. Незрячие глаза были открыты и смотрели в небо.

В четырех милях к востоку уже шел дождь. Жэнь Жэнь, являвшийся теперь командиром отряда боксеров, гордо подняв голову, ехал через лес. В ранце он вез приказ Железного Вана старейшинам «Черных палок», извещавший о серьезных переменах в руководстве их общества и повелевавший выказать должное почтение к своему новому повелителю. Жэнь Жэнь улыбался. Он представлял, как удивится мать, узнав новости о его повышении. Он любил сюрпризы.

Дождь шел и в Шишане, где Фань Имэй, стоявшая у окна своего павильона, смотрела на главное здание «Дворца райских наслаждений», в котором томился мальчик-иноземец. Сейчас, оставшись одна, поскольку Ma На Сы и майор Линь были в отъезде, она могла преклонить колени перед маленьким алтарем и помолиться об удачном осуществлении плана спасения юноши. Теперь в ее бессмысленной жизни появилась цель. Она должна вызволить мальчика. Она возблагодарила богиню Гуаньинь за появившуюся возможность искупить вину за былые грехи и промахи. Ей не удалось спасти Шэнь Пин, но провидение даровало ей еще один шанс. Она знала, теперь Ma На Сы поможет ей, ведь она отдалась ему. Он обещал, а ему можно верить. Оставалось только придумать план.

За городскими стенами двое детей, брат и сестра, стеная, метались во сне — им снились кошмары. Мать дремала в кресле, стоявшем между кроваток. В госпитале А-сунь, к великому смущению израненного мужа, поила его с ложечки рисовым отваром. В полуразрушенном доме, расположенном в западной части города, молилось на коленях семейство Милуордов.

Над Северо-Восточным Китаем клубились черные тучи, предвещавшие скорую бурю.

В сотнях миль на юге опутавшие столицу серые туманы клубились у черных и зеленых крыш посольского квартала, в котором спали дипломаты. Среди них был и сэр Клод Макдональд.

Во мраке громоздился Запретный Город. Тусклый свет фонарей на дозорных башнях едва пробивался сквозь сумрак облаков. Однако в покоях вдовствующей императрицы Цыси лампы горели ярко. Старуха, силясь согреться, куталась в меховую накидку. Императрица читала документ, представленный ей принцем Дуанем и некоторыми другими придворными из ближайшего окружения. Возле нее стоял старший евнух и ее главный советник Ли Лянь-ин, внимательно следивший за реакцией Цыси.

— Быть посему, — наконец произнесла она и, сдвинув очки на нос, обмакнула кончик кисти в тушь. — «Смерть иноземцам. Спасем Цин».

Доктор Аиртон суетился, как, впрочем, и всегда, когда монахини собиралась отправиться в одну из соседствующих с городом деревень. Несколько лет назад Елена и Катерина заявили, что возьмут на себя пасторский труд Отца Адольфуса. Воображение сразу же нарисовало Аиртону кучу опасностей, подстерегающих монахинь в пути, и он немедленно вызвался их сопровождать. Нелли пришлось втолковывать доктору всю неуместность подобного предложения.

— Ты же не хочешь, чтобы наши любезные коллеги-католики заподозрили тебя в помыслах обратить их паству в пресвитерианство? — поинтересовалась Нелли у супруга, прежде чем отчитать его за глупое поведение. — Кроме того, Катерина и Елена еще задолго до твоего приезда совершенно спокойно путешествовали по деревням. С чего ты взял, что они нуждаются в защите? Они сами из крестьян. Кончится все тем, что это им придется приглядывать за тобой.

Нельзя не признать — монашенки ни разу не попали в беду, хотя некоторые деревушки, ютившиеся на склонах холмов, кишмя кишащих разбойниками, находились в нескольких днях пути от города. Отец Адольфус, пока бы жив, без конца ходил из деревни в деревню собственноручно созданного прихода. Люди почитали его не только за святость, но и за удивительные дипломатические и организаторские способности, которыми он обладал, будучи членом ордена иезуитов. Ему даже удалось завоевать уважение китайских крестьян, так и не перешедших в христианство, живших бок о бок с его новообращенной паствой. Доктор слышал немало историй о том, как седобородый старик, путешествовавший верхом на осле, помогал разрешить споры о дележе колодца или же, проявляя воистину соломонову мудрость, улаживал семейные ссоры, а иногда прекращал многолетние распри из-за земельных наделов, разделяя участки так, что оставались довольны все заинтересованные стороны.

Отец Адольфус заложил с десяток церквушек, разбросанных по разным деревням, в которых, в общей сложности, проживало около тысячи новообращенных душ. Он выбрал в пасторы достойных людей, пользовавшихся любовью в своих общинах. Однако после смерти отца Адольфуса им редко удавалось удержать горячие головы своей паствы от необдуманных поступков или же разрешить конфликты, которые вспыхивали каждый год, когда христиане отказывались платить традиционную подать местным храмам. Доктор, понимая, что в память о старом священнике необходимо сохранять мир, признавал всю важность регулярных визитов, которые монахини наносили в деревни. Катерина и Елена были не только связующей ниточкой с большим христианским миром, находившимся вдали от деревень, они были своего рода наследницами Адольфуса, соблюдали преемственность, что успокаивающе действовало как на новообращенных, так и на крестьян, оставшихся преданными вере предков. Доктор очень волновался за монахинь, но осознавал, что не может воспрепятствовать их поездке.

Он также понимал, что нельзя закрывать глаза на недавние происшествия, когда в некоторых деревнях злоумышленники сожгли несколько сараев, принадлежавших христианам. В результате ямэн приказал майору Линю и его войскам провести расследование, однако, насколько было известно доктору, никто так и не был наказан. В столь неспокойное время монахиням, как никогда прежде, было важно поддерживать связь со своей паствой.

— Все равно я имею право волноваться, — заявил Аиртон в предрассветный час хохочущей сестре Елене, которая в свете фонаря грузила на мула седельные сумки. Она сменила монашеский чепец на простую крестьянскую косынку, надела штаны и толстый жакет с подбоем, отчего ее полная фигура утратила форму. Монахини, отправляясь за пределы Шишаня, давно уже привыкли облачаться в удобное китайское платье, что стало своего рода традицией.

— Еще раз спрашиваю, вы достаточно взяли в дорогу еды? — спросил Аиртон.

— А я еще раз повторяю: да, да, да, да. Mamma mia! Вы совсем как моя бабушка. Carissimo dottore[29], вы все сами увидите. Когда вернусь, буду толстой, как этот жирный мул. У меня сделается большой живот, и вы мне будете давать лекарства.

— Вот и славно, — проворчал доктор. — Надеюсь, вы знаете, что делаете. Вы уже ездили в ту деревню?

— Кучу раз. Кучу раз, — ответила сестра Елена, затягивая веревку. — Послушайте. Я еду к друзьям. Вам нужно не иметь страха. Меня в Башу любят. И Катерина, когда ездит в Башу, — ее тоже любят. Они говорят: «Добро пожаловать. Добро пожаловать. Дайте нам еды и крепкой выпивки тоже». Вам не о чем беспокоиться.

— Пусть так, пусть так, но я не понимаю, отчего вы не хотите взять с собой конюха.

— А зачем я нуждаюсь в мафу[30]? Я сестра бедных. Не леди в красивом платье. Ах, доктор, — она схватила Аиртона за руки, — не так волнуйтесь. Господь Иисус защитит меня. И добрый Отец Адольфус — он всегда следит с Небес.

На мгновенье она сделалась серьезной. Доктор глянул на румяные щеки и теплые карие глаза, заметив на огрубевшей коже лучики морщинок, встревоженно нахмуренный лоб. Сестра Елена выглядела старше своих двадцати восьми лет.

— Доктор, — сказала она. — Я за вас именно волнуюсь. Мы с Катериной заметили, что вы изменились после того, как спустились с Черных холмов. За чего, доктор? За чего вы такой тревожный? Не может быть, что за сказочных боксеров. Вы… из-за мисс Дэламер?

Аиртон попытался высвободить руки.

— Почему вы спрашиваете?

— Вы таким образом на нее смотрите. Когда думаете, что никто не видит. Ваши глаза… они имеют боль, — просто ответила монашенка.

— Что за вздор.

— Нет, доктор, мы с Катериной это видим. И вы правы от того, что волнуетесь о мисс Дэламер… С мисс Дэламер не хорошо. Послушайте простую крестьянскую девушку. Ее душа взволнованна, а может, это еще не все…

— Что вы хотите сказать?

— Женщины много видят, и вы, Dottore, тоже, думаю, видите, хотя, может, вам нравится не видеть. Но она славная леди. Доктор, она полна жизни и любви, — Елена сжала его руки. — Доктор Аиртон, вы ей поможете через это черное время? Сестра Катерина, она мне говорит, ничего не скажи. Но я думаю, вы знаете: у нее что-то плохо, очень плохо, а вы исправите и сделаете как надо.

— Я не знаю… не понимаю, о чем вы, — пробормотал Аиртон. У него слегка задрожал подбородок.

Сестра Елена вперила в доктора пронзительный взгляд, потом улыбнулась и, подавшись вперед, чмокнула его в щеку:

— Спасибо, доктор. Grazie. Вы хороший человек. — Она разжала руки. — Ой, вы заставили меня опаздывать, — пожаловалась она, кинув взгляд на порозовевшие облака, плывшие над крышами. — А я должна ехать сегодня далеко, чтобы к закату доскакать до Башу. До свидания, доктор. Увидимся дней через четыре-пять. Лао Чжан, пожалуйста, откройте ворота. Я готова.

Аиртон прочистил горло.

— До свидания, родная моя. — Он покраснел, на глаза навернулись слезы. — Вы уж поосторожней.

Доктор проследил, как сестра Елена выехала за ворота. Управляющий Чжан Эрхао закрыл створки и пошел прочь, удивленно посмотрев на Аиртона. Доктор так и не сдвинулся с места. Сунув руку в карман, он извлек трубку, но набивать ее не стал, а просто задумчиво стал крутить ее в руках, вперив взгляд в землю.

Он знал, что должен сделать, но все тянул время. Сестра Елена была права: после того что он видел и слышал в Черных холмах, он и впрямь вел себя странно. В первый раз в жизни доктор утаил от Нелли то, что узнал. Более того, он не мог поделиться с женой подозрениями о состоянии Элен, хотя… какие там подозрения. Аиртон был доктором, и от его профессионального взгляда не могло ускользнуть очевидное. Если уж увидел он, так скоро заметят и остальные. Монахини уже что-то почувствовали. Элен беременна. От Меннерса. От Меннерса. «Что делать?» — лихорадочно искал ответа доктор. — Френк с Томом могут вернуться в любой момент».

Душу доктора также терзали куда как более мрачные подозрения. Бледность, вялость, апатию, черные круги вокруг глаз на одну лишь беременность не спишешь. Неужели Элен, девушка, получившая столь достойное воспитание… Как такое возможно? Впрочем, она была любовницей Генри Меннерса, а от этого человека можно ждать чего угодно. «А я сижу сложа руки, — думал доктор. — Я же давал клятву Гиппократа». К стыду своему, Аиртон понял, что лелеет надежду, что все само собой обойдется и любовники самостоятельно отыщут выход из затруднительного положения. Они могли сбежать, пожениться, уехать — сделать все, что угодно, главное снять с доктора ответственность. Как же Аиртон презирал себя. Стоя в часовне и обращаясь к собравшимся с проповедью о Пастыре, он чувствовал себя ханжой. Впервые ему приходилось жить во лжи. Что бы сказал мандарин, узнай он обо всем? Вот бы, наверное, посмеялся.

Прошла уже целая неделя. Все оставалось как прежде. Любовники так и не сбежали. Они вообще практически не виделись. Впрочем, примерно через день после возвращения с охоты к ним в миссию заехал Генри Меннерс. Сели пить чай. Обстановка была скованной, наверное, именно так за границей представляли английское чаепитие. Нелли болтала о том и о сем, доктор натужено шутил, пытаясь поддержать беседу. На душе скребли кошки. Позвали Элен, она пришла и, присев на стул, молча слушала разговор. Когда к ней обращались, девушка отвечала коротко, односложно. К этому уже все привыкли. Доктор заметил, что Меннерс пытается поймать ее взгляд, повернуть разговор так, чтобы у него появилась возможность остаться с Элен наедине. Доктор, чувствуя себя сводником, якобы вспомнив о чем-то важном, повел Нелли на кухню, оставив Элен и Генри в одиночестве. Когда они с женой вернулись, девушка и молодой человек сидели, словно статуи, высеченные из камня: Элен откинулась на спину стула, а Меннерс, подперев голову рукой, смотрел на огонь в камине. Наконец Генри уехал, на прощание предложив девушке проехаться на лошадях до строительного лагеря, — прогулка должна была пойти ей на пользу, но Элен что-то пробормотала в ответ о больных, требующих ее внимания. Казалось, ей хотелось побыстрее погрузиться во тьму, клубившуюся в ее душе. Даже Нелли сочла атмосферу за чаем натянутой, но доктор искренне надеялся, что жена ни о чем не догадалась. «Только бы она ни о чем не узнала», — молился он.

И все же надо было что-то делать. Девушка больна. Она беременна. Спаси Господи, но, возможно, она подумывает о самоубийстве.

И где же его сострадание? Неужели его так заботит собственное реноме в их маленькой иностранной общине, что он даже палец о палец не ударит ради спасения заблудшей души?

— Ах ты лицемер, ах ты фарисей, — пробормотал доктор и закрыл лицо руками. Трубка упала на землю.

Постояв так некоторое время, доктор извлек из кармана носовой платок, утер глаза и высморкался. Расправив плечи, он уверенным шагом прошел по коридорам и остановился у двери медпункта, расположенного рядом с палатой, где лечились курильщики опиума. Доктор дернул за ручку. Заперто. В кармане Аиртон всегда хранил связку запасных ключей. Найдя наконец нужный ключ, доктор щелкнул замком и открыл дверь. На полу возле окна сидела Элен. Фартука на ней не было, верхняя пуговица расстегнута. Она тяжело дышала, доктор увидел, как под сорочкой вздымается грудь. Девушка закатала один рукав, белая рука, словно отрубленная, безвольно лежала на полу. Спутанные, грязные волосы ниспадали на лицо, расплывшееся в блаженной улыбке. Озорные глаза озорно сверкнули, на мгновение напомнив доктору о той веселой девушке, что некогда приехала в Шишань. Это ведь было совсем недавно. И в то же время казалось, что с тех пор прошли долгие годы.

— Ой, доктор Аиртон, — радостно воскликнула она. — Какой вы умный! Все-таки узнали о моей маленькой тайне.

Аиртон наклонился, подобрал шприц и пустую ампулу из-под морфия.

— Скотина, — прошептал он. — Скотина. Бедная, бедная девочка. Что же он с тобой сделал?

В то же утро примерно за час до рассвета Фань Имэй, прижавшись к Меннерсу, лежала на кровати в своем павильоне. Осторожно, чтобы не разбудить мужчину, она убрала его руку со своего плеча и аккуратно переместила ему на грудь, поросшую густыми волосами. Скользнув за прикрывавшие балдахин занавески, она потянулась за халатом, упавшим на ковер.

— А чего ты так рано уходишь? — широко зевнул Меннерс, пробудившийся от глубокого сна.

— Вы сами знаете, что будет, если меня здесь найдут.

— Ничего с тобой не будет. Я уж об этом позабочусь.

— Это не в вашей власти.

— Знаешь, ты очень красивая. Словно фарфоровая статуэтка.

— Я рада, что вы мной довольны.

— В последнее время ты ведешь себя со мной очень холодно. Словно ты и впрямь из фарфора.

Она не ответила, сосредоточив все внимание на поясе, который затягивала на талии. Закончив, она отдернула в сторону одну из занавесок балдахина и с изяществом присела на край кровати. Меннерс потянулся к ее ладони, но девушка быстро отодвинула руку в сторону:

— Вы мне задолжали, Ma На Сы-сяньшэн.

— Ты опять? Я предлагал тебе деньги, носил подарки, ты все отвергла.

— Я полагала, Ma На Сы-сяньшэн, что мы заключили сделку.

— Сяньшэн. Сяньшэн. К чему эти церемонии? Мы ведь как-никак любовники.

— Нет, Ma На Сы-сяньшэн. Я — девка. Я вас обслуживаю.

— Я никогда так не считал, — тихо произнес Меннерс.

— Значит, вы ошибались и тем самым… оскорбили меня.

— Господи Боже, ты хоть понимаешь, что просишь невозможного? Этого мальчика, если он вообще существует, в чем я лично сильно сомневаюсь, держат в самом труднодоступном месте!

— Я вас к нему проведу. Я уже говорила.

— А Жэнь Жэнь? А охрана?

— Вы находчивый. Что-нибудь придумаете.

— Девочка моя… Послушай, я тебе уже сто раз говорил, что лучше сообщить обо всем властям.

— Тогда ты подпишешь мальчику смертный приговор. Он исчезнет еще до того, как сюда доберутся стражники из ямэна.

Меннерс откинулся на подушки:

— А что случится с тобой, если я его вытащу?

— Неважно.

— Неважно, — повторил Меннерс. — Иди-ка лучше ко мне, — он потянул руки к ее талии. Фань Имэй, потеряв самообладание, резко повернулась. Она разрумянилась от гнева, в глазах беззвучным криком мелькнуло дикое отчаяние. Длинные ногти оставили на груди Генри глубокие царапины. Девушка стала бить мужчину по лицу и рукам. Наконец, тяжело дыша, она отвернулась и села, выпрямив спину. Было заметно, как Фань Имэй вся дрожит от бессильной ярости. Лицо превратилось в маску, по щеке прокатилась слезинка, прочертив дорожку в густом слое пудры.

— Мне не жить, — едва слышно прошептала она.

— Ладно, — произнес Меннерс.

— Ma На Сы-сяньшэн, я вас не понимаю.

— Я сказал «ладно». Я сделаю, о чем ты просишь. При одном условии.

— Каком условии? — в ее голосе послышалось презрение.

— Я тебя тоже заберу отсюда.

— Это невозможно.

— Таково мое условие.

— Нет, — покачала головой она. — В этом… нет необходимости.

— Либо я спасаю мальчика вместе с тобой, либо сделка не состоится.

— Нет, спасите только мальчика.

— Миленькая, я не собираюсь с тобой спорить.

— Мы ведь договорились. Я вас обслуживала. Много раз.

— Я изменил условия сделки.

— Я принадлежу майору Линю.

— Уже нет, — Меннерс поцеловал ее в губы.

— А как же ваша госпожа? Рыжеволосая девушка, которую вы любите. Что с ней?

Меннерс снова поцеловал Фань Имэй и утер слезы с ее щек.

— А что с ней? — прошептал он.

— Как вы спасете мальчика? — спросила она.

— Понятия не имею, — пробормотал Меннерс по-английски, а по-китайски сказал: — Устроим обманный маневр.

— Правильно, — задумчиво произнесла девушка. — Обманный маневр. У вас уже есть план?

— Ты во мне не сомневайся. У нас все получится, — сказал Меннерс.

— И когда? — кивнув, спросила она.

— Скоро, — отозвался он. — Сегодня. Может, завтра. Будь готова.

Фань Имэй внимательно посмотрела мужчине в глаза. Черты ее лица смягчились. Неуверенно она коснулась пальцем его губ и вдруг вскочила, упала на колени и поклонилась с таким усердием, что связанные в хвост волосы скользнули по ковру.

— Дуосе! Дуосе! Спасибо, сяньшэн.

— Довольно «сяньшэнов». Договорились? — Меннерс осторожно поднял ее с пола и поцеловал в лоб.

— Да, сяньшэн, — проговорила она. — А сейчас я должна… я должна идти.

Меннерс отпустил ее:

— Жди и будь наготове.

Подождав, когда за девушкой закроется дверь, он пробормотал:

— Обманный маневр? Боже, помоги мне! Поскорей бы разобраться с оружием.

— Думаешь, они что-то замышляют? — с ленцой спросила Матушка Лю. Она уже успела позавтракать и помолиться перед алтарем. Совсем недавно к ней заглянула Су Липин, рассказав последние новости. После этого Матушка Лю позвала сына, чтобы обсудить с ним насущные дела. По традиции она приготовила трубочку опиума, которую как раз сейчас и грела над свечой.

Жэнь Жэнь, одетый как обычно (в форму «Кулаков мира и справедливости» он наряжался только ночью перед набегами на христианские деревни), лежал на кровати, страдая от головной боли. Накануне вечером на совете «Черных палок» он немало выпил.

— С чего ты взяла? — проворчал он. — Он ничем не отличается от других варваров. Такое же животное. Она потаскуха. Они трахаются. Чего в этом страшного?

— Какой ты грубый, дорогуша, — произнесла мать и, откинувшись на деревянный подголовник, поднесла к губам трубку. Она затянулась и с довольным видом выдохнула. — Дело в том, что они встречаются не только ради любовных утех. Малышка Су говорит, что они подолгу о чем-то разговаривают.

— Может, у него не сразу встает.

— Он столь же неутомим и полон сил, как и ты, — возразила Матушка Лю.

— Да? Ну, может, его возбуждает, когда она читает ему стихи. Ты постоянно твердишь, что у этой сучки склонность к изящным искусствам.

— Нет. Не думаю, что Ma На Сы интересуется поэзией. Я заинтригована. Как ты думаешь, что они там обсуждают?

— Если тебе так интересно, давай я отведу ее в хижину и выбью ответы на все вопросы.

— Всему свое время, дорогуша. Пока еще рано.

— Ума не приложу, почему ты скрываешь от Линя, что его девка развлекается с варваром? Если у майора окажется кишка тонка, я своими руками убью англичанина. И с девчонкой сам разберусь.

— Бедняжка Жэнь Жэнь. Давно от души не развлекался. Тебе надо набраться терпения и в первую очередь научиться думать о деле.

— Да какое тут дело? Ты дозволяешь двум клиентам бесплатно развлекаться с нашей цыпочкой. Я уже не говорю о том, что один из них варвар. Может, еще распахнем настежь двери, воскурим благовония — заходи, кто хочет: ароматные дырочки наших девочек к вашим услугам.

— Что за речи. Не думала, что ты пойдешь в своего отца-остолопа. От меня ты уж точно не мог набраться такой похабщины. Впрочем, коли ты спросил, я отвечу. Теперь ты важная птица и у боксеров, и у «Черных палок», однако тебе еще многому предстоит научиться.

— Следи за словами, мать. Кое над чем не стоит шутить даже тебе.

— Разве я шучу? Я и вправду очень горжусь тобой. Думаю, положение, которое ты теперь занимаешь, очень нам поможет… когда придет время.

— А оно, мать, придет очень скоро. Очень, очень скоро. Довольно цацкаться с иноземцами. Скоро всех их перережем. Всех.

— И даже твоего любимого мальчика, что живет за дверью?

— Мне надоел этот щенок. Скулит и скулит. Я все равно собирался от него избавиться.

— Только будь осторожен. Впрочем, лично я плакать о нем не буду. Он с лихвой окупил все наши затраты. Вспомнить хотя бы, сколько мы получили только от одного японца… Однако постоянные увертки слишком утомительны, к тому же нашим гостям приедаются даже диковинки. Взять, к примеру, Цзинь-лао. Теперь он к мальчику и пальцем не прикоснется, а ведь когда-то он называл его «цветущей сливой после дождя». Мальчик нам уже не нужен. Совсем.

— Все равно я кое-чего не понимаю. Ты и Цзинь-лао. Зачем ты столько времени секретничаешь с этим гомиком? Если бы он не ходил согнувшись как рыболовецкий крючок, я бы подумал, что ты решила тряхнуть стариной и развлекаешься с ним. Вот это картина! Его старый морщинистый смычок хозяйничает в твоей сухой пещерке из киновари. Тут бы и покойник засмеялся. А, матушка? Ужас, правда?

Жэнь Жэнь захохотал так, что затряслась кровать. Матушка Лю смерила его холодным взглядом и, с достоинством взяв еще одну трубку с опиумом, принялась ее нагревать над пламенем свечи.

— Мама, ты бы видела сейчас свое лицо. Знаю, не любишь, когда над тобой шутят. Ладно, ладно. Извини. У тебя с Цзинем деловые отношения. Знаю.

Жэнь Жэнь, охваченный новым приступом смеха, шлепнулся на кровать.

— Да, у нас деловые отношения, которые приносят немалый доход, — холодно ответила Матушка Лю. — Кстати, коли уж речь зашла о деле… Когда придет время, я хочу чтобы кое-кого из иноземцев оставили в живых.

— Да ну? И кого же?

— Девушку. Лисицу-оборотня. Рыжую. Дочь старины Дэ Фалана.

— Эту сучку? Уродину, которая спуталась с англичанином? Лежалый товар. На кой она тебе сдалась?

— На нее есть клиент. Ей заинтересовались.

— Ну-ка, ну-ка. Давай рассказывай.

— Придет время — узнаешь. Не волнуйся, ты не будешь разочарован. Быть может, это даже поможет тебе в карьере.

— Можно я ее сперва отделаю в хижине?

— Ну, разумеется. Ее надо хорошенько подготовить.

— Тогда договорились. Я ее тебе достану. А что мне делать с Ma На Сы и этой паскудой Фань Имэй?

— Нутром чую, они что-то задумали, — произнесла Матушка Лю, затянувшись. — Тут дело не только в похоти. Зачем умнице Фань Имэй так рисковать? За ними нужен глаз да глаз. Отправь сюда кого-нибудь из своих людей. Пусть здесь подежурят. Так, на всякий случай. Ты уж прислушайся к старухе, я-то немного знаю, как выжить в этом океане страданий. Ты можешь оказать мне такую услугу, мой милый, милый Жэнь Жэнь?

— Конечно, — Жэнь Жэнь зевнул и пожал плечами.

— Что же ты мне раньше ничего не сказала? — вздохнула Нелли.

Элен угрюмо уставилась в пол. Из столовой доносилось тиканье дедовских часов. В кухне слышались приглушенные завывания — A-ли готовил обед, напевая арию из пекинской оперы.

Аиртон, пыхтя трубкой, стоял у камина.

— Нелли, — начал он и тут же замолчал, увидев взгляд жены.

— Думаю, ты решила, что я стану тебя ругать, — продолжила Нелли. — Подозреваю, ты с самого начала меня побаивалась. Знаю, ты меня не особенно любишь.

Элен вздернула подбородок и посмотрела женщине прямо в глаза:

— Можете ругать меня сколько угодно. Я уже сказала, были бы деньги — уехала бы раньше. Если заплатите за апрель и май, уеду на первом же поезде.

— И куда же ты поедешь?

— А какая разница?

— Большая. Подумай об отце… и Томе.

— Миссис Аиртон, я знаю, что вы обо мне думаете. Давайте закончим этот неприятный разговор. Я уже просила вашего мужа выплатить мне жалованье. Хоть в этом будьте ко мне милосердны. Дайте мне уехать. Завтра прибывает поезд из Тяньцзиня.

— Отец с Томом могут приехать со дня на день.

— Именно поэтому я завтра же хочу уехать из Шишаня.

— Хочешь сбежать?

— Да, миссис Аиртон, — глаза Элен сверкнули. — Если позволите, я бы хотела сбежать.

Нелли кинула взгляд на супруга. Аиртон нервно переступил с ноги на ногу и прочистил горло.

— Родная, ты же прекрасно знаешь, что мы тебя не отпустим. В твоем состоянии…

— В моем нынешнем состоянии виновата я сама. Мне и нести ответственность. Больше никого винить не надо. И я не прошу вас о помощи.

— А что же прикажешь сказать твоему отцу? — спокойно спросила Нелли.

— Правду, — резко бросила Элен. — Чем раньше он узнает, как я его опозорила, тем быстрее меня забудет. Что же касается Тома… Лучше я уеду. По отношению к нему мой поступок будет милостью.

— Думаю, ты просто не представляешь, как они тебя сильно любят, — промолвила Нелли.

— Мисс Аиртон, вы что, забыли? Так я напомню. Я падшая женщина. Вы ведь считаете именно так. Я блудница, мисс Аиртон. И знаете, мисс Аиртон, мне нравилось быть блудницей. А еще я курю опиум. Разве ваша драгоценная Библия не требует изгнания таких грешниц, как я?

— Моя Библия запрещает бросать первый камень, — ответила Нелли.

— Да перестаньте вы лицемерить, миссис Аиртон! Я знаю, сколь сильно вы меня презираете. И только не рассказывайте мне о своих планах спасения моей души. Я не из тех несчастных китайцев, что валяются у вас в лазарете, которых вы хотите обратить в христианство с помощью гипсовых повязок и миски с лапшой. Если вы и вправду хотите мне помочь, отдайте мне жалованье. Я куплю билет, и больше вы меня здесь не увидите. Я проклята. Мне мучиться, слышите, мне — и никому больше!

— А как же мистер Меннерс? Он едет с тобой? Он будет о тебе заботиться?

— Он не имеет никакого отношения к моему решению.

— Человек, поломавший тебе жизнь, не имеет никакого отношения к твоему решению?

— Никто мне жизнь не ломал, миссис Аиртон. Я сама во всем виновата. Все это время Генри… вел себя благородно, по-рыцарски. Я испытываю к нему только благодарность и уважение, но в первую очередь все-таки благодарность. Впрочем, вам этого не понять.

— И за что ты так ему благодарна? За внебрачного ребенка?

— Я так и знала, что вы ничего не поймете. Генри… он свободен. И он освободил меня.

— Это несколько выходит за рамки моего понимания, — кашлянул Аиртон. — На мой взгляд, этот человек — хам, лжец, соблазнитель… и даже хуже. Не знаю, какими чарами он тебя опутал, коли ты заступаешься за него даже после того, как он с тобой так обошелся. Может, все дело в опиуме. Я просто доктор, и передо мной стоит конкретная задача. Я желаю, чтобы ты поправилась и бросила курить опиум. Ты желаешь отправиться в странствие по незнакомой стране. Денег у тебя будет немного, и, значит, вскоре ты останешься без средств для удовлетворения своей пагубной привычки. До добра это не доведет. Последствия как физического, так и духовного плана будут столь ужасны, что я даже не берусь их предсказывать. Кроме этого, надо подумать о здоровье ребенка. Ты ведь не хочешь, чтобы он погиб? Чтобы этого не произошло, нужно позаботиться о твоем здоровье. Твоем, миленькая. Как же, глупенькая, я смогу позаботиться о тебе, если ты хочешь бежать на поезде от демонов, беснующихся в твоей душе? Так что ни в какой Тяньцзинь ты завтра не поедешь. Все. Кончено. И прежде чем ты начнешь мне рассказывать о том, что способна отвечать за свои поступки, — спасибо, довольно с нас этого новомодного вздора, — позволь мне напомнить, что ты еще несовершеннолетняя, тебе нет двадцати одного года и, значит, ты должна слушаться отца. А поскольку в его отсутствие мы назначены твоими опекунами, ты будешь делать то, что мы тебе скажем. И вот мой первый наказ, юная леди. Отправляйся в свою комнату, ляг в постель и отдохни. Я здесь, Нелли рядом, она тоже любит тебя, хоть ты и слишком глупа, чтобы это понять. Мы о тебе позаботимся. Мы спасем твоего ребенка, который, если не ошибаюсь, единственный из всех, кто на самом деле ни в чем не виноват.

— Знаешь, солнышко, он прав. Мы очень тебя любим. Мы не оставим тебя, — добавила Нелли.

— Я не нуждаюсь в вашей жалости. Довольно ханжества, — выпалила Элен. На ввалившихся щеках вспыхнул румянец.

— Можешь говорить, что хочешь. Только у тебя нет выбора. Мы это делаем ради твоего же собственного блага и блага твоего ребенка.

— Бастарда. Ублюдка.

— Ребенка. Твоего ребенка, — настойчиво произнесла Нелли.

Элен открыла было рот, чтобы возразить, но вдруг ее лицо исказилось, став похожим на сушеную хурму. У девушки затряслись плечи. Всхлипывая, она упала перед Нелли на колени, вцепилась в подол ее платья:

— Умоляю… Умоляю… прошу… смилуйтесь… отпустите… не могу… не могу… в глаза смотреть… отцу… Тому… Как же я… — проговорила Элен сквозь рыдания.

Нелли, наклонившись, прижалась щекой к горячему залитому слезами лицу Элен, словно пытаясь передать девушке часть своей силы и выдержки. Несчастная тряслась от плача, дергалась, словно рыба, попавшая в рыболовецкую сеть, желая вырваться из объятий. Ее вздохи казались шорохом ветра, шелестящим в корабельных снастях. Постепенно она успокоилась. Нелли, прижав голову Элен к своей широкой груди, гладила ее волосы и приговаривала:

— Ну все. Все. Будет. Будет. Все обойдется.

Элен, взяв наконец себя в руки, изумленно уставилась на Нелли, сжимавшую ее в объятиях.

Нелли нежно подняла девушку и, крепко взяв ее за руки, строго посмотрела ей в глаза. Не позволяя Элен отвести взгляд, она произнесла:

— Теперь слушай меня внимательно. Тебе придется быть сильной. Гораздо сильнее, чем прежде. В свое время ты встретишься с отцом и женихом. Это будет страшным испытанием и для них, и для тебя. Но это в будущем. А сейчас я отведу тебя в твою комнату. Эдуард даст тебе… все необходимое. А потом я хочу, чтобы ты поспала. Поняла?

Элен покорно кивнула.

— Вот и хорошо. Вот и умница.

Если в доме Аиртонов царила атмосфера милости и прощения, то в обиталище Милуордов ревели трубы, звавшие в бой за веру. Септимус провел немало времени в посте и молитвах и теперь чувствовал себя полностью готовым к предстоящему сражению.

Визит представителя американского попечительского совета, который приказал Септимусу приостановить миссионерскую деятельность, пока совет не рассмотрит его «дело», на некоторое время смутил Милуорда. Сперва он смиренно подчинился. Лишь несколько недель спустя до него дошло, сколь чудовищным искушением пытался заманить его в ловушку Дьявол. Он это понял благодаря видению, явившемуся вскоре после того, как он слег от недоедания. К счастью, его жена Летиция, настоящий ангел милосердия, вымолив у Небес разрешение прервать пост, накормила его кашей. Поев, Септимус забылся беспокойным сном, в то время как жена с детьми, окружив его постель, возносили молитвы. Архангел Гавриил, явившийся Милуорду во сне, поведал проповеднику об истинной природе существа, скрывавшегося под личиной Бартона Филдинга. Септимус знал, что мистер Филдинг действительно существует, его имя значилось на конвертах с письмами и в списке членов совета, приводившегося в конце буклетов, издававшихся комиссией по делам христианских миссий. Однако этот человек не имел никакого отношения к существу, посетившему Милуорда. К Септимусу в образе мистера Филдинга наведался ангел бездны, посланный самим Люцифером, чтобы сбить проповедника с праведного пути. Как все просто! А ведь Септимус вначале ему поверил.

Теперь Милуорду предстояло искупить грех. Он продолжил поститься. Более того, он предался самобичеванию, вернее попросил об этом Летицию, коря ее, когда она хлестала его прутьями вполсилы. Две недели спустя ему было явлено еще одно видение, воспоминания о котором до сих пор вызывали у проповедника трепет. Во сне ему явился Бог Отец и Иисус. Сын Божий поднял Милуорда с колен и омыл раны на его спине — так Септимус понял, что прощен. Потом Спаситель облачил его в серебряные доспехи, поножи, плащ и сияющий шлем, а в руки дал полыхающий меч. Архангел Михаил помог ему сесть на коня по имени Стойкий и дал армию ангелов, которую проповедник должен был повести в битву. Вместе с пробуждением пришло и осознание того, что нужно делать.

Беда была в том, что после поста он настолько ослаб, что едва мог стоять на ногах, и Летиция потратила все свои силы, чтобы вернуть ему часть былой силы. Даже сейчас Септимус чувствовал, что еще не до конца оправился. Иногда он терял сознание, порой перед глазами начинал порхать рой точек. Милуорд тер стекла очков, но это не помогало. Несмотря на это, он знал, что готов свершить то, что ему уготовано. Пусть его плоть слаба, зато дух крепок и силен. С ним сам Господь Бог.

Наконец настал день этот знаменательный день. Проповедник разбудил домочадцев пораньше. Они вместе помолились и спели несколько гимнов. Потом они собрались во дворе — все, за исключением одной дочки, Милдред, которую Септимус решил оставить присматривать за сиротами и малышней. В руках у собравшихся были только факелы из тростника, сделанные в форме крестов. С тех пор как сбежал Хирам, приходилось обходиться без музыки. Господь не оставит их. Если потребуется, Он даст им оружие. В торжественном молчании Милуорд вышел за ворота и перешагнул через канаву. Остальные двинулись за ним.

Где-то там, впереди, возвышался дом разврата, в котором, связанный, лежал блудный сын Хирам. Это священнику открыл Господь. Сегодня Септимус сразится с силами тьмы, разрушит обитель мерзости и освободит добрых жителей Шишаня, изнывающих под игом сатанинских сил. Возможно, ему даже удастся спасти своего сына Хирама. Впрочем, это было не так уж и важно.

Доктор тщательно отмерил дозу морфия, сделал укол, после чего позволил Нелли уложить Элен в постель. Дымя трубкой, он снова встал у камина. Нелли сидела у кровати Элен, пока окончательно не убедилась в том, что девушка заснула. Затем она вернулась в гостиную, плюхнулась в кресло, откинулась на спинку и закрыла глаза.

— Господи, Эдуард, — пробормотала она. — Что же нам делать?

Со смешанным чувством удивления и смущения Аиртон увидел, что она плачет. Неуклюже он опустился перед женой на колени и взял ее за руку.

— Сейчас успокоюсь, — проговорила Нелли. — Просто когда… когда я думаю о ней… бедная, бедная девочка… Я так хочу…

— Меннерс настоящее чудовище, — произнес Аиртон.

— Все мы хороши. Только подумай, все началось здесь, в нашем доме. Ведь мы должны были оберегать ее. Куда же я смотрела?

— Откуда тебе было знать, — произнес Аиртон.

— Никогда этого себе не прощу, — сказала Нелли. — И тебя прощать не хочется. Глупенький, что же ты мне раньше ничего не сказал?

— Не хотел тебя расстраивать, — промямлил доктор.

— Бедная, бедная девочка. Только представь, что она пережила. Сейчас, наверное, ей кажется, что она осталась совсем одна и во всем мире у нее нет ни одного друга. Спасибо, — кивнула она мужу, принимая из его рук чашечку чая. — Не думай, я не пытаюсь ее оправдать. В некотором смысле она права, когда говорит, что сама виновата в своих поступках. Пусть даже она шла на поводу у этого мерзавца. Она согрешила, Эдуард, и тем самым навредила и себе и другим.

— Мы не должны быть к ней столь строги.

— Это еще почему? Она вела себя как самодовольная, своенравная дура, давшая волю похоти и не устоявшая перед соблазном. Она разобьет отцу сердце. Я уж не говорю о благородном молодом человеке, который столь глуп, что хочет взять ее в жены.

— Я полагаю, вопрос о свадьбе снят.

— Элен мне только что сказала, что больше всего боится и стыдится одного — что Том все равно захочет на ней жениться. По ее словам, именно поэтому ей так хотелось уехать. Он же настоящий джентльмен, всегда все делает правильно, готов пожертвовать собой. И ведь он ее искренне любит. Вспомни, как он восторженно на нее смотрит. Том из тех добродушных дураков, что согласны растить ребенка, которого их жена зачала от другого мужчины.

— Будет просто здорово, если ребенок родится в браке.

— Вот уж кого надо заставить жениться на Элен, так это Генри Меннерса. Хоть под дулом пистолета, будь на то моя воля. Пусть вместе пожинают плоды содеянного. Что она там говорила о своем проклятии? Пусть будут прокляты вместе.

— Что же ты говоришь, Нелли? — вздохнул Аиртон. — Ты ведь на самом деле так не думаешь.

— Извини, Эдуард. Я устала. Я злюсь. На нее. На себя. На тебя. Какая ужасная, ужасная трагедия.

Они оба пригубили чай.

— Как только Френк с Томом вернутся, мы должны им немедленно все рассказать, — произнес Аиртон неуверенным тоном человека, который желает, чтобы ему возразили.

— Мы можем скрыть от них правду?

— Думаю — нет.

— Опиум, морфий… Ты сможешь ее вылечить?

— Да. Со временем.

— А как же здоровье ребенка?

— Надеюсь, бояться нечего. Если Провидение нам поможет, надеюсь, самых негативных последствий удастся избежать. Беременность пока на ранней стадии.

— Что ж, будем надеяться на Провидение и молиться, чтобы отец с Томом смогли хоть как-то понять ее. Понять и простить.

— Аминь, — кивнул Аиртон и поставил чашку на стол. — Что это за шум? — Он подошел к окну и глянул сквозь щели закрытых ставен.

В то же мгновение в гостиную ворвался A-ли. Вслед за ним, громко топоча, вбежали Дженни и Джордж, которые, едва заслышав гам, кинулись из классной комнаты во двор. A-ли, не в силах произнести ни слова, разевая рот, тыкал пальцем в сторону двери.

— Папа, скорее, — закричал Джордж. — Это дядя Френк. Они вернулись. Кажется, Том ранен. Он лежит в телеге весь в крови и не двигается. Может, его убили.

— В чем дело? — с раздражением пробормотала Матушка Лю. Стук в дверь прервал ее полуденный сон. — Заходи, — со злостью в голосе рявкнула она. — А, это ты. Чего надо?

— Простите, Матушка, простите, — взвизгнула Су Липин. Ее кокетливое личико исказилось в тревоге и волнении. — Надеюсь, я вас не побеспокоила.

— Еще как побеспокоила. Чего надо, спрашиваю. Видать, что-то стряслось, иначе ты бы не осмелилась меня будить. Давай, говори.

— Иноземцы, Матушка. Они на площади, снаружи. Кажется, они собираются на нас напасть.

— Ты что, рехнулась? Какие еще иноземцы?

— Смешные, Матушка. Миссионеры, которые носят китайские платья, и их дети. Они пытаются прорваться в закусочную.

— Закусочную? Нашу закусочную? Уже иду. Давай тапки. Где Жэнь Жэнь?

— Не знаю, Матушка. Думаю, ушел. Перед обедом он приказал мне обслужить своего ужасного друга, которого кличут Обезьяной. Жэнь Жэнь пришел прежде, чем мы закончили, и велел Обезьяне одеваться, сказал, что им надо ехать в какую-то деревню. Они тут же ушли и даже чаевых не оставили, хотя я обслуживала их в позах «Дикой утки, летящей задом наперед» и «Бабочки, машущей крыльями», — она надула губы.

— Это неважно. Он не сказал, когда вернется?

— Нет, Матушка, но думаю, нескоро. На нем была дорожная одежда. А еще он надел краги для верховой езды.

— Где же остальные его люди? А ну, девочка, потяни-ка за пояс, он сам не завяжется. Так, где же его люди? Я же сказала оставить здесь охрану.

— Думаю, они все ушли. Мне показалось, что они очень торопились.

— Хочешь сказать, что в доме никого нет? Ни одного мужчины?

— Нет, отчего же. Есть сторож, повара, жирный торговец с улицы Шуанцянь, его сейчас обслуживает Чэнь Мэйна, пара престарелых близнецов, которые ходят к нам раз в неделю, чтобы поиграть в «Кошку и мышку в одной норке» и…

Раскрасневшаяся от гнева Матушка Лю отвесила девушке пощечину. Су Липин взвизгнула и расплакалась.

— За что, Матушка? — произнесла она сквозь рыдания. — В чем я провинилась?

— Заткнись и дай подумать, — рявкнула Матушка Лю. — Меня окружают одни остолопы, причем, по всей видимости, самый главный из них — мой собственный сын. Отдай, — резко бросила она, вырвав пояс из рук Су Липин, которая его лихорадочно теребила.

Полураздетая Матушка Лю заковыляла к двери, вслед за ней бросилась Су Липин. Ступни, впервые забинтованные еще в детстве, были маленькими, ходить с такими ногами — дело непростое, однако ярость гнала Матушку Лю вперед. Рысью пронеслась она по коридору, задержавшись у одной из дверей. Щелкнув задвижкой, она приникла к смотровому отверстию. Мальчик-иноземец сидел на кровати, прикованный к ней за ногу. На лице юноши была написана тревога, прижав ладонь к уху, он вслушивался в доносившийся снаружи глухой шум. Матушка Лю фыркнула и двинулась дальше. В конце коридора было проделано окно, выходившее на площадь. Оно было расположено довольно высоко, поэтому Матушке Лю пришлось обратиться к Су Липин за помощью. Девушка помогла ей взобраться на скамейку, и тогда женщине удалось сдвинуть вверх обтянутую бумагой оконную раму и выглянуть наружу. Ее оглушил рев толпы. Слышались крики, смех и улюлюканье.

Су Липин, также взобравшись на скамейку, ткнула в окно пальцем:

— Вон они, Матушка, как раз под нами. Видите?

Вокруг Милуордов, которые, встав полукругом, опустились в молитве на колени, столпилась куча хохочущих зевак. Матушка Лю заметила, что все иноземцы сжимают в руках кресты, которые, казалось, были сделаны из соломы. Отец семейства, высокого роста, и худой, как скелет, тонким голосом читал какое-то заклинание. Стоявшая рядом коленопреклоненная женщина с беспокойством на него смотрела. Дети всех возрастов — от долговязых подростков до едва научившихся ходить малышей — стояли на коленях, крепко зажмурив глаза, или же с диким ужасом смотрели по сторонам. Удивительно, но добрая половина детей, точно так же как и родители, носила круглые очки, стекла которых поблескивали на ярком солнце.

— Кажется, они совсем безобидные, — произнесла Матушка Лю.

— Сейчас — да. Но совсем недавно они показывали на наш дом и чего-то кричали. Почти ничего не разобрать, уж очень они смешно говорят по-китайски, но мужчина пытался что-то сказать о своем потерявшемся сыне. Мол, он живет у нас, — Су Липин кинула на Матушку Лю невинный взгляд.

— Неужели? Ты же знаешь, что это вздор.

— Конечно, Матушка.

— Я не собираюсь весь день пялиться на сумасшедших иноземцев, которые только и делают, что молятся. Помоги мне слезть.

— Смотрите, Матушка! — взвизгнула Су Липин.

Матушка Лю кинула взгляд на площадь и окаменела. Высокий, похожий на скелет иноземец, порывшись в складках своего халата, извлек большую бутыль из зеленого стекла и окропил из нее какой-то коричневой жидкостью крест, который сжимал в руке. После этого он передал бутыль жене, которая последовала его примеру. Покопавшись за поясом, мужчина достал два металлических предмета и начал их друг о друга бить. С ужасом Матушка Лю увидела, как полетели первые искры. Крест, который сжимал в руке мужчина, в одно мгновение охватило пламя.

— Помоги слезть! — завопила Матушка Лю, дергая остолбеневшую Су Липин за рукав. — Слезть помоги, говорят тебе!

Сломя голову она кинулась по коридору к занавеске, прикрывавшей тайный ход на лестницу.

— Ведра! — заверещала она, оказавшись этажом ниже. — Ведра! Воду! Живо!

Стали распахиваться двери, в коридор выглядывали озадаченные девицы и клиенты. На пороге одной из комнат, словно статуя прекрасной богини во фризе храма, замерла совершенно голая девушка. По ее бокам стояли двое почтенных стариков, пытавшихся прикрыть свою наготу длинными седыми бородами. В коридоре показался толстяк, цеплявшийся за Чэнь Мэйну. Выглядел он нелепо, на толстяке были женские одежды одной из героинь пекинской оперы, а лицо покрывал густой слой грима.

— Чего встали? — закричала Матушка Лю. — Тащите воду! Сейчас здесь все пожгут!

Зря она это сказала. Тут же поднялась паника. Поток голых людей, часть которых успела закутаться в простыни, подхватил Матушку Лю и повлек вниз по узкой винтовой лестнице, ведшей на первый этаж. В самом низу Матушка Лю споткнулась и врезалась головой в вазу. Сквозь шум в голове она услышала, как по двору протопали босые ноги. Вдалеке стихали вопли и крики.

Она с трудом поднялась. Показалась Су Липин в сопровождении двух поваров, согнувшихся под тяжестью здоровенной бадьи, в которой плескалась мыльная вода.

— Матушка, куда это нести? — с волнением спросила Су Липин.

— Я покажу, — борясь с головокружением, отозвалась она. Матушка повела их в комнату Жэнь Жэня, служившую ему кабинетом. Сорвав одну из скабрезных картин, которые он развесил по стенам, она коснулась секретной кнопки, и настенная панель отъехала в сторону. Пройдя несколько шагов, они оказались в погребе, где на земляном полу в беспорядке были свалены мешки с мукой и кувшины с рисовой водкой. Это была кладовая закусочной.

— Сюда, — крикнула она, показав на лестницу, поднимавшуюся к еще одной двери, прикрытой занавеской из истертой кожи. Сзади пыхтели повара, тащившие бадью. Из-за занавески доносился оглушительный шум. В бешенстве Матушка Лю сорвала ее с карниза и замерла, не веря своим глазам.

Казалось, перед ней разворачивалась сцена из пекинской оперы «Царь обезьян и сливовый сад», в которой дети-акробаты в роли друзей-обезьян Сунь Укуна устраивают на Небесах сущий бедлам. Маленькая закусочная превратилась в настоящее поле боя. Пол покрывали сцепившиеся в драке люди, перевернутые скамейки и столы. Повсюду угрями сновали дети Милуорда, уворачиваясь от горожан, пытавшихся их схватить. При этом некоторым китайцам не удавалось удержать равновесие, и они валились на пол. Дети ловко перепрыгивали с одного упавшего тела на другое. В самом центре закусочной Септимус боролся с тремя дородными носильщиками, один из которых повис на нем сзади и, вцепившись проповеднику шею, пытался повалить его на землю. Летиция уже лежала на полу, но не сдавалась, продолжая размахивать ковшом, зажатым в одной руке, а другой рукой отчаянно дергала за косицу молодого человека, усевшегося на нее верхом. Матушка Лю с облегчением увидела, что затея с поджогом удалась иноземцам лишь частично. Повсюду лежали чадящие кресты. В одном месте факел попал в разбитую бочку, в которой хранилась гаоляновая водка, и теперь пара язычков пламени лизали стену закусочной. Двое официанток, которые помимо всего прочего были обязаны ублажать и развлекать простолюдинов, отважно, но безуспешно пытались сбить маленький огонь скатертью, одновременно отмахиваясь от младших детей Милуорда, норовивших укусить девушек за лодыжки. Матушка Лю с беспокойством поглядела на Септимуса, который, схватившись с носильщиками, все ближе и ближе приближался к жаровням с раскаленными углями, на которых готовили лапшу. Если жаровни перевернутся, начнется настоящий пожар, который уже вряд ли удастся погасить.

Пыхтящие повара, приложив нечеловеческие усилия, наконец преодолели лестницу и втащили в закусочную бадью с водой. Превзойдя самих себя, они вздернули тяжеленную деревянную бадью на плечи и, издав натуженный крик, швырнули ее в воздух. После этого, с опаской посмотрев на Матушку Лю, они поспешили по лестнице вниз. К чему чудеса героизма? Лучше, особенно если речь идет о пожаре, проявить осторожность, даже если бегство грозит вызвать гнев властолюбивой хозяйки.

Однако пущенный поварами снаряд удивительнейшим образом в корне изменил обстановку. Казалось, бадья на мгновение зависла в воздухе. В следующую секунду во все стороны полетели хлопья мыльной пены и брызги воды, которые накрыли дерущихся, промочив всех с ног до головы. Совершенно случайно вода попала и на синеватый язычок пламени, карабкавшийся по стене, который с шипением потух. Кувыркнувшись в воздухе, бадья свалилась прямо на голову Септимусу Милуорду. Когда орудие возмездия устремилось вниз, Матушке Лю увидела, как синие глаза проповедника, горящие за толстыми стеклами очков, яростно полыхнули — он понял, что сейчас произойдет. Бадья разлетелась на рейки, дождем осыпавшиеся на пол. Упал и Милуорд.

— Септимус! — в отчаянии закричала Летиция. Заревели дети. Сопротивление было сломлено. Вскоре одного за другим детей переловили, и теперь они безуспешно пытались вырваться. Одну девочку, которая в отличие от своих братьев и сестер была без очков, Матушка Лю изловила лично. Она схватила ее за воротник, вытащила за ухо из-за печки, где она пыталась укрыться, больно ущипнула за шею и швырнула крепкому погонщику, который, подхватив дрыгающую ногами девчушку, крепко зажал ее под мышкой.

Когда прибыли стражники ямэна вместе с Цзинь-лао, миссис Милуорд и дети сидели за импровизированным ограждением, сооруженным из опрокинутых столов. Септимус все еще был без сознания. Летиция держала на коленях его голову, безуспешно пытаясь остановить кровотечение.

Горожане, которые весело переговаривались, празднуя победу, тут же замолчали и посторонились, уступая дорогу почтенному чиновнику и стражникам.

— Ну и ну, Матушка Лю, сколько же вам доставили хлопот, — улыбнулся Цзинь-лао.

— Надеюсь, вы арестуете негодяев и накажете по всей строгости закона. Полюбуйтесь, что стало с закусочной.

— И то верно. Жэнь Жэнь будет недоволен. И откуда столько злобы в женщине и детях? Куда только катится мир?

Его перебила Летиция, которая при виде представителя властей стала на ломаном китайском о чем-то умолять.

— Кто-нибудь мне может объяснить, о чем толкует эта дикарка? — поинтересовался Цзинь-лао. — Если она пытается изъясняться на человеческом языке, что ж — я не понимаю ни слова.

Зеваки зашумели. Казалось, каждый пытался объяснить, что говорила безумная иноземка.

— Такое впечатление, что меня окружают лишь одни ученые мужи, — произнес казначей. — Ты! — он ткнул пальцем в крепко сбитого мужчину. На бородаче был фартук, выдававший в нем кожевника. — Ты понимаешь, о чем толкует эта женщина?

— Господин, она говорит, что здесь ее сын. Его вроде похитили и держат в публичном доме.

— Неужели? — поднял брови Цзинь-лао. — Насколько я помню, в прошлом году мы казнили несколько преступников за убийство ее ребенка. У нее что, сбежал еще один сын?

— Нет, господин, — ответил бородач. — Говорит, что это тот самый сын и есть. Мол, его вообще никто не убивал. Его похитили и спрятали в публичном доме. Это, конечно, вздор. Сами видите, они все сумасшедшие. Но она говорит именно так.

— Ясно. Что ж, если это и стало причиной столь варварского поведения, дело требует расследования. Матушка Лю, это правда, что вы в своем заведении удерживаете мальчика-иноземца?

— Конечно же нет, уважаемый Цзинь-лао, — сладко улыбнувшись, ответила Матушка Лю.

— Я бы удивился, если бы вы ответили иначе, — кивнул Цзинь-лао. — Держать в доме мертвеца? Призрак? Какая мерзость, — улыбнулся он, довольный своим остроумием. — И все же мне, разумеется, придется осмотреть ваш дом.

— Разве это обязательно? — Глаза Матушки Лю сверкнули от ярости. — Как вы можете верить этим злобным наветам?

— Какая разница, верю я или нет. Закон есть закон. Я намереваюсь обыскать ваш дом завтра днем. Вам хватит времени… подготовиться? — Он снова улыбнулся.

— Более чем, Цзинь-лао, — улыбнулась Матушка Лю в ответ. — Вы сами убедитесь, что все в полном порядке… завтра.

— Иного я и не жду, — ответил Цзинь-лао.

Стражники связали Милуордам руки и вытолкали их прочь. Двум горожанам велели тащить на носилках стонущего Септимуса. Ему перевязали голову, местный лекарь быстро осмотрел рану и пришел к выводу, что она не опасна. Цзинь-лао приказал доставить семейство домой, где и держать под арестом, покуда мандарин не примет решение об их дальнейшей судьбе.

Матушка Лю, едва сдерживаясь, наконец, уговорила толпу зевак разойтись, пообещав после ремонта закусочной бесплатные обеды. Она утешила себя мыслью, что ущерб не слишком значителен. Потом она потратила целый час, пытаясь задобрить рассерженных клиентов публичного дома. Особенно сильно гневались близнецы. Им пришлось торчать во дворе в чем мать родила, к тому же один из них во время бегства сильно стукнулся ногой. Наконец их удалось успокоить. Матушка Лю пообещала дать им возможность еще раз сыграть в «Кошку и мышку в одной норке», причем на этот раз с Су Липин, которая во всех отношениях была куда как привлекательней Сяо Гэнь. Когда она закончила с клиентами, уже почти совсем стемнело. Оставалось решить вопрос с мальчиком-иноземцем. Медленно поднимаясь по лестнице, она поймала себя на том, что проклинает Жэнь Жэня. Где его носит, когда он так нужен? Да и нужен ли он был ей когда-нибудь столь сильно, как сейчас?

Голова ныла от боли. Может, она стала слишком стара для такой жизни? Больше всего ей сейчас хотелось выпить чашечку чая, может — выкурить трубочку. Ладно, всему свое время. Сначала — мальчик. Не в первый раз ей придется использовать колодец в самом углу дальнего двора. Как-нибудь сама справится. Ведь прежде у нее получалось. Надо только придумать, как же усыпить бдительность мальчика. Сказать, что в одном из павильонов ждет клиент? А может, посулить свободу? Ослабит кирпичную кладку с одной стороны колодца, сильно толкнет — и все. Никто и не заметит.

Добравшись до третьего этажа, она остановилась, чтобы перевести дыхание. Наконец она, прихрамывая, побрела по коридору, остановившись у комнаты Хирама. Матушка Лю устало наклонилась к смотровому отверстию. Она слегка коснулась рукой двери, которая от легкого нажатия вдруг широко распахнулась. Сердце замерло в груди. Матушка Лю обвела взглядом пустую комнату, уставилась на разбитую цепь.

Мальчика нигде не было.

— Ты как, Хирам? — спросил Генри. Теперь, когда стемнело, он понял, что погони можно больше не бояться, и пустил лошадь шагом. Они ехали узкой тропинкой, которая должна была вывести их к реке и строительному лагерю. Генри придерживал рукой мальчика, вцепившегося в луку седла. Сзади, на самом крупу лошади, обхватив Меннерса за талию, сидела Фань Имэй, закутанная в длинный плащ.

— Кажется, со мной все в порядке, сэр, — ответил Хирам. Мальчик был подавлен, однако казалось, по крайней мере внешне, что пережитые испытания его не сломили.

— Ты настоящий смельчак. Клянусь тебе… Даю слово офицера британской армии — ты ведь понимаешь, что это значит. Ты больше никогда не вернешься во «Дворец». Ты понял? Я клянусь. Мое слово — кремень. Никогда, никогда, никогда. Тебя это тоже касается, — он кивнул Фань Имэй через плечо.

— Я не понимаю, что вы говорите на своем языке, — ответила она, — но после того, что вы сегодня совершили, я у вас в неоплатном долгу. Я принадлежу вам. Я ваша рабыня.

— Никто никому не принадлежит, Фань Имэй. Мы заключили сделку. Или ты уже забыла? Кроме того, рабство в моей стране запрещено. Его отменили указом парламента в 1833 году.

Он почувствовал, что подобного ответа недостаточно, и, натянув поводья, остановил лошадь. Генри нащупал холодные руки девушки и крепко их сжал:

— Послушай. Ты ничем не отличаешься от Хирама. Твоя жизнь была кошмаром, но теперь он закончился. Ты свободна. Возможно, ты поймешь это не сразу, тебе потребуется какое-то время. Запомни, ты больше не вернешься ни к Жэнь Жэню, ни к майору Линю, ни к Матушке Лю. И ты никому ничего не должна. Особенно мне. Да и вообще, что я такого сделал? — Он рассмеялся и снова пустил лошадь шагом. — Я сказал, что мне нужен отвлекающий маневр, — вот тебе пожалуйста — он как снег на голову свалился, но в этом заслуга отца этого мальчика. Я и не мечтал, что все будет так просто. Не думаю, что нас вообще кто-нибудь заметил. А все эти люди, которые голышом носились по двору, пытаясь сохранить собственное достоинство! Сторож был так смущен обилием нагой плоти, что даже не обратил на нас внимания. Да он все равно бы нас не узнал, ведь мы были в плащах. Наверно, решил, что мы честные горожане, желающие поскорей смыться, покуда жены ни о чем не узнали. Давно я так не веселился! К тому же я так никому и не проломил голову. Впрочем, — с печалью в голосе добавил он, — я бы не отказался исполнить долг перед обществом и хорошенько вздуть Жэнь Жэня.

— Прошу вас, не шутите так, Ma На Сы-сяньшэн. Я все еще боюсь Жэнь Жэня. Даже сейчас, когда я не в его власти. Майор Линь тоже будет сильно гневаться. Вы сказали, что спрячете меня, однако я боюсь, что они будут мстить именно вам.

— А кто меня заподозрит? Когда я в следующий раз приду во «Дворец райских наслаждений», дам майору вволю поплакаться мне в жилетку. Я буду само сочувствие — ведь я же его верный друг. К тому же, так или иначе, ему нужно вести со мной дела — приказ мандарина. Даже если он что-то заподозрит, то не посмеет и пальцем меня тронуть. Да и о себе не беспокойся. Пересидишь в лагере, а потом придет поезд, и ты уедешь в Тяньцзинь. Как только туда доберешься, найдешь нужных людей — я их знаю, я дам тебе адреса, и все — начнешь новую жизнь уважаемой всеми женщины. Эдакой матроны. Впрочем, надеюсь, не слишком уважаемой. Ты чересчур красива для этой доли.

— Это сон, Ma На Сы-сяньшэн. И сейчас мне кажется, что я грежу. Я забыла, как выглядят звезды на открытом небе, как пахнет за городом.

— Сейчас солнышко, пахнет землей. Я бы даже сказал — пованивает.

— Для меня это благоухание. Вы не представляете, сколь прекрасным кажутся все эти звуки, запахи, красоты человеку, которого только что выпустили из тюрьмы. Этим утром я еще была мертва, была пустотой в пустоте. Я не жила. А теперь… теперь словно в мир снова пришла богиня Нюй Ва, чтобы, как когда-то, в незапамятные времена, снова вдохнуть жизнь в глину, сотворить звезды, солнце и луну. Именно за эту новую жизнь я и должна поблагодарить вас, Ma На Сы-сяньшэн. Даже если я завтра проснусь и обнаружу, что я снова вернулась в тюрьму, я все равно никогда не забуду вас за тот прекрасный сон, который вы мне подарили.

— Это не сон, родная. И ты никогда туда не вернешься. Ни за что и никогда.

— Мистер Меннерс.

— Да, Хирам.

— Мне придется вернуться к родителям?

— На ближайшее время я бы тебе посоветовал от этого воздержаться. Думаю, после фортеля, который сегодня выкинул твой отец, власти с него глаз не спустят. Поживешь в строительном лагере, покуда шум не уляжется. Впрочем, коли хочешь, я могу что-нибудь ему передать.

— Я больше не желаю видеть родителей, — тихо произнес Хирам.

— Я же сказал: ты — свободен. Не хочешь — не надо, — наконец произнес Генри, после того как они некоторое время ехали в молчании. — Гляди, — он показал на огни, мерцавшие по правую руку от них на вершине холма. — Там живут Аиртоны. Там миссия и госпиталь. Если хочешь, можем их как-нибудь навестить. У них есть дети. Они немного младше тебя, зато у них лошади и другие животные. А еще — книги. Юноша, у тебя еще вся жизнь впереди.

— Ma На Сы-сяньшэн, там живет доктор, у которого бакенбарды?

— Ах да, кажется, ты его тоже знаешь. Ты вроде говорила, что он был к тебе добр.

Фань Имэй ничего не ответила. Она глянула на огни и подумала о девушке, которая жила на холме. Как-то Ma На Сы рассказал ей, что рыжеволосая работает в госпитале. Фань Имэй подумала, что, может быть, станет ревновать. Но сперва ей предстоит поверить, что она на самом деле свободна.

Аиртон устало вздохнул. Манжеты были заляпаны кровью. С благодарностью поглядев на жену, он принял из ее рук чашечку чая. Френк Дэламер, так и не успев переодеться, беспокойно ерзал на диване. Его румяное лицо покрывала дорожная пыль. Смотрелся он в чистой аккуратной гостиной дико, не менее дико, чем крошечная фарфоровая чашка чая, которую он сжимал в своей лапе. Френк испуганно заморгал, приготовившись к худшему.

— Жить будет, — сказал доктор. — Вы славно его перевязали. Я думал, он потерял гораздо больше крови. Левая рука раздроблена, нога сломана, но, к счастью, пули не задели жизненно важных органов. Гораздо больше меня обеспокоила рана в паху. Чем это его? Порез страшный, рваный.

— Пикой, — пробормотал Френк.

— Ну что ж, повторюсь: ему повезло. Каких-то полдюйма в сторону, и вы бы его не довезли.

— Парень оказался героем, — произнес Френк. — Настоящим героем.

— Рано его списывать со счетов. В рану попала инфекция, но я вовремя вмешался. Пару дней пролежит в лихорадке, сейчас он, кажется, бредит. Том крепок как бык — выкарабкается.

— Слава тебе, Господи, — на глаза Френка навернулись слезы. — Я уж думал…

— Он чуть не погиб, — кивнул Аиртон. Он заметил, что чашка в руках Френка ходит ходуном. — Слушайте, вы что, чай пьете? Нелли, плесни ему виски.

— Знаете, я бы не возражал… — начал Френк.

— Дай ему бутылку, да и мне налей, пока суть да дело. Ну как, Дэламер, вам уже легче? Можете рассказать, что случилось?

— Мы попали в засаду, — промолвил Френк. — Ее устроили боксеры.

— Боксеры? Вы уверены? Может, это были просто разбойники? Как прежде.

— Боксеры, разбойники. Какая разница, — пожал плечами Френк. — Их были сотни. Они прятались за деревьями. Помните тот участок северного тракта, который идет вдоль леса, что растет у подножия Черных холмов? Вот там нас и подстерегли. Они знали о нас заранее. Черт меня побери, я в этом уверен. Лу уже рыщет по городу — хочет узнать, кто настоящий доносчик.

— Значит, Лу был прав? То-то я удивился — где он.

— Его ударили мечом по ногам. Рана не опасна. В отличие от Тома. Или Лао Пана — он был одним из наших погонщиков. Беднягу уложили чуть ли не с первого выстрела.

— Судя по ранам Тома, у них были ружья. Я извлек из его тела пулю, настоящую пулю, ружейную, не мушкетную. Такого ведь прежде не было?

— У них и вправду было несколько ружей. Если бы они еще толком знали, как из них стрелять, мы бы уже были на том свете. Но нам повезло. Странно. Очень многие разбойники были одеты в чудную форму. Желтые жакеты и оранжевые шлемы. Вот почему я назвал их боксерами.

— Может, начнете с самого начала? Налейте себе еще виски.

— Так ведь рассказывать особо нечего. Поездка прошла чудесно. Старина Дин оказался на высоте. Купил все, что привезли, а когда мы запустили производство, даже приплатил лишку. Славный малый. Естественно, обратно мы ехали очень осторожно и, как могли, старались держаться подальше от главных дорог. Когда в фургоне сундуки, доверху набитые серебром, волей-неволей будешь начеку. Все шло как по маслу. Несколько недель кряду мы вообще не встречали ни одной живой души — одни степи да солончаки без конца и края. Тоскливая картина. Том иногда охотился. Он герой. Черт побери, он настоящий герой.

— Вы это уже говорили. Что было дальше?

— Лу уговорил нас сбавить ход и держаться подальше от тракта. Он не хотел рисковать, хотя было ясно, что рано или поздно нам все равно придется ехать через Черные Холмы — в Шишань иначе не попадешь. Лу хотел, чтобы мы сделали крюк, проехали полдороги до Мукдена, а потом свернули назад, чтобы попасть в город с юга, но мы его не стали слушать. Припасы кончались, с нами в седлах было шесть вооруженных погонщиков, вот мы и подумали: если что, нам хватит сил отбиться от банды Железного Вана. Мы ошибались. Мы были начеку. Когда мы добрались до узенькой тропинки, что шла через лес, Том и Чжао поехали на разведку. Они не увидели и не услышали ничего особенного. Разбойники усыпили нашу бдительность. Наверное, прятались глубоко в лесу. Вот еще одна странность. Откуда такая слаженность действий у отребья?

Мы въехали в лес незадолго до полудня, так чтобы солнце стояло в зените. Иначе вообще ничего нельзя было разглядеть. С нами были фургоны, так что, сами понимаете, нестись сломя голову не получалось, как могли, так и ехали. Старались, конечно, побыстрее. Мы пробрались сквозь самую густую чащу, думаю, все — прорвались. И тут вдруг начался этот ад кромешный. Никогда такого не видел. Из кустов — дым, мушкеты бахают, ружья грохочут. Пули и стрелы свистят над головами. Лао Пана тогда и убило. Его ранило в шею. Булькнул и свалился с мула. Море крови. Вспоминать страшно.

А потом нас окружили. Большинство разбойников были совсем молоденькие, просто мальчишки. По крайней мере, мне так показалось. Они были одеты в какие-то карнавальные костюмы, но вид у них был грозный: размахивают пиками, копьями и мечами, рожи загорелые, белки сверкают. Тут мы стали палить в них из винтовок, они сперва смешались, подались назад, потом заорали и снова полезли на нас, тыча в нас мечами и копьями. Я как Тому закричу: «Мы так долго не выстоим!» А он знай меняет магазины да стреляет. Совсем как Ланселот, схватившийся с врагами. Только дело происходит в наши дни. «Надо прорываться», — говорю Тому. «А как же серебро?» — спрашивает. «К черту серебро! — ору ему в ответ. — Их слишком много». Пришпорив коней, мы понеслись прямо на разбойников, а за нами — Лао Чжао и другие погонщики. Мы врезались в негодяев, словно настоящая кавалерийская бригада, и, не поверите, оказались на свободе. Кругом тишина, только птички на деревьях щебечут да бабочки вокруг цветочков порхают.

Тут Том взволнованно смотрит по сторонам. «А где Лу Цзиньцай?» — спрашивает. А ведь Лу с нами нет. Я как вспомнил, что Лу правил фургоном с серебром, так меня совесть и кольнула. «Он, наверное, попался им в лапы», — говорю. «Я возвращаюсь. Его надо спасти», — говорит Том. Винтовку из моих рук — цап! Я и глазом не успел моргнуть. Вставил новый магазин — свое ружье он уже давно перезарядил, и прямо так поскакал назад — в каждой руке по винтовке. За ним понесся Лао Чжао — такой же непреклонный, как и Том. Так уж Том влияет на людей. Он прирожденный лидер. Бог свидетель, я горжусь своим будущим зятем.

Уже потом Лу рассказал мне, как все было. Фургон окружила толпа вонючих крестьян — они вовсю тянули лапы, пытаясь отвязать сундуки с серебром, но Лу бился не на жизнь, а на смерть. Он сказал, что им бы удалось стырить наши денежки только через его труп. Но дело до этого не дошло. Откуда ни возьмись появляются Том и Лао Чжао, которые на всем скаку палят из винтовок, а боксеры отлетают от фургона, как подстреленные зайцы. Ведь Том напал на них неожиданно. Они-то думали — бой окончен — можно грабить. Так что они забыли о бдительности, а некоторые даже отложили оружие.

Том спрыгивает с лошади прямо в фургон и вцепляется в поводья. Слава Богу, Лу не растерялся, схватил винтовку, перезарядил ее и стал палить в негодяев, а Лао Чжао принялся тянуть за уздечку ведущую лошадь в упряжке и колошматить ее по голове прикладом, пока она не пустилась галопом.

Боксеры так удивились, что стояли раскрыв рты, пока фургон не набрал скорость и не скрылся из виду. Некоторые смельчаки схватились за пики и бросились наперерез, но попали под колеса, да еще стрелки, что прятались в кустах, все палили из ружей. Как раз тогда Тома и ранило, но он и виду не показал. Он крепко сжимал поводья и гнал фургон, покуда они не оказались в безопасности. Я же сказал вам, он настоящий герой.

К этому времени мы с погонщиками набрались храбрости и тоже поехали назад, к Тому на помощь. Тут я и увидел, как он несется нам навстречу. Картина очень напоминала фотографию с мест сражений Бурской войны. Таких сейчас в журналах много. Спасение ружей у Моддер-Ривер[31]. Найди я художника, который смог бы запечатлеть Тома, Лао Чжао и Лу спасающими фургон, груженный моим серебром, от адова воинства, мчащегося за ними… Я бы продал такую картину за немалые деньги. Бьюсь об заклад, нашлись бы покупатели.

Френк сиял от гордости, по щекам бежали слезы, проделывая дорожки в толстом слое дорожной пыли, покрывавшей его лицо. Он осушил стакан и плеснул себе еще виски.

— И как же вы оторвались от них? — выдохнула Нелли, завороженная рассказом, прозвучавшим в ее гостиной.

— Это не составило никакого труда. За нами гнались, но мы мчались далеко впереди, так что преимущество было на нашей стороне. Мы вырвались из засады и теперь поливали наших преследователей градом пуль — винтовки у нас были лучше, да и куда этим мерзавцам до нашей меткости. Не знаю, сколько разбойников мы уложили. Через некоторое время они решили, что игра не стоит свеч, и отстали. Только тогда мы заметили, что с Томом что-то не так. Представляете, он был ранен в руку, а все равно стрелял до самого конца. Держался до последнего и потерял сознание, только когда понял, что мы в полной безопасности. Вот это мужество!

— Потом вы его перевязали, как могли, и привезли сюда? — спросил Аиртон.

— Именно. Это было самое ужасное, — произнес Френк с серьезным видом. — Понимаете, Том был в таком состоянии, что ехать быстро было нельзя, а с другой стороны, каждая лишняя минута путешествия означала, что шансов у Тома становится все меньше и меньше. Через два дня он впал в забытье и больше не приходил в себя, и я… Если честно, я, грешным делом, думал, что с ним все кончено. А еще через день мы наконец добрались до вас.

— Я восхищаюсь вами, Лу Цзиньцаем и… всеми остальными, — тихо произнес доктор.

У Френка на глаза снова навернулись слезы.

— Понимаете… все из за этого чертового серебра… Из-за него Том чуть не погиб… Если он… если бы он… Из-за этого! Как бы я после этого жил?

— Том рисковал жизнью ради спасения товарища, — сказал доктор. — Серебро тут ни при чем. В Евангелии сказано: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Вам нечего стыдиться, старина. Вы правы, Том настоящий герой.

— Мистер Дэламер, вы, наверное, очень устали, — произнесла Нелли. — Давайте вы заночуете у нас.

— Завтра вместе пойдем к мандарину и доложим об этом ужасном нападении, — сказал Аиртон. — Однако Нелли права. Сейчас вам нужно отдохнуть. Думаю, ванна бы тоже не помешала, — он улыбнулся.

— Представляю, какой у меня сейчас вид, — усмехнулся Френк. — Спасибо, я вам очень признателен, но сперва мне бы хотелось повидаться с Элен. Полагаю, она в палате с Томом. Бедняжка, должно быть, места не находит от горя.

Нелли переглянулась с Аиртоном и едва заметно кивнула мужу.

— Дэламер, — осторожно начал доктор. — Она не в палате. Она вообще ничего не знает. Она у себя в комнате. Спит. Боюсь, ей нездоровится.

— Нездоровится? — тупо повторил Френк. — Как нездоровится? Что с ней? — Он привстал с дивана. — Она заболела? Мне надо к ней.

— Присядьте. Боюсь, у нас для вас дурные вести, — произнес Аиртон. — Видите ли, в чем дело… Когда вы уехали, мы узнали… — Он нервно кашлянул. — Мы узнали, что…

— Что Элен подхватила грипп, — быстро произнесла Нелли.

Аиртон потрясенно уставился на жену.

— Она простудилась? — несколько озадаченно спросил Френк. — И все?

— Это не совсем простуда. Все гораздо серьезнее, — проговорил Аиртон, чувствуя, как полыхают щеки. — Это новая форма гриппа, довольно заразная, и… и она очень больна, — промямлил он.

— Как она? — Теперь Френк выглядел не на шутку встревоженным. — От гриппа ведь не умирают. Так? Может, у нее воспаление легких? Ее жизнь в опасности?

— Нет, — замотал головой Аиртон. — Обычный грипп. Но ей очень, очень нездоровится, и в данный момент…

— Вы что, хотите сказать, что я не могу навестить собственную дочь?

— Мы думаем, сейчас ее лучше не беспокоить дурными вестями, — успокаивающе произнесла Нелли. — Элен очень слаба, и, думаю, доктор боится, что она будет очень переживать, если услышит столь ужасные новости. Правильно, Эдуард? Давайте, мистер Дэламер, вы лучше примете ванну и отправитесь спать. Вы отдохнете, а утром вашей дочери будет легче. Мы расскажем, что вы приехали, и… о Томе расскажем тоже.

— Отлично, — кивнул Френк, в голосе которого послышались нотки недовольства. — Утром, так утром. Скажите, как она? Уже пошла на поправку?

— Ну конечно, — отозвалась Нелли. — Просто доктор считает, что ее сегодня вечером лучше не беспокоить.

Кликнули A-ли, который повел Френка принимать ванну. Когда Дэламер ушел, Нелли откинулась в кресле и тяжело вздохнула.

— Солнышко, какая муха тебя укусила? — ошарашенно спросил Аиртон. — Зачем ты солгала?

— Эдуард, ну неужели ты не понимаешь? Как можно сейчас говорить правду? Жизнь Тома висит на волоске. Мы никогда не встречали человека более горячего и несдержанного, чем Френк Дэламер, Господи благослови его. Бог знает, что он натворит, если все узнает. А если он расскажет Тому? Френк не умеет хранить секреты, с тем же успехом мы можем объявить обо всем на рыночной площади. Я не желаю, чтобы на моей совести была смерть достойного молодого человека. Нам всего-навсего нужно подождать неделю. К этому времени Том уже достаточно оправится и сможет выдержать такой удар. Если он узнает обо всем сейчас, то потеряет волю к жизни.

— Как же нам сохранить тайну?

— Будешь держать Элен в постели и лечить ее от гриппа или любой другой болезни, которую тебе удастся отыскать в справочниках. Главное, чтобы все выглядело правдоподобно. Опиума Элен получать не будет, поэтому можешь не волноваться о том, что кто-нибудь уличит нас во лжи, — выглядеть она будет плохо. Завтра утром, прежде чем она встретится с отцом, мы вместе поговорим с ней и расскажем, что на карту поставлена жизнь Тома. Поверь, она поймет и послушается нас. У нее не будет другого выхода.

Аиртон покорно кивнул и пригубил виски.

— Нелли, — произнес он, прервав долгое молчание. — Я еще кое о чем беспокоюсь. Очень беспокоюсь.

— О чем же?

— Даже не о чем, а о ком. После того, что случилось с Френком, мы должны признать, что боксеры представляют опасность. А сестра Елена уехала в деревню.

— Знаю. Я уже о ней подумала. Но что же нам сделать?

— Завтра утром первым делом пошлю за ней Чжана Эрхао.

— А пока нам остается лишь молиться за нее. Какой ужасный день, Эдуард! Что происходит? Кажется, весь мир рушится.

Когда сестра Елена добралась до окраины Башу, уже смеркалось. Две дочки пастора Джона — Мэри и Марта ждали ее на вершине холма. С чувством облегчения они услышали стук копыт ее мула.

Девчушки были такими же веселыми, как и в прошлый раз. Мэри уже исполнилось четырнадцать, и по деревенским меркам она была красавицей. Широкие скулы и нос-пуговичка выдавали в ней крестьянку-северянку, однако румяное личико, озорные глазки, пухлые красные губы и ямочки на щечках, появлявшиеся, когда девочка улыбалась, напоминали о неприступной принцессе из пекинской оперы. Мягкие, словно шелк, волосы были заплетены в косу и повязаны синей лентой. При ходьбе коса моталась из стороны в сторону. Девчушка будто пританцовывала, напоминая Елене своей походкой радующегося весне жеребенка или олененка. Сестра Елена даже представить себе не могла менее подходящую кандидатуру в Христовы невесты, однако Мэри собиралась стать монахиней. Елена и Катерина с разрешения отца девочки пообещали отвезти ее в монастырь в Тяньцзине, когда ей исполнится шестнадцать лет.

Двенадцатилетняя Марта была полной противоположностью сестре. Подчас, когда маленькая серьезная девчушка принималась внимательно рассматривать Елену, казалось, в ее взгляде читался недюжинный жизненный опыт, а в глазах стояла такая печаль, что монахине хотелось ее обнять и нежно прижать к груди. Елена знала обеих девочек с их рождения и души в них не чаяла.

Девчушки, хохоча, распевали гимн, которому их научила Катерина два месяца назад:

Как правило, сестра Елена шла по тропинке и пела вместе с ними, однако в тот вечер она была не в настроении — и дело было не только в усталости. Подойдя к пастору Джону, она заметила, что он тоже подавлен сильнее, чем обычно. В унынии, которое не могло скрасить даже веселье девочек, они прошагали последнюю милю до деревни.

Матушка Ван тепло встретила ее, однако сестра Елена заметила скрывавшуюся за улыбками озабоченность. Поужинав на скорую руку бульоном с рисом, они рано улеглись спать. Некоторое время сестра Елена прислушивалась к дыханию людей, устроившихся на кане[32], вспоминая о странностях, свидетелем которых она стала днем.

Дело даже не в опустевших дорогах. На это могла быть тысяча разных причин. Сестра Елена не особенно удивилась и волнению, царившему среди христиан Башу. Вполне естественно, люди были обеспокоены тем, что сожгли их кладовые. Ходили слухи о боксерах. Отчасти именно поэтому она сюда и приехала.

Днем она столкнулась с отрядом солдат, который вел майор Линь. Монахиня как раз решила устроить привал. Встреча сильно ее обеспокоила. Солдаты поили у колодца лошадей. Она сердечно поприветствовала вооруженных людей, но в ответ на нее лишь холодно посмотрели.

Когда она в одиночестве трапезничала в тени овчарни, к ней подошел майор.

— Вы говорите на нашем языке? — язвительно поинтересовался он и нехорошо усмехнулся.

— Говорю немного, — ответила она.

— Не скажете, куда едете?

— В Башу.

— Христианская деревня, — с насмешкой произнес майор и сплюнул, чуть не попав ей на ботинки. — В последнее время от вас, христиан, одни только беды.

— Я слышала, что беда приключилась как раз с ними.

— Никакой разницы, — ответил он. — Покой нарушен. Зачем вы едете в Башу?

— Там живет мой народ, — просто ответила она.

— Это не ваш народ. Вы иноземка. А они пошли у вас на поводу. Они отказываются платить налоги.

— Они законопослушны, хотя и не платят храмовую подать.

— Они следуют иноземным законам. Вы понимаете, что сейчас опасно путешествовать в одиночку? С женщиной всякое может случиться.

— Я уверена, что такие солдаты, как вы, способны защитить честных людей, которые едут по своим делам.

— Я со своим отрядом возвращаюсь в Шишань. На протяжении последних нескольких недель мы пытались восстановить в христианских деревнях мир. Теперь едем домой. Можете поехать с нами. Вы будете под нашей защитой.

— Мне надо в Башу.

— Настоятельно советую вам одуматься.

— Я исполняю свой долг.

— А я свой уже исполнил. Я уже предупредил вас о смертельной опасности.

— Майор, кого мне бояться в Башу?

Он холодно на нее посмотрел и повернулся на каблуках.

— Майор, кого мне бояться в Башу? — крикнула она ему в спину.

Он кинул на нее взгляд через плечо:

— Я вас предупредил и теперь снимаю с себя всю ответственность за то, что с вами может случиться.

Он что-то рявкнул солдатам, которые тут же принялись седлать коней. Сержант подвел к нему серую лошадь, и майор, взлетев в седло, тронулся с места, возглавив процессию. Скоро отряд исчез из виду, оставив после себя столб пыли.

Теперь, когда она лежала в доме пастора Джона, на ум снова пришли слова майора: «Я вас предупредил и теперь снимаю с себя всю ответственность за то, что с вами может случиться». О чем же он ее предупредил?

Сестре Елене показалось, что стоило ей смежить веки, как она тут же была разбужена кукареканьем петухов и возней семейства пастора Джона. Пастор с женой и дочерьми уже встал. Утро как утро. Но в ушах по-прежнему звучал голос майора: «Я вас предупредил и теперь снимаю с себя всю ответственность за то, что с вами может случиться».

Элен с решительным выражением лица сидела на прибранной постели. Девушка уже успела одеться и открыть ставни. Яркие лучи утреннего солнца заливали просторную комнату. Нелли, прислонившись к двери, заметила, что Элен упаковала свои вещи в три чемодана, которые теперь стояли в ряд у опустевшего шкафа. На белых стенах висели в рамках картины с пейзажами Шотландии, придавая комнате праздничный, радостный вид. Однако сейчас Аиртонам и Элен было не до веселья.

— Почему ты встала с постели? — тихо спросил доктор, усаживаясь напротив Элен.

— Я передумала, — ответила девушка. — Я желаю, чтобы вы мне заплатили жалованье и… и дали морфий, который вы обещали мне вчера вечером. Я немедленно уезжаю.

— Разве я обещал тебе морфий? — спросил доктор, пропустив мимо ушей последнюю фразу Элен.

Глаза девушки расширились. Она нахмурилась так, что все лицо сморщилось. Сейчас как никогда Элен напоминала Нелли оскалившуюся лисицу:

— Обещали! Сами знаете, что обещали! — пронзительно вскрикнула она не своим голосом. — Мне нужен морфий. Уже прошло двенадцать часов. С вечера. Вы обещали, что придете утром.

— Я и пришел, голубушка, — ответил Аиртон.

Элен перевела подозрительный взгляд с доктора на Нелли, а потом на сервант:

— Где он? Где поднос? Вчера вечером вы приносили поднос. Где он?

Аиртон бесстрастно посмотрел на девушку. Только что она была сама невозмутимость. Теперь ее била дрожь, а костяшки дрожащих пальцев были белее стеганого покрывала, в которое вцепилась Элен.

— Умоляю, доктор, не мучайте меня. Дайте мне дозу. Хотя бы одну ампулу. — В глазах неожиданно сверкнула надежда. — Или трубку. Трубку с опиумом. Вы ее забрали у меня из стола. Она моя. Моя, доктор. Прошу вас, верните ее мне. Вы не имеете права отбирать у меня мои вещи. Миссис Аиртон, — умоляющий взгляд девушки метнулся к Нелли, стоявшей у двери. — Пожалуйста, скажите своему мужу, чтобы он дал мне морфий. Или трубку. Умоляю.

— Думаю, тебе лучше лечь в постель, — сказала Нелли.

— Послушайте, я сделала, что вы просили. Утром я повидалась с отцом. — Элен говорила запинаясь, выдавливая из себя слово за словом. На лбу выступили капельки пота. — Я позволила вам привести его сюда, сама легла в постель и притворилась, что у меня грипп. Я соврала, как вы и просили. Я сделала, как обещала. А теперь ваш черед сдержать слово. Дайте мне морфий. Мы же договорились. Дайте морфий, и я уеду отсюда, и больше вы меня никогда не увидите. Мы так договаривались! — неожиданно закричала она. — Мы так договаривались!

Аиртон попытался взять ее за руки, но она резко вывернулась и, перекатившись по кровати, очутилась с другой стороны. Тяжело дыша, она вскочила на ноги.

— Я расскажу отцу правду, — прошипела она. — Я скажу, что вы держите меня против своей воли. Что это вы мне стали давать морфий. Я скажу… скажу…

Девушка рванулась к двери и, оттолкнув в сторону Нелли, взялась за ручку, но супруга Аиртона крепко обхватила Элен руками. Аиртон вцепился девушке в ноги, которыми она пыталась отчаянно брыкаться. Вбежала поджидавшая за дверью сестра Катерина и тут же бросилась помогать Нелли. С удивительной легкостью они втроем оттащили вырывающуюся, царапающуюся девушку от двери и уложили ее на кровать. Пока женщины ее держали, доктор Аиртон, тяжело дыша от усилий, вытащил из кармана заранее приготовленные веревки, не без труда поймал мелькавшие в воздухе руки девушки и привязал ее за кисти к спинке кровати. Потом, стащив с Элен башмаки, он проделал то же самое с ногами. Наконец все было кончено. Борьба измотала всех, включая Элен, поэтому некоторое время тишину прерывали лишь всхлипы и прерывистое дыхание.

По румяной щеке Катерины сбежала слезинка, однако на лицах Аиртона и Нелли застыло выражение мрачной решимости. Спутанные рыжие волосы Элен ниспадали ей на лицо; широко открыв изумленные глаза, она смотрела на своих мучителей взглядом затравленного животного.

— Значит, так, дорогуша, больше ты от меня морфия не получишь, — не терпящим возражений голосом произнес доктор. — Давеча вечером я говорил о другом. Я обещал, что ты поправишься. И я сдержу свое слово.

Нелли увидела, как лицо девушки исказилось от ужаса, и почувствовала, как дернулась щека. Неимоверным усилием воли ей удалось сохранить бесстрастный вид. Для этого ей пришлось отвернуться, но все же она услышала донесшийся с постели тихий жалобный голосок:

— Это несправедливо. Несправедливо. Вы же не лишаете опиума китайских больных. Я все видела. Вы мне еще объясняли. Вы даете им уменьшенные дозы. Я тоже так хочу. Доктор. Вы же знаете, мне нужен наркотик. Вы не имеете… не имеете права меня его лишать. — Элен затряслась от плача. — Вы не имеете права так со мной поступать!

— Послушай, Элен. Тебе надо набраться мужества. Одна ты не останешься. Все это время с тобой буду либо я, либо миссис Аиртон, либо сестра Катерина. Ты права, я действительно даю китайским пациентам уменьшенные дозы, но не забывай, что подавляющее большинство из них курило опиум на протяжении многих лет. Если я враз лишу их наркотика, они могут не выдержать и погибнуть, но ты молодая, сильная, и куришь опиум всего несколько месяцев. Я думаю, мне удастся полностью тебя вылечить. По крайней мере, я попробую. Ради тебя. Ради твоего отца и Тома, и, что самое главное, ради ребенка, которого ты вынашиваешь. И я думаю, что в глубине души ты все-таки хочешь, чтобы я тебе помог, спас тебя от самой себя. Спас твоего ребенка.

Можешь кричать и вырываться сколько душе угодно. Решения я не изменю. Извини, но на несколько дней тебя придется привязать к кровати. Сестра Елена поможет тебе разоблачиться и надеть ночную рубашку. Если проголодаешься, в твоем распоряжении будут еда и вода. Хочешь или нет, но я заставлю тебя скушать немного супа.

Элен слушала доктора, не сводя с него глаз, сверкавших, словно пара драгоценных камней. На лице застыло выражение смятения и страха.

— Значит, так, — произнес Аиртон, — пока ты еще в сознании и отдаешь отчет в происходящем, я думаю, мне следует рассказать, что с тобой будет происходить, когда наступит наркотический голод. Я не стану от тебя ничего скрывать. Тебе предстоит пережить кошмар, и знание о нем, возможно, тебе поможет.

С этими словами он поднял взгляд на Нелли, будто ища поддержки, и женщина с нежностью положила руку на плечо супруга. Аиртон сухо принялся излагать факты, но полностью скрыть чувств ему не удалось:

— Скоро, через несколько часов, появятся первые признаки голодания. На тебя нападет зевота, ты будешь плакать. Начнется потоотделение, потекут сопли. Сон будет неровным, беспокойным. Тебя будут мучить страшные кошмары. А когда ты проснешься, будешь мечтать о возвращении кошмаров, поскольку они ничто по сравнению с муками, которые будут тебя терзать. Тебе покажется, что болит все тело. Каждая клеточка. Ты не сможешь лежать спокойно. Зрачки станут сокращаться. Начнется страшная ломота в ногах. А потом и рвота. Рвать тебя будет постоянно. Боюсь, не избежать и сильного поноса. Ты будешь лежать в полузабытьи, мечтая о сне, но он так и не придет. Если ты очнешься, то будешь сама себе омерзительна. Извини… но дальше будет еще хуже. Начнется лихорадка, подскочит давление, ты будешь бредить… но не бойся — я буду рядом, глаз с тебя не спущу. Тебе покажется, что кошмару нет конца. Некоторые из пациентов пытаются покончить с собой. Вот почему я привязал тебя к постели — но ты уж поверь, деточка, все имеет свой конец. Через два-три дня страдания достигнут пика, а потом медленно-медленно ты пойдешь на поправку. Клянусь всем тем, что я знаю. И в один прекрасный день, я буду молить об этом Бога, ты проснешься и поймешь, что снова стала сама собой и тебе не хочется ни морфия, ни опиума. Возможно, все кончится через десять дней. Может, выздоровление займет дольше. Но ты непременно поправишься. — Он вздохнул, стараясь не смотреть в горящие ненавистью глаза Элен. — Ну вот. Я рассказал тебе самое страшное. Я ничего от тебя не утаил. Я сделал это потому, что, когда начнется эта страшная пытка, часть твоего сознания все-таки будет понимать природу и причины происходящего. Хватайся за этот кусочек сознания и держись крепче, он поможет тебе выкарабкаться. Сейчас тебя разденут. Я пока выйду, но скоро вернусь, — он поспешно вышел.

Элен беспомощно лежала на спине и глядела на склонившиеся над ней полные заботы лица Нелли и сестры Катерины, чувствовала, как их пальцы осторожно расстегивают рубашку на ее теле, холодные руки поглаживают влажные от пота брови. Эти прикосновения для девушки были сродни объятиям демонов, увлекающих ее душу прямо в ад. Сперва Элен лежала спокойно, потом плюнула Нелли в лицо; глаза девушки сверкнули, губы растянулись, обнажив скрежещущие зубы, и она завыла от бессилия и отчаяния, подобно тому как лиса, угодившая в капкан, воет на равнодушное небо.

Получив весточку от Чжана Эрхао, главного слуги иноземного доктора, о том, что одна из монашек-колдуний отправилась утром в дальнюю деревню, Жэнь Жэнь тут же собрал своих людей. Некоторых пришлось выдергивать прямо из-за столов, а кое-кого снимать прямо с девочек.

Он все еще кипел после состоявшегося утром разговора с матерью. Он ненавидел, когда над ним насмехались, а в голосе матери всегда слышалась ирония, хотя матушка Лю была достаточно умна, чтобы не облекать ее в слова, к которым он мог бы придраться. Это наводило его на мысль, что мать считала его дураком. Его — полноправного члена братства «Черных палок», командира отряда «Кулаков мира и справедливости», облеченного доверием самого Железного Вана и других вожаков. Ну что ж, он докажет ей, что он не дурак. Она попросила его об услуге — добыть иноземку для «Дворца райских наслаждений». Пусть сама убедиться, как он быстро все обстряпает. Не рыжеволосая сука — так другая. Какая, к черту, разница? Главное, что белая. «Экая мерзость», — подумал он. Видать, мать хочет блеснуть перед мандарином или Цзинь-лао. Иначе зачем ей иноземка? Ладно, сойдет и монахиня.

Он уже твердо решил избавиться от плаксивого юноши. Позабавится пару деньков с колдуньей в хижине, а потом посадит ее в комнату, где прежде был мальчик. Никто ни о чем не узнает. А что, если монахиню хватятся другие иноземцы? Плевать. Скоро настанет день, когда им всем придется заплатить по счетам. А пока он устроит налет на христианскую деревню. Железный Ван и «Кулаки мира и справедливости» по достоинству оценят его подвиг. Ну и кто же здесь дурак?

Вместе с Обезьяной и прочими дружками они поскакали на краденых лошадях к развалинам храма, расположенного в лесу неподалеку от реки. Там укрывалась его сотня — сотня боксеров, тренировавшихся в овладении боевыми искусствами. Он знал, вокруг Шишаня было немало таких тайных убежищ. Настанет день, когда он, получив долгожданный приказ, поведет своих воинов в бой на Шишань, и тогда потечет кровь. Но пока надо хорониться и держать все в тайне. Жэнь Жэнь одобрял подобный подход. Он был бойцом в «Черных палках» достаточно долго, чтобы усвоить простую истину — мелкие сошки должны знать лишь то, что им полагается. А вот те, кто знает все, те, кому докладываются мелкие сошки, — держат в руках всю власть. Ныне верховным главой, подобно жирному пауку, сосущему кровь из мухи, стал Железный Ван, и теперь вся паутина, вся сеть оказалась в его власти. Настанет день, а он обязательно настанет, — и таким пауком станет он, Жэнь Жэнь. Но пока лучше не выходить из роли послушного исполнителя. Сейчас ему нравится быть боксером. В его руках власть и магия. Иногда ему удавалось убедить себя в том, что он действительно во все это верит.

Прежде чем сотне наконец удалось выступить, прошел целый час в суете и сборах. Когда они тронулись по направлению к Башу, был уже полдень. Увидев впереди отряд майора Линя, Жэнь Жэнь слегка занервничал. Времени прятаться не было, да и зачем? Жэнь Жэнь решил, что Линь получил приказ их не трогать. Отряд пронесся мимо боксеров. Солдаты и майор смотрели вперед, словно не заметив сотни вооруженных людей. С одной стороны, Жэнь Жэнь был доволен. Он представлял, что ведет в бой несущуюся навстречу закату армию невидимых воинов, готовых обрушить праведную месть на головы отступников. С другой стороны, он бы не возражал, если бы майор Линь последовал его примеру и отсалютовал ему, как воин — воину. А Линь даже не посмотрел в его сторону! Высокомерное черепашье отродье. Ничего, майор еще заплатит. Жэнь Жэнь в этом нисколько не сомневался.

Ночной переход и холод измотал сотню. За три часа до рассвета Жэнь Жэнь объявил привал. Жэнь Жэню плохо спалось. Утром он был не в духе, мрачен и хорошенько стукнул Обезьяну, услышав одну из его бесконечных шуток. Настроение улучшилось, когда утренний туман рассеялся и Жэнь Жэнь обнаружил, что они стоят на вершине холма, у подножия которого раскинулась Башу.

Он подозвал полусотников. Половина отряда, скрываясь за деревьями, должна была окружить деревню и быть начеку. Жэнь Жэнь приказал ловить каждого, кто попытается вырваться из ловушки. Вторую половину отряда он собирался повести на деревню. Жэнь Жэнь дал два часа на подготовку, а сам сел с Обезьяной и прочими дружками перекинуться в кости, велев одному из боксеров залезть на дерево и внимательно следить за всем, что происходит в селе. Незадолго до полудня юноша прокричал с дерева, что на площади собираются старейшины. Да, кажется, среди них есть женщина. Похожа на иноземку.

— Отлично, — произнес Жэнь Жэнь, сгребая выигрыш. — Все собрались в одном месте. Нам только легче. За дело.

Сестре Елена была расстроена и чувствовала себя не в своей тарелке. Встреча длилась уже целый час. Деревенский глава Ян, чернобровый крепыш, которого она всегда недолюбливала, и другие представители деревни с самого начала разговора были настроены враждебно, что очень сильно опечалило монахиню. Она-то думала, что хорошо их знает. На встречу пришел Лао Дай, хозяин харчевни для погонщиков, в которой монахиня часто останавливалась. Подле него сидел дядя пастора Джона, Ван Хаотянь, который нередко приглашал ее со своими племянницами в сад на склоне холма, где угощал их яблоками. С краю стола устроился добрый, глуповатый Чжэн Фуцзя, некогда проведший всю ночь без сна, суетясь у дверей спальни, в которой рожала его дочь. Даже эти люди, которых она знала как родных и еще вчера считала своими друзьями, смотрели на нее холодно, а в глазах посверкивали искорки ненависти.

Сестра Елена мечтала о том, чтобы солнце, заливавшее стол, поставленный посередине площади, было менее жарким. У нее болела голова. Тени не было, а в Италии они бы сидели под сенью виноградников. Монахине приходилось изо всех сил сосредоточиться, чтобы ухватить суть разговора, который велся на малопонятном диалекте. Иногда беседа переходила в свару и обмен оскорблениями между деревенским главой Яном и его племянником, громкоголосым Миллером Чжаном, который, не вняв уговорам пастора Джона, пришел на встречу, взяв с собой двух звероподобных сыновей. Миллер Чжан был христианином, но все знали, что он принял крещение, только для того, чтобы взять верх в споре об участке земли, из-за которого вечно ссорился с дядей.

Сестра Елена жалела, что сейчас с ней нет пастора Адольфуса. Он наверняка бы нашел нужные слова и примирил враждующие стороны. Сгодился бы даже и доктор Аиртон, чьи остроумные шутки могли бы разрядить обстановку. Ей было тоскливо и одиноко. А главное, она чувствовала, что совсем здесь не к месту.

Пастор Джон, в надежде прийти к компромиссу по самым важным вопросам, прилагал все усилия, чтобы собрание сосредоточило внимание на основных противоречиях и обидах, однако встреча началась с града взаимных оскорблений и обвинений, большую часть которых Елена так и не поняла. Пастор Джон в основном отмалчивался. Он хотел, чтобы собравшиеся выпустили пар, прежде чем он выступит с обращением, которое, как он надеялся, могло привести к мирному разрешению конфликта.

Такая возможность представилась после того, как выступил буддийский монах. Бонза сделал несколько сдержанных замечаний о храмовых сборах, рассказав, как отказ христиан платить налоги повлиял на возможности храма поддерживать многие планы и прожекты селян, как то: строительство новой дренажной системы и празднование Нового года. В отличие от остальных, он не выразил недовольства отказом христиан платить налог, а просто отметил, что подобное решение существенно снизило доходы храма.

Пастор Джон решил, что наступил подходящий момент выступить с речью. Поправив очки и кинув последний взгляд в свои записи, он со всей вежливостью обратился к старейшинам. Речь и впрямь была хорошо выдержана, спокойна и на первый взгляд задела слушателей за живое. Пастор напомнил о том, что все жители деревни соотечественники, о том, как они долгие годы вместе трудились, помогая друг другу во времена неурожаев. К чему ссориться родичам и друзьям? Неужели взаимоуважение между человеком, верующим в одного Бога, и человеком, поклоняющимся многих богам, — невозможно? К сожалению, в последнее время между христианами и людьми, оставшимися преданными старой вере, наметились трения, но причины этих трений не имеют никакого отношения к религии. Они связаны с деньгами, например храмовым налогом (он поблагодарил буддийского священника за мудрые слова), так давайте обсудим какие-нибудь другие способы, посредством которых христиане могут принести деревне пользу. Ежели после этого спор между деревенским главой Яном и Миллером Чжаном так и не будет разрешен, пусть соберутся деревенские мудрецы и, как некогда отец Адольфус в прошлом…

Ему не дали договорить. Услышав о куске земли, из-за которого шел спор, дядя и племянник, сидевшие напротив друг друга, снова принялись осыпать друг друга бранью, причем ругань становилась все более и более оскорбительной. В один момент показалось, что дело дойдет до рукоприкладства. Пастор Джон стукнул по столу кулаком и попытался восстановить порядок, призвав обоих спорщиков уняться во имя доброй памяти об отце Адольфусе.

Вот это было ошибкой. Деревенский глава Ян, оскалившись, повернулся к пастору Джону, посмотрел на сестру Елену и прямо перед ней плюнул на стол:

— Вот что я думаю о вашем отце Адольфусе. Он был обычным злым колдуном, который своими чарами обманывал честных людей и помогал христианам, поклоняющимся демонам. А теперь ему на смену ты привел сюда эту ведьму!

Христиане, сидевшие рядом с Еленой, повскакали с мест. Миллер Чжан схватился за нож, висевший на поясе, но пастор Джон забарабанил кулаком по столу, громко крича:

— Тихо! Тихо!

В повисшем молчании пастор Джон попытался возразить деревенскому главе:

— Как вы можете так оскорблять нашу гостью? Как можно быть таким неблагодарным? Сколько добра сделали наши друзья за последние несколько лет! Прошу вас извиниться перед старшей сестрицей за ваши необдуманные слова. Быть может, у нас с вами есть кое-какие разногласия, но старшая сестрица всегда была к нам добра и не делала ничего худого.

— Ничего худого? Расскажи это моей корове, которая пала сегодня утром, как раз после того, как к нам заявилась она, — Ян кивнул на монахиню. — А может, вспомнишь мула Лао Дая, который сдох два месяца назад, когда к нам пожаловала другая иноземная колдунья? Говоришь, ничего худого? Матери живут в страхе за детей. Что станет, если ведьма наведет на ребенка порчу?

— У моего внука утром началась лихорадка, — обеспокоенно произнес Чжэн Фуцзя. — Когда дочка привела его с речки, лобик у него так и горел. А по дороге у пруда они встретили ее, — он кивнул на Елену.

Монахиня открыла рот от возмущения, силясь хоть как-то возразить. В то же время она обратила внимание на шум. Целиком сосредоточившись на споре, она едва ли заметила толпу зевак, внимательно следивших за встречей. Христиане стояли отдельно. Послышались гневные выкрики. Старуха, тыча в монахиню костлявым пальцем, проскрипела:

— Внученьку, внученьку мою отравила. Давала ей лекарства, а через две недели она умерла!

Еще один крестьянин что-то кричал о стригущем лишае, поразившем его овец.

— Неправда. Это все ложь, — прошептала Елена, умоляюще глядя на пастора Джона. — У малышки была горячка мозга. Я давала лекарства, только чтобы унять боль. Я никогда не говорила, что смогу ее вылечить. Как они могут такое говорить?

Пастор Джон уже был на ногах. Плечи дрожали, а обычно спокойное лицо исказилось в гримасе ярости. Потрясая кулаками, он громко закричал:

— Как вы смеете? Как смеют ваши уста нести такой вздор? Вы говорите, что мы поклоняемся демонам, тогда как у вас самих храмы битком набиты раскрашенными идолами. Как вы думаете, отчего мы стали христианами? Мы хотим выбраться из трясины дикости и глупости, в которой вы все прозябаете. Как же вы не понимаете: Господь наш Иисус указывает нам путь из рабства в лучший мир!

Деревенский глава Ян тоже вскочил. На его лице сияла торжествующая улыбка.

— Вы слышали? — завопил он, перекрикивая пастора. — Вы слышали? Он сам сознался! Он признался, что хочет попрать наши вековые традиции. Вы слышали, как он глумится над нашими богами?! Он хочет лучшего мира, а нас называет рабами? Чем это не оскорбление самого императора? Люди, да разве мы позволим, чтобы среди нас жили предатели? Разве мы позволим, чтобы нашим семьям угрожали изменники и колдуны?

— Я тебе покажу предателей, козья ссака! — завопил Миллер Чжан и, подавшись вперед, попытался через стол ударить деревенского главу. Двое мужчин сцепились. Они царапались, лягались, кусались, тянули друг друга за волосы. На площади шумно ссорились: христиане и нехристи толкали друг друга, бранились, кое-кто начал драку. Старики, сидевшие на скамьях, в смущении глядели друг на друга. Пастор Джон окаменел. Елена почувствовала, что должна что-то сделать, и неожиданно для самой себя вскарабкалась на стол. Не имея никакого плана, в отчаянии от осознания собственного бессилия и неспособности остановить безобразную свару, она, откинув голову, издала громкий, долгий, пронзительный крик. Ее вопль был подобен футбольному свистку, который враз способен остановить игру и заставить замолчать трибуны. Люди уставились на иноземку, которая возвышалась над ними, воздев руки и запрокинув голову.

— Остановитесь! Остановитесь! Остановитесь! Во имя любви Пресвятой Девы остановитесь! — все кричала монахиня, но собравшиеся не понимали ни слова, поскольку Елена, сама того не замечая, в запале перешла на итальянский. Через мгновение, услышав, что вокруг повисла тишина, она тоже замолчала. Монахиня вспыхнула и в легком смущении повернулась к пастору Джону, словно спрашивая, что ей теперь делать.

— Она наложила заклятие! На своем дьявольском языке! — закричал кто-то в толпе. — Ведьма! Упо! Ведьма!

Его подхватили другие, и скоро уже целый хор скандировал:

— Упо! Упо! Упо! Упо! Упо!

Жэнь Жэнь счел момент как нельзя более подходящим и приказал Обезьяне пальнуть из мушкета в воздух, чтобы унять поднявшийся гам. Эхо прогремевшего выстрела пошло гулять по площади. Замолчав, люди с изумлением и смущением взирали на вооруженных людей в форме, вставших кольцом и перекрывших все выходы с площади. Жители никогда прежде не видели боксеров, но по желтым повязкам, оранжевым поясам и боевым стойкам сразу догадались, что перед ними за воины.

В повисшем молчании Жэнь Жэнь в сопровождении Обезьяны и полусотников прошел мимо стола, за которым замерли напуганные люди, и встал в центре площади.

— Друзья, — Жэнь Жэнь старался говорить спокойно, растягивая слова, однако дрожь в голосе выдавала напряжение. — Друзья. Кажется, мы прибыли вовремя. Вы поймали ведьму? Молодцы. Я так погляжу, она иноземка. Жирная уродливая паскуда. Верно я говорю?

Все еще стоявшая на столе Сестра Елена почувствовала, как у нее дрожат колени, но поняла, что не должна показывать страха.

— Я сестра Елена из христианской миссии Шишаня. Я не знаю, кто вы такие, но если вы причините кому-нибудь зло, вас ждут большие неприятности.

Жэнь Жэнь улыбнулся.

— Где старейшина? — тихо спросил он.

Деревенский глава Ян поспешно подскочил к молодому человеку и распростерся в пыли у его ног.

— Господин, — проговорил он. — Мы не желали никому причинить вреда.

— Нет ничего плохого в том, что вы поймали ведьму, — ответил Жэнь Жэнь. — Более того, этот поступок достоин всяческих похвал. Вы нам помогли. Однако я в смущении. До нас дошли ужасные слухи. Верно я говорю, Обезьяна? Поговаривают, что в деревне кишмя кишат христиане. И я не понимаю, почему столь славный деревенский глава, преданный, как я полагаю, империи и династии Цин, смотрит сквозь пальцы на то, что в его селе полно христиан и предателей. Ты что, христианин?

Из слов, донесшихся сквозь рыдания и всхлипы у его ног, Жэнь Жэнь уяснил, что нет, старейшина Ян не христианин. Наоборот, он боится и ненавидит христиан. Они наводили порчу на невинных селян и обманом захватывали их землю. Он сам, со всей семьей пострадал от их чар, но христиан очень много, да простит его господин, что же он мог сделать…

— Например, перестать хныкать и встать с земли, — ответил Жэнь Жэнь. — Для начала. Потом ты мне покажешь, кто здесь христиане, и я тебе объясню, как обращаться с этим черепашьим отродьем.

Он повернулся к воинам, чтобы отдать приказы, и замер. Пастор Джон с достоинством поднялся во весь свой немалый рост и встал у него на пути. Жэнь Жэнь поднял взгляд на спокойное обветренное лицо Джона. На лоб пастора ниспадали седые волосы.

— Ты еще кто такой? — спросил Жэнь Жэнь.

— Со всем уважением, я хотел бы задать вам точно такой же вопрос, — ответил пастор Джон. — Мне бы хотелось узнать, по какому праву вы явились сюда и запугиваете членов моей общины. Я школьный учитель. Моя фамилия Ван. Также мне оказана честь и привилегия быть пастором католической церкви этой деревни. Мы не колдуны, уважаемый, мы верноподданные слуги императора. Я бы хотел взглянуть на ваши документы. Со всем уважением, осмелюсь заметить, что ни вы, ни ваши… солдаты не похожи ни на одну из частей регулярной армии Цинской империи.

Несколько секунд Жэнь Жэнь и полусотники с изумлением взирали на пастора Джона. Обезьяна захихикал.

— Ну что, Жэнь Жэнь, показать ему наши документы? — спросил он, потянув из-за пояса огромную саблю.

— Погоди, — улыбнулся Жэнь Жэнь, — он прав. Похоже, мы были слишком бесцеремонны. Нам надо было представиться. Со всем уважением, господин христианский школьный учитель, — с ядом в голосе обратился он к пастору Джону, — вы скоро увидите мои полномочия. Так что не уходите.

В три прыжка он подскочил к столу и взобрался на него. Сестра Елена было попятилась, но Жэнь Жэнь схватил ее за руку.

— Стоять, сука, — прошипел он и, отпустив ее, обвел взглядом толпу. Селяне смотрели на него с тревогой. Жэнь Жэнь широко улыбнулся и поднял руку, будто услышал гром аплодисментов. Зубы сверкнули, словно у артиста, выступающего на ярмарочной площади. — Вон тот уважаемый человек поинтересовался, кто мы такие, — выкрикнул он. — Он хочет знать, по какому праву мы сюда явились. Впрочем, думаю, большинство из вас уже поняли, кто мы такие и кто нас сюда послал. Может, кто-то еще не догадывается?

Как и ожидалось, ответом ему было молчание.

— Сяо Тань, — крикнул он одному из воинов. — Выйди и покажи, что ты умеешь.

Молодой человек, на ходу срывая тунику, выбежал на центр площади. Он поклонился Жэнь Жэню. Тело воина пришло в движение. С ловкостью он принялся демонстрировать приемы кун-фу. Воин прыгал, нанося по воздуху удары руками и ногами. Двигаясь все быстрее и быстрее, он взмыл вверх, поднявшись на высоту собственного роста, в полете скрестив ножницами ноги. Он приземлился на одну ногу, а руки продолжали работать с такой дикой скоростью, что расплывались в глазах. Резкие, хриплые вдохи служили контрапунктом свисту, с которым руки и ноги воина рассекали воздух. Казалось, звучит удивительная музыка, служащая аккомпанементом резким отточенным движениям. Неожиданно мужчина замер в совершенно умопомрачительной позе. Те, кто стоял поближе, увидели, как глаза воина закатились. Казалось, он впал в транс. Наконец он снова пришел в движение. Теперь, накренившись, он перемещался по площади быстрой походкой. Нечеловеческой. Так люди не ходят. Вдруг он замер на одной ноге. Воин прижал к уху ладонь, словно прислушиваясь к чему-то, ноздри раздувались, рот кривился, будто мужчина принюхивался. Сверкнули белки закатившихся глаз. В каждом движении, не человеческом, обезьяньем, чувствовались напряжение и тревога. Люди ахнули. Существо, стоявшее перед ними, было знакомо большинству с самого детства.

— Узнаете? — прокричал Жэнь Жэнь. — Ну конечно же узнаете. В юношу вселился сам Царь Обезьян, Сунь Укун. Сунь Укун один из многих, кто сошел с Небес, чтобы нам помочь. Смотрите на него. Внимательно смотрите. Глядите, как он двигается. Убедитесь сами, что значит стать вместилищем высших сил! В этом наша сила. Понимаете? Теперь мы неуязвимы. У нас есть высшая сила боевых искусств. Она делает нас воинами Неба. Мы небесные воины. Мы тигровая сотня шишаньского гарнизона армии «Мира и справедливости». Мы армия поклявшихся служить императору, и с нами сила Небес.

Так и не услышав радостных возгласов, Жэнь Жэнь притворился разочарованным.

— Верьте нам! — произнес он. — Боги спускаются с Небес на землю, чтобы влиться в непобедимую армию. Мы — авангард этой армии. Должно быть, вы, добрые жители Башу, задаетесь вопросом, отчего боги решили спуститься на землю. Дело в том, что наша страна в опасности. Колдовство иноземцев… христианское волшебство угрожает серединному государству и трону императора.

Здесь же есть христиане? Они вроде бы такие же, как вы? У них чудные ритуалы, они не любят платить налоги, но, в общем, вы, наверное, думаете, что они безвредны. У них красивые речи. Так? Толкуют о любви и Небесах, куда можно попасть, возлюбив Иисуса. Не слушайте их. Да, они очень похожи на нас и именно поэтому столь опасны. Если вы заглянете им в душу, то увидите лишь зависть и злобу. Черны, воистину черны их души. Каждый, каждый из христиан плетет мерзкие козни. Да, они могут мило вам улыбаться, но на самом деле желают лишь одного: вашей смерти, смерти ваших родных, гибели вашей деревни и самой империи.

Он с удовольствием заметил, что его речь возымела действие. Люди в толпе принялись отодвигаться от своих соседей-христиан.

— Мы всегда должны быть начеку, — продолжил он. — С нами боги, но нельзя забывать о том, какой силой обладает магия христиан. Порой враг столь силен, что даже богам не под силу его одолеть. Иногда злоба, таящаяся в христианине, столь черна, что она может осквернить чистоту сосуда, в который вселился один из наших богов. Нашим богам не страшны пули, но они не всегда могут противостоять черной магии христианских колдунов. Поэтому мы повсюду истребляем колдунов и демонов, называющих себя христианами.

Именно за этим мы и пришли к вам в Башу. Нам хотелось узнать, правда ли говорят, что вы в опасности. И что же мы видим? Вы уже нашли ведьму, — он резко дернул сестру Елену за руку, привлекая ее к себе. — Вот эта ведьма. Я угадал? Ну и уродина. Она отвратительно пахнет, выглядит мерзко. Неужели она и вправду ведьма? Можем ли мы это доказать? Давайте я вам, добрые жители Башу, кое-что покажу, и вы сразу поймете, какая вам грозит опасность. — Он сделал паузу. — О великий Сунь Укун, — воззвал он, — явите милость и взойдите к нам.

Как только обезьяноподобное существо двинулось к столу, Жэнь Жэнь быстрым движением схватил обе руки сестры Елены и завернул их ей за спину. Одержимый воин вскочил на столешницу и, наклонив по-обезьяньи голову, замер, балансируя на одной ноге. Собравшиеся знали, что именно так и вел себя герой многих опер Сунь Укун. Жэнь Жэнь выхватил нож. Сестра Елена так удивилась, что даже не вскрикнула от боли. Пастор Джон, стоявший внизу, издал гневный вопль и бросился на помощь, но его тут же схватили двое воинов и сунули в рот кляп.

— А теперь посмотрим, чья магия сильнее, — прокричал Жэнь Жэнь и, полоснув ножом, от воротника до пояса рассек одежды монахини. Резким движением он перерезал веревку, стягивавшую панталоны. Одежда упала на стол, и сестра Елена предстала перед толпой полностью обнаженной. Между полных грудей болтался маленький крестик. Толпа вздохнула, поразившись наготе женщины, которую многие столь почитали, однако еще более сильный эффект голое тело монахини произвело на Царя Обезьян. Издав пронзительный вопль, он зарычал, залопотал и, покачнувшись, грохнулся на столешницу. Воин затрясся, его тело дергалось в судорогах, выгибаясь, словно от боли. Длилось это совсем недолго. Буквально через мгновение на столешнице сидел усталый молодой воин, который, избавившись от наваждения и озадаченный присутствием рядом с собой голой иноземки, чесал голову, недоумевая, как он оказался на столе.

— Что, удивились? — задал Жэнь Жэнь риторический вопрос. — Зря. Сейчас вы увидели, что происходит, когда одно волшебство одерживает верх над другим. В данном случае вредоносные чары, что ведьма навела на Царя Обезьян, оказались столь сильны, что он вознесся обратно на Небеса. Он не смог вынести ее мерзкой наготы. Похотливая ведьма и шлюха, что ублажает христианских демонов, — Жэнь Жэнь сунул руку между ног Елены и с деланным отвращением понюхал пальцы. — Фу! Ну и вонь. Так и тянет гнильем.

Однако, добрые люди, вам нечего бояться. У нас тоже есть волшебство, которое ничем не уступает христианскому. Я лишь хотел показать, как опасен враг, которому мы противостоим, и сколь зловредны христиане, живущие среди вас. Мы доказали, что она демон. И сколько здесь таких же, как она?

Сестра Елена его больше не интересовала, и он столкнул ее со стола. Она упала на землю и, вцепившись в остатки одежды, свернулась калачиком и зарыдала от стыда и унижения. Никто из христиан не осмелился к ней приблизиться. Их испуганные глаза были устремлены на Жэнь Жэня.

— Не бойтесь ведьмы. Теперь, когда мы уже здесь, она вам ничего не сделает. Мы ее казним, как только вернемся в стан «Кулаков мира и справедливости». Гораздо больше меня волнуют другие христиане, поклоняющиеся демонам. Ваши соседи. Что с ними делать? Не думайте, что им удастся уйти от расплаты. Мы надежно оцепили площадь, а сейчас мои люди обшаривают дома — вдруг кто спрятался? Скоро мы узнаем, кто есть кто. Вам ведь известно, кто здесь христиане? Если не ошибаюсь, скоро мы их учуем. Если они еще не наложили в штаны, то скоро наложат.

Он обошел вокруг стола:

— Чуете их страх? Я чую. А их злобу? Я чую. Возьмем, к примеру, пастора, школьного учителя. Он, кажется, хотел увидеть мои документы. Эй ты, старейшина! Что нам делать с пастором? Может, посоветуешь? Он уже сознался, что возглавляет здешних христиан. А ты мне сказал, что христиане наводили порчу на твоих родственников. Если пастор — глава христиан, значит, он тоже колдун. Верно я говорю?

Жэнь Жэнь прижал ладонь к уху, словно изображая только что вознесшегося на Небеса Царя Обезьян:

— Чего-то я тебя не слышу. Только шепчешь да стонешь. Стесняешься, как невеста в брачную ночь. Давай говори, что нам сделать с пастором?

— Убейте его! — громко закричала в толпе женщина.

— Женщины всегда кровожадней мужчин. Это факт, — кивнул Жэнь Жэнь. — Ну? Разве ты не хочешь убить пастора? Ты же деревенский глава. Что же нам делать с пастором? Убить его? Убить?

— Убить! — крикнул кто-то. К этому крику присоединился еще один человек. Вскоре уже звучал целый неуверенный хор напуганных жителей, требовавших смерти пастора Джона. Наконец кивнул и старейшина Ян, глаза которого расширились от ужаса:

— Да. Убейте его. Убейте его для нас.

— Сюда его! — приказал Жэнь Жэнь, и воины подтолкнули к столу связанного пастора, изо рта которого торчал кляп. — Ты тоже иди сюда. — Старейшина Ян поспешно встал подле Жэнь Жэня.

— Ну и как ты собираешься его прикончить? — осведомился Жэнь Жэнь. — Чего желаешь? Нож? Топор? Вилы? Я-то знаю, у вас, крестьян, воображение богатое. Ох, да ты, наверное, хочешь, чтобы я его прирезал. Нет, нет, нет. Так не пойдет. Давай-ка сам, старейшина. Как-никак, это твоя деревня.

Некоторое время Жэнь Жэнь играл с Яном, но потом ему это надоело. Он выхватил нож и вложил его в руку старейшине.

— Сердце здесь, — сказал он. — Воткни, и дело с концом. Представь, что барана режешь.

Ян повернулся к пастору:

— Прости, — у старейшины кривился рот, — прости, старина Ван, но он меня заставляет…

Глаза пастора Джона сверкнули. Он с презрением посмотрел на Яна.

Старейшина зажмурил глаза и, схватившись за нож обеими руками, со стоном вогнал его в грудь Джона. Жэнь Жэнь подался вперед, внимательно всматриваясь в лицо пастора. Увидев, как глаза старика расширились от боли, Жэнь Жэнь улыбнулся.

— Ну что, доволен? — прошипел он. Из-за кляпа раздался сдавленный хрип. — Еще будут вопросы о моих правах? — Воины отпустили пастора, и он упал на землю. Жэнь Жэнь плюнул на бьющееся в агонии тело.

Толпа в молчании взирала на казнь пастора Джона. Тишину разрывали лишь крики жены и двух дочерей пастора, которые тщетно пытались прорваться к телу мужа и отца сквозь кордон боксеров. С ленцой Жэнь Жэнь отметил, что одна из девочек, румяная, очень красива. «Славный будет матери подарок», — подумал он. Матушка Лю вечно ищет новеньких. «И возраст у девочки подходящий, — мелькнула мысль. — Ладно, потом. О ней подумаем позже».

— Ну, кто следующий? — спросил он у залитого кровью Яна. Старейшина тяжело дышал, глядя на нож, который сжимал в руке. — В следующий раз будем действовать более методично. Договорились?

Селян пришлось некоторое время уговаривать, но в итоге они все-таки указали на христиан. Боксерам не составило никакого труда собрать их в кучу и загнать в небольшой дом на площади, который пастор Джон использовал в качестве церкви. Сопротивления оказано не было. Люди были напуганы боксерами, спектаклем, устроенным Жэнь Жэнем, унижением сестры Елены и убийством пастора Джона. Даже Миллер Чжан с сыновьями покорно отдали ножи и смиренно проследовали за остальными в церковь ждать своей участи.

А ждать ее пришлось не долго. Первыми на суд, что Жэнь Жэнь устроил на площади, вызвали семью Чжана. Те же самые старейшины, что совсем недавно спорили с христианами, вновь сидели за столом. Теперь им предстояло судить своих соседей. За их спинами, подобно импресарио, любующемуся на свой труд, самодовольно ухмыляясь расхаживал Жэнь Жэнь.

Миллер Чжан с сыновьями вышли из церкви, щурясь и мигая от яркого солнечного цвета. Чтобы пройти к столу, им пришлось пробираться через толпу селян, многие из которых уже успели сбегать домой за вилами и мотыгами. Семейство Чжан ненавидели в деревне столь люто, что некоторые из крестьян стали колотить несчастных, прежде чем они добрались до стола.

Суд был скорым. Деревенский глава Ян уже оправился от потрясения. Более того, казалось, он был весьма доволен собой — ему удалось себя убедить, что убийство пастора Джона было благородным, даже героическим поступком. На суде так никто и не вспомнил спор о земельном наделе. Миллер Чжан был слишком горд, чтобы отречься от христианства. Он так много и часто говорил о глубине своей веры, что отпираться просто не было смысла. Также Чжан прекрасно понимал, что деревенский глава никогда не даст ему пойти на попятную, поэтому, когда еще сидел в церкви, решил, что мужественно примет смерть. Сложно сказать, насколько у него это получилось. По сигналу Яна вооруженные мотыгами селяне окружили Чжана с сыновьями и изрубили их на куски.

За Чжаном последовал сапожник. О нем спорили долго. Сапожник, в отличие от семейства Чжанов, за всю жизнь не обидел и мухи, поэтому врагов у него в деревне не было. Бедолага упал на колени, рыдая, повинился и обещал отречься от христианства. В конце концов пришлось вмешаться Жэнь Жэню, который указал на очевидный факт, заключавшийся в том, что все христиане прирожденные лжецы, поэтому ни в коем случае нельзя верить в искренность их раскаяния. Сапожник погиб под ударами мотыг.

Со следующей жертвой суд расправился еще быстрее.

— Похоже, вы начинаете осваиваться, — поздравил Жэнь Жэнь старейшин. — Очень хорошо.

Сестра Елена лежала всеми забытая на земле. Она была в сознании, однако происходящее казалось ей далеким и нереальным, словно на площади разворачивался некий спектакль. В глубине души она понимала, что трусит. Она должна была защитить своих друзей, которых убивали прямо у нее на глазах, но вместе с тем она чувствовала, что силы оставили ее и она не может сдвинуться с места. Молить Небеса о силе проку не было. Когда она увидела гибель столь любимого ей пастора Джона, внутри что-то умерло. Она искала и никак не могла найти в себе любовь и тепло, что давали ей силы в трудные минуты. Монахиня чувствовала себя брошенной, опороченной. Нагота казалась Елене доказательством ее преступления, и монахиня куталась в обрывки одежды, пытаясь ее скрыть. Каждые несколько минут до нее доносились мерзкие торжествующие вопли и жуткие звуки глухих ударов мотыг, под которыми гибли ее прихожане. Она смежила веки, стараясь спрятаться от клубившейся в душе тьмы, и заплакала от жалости к самой себе.

Елена не увидела, а скорее почувствовала, как кто-то встал возле нее на колени. Когда она открыла глаза, перед ее взглядом в лучах солнечного света предстало испещренное морщинами лицо буддийского монаха, который с улыбкой протягивал ей свою желтую тогу.

— Я ничего не понимаю в твоей религии, — произнес он. — Однако я никогда не думал, что она несет зло. Вот, завернись. Ты нужна людям. Прежде чем вы отправитесь в далекое путешествие, ты еще можешь им помочь.

Монахиня покорно надела длинный плащ, негнущимися пальцами завязала веревку у шеи. Священник отдал ей свой пояс, и Елена, запахнувшись в тогу, затянула его вокруг талии, скрыв наготу, после чего проследовала через площадь за бонзой. Их путь преградил угрожающего вида боксер, но священник спокойно отвел его в сторону.

— Я отведу ее к остальным, — пояснил священник. — Я за нее отвечаю.

У стражников, охранявших вход, не было приказа никого не пропускать в церковь. Им только вменялась в задачу никого оттуда не выпускать.

— Здесь я тебя оставлю, — произнес бонза, — ты оскорблена и унижена, но, как только ты окажешься внутри, ты поймешь, что тебе делать. А я вечером воскурю благовония и буду молиться о даровании вам с господином Ваном хорошего перерождения. Знаешь, он всегда был моим другом. Быть может, мы еще встретимся, там, за пределом океана страданий.

Сестра Елена кивнула и, закутавшись в монашескую тогу, вошла в церковь. Ей потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Уши резали крики и стенания. Взять себя в руки не было сил. Она почувствовала себя еще более потерянной, чем прежде. Постепенно она стала различать в полумраке фигуры людей. Она увидела матушку Ван, которая сидела прямо на каменном полу. По щекам женщины градом катились слезы, рот кривился, а лицо застыло в маске боли и скорби. Мэри, сжавшись в комочек, тряслась от рыданий. Возле них на коленях стояла малышка Марта, которая с отчаянием глядела на сестру и мать, желая их утешить, но не зная как. Елена кинула взгляд в сторону нефа и увидела других знакомых женщин, точно так же замерших в скорби и страхе. Мужчин было мало, в основном — старики, ждавшие своей участи. Молодых забрали первыми. Некоторые стояли на коленях и молились. Другие, ссутулясь, стояли, прислонившись к стенам, вперив в пол глаза, полные отчаяния. Из-за дверей донесся очередной торжествующий вопль, и несколько мгновений спустя в церковь вошли двое боксеров, подхватили одного из молившихся и поволокли прочь. Его проводили криками отчаяния, которые, как только двери с грохотом захлопнулись, снова сменились плачем и стенаниями.

Елена почувствовала, как в нее вцепилась маленькая ручка. Повернувшись, она увидела недоуменное личико Марты.

— Тетя, ты где была? Мы по тебе скучали.

Елена обняла девочку, прижалась к ее плечику, почувствовав, как из глаз брызнули слезы. Некоторое время они раскачивались из стороны в сторону и тихо плакали.

— Они пришли к нам в дом, — сказала Марта, — и отвели на площадь, и мы увидели отца… увидели, как баба[33]…

— Я знаю. Знаю, — прошептала Елена. — Не думай об этом. Не надо.

— Но они же нам соврали. Они сказали, что нам надо уехать, уехать из деревни, и нам надо взять свои вещи и ценности. А потом они у нас все отобрали, а мы ничего не могли сделать.

— Я знаю, — сказала Елена. — Не думай об этом, малышка.

— Как же ты не понимаешь? Как? Этот ужасный человек сказал, что мы, христиане, колдуны. Какие же мы колдуны? Они разбойники. Тетя, они убивают нас, чтобы потом разграбить наши дома.

Елена потянулась к горячему мокрому от слез личику и поцеловала девочку.

— Тише, маленькая, — сказала она. Монахиня почувствовала, как ее кто-то обнял за пояс, и в следующую секунду в ее объятиях оказалась Мэри. Подняв голову, Елена заметила, что к ней с надеждой стали подтягиваться люди. По мере того как все больше и больше народу узнавало в согбенной фигуре Елену, плач и причитания становились все тише.

Лао И — один из первых селян, подружившихся с Отцом Адольфусом и принявших христианство, внимательно посмотрел на монахиню:

— Старшая сестрица, нас может что-нибудь спасти?

— Боюсь, что нет, Лао И, — покачала головой Елена, чувствуя, как сердце разрывается на части.

— Вот как, — произнес он. — Я никогда не отличался умом. Никак не мог выучить Святое Писание. Отец Адольфус часто на меня сердился за то, что я путался, когда пересказывал Библию… Но ведь ты можешь ответить на мой вопрос? Неужели в нашей гибели есть какой-то смысл? Неужели Господь преследует какую-то цель?

— У Господа на все есть своя причина, — ответила Елена, пытаясь сдержать слезы. — Просто иногда мы о ней не знаем.

— Я так и думал, — кивнул Лао И. — Что ж, тогда нам нечего опасаться. Верно? Старшая сестрица, я рад, что ты будешь с нами до самого конца. Я знаю, ты не святой отец и даже не пастор-мирянин, но все-таки, может, ты прочитаешь для нас несколько молитв или гимны споешь? А мы уж подхватим. Некоторые из нас очень напуганы, а против страха лучше всего помогает молитва или гимн. Правильно?

Когда боксеры вновь явились в церковь за следующей жертвой, они с изумлением увидели возвышавшуюся у алтаря женщину, закутанную в тогу буддийского монаха, а возле нее — полукруг молящихся коленопреклоненных христиан. Женщина громким, хорошо поставленным голосом читала «Магнификат», а остальные бормотали вслед за ней слова молитвы. Когда боксеры похлопали по плечу Лао И, крестьянин быстро поднялся, в последний раз преклонил колена перед алтарем, а потом, расправив плечи, уверенно направился к двери. Воины последовали за ним. На этот раз не было ни плача, ни причитаний. Собравшиеся дочитали молитву до конца. Прежде чем дверь захлопнулась, Лао И услышал первые строчки гимна. Шагнув навстречу солнечному свету, он, перевирая мотив, грубым голосом подхватил:

Еще пять раз боксеры заходили в церковь. Наконец в храме не осталось мужчин. Женщины продолжали петь, по щекам многих катились слезы.

Двери с грохотом распахнулись, и в церковь ворвался Жэнь Жэнь в сопровождении полусотников, деревенского главы Яна и нескольких крестьян, сжимавших в руках окровавленные мотыги и вилы. Женщины в страхе уставились на вошедших, но сестра Елена, не сводя глаз с Жэнь Жэня, демонстративно запела еще громче. Остальные дрожащими голосами подхватили. Так получилось, что они пели двадцать третий псалом. Его перевел доктор Аиртон, а сестра Катерина придумала к нему простую быстро запоминающуюся мелодию — у нее к этому был особый талант. Елена почувствовала, как слова псалма наполняют ее силой, дают ей цель, которую, как ей прежде казалось, она утратила.

— «Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу ввиду врагов моих…» — Она продолжала смотреть на Жэнь Жэня, шедшего через церковь, покуда он не отвел взгляд. Нервно рассмеявшись, он медленно принялся бить в ладоши, аплодируя.

— Хао! Хорошо! — крикнул он, словно зритель, выказывающий одобрение исполнителю арии из пекинской оперы. Остальные, осклабившись, последовали его примеру. Аплодисменты заглушили пение. Женщины замолчали и с ужасом, словно завороженные, уставились на капавшую с мотыг кровь.

Однако вошедшим не удалось запугать сестру Елену. Она закрыла глаза, чтобы собраться с духом, и громким, будто не своим голосом принялась читать «Отче наш»:

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…

Жэнь Жэнь знал, что делать:

— Смотрите, ведьмы все плетут заклинания. Никак им не уняться! Так и просят, чтобы их сожгли. Разве им не повезло? Мы ведь пришли именно за этим!

Смысл его слов дошел до женщин не сразу. Наконец одна из них закричала, и молитва Елены потонула в глухом стоне, который сменился криками ужаса.

Жэнь Жэнь, почувствовав, что ему удалось перехватить инициативу, поднял руку:

— Красавицы, красавицы. Ну перестаньте же! Во-первых, мы сожжем не всех, а во-вторых — не сразу. Для начала мы с вами позабавимся. К чему быть расточительными? Тех, кто будет с нами поласковей, мы вообще убивать не будем.

По мере того как он говорил, мужчины окружали дрожащих от страха женщин. Уже всем стало ясно, зачем сюда явились боксеры, и некоторые из женщин тщетно пытались укрыть своих дочек от взглядов мерзавцев, отчего те сразу становились заметны. С вожделением один из крестьян притянул к себе девушку шестнадцати-семнадцати лет, вырвав ее из объятий матери, которая, рыдая, упала навзничь. Через несколько минут около дюжины девочек согнали в кучу у дверей. Мужчины продолжали бродить среди несчастных, высматривая себе новых жертв.

Одна из девушек постарше, сестра Елена ее узнала — она была женой крестьянина Чжана Айфаня, которого убили одним из первых, рванулась вперед и обхватила Жэнь Жэня за ноги.

— Возьми меня, — завизжала она. — Возьми! Я не христианка! Я не хочу умирать!

— На черта ты сдалась мне, уродина? — ответил Жэнь Жэнь, пинком отшвыривая ее назад. — Тут была одна, румяненькая. Чего-то я ее не вижу. А, вот ты где!

С ужасом сестра Елена поняла, что он смотрит на прижавшуюся к матери Мэри. В муке она увидела, как глаза девочки расширились от ужаса, и поняла, что должна что-то предпринять. Монахиня осознавала, что не сможет ничего сделать, но смотреть на насилие и бесчестие дочери пастора Джона было выше ее сил, но Елену опередила Марта. Сжав кулачки, девчушка встала на пути Жэнь Жэня.

— Ты не тронешь мою сестру, — произнесла она громким чистым голоском. — Она собирается стать монахиней.

Несколько мужчин рассмеялись, а Жэнь Жэнь смерил девочку оценивающим взглядом.

— Какая храбрая, — произнес он. — Я тебя, пожалуй, тоже заберу. Через пару лет из тебя вырастет славная цыпочка. Как ты думаешь, Обезьяна, много мы выторгуем за ее девственность? Возьми-ка ее.

Когда Обезьяна подался вперед, чтобы схватить девочку, Марта впилась ему в руку зубами. Мужчина зарычал от боли и, выхватив нож, одним ударом располосовал горло несчастной от уха до уха.

— Извини, Жэнь Жэнь, — промолвил он, вытирая кровь, залившую тунику. — Знаешь, как больно она кусается?

— Нет! — закричала Елена. Бросившись вдоль нефа, она увидела Обезьяну, схватившегося за нож, и спокойный, немного недоуменный взгляд Марты, когда она, слегка нахмурившись, опустилась на пол. Монахиня понимала, что уже поздно, но ярость гнала ее вперед. Жэнь Жэнь уже оторвал Мэри от матери и теперь держал брыкающуюся девушку, обхватив ее за талию. Жэнь Жэнь и Обезьяна увидели несущуюся на них монахиню одновременно. Елена бросилась на убийцу девочки, впившись ногтями в его лицо. Инстинктивно, прежде чем упасть под весом женщины, со всего разбега набросившейся на него, Обезьяна выставил вперед нож. Когда он откатился в сторону, все увидели, как из груди распростершейся на полу монахини торчит деревянная рукоять.

Женщина лежала на полу, чувствуя, как от груди к рукам и ногам расползается оцепенение. Елена слышала собственное булькающее дыхание. Откуда-то с невероятной высоты раздался раздраженный голос ужасного человека:

— Что с тобой, Обезьяна? Прикончил двух цыпочек. Трахнутое черепашье отродье — вот ты кто! Ты об этом знал?

«Что за слова, какие мерзкие слова, — лениво подумала Елена. — Отец Адольфус ни за что бы не одобрил».

Она увидела над собой искаженное гримасой ужаса лицо Мэри и попыталась утешить ее, сказать что-нибудь хорошее. Губы зашевелились, но монахиня поняла, что у нее хватило сил только на улыбку. Вдруг она почувствовала страшный удар в живот, голову разорвала дикая боль, и все погрузилось во тьму.

Жэнь Жэнь отпустил Мэри, которая, свернувшись в клубочек, тихо плакала посреди огромной лужи натекшей на пол крови. Уставив руки в боки, он глядел на двух крестьян. Один, глупо хихикая, с гордым видом выдернул вилы из живота Елены. Второй, выглядевший не менее гордо, торжествующе улюлюкая, поднял мотыгу, ударом которой размозжил монахине голову.

— Трахнутые крестьяне, — покачав головой, произнес Жэнь Жэнь. Он приказал вывести отобранных девушек, забить двери и поджечь церковь. Первые языки пламени стали лизать стены здания, вопли запертых внутри женщин достигли крещендо, а Жэнь Жэнь все думал, как же они отвезут в Шишань добро, которое его воины принялись выносить из домов христиан.

В миссии Аиртона стояла тишина. На мгновение тучи на небесах разошлись, показалась луна, залившая серебристым светом комнату, расположенную в самом конце коридора, где лежала привязанная к кровати девушка. В комнате воняло. У изголовья кровати стояло ведро, наполовину заполненное рвотными массами. Вскоре его должна была вынести Катерина, но сейчас она была занята. Монахиня замачивала ворох грязного белья, которое только что сменила. Как и предсказывал доктор, у Элен началась диарея. Девушка лежала на постели нагой. Ночная рубашка была вся перепачкана, а на белом бедре — грязное пятно, которое еще не успели вытереть. В кресле спал доктор. Он настолько вымотался, что не слышал звериного рычания, которое на протяжении последних пяти часов издавала сквозь зубы его пациентка, мечась в сковывающих ее движение путах. В лунном свете виднелись широко раскрытые немигающие глаза Элен, которые, казалось, ничего не видели, кроме горячечных, кошмарных снов, терзавших девушку. Иногда в глазах мелькали проблески сознания, но в эти моменты девушка крепко сжимала веки, не в силах вынести страшную боль, терзавшую руки и ноги, заставлявшую все тело выгибаться в дикой муке. В такие моменты Катерина бросала все дела и, придерживая голову Элен, наклоняла ее к ведру, поскольку сразу же после приступов следовала рвота. За последний день и ночь доктор, монахиня и Нелли, сидевшая с Элен, когда у нее выдавалась свободная минута, к этому уже привыкли. Элен пребывала между сном и явью, силясь понять, что с ней происходит, и преодолеть в себе ненависть, которую испытывала к своим мучителям, а главное, к самой себе.

Два дня спустя Френк Дэламер сидел в ресторане со своими друзьями-купцами Лу Цзиньцаем и Цзинем Шаньгуем. Как только стало известно о таинственном исчезновении старика Тана Дэсиня, а по городу поползли слухи, что он имел дело с Железным Ваном и был членом тайного общества, Лу перестал подозревать Цзиня. Купцам частично удалось вернуть теплые отношения, некогда существовавшие между ними. Еда, как обычно, была великолепна, но Френк чувствовал, что его друзья не на шутку обеспокоены. Они засыпали его вопросами о беседе, состоявшейся утром между ним, доктором и мандарином.

— Странно все это, — произнес Дэламер, протягивая руку к стопке горячей рисовой водки. — Так сказал доктор, а он-то бывал на аудиенциях поболе моего. Обычно доктор встречался с мандарином в его покоях, а на этот раз нас повели в зал для аудиенций. Мрачное местечко. Кругом слонялись какие-то мерзавцы, которых доктор прежде никогда не видел. Они были совсем не похожи на лощеных чиновников, которых обычно встречаешь в ямэне. Странно. Очень странно.

Цзинь и Лу переглянулись.

— И кто же это был? — тихо спросил Лу.

— Понятия не имею. Какие-то хамы. Видел одну парочку в овчинах, которая стояла, прислонившись к стене, словно у себя дома. Один из них, вы не поверите, ковырялся ножом в зубах. А стражники не обращали на них никакого внимания.

— И что, мандарин ничего не сказал? — поинтересовался Цзинь. — Обычно он трепетно относится к формальностям.

— В том-то и дело, что нет. Это как раз и странно. Мандарин вообще говорил мало. Только и сидел на своем помосте с постным выражением лица, словно ему хотелось убраться оттуда поскорее, и страшно скучал.

— Кто же тогда проводил аудиенцию?

— Негодяй-казначей. Говорил в основном он. Мерзавец. Думаю, у него не все в порядке с головой. Имеет зуб на христиан. То и дело нес вздор о том, что христиане — возмутители спокойствия, мол, все зло от них.

Цзинь и Лу снова переглянулись.

— Им все еще не дает покоя фортель, который выкинул старина Милуорд. Не удивительно. По всем меркам, этот ненормальный действительно перегнул палку. Мы, конечно же, сказали, что он сумасшедший и мы не имеем к нему никакого отношения и что даже у нас его бы одели в смирительную рубашку, но казначей вообще не стал нас слушать. По его словам, чуть ли не сам Аиртон все спланировал, после чего приказал Милуорду напасть на публичный дом. Доктор спокойно его выслушал, а потом повторил все, что мы уже сказали прежде, но я увидел, что он немного огорчен. Особенно его опечалило то, что мандарин не стал вмешиваться. Как я понимаю Аиртона! — Он осушил стопку и налил себе еще.

— Вы рассказали ему о нападении на караван? — спросил Лу. — Он знает, что господин Кабот ранен?

— Да. В конце концов нам удалось вставить слово, а то казначей никак не мог остановиться и все поливал христиан грязью. Тут мне жаловаться не на что. Нам сказали, что полагается. Мол, какой стыд, все очень сожалеют, что гость их страны подвергся нападению и был ранен. Пообещали найти злодеев. Задали пару вопросов, когда и где нас пытались ограбить и сколько было разбойников. Попросили поздравить Тома и выразить восхищение его мужеством — так сказал мандарин, это был один из немногих моментов, когда он решил открыть рот. Потом еще высказали надежду, что он скоро пойдет на поправку. Все как обычно. Вот только мне показалось, что все эти слова они произнесли несколько небрежно, и еще мне не понравились ухмылки мерзавцев, скалившихся у стен. Но нам обещали, что дело расследуют и, в зависимости от того, что удастся разузнать, может быть, даже выплатят компенсацию. Чего еще нам надо?

— Вы поделились с ними своими подозрениями касательно боксеров? Рассказали им о странной форме? — спросил Лу.

— Тут еще одна странность. Вроде им это было совсем неинтересно. Они не придали моим словам никакого значения, сказали, что до них уже давно доходили эти сплетни, а слушать их снова — ниже достоинства достопочтенного суда ямэна. Доктор стал упорствовать, указав на то, что на разбойниках были желтые повязки и действовали они на удивление слаженно, но казначей перебил его и, как мне показалось, довольно грубо заявил, что мы слишком доверчивы. Мол, мы не подумали о том, что Железный Ван, или же какой-либо другой негодяй, спланировавший нападение, мог специально, зная о слухах, нацепить на своих головорезов такую одежду, чтобы их боялись еще больше. Если подумать, в этом что-то есть, — мрачно закончил Френк и снова потянулся к водке. — Умно, ничего не скажешь. Так, по крайней мере, показалось мерзавцам, стоявшим у стен. Они засмеялись, словно услышали от казначея какую-то шутку, хотя лично я юмора не уловил.

— Дэ Фалан-сяньшэн, не слишком ли вы много пьете? — спросил Цзинь, увидев, как Френк жестом приказал слуге принести еще один кувшин вина.

— Слишком, — не стал спорить Френк. — Впрочем, знаете, что я вам скажу? После пары дней, что я провел в миссии, не грех слегка заложить за воротник. Аиртон славный малый, но своего драгоценного виски наливает так мало, будто думает, что я желаю причаститься, а не выпить. И это при том, что я не нахожу себе места — Том ранен, кстати он пошел на поправку, а моя дочь слегла с какой-то хворью, а что за хворь — никто толком так и не может сказать.

— Как жаль. Я ничего не знал о том, что с вашей дочерью приключилась беда, — промолвил Лу, кинув взгляд на Цзиня. — И чем же она заболела?

— Ну, вообще-то, они говорят, что это грипп, но с чего тогда так секретничать? Может, какая-нибудь женская болезнь, а сказать мне стесняются. Когда мне один-единственный раз позволили с ней свидеться, она была не особенно разговорчивой. Вообще ума не приложу, что с ней творится последние несколько месяцев. Кстати, Нелли крутилась вокруг нее как наседка. Время от времени к бедняжке заходит доктор с подносом шприцев. Знаете, друзья, испереживался я за нее, — Френк покраснел, на глаза навернулись слезы. — Доченька так ужасно выглядит.

— Скажите, на аудиенции случайно не заходила речь о другом англичанине, Ma На Сы-сяньшэне? — осторожно спросил Лу.

— Нет, — Френк удивленно посмотрел на торговца. — Он-то тут при чем? — В голосе Дэламера послышались агрессивные нотки.

— Может быть, и ни при чем, Дэ Фалан. Просто на следующий день после того, как сумасшедший напал на «Дворец райских наслаждений», по городу поползли слухи. Прошлым вечером мы со стариной Цзинем наведались во «Дворец», и некоторые из девушек распустили языки. Они толковали о странных вещах. Мол, в павильон Ma На Сы часто наведывалась какая-то иноземка.

Кровь отхлынула от лица Френка, он побледнел, потом чудесным образом снова побагровел.

— Не понимаю, на что ты намекаешь, приятель, — издал он глухой рык.

— Дэ Фалан, мне больно об этом говорить, но мы с Цзинем давно уже все обсудили, прежде чем решили с вами потолковать. Мы завели об этом речь только потому, что на карту, возможно, поставлена человеческая жизнь.

— Продолжай, — холодно произнес Френк, после того как налил себе стопку из кувшина, осушил ее и налил еще.

— Дэ Фалан-сяньшэн, — тихо произнес Цзинь, — до вас, часом, не доходили слухи о том, что во время нападения христиан на «Дворец райских наслаждений» одной из девушек удалось бежать?

— Ни о чем таком я не слышал, — отозвался Френк, — но буду благодарен, если ты перейдешь к делу.

— Девушку звали Фань Имэй, — спокойно продолжил Цзинь. — Быть может, вы ее помните. Она была подругой Шэнь Пин, которая некогда была вашей спутницей.

— Может, и помню. Что с того?

— Фань Имэй находилась на особом положении. Она обслуживала только майора Линя Фубо, который возглавляет войска мандарина. Майор Линь, вернувшись вчера из деревни, пришел в бешенство, узнав об исчезновении Фань Имэй, и поклялся отомстить тому, кто в ответе за ее побег.

— Ну и ладно, — сказал Френк. — Я так и не понял, к чему ты клонишь.

— Есть и другие слухи, Дэ Фалан, — продолжил рассказ Лу. — Поговаривают, что, когда поднялся шум, Фань Имэй сбежала не одна. Ходят сплетни, что в одной из комнат на верхнем этаже майор держал иноземного юношу, возможно сына проповедника Милуорда. Во время суматохи мальчик тоже сбежал.

— Чушь! — взорвался Френк. — Все знают, что мальчишку убили разбойники, которых потом казнили. Какое это имеет отношение к моей дочери?

— Если это правда, Дэ Фалан, ваша дочь может быть в опасности. Все считают, что именно англичанин Ma На Сы помог мальчику-иноземцу и Фань Имэй бежать.

— Опять ты за свое. Чего ты ходишь вокруг да около, говори прямо! Какое отношение имеет моя дочь к Ma На Сы?

— Если Матушка Лю со своим сыном и вправду удерживали у себя мальчика, они сделают все, что смогут, чтобы уничтожить улики, а вместе с ними и тех, кто может, в случае чего, выступить в суде. В противном случае их признают виновными в похищении людей и… даже хуже. Вне всякого сомнения, они будут подозревать Ma На Сы и всех, кто был с ним близок. А значит, ваша дочь в опасности. Друг мой, она ходила к Ma На Сы — этого нельзя отрицать. Мы с Цзинем самым тщательным образом все разузнали. Боюсь, ваша дочь может быть даже от него беременна. Тогда история о ее болезни, которую вы нам поведали, только все подтверждает.

Цзинь и Лу с нежностью посмотрели на Френка, лицо которого исказилось в муке. Он не мог произнести и слова.

— Сегодня утром в город вернулся Жэнь Жэнь. Теперь он тоже обо всем знает. У меня нет слов, чтобы описать, сколь страшную опасность представляет для вас этот человек. Поверьте, он ни перед чем не остановится.

— С чего вы решили, что мне нужно бояться этого парня из борделя? — прошептал Френк.

— Потому что теперь в его руках немалая власть. Я слышал, теперь он занимает высокую должность в обществе «Черных палок». А еще ходят слухи, что он возглавляет одну из банд боксеров. В прежние времена можно было бы обратиться к властям, однако сейчас ситуация изменилась к худшему. Вы сами это заметили, когда сегодня утром были у мандарина. Вас не удивило, что мандарин практически ничего не сказал? Вы же заметили, что по ямэну ходят странные, незнакомые вам люди. Боюсь, грядут неспокойные времена.

— Мы хотим предупредить вас, Дэ Фалан, — произнес Цзинь. — Покуда есть время, берите господина Кабота с дочерью и уезжайте из Шишаня. Быть может, вам следует предупредить других иноземцев. Что бы там народ ни говорил, я считаю, что боксеры представляют собой серьезную угрозу. Скоро они уже будут в Шишане. Если это произойдет, мандарина никто не станет слушать. Каждый иноземец и каждый друг иноземца окажутся в смертельной опасности. К тому же теперь у Жэнь Жэня есть основания избавиться от вас и вашей семьи. Если в Шишань придут боксеры, вся власть окажется в его руках.

— Я его не боюсь, — прорычал Френк.

Лу глянул на Цзиня. Купец кивнул:

— Зря, дорогой друг. Он уже убил одного человека, который был тебе дорог.

— Ты о ком?

— Скорбя сердцем, должен вам сказать, хотя я и надеялся уберечь вас от этой вести, что, скорее всего, он убил вашу спутницу Шэнь Пин. Я надеялся, что вы об этом никогда не узнаете.

Френк остолбенел.

— Я сказал вам, что она уехала в деревню, но это не так. Жэнь Жэнь бил и пытал ее за то, что Шэнь Пин осмелилась в вас влюбиться. Потом она повесилась, когда матушка Лю убедила вас в том, что девушка изменяла вам. Возможно, Жэнь Жэнь своими руками затянул веревку на ее шее. Возможно. Простите, друг мой.

Френк попытался что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова. По щекам градом катились слезы. Он безуспешно попытался вытереть лицо салфеткой, шмыгнул носом, вскочил, сел, издал дикий, жуткий стон отчаяния и, снова вскочив, кинулся к двери.

Лу и Цзинь попытались схватить его, но он стряхнул их с себя.

— Простите, господа, — проговорил он сквозь рыдания. — Я несколько не в себе.

Лу и Цзинь вернулись к столу с остатками трапезы. Они переглянулись, но сказать друг другу им было нечего.

— Дэ Фалан забыл шляпу, — произнес Лу Цзиньцай, прервав долгое молчание.

— Бедный Дэ Фалан, — сказал Цзинь.

— Бедные мы, — после еще одной длинной паузы промолвил Лу Цзиньцай.

Когда Френк вышел из ресторана, он не имел ни малейшего представления, что будет делать и куда собирается пойти. Дэламер попятился, оглушенный вонью, гамом и суматохой главной улицы. На него заорал погонщик, правивший огромным фургоном, и Френк отскочил в сторону, наступив в лужу лошадиной мочи и перемазавшись в навозе, который теперь покрывал его сверкающие лакированные туфли. На нем был измазанный желтым домашний костюм, в котором он явился в ямэн. Френк почувствовал, как солнце печет непокрытую голову. Ему пришлось сощуриться от яркого света, чтобы хоть как-то разобраться в творящемся вокруг него. Торговец не осознавал, насколько сильно он пьян, не отдавал отчет о глубине своего потрясения. Прохожие при виде покачивающегося раскрасневшегося иноземца окидывали его равнодушными взглядами или странно улыбались.

Френк с трудом понимал, где находится, впрочем, его это не волновало. Перед его глазами стояло смеющееся лицо откинувшейся на подушки девушки, девушки, о которой в последние несколько месяцев он даже не вспоминал. Веселые глаза на знакомом скуластом личике взирали на него с иронией, большой рот был приоткрыт, виднелись белые зубки. Казалось, с губ девушки вот-вот сорвется ласковый укор.

Воспоминания о Шэнь Пин острой болью пронзили сердце. В ушах стучала кровь. Френк буквально задыхался от горя и стыда. Перед глазами замелькали другие образы, столь яркие, как будто Френк сидел в синематографе: беседа с Матушкой Лю, ее натянутая улыбка, когда хозяйка публичного дома, крутя жемчужное ожерелье, жестоко, не щадя его чувств, поведала об измене Шэнь Пин, разбив его сердце; жуткие, дикие слова, оказавшиеся ложью, в которую мог поверить только такой болван и остолоп, как он; ухмылка на лице Жэнь Жэня, мимо которого он пробежал, в отчаянии кинувшись к двери; длинная ночь, проведенная за столом с бутылкой виски перед чернильницей и листком бумаги, когда он пытался сочинить жестокое письмо Шэнь Пин, которое, как он сейчас понимал, должно быть, сыграло не последнюю роль, когда его возлюбленная приняла чудовищное решение. Слова Лу Цзиньцая звучали в ушах подобно крикам фурий: «…осмелилась в вас влюбиться… повесилась, когда Матушка Лю убедила вас в том, что девушка вам изменяла».

Френк, брел по главной улице, сам не зная куда, не обращая внимания на людей, спешивших уступить ему дорогу. Его снова преследовал образ Шэнь Пин, но теперь в лице девушки не было ни кровинки, а сама она висела на веревке в темной комнате. Горящие глаза смотрели на Дэламера с укором. Как он мог быть таким слепцом!

Сам того не замечая, Френк свернул с главной улицы в пустой переулок. Вонь от сточных канав в сочетании с выпитым сделала свое дело, и Дэламера вырвало. Стоя в грязи на четвереньках, торговец безутешно заплакал, всем грузным телом содрогаясь от рыданий.

Потом снова в памяти всплыли слова Лу: «Жэнь Жэнь бил и пытал ее… Возможно, Жэнь Жэнь своими руками затянул веревку на ее шее». Вместе со жгучей виной за предательство Дэламер ощутил ярость. После рвоты в голове несколько прояснилось, и теперь Френк понял весь жуткий смысл, заключавшийся в услышанных им словах. «Бил и пытал ее…». Пытал? Его Шэнь Пин? Бил? Теперь перед его глазами предстала рябая, острая как у крысы щерящаяся рожа, которая, издевательски, бесстыже ухмыляясь, сплевывала шелуху от тыквенных семечек.

— Жэнь Жэнь, — прошипел торговец, продолжая стоять на четвереньках. Он принял за его лицо собственное отражение в луже. — Я тебя убью, — чуть ли не ласково заявил он осклабившейся харе. — Разорву на мелкие кусочки.

Неуклюже он поднялся на ноги и закачался из стороны в сторону, пока не обрел равновесие.

— Я разорву тебя на кусочки, — заревел он в пустом переулке, — на мелкие-мелкие кусочки.

Дэламер все еще чувствовал себя потерянным и по-прежнему плохо представлял, где находится, но страстное желание вышибить двери «Дворца райских наслаждений» и сломать врагу шею гнало его вперед. Погруженный в собственные мысли, он вылетел из переулка, оказавшись на полупустой боковой улице. Часть сознания напоминала Френку, что ему еще предстоит разделаться с Меннерсом, опозорившим его дочь.

— И до тебя черед дойдет, и до тебя, — бормотал он. Перед глазами мелькало лицо Жэнь Жэня, затмевая все другие образы.

Он едва обратил внимание на небольшую группу людей, стоявших в конце улицы, где на перекрестке возвышалась небольшая арка. Они были одеты в синие блузы ремесленников и, казалось, наблюдали за каким-то представлением, хотя, что это было за представление, Френк не мог разглядеть. Для Френка люди были всего лишь преградой на пути ко «Дворцу райских наслаждений», которую ему предстояло преодолеть.

Работая локтями, он принялся расталкивать стоящих кружком горожан, которые столь изумились появлению иноземца, что уступили ему дорогу. Френк обнаружил, что оказался перед ладно сложенным молодым человеком, демонстрировавшим владение боевыми искусствами. Что-то в наряде незнакомца — желтой повязке, жакете, одежде из тигровой шкуры, красном поясе, показалось Френку смутно знакомым, но он не желал сейчас ни о чем думать. В данный момент ему хотелось быстрее добраться до «Дворца райских наслаждений» и покончить с Жэнь Жэнем. Однако как только краснолицый иноземец оказался в центре круга, молодой человек замер и, уставив руки в боки, преградил ему путь.

В нетерпении Френк попытался обойти незнакомца справа. Человек слегка сдвинулся в сторону и снова преградил Дэламеру дорогу. Френк рванулся влево и снова натолкнулся на мужчину.

Он услышал в рядах ремесленников смех и улюлюканье. Молодой человек не спускал с Френка глаз.

Френк взмахнул тростью, чтобы отбросить надоеду в сторону, и только сейчас понял, что не взял ее с собой. В толпе, увидев, как он беспомощно машет рукой, засмеялись еще громче. Незнакомец глядел Френку в лицо.

— Довольно с меня, — зарычал Дэламер. — Пошел с дороги.

Человек не двинулся с места.

Френк неуклюже попытался двинуть человека кулаком в лицо. Незнакомец пригнулся, с легкостью уйдя от удара, а вот Френк, потеряв равновесие, покачнулся. Зеваки засвистели.

Взревев от ярости, Френк, выставив руки, рванулся вперед, намереваясь схватить мужчину и отшвырнуть его в сторону, но незнакомец ловко отступил назад, выхватил из складок одежды топорик с болтающейся кисточкой, грациозно взмахнул им в воздухе и со всего маху рубанул Френка по груди.

Зеваки замерли в молчании. Френк опустил взгляд на белоснежную рубаху, словно разглядывая расплывающееся на ней пятно крови. Возможно, он заметил, что она того же цвета, что и багряная кисточка, украшавшая топорик. С трудом он поднял руку, чтобы прикоснуться к оружию, столь нелепо торчавшему у него из груди. Кисточка выскользнула из слабеющих пальцев, изо рта хлынула кровь, и Френк упал навзничь.

Некоторое время люди стояли, окоченев, завороженно глядя на тело. Потом один за одним они стали выскальзывать из круга и бросались прочь. Боксер ненадолго задержался, видимо раздумывая над тем, стоит ли ему переворачивать тяжелый труп, чтобы достать топор. Так и не притронувшись к Френку, он подхватил свою суму и, с леностью пробежав под аркой, исчез в одном из переулков.

Налитые кровью глаза Френка гневно смотрели в землю. Через некоторое время над кровью, перемазавшей усы, залившей подбородок и теперь медленно впитывавшейся в землю, начали с жужжанием крутиться мухи.

Герр Фишер сидел у заваленного картами стола и размышлял над тем, что ему бы следовало сказать Меннерсу, когда он столкнулся с ним утром. Случившееся вывело немецкого инженера из себя. Мысли о «чертовом достопочтенном» Генри, витавшие в голове Фишера, были черны как кофе, который он помешивал ложкой в большой кружке.

Ночью он едва смог сомкнуть глаза. Весь вчерашний день он не мог найти себе места от беспокойства. Состав из Тяньцзиня так и не пришел. В два часа ночи Фишер пришел к выводу, что дальнейшее ожидание бессмысленно, и отправиться спать. Он стащил с себя ботинки, переоделся в красную полосатую пижаму и натянул ночной колпак. Однако стоило пламени свечи задрожать от громового храпа Фишера, как инженер был разбужен гудком паровоза и шипением пара. Фишер глянул на часы — поезд опоздал на пятнадцать часов и двадцать две минуты.

Машинист Боуэрс едва стоял на ногах от усталости. В ответ на вопрос о причинах задержки он невнятно пробормотал о завалах на путях и толпах разгневанных крестьян, кидавшихся камнями. Увидев, в каком состоянии находится бородач, Фишер понял, что расспросы придется отложить до утра. Инженер немедленно отправил машиниста к себе в палатку, где тот и уснул беспробудным сном. Мужество и профессионализм Боуэрса потрясли Фишера. Невзирая на усталость, машинист потратил еще двадцать минут на то, чтобы заглушить паровоз и перегнать его по обходному пути к противоположному концу состава, чтобы, когда пришло время отправляться обратно в Тяньцзинь, локомотив уже стоял в начале поезда.

Пассажиров было мало. Китайцы споро подхватили узлы с вещами и исчезли в ночи. Американский миссионер Бартон Филдинг, единственный пассажир, путешествовавший первым классом, был неразговорчив и немедля отправился к Аиртонам на запряженной мулом телеге, которая поджидала его весь предыдущий день.

В свете фонарей Фишер и Чарли осмотрели состав, заперли двери вагонов, проверили тормоза и, отсоединив паровоз, загребли жар в топке. Прежде чем они закончили работу, предрассветное небо на востоке уже успело окраситься светло-оранжевым цветом.

Фишер собирался побриться и умыться. По дороге к себе он увидел, как из палатки вышел Меннерс, а вслед за ним — мальчик-европеец со взъерошенными волосами и китаянка в элегантном синем платье. Фишер был далек от того, чтобы считать себя дураком, как раз наоборот, он гордился своей наблюдательностью и способностями делать выводы — крайне важными качествами, которыми должен обладать каждый инженер. При этом Фишер полагал себя человеком достаточно объективным для того, чтобы смотреть в лицо фактам. Для того чтобы ухватить суть происходящего, оказалось достаточно одного взгляда, а детали, не замеченные инженером в первые мгновенья, только лишь подтвердили первоначальную догадку. Макияж, покрывавший лицо женщины, и побрякивающие украшения на затейливой прическе говорили сами за себя. Профессия, которой женщина зарабатывала себе на жизнь, не представляла для Фишера никакой загадки. С тем же успехом девушка могла повесить себе на грудь табличку. Более того, на лице мальчика в расшитых шелковых одеждах инженер тоже заметил следы макияжа! На мгновение Фишер задумался, каким образом такой мальчик мог попасть в Шишань. Потом из глубин памяти всплыл рассказ Чарли о тайной торговле невольниками в Шанхае и на юге Китая. До каких пределов низости и подлости способен опуститься Меннерс? Герр Фишер напустил на себя мрачное выражение, благодаря которому, как он надеялся, стал похож на Катона или Цицерона. Расправив плечи, инженер уже приготовился обрушиться на Меннерса с гневной отповедью, но так и не успел раскрыть рот. Меннерс, не выказывая ни вины, ни раскаяния, ни даже стыда, спокойно приподнял шляпу.

— Доброе утро, Фишер, — нахально произнес он. — Хороший денек для прогулки верхом. Вы не находите? Как вижу, поезд уже прибыл. Великолепно. У меня для вас несколько пассажиров.

Грозная речь, которую с таким тщанием готовил Фишер, рассыпалась, словно песчаная башня, превратившись в поток бессвязных, сбивчивых жалоб и обвинений. Как смеет господин Меннерс говорить в столь неподобающем тоне? Он что, совсем стыд потерял? Неужели господин Меннерс не заботится о своем добром имени? Фишер потребовал немедленных объяснений. Он знал, что Меннерс развратник, но прежде англичанин никогда не осмеливался приводить в лагерь гулящих женщин, не говоря уже об этом накрашенном мальчике… этом… этом Ганимеде! Совершенно ясно, что троица, позабыв об остатках приличия, человеческого достоинства и уставе железнодорожной компании, провела в палатке бурную ночь. Даже Меннерс не посмеет этого отрицать. Герр Фишер поймал его in flagrante delicto…

— Право, у вас богатое воображение, — ответил Генри, в голосе которого послышались нотки холодной ненависти, — однако если вы присмотритесь повнимательней, то заметите возле палатки пару походных кроватей. На одной спал Хирам, на другой — я. Осмелюсь добавить, спали мы сладко. Думаю, старина, вы должны извиниться перед нашими гостями.

После этого Меннерс с надменным видом, словно на званом приеме, представил незнакомцев, отрекомендовав их своими друзьями: мисс Фань Имэй намеревалась отправиться в Тяньцзинь, а господин Хирам (фамилию мальчика Генри не сообщил) вызвался ее сопровождать.

— Я собирался вам все объяснить в более подходящее время, — продолжил он, ничуть не смущенный хмурым выражением лица Фишера, который всем своим видом выражал неодобрение. — Я уверен, что, как только вы узнаете обо всех обстоятельствах данного дела, вы поймете, что мои поступки более чем благоразумны, и не меньше моего захотите помочь этим людям.

— Это кто благоразумен? Вы, мистер Меннерс? — В ярости герр Фишер захотел, чтобы в его тираде прозвучала едкая ирония. — И к кому вы благоразумны? К своей любовнице? Вы просите, чтобы я, возможно, предоставлял им отдельное купе в поезде для развлечений? С занавесками и парой кроватей?

— Думаю, сейчас не время и не место для того, чтобы обсуждать все эти вопросы. Похоже, герр Фишер, вы немного устали, а я обещал друзьям поехать на прогулку. Я загляну к вам попозже, когда вы успокоитесь.

И тут Фишер окончательно вышел из себя.

— Да, я обязательно буду говорить с вами попозже, мистер достопочтенный Меннерс, — заорал он. — Вы уже далеко зашли. И дело не только в этих недостойных лицах, которых вы привели на нашу железную дорогу. Как только вы приехали, вы не подчинялись моей власти и относились к компании, которая дала вам работу, с оскорблением! Более того, вы не сделали никакого труда! Вы… — инженер запнулся, лихорадочно пытаясь подобрать слово, которое смогло бы выразить всю ту глубину презрения, которое он испытывал к англичанину. — Вы здесь пассажир, мистер Меннерс! Я раз и навсегда пишу в совет директоров! Мистер Меннерс, вы уволены. Я увольняю вас, вы меня поняли? Здесь и сейчас!

— В таком случае, надеюсь, вы не возражаете, если я отправлюсь с друзьями на прогулку? — Генри улыбнулся и направился к конюшням. За ним последовали женщина и мальчик, окинув Фишера взглядами, в которых одновременно читалось беспокойство и любопытство.

«Уволю Меннерса, непременно уволю, — думал Фишер, прихлебывая кофе. — И плевать, кто за ним стоит». Фишер решил, что дойдет до самого верха и не остановится ни перед чем, даже перед угрозой собственной отставки. Просто возмутительно! Меннерс являлся его подчиненным, однако Фишер понятия не имел, чем занимался англичанин, когда подолгу пропадал в городе. Несмотря на это, инженер был уверен, что вопросы, которые Меннерс обсуждал с мандарином, не имели никакого отношения к железной дороге. Более того, Фишер подозревал, что Генри вообще ни разу не посетил мандарина, а на самом деле все время проводил в печально известном публичном доме, куда однажды опрометчиво затащил несчастного Чарли.

Зачем совет директоров направил Меннерса в Шишань, было за пределами понимания инженера. Фишер подозревал, что за всем этим скрывались какие-то восточные тонкости и интриги. Быть может, принимая Меннерса на работу в железнодорожную компанию, кто-то кому-то оказывал некую неведомую услугу. Впрочем, вне зависимости от причин, в результате которых Меннерс объявился в Шишане, уж он-то, Фишер, черт возьми, не позволит, чтобы его, старшего инженера, использовали в качестве пешки в чьих-то интригах и происках. Он, Gott sei Dank[34], человек простой, ему дают деньги, ставят задачу и сроки выполнения работ. Вот он и будет исполнять свой долг, как то и полагается человеку, на зубок знающему свое дело, — но не более. «Довольно с меня, — бормотал Фишер себе под нос. — Я вам не достопочтенный Меннерс, я свои обязанности выполняю. И представления о чести у меня тоже есть».

Он сделал большой глоток кофе и обжег язык. Настроение от этого у него нисколько не улучшилось, поэтому, когда в палатку влетел Чарли, Фишер, что было ему абсолютно несвойственно, сорвался на крик и потребовал чтобы помощник убирался, а если Чарли вдруг все-таки захочется снова войти в шатер, так пусть он сперва постучится, как делают все культурные люди.

Чарли не обратил на слова инженера никакого внимания. С лица китайца слетело обычное веселое выражение. Судя по выпученным глазам и кривящимся губам, Чарли был смертельно напуган, однако его голос звучал спокойно. Судя по всему, для этого помощнику инженера пришлась собрать в кулак всю свою волю.

— Герр Фишер… Вы нужны… Рабочие… У нас забастовка, а я ничего не могу сделать.

Герр Фишер вскочил, тут же позабыв о Меннерсе.

— Что они сейчас делают? — быстро спросил он.

— Одни кидаются камнями в поезд. Другие разбирают пути, ведущие к мосту.

— Лучше уж этот путь, чем дорогу к туннелю и на Тяньцзинь. Кто заводила?

— Бригадир. Чжан Хаобинь.

— Лао Чжан? Но он никогда не делал нам хлопот.

Фишер быстрым шагом направился к выходу, затем остановился и, вернувшись к столу, извлек из ящика револьвер и сунул его за пояс. Со стойки у стены он подхватил охотничье ружье и горсть патронов.

— Стрелять умеешь? — спросил он Чарли. Китаец, с отвращением глянув на ружье, покачал головой. — Тогда отнести это в палатку к мистеру Боуэрсу. Если он спит, разбуди его и скажи, чтобы немедленно ходил ко мне. Жду тебя здесь. Шевелись.

Чарли со всех ног кинулся выполнять приказание. Герр Фишер окинул шатер внимательным взглядом. Подхватив несколько документов, он встал на колени перед большим стальным сейфом и, набрав шифр, открыл дверцу. Затолкав бумаги внутрь, он извлек пачку североамериканских долларов и положил ее себе в карман. Помедлив секунду, он потянулся за черной книжкой, в которую скрупулезно заносил все доходы и расходы, и с трудом, слегка надорвав обложку, запихнул во внутренний карман жилета. Затем он запер сейф, подхватил со стойки второе ружье и магазин и медленно направился к выходу.

Фишер замер, потрясенный. Вместо привычного шума в лагере стояла зловещая тишина. С возвышенности, на которой находился Фишер, ему открылась тропинка, ведущая к мосту. По тропинке бесцельно бродили носильщики и землекопы. Тут он заметил, что большинство из них наблюдают за рабочими, которые под руководством Чжана Хаобиня возились с рельсами и шпалами. Тишину безветренного утра нарушало лишь звяканье металла о металл — больше ничего не было слышно: ни шума, ни криков, ни гомона разъяренной толпы рабочих, выкрикивающих жалобы и требования. Фишер глянул вправо. Из-за палаток виднелась труба и сухопарник паровоза. Оттуда тоже доносились звуки ударов камня о металл, но опять же — ни одного яростного вскрика.

Озадаченный Фишер принялся заряжать револьвер и ружье. Через несколько минут появились Чарли с Боуэрсом. Машинист, одетый в синюю жилетку с медными пуговицами и островерхую шляпу, выглядел до нелепости официально. Висевшей за плечом винтовкой, выправкой, черной бородой и мрачным выражением лица Боуэрс напомнил Фишеру полицейского констебля. Инженеру очень захотелось, чтобы под его началом сейчас действительно оказалась пара настоящих полицейских.

— Вот и вы, Боуэрс. Отлично. Как спалось?

— Нормально, сэр, — угрюмо ответил машинист.

— Значит, вы готовы присоединяться ко мне, чтобы беседовать с этими хулиганами, которые там?

— Я буду рад, если смогу им помешать вывести из строя мой паровоз.

— Великолепно, — кивнул Фишер. — Прогуляемся вместе. Ja? Давай Чарли, ходи вперед.

Трое мужчин медленно направились вниз по склону холма. Чарли обеспокоенно оглядывался по сторонам.

— Нет никого, кто с нами? — тихо спросил Фишер Чарли.

— На этот раз нет. Кто-то бастует, а кого-то запугали.

— И кто же запугал рабочих?

— Не знаю. Когда у нас прежде бывали беспорядки, я хотя бы мог поговорить с рабочими. Узнать, чего они хотят. А сейчас стоило мне приблизиться, как они начали кидаться в меня камнями.

Они добрались до края толпы, которая расступилась, пропуская вооруженных мужчин вперед. Фишер внимательно вглядывался в лица людей, однако неприкрытой враждебности не заметил. Кто-то ухмылялся, кто-то хмурился, по рядам проносился шепот. Некоторые из молодых рабочих, решив продемонстрировать прекрасное сложение, обнажились до пояса. С угрожающим видом они потягивались и разминали плечи, однако таких было немного. Большая часть рабочих с обветренными щеками смотрели на пришедших равнодушно. На некоторых лицах застыло угрюмое выражение, однако в глазах основной массы собравшихся скорее читалось любопытство. Несколько человек, узнав инженера, улыбнулись и кивнули ему. Эти люди трудились на стройке уже очень давно. Фишер поймал себя на том, что несколько раз кивнул в ответ, отчего рабочие просияли от удовольствия.

«Очень интересно, — подумал Фишер. — Действительно, забастовка». Забастовка не могла не обеспокоить инженера, особенно учитывая тот факт, что к ней присоединились все рабочие. Вместе с тем Фишер не чувствовал, что ему лично что-то угрожает. Люди были взволнованы, возбуждены, однако в воздухе не чувствовалась атмосферы злобы и горечи, являвшейся извечной спутницей всех забастовок.

— Где люди мистера Боуэрса? Где проводники и машинисты, приезжавшие на поезде прошлой ночью? — спросил Фишер Чарли.

— Прячутся в палатке. Не желали выходить, даже когда мистер Боуэрс угрожал им.

— Боуэрс, это правда?

— Да, — прозвучал короткий ответ.

— Таким образом, джентльмены, похоже, помощи ждать неоткуда, — произнес Фишер бодрым голосом, почувствовав, как екнуло сердце. Инженер припомнил все молитвы, которые знал, пытаясь сообразить, которая из них наиболее подходит в данный момент.

Последние из рабочих расступились, и мужчины предстали перед коротко подстриженным бригадиром с седой косицей. На честном лице бригадира застыло обычное меланхоличное выражение. Когда троица приблизилась к рельсам, рабочие, занимавшиеся разборкой путей, замерли, занеся ваги, и вопросительно уставились на Чжана Хаобиня.

— Ладно, ребята, — с грустью в голосе произнес бригадир. — Передохните пока, — Чжан повернулся к Фишеру и замер в терпеливом ожидании, всем своим видом показывая, что готов выслушать инженера.

— Мистер Чжан, — вежливо начал Фишер.

— Кончай работу, — перевел Чарли.

— Как бы не так, — пробормотал Чжан.

— Позвольте спросить, каковы ваши причины разрушать нашу прекрасную железную дорогу? Вы, как и многие другие, вытерпевая разные лишения, трудились над ней долгие годы.

Чжан с угрюмым видом повесил голову. Наконец он вздернул подбородок и посмотрел Фишеру прямо в глаза. Первую фразу он произнес глухо, но потом, почувствовав себя уверенней, заговорил громче, так, чтобы его слышали остальные.

— Он говорит, что да, это правда, они трудились не покладая рук, но это было еще до того, как они узнали, что их обманули, и что это была ошибка строить железную дорогу для иностранцев и предателей, — перевел Чарли ледяным голосом. От ярости он разрумянился и позабыл о страхе. — Он говорит, что он и его люди не имеют ссоры с вами, мистер Фишер, потому что вы были с ними всегда справедливы. Но они должны исполнять приказ новых властей, — ума не приложу, о ком речь, — которые давали повеление уничтожать иноземное колдовство. Поэтому они ломают железнодорожную ветку.

— Передай ему, что его доводы весьма интересны, однако мне не известно ни о новом китайском правительстве, ни о изменениях в политике совета директоров. Еще скажи, что я удивленный, что он говорит о железной дороге таким суеверным образом.

Чжан внимательно выслушал перевод Чарли и спокойно проговорил что-то в ответ. Ответ возмутил переводчика до глубины души, и Чарли бросил бригадиру какую-то резкость. Рабочие, стоявшие рядом с Чжаном, возмущенно зароптали, и бригадир поднял руки вверх, призывая собравшихся к тишине. Потом он снова заговорил, тщательно обдумывая каждое слово, однако услышанное еще больше разозлило Чарли. Прежде чем он успел вступить с бригадиром в перепалку, Фишер тронул переводчика за руку и произнес:

— Чарли, просто переведи, что он сказал. Будь умницей.

— Этот наглый человек говорил неуважительно о совете директоров и обвинил его высокопревосходительство министра Ли Хунчжана в измене императору. А я ему сказал, если и есть предатели, то они — черепашьи отродья, как он сам и все те, кто мешает переустройству нашей страны.

— Мужественный поступок, Чарли, однако в сложившихся обстоятельствах я предлагаю быть более сдержанными. Что он еще сказал?

— Он говорит, что работает под приказом самого ямэна. Я знаю, это ложь. Он и его люди слушали неграмотных крестьян, которые хотят отбросить назад нашу цивилизацию и разрушить все то хорошее, что есть в нашей стране.

— И все же, Чарли, прошу тебя держать свое мнение при себе и переводить только то, что говорю я. Передай мистеру Чжану, что я его понимал, однако, являясь директором данного участка дороги, у меня есть необходимость видеть какой-нибудь из новых указов в письменной форме. И передай ему, что, если такие указы были переданы мандарину, нам надо подождать, пока их не покажут нам, прежде чем мы совершим то, о чем впоследствии сможем пожалеть. Скажи ему, что я повторяю — железной дороге пока еще не сделали серьезного повреждения, никому не причинили вреда, и я со всем уважением прошу его приказывать рабочим воздерживаться от их теперешней деятельности, пока ситуация сделалась ясной. Это разумно, ты не думаешь так, ja?

С явной неохотой Чарли принялся переводить. Его тон показался Фишеру злым. Несмотря на это, Чжан Хаобин на каждый из доводов отвечал кивком. Дослушав перевод до конца, он повернулся, чтобы посоветоваться с другими рабочими. Между ними завязался оживленный спор.

— Что они говорят?

— Измена, — презрительно улыбнулся Чарли. — Они говорят о боксерах, «Кулаках гармонии и справедливости». Похоже, прошлой ночью в лагере сделалось видение. По всей видимости, именно боги говорили им ломать дорогу, — с сарказмом в голосе произнес он. Выслушав Чжана, который, придя с рабочими к единодушному мнению, снова обратился к переводчику, Чарли кивнул. — Как я и думал. Обычные предрассудки. Они говорят, что у них приказ от тех, кто выше обычной власти. Вы не поверите, боги спустились, чтобы говорить с ними, а кто может не подчиниться приказам богов? Несмотря на это, он заявляет, что ямэн абсолютно согласен с этими небесными повелениями. Один из этих акробатов, обратившихся в богов, должно быть, предъявил указ с печатью мандарина. Смешно, правда?

— Так мы будем ждать, пока издадут указ?

— Нет, им достаточно повеления богов. Я спрошу их, какой бог более великий, чем наш император, который каждый день общается с Повелителем Неба. И напомню, что неповиновение императору — предательство.

— Не надо, Чарли! — воскликнул Фишер, но было уже поздно. На этот раз толпа загомонила еще громче, а Чжан даже не стал пытаться успокоить рабочих. Он что-то рявкнул переводчику, и Чарли рассмеялся в ответ:

— Он говорит, что Повелитель Неба был одним из богов, которые спустились ночью в лагерь, и что он слышал его своими собственными ушами, — Чарли выкрикнул в лицо бригадиру три слова. Фишер знал, что эти слова означают: «Лжец!», «Предатель!», «Черепашье отродье!».

Фишер с ужасом увидел, как из толпы кто-то швырнул в Чарли железным костылем. Костыль, как показалось инженеру, медленно описав дугу, ударил переводчика по голове. Инженер вцепился в ружье, но ему тут же заломили руки за спину. Он услышал выстрел. Похоже, Боуэрс оказался проворней, чем он, однако это мало чем помогло. Двое крепких рабочих скрутили машиниста. Фишер мельком заметил, как на черную бороду Боуэрса закапала кровь. Потом он увидел, как ломы в руках рабочих поднялись и опустились, поднялись и опустились снова. Инженер ясно разглядел улыбающееся лицо Чарли, поднимающееся над толпой людей, желающих его умертвить. Лицо поднималось все выше и выше. Тут до Фишера наконец дошло, что Чарли отрубили голову и насадили на один из ломов.

Повисшую тишину разорвал оглушительный рев толпы. Инженер не мог отвести глаз от головы Чарли, которая, насаженная на покачивающийся лом, улыбалась словно живая. Казалось, переводчик, позабыв о дурном расположении духа, вот-вот скажет что-нибудь ироничное о предрассудках и суевериях своих соотечественников. Потом Фишер понял, что ему чудится и губы Чарли на самом деле не шевелятся — просто солнце отсвечивает от крови, текущей из приоткрытого рта. Инженер услышал, как кто-то кричит ему в ухо. Повернув голову, он обнаружил, что бригадир Чжан Хаобинь пытается что-то ему втолковать, но инженер не понимал ни слова. В отчаянии Чжан покачал головой. Он прикрыл глаза, будто силясь что-то вспомнить, и произнес на ломаном английском:

— Ты. Начальник. Принадлежать лагерь. — И затем, похлопав себя по стриженой голове, словно это могло помочь подобрать нужное слово, вымолвил: — Друг, — для убедительности ткнув пальцем сначала в грудь Фишера, а потом в свою.

Сперва Фишер взбеленился. Как смеет бригадир называть себя его другом? Он только что убил, вернее позволил своим людям убить самого лучшего товарища из всех тех, которые когда-либо были у Фишера. Инженер зарычал, его узкое как у мыши лицо исказилось от ярости. Он забился в руках рабочих, желая впиться в Чжана когтями. Потом он вспомнил о Боуэрсе и беспомощном положении, в котором они оказались. Наконец Фишер понял, что стоящий перед ним человек, с тревогой повторяющий слово «Друг», совершенно искренне желает ему помочь.

— Делайте что хотите, — пробормотал он и, охваченный необоримым чувством скорби о Чарли, перестал вырываться из рук скрутивших его рабочих. Фишер едва обращал внимание на грубые ладони, которые не без осторожности его придерживали. Инженера и машиниста повели через толпу. Поднявшись на холм, они оказались в шатре, откуда буквально совсем недавно отправились беседовать с рабочими.

Знакомая обстановка, столы, заваленные картами и схемами, напомнившие Фишеру о его обязанностях, помогли немцу прийти в себя. Совесть подсказывала, что раз он инженер, то он должен сделать что-нибудь практичное. Фишер быстро решил промыть и перевязать рану на голове Боуэрса. Это не составило особого труда. Однако затем пришлось задуматься о дальнейших планах, и вот тут-то Фишер с тревогой осознал масштабы собственной беспомощности. Слишком уж часто, когда дело затрагивало китайцев, он полагался на помощь Чарли. Без Чарли он даже не мог ни с кем поговорить, оказавшись в худшем положении, чем глухонемой. Герр Фишер, посаженный в собственный шатер под арест, неожиданно понял, что единственным человеком, который мог бы ему помочь, был Генри Меннерс.

Прогулка не оправдала надежд Генри. Чудесных видов и чистого воздуха оказалось недостаточно для того, чтобы мальчик развеялся. Сидевший в седле Хирам по-прежнему оставался замкнут и не обращал внимания на красоты природы. Фань Имэй изо всех сил пыталась отвлечь его от тягостных мыслей, рассказывая о том, как она в детстве ездила за город с отцом, как он говорил ей названия цветов и кустарников, описывая, каким образом впоследствии будет их рисовать, о том, как они вместе бегали по тропинкам, пытаясь подражать птицам, которые, как и сейчас, порхали в вышине над зеленеющими полями. Хирам, плотно сжав губы, едва кивал, а в пустых глазах метались тени кошмаров, продолжавших преследовать юношу. Через некоторое время Фань Имэй и сама погрузилась в невеселые думы. Пикник у берега реки прошел в молчании.

На обратной дороге Генри пытался развеселить своих спутников, в красках описывая, как они заживут новой жизнью в Тяньцзине. Он вручит им письмо, которое будет нужно передать его другу, Джорджу Дэтрингу, управляющему отеля «Астор Хаус». Джордж поселит их в лучших номерах и будет присматривать за ними, пока Меннерс не закончит в Шишане все свои дела. Потом он к ним приедет, и они вместе выберут себе в городе дом. Ждать недолго, Генри скоро приедет. А пока суд да дело, Детринг может устроить Хирама в престижную среднюю школу. Хирам и Фань Имэй — друзья Менерса, и, значит, к ним будут относиться со всяческим уважением. «Фань Имэй, — шутил Генри, — быть может, даже отправится на променад в парк Виктории, а гуляющие там английские леди станут глядеть на нее поверх вееров, воображая, что перед ними принцесса крови, которая оказалась в Тьянцзине, пав жертвой таинственной дворцовой интриги».

Шутка не удалась.

Генри никак не получалось развеселить Фань Имэй. Его слова об английских леди напомнили ей о Элен Франсес. Фань Имэй не испытывала никаких иллюзий по поводу своего будущего. Она станет наложницей иноземца. Ее будут презирать как свои, так и чужие. Фань Имэй знала, что настанет день, когда она наскучит Генри. «Интересно, может, я ему уже надоела?» — думала девушка. Две ночи она провела в палатке без сна, ожидая, когда он придет, тоскуя по крепким рукам, которые обнимут ее, защитят от всех бед… Да, Фань Имэй знала, что он любит рыжеволосую сильнее, чем ее, и все же не понимала, почему две последние ночи Ma На Сы проспал на походной кровати возле Хирама. Девушка решила, что он так поступил, потому что не хотел оставлять мальчика наедине с демонами, терзавшими его сердце. Такой поступок Ma На Сы еще раз свидетельствовал о его благородстве и великодушии. Она знала, Ma На Сы ничего ей не должен. Он выполнил свою часть сделки, даже более того. Теперь скорее она обязана ему своей жизнью. Он может ставить ей любые условия. Все равно ничто не сравнится с тем адом, откуда он помог ей бежать. Пусть просит, что хочет. Даже если выполнит обещанное и отпустит ее на свободу.

В то же время она могла помочь Генри позаботиться о мальчике. Как и Хирам, она была одной из жертв Жэнь Жэня и, по крайней мере, понимала, что чувствует юноша. Она была уверена, что ей удастся достучаться до Хирама, ведь однажды ей это уже удалось, когда она врачевала раны, которые нанес мальчику японец. Она знала о муках, которые испытывает юноша, и о том, что стало их причиной. Она вспоминала о тех временах, когда только очутилась во «Дворце райских наслаждений», о насилии, побоях, и унижениях, которые едва смела воскресить в своем сознании. К ней снова вернулось чувство непонимания, которое ощущает всеми брошенный ребенок, чувство вины и ненависти к самой себе: ведь любое дитя считает заслуженным всякое обращенное против него зло. Она снова пережила тот страшный стыд, сокрытую за семью печатями тайну, известную лишь палачам и их жертвам, память о которой не под силу уничтожить даже самому времени. Она знала о любви, которую жертва, несмотря на страдания, испытывает к своему мучителю. Жуткая близость, которую страшишься и ждешь одновременно. Она знала, чего стыдится Хирам, потому что испытывала то же самое чувство: они оба были любовниками Жэнь Жэня.

Они ехали по полям в молчании, не замечая щебета птиц, каждый погруженный в свои мысли. Раздумья были столь глубокими, что никто из них не обратил внимания на повисшую в лагере тишину. Только когда у конюшни к ним не вышли слуги, Генри заметил, что что-то не так.

— Хирам, — промолвил он, — я хочу попросить тебя остаться здесь. Присмотришь за Фань Имэй. Если я не вернусь через десять минут или даже если ты почувствуешь что-то подозрительное, садитесь на лошадей и скачите отсюда что есть мочи. Отправляйтесь к доктору. Ты помнишь, как мы проезжали его дом, когда сюда добирались? Никому не показывайтесь на глаза, когда можно, держитесь подальше от дороги. Хирам, ты можешь оказать мне такую услугу?

Мальчик и девушка потрясенно уставились на Генри. Меннерс схватил юношу за руки и пристально посмотрел ему в глаза:

— Остаешься за мужчину. Ты должен защищать даму. Не знаю, что здесь происходит, но мне надо выяснить, куда подевался Фишер и все остальные. Может, вы и глазом не успеете моргнуть, как я уже вернусь, но, если я не объявлюсь через десять минут, ты сделаешь, как я прошу?

Впервые со времени бегства из «Дворца» в глазах Хирама мелькнула что-то живое.

— Да, сэр, — запнувшись, произнес он.

— Вот и молодчина, — Генри обнял его, поцеловал Фань Имэй в лоб. — Что бы ни случилось, оставайся с Хирамом, — приказал он. — Ты поняла?

Фань Имэй кивнула, не сводя с Генри пристального взгляда.

— Возьми, — Меннерс вытащил из кобуры револьвер и протянул его Хираму. — Вот это предохранитель. Снимать его вот так. Стреляй только в случае необходимости… и помни о моем слове. Вы никогда, никогда больше не вернетесь во «Дворец».

Генри побежал к палаткам. Осторожно заглянув за первый шатер, он легко перепрыгнул растяжки и скрылся из виду.

Боуэрс, не обращая внимания на рану, которую перевязал ему Фишер, с флегматичным видом кипятил на плите чайник. Сам инженер ходил взад-вперед по палатке, что-то бормоча по-немецки. Они провели в заключении уже час и выкурили шесть трубок, обсуждая, как вырваться на свободу. Обсуждение свелось к тому, что Фишер выдвигал один невероятный план за другим, а Боуэрс лишь качал головой в ответ. Выслушав очередное предложение инженера, который то и дело обрушивался с проклятьями на отсутствующего Меннерса, Боуэрс предложил выпить чашечку чая.

— Осмелюсь заметить, сэр, — произнес машинист, разливая по кружкам крепкий чай, — в сложившейся ситуации нам лучше всего надеяться на провидение. Пока у нас нет оснований сетовать на судьбу. Во-первых, мы живы. Во-вторых, даже целой толпе чернорабочих не под силу вывести из строя паровоз, сделанный на заводе в Йорке. Если не считать трагической гибели вашего помощника, пока нам везет. Учитывая тот факт, что палатку охраняют трое джентльменов с нашими ружьями, попытка к бегству кажется мне безрассудством, поэтому давайте подождем и посмотрим, что будет дальше.

— Но что же нам делать? — всплеснул руками Фишер. — Мы пленники убийц и сумасшедших, которые верят в демонов.

— Вы правы, сэр, этот факт не может не вызывать беспокойства. Однако вы упоминали о Меннерсе, отмечая при этом его изобретательность и находчивость. И если в Шишане еще остались официальные власти, я сильно сомневаюсь, что они станут смотреть сквозь пальцы на порчу государственной собственности. Осмелюсь заверить вас, сэр, что все обойдется. Нам стоит только набраться терпения.

— Ну где же Меннерс? — в отчаянии взвизгнул Фишер. — Я вам скажу, он на пикнике. Вот он чем занимается. Ездит на пикники со шлюхами. Он может не приходить несколько часов! — С изумлением инженер увидел, как машинист загадочно усмехнулся. — Извините, мистер Боуэрс, но я не вижу веселья ни в нашем положении, ни в том, чего я говорил.

— Конечно, сэр, прошу меня простить, — Боуэрс кашлянул, его лицо покраснело от едва сдерживаемого смеха. — Мне просто подумалось, что порой, когда Господь творит чудеса, Он использует самых невероятных провозвестников Своей воли.

Словно в подтверждение слов машиниста, через несколько мгновений, подобно ангелу-спасителю или же deus ex machina[35], в шатер вошел Генри Меннерс. Боуэрс и Фишер, раскрыв рты, с изумлением уставились на проскользнувшего в палатку англичанина, облаченного в шляпу носильщика и соломенную накидку рабочего. Под мышкой Генри сжимал три ружья «ремингтон». Одно ружье он кинул Боуэрсу, второе — Фишеру.

— Джентльмены, — произнес Генри, — прошу меня простить за столь пышный наряд. Европейское платье нынче вызывает подозрение. Предлагаю вам последовать моему примеру, — пошарив за пологом шатра, он протянул мужчинам ворох одежды. — Охранники у входа… как бы так сказать… прилегли отдохнуть и своей одежды не хватятся, однако нам надо быстрее убраться отсюда, пока они не пришли в себя. Кроме стражников рядом больше никого не было. Лошади у конюшни. Они уже под седлами.

— А как же железнодорожный лагерь, мистер Меннерс? Вы предлагаете, я покидаю его?

— Именно, герр Фишер, особенно учитывая бесчинства рабочих, которые уже принялись украшать лагерь головами некоторых ваших коллег.

— Головами? Мой Чарли был зверски убит, но…

— Похоже, остальные разделили его судьбу. Боуэрс, я узнал вашего истопника. Его башка, насаженная на шест, скалится не менее весело, чем голова Чарли. Джентльмены, здесь становится опасно. Очень опасно.

Чернобородый машинист опустил голову, однако, когда он поднял на Меннерса взгляд, его лицо продолжало оставаться спокойным.

— Скажите, сэр, мы можем пробиться к паровозу? — спросил он. — Если бы нам удалось запустить котел…

— Мне очень жаль, Боуэрс, но лагерь гудит, как растревоженное осиное гнездо. Капитан Фишер, следуйте за мной, ваше судно вот-вот пойдет ко дну. Пора оставить мостик. Крысам надо бежать. Немедля. Пока еще есть время.

Однако прежде чем мужчины успели выйти из шатра, они поняли, что опоздали.

Хирам все видел собственными глазами. Когда они с Фань Имэй увидели клубящуюся над холмом пыль и услышали грохот копыт приближающихся коней, девушка решила помчаться в лагерь предупредить Генри. Юноша пытался ее остановить, но Фань Имэй хлопнула кобылу по крупу и поскакала к палаткам. Хирам попробовал схватить лошадь девушки под уздцы, но его собственный конь рванулся, и мальчик выпал из седла. Теперь он лежал на земле, укрывшись за скалой. Хирам увидел, как вылетевшие из-за деревьев всадники в военной форме, быстро нагнав девушку, схватили ее лошадь под уздцы. Несшаяся неровным галопом кобыла встала. Офицер, командовавший солдатами, грациозный мужчина с жестоким ястребиным лицом, рысью направил белого жеребца к девушке. Остановив коня, мужчина уставился на Фань Имэй бесстрастным взглядом. В выражении глаз девушки причудливом образом мешалась покорность и пренебрежение. Резким движением мужчина хлестнул девушку по лицу, оставив на ее щеке красную отметину. Потом он прорычал приказ, и двое солдат тронули с места лошадей, встав по левую и правую руку от Фань Имэй, так, чтобы она не могла убежать. Девушке ничего не оставалось, как проследовать вместе с отрядом в лагерь.

Всадники исчезли среди палаток, и пыль постепенно улеглась. Уже давно, играя на улице с голытьбой, Хирам научился двигаться тихо и незаметно. Со всей осторожностью, держась в тени палаток и преодолевая открытые пространства ползком на брюхе, юноша двинулся по тому же самому пути, что и Меннерс. Мальчик укрылся за грудой пустых жестяных бочек из-под дизельного масла. Оттуда Хирам мог ясно разглядеть шатер, в котором находились Меннерс, Боуэрс и Фишер. Как раз у этой палатки и остановили лошадей солдаты, направив стволы карабинов в сторону входа. За их спинами сгрудилось несколько сотен рабочих, желавших поглядеть на происходящее. Офицер с ястребиным лицом спешился и сейчас разговаривал с седым железнодорожником, которому, по всей видимости, подчинялись рабочие. Седой сперва показал на вход в палатку, потом ткнул пальцем в трех голых носильщиков, которые застенчиво сидели на земле и потирали ушибленные головы. С чувством облегчения Хирам разглядел Фань Имэй, которая по-прежнему сидела в седле под охраной двух солдат. Один из них держал над ее головой зонтик, прикрывая девушку от палящего солнца.

Офицер направился к шатру и, остановившись у самого входа, громко выкрикнул:

— Ma На Сы!

Вслед за этим последовал диалог, но слов Хирам так и не разобрал. Офицер подошел к сидевшим на лошадях солдатам и рявкнул приказ. Один из всадников пальнул из карабина в воздух. Прогремевший выстрел разорвал повисшую над лагерем тишину, эхом отразившись от стен палаток. По рядам рабочих пронесся ропот. Офицер подождал еще одну минуту и снова прорычал какой-то приказ. На этот раз солдат выстрелил в самый верх палатки. Пуля задела металлический опорный шест и, звякнув, срикошетила.

Сдвинув полог шатра в сторону, наружу выбралось трое мужчин в одежде китайских крестьян. Одним из них был мистер Меннерс, вторым — мистер Фишер, а третьим — высокий бородач, которого Хирам прежде никогда не видел. Все трое сжимали в руках ружья, и на мгновение юноше показалось, что мужчины вот-вот пустят их в ход. Он вытащил из-за пояса револьвер и снял его с предохранителя.

Вдруг Меннерс рассмеялся и бросил ружье на землю. Двое других последовали его примеру. К мужчинам тут же бросилось шестеро солдат, чтобы связать им руки.

Офицер, повернувшись к толпе, обратился к рабочим с речью. Хирам сумел различить два слова: «охрана» и «защита».

Мистер Меннерс беспечно улыбался солдатам. Увидев Фань Имэй, Генри замер. На его лице отразилась тревога, он что-то крикнул, но что именно — Хирам не смог разобрать. Мистер Меннерс попытался вырваться из рук двоих державших его солдат.

Офицер с ястребиным лицом неспешно перевел взгляд с Генри на девушку и медленно растянул губы в кривой ухмылке. Не обращая внимания на волочившуюся по земле саблю, он подошел к Меннерсу, выхватил ружье из рук одного из солдат и со всей силы двинул Меннерса прикладом в живот. Когда Генри согнулся, последовал еще один удар — по голове. Не торопясь он принялся со всей силой избивать Меннерса прикладом.

Хирам почувствовал, как глаза застилают слезы. Он выставил вперед револьвер, целясь офицеру в спину, но рука задрожала, дуло заходило из стороны в строну, и юноша опустил оружие. Мальчик едва сдерживался, чтобы не разрыдаться от стыда и бессилия, и, не в силах отвести глаз, продолжил наблюдать за происходящим.

Офицер бросил приказ своим подчиненным. Двое солдат, подхватив мистера Меннерса под руки, рывком подняли его с земли, а крепкий сержант принялся наносить удары. Покрытое ссадинами лицо Генри было залито кровью. Меннерса били долго, сержант не остановился даже после того, как Меннерс потерял сознание. Толпа взирала на происходящее в молчании. Тишину прерывали лишь глухие звуки ударов и плач Фань Имэй, бившейся в руках солдат. По лицу офицера блуждала сардоническая улыбка.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем офицер приказал сержанту остановиться. Солдаты отпустили окровавленного Меннерса, и он упал на песок. Генри не подавал признаков жизни.

Двое иностранцев с ужасом смотрели на лежавшее у их ног изломанное тело Меннерса. Офицер подошел к Фишеру и Боуэру и, поклонившись, приказал солдатам отпустить их. Подвели двух лошадей, и иностранцы в сопровождении небольшой группы солдат поскакали в сторону Шишаня.

Некоторое время офицер беседовал с бригадиром. Затем, приказав рабочим разойтись, он отправил солдат к железнодорожной станции. Примерно через час солдаты вернулись и стали седлать коней. Через седло одной из лошадей перебросили окровавленное, безжизненное тело Генри Меннерса. Офицер, на лице которого оставалось все то же бесстрастное выражение, поскакал прочь из лагеря. Солдаты последовали вслед за ним. Он не удостоил и взглядом Фань Имэй, которая ехала в хвосте кавалькады в сопровождении двух воинов. Она уже давно перестала плакать, и теперь ее лицо было таким же равнодушным, как и у офицера.

Когда Хирам решил, что в лагере больше никого не осталось, он бесшумно вылез из укрытия и выбрался из лагеря тем же самым путем, которым он воспользовался, чтобы туда попасть. Лошади у юноши не было, поэтому он мог держаться подальше от тракта. Через несколько минут он уже пробирался через просяные поля, двигаясь по направлению к городу.

«Нелли держалась молодцом», — думал Аиртон. Она не переставала его удивлять, и уже не в первый раз доктор возблагодарил Провидение за то, что оно наградило его такой женой. Другая бы (доктор никогда не гонялся за юбками, поэтому знания о сущности женского характера черпал, главным образом, из романов) непременно бы разрыдалась и поспешила бы укрыться в будуаре. Впрочем, у них в доме не было будуара. Несмотря на это, она могла удариться в панику, как это чуть не случилось с ним, когда Чжан Эрхао принес ужасные вести. Вскоре к воротам миссии привезли завернутое в мешковину тело Френка Дэламера, привязанное к ручной тележке.

В этот момент Аиртон и сестра Елена были заняты в операционной. У одного из крестьян начался приступ аппендицита, требовавший немедленного хирургического вмешательства, поэтому именно Нелли пришлось иметь дело с толпой зевак, которая сопровождала тележку от самого города. С помощью A-ли и Чжана Эрхао ей удалось отогнать любопытных, норовивших взглянуть на труп, а по возможности еще и потрогать пропитанную кровью мешковину. После этого она собственноручно в одиночку задвинула тяжелые засовы. Однако, прежде чем запереть ворота, она успела заметить двух друзей Френка — торговцев Лу Цзиньцая и Цзиня Шаньгуя, которые стояли у самого края толпы зевак, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Именно они доставили из города в миссию тело Френка. Сейчас купцы находились на грани нервного истощения. Нелли затащила их обоих во двор, усадила в приемной и приказала А-сунь поживее приготовить торговцам чая. Нелли понимала, что Френку уже ничем не поможешь и сейчас гораздо важнее побыть с его друзьями, попытаться хоть как-нибудь их утешить. Она села между ними, взяв каждого из торговцев за руку. Так они и сидели, пока доктор не закончил операцию. В других обстоятельствах два почтенных мужа, являвшихся конфуцианцами, убежали бы сломя голову при одной только мысли о том, что иноземка может прикоснуться к ним столь интимным образом. Однако сейчас они не имели ничего против и с почтением прихлебывали чай — до такой степени они были потрясены случившимся и столь велико было их облегчение оттого, что толпа осталась за воротами.

Доктору казалось, что с того момента минуло немало времени и многое произошло, однако он по-прежнему ясно помнил то чувство ужаса, когда Лу Цзиньцай, немного придя в себя, извлек из-за пазухи предмет, завернутый в серый шелк. Когда купец развернул шелковую тряпицу, ошеломленный доктор увидел топорик с красной кисточкой. Лу сказал, что Дэламера убили именно этим топориком. Доктор не мог поверить собственным глазам. Аиртон помнил, что как раз в тот момент, когда увидел топорик, он подумал, что жизнь его семьи в Шишане больше никогда не вернется в прежнее русло.

Подавив пробежавший по спине холодок, доктор задал вопрос, на который уже и так знал ответ:

— Это оружие боксеров?

— Да, дайфу, — тихо произнес Лу Цзиньцай.

— Значит, они в Шишане?

Лу Цзиньцай кивнул. Цзинь Шаньгуй протирал очки шелковым платочком, который он извлек из рукава.

— И какие же меры принимает мандарин? — запальчиво спросил Аиртон.

Ответа не последовало. Оба купца вперили взгляды в пол.

— Понимаю, — протянул доктор. И тут же, повинуясь голосу здравого смысла, с яростью продолжил: — Вернее, я ничего не понимаю. Убили иностранца, убили зверски. Мандарин не имеет к боксерам никакого отношения. Какие меры он собирается принять?

Купцы молчали. Цзинь Шаньгуй пожал плечами. Аиртон почувствовал, как Нелли до него дотронулась.

— Успокойся, Эдуард, — прошептала она. — Эти добрые люди ни в чем не виноваты.

На красивом лице Лу Цзиньцая мелькнула грустная улыбка.

— Мы с Шаньгуем этого боялись, — промолвил он. — Кто знает, отчего мир должен порой погружаться в безумие. Судьба отмеряет подобные испытания каждому поколению. Теперь нам надо готовится. Наступают тяжелые времена. Очень тяжелые. Это лишь начало, дайфу. Надо благодарить Небо, что наш добрый друг Дэ Фалан почти не мучился. Вряд ли он успел что-нибудь почувствовать. Он разве что удивился, — Лу расплылся в доброй улыбке. — Честно говоря, он был немного пьян. Я верю, что боги были к нему милосердны. Они всегда являют милость великим и, вместе с тем, простым людям, потому что любят их. Кто знает, быть может, в будущем нас ждет куда как более страшный конец, и, возможно, мы еще позавидуем Дэ Фалану, принявшему столь быструю смерть. Я говорю с вами от чистого сердца, дайфу.

Аиртон прочистил горло. Он чувствовал, как у него горят щеки. При мысли о Френке, в одиночестве умиравшем на песке, на глаза наворачивались слезы.

— После того, что вы сказали… Мне очень тяжело, — сказал он. — Однако думаю, что несчастному Дэламеру повезло с друзьями.

— Возможно, настанет день, когда нам придется за это ответить, — тихо отозвался Лу. — Наступили безумные времена.

— Но вы же китайцы, — возразил Аиртон. — Я полагал, что зверств боксеров следует опасаться только иноземцам.

— Дайфу, мы в Китае. Самые страшные зверства здесь уготованы для своих. Так уж мы поступаем. И всегда поступали.

— В таком случае, явившись сюда, вы совершили мужественный поступок, — промолвил Аиртон, когда ему наконец удалось взять себя в руки.

— Дэ Фалан был нашим другом, — просто ответил Цзинь Шаньгуй. Он закончил протирать очки, но стоило ему нацепить их на нос, как они сразу же снова запотели.

Чтобы купцы смогли добраться до Шишаня, доктор приказал седлать двух пони, принадлежавших детям. Лу Цзиньцай поблагодарил доктора за заботу, пообещав при первой же возможности вернуть лошадей. Прежде чем уехать, воспользовавшись черным ходом, чтобы избежать еще одной встречи с зеваками, часть которых по-прежнему толпилась у ворот, Лу Цзиньцай сказал доктору, чтобы тот никому не доверял. Даже слугам.

— Дурные времена, — промолвил купец. — Бремя ляжет на каждого.

Казалось, они прощались навсегда.

Не без трепета Аиртон и Нелли прошли в первый двор, где на ручной тележке лежало тело Френка. Над пропитанной кровью мешковиной жужжали мухи, которых A-ли тщетно пытался отогнать. Прошло несколько минут, прежде чем Аиртон решил, что же ему делать.

Перво-наперво он заставил отогнать от себя мысли о том, как расскажет о трагедии Элен, лежавшей без сил, и Тому, который едва начал оправляться от ран. Для начала надо омыть тело Френка, хоть как-то скрыть раны и обрядить его к похоронам. Что ж, этим займется Катерина. И у нее и у него есть в том богатый опыт — когда свирепствовала чума, они подготовили к погребению немало тел. Аиртон переживал о монахине. От сестры Елены не было вестей уже несколько дней, а теперь еще это убийство. Удивительно, если Катерина не станет думать о том, что с ее подругой, чье длительное отсутствие не могло не вызывать беспокойства, случилось самое худшее. Впрочем, со всем этим ему еще предстоит разобраться. В свое время. Аиртон утешил себя мыслью о том, что теперь может обратиться за помощью к Бартону Филдингу, который приехал сегодня рано утром. Сейчас он был в доме с детьми — отдыхал после тяжелой поездки. На Филдинга можно положиться, он — человек действия, привыкший на Диком Западе к невзгодам и лишениям. Вечером с ним надо будет обсудить, как обратиться к мандарину за помощью. Его можно попросить о помощи, если придется охранять миссию или же перевезти женщин и детей в Тяньцзинь… Впрочем, об этом позже. Сперва — Френк Дэламер. Бедный, бедный пьяница Френк. Вот ты наконец и хватил лишку. Аиртон был зол на себя за то, что смел даже помыслить такую шутку, однако, к стыду своему, ничего не мог с собой поделать. Убийство Френка подорвало веру доктора в то, что ни ему, ни его родным и близким ничего не угрожает. Кроме этого, теперь Лу Цзиньцай изрекал жуткие пророчества о пришествии боксеров, намекая на то, что мандарин теряет власть над городом, подтверждая страхи и опасения Аиртона, появившиеся после вызова в суд. От сестры Елены не было ни весточки, раненый Том лежал в госпитале, а Элен лежала в полубреду от наркотического голодания. Все это в совокупности напоминало доктору дурной сон.

Прежде чем он успел снять мешковину, в которую было завернуто тело Френка, в ворота миссии раздался громкий стук. Оставив Катерину возле тела, доктор бросился по коридору, залитому светом заходящего солнца. Его опередили Нелли и Бартон Филдинг. A-ли и Чжан Эрхао стояли у засовов. Было видно, что им страшно отпирать.

— Именем ямэна откройте, — крикнули снаружи и снова с грохотом забарабанили по воротам.

— Как думаете, что нам делать? — спросил доктор Филдинга.

— Если требуют открыть именем ямэна, думаю, вам лучше подчиниться, — последовал лаконичный ответ.

— Вы правы, — согласился Аиртон, чувствуя, как в нем просыпается надежда. — Может, это послание мандарина. Об убийстве. Может, он наконец начал расследование.

— Вы все узнаете, когда откроете ворота, — отозвался Филдинг.

— Как вы думаете, может, это сам мандарин? — спросил Аиртон, жестом приказывая слугам отодвинуть засовы.

Это был не мандарин, а Септимус Милуорд со всем своим семейством в сопровождении беснующейся толпы, забрасывавшей иностранцев грязью.

Незнакомый гонец ямэна сунул Аиртону на подпись документ.

— Вы дайфу Ай Дунь? Мы передаем вам этих преступников и поджигателей. Они будут дожидаться суда под вашим присмотром. Его превосходительство мандарин решил, что до отмены чрезвычайного положения заморские варвары должны жить вместе.

— Чрезвычайного положения? Какого еще чрезвычайного положения? — пролепетал доктор, однако вместо ответа гонец протянул Аиртону бумагу, чернила и кисть, чтобы тот поставил свою подпись.

— Делайте, что он говорит, — посоветовал Филдинг, глядя, как семейство Милуордов уворачивается от летящих в них комков грязи и объедков. — Поторопитесь, а то еще немного, и у вас не хватить воды их отмыть… К тому же, нравится вам это или нет, похоже, их все равно оставят здесь. Странно, — добавил он, — а я-то собирался нанести им завтра визит. Похоже, перед нами как раз тот случай, когда гора пришла к Магомету.

И снова на помощь пришла Нелли. Как только ворота закрылись, все семейство Милуордов, не обращая внимания на своих спасителей, грохнулось на колени. Септимус, напоминавший почитателя Вакха благодаря листкам капусты и шпината, покрывавшим его голову, воздел к Небесам руки и громогласно возблагодарил Всевышнего за спасение избранных Им, умоляя Его покарать безбожников и нечестивцев.

Нелли не собиралась выслушивать подобный вздор.

— А ну пошли, — закричала она, дернув изумленного Септимуса за бороду. — Давай вставай, подымай свое жуткое семейство. Коли вы у меня в гостях, вас ждет ванна и постель. Ежели желаете, можете молиться здесь, но прежде я вас накормлю горячей пищей. Вы поняли? Господи Боже, только поглядите на этих несчастных малюток! У меня сердце разрывается.

Милуорд покорно последовал за ней, что стало чуть ли не самым удивительным событием из тех, что случились в тот ужасный день.

Во дворе остались доктор и Бартон Филдинг. Некоторое время оба хранили молчание. Наконец Филдинг, сунув руку в карман, извлек портсигар и протянул его Аиртону:

— Угощайтесь, доктор. Остальные попытаемся растянуть на подольше.

— Что вы хотите этим сказать, Филдинг?

— Я о том, что дело ясное. Мы с женщинами и детьми укрываемся в форте Ларами[36], а снаружи хозяйничают воинственные краснокожие. Одна беда, похоже, кавалерия США на помощь не придет. Кстати, если будете пересказывать наш разговор дамам, сделайте одолжение, опустите последнюю фразу. Договорились?

— Я просто не могу поверить, что мандарин…

— Допустим, вы правы. Вы его знаете, я — нет. Однако не думаю, что нам следует полагаться на его помощь. Возможно, он не сможет нам ее оказать, даже если очень захочет. Примите мой совет, доктор, рассчитывайте на себя. Необходимо вовремя выйти из игры. Предлагаю завтра же, как только займется заря, посадить всех на телеги и на всех парах погнать в строительный лагерь, чтобы успеть на поезд, отправляющийся в Тяньцзинь.

— Вы что, серьезно? Любезный Филдинг, мне кажется, вы сеете панику. Вы предлагаете бежать? Как же я уеду? У меня больные. Это немыслимо.

— Доктор, вы исполняете свой долг, а я — свой. И поверьте, если бы речь шла о моих родных и близких, я бы знал, что делать. Слава Богу, я отвечаю только за семейство заблудших, которое только что доставили в ваш дом. Я, собственно, и приехал затем, чтобы их увезти. Совет принял решение, что они представляют угрозу для самих себя и для общества в целом, поэтому я уеду с Милуордами, даже если для этого мне придется их связать. Я намеревался остаться здесь подольше, однако обстоятельства складываются иначе. Что же касается вас, поступайте, как подсказывает совесть.

— Филдинг, Филдинг, — Аиртон не находил слов. Доктору казалось, что он тонет в океане обрушившихся на него событий и решений, которые он должен принять. — Даже у Милуордов есть свои подопечные. А как же сироты, что остались у них в миссии?

— Если за ними сейчас кто-то и приглядывает, то это явно не Милуорды, которых мандарин отправил к вам. Послушайте, доктор, иногда наступает момент, когда вы можете делать только то, что можете. Оказавшись в отчаянном положении, приходится принимать непростые решения. Если вы не в силах спасти всех, спасайте, кого получится.

— Знаете, я не уверен, что наше положение столь уж отчаянно. Я спрошу у Нелли, может, она с детьми… Постойте. А как же Элен? А Том? Элен должна оставаться в постели. А Нелли ее не бросит. Откажется наотрез. Я ее знаю. Том тоже никуда не поедет без Элен. А мои пациенты-китайцы?

— Я же говорил, доктор, вам придется принять непростые решения. Очень непростые, — пробормотал Филдинг, пыхнув сигарой.

Через два часа в ворота опять постучали, и в госпитале снова начался переполох. На этот раз солдаты Линя доставили «для защиты» герра Фишера и мистера Боуэрса. Нелли, Филдинг и доктор отвели двух перепуганных мужчин в дом, где в гробовом молчании выслушали ужасные вести. Обитатели госпиталя были настолько ошарашены событиями прошедшего дня, что услышанное не вызвало у них чрезмерного удивления. Герр Фишер попытался было описать жуткую смерть Чарли, но разрыдался и не смог продолжить рассказ. Узнав о том, что майор Линь забил до смерти Генри Меннерса, доктор лишь сокрушенно покачал головой, а Нелли сжала его ладонь в своей руке. После того как Боуэрс и Фишер закончили рассказ, выпили и доели суп, который им принесла Нелли, обитатели госпиталя обменялись лишь парой фраз. Все слишком устали, поэтому создавшееся положение решили обсудить утром. Пока людям было достаточно знать лишь одно — они оказались в ловушке.

В сознании людей природой предусмотрено наличие своего рода предохранительного клапана, позволяющего свыкнуться и приспособиться к самой невероятной обстановке. Через два дня после гибели Френка и неожиданного приезда семейства Милуордов, Фишера и Боуэрса, Нелли, как ни в чем не бывало сновала по дому, словно готовясь к званому обеду. Доктор, трудившийся в кабинете над нотой, которую собирался представить в ямэн, слышал голоса играющих в коридоре детей. На кухне, гремя кастрюлями и сковородками, визгливо бранились А-ли и А-сунь. В кабинет просачивался чарующий запах тушеного мяса.

Доктор гордился Нелли, однако не меньшую гордость вызывали у него Дженни и Джордж, которые без всяких возражений уступили семейству Милуордов детскую. Американцы, возможно, впервые жили в чистоте и достатке. Они довольно быстро привыкли к строгому режиму, установленному Нелли, и поддерживали в комнате порядок. Впереди шествовала Нелли с тряпкой, а за ней покорно плелась Летиция. В первое утро доктор едва сдержал слезы, увидев, как дети с изумлением и восторгом взирают на игрушки Джорджа и Дженни, то и дело со страхом поглядывая на отца, читавшего в уголке Библию.

Джордж и Дженни быстро взяли дело в свои руки. Сперва, когда доктор только представил их детям Милуордов, на мгновение повисло неловкое молчание. Положение спас Джордж, который, улюлюкая, подхватил на руки младшую дочку Милуорда и усадил ее на игрушечного коня-качалку. Глаза девочки за толстыми стеклами очков заморгали от неожиданности, но через несколько мгновений она уже весело смеялась. Дженни отдала девочкам кукол, а для мальчиков Джордж открыл ящик, в котором хранил солдатиков. Летиция с беспокойством поглядывала на мужа, но Септимус оставался погруженным в чтение. Джорджа и Дженни не смутило то, что дети не знали, что делать с солдатиками и куклами. Терпение и доброта брата и сестры не знали предела. Появились первые ростки зарождавшейся дружбы. Нелли и Аиртон опасались, что Септимус станет сетовать на гомон, однако проповедник, казалось, погрузился в свой собственный мир. Весь день он листал Библию, а трапезничал, не выходя из комнаты. Когда на второй день Летиция предложила свою помощь по дому, Нелли почувствовала, что одержала маленькую победу.

«Все не так уж и плохо, как вначале казалось», — думал Аиртон. Да, все они по-прежнему находились в подвешенном состоянии, однако в их маленьком мирке царил порядок и, в известной степени, даже веселье.

На следующее утро после «дня катастрофы» — это пышное название придумал Фишер, Аиртону все виделось в черном свете. Встав рано, он начал обход больных. С облегчением доктор увидел, что пациент, которому удалили аппендикс, в хорошем состоянии и был рад, убедившись, что Том быстро идет на поправку. Том уже требовал, чтобы ему разрешили вставать с постели, и желал знать, что стало причиной того шума, который он услышал накануне. Доктор решил тут же рассказать ему обо всем, что случилось. Рано или поздно Том все равно узнал бы правду. Он даже поведал Тому об Элен Франсес, ничего от него не утаив. Том воспринял дурные вести мужественно, как настоящий мужчина. Узнав об убийстве Френка, он склонил голову. С каменным лицом он выслушал рассказ о любовной связи Меннерса и Элен, о беременности и о пагубном пристрастии своей невесты. Казалось, Том нисколько не удивился. Он лишь кивал. Аиртон знал, что подсластить горькую пилюлю ему нечем, поэтому постарался ограничиться лишь точным, быть может, даже сухим изложением фактов. Хладнокровие доктора передалось и Тому. Когда Аиртон закончил рассказ, Том задал лишь два вопроса.

— Как ЭФ? Она поправится?

Доктор ответил, что об этом судить еще рано. Ее лишили возможности принимать наркотики. Она мучается, но у нее сильная воля, и доктор не видел оснований сомневаться в том, что ей удастся преодолеть пагубную привязанность. Элен нужна забота. Остается только ждать. Девушка еще слишком слаба, и ее нельзя беспокоить. Ребенок развивается нормально.

— Рад слышать, — коротко произнес Том. — Повезло ей — оказалась в руках такого хорошего доктора, — и тут Том задал второй вопрос. Он задал его таким спокойным голосом, что Аиртон едва не перепугался. — А как отец ребенка? Как Меннерс? Вы говорили, что он погиб?

— Том, его забили до смерти.

— Вам это точно известно?

— Так нам рассказал Фишер. Он сам все видел. Боуэрс — тоже.

— Спасибо, доктор. А сейчас мне бы хотелось отдохнуть. Я к вам скоро зайду.

— Мне кажется, Том, что тебе лучше оставаться в постели, пока…

Однако молодой человек посмотрел на доктора так, что Аиртон счел за лучшее оборвать фразу на полуслове и тихо выйти из комнаты. Ну и, разумеется, когда он признался супруге, что все рассказал Тому, Нелли очень рассердилась, обозвав Аиртона бесчувственным сухарем.

— Придержи язык, женщина, — взорвался доктор, к собственному несказанному удивлению. — Ты что, не понимаешь, в каком мы положении? Том должен обо всем знать, смириться с тем, что случилось. А если мы будем с ним нянчиться, этого никогда не произойдет. — После этой тирады он потребовал, чтобы Нелли вернулась к своим домашним обязанностям, покуда мужчины будут держать совет. Супруга не стала спорить, что не могло не порадовать доктора.

— Ну что ж, тебе лучше знать, — только и сказала Нелли.

Аиртон не припоминал, что ему доводилось давать жене такой отпор. Как никогда решительно, властно, доктор вошел в столовую, где Фишер, Филдинг и Боуэрс как раз доедали завтрак, и, стараясь быть максимально объективным, изложил свою точку зрения на сложившееся положение.

— Джентльмены, — начал он, — всем нам известно, что вчера случилось. Вполне естественно, произошедшее вселяет в нас чувство тревоги, однако следует отметить, что мы многого не знаем. Совершенно очевидно, что в городе творится неладное. Убийство Дэламера говорит о том, что боксеры обрели такую власть, что для нашего же блага мандарин решил собрать нас всех в одном месте. Я не оговорился — для нашего же блага. Именно так нам сказали чиновники, доставившие вас сюда. Давеча вечером вы, Филдинг, сказали, что я знаю мандарина. Это действительно так, и у меня нет оснований полагать, что он изменил нашей давней дружбе. Он говорит, что хочет защитить нас. Я ему верю. Я также предлагаю действовать осмотрительно и не совершать опрометчивых поступков. Так, например, я бы посоветовал забыть о побеге, планы которого вынашивают некоторые из присутствующих здесь, — доктор поглядел на Филдинга, который улыбнулся и знаком предложил доктору продолжать. — Да и о каком побеге может идти речь? Железная дорога перекрыта, а собрать караван мы не можем. Побег был бы поступком опрометчивым и нежелательным. Все мы прожили в Китае немало лет, и нам уже доводилось сталкиваться с подобными народными волнениями. Я уверен, скоро все вернется на круги своя и власти наведут порядок. А пока не будем терять голову.

— Простите, доктор, — перебил Филдинг, в глазах которого мелькали веселые искорки, — в сложившихся обстоятельствах ваши слова кажутся мне несколько двусмысленными. Полагаю, каждый из нас желает сохранить голову на плечах. Но что же вы предлагаете? Сидеть сложа руки и покорно ждать, что будет?

— Нет, Филдинг, я отнюдь не предлагаю сидеть сложа руки. Я собираюсь написать мандарину письмо, ноту, в которой не только намереваюсь выказать нашу обеспокоенность происходящими событиями, но и выразить готовность поддержать его в трудную минуту. Я хочу заверить его в том, что мы его союзники. Поверьте мне, джентльмены, нам сочувствует только мандарин, и только он может нам помочь. Лично я в это твердо верю, так же твердо, как и в то, что провидение не оставит тех, кто в него верит.

— Значит, вы собираетесь написать письмо? — улыбнулся Филдинг. — И все?

— Может, у вас есть предложение получше?

— Миссия ваша, — отозвался Филдинг. — Скажу лишь одно: мандарин — не мандарин, но если мне представится шанс отсюда убраться, я им тут же воспользуюсь.

Мужчины замолчали, услышав идущий от двери звук. На пороге, опираясь на костыль, стоял Том. Рука молодого человека висела на перевязи. Он с трудом добрался до стула, плюхнулся в него и глубоко вздохнул.

— Прошу меня простить, джентльмены, — произнес он. — Я успел услышать большую часть того, что было здесь сказано. Насколько я полагаю, мистер Филдинг, доктор пытался нам объяснить, что сейчас отсюда не выбраться. В сложившихся обстоятельствах я согласен с предложением доктора.

— Желаете положиться на письмо и провидение?

— Мистер Филдинг, вы лицо духовное, и вам, должно быть, известно о провидении куда как больше, чем мне. Доктор говорил о необходимости привлечь власти на свою сторону. Да, возможно, молитвы нам не помешают, однако я могу предложить кое-что еще. Вы позволите, доктор?

— Да, Том, — неуверенно промолвил Аиртон.

— Вы совершенно правильно указали на необходимость написать мандарину письмо. Я с вами согласен, возможно, к вечеру властям удастся восстановить в городе порядок. Однако нам не повредит приготовиться к худшему. Не исключено, мандарину потребуется некоторое время, чтобы управиться с боксерами. У него есть майор Линь и преданные войска…

— Майор Линь убил Генри Меннерса, — произнес Филдинг.

— Да, это так, — кивнул Том. — У Меннерса были враги. Я не знаю, что стало причиной ссоры между ним и майором Линем. Мне известно, что у них были личные дела, вполне возможно, сомнительного свойства. Некоторые из нас знают, на что был способен Меннерс.

— И все же.

— Я всего-навсего хочу сказать, что вне зависимости от недостатков майора Линя и наличия у него личных врагов у нас нет оснований полагать, что он предаст мандарина. Однако этого мало. Следует учесть, что боксеры могут напасть на госпиталь, прежде чем власти восстановят порядок.

— Продолжайте, — сказал Филдинг.

— Я считаю, что, если мы будем готовы к нападению, нам удастся отбить штурм. Госпиталь расположен на холме. У нас есть много еды, охотничьи ружья и патроны. В саду даже имеется колодец, так что от жажды мы не умрем.

— Том, все это так… но мы же в миссии. Госпитале.

— В первую очередь, сэр, мы находимся в здании, а в здании можно держать оборону. Поджечь дом будет непросто — он сложен из кирпича, а крыша из гофрированного железа. На окна можно повесить решетки, а двери забаррикадировать. Установим огневые точки. Послушайте сэр, я не утверждаю, что нам придется воевать, однако все же не повредит приготовиться к осаде.

— Значит, мы все-таки в Форте Ларами, — рассмеялся Филдинг. — Что я вам говорил!

— Нелепица какая, — промолвил Аиртон. — Хотите превратить больницу в форт? Но как? Она слишком большая.

— Госпиталь, возможно, придется оставить, — тихо ответил Том. — Тогда будем оборонять только дом.

— Нет, нет и еще тысячу раз нет, — замотал головой доктор. — Я пациентов не брошу. К тому же что подумают женщины и дети, если увидят, как мы готовимся… к войне?

— Они подумают, что ты добрый пастырь, делающий все, чтобы защитить своих агнцев, — отозвалась Нелли, которая незаметно вошла в комнату. — И еще они решат, что ты настоящий храбрец и герой. Впрочем, я это и так знаю.

— Я — за, — наконец произнес Боуэрс, хранивший до этого молчание. Кивнул и герр Фишер, все еще скорбевший о Чарли.

— Сэр, то, что мы собираемся сделать, — всего лишь меры предосторожности. Я, как и вы, верю, что мандарин придет на помощь прежде, чем у нас возникнет необходимость взять в руки оружие. Однако, сэр, вам все-таки нужно написать ему письмо.

— По крайней мере, будет чем заняться, — усмехнулся Филдинг. — Последний раз мне довелось держать оборону в восемьдесят шестом, когда восстали апачи. Давненько это было.

— Значит, вы сможете помочь нам советом, сэр, — произнес Том. — Ну как, доктор? Вы согласны?

Разумеется, доктор не стал возражать и ничуть об этом не жалел. Как правильно подметил Филдинг, люди не скучали и не слонялись без дела, они готовились к обороне, и это помогло поднять боевой дух. Аиртон не мог поверить, что им придется принять бой, однако он уже привык к решеткам, которые установили поверх ставней. Какая, впрочем, разница? Летом они и так держали ставни закрытыми. Доктор трудился над посланием мандарину, то и дело лазая по словарям, чтобы подобрать слово поточнее. Иногда он замирал, вспоминая ту или иную фразу из классического сочинения, чтобы по ее подобию выстроить нужное предложение.

Аиртон был доволен тем, что больница продолжала работать, как и прежде. Сестра Катерина настояла на своем праве ночевать в госпитале, чтобы оставаться поближе к пациентам. Затянувшееся отсутствие Елены по-прежнему беспокоило монахиню, однако доктор был вынужден признать, что она великолепно справляется со своими обязанностями: Катерина, как и в былые времена, с присущей ей жизнерадостностью сновала по палатам. Если она и волновалась за подругу, то не показывала своих чувств на людях, хотя теперь большую часть свободную времени она проводила в часовне в молитвах.

Конечно же, происходившее в городе не стало тайной для больных. Некоторые из них, под разными предлогами, оставили госпиталь, прежде чем им следовало, а новые пациенты не появлялись. Впрочем, доктор нечто подобное и ожидал. Аиртон почувствовал разочарование, когда обнаружил, что его управляющий, Чжан Эрхао бежал, однако доктор не желал его ни в чем винить. Уж он-то не собирался первым бросать камень. С другой стороны, иностранцы не могли нарадоваться на мужество и выдержку оставшихся в больнице пациентов — большинство из них были христианами. Никогда прежде доктор не видел, чтобы A-ли и А-сунь работали с таким увлечением. «Мы все христиане и маршируем в армии Иисуса», — с гордостью заявил А-ли, и доктор одобрительно хлопнул его по спине. Слова слуги одновременно удивили и тронули Аиртона. Воспоминания о том, как в ходе подготовки к отражению штурма Том попытался научить А-ли стрелять из ружья, не могли не вызвать у доктора улыбку. Через некоторое время все пришли к выводу, что кухонный нож в руках А-ли будет куда как эффективнее любой винтовки.

Удивительно, но люди довольно быстро привыкли к обустроенным огневым рубежам, баррикадам и мешкам с зерном, сваленным у дверей. Теперь все это воспринималась как часть нормальной домашней обстановки.

На второй день доктор отслужил по Френку панихиду. Дэламера предали земле в уголке сада, там, где находилась могилка сына Аиртона. Ребенок родился мертвым. Это случилось вскоре после того, как доктор с Нелли приехали в Шишань. Теперь возле резного камня, лежавшего на могиле Тедди, возвышался грубо сколоченный деревянный крест. На похоронах были все кроме самого близкого Френку человека. Элен пока не знала о гибели отца. Состояние девушки было еще слишком опасно, чтобы преподнести ей трагическую весть. Дети положили на могилу венок с именем Элен, свитый из диких цветов. Когда во время панихиды доктор кинул на Нелли взгляд, он увидел, что супруга смотрит на заколоченное окно Элен, а по ее щекам текут слезы. Что он мог поделать? Наступили страшные времена.

Они сделали все, что было в их силах. Именно этой мыслью и пытался себя утешить Аиртон. Доктор был уверен, что Френк предпочел бы церемонию попышнее и вряд ли бы остался доволен. Френка похоронили чуть ли не тайком. Небольшая группа людей постояла у скромной могилы под палящим маньчжурским солнцем. Френк счел бы короткую надгробную речь доктора скучной и, не исключено, чрезмерно напыщенной. Слова Тома тронули собравшихся гораздо больше, поскольку молодой человек говорил куда как проще. Том сказал, что Френк был старым бродягой, такой тесть явно не подарок, однако молодой человек отметил, что не встречал человека более великодушного. Том и Элен любили Френка. Френк был его другом, Тому будет его не хватать. На глаза доктора навернулись слезы. Возможно, когда невзгодам придет конец, а Элен снова станет сама собой, можно будет подумать о более достойной службе. Наверное, имеет смысл заказать заупокойную в кафедральном соборе в Тяньцзине. Хор споет «Аве Мария»… Чего там в таких случаях исполняют паписты? Все это будет потом, когда настанут лучшие времена. Лучшие времена.

Теперь осталось только составить ноту мандарину. Доктор углубился в работу и вскоре забыл обо всем. Он читал, правил, переписывал. Когда Аиртон наконец остался доволен результатом работы, он сложил исписанные убористым почерком листки и сунул их в красный конверт. Теперь перед доктором стояла лишь одна задача, доставить письмо в ямэн, впрочем, об этом можно подумать и завтра. «Суну деньги одному из больных, он и отнесет», — подумал доктор. Аиртон с нетерпением ждал наступления вечера. После ужина, как в старые добрые времена, Нелли и Фишер обещали устроить музыкальный вечер.

Сперва Нелли великолепно исполнила на фортепиано один из ноктюрнов Шопена, а затем Фишер всех потряс концертом для скрипки Брамса. Инженер вкладывал в музыку всю свою душу. Когда он приступил к «Allegro non troppo», на его глаза навернулись слезы. Нелли чуть-чуть не поспевала за ним. Все присутствующие ощутили скорбь Фишера по погибшему другу. Когда инженер перешел к ‘Adagio’, доктор поймал себя на том, что вот-вот сам заплачет. Повернув голову, он заметил, что Боуэрс, расположившийся на диване, сидит прямо, так и не прикоснувшись к чашке с чаем. Когда разрывающая сердце музыка закончилась, Аиртон испытал чуть ли не облегчение. Под конец Нелли с Фишером решили сыграть попурри из «Кармен». Где-то в середине «Пляски контрабандистов» раздался бой барабанов. Люди были так очарованы музыкой, что сначала грохот им почудился вполне естественным сопровождением цыганским мотивам. Первыми, обратив внимание на шум, замерли Нелли и Фишер, а затем и все остальные. Барабаны гремели так громко, что казалось, что их гром доносится из соседней комнаты.

Первым у окна оказался Филдинг. Он приник к маленькой бойнице, которую они проделали в ставнях. К нему поспешил Том, переставляя костыли со всей скоростью, на которую был только способен. Не говоря ни слова, Филдинг уступил ему место.

— Что там, Филдинг? Что вы увидели? — в нетерпении спросил Аиртон.

— Снаружи черным-черно, доктор. Я, кажется, заметил движение. Не знаю. Не разглядел.

— Доктор, быстрее откройте дверь, — закричал Том. — Там монахиня. Катерина. Она бежит к дому.

Нелли, Аиртон и Боуэрс бросились в коридор и принялись отпирать запоры и задвижки. Катерина барабанила кулаками в дверь и кричала от страха. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем удалось отпереть все замки. Рыдающая монахиня упала в объятья Нелли. Боуэрс и Аиртон поспешно заперли дверь. За те несколько мгновений, когда она была открыта, доктор успел заметить, как по газонам мечутся фигуры людей. У Аиртона застыла в жилах кровь.

— Боуэрс, вы видели? — прошептал он. — Вы видели их одежду? Их повязки?

— Ага, — ответил Боуэрс.

— Господи Боже, Том был прав. Они здесь.

— Ага, — отозвался Боуэрс. — Скажите, сэр, вы обратили внимание на языки пламени? Я полагаю, они подожгли больницу.

— Боже мой! Боже мой! — Аиртон прислонился к стене. На другом конце коридора он заметил две маленькие фигурки, которые с беспокойством смотрели на него. — А ну марш в постель! — закричал он несколько громче и яростней, чем намеревался. Дженни и Джордж, словно напуганные зайцы, тут же брызнули обратно в комнату.

— Боже мой. Боже мой, — повторил доктор.

— Ага, — согласился Боуэрс. — Я вас оставлю, сэр. Пойду за ружьем. Буду прикрывать спальню, — добавил он.

В гостиной Том, уже сжимавший в руках ружье, вглядывался сквозь бойницу в темноту. Филдинга нигде не было видно. Скорее всего, он встал на изготовку в соседней комнате — столовой. Герр Фишер протягивал стакан бренди трясущейся в кресле Катерине. Снаружи доносилось крещендо барабанов.

— Эдуард, я отведу Джорджа и Дженни к Милуордам в детскую, — сказала Нелли. — Если сможешь, когда Катерина немного оправится, отведи ее к нам. — Проходя мимо Аиртона, супруга прошептала ему на ухо: — Ни о чем ее сейчас не спрашивай. Она в ужасном состоянии. Они ворвались в больницу и стали убивать пациентов. Она ничего не могла поделать, — с этими словами Нелли выскользнула из комнаты.

Аиртон сжал кулаки. Разум отказывался верить в реальность происходящего, но он видел сидящую перед ним Катерину — простое крестьянское лицо женщины было обезображено гримасой ужаса, и Тома, который просунул в бойницу ствол ружья и взвел курок.

— Том, что вы делаете? — закричал доктор.

— Они толкутся на газоне, доктор. Видно плохо, хотя у некоторых факелы. Их не меньше сотни. Ружей не видать. Большинство вооружено мечами и копьями. Пальну-ка я в воздух.

— Господи, Том, вы думаете, это умно?

Том не обратил на вопрос доктора никакого внимания.

— Филдинг! — крикнул он. — Я сейчас выстрелю в воздух. Вы можете сделать то же самое?

— Естественно, — донесся ответ.

— Боуэрс, не стреляйте! — заорал Том.

— Понял! — долетел издалека голос машиниста.

Гром выстрелов перекрыл грохот барабана, который неожиданно замолчал. В воздухе потянуло запахом дыма. Как только стихло эхо, снова раздался грозный рокот.

— Филдинг, вы что-нибудь видите? — крикнул Том.

— Том, они остановились. Нет, погодите… Господи Боже, они начинают плясать.

Внезапно Аиртон почувствовал удивительное спокойствие. Происходящее было не сном, а явью. Все, что он читал, оказалось правдой.

— Том, это мастера боевых искусств, — произнес он. — Они призывают на помощь богов, которые вселятся в их тела. Они считают, что тогда им будут не страшны пули.

— Да ну? — удивился Том. — Филдинг! Боуэрс! Пусть попляшут еще немного, а потом мы им покажем, смертельны наши пули или нет.

— Том, вы что, хотите в них стрелять? Вы же их убьете!

— Именно, доктор, — обернулся Том. — Они подожгли госпиталь и убили больных. Нас ждет та же участь. Что вы предлагаете? Вести с ними переговоры?

— Нет, Том, — Аиртон принял решение. — Мне кажется, где-то было еще одно ружье. Может, вы скажете, где мне встать? Чем смогу — помогу.

— Спасибо, сэр, — кивнул Том. — Прошу меня простить. Я в вас сомневался и был не прав, — он хлопнул Аиртона по спине. — Прикройте дверь на кухне. Заодно приглядите за слугами. А то еще повар запаникует и откроет дверь врагам. Стреляйте, когда услышите мой выстрел. Цельтесь пониже.

К своему стыду, Аиртон совсем позабыл о слугах. Промчавшись по коридору доктор влетел на кухню и обнаружил, что А-сунь спряталась под большим кухонным столом, а А-ли стоит у заколоченной двери, сжимая в руках кухонный нож. Увидев доктора, сжимавшего в руках ружье, повар просиял от радости.

— Хозяин, — воскликнул он, — вы, значит, тоже присоединились к армии Иисуса! Мы погибнем вместе и сразу окажемся в раю.

— Надеюсь, мы еще поживем, — отозвался Аиртон и, вставив магазин, замер у двери.

Доктор не подозревал, что ожидание может тянуться так долго. Сквозь узкую бойницу он ясно видел сновавших по газону боксеров. С некоторым удивлением Аиртон обнаружил, что не испытывает к ним ненависти. Больше всего они напоминали ему кукол, изображавших героев минувших эпох. Доктор вспомнил, как в юности бегал на ярмарочную площадь поглазеть на выступление кукольного театра. Внутренний голос подсказывал, что, когда настанет время открыть огонь, убить любого из этих шутов будет просто. Не сложнее, чем прострелить кокосовый орех. Вместе с этим Аиртон осознавал всю иронию положения, в котором оказался: он, духовное лицо, вот-вот убьет своего ближнего, однако воображение рисовало куда как более приятную картину, вызывавшую у доктора практически чувство стыда. «Впрочем, чего еще ждать от любителя грошовых вестернов», — подумал Аиртон. Теперь его мечта сбылась — он укрылся за фургонами с ружьем в руках, встав на защиту своей семьи. С минуту на минуту ожидалось нападение краснокожих. Бой барабанов с тем же успехом мог быть и грохотом индейских тамтамов.

Сквозь шум он услышал приглушенный крик. Скорее всего, Том дал сигнал приготовиться. Доктор навел ружье на размахивавшего топором крепыша в тигровой шкуре и прицелился. Палец лег на спусковой крючок.

— Боже, прости меня, — неслышно прошептал Аиртон.

Неожиданно он услышал приближающийся топот ног и крик Катерины:

— Не стрелять, доктор! Мистер Кабот велел мне сказать вам не стрелять.

Доктор озадаченно уставился на монашенку:

— Но почему?

— Майор Линь. Прибыл майор Линь с солдатами.

«Боже милосердный, — подумал Аиртон — вот вам и американская кавалерия». А в следующую секунду с лужайки донеслось ржание лошадей.

— Мандарин обещал вам защиту, и таковая вам будет обеспечена, — холодно произнес майор Линь, сидевший на лошади у самого входа в дом. За его спиной полукругом встали солдаты, не сводившие взглядов с замерших в зловещем молчании боксеров. Аиртон, Филдинг и Том стояли на крыльце, крепко сжимая ружья. Краем глаза Аиртон заметил торчащий из бойницы кончик ружья Боуэрса. Газон заливали ослепительные отблески пламени горящей больницы.

— Какие у нас гарантии? — спросил доктор.

— Мое слово, — отозвался Линь. — Других гарантий нет.

— Как мы можем вам верить, если вы не разоружили боксеров, после того как они сожгли больницу и убили моих пациентов?

— Как мы поступим с боксерами — вас не касается. Это внутреннее дело Китая. Что же до вашей больницы… Мне очень жаль. Несомненно, в свое время вам выплатят компенсацию. Ведь вы, иноземцы, вечно требуете компенсаций? — поинтересовался Линь издевательским тоном. — Что же касается пациентов, то, насколько мне известно, все они были китайцами. Значит, их гибель — также внутреннее дело Китая и не имеет к вам никакого отношения.

— Я нес за больных ответственность, — мягко возразил Аиртон, — а их перебили.

— Доктор, вы напрасно тратите мое время. Согласно договору об экстерриториальности, я предлагаю защиту только иноземцам, — в его голосе снова послышался сарказм. — Не желаете выслушать мои условия?

— Условия? — переспросил Аиртон. — Что ж, говорите.

— Условие первое. Вы должны передать мне все имеющееся у вас оружие. Мои солдаты проведут обыск, дабы убедиться в том, что вы ничего не спрятали. Неприятные инциденты ни мне, ни вам не нужны. Вас будут защищать мои люди, поэтому оружие вам не понадобится.

— Продолжайте.

— Условие второе. Как я уже сказал, я готов предоставить защиту лишь иноземцам. Все китайцы, укрывающиеся в доме, должны покинуть миссию. Немедленно.

— Об этом не может идти и речи. Что-нибудь еще?

— Вы обязуетесь соблюдать закон о чрезвычайном положении и, таким образом, впредь до особого уведомления останетесь в доме, который мы берем под свою защиту.

— Все?

— Все. Солдаты будут еженедельно снабжать вас запасами провизии. Раз в день под присмотром солдат вам разрешается брать из колодца воду.

— А если мы откажемся принять эти условия?

— Тогда вас будет ждать суровое наказание. С вами поступят как с преступниками, нарушившими закон о чрезвычайном положении.

— Понятно, — кивнул Аиртон. — Ну что ж, мы не можем принять ваши условия. И у вас и у нас есть оружие, так что ситуация патовая. Единственным утешением для меня служит то, что, если вы попробуете силой заставить нас подчиниться закону о чрезвычайном положении, вам это дорого обойдется. Благодарю вас за предложение, майор Линь, но мы будем защищаться.

Линь поднял руку, отдавая своим подчиненным сигнал. Через несколько мгновений Аиртон с товарищами увидели, как боксеры, стоявшие у ворот, пришли в движение и стали расступаться в стороны.

— Господи боже, — прошептал Том, — они притащили сюда старинные пушки. Видать, сняли их со стен.

В повисшей тишине иностранцы с ужасом взирали на вереницу мулов, тащивших вверх по склону холма тяжелые полевые орудия.

— Мне кажется, доктор, что наше оружие посильнее вашего, — произнес майор Линь. — Желаете убедиться?

— Шах и мат, — пробормотал Филдинг.

— Да нет же, Филдинг, — прошипел Аиртон. — Он хочет, чтобы мы отдали им A-ли и А-сунь. Это невозможно.

— Нам не выстоять против пушек.

— А придется. Я ни за что… я ни за что… Я не могу отправить слуг на верную гибель. Дайте, я с ним поговорю. Майор Линь, — перешел доктор на китайский. — Мы согласны на все условия, кроме одного. Китайские слуги должны остаться с нами.

Майор Линь деланно зевнул:

— В таком случае я снимаю свое предложение о защите. Счастливо оставаться, — он тронул поводья.

— Майор Линь, послушайте. Прошу вас… умоляю. Я написал мандарину письмо… вот оно, поглядите, — Аиртон трясущимися руками полез в карман жилета. — Вот это письмо. Прошу вас, отдайте его мандарину, а пока он не примет решение, дозвольте китайским слугам остаться в нашем доме. Мы согласны на все остальные условия. Мы даже готовы сдать оружие. Умоляю вас. Во имя человеколюбия.

Майор Линь равнодушно оглядел конверт, после чего сунул его в седельную сумку.

— Мандарин уже отдал мне приказ, — ответил он.

— Знаете что? Я вам заплачу за них. Выкуп. Точно, я заплачу вам выкуп. У меня есть деньги. Вот, поглядите, — Аиртон схватился за бумажник, а другой рукой вцепился в поводья лошади, в отчаянии пытаясь удержать Линя. Неожиданно сзади донесся знакомый голос:

— Хозяин, пожалуйста, позвольте нам пройти, — на крыльце стояли A-ли и А-сунь, сжимая в руках узлы со скарбом.

A-ли улыбался, не обращая внимания на слезы, градом катившиеся по его морщинистым щекам. А-сунь тоже плакала.

— Хозяин оцень уплямый, — произнес А-ли на ломаном английском. — Думаю, он оцень доблый для бедный А-ли и А-сунь. Но хозяин есе оцень задный, — он комично покачал головой. — Платить оцень мало. Сотландцы все задные. A-ли найдет луцсая работа и луцсий хозяин. Мозет, на Небесах нузен повар? Буду зарить яицница и вецина для Иисуса. Он оцень хоросий хозяин. А-ли и А-сунь оцень рады принадлезать Иисусу.

A-ли опустил узел на землю и обнял Аиртона.

— Вспоминай иногда сталого длуга, — сказал он простодушно. — Так будет лучше, — добавил он по-китайски. — Твоя смотреть за мисси Нелли, хозяина Дзорза, и мисс Дзенни, — продолжил он, снова перейдя на английский. — У тебя оцень хоросие дети. Мы с А-сунь думать, они как наси внуки. До свиданья, доблый хозяин.

А-сунь, всхлипывая, сжала руки Аиртона. Буря эмоций переполняла ее настолько, что она не могла говорить. Аиртон тоже не мог произнести ни слова. Доктор замер в нерешительности, глядя, как слуги повернулись к нему спинами и медленно направились к воротам.

— Нет! — зарычал доктор и рванулся за ними вслед, но на его плечах повис Филдинг, а майор Линь тронул поводья коня и преградил Аиртону дорогу.

Когда слуги приблизились к воротам, от толпы отделился один человек. С ужасом доктор узнал в нем управляющего Чжана Эрхао, который теперь был наряжен в костюм боксера. Голову управляющего украшала повязка. Чжан с издевательской усмешкой отвесил A-ли низкий поклон, словно приветствуя дорогого гостя. Повар плюнул ему в лицо. Боксеры обступили слуг, скрыв их из виду.

Солдаты Линя тщательно обыскали весь дом и собрали оружие. Случился лишь один незначительный инцидент, когда Нелли преградила им путь в комнату Элен. Супругу доктора просто оттолкнули в сторону. Вскоре солдаты ушли, оставив у дверей караул. Боксеры тоже отправились восвояси, хотя барабаны продолжали греметь всю ночь. Иностранцы, собравшись в гостиной, опустились на диваны и стулья, плотно вжавшись в спинки, будто хотели спрятаться от самих себя. Повисло молчание, говорить было не о чем. Через некоторое время в сопровождении жены и детей в комнату вошел Септимус Милуорд. Он обвел взглядом собравшихся и произнес:

— Джентльмены, мы в руках Божьих. Не кажется ли вам, что настала пора помолиться, — с этими словами он приятным баритоном затянул: — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

Постепенно к нему присоединились остальные. Вплоть до раннего утра люди провели время в молитвах, которые принесли некоторое успокоение. Казалось, Септимус наконец занял подобающее ему место. Милуорд стоял посередине комнаты, словно библейский пророк, воздевший посох, чтобы сразиться с силами хаоса и тьмы. На этот раз люди, ясно осознававшие свое отчаянное положение, даже не подумали о безумии Септимуса.

Головы А-ли и А-сунь, насаженные на колья у стоек ворот, казалось, внимательно прислушиваются к голосам людей внутри дома, хотя на самом деле это была всего лишь иллюзия, которая создавалась колебаниями раскаленного воздуха, нагретого пламенем, пожиравшим развалины госпиталя.

Здравствуй, дорогой Джеймс!

Вот уже четыре дня как боксеры сожгли больницу, а мы находимся в заключении. Я тебе долго не писал, потому что все никак не мог оправиться после зверского убийства моих пациентов и слуг, за которых я нес ответственность. И все же нас не покидает надежда на спасение.

С каждым днем мы убеждаемся, что провидение не оставило нас. Два дня назад враги окружили наш дом, день и ночь били в барабаны, насмехались над нами, кричали, пели и прямо на лужайке устраивали свои омерзительные танцы и ритуалы. Зная, что мы беззащитны, они грозили нам оружием, призывая своих богов обрушиться на наши головы, обвиняли нас в ужасных преступлениях, угрожали кровавым отмщением. Ты можешь представить весь ужас детей, которые тряслись под одеялами от страха, когда ночь разрывали кошмарные крики. Как и чем могли мы утешить наших мужественных малюток? От гибели нас отделял лишь караул, выставленный майором Линем, впрочем на помощь этих плохо обученных солдат мы почти не рассчитывали. И все же каким-то чудесным образом нам удалось пережить ночь. Септимус Милуорд полагает, что, кроме солдат Линя, наш покой охраняли стоявшие у дверей ангелы с пламенеющими мечами. Что ж, фигурально выражаясь, так оно и было. Господь не оставил нас.

Вчера мы проснулись в странной тишине. Впервые за несколько дней мы услышали чудесное пение птиц. На мгновение я представил, что вновь оказался в нашем милом уютном домике в Дамфри и лежу в кровати, прислушиваясь к звукам летнего утра; на улице светит солнце, а впереди — рыбалка на речушке. Отворив ставни, мы обнаружили, что боксеры и в самом деле ушли. Остались только солдаты, которые, рассевшись вокруг костров, позевывая, готовили себе завтрак.

Нам никто ничего не объяснил, солдатам запрещено с нами разговаривать, однако в глубине души я почувствовал прилив благодарности и уверенности в завтрашнем дне. Я убежден, что мое письмо доставили мандарину и он отдал приказ принять меры, вынудившие наших недругов убраться восвояси. Я не понимаю, что творится сейчас в Шишане, однако полагаю, что мандарин пытается приспособиться к меняющейся обстановке и желает разобраться со всеми трудностями постепенно и без спешки. Когда мандарин восстановит в городе мир и порядок, он немедленно придет к нам на помощь. В данный момент он делает все возможное, чтобы нас защитить.

Моя добрая жена Нелли передает тебе привет. Привет передают и дети, которые сейчас испытывают восторг не меньший, чем когда получили от тебя посылку с книжками на Рождество. Молю Бога о том, что, точно так же, как и в тех книжках, наши приключения ждет счастливый конец. Когда навестишь в школе Эдмунда и Мэри, передай, что мы, как всегда, очень по ним скучаем, и скажи, что ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО!

Слава богу, боксеры так и не вернулись. Вот уже третью ночь мы спим спокойно.

Что касается провизии, майор Линь сдержал слово. Сегодня нам доставили несколько мешков с рисом и овощами, а также три здоровенных куска парной свинины. Хоть какое-то разнообразие: прежде нам приходилось сидеть на говяжьей тушенке. К счастью, запасы мы пополнили совсем недавно, и у нас есть много консервов. Если экономить, их можно растянуть на месяц. Из Нелли получился суровый интендант, так что питаемся мы по-спартански, однако каждый день она не перестает нас удивлять и радовать маленькими сокровищами, добытыми в кладовой. Прошлым вечером она с гордостью поставила на стол пудинг с изюмом, который мы получили на Рождество от Джилспи.

От этого лакомства вовсю валил пар, герр Фишер плеснул на него бренди, поджег его, и дети, резвясь, задули свечи и лампы, чтобы мы смогли вволю насладиться синими язычками пламени, плясавшими на пудинге, который Нелли торжественно внесла в комнату.

Видишь, мы не падаем духом. Не даем себе скучать. Сам знаешь, труд лучше всего помогает отвлечься от мрачных мыслей. Нелли проявляет чудеса изобретательности, придумывая все новую и новую работу по дому. Она назначила мистера Боуэрса своим помощником по кухне, где он теперь ведет учет припасам. Он переписал и подсчитал все запасы, что у нас есть, все — до последней банки бобов. А расход каждой меры масла он заносит в специальную книгу! Сестра Елена, миссис Милуорд и две ее дочки стали нашими прачками. Теперь каждый день мы спим на свежем белье и носим только чистую одежду. Порой мне кажется, что в доме пахнет как в прачечной. В то же время герр Фишер, отданный под начало мистера Филдинга, назначен ответственным за уборку по дому. Фишер отнесся к поручению с типичной немецкой педантичностью и сжимает метелку так, словно в его руках — маршальский жезл. В доме ни пылинки, а пианино и половицы сияют словно зеркала. Даже Том, который до сих пор передвигается с некоторым трудом, не сидит сложа руки, а начищает серебро. Думаю, такого идеального порядка, которым я теперь могу похвастаться в своем доме, не найдешь ни на одном из военных кораблей. Далеко не каждая тюрьма может претендовать на звание «Идеального дома», которое присваивает «Женский журнал»!

Лишь два человека освобождены от работы по дому, я и Септимус Милуорд. С той самой ночи, когда появились боксеры и мистер Милуорд провел столь удивительную службу, он стал нашим пастором. Возможно, эта новость покажется тебе странной, особенно после всего того, что я тебе о нем рассказывал. Он не изменился. Он все тот же сумасшедший, фанатично верящий в свои видения. Он непреклонен, и его исступленные проповеди о геенне огненной более чем безумны. Обычно мы с тобой не произносим такие проповеди, считая их вредными. Вместе с тем я отнюдь не ставлю под сомнение твердость его веры, которая в данных обстоятельствах служит нам утешением и опорой. Каким образом? Сложно объяснить. Одним словом, мы его терпим. «А что нам еще остается?» — говорит мистер Филдинг, и он совершенно прав. Когда Септимус готовится к вечерней службе, он запирается в спальне подальше от греха и своих детей, которые, по мнению Нелли, и так слишком долго страдали от его самодурства.

Я же занят исполнением своих непосредственных обязанностей. Я врач, наша община стала больше, и ко мне все обращаются за помощью. Помимо двух основных пациентов (Элен и Тома), мне приходится уделять внимание жалобам на мелкие болячки, варьирующимся от ожогов до мигреней, а один джентльмен, имя которого я не стану тебе называть, мучается от геморроя. Как здорово, что, когда нас осадили, в доме оказалась аптечка. Кроме того, у нас остался целый набор медикаментов, которые мы так и не успели перетащить в госпиталь, в том числе, что самое главное, морфий. Нельзя сказать, что он сейчас нам нужен. По сей день я не вижу необходимости делать Элен уколы. Бедняжка уже почти избавилась от своего пагубного пристрастия. Она ужасно страдала. Несколько раз я усомнился в том, что ее удастся излечить и спасти ребенка. Помнишь, ты как-то заходил ко мне в больницу в Эдинбурге? Ты сам видел, сколь велики мучения больных, когда их страдания достигают пика. С запястий и лодыжек девушки все еще не сошли шрамы от веревок — мне пришлось привязать ее к кровати. Да, она пыталась вырваться, но в этом нет ее вины, он была одержима. Всю полноту ответственности я возлагаю на мистера Меннерса, который сперва соблазнил ее, а потом пристрастил к опиуму. Какое ужасное преступление! Впрочем, не будем дурно о покойных. Теперь не нам его судить. К тому же конец его был страшен.

Хвала Всевышнему! Элен девушка молодая и сильная. Рад сообщить, что она уже оправилась настолько, что стала нормально питаться и набирать вес. К ней даже отчасти вернулась былая красота, однако я сомневаюсь, что настанет день, когда печать грусти полностью исчезнет с ее лица. Странно, но именно эта печаль придает ее образу утонченность. Теперь лицо Элен отличается некоторой безжизненностью, что не лишает ее привлекательности. Сейчас она напоминает облик женщины, запечатленный кем-то из прерафаэлитов. «Мариана у мызы». Параллель считаю вполне уместной.

Наконец она снова стала проявлять интерес к жизни. Я настоящий трус. Я попросил Нелли рассказать девушке все, что произошло «за время ее отсутствия». Об убийстве отца. О гибели любовника. О боксерах и нашем отчаянном положении. На случай истерики я специально приготовил шприц с морфием, однако он не понадобился. Она выслушала новости с удивительным спокойствием и хладнокровием. Единственное, о чем она попросила: открыть ставни и подвести к окну, чтобы взглянуть на могилу отца. Потом она поплакала, но недолго. Памятуя о том, что девушка пережила, я был потрясен ее мужеством. Ночью у ее постели осталась дежурить Катерина, но девушка спала беспробудным сном. Элен металась, переворачивалась с боку на бок, несколько раз вскрикнула, но в целом ночь прошла спокойно.

Не знаю, почему я тебе в таких подробностях рассказываю об Элен. Видимо, потому, что мне больше не с кем поделиться мыслями, которые меня беспокоят. Остальные должны видеть во мне сильного всезнающего врача, преисполненного уверенности главу дома. Знаешь, Джеймс, я никогда не считал себя лидером, и вот теперь судьба уготовила мне сыграть именно эту роль. Джеймс, я очень волнуюсь. Я не о боксерах, я полагаю, что опасность с их стороны сходит на нет. Я беспокоюсь об Элен и Томе. Я не знаю, что с ними делать.

Видишь ли, в чем дело, Элен не желает его видеть. Спокойствие с которым она восприняла известие о смерти Генри Меннерса, я бы назвал пугающим, даже неестественным. Мне показалось, что новость едва ли вызвала у девушки интерес. При этом, как только я завожу разговор о том, чтобы Том ее навестил, у Элен начинается истерика. Она мотает головой. Закрывает глаза и стискивает зубы. Опять же не могу сказать, что Том выказывает большое желание ее видеть. Он вежливо, но вместе с тем с некоторым равнодушием спрашивает о состоянии девушки и, на мой взгляд, испытывает облегчение, когда я перевожу разговор на другую тему или же ухожу, оставляя его в одиночестве начищать серебро. Бедняжки. Как жестоко обошлась с ними жизнь. Я достаточно долго проработал врачом, чтобы не раз лично убедиться в очевидном факте: полное излечение пациента возможно, только если к нему вернется душевное равновесие. А что я могу поделать, если Элен и Том не желают друг друга видеть?

Именно здесь и пролегает предел возможностей врача. Как же мне им помочь? Пока не знаю. Однако полагаю, мне надо что-то предпринять и, пусть даже наперекор их собственной воле, восстановить между ними мир и согласие. Элен не может оставаться в постели вечно, и рано или поздно ей придется занять место в доме, по крайней мере на время чрезвычайного положения. Страшно представить, как падут духом остальные, если вдобавок ко всему Элен и Том не станут друг с другом разговаривать.

Дорогой Джеймс, я надеялся, что письмо получится обнадеживающим, а вместо этого стал рассказывать о своих тревогах и сомнениях. Более того, я уверен, что они безосновательны, ведь самое страшное уже позади, и мандарин вот-вот вызволит нас. Разумеется, я был огорчен, когда узнал, что майор Линь, доставивший сегодня продукты, не привез от мандарина весточки. Ну да, майор Линь был, как обычно, холоден и крайне немногословен. Он передал нам припасы и тут же уехал. Но я не унываю. Отнюдь. Беды учат нас терпению.

О да, она пыталась. Какие только усилия она не прикладывала.

Она слабо помнила о том, что происходило за дни недели, месяцы, эпохи, в течение которых пребывала в заключении в маленькой комнатушке. Она напоминала себе дикого связанного зверя, мечущегося, рычащего, скалящегося, силящегося разорвать путы. Казалось, ее душа оставила тело, и теперь она наблюдала за ним откуда-то из-под потолка. Она видела, как сверкают ее собственные зубы, вращаются глаза, выгибается спина и со всей силы дергаются связанные веревками ноги. Она видела доктора в мешковатом черном сюртуке, который сидел возле кровати на стуле. На коленях у него лежала маленькая кожаная сумочка. Глаза доктора были закрыты, он руками затыкал уши, а по щекам катились слезы. Она видела, как ее собственный рот кривится, выплевывая страшные, гадкие слова, а глаза горят ненавистью. Вместе с этим в глубине души она ощутила неожиданный прилив сочувствия и благодарности несчастному, который желал ей помочь. И Элен решила, что тоже поможет доктору и вместе с ним поборет терзавший ее недуг.

Наконец наступил день, когда, проснувшись, она поняла, что снова стала сама собой. Когда пришел доктор, она вяло отмахнулась от подноса, уставленного бутылочками и шприцами, и тут же снова заснула. На этот раз без сновидений.

Неделя прошла чудесно. Снаружи комнатушки раздавался какой-то шум, слышались крики и барабанный бой, однако казалось, что эти звуки доносятся издалека и не имеют к ней никакого отношения. Она сконцентрировала все внимание на собственных ощущениях, прислушивалась к своему дыханию, чувствовала кровь, текущую в жилах, биение сердца, теплоту, разливавшуюся внизу живота, свидетельствовавшую о том, что внутри нее растет новая жизнь. Еда и сон, еда и сон, и чувство возвращавшейся к ней силы. Никаких мыслей, лишь вернувшееся ощущение собственного тела и знание о той, другой жизни внутри нее самой, которую она пока не могла почувствовать. И сон. Сон без сновидений.

Потом пришла Нелли и рассказала ей о гибели отца и Генри. Эти вести положили начало ее новой жизни. Сперва до нее не дошел весь смысл сказанного, но потом Нелли помогла ей добраться до окна, отворила ставни, и невдалеке от газона, в огороженном садике девушка увидела деревянный крест, воздвигнутый на могиле ее отца. Она тихо заплакала. Возможно, Нелли подумала, что видит слезы скорби об отце. На самом деле Элен плакала о себе. Больше она была не в состоянии прятаться от осознания всей тяжести содеянного и того, кем она стала; и не могла укрыться от ненависти к самой себе за ту боль, которую причинила близким. Отец и Генри погибли. Откуда-то из глубин естества, словно вода, с журчанием льющаяся из отравленного источника, пришло осознание чувства собственной вины. Весь груз ответственности лежал на ней.

После она лежала в постели, разглядывая трещины на потолке, напоминавшие ей о собственной поломанной жизни.

Куда подевалась взволнованная, восторженная, преисполненная радости жизни и уверенности в себе девушка из монастырской школы, вступившая во взрослый мир? Умница, лучшая выпускница в классе. «Элен Франсес, вы современная молодая девушка. Вы готовы жить в новой эпохе. Однако не позволяйте любопытству, о котором нам всем известно, брать над вами верх». Актовый зал замирает в восхищении, она встает и идет к кафедре за дипломом, а за спиной слышит хихиканье.

Ее подвело любопытство, вернее, не любопытство, а страстное желание все перепробовать. А уж она, в свою очередь, подвела и предала всех и каждого, кто любил ее или же был к ней добр. Отец. Простодушный отец, который хотел, чтобы она была счастлива. Когда она приехала в Шишань, отец глядел на нее с восторгом, со слезами на глазах и называл ее маленькой принцессой. Знал ли он о том, что она совершила? Быть может, он искал смерти, вот и забрел в тот переулок, где его потом нашли. Все потому, что она разбила его сердце. Доктор и Нелли. Они были так гостеприимны, так радушны. И как ужасно, как мерзко она обошлась с ними. Сможет ли она когда-нибудь исправить содеянное? А Том? Как жестоко она обошлась с Томом.

Том. Добрый, милый Том.

Глупый, невоспитанный Том.

Она его никогда не любила. Он был игрушкой, приятной забавой. Перед ней лежал весь мир, в ней начала пробуждаться страсть, и она обратила ее на Тома. Он просто оказался под рукой. Он мог ответить на ее страсть. Она играла в любовь, радуясь новым ощущениям и впечатлениям, которые дарила ей Азия. Том, уступчивый, покладистый Том, был всего лишь одной из приправ к невиданным яствам Востока, которыми она наслаждалась. Да, она притворялась, что верит в свои чувства. Она одурачила не только других, но и саму себя. Бесспорно, Том, в известном смысле, был милым, однако чувства Элен к молодому человеку были сродни привязанности к щенку колли, которого она однажды притащила к тетушке домой. Когда щенок погиб под колесами телеги, она проплакала всего какую-то неделю. Стоило ей увидеть Генри, скакавшего к сэру Клоду Макдональду на светский раут, как она тут же позабыла о Томе. С того мига их отношения с Томом обернулась привычкой, а сам он стал частью антуража, тогда как она считала себя брильянтом небольшой европейской общины Шишаня.

Как она могла быть такой грязной, такой порочной?

Но разве можно назвать грязью и пороком страстное желание ощутить прикосновение другого мужчины? При виде Генри она забывала обо всем, голова шла кругом от страсти. Когда они сплетались в объятиях, становясь единым целым, ей вовсе не казалось, что она совершает греховный поступок. Они отдавались друг другу, и Элен это считала вполне естественным, самым естественным из всего того, что ей доводилось совершать. О грехе она стала думать уже после того, как они расстались, поскольку в глубине души ее все еще заботило, что думают и говорят в обществе.

Она знала, что остальные думали о Генри. Каждый раз, когда доктор Аиртон и Нелли заводили речь о ребенке, они отводили глаза, а в их словах чувствовалась недосказанность. Они считали Генри жестокосердным авантюристом, соблазнителем и грубияном. Но что они могли знать? Генри не соблазнял ее. Это в ее сердце полыхала страсть, это она была охотницей, а Генри, подобно беззащитному Актеону, попал в ее сети. Она жаждала любви, грезила о его объятиях. Она гордилась, что сумела пробудить в нем огонь ответной страсти. Любил ли он ее? Элен надеялась, что да, пусть и не сильно. Какое она имела на него право? Привязать его к себе? Сидеть дома с вязаньем и ждать, когда он вернется домой и попросит подать ему чай? Нет, проще приручить ветер. Генри — вольный дух, гордый олень, иноходец. Она знала о его недостатках, о изменах и любила его за них еще больше. Он делал то, о чем она мечтала. Он наслаждался свободой, о которой женщина может лишь грезить. Девушка знала, что Генри выполняет в Шишане какое-то важное задание, и понимала, их связь всего лишь один из эпизодов его жизни. Рано или поздно им все равно бы пришлось расстаться. Она ушла от него, потому что больше не желала быть обузой. Остальные решат, что он соблазнил ее и причинил ей боль. Ну и ладно. Не в этом дело. Она навредила лишь себе. А теперь Генри не стало.

И вот она осталась одна. Она будет с тоской вспоминать тропический шторм, некогда ворвавшийся в ее жизнь, и который теперь стих, оставив после себя бескрайний океан черных туч. Океан, в котором даже нельзя утопиться. Надо жить дальше.

У нее будет ребенок. Доктор его спас. Ей надо подумать о своем долге.

Глупый, невоспитанный Том. От одной лишь мысли о нем по телу девушки пробежала судорога отвращения. Если он по-прежнему хочет взять ее в жены, что ж, она выйдет за него замуж. Доктор вернул ее к жизни, и теперь она в неоплатном долгу. Она изопьет чашу до дна. Она готова. Быть может, хоть так она сможет расплатиться за зло, которое причинила.

Пишу в спешке. Боксеры вернулись. Филдинг и Том были правы, а я заблуждался. Стражники, оставленные Линем, куда-то пропали. Мы еще не знаем, что означает их исчезновение, но готовимся к худшему.

Эти письма и кое-какие драгоценности я спрячу под одной из половиц столовой. Если ты прочтешь эти строки, вспомни добрым словом брата и его семью. Доверяю Эдмунда и Мэри твоей заботе. Вырасти их добрыми христианами.

Я еще много всякого хочу написать, но снаружи гремят барабаны.

Боже, защити нас, грешных.

Эдуард.

Господи, неужели это конец? Дженни и Джордж. Они еще такие маленькие.

Мы пережили ужасный день. Утром я настолько отчаялся, что был готов произнести: «Или, Или! Лама савахфани?» Но Господь не оставил нас. Мы вместе, мы в безопасности. Провидение по-прежнему благоволит нам, а милость Божья уберегает от несчастий и бед.

Боксеры вернулись незадолго до рассвета. Сперва они не издавали ни звука, и, если бы не мистер Боуэрс, который, будучи машинистом, привык вставать в несусветную рань, негодяи смогли бы подобраться к самому дому незамеченными. Когда Боуэрс услышал шум, он сидел в гостиной и читал Библию. Подойдя к окну, он разглядел в сумраке крадущиеся к дому фигуры людей. Он вспомнил, что у нас в кладовке лежат китайские хлопушки, которые я однажды отобрал у Джорджа и Дженни. Он быстро отыскал хлопушки и, прихватив заодно из детской игрушечное ружье, просунул его ствол в одну из бойниц. В предрассветном сумраке ружье выглядело совсем как настоящее. После этого он стал переходить с ружьем от одной бойнице к другой, каждый раз взрывая по хлопушке. Нас перебудил грохот, весьма напоминавший ружейную пальбу. Именно этого мистер Боуэрс и добивался. Шум перепугал боксеров, и они в страхе бежали. Вид у них был комичный. Мечущиеся в темноте фигуры в повязках и панталонах напоминали детей, растащивших одежду из костюмерной. Однако нам всем было не до смеха. Мы также не ощущали чувства одержанной победы. Мы боялись, что боксеры скоро вернутся, и понимали, что нам не удастся долго удерживать их на расстоянии с помощью хлопушек. Вскоре после попытки напасть на наш дом, окончившейся полным провалом, мы услышали грохот барабанов, крики и жуткие песнопения, воспоминания о которых возвращаются к нам в кошмарах с того самого первого дня, как мы оказались в осаде.

Что за ужасные это были вопли, Джеймс. Сперва боксеры вторили свой девиз: «Смерть иноземцам, спасем Цин!», который каждый раз сменялся криками: «Ша! Ша! Ша!», что означает «Убей! Убей! Убей!», и стихами, в которых, перемежаясь с жуткими омерзительными оскорблениями, описывались преступления, якобы совершенные нами. Думаю, даже вопли чертей в аду не смогут внушить такого страха и отвращения, которые испытали мы.

Солдат Линя, наших стражников, нигде не было видно, что было непостижимым и, разумеется, самым пугающим. Пропали их палатки, котелки и прочий скарб. Неожиданно мы поняли, что нас предали и бросили на растерзание боксерам.

Можешь представить, что мы чувствовали в тот момент.

Мы собрались в гостиной, одетые в ночные рубашки, являя собой самую жалкую толпу оборванцев, которую ты только можешь себе представить. Кое-кто даже успел натянуть брюки. Дети были страшно напуганы и так плакали, что даже сестре Катерине и Нелли было не под силу их успокоить. Один из сыновей Милуорда орал белугой, его рев был так же невыносим и омерзителен, как и крики, доносившиеся снаружи… Впрочем, кажется, я слишком жесток. В спешке мы, мужчины, провели военный совет. Боуэрс и Том сохраняли спокойствие, Фишер был плох, а от Филдинга, который принялся корить меня за то, что я так с такой легкостью пошел на условия майора Линя и согласился сдать все наше оружие, не было никакого проку. Будто у нас был какой-то выбор.

Я не стану пересказывать тебе всю нашу пикировку. Наконец мы выработали план, который, с моей точки зрения, был безнадежен, однако в тех ужасных обстоятельствах он был всяко лучше, чем вообще ничего. Мы договорились, что, когда боксеры пойдут в атаку, Боуэрс и Филдинг, вооружившись ножами, лопатами и вообще всем, что попадется под руку, будут защищать двери. Это дало бы время мне, Фишеру, Милуорду, и Тому, который все еще ходит на костылях, выбраться наружу через маленькое окошко в задней части дома. Далее нам предстояло вместе с женщинами и детьми каким-то образом спуститься по крутому склону. Боуэрс и Филдинг присоединились бы к нам, как только смогли. Никто даже не задал вопроса о том, что мы будем делать после того, как выберемся из дома. Правда заключалась в том, что мы не имели об этом ни малейшего представления. Однако мы не желали сидеть сложа руки и ждать, когда в дом ворвутся боксеры. Лучше уж погибнуть быстро, чем сгореть заживо. Если бы мы остались, гибель в огне оказалась бы самой легкой смертью из тех мучений, что, возможно, были нам уготованы. Кто знает, быть может, нам удалось бы сбежать. Если не всем, то хотя бы большинству.

Септимус Милуорд и слышать ничего не хотел о побеге. «Господь привел меня сюда. Здесь я и останусь», — проговорил он звенящим голосом, и, боюсь, мы все уставились на него, потеряв дар речи от изумления. На него тут же накинулся Бартон Филдинг, заявивший, что Господь помогает тем, кто сам себе помогает, а Том попытался переубедить Септимуса, попросив его задуматься о судьбе жены и детей. «С тем же успехом мы можем отправиться на Небеса и отсюда, — ответил Милуорд, не сдвинувшись с места. — Кто я такой, чтобы усомниться в величии Его замыслов?»

Я поймал себя на том, что меня трясет от ярости. Как можно быть таким упрямцем? Кажется, я обозвал его старым дураком. Нельзя было и думать о бегстве, коль скоро ценой нашего спасения должна была стать гибель всей семьи этого деспота. Сам понимаешь, немыслимое дело. К тому же я беспокоился о состоянии Элен, которая была еще слишком слаба. Нам требовалась помощь еще одного мужчины, а единственный, у кого хватило бы сил нести девушку, был Септимус Милуорд.

Мы пытались переубедить Милуорда, но он, не обращая на нас ни малейшего внимания, как всегда нарочито грохнулся на колени и, вздернув подбородок, забормотал молитву. Было около девяти. Уже несколько часов как рассвело. Стоявший у окна Боуэрс, время от времени сообщавший нам о численности и действиях боксеров, крикнул, что негодяи пришли в движение. На газоне не меньше двадцати боксеров кружились в ритуальной пляске, которая, как мы уже знали, обычно предвещала скорое сражение.

В гневе я накинулся на собравшихся: «Что будем делать? — спросил я. — Сражаемся? Попробуем сбежать? Остаемся?» Повисшее в гостиной молчание подсказывало, что решение должен принять я, причем быстро. «Милуорд! — закричал я. — Мы будем действовать по плану. Я не могу заставить вас присоединиться к нам, но я умоляю отпустить жену и детей». Летиция поднялась со стула. «Мы с детьми останемся с Септимусом», — прошептала она, смертельно побледнев. Я глянул на жалобные личики ее малышей и услышал собственный голос, донесшийся как будто издалека: «В таком случае нам придется вас оставить». А потом, кажется, еще добавил: «Да защитит вас Господь». Знаешь, Джеймс, наверное, это было самое ужасное мгновение в моей жизни.

Не сказав ни слова, Боуэрс и Филдинг отправились за оружием. Нелли странно на меня поглядела и вместе с сестрой Катериной поспешила прочь из комнаты. Им предстояло подготовить к бегству Элен. А я остался стоять у окна. Глядел на боксеров и ощущал собственное бессилие.

Не знаю, что бы произошло, если бы не случилось чудо. Не стану отрицать, план был отчаянным. Я смотрел на боксеров, скакавших в танце, становившемся все более и более бешеным, как вдруг издалека до меня донесся протяжный, нестройный рев фанфар. Барабаны замолчали. Пение оборвалось. Повисло странное молчание. Танцоры замерли, а потом принялись неуверенно, изумленно оглядываться. Они казались смущенными, словно сбившиеся с такта кавалеры на провинциальном балу. Раздалась громкая команда, и мгновение спустя двадцать бойцов смешались с остальными боксерами. А потом случилось самое удивительное. Вся толпа развернулась и в молчании удалилась. Через несколько минут на том месте, где совсем недавно орда безумцев требовала нашей крови, не осталось ни единой живой души.

Примерно полчаса спустя в ворота въехали всадники во главе с майором Линем. Мы увидели, как он спешился и уверенным шагом направился к двери. Я отворил на его стук и вышел на крыльцо, но, прежде чем я успел раскрыть рот, Линь несказанно меня удивил, учтиво поклонившись мне в пояс. Он приносил извинения! Он рассказал мне, что мерзавцев, которых он назначил в караул, подкупили, и они оставили свой пост. После того как боксеры вволю бы с нами натешились, они бы для вида связали солдат и сунули им в рот кляпы — мол, часовые сделали все возможное, чтобы нас защитить, но нападавших оказалось больше, и они взяли верх. К счастью для нас, один солдат кинулся к Линю и донес на своих товарищей. Майор сразу же бросился к нам на помощь, а боксеры бежали, едва завидев клубившуюся над дорогой пыль. Майор сказал, что ему очень стыдно за проступок своих подчиненных, и пообещал, что провинившиеся будут наказаны. Он также заверил нас, что лично проследит за тем, чтобы подобное в дальнейшем не повторилось, и поставит в караул более надежных часовых.

Итак, дорогой брат, мы снова в безопасности, и, несмотря на то что, как и раньше, находимся на положении пленников, ко мне вернулась вера в мандарина. Совершенно очевидно, что власть находится в руках майора Линя, которого боятся боксеры и который, в свою очередь, подчиняется мандарину. Все это сулит нам благоприятный исход.

Вместе с этим я абсолютно уверен, что в нашем спасении участвовали не только местные власти. Когда после разговора с майором Линем я вернулся в гостиную, то обнаружил, что Милуорд все еще стоит на коленях. Он мне ничего не сказал, однако в его взгляде явственно читалась фраза: «Я же вам говорил, что все обойдется». Разве он был не прав, вручив свою судьбу в руки Господа? Не сомневаюсь, что Он и только Он уберег нас сегодня от гибели. И кто же из всех нас до конца остался преданным вере? Упрямец Септимус Милуорд.

Глаза закрываются. Кругом сплошные загадки. Сейчас я могу лишь возблагодарить Всевышнего за то, что он спас от гибели моих дражайших детей и супругу.

Ему я возношу хвалу.

С тех пор, как я писал тебе в последний раз, не произошло практически ничего, достойного внимания. С того дня, когда наш осажденный дом подвергся нападению, напряжение так и не спало. Вначале мы относились к нашему вынужденному заключению с легкостью и юмором. Теперь все изменилось.

Солдаты майора Линя не подпускают боксеров близко к дому, так что они толпятся у забора и ни на минуту не дают нам забыть о своем присутствии. Денно и нощно грохочут барабаны. В горле першит, мы все охрипли, силясь перекричать барабанный бой, поэтому приходится общаться с помощью жестов на манер монахов-цистерцианцев, давших обет молчания. Нервы натянуты до предела, уснуть очень сложно, все ходят усталые и раздраженные. Мы стали менее терпимы друг к другу.

Каждый день перед нами предстают враги, которые демонстрируют владение боевыми искусствами и выкрикивают в наш адрес оскорбления. Солдаты не препятствуют боксерам, видимо, предоставляя нашим недругам возможность выпустить пар. А мы на все это смотрим. Больше нам ничего не остается. Действо порой напоминает выступление акробатов на ярмарочной площади и было бы вполне безобидным, если бы за их кривляньем и размахиванием мечами не скрывалось бы желание всех нас прикончить. Быть может, наши предки, впитавшие в себя достижения римской цивилизации, точно так же со смешанным чувством презрения и страха наблюдали из-за крепостных стен за боевыми плясками захватчиков-саксов. Сегодня, видимо для разнообразия, нам было явлено выступление женщин-боксеров, которых называют «красными фонариками». Эти девицы в красных одеждах с полыхающими от ярости глазами, похоже, являются своего рода жрицами. Ты только не думай, братец, в этих юных ведьмах нет ничего женственного и уж явно ничего святого. Они исполняют те же танцы с мечами и копьями, что и мужчины, а крики и ругательства, слетающие с их чудесных губ, кажутся еще более неестественными и омерзительными, поскольку голоса у наших хулительниц — чистое сопрано.

Гляжу на детей, и сердце кровью обливается. Они жмутся друг другу, белые от ужаса, и смотрят на нас огромными от страха глазами. Джордж и Дженни делают все, что могут, пытаясь их отвлечь, но игрушки, всего лишь неделю назад вызывавшие у малышей такой восторг, теперь лежат нетронутыми на полу. Джордж часами сидит с приключенческой книжкой, но я вижу, что он не перелистывает страницы. Значит, он не читает, а о чем-то думает. Дети Милуорда теперь ведут себя по-старому и под аккомпанемент молитв Септимуса по несколько часов кряду простаивают с матерью на коленях. Впрочем, из-за грохота барабанов Септимуса почти не слышно. Ума не приложу, откуда у него только силы берутся. Впрочем, я догадываюсь. Несмотря на безумие, в истовости его веры есть нечто заслуживающее восхищения. Пожалуй, Септимус единственный из всех нас, кто так и не поддался унынию. Так или иначе, мы подвержены его влиянию. Вчера среди его коленопреклоненных, молящихся домочадцев я с удивлением увидел сестру Катерину.

Бартон Филдинг по-прежнему не переносит Септимуса и при его появлении немедленно выходит из комнаты, стремясь поскорее избавиться от его общества, будто Милуорд ставит под сомнение его авторитет. После нападения Филдинг ведет себя странно. Какая трагедия видеть, как меняется человек, которого некогда столь уважал и чей совет так ценил. Я уже не помню, когда в последний раз слышал от него одну из его коротких шуток. Разговоры с ним сводятся к потоку жалоб и горьких упреков. Он говорит, что в нашем затруднительном положении виноват я, и заявляет, что если бы мы его послушались, то смогли бы спастись, когда у нас еще была такая возможность. Впрочем, других он корит не меньше. Кажется, он всех нас презирает и остается замкнут, поглядывая на остальных пронзительным, кажется, даже ненавидящим взглядом. Мы стараемся не обращать на него внимания. Похоже, Филдинг дал волю отчаянию, хотя пока я не смею обвинить в трусости человека, который, судя по его словам, сражался с кровожадными апачами.

К счастью, все остальные более-менее уверены в нашем счастливом освобождении, день которого рано или поздно настанет. Боуэрс остается спокоен. Фишер слепо верит в то, что нас спасет совет директоров железной дороги. Я уже не говорю о мужестве Тома, который даже в столь отчаянном положении продолжает сохранять хладнокровие. И все же Том меня беспокоит. Я полагал его более здравомыслящим. Не предупредив меня, три дня назад он отправился к Элен. О чем они там разговаривали — мне неизвестно, однако, судя по всему, примирения, о котором я с таким жаром молился, так и не состоялось. Отнюдь. Бедолага ведет себя так, словно ничего не случилось, однако с его лица не сходит мрачное выражение. Держится он холодно, сразу ясно — несчастному разбили сердце. Передо мной незнакомец, который будто высечен изо льда. Я ищу в нем черты того приветливого, добродушного Тома, который приехал год назад в Шишань и всех здесь очаровал, — ищу и не нахожу. Как раз наоборот, он ведет себя резко, необъяснимо, я бы сказал, пугающе. Теперь Тома избегает даже Дженни, которая всегда его любила и верила в его добросердечие. Самое печальное заключается в том, что он этого даже не замечает, а если и замечает, то не придает значения. А как же Элен? Что же, если говорить о ее физическом состоянии, она удивительно быстро идет на поправку, и я, будучи доктором, не могу на нее не нарадоваться, однако она почти не разговаривает, даже с Нелли. Лежит в постели и смотри на трещину в потолке. Кто знает, что у нее на уме? А снаружи все бьют, и бьют, и бьют барабаны. Их грохот эхом отдается в наших головах.

Я бы хотел, чтобы остальные снова занялись делами, которые помогали отвлечься от мрачных мыслей в первые дни осады, однако боюсь, что уборке пришел конец. В прошлый раз я тебе ничего не написал, потому что сам еще не знал. Оказывается, во время нападения боксеров, случившегося на прошлой неделе, нашему хозяйству был нанесен серьезный урон. Под шумок боксеры завалили колодец. Теперь мы полностью зависим от наших охранников, которые два раза день спускаются за водой к речке, что течет у подножия холма. Путь — неблизкий, вода солоноватая и мерзкая на вкус, а четырех ведер в день едва хватает, чтобы утолить нашу жажду, не говоря уже о том, что солдаты по дороге расплескивают добрую половину. Приходится ограничиваться одним чайником за завтраком и ужином, плюс еще каждый получает чашку воды за обедом. Жара за последние несколько дней стоит страшная. Температура перевалила за восемьдесят — так что можешь представить, какие мы терпим лишения. Они сказываются на всеобщем напряжении не меньше, чем не стихающий, выводящий из себя грохот барабанов.

Среди жары и невзгод я часто возвращаюсь в мыслях к нашей родной Шотландии и мечтаю о ветерке на вересковом поле. Когда все кончится, обязательно отправимся в отпуск. Короткий. Будем с тобой долго гулять по долинам и взгорьям. И я снова увижу любимых Эдмунда и Мэри. Я шлю им привет ото всех: от себя, мамы, брата и сестренки. Мы все их очень любим. Джеймс, ради меня, если у тебя есть время, навещай их почаще в школе. Барабаны… Ох уж эти барабаны. Как же мне хочется, чтобы хоть на мгновение наступила тишина.

Она лежала в постели, словно жертва собственных разбитых надежд, разглядывала трещины в потолке и размышляла о своей поломанной жизни. Она ждала Тома.

Прошло много дней, и он наконец пришел. Он тихо переступил через порог и прислонился к двери.

— Ну так что? — произнес он, нарушив долгое молчание.

— Если ты все еще хочешь, я выйду за тебя замуж, — произнесла Элен, не сводя взгляда с трещин.

Том расхохотался. Резко. Жестоко. Она никогда прежде не слышала от него такого смеха.

— О чем ты говоришь, ЭФ? Думаешь, я стану растить ублюдка, которого ты зачала от другого ублюдка? Я как-то плохо это себе представляю.

Элен глядела на муравья, показавшегося из одной из трещин.

— Впрочем, — продолжил Том, — к чему об этом говорить? Полагаю, тебе известно, в каком положении мы находимся? Нас либо вытащат отсюда за шкирку и потащат на казнь, либо сожгут заживо прямо в доме. Меня, тебя и твоего нерожденного ребенка. Извини, солнышко, если расстроил.

Муравей дополз до стены и скрылся из поля зрения.

— Не самое удачное время звонить в свадебные колокола. Ты не находишь? Впрочем, за барабанным боем их все равно никто не услышит, — Том снова рассмеялся.

— Ты пил? — тихо спросила Элен.

— Пил? Ну да, пил. Не сказал бы, что остальные это заметили. Для них я все тот же добрый, честный, хладнокровный Том. Миляга-рогоносец. Хоть я и калека, вся надежда на меня. Впрочем, ты, кажется, не заметила — я ведь теперь хромаю, хожу на костылях. Ты провалялась в постели, лечилась. Доктор пока не велел к тебе ходить, мол, ты еще не выздоровела, но я ведь не дурак, пусть даже и выгляжу как болван. А может, и дурак. Честно говоря, мне плевать. Уже все равно.

— Бедный, — она наконец повернула голову и посмотрела на него.

— Что, солнышко, сочувствие проснулось? Восхитительно! Как мило с твоей стороны. Я знал, у тебя доброе сердце. Даже несмотря на то, что ты трахалась со всеми за моей спиной.

— Только с Генри, — прошептала Элен, отворачивая голову.

— Только с Генри? — расхохотался Том. — Фу, аж гора с плеч свалилась. Только с Генри! Тогда прими мои искренние соболезнования. Как жаль, но эту погань забили до смерти. Мне правда очень жаль, — добавил он. — Я бы хотел прикончить его собственными руками.

— Зачем ты пришел? — мягко спросила она.

— Не буду отрицать, солнышко, — с деланным весельем произнес Том и слегка покачнулся, — ты задала очень хороший вопрос. Сидел я, значит, в столовой, выпивал, весь такой одинокий… знаешь, мы, мужчины, — создания сентиментальные — и вдруг подумал о тебе, родная. Ну я и подумал, а где же она, моя любимая. Она ведь вроде рядом. Раз старины Генри больше нет, может, ей одиноко. Вот я и пришел.

Элен холодно посмотрела на него, но ничего не сказала.

— И вот мне стало интересно, — продолжил Том. — Что это в старине Генри было такого, чего не было у меня? — Том открыл было рот, чтобы произнести очередную колкость, но лишь покачал головой. Отстранившись от двери, он грузной походкой пересек комнату и плюхнулся на стул. Элен на мгновение замерла, уставившись на него, и села в постели, натянув одеяло до подбородка. Отвесив челюсть, Том потерянно посмотрел на девушку.

— Почему, ЭФ? Ну почему? — почти прохныкал он. От жалости к себе его глаза наполнились слезами.

— Я его любила, — ответила она.

— Думаешь, я тебя не любил? Не желал?

— Любил. Я знаю.

— Господи боже, мы ведь были помолвлены. А ты ему отдалась. Ты позволила ему…

— Что же я позволила ему, Том? Знаешь, все было несколько иначе.

Элен глядела на плачущего здоровяка, который раскачивался на маленьком стуле. Она не испытывала к нему никаких чувств. С тем же успехом она могла находиться в театре, наблюдая за игрой актера. Однако девушка помнила о долге. Перед ней сидел человек, за которого она должна была выйти замуж. Если он согласится. Ради ребенка. Ради ребенка Генри.

— Все хорошо, Том, — промолвила она. — Все хорошо.

— ЭФ, мы все погибнем, — простонал Том сквозь рыданья. — Нас всех убьют боксеры, и я умру… умру, так и не познав женщину.

Элен качнулась было вперед, чтобы попытаться утешить Тома но, услышав его слова, будто окоченела.

— Так вот ты зачем пришел? — спросила она. — Думал, я пересплю с тобой?

— Нет, — промычал Том. — Но ты отдалась Меннерсу. Ты распутничала с Меннерсом.

— Так вот, что ты обо мне думаешь. По-твоему, я распутница? Шлюха?

Грудь Тома вздымалась, всхлипывая, он утирал себе нос. Как часто бывает с выпившими, его настроение вдруг резко переменилось. На лице Тома, словно у ребенка, выпрашивающего яблоко, появилось лукавое выражение.

— Ну так как?

— Что как? Хочешь, чтобы я с тобой переспала?

Не меняясь в лице, Том повесил голову:

— Я не хотел этого говорить. Это все выпивка. Я люблю тебя, ЭФ.

Элен, холодно глянув на Тома, отбросила одеяло и уставилась на молодого человека изучающим взглядом. Когда он на нее посмотрел, в его глазах мешались боль и бравада.

— Я тебя не принуждаю, — пробормотал Том.

Девушка распустила завязки ночной рубашки и стянула ее через голову. Теперь Элен стояла перед Томом полностью обнаженной. Ни он, ни она не двинулись с места.

— Что, так и будешь сидеть? — спустя некоторое время спросила она. — Или будешь ныть дальше?

Медленно, неуклюже, Том поднялся со стула и, покачиваясь, замер перед девушкой.

— ЭФ? — неуверенно произнес он, робко протягивая к ней руку. Почувствовав, как к груди прикоснулись холодные пальцы, девушка, не в силах сдержать себя, подалась назад.

— Вот, значит, как, — промолвил Том, опустив руку. — Сука, — прошипел он и закатил пощечину, отшвырнувшую Элен в сторону. — Если я еще раз до тебя дотронусь, то только ради того, чтобы сломать тебе шею. Шлюха, — нетвердой походкой он вышел из комнаты, ахнув за собой дверью.

Она снова лежала на постели. Щека горела от удара. Из трещины в потолке показались новые муравьи. Она следила за ними взглядом. Снаружи гремели барабаны. Элен потянулась за ночной рубашкой, но так ее и не надела. Свернув ночнушку, она прижала ее к себе и подтянула к подбородку колени. Девушка зарылась лицом в подушку, но так и не смогла заплакать.

Случилось самое невероятное событие!

Дело было поздним вечером. В основном все уже разбрелись по кроватям, а герр Фишер все суетился — он готовился заступить в караул в обеденной комнате, где он выложил на стол хронометр, Библию, платок, трубку, кисет, фляжку с бренди, маленькую фотографию матери в рамочке (наблюдать за ним было сущим мучением!). Я же, перед тем как отойти ко сну, подкручивал лампы и проверял ставни.

Я как раз возился с дедовскими часами — удивительно, до чего сильны старые привычки, которые появились в те времена, когда мы еще не ведали ужасов нашего теперешнего существования, как вдруг в один из ставней кто-то тихо постучал. Я мог вообще ничего не услышать, но так получилось, что стук раздался как раз в тот момент, когда стояла тишина. Теперь барабаны время от времени замолкают, радуя нас сладкими минутами блаженства. Похоже, боксеры тоже время от времени устают. Сперва я подумал, что это просто ветка. Невдалеке от одного из окон столовой растет дерево, а на улице было довольно ветрено (так здесь случается вечерами, все дело в горах, жаре и высоком давлении — кстати, пока не выпало ни капли дождя). Потом я понял, что подобный стук вряд ли могли вызвать какие-либо естественные причины. Уж слишком он был настойчивым, слишком ритмичным. Со всей осторожностью я приоткрыл ставень на дюйм и, вооружившись фонарем, выглянул наружу. Я увидел чье-то белое лицо, боксерскую повязку, и сердце ушло в пятки. Я решил, что дом вот-вот подвергнется новому нападению. Потом я заметил в глазах незнакомца тревогу, прямой, явно некитайский, нос и услышал голос. Человек обратился ко мне по-английски, прошептав: «Впустите, впустите меня скорее. Это я, Хирам».

Сам понимаешь, как я был потрясен. Единственным человеком по имени Хирам, которого я знал, был юноша, погибший много месяцев назад. Более того, я сам присутствовал на казни его убийц. Я уж подумал, что передо мной призрак, однако, присмотревшись, убедился, что передо мной действительно Хирам Милуорд. То же узкое лицо, из-за которого у юноши всегда был подозрительный, хитрый вид. Передо мной был не призрак. «Быстрее, — прошептал мальчик. — Пока меня никто не заметил».

Я позвал Фишера. Мы вместе отворили ставни (у меня хватило ума прежде затушить фонарь) и втащили мальчика в комнату. Потом мы отвели его в гостиную, где в свете ламп в изумлении воззрились на хрупкого юношу, с головы до пят разодетого как заправский боксер. «Мальчик мой, значит, ты жив», — промолвил я. Возможно, я сморозил глупость, однако, поверь, у меня и вправду не было слов.

Было совершенно ясно, что мальчик вымотан до предела. Он дрожал, покачивался от усталости, а глаза едва не закрывались. «Быстрее сходите за его отцом, — приказал я Фишеру, — а я займусь бренди». Я подвел Хирама к дивану, на который он без всяких возражений опустился. Хлебнув бренди, мальчик закашлялся, но потом ему все-таки удалось сделать пару глотков.

Через несколько мгновений на пороге, сверкая глазами, появился Септимус Милуорд. В свете ламп казалось, что у него горит борода. Он отбрасывал огромную тень, падавшую на пол комнаты. Сидевший на диване Хирам увидел грозную фигуру взиравшего на него отца и, как мне почудилось, вжался в подушки. И без того бледное лицо юноши еще больше побелело от страха. Какое-то мгновение отец и сын молча смотрели друг на друга. Момент был напряженный. Септимус сурово глядел на сына. Я ожидал взрыва. Вдруг в два прыжка он оказался у дивана и, подхватив сына на руки, стиснул его в объятиях, прижавшись лицом к костлявому плечику Хирама. Могучая грудь Септимуса вздымалась от переполнявших его эмоций. И тем более я был потрясен, услышав, как он, встретившись со мной взглядом, тихо рассмеялся. «Не знаю, доктор, найдется ли у вас откормленный теленок, — промолвил он с кротостью, которой я от него никогда не слышал. — Он был бы как никогда кстати. Ибо се мой сын, который был мертв и ожил, пропадал и нашелся. Простите, но сейчас мы вас оставим. Хираму надо повидаться с матерью».

Вот такие дела, Джеймс. Блудный сын вернулся. Септимус с Хирамом отправились к себе в комнату, и мы оставили семью радоваться воссоединению после долгой разлуки. Уверен, что утром мы все узнаем в подробностях. Мы так потрясены, что лишились дара речи, и никто из нас не смеет и гадать, что означает столь удивительное возвращение юноши, которого мы уже давно считали мертвым. Сейчас во мне все так и кипит от радости, вот поэтому я так поздно и засиделся с этим письмом. Господь свидетель, нам сейчас плохо, многие отчаялись, а что может поднять дух лучше, чем известие о столь чудесном воскресении из мертвых? Воистину, жаль, я не могу забить откормленного теленка. Уже давно мы не «ели и веселились».

Меня гложет червячок сомнения. Как же те три человека, которых казнили по обвинению в убийстве мальчика? Мандарин сам приговорил их к смерти. Получается, он ошибался? А может, я стал свидетелем узаконенного убийства? Кто же этот человек, от которого зависят наши жизни?

Новости, которые принес Хирам, несколько омрачили радость от его возвращения. Оказывается, положение еще более плачевно, нежели мы полагали. В беду попали не только мы. Пламенем восстания охвачен весь северный Китай. Более того, императорский двор официально встал на сторону боксеров. В этом нет никаких сомнений. Хирам показал мне декрет, скрепленный императорской печатью, который он сорвал со стены. Там черным по белому написано, что все подданные, верные императору, должны убивать иностранцев.

Ползущие по городу слухи не могут не вызывать тревоги. Боксеры и отряды императорской армии (сейчас это примерно одно и то же) атаковали иностранные поселения в Тяньцзине и Пекине. Посольства в осаде. Кое-кто поговаривает, что они уже пали и восставшие отправили Цы Си на блюде отрубленную голову британского посла. Иностранный квартал в Тяньцзине все еще держится, однако армия, брошенная на помощь из Дагу, разгромлена, сам порт захвачен, а из пушек фортов потоплено несколько наших военных кораблей. Из города в город передают трофеи, часть которых представляет собой куски тел убитых иностранцев. Хирам присутствовал на празднике, который боксеры устроили на рыночной площади, и видел, как людям показывали залитый кровью мундир, ожерелье из ушей и другие части человеческого тела, о которых я не хочу даже упоминать.

Судя по рассказу мальчика, ситуация в Шишане опасная. Насколько я понимаю, сейчас мандарин заведует лишь судом в ямэне, который принимает нужные боксерам решения. Вся власть в городе принадлежит Железному Вану. Помнишь, я тебе рассказывал об этом полумифическом разбойнике, который якобы живет в лесах, покрывающих Черные холмы. Так вот, оказывается — он никакой не миф. Он кровожадное чудище, которое держит в кулаке не только боксеров, но и городские преступные сообщества. Он устроил свой штаб на площади в закусочной, где и принимает решения о жизни и смерти. Мандарин нужен ему только как ширма, чтобы придавать убийствам оттенок законности. Каждый раз, когда негодяи грабят купеческий дом, они действуют с одобрения ямэна. От нападения никто не защищен, налепить ярлык «сторонника христиан» можно на каждого, причем сделать это легче легкого. Я очень боюсь за наших добрых друзей, мистера Лу и мистера Цзиня.

Меня приводит в смятение тот факт, что мандарин, пусть и по принуждению, одобряет совершение всех этих преступлений, однако вместе с тем данная линия поведения позволяет ему сохранить некую свободу действий. Несмотря на то, что Железный Ван заменил многих слуг во дворце на своих людей, а в ямэне теперь служат разбойники, солдаты майора Линя по-прежнему подчиняются мандарину. Скорее всего, нам надо радоваться, что официальная власть сумела избежать своего полного уничтожения. Похоже, у мандарина имеются какие-то рычаги воздействия на Железного Вана, и ему удается до некоторой степени сдерживать разбойника. Так или иначе, мандарин представляет в городе императорскую власть, и, я полагаю, Железный Ван, несмотря на всю свою силу, так или иначе понимает, что должен с уважением относиться к императорскому двору, именем которого он творит все эти жуткие злодеяния. Слабое утешение, поскольку сам собой напрашивается очевидный вопрос: если мандарин обязан подчиняться приказам Пекина, а Пекин требует казнить иностранцев, долго ли ему еще удастся защищать нас?

Судя по тому, что Хирам видел и слышал, никто нас защищать не хочет. В городе хорошо знают о нашем положении и много о нас говорят. Сейчас ходят слухи, а им, кстати, верят очень многие, что нас берегут для показного суда, после которого нас всех ждет казнь. Говорят, уже назначили день и подготовили соответствующий указ.

Должен признать, что впервые за все время я усомнился в мандарине. И не нужно мне злорадствующего Бартона Филдинга, который всякий раз готов повторить, что я, возможно, ошибался, возложив все надежды на мандарина. Я не стану писать тебе о том, что творится у меня на душе, когда я слышу от Филдинга такие слова. Черный, черный день. Нам потребуется вся стойкость, чтобы пережить уготованное нам. А что нас ждет — неизвестно.

Я не устаю поражаться Хирамом.

После обеда он сидел на диване, выспавшийся и полностью оправившийся от вчерашней усталости. Септимус восседал рядом, то и дело многозначительно кивая и снисходительно улыбаясь, словно импресарио, демонстрирующий всем своего подопечного. Чем ужасней становился рассказ юноши, тем самодовольней делался вид его отца. Кажется, этот странный человек воспринимал библейскую притчу чересчур буквально. Какая разница, что за грехи совершил блудный сын, коль скоро он раскаялся и получил прощение отца? Что ему за дело до страданий, если агнец вернулся в стадо? Не буду отрицать, Милуорд рад возвращению мальчика, однако спокойствие Септимуса показалось некоторым из нас нечеловеческим, поскольку даже камень бы заплакал, услышав рассказ Хирама. Мне пришлось приложить все силы, чтобы не утратить самообладание, а Нелли даже пришлось выйти из комнаты. Спокойно, невозмутимо Хирам рассказал о том, что ему довелось пережить. Кошмар, в который превратилась его жизнь, сломил бы дух и более крепкого мужчины, однако Хирам, несмотря на юный возраст, сумел как-то смириться со всеми ужасами и вырваться на свободу.

Можешь ли ты представить, Джеймс, что, пока мы жили, развлекались и горя не знали, мальчик в самом центре города подвергался адским мукам и пыткам. Негодяи заманили Хирама в дом греха, где потом держали в комнате на верхнем этаже. Там день за днем, месяц за месяцем с ним творили такие жестокости и зверства, что, ты, как я надеюсь, даже не сможешь и представить. Юноша задрал рубашку и показал нам следы ожогов от сигарет и шрамы, которые, как я полагаю, остались от регулярных порок розгами. Кто знает, что за следы в его несчастной душе оставили мерзости содомского греха. Он был игрушкой скотов, настоящих животных. Насколько я понимаю, большую часть времени он был прикован цепью к кровати. Даже думать об этом гадко.

Вместе с тем он не особо останавливается на страданиях, которые пережил в этом аду. Он рассказывает о доброй девушке, проститутке, которая, как могла, выхаживала его, врачевала его раны и своим личным примером вселяла в его сердце мужество, придававшее ему сил жить дальше. Это девушка была той самой Магдалиной, которая уговорила Генри Меннерса спасти мальчика. Да, Генри Меннерса, того самого негодяя, который обесчестил Элен Франсес. Довольно странно слышать, как о Меннерсе говорят с восхищением и благодарностью, впрочем, юноша считает его своим спасителем и кидается его защищать, стоит произнести об этом мерзавце хотя бы одно дурное слово. Также он не верит в смерть Меннерса, и это несмотря на то что своими глазами видел, как его избивал Линь. Именно желание отыскать Меннерса заставило юношу облачиться боксером и вернуться в самое средоточие опасности — Шишань.

Я теряю дар речи от восхищения отвагой несчастного мальчика, который, едва спасшись от одних опасностей, добровольно подверг себя другому, еще большему риску, вернувшись в самое адово пекло, чтобы спасти своего друга. Он жил среди боксеров, ел с ними, принимал участие в их ритуалах. Он часто бывал в закусочной, в которой Железный Ван устроил свою ставку, и даже разговаривал с главным мучителем несчастных обитательниц публичного дома — человеком по имени Жэнь Жэнь, который сейчас занимает высокое положение в совете восставших. Ума не приложу, как получилось, что мальчика никто не узнал. Когда я спросил Хирама, как ему удалось остаться незамеченным, он просто пожал плечами и сказал, что за время заключения научился вживаться в нужную ему роль. Вероятно, ему удалось скрыть свои черты под повязкой, которую, словно туарег, он обворачивал вокруг лица. Кроме того, он старался выбираться к боксерам только после наступления темноты и держался в тени, которую отбрасывал свет горящих факелов. Удивительно, как ему удалось провести боксеров — ведь он был на волоске от разоблачения. Меня поражает отвага мальчика, однако, когда я начинаю расспрашивать о его приключениях, он сама скромность. Хирам явно умаляет собственное достоинство. Какой мужественный юноша, а ведь ему всего пятнадцать лет! Он утверждает, рисковал не зря. Мальчик слышал рассказы о пленнике, которого держат в подземной тюрьме ямэна. Поговаривают, что этот пленник, иноземный дьявол, совершил преступления столь страшные, что его держат в специальном, отдельном каземате, готовя для него особое наказание. Личность преступника окружена тайной, по слухам, его допрашивал сам мандарин, который лично руководил пыткой. Судя по сплетням, пленник хранит секреты, имеющие отношение к безопасности самой империи. Хирам решил, что непременно должен проникнуть в ямэн и лично убедиться в правдивости слухов. Он так и сделал, присоединившись к отряду боксеров, явившихся в ямэн, присягнуть на верность Цин.

Каким-то образом ему удалось пробраться в подземную тюрьму. Он даже отыскал запертую дверь, ведущую в тайный каземат. Сквозь решетки он увидел человека, сидевшего в подвешенной к потолку клетке. Человек был наг, а рука, высовывавшаяся из клетки, — покрыта ссадинами и заляпана кровью, однако мальчику удалось заметить, как на одном из пальцев блеснуло золотое кольцо, очень похожее на перстень с печаткой, который носил Меннерс. Хирам стал звать его по имени, и человек замахал на мальчика рукой, словно желая, чтобы он побыстрее ушел. Потом пленник проговорил хриплым голосом на ломаном китайском. Хирам едва услышал, что прошипел ему человек, однако ему показалось, что он различил следующие слова: «Ступай. Ступай. Иди к доктору. Со мной все в порядке. Я скоро приду. Ступай». В то же мгновение Хирам услышал шаги приближавшихся стражников и поспешил прочь. Мальчик вбил себе в голову, что видел Меннерса и Меннерс велел ему ждать его у нас в миссии. Хирам считает, что выполняет данное ему поручение.

Вместе с тем он отправился в миссию не сразу, полагая, что все еще находится в долгу перед своей подругой, куртизанкой, которой Меннерс помог сбежать из «Дворца райских наслаждений». После того как в железнодорожном лагере ее захватили солдаты Линя, девушку отвели обратно в бордель, где ее прежде и держали в качестве личной наложницы майора. Хирам очень боялся за девушку, поскольку был уверен, что за побег ее ждет страшное наказание, и это заставило его совершить, на мой взгляд, самый удивительный поступок. Он осознанно пошел на страшный риск и отправился в публичный дом, который долгое время был для него тюрьмой. Ему удалось отыскать девушку. Майор Линь зверски ее избил, однако Хирам считает, что ей повезло, и Жэнь Жэнь, владелец борделя, который, как известно, запытал нескольких девушек до смерти, обошелся бы с ней куда как хуже. Как просто и обыденно мальчик говорит о таких ужасах! Девушке удалось убедить Хирама, что она в безопасности и все так же находится под покровительством майора Линя, который, после того как наказал ее, снова сделал свой наложницей. Хирам отдал девушке револьвер, который сам получил от Меннерса и все это время прятал под одеждой. Не хотелось об этом писать, но, услышав о револьвере, Бартон Филдинг в досаде вышел из комнаты. «Только подумайте, как бы нам мог пригодиться револьвер! — прорычал он. — А кому его отдал мальчик? Шлюхе!» Мы все были очень смущены, однако Хирам продолжил рассказ, как будто ничего не произошло. Впрочем, он уже и так почти закончил. Вскоре после всего описанного Хирам покинул Шишань и полями отправился к нам в миссию. Ему пришлось провести два дня среди боксеров, осадивших наш дом, прежде чем он счел, что наступил безопасный момент и он может к нам пробраться.

Вот так история, Джеймс! Признаюсь, не часто услышишь о таких лишениях, жестокостях и мужестве. Разумеется, мы не осмелились выразить Хираму наши сомнения в том, что пленник, которого он видел, на самом деле был Меннерсом. Во-первых, мальчик простоял у камеры совсем недолго, во-вторых, там было темно, а что касается так называемого послания, которое услышал Хирам, так по мне это бред, который вполне можно ожидать от несчастного, измотанного долгой пыткой. К тому же, если это был Меннерс, с чего это вдруг он говорил по-китайски? Вместе с тем нет ничего плохого в том, что мальчик верит в чудесное спасение Меннерса, — пусть верит, если ему от этого легче, главное, чтобы слухи не доползли до Элен Франсес — у девушки откроются раны, которые только-только стали заживать.

Ах, Джеймс, если бы ты знал, в каком ужасе мы живем и сколь мрачным нам видится будущее. Лично для меня печальнее всего думать о предательстве человека, на которого я возлагал все надежды. Быть может, мандарину и удавалось нас защищать, однако теперь мне кажется, что он приберегает нас для более тяжкой участи.

Куда же смотрели мои глаза? Мы были так близки, я считал его своим другом, и все же я не разглядел его истинную сущность! Я мирился со злом, называя его прагматизмом. Продажность я принял за готовность идти на компромисс, а приспособленчество — за мудрость. Только сейчас я понимаю, что смотрел сквозь пальцы на убийство, и даже хуже, чем убийство, ибо оно было совершено под прикрытием закона.

Рассказа Хирама мне более чем достаточно, чтобы понять, сколь глубоко я заблуждался. Теперь мне очевидно, что по какой-то причине (взятка? шантаж?) мандарин пошел на поводу у преступников и казнил невинных ради того, чтобы никто не узнал о чудовищном зле, которое причинили Хираму. Кто кроме безумца Милуорда поверил бы в то, что мальчик все еще жив, после того как ямэн приговорил к смерти убийц? И снова получается, что Септимус был прав, а более мудрые оказались в дураках.

Это нам урок, Джеймс, очень хороший урок. Септимус верил в Бога, прислушивался к тому, что подсказывало ему сердце или видения, тогда как все остальные, включая меня, были слепцами, прислушивающимися, как нам казалось, к гласу рассудка. Не важно, что нас ждет в будущем. По правде говоря, на что нам надеяться? Пекин и Тяньцзинь в осаде, а против нас императорский двор. Полагаю, лучше всего последовать примеру Милуорда и, положившись на Всевышнего, покорно вручить наши судьбы воле Его. Не будем думать о мелких несчастиях и бедах. Надо подготовиться к тому, чтобы предстать перед престолом Всевышнего в лучшем из миров, который был обещан Господом нашим Иисусом Христом.

И снова не могу не восхититься храбростью юноши — он решил прийти и присоединиться к нам, зная об императорском декрете, обрекающем всех нас на гибель. Хирам понимал, что, оставшись с нами, разделит нашу судьбу. Пожалуй, это самый мужественный поступок из всех тех, что он совершил. Он может говорить о Меннерсе сколько угодно, но я-то знаю, что ему хотелось увидеть свою семью и воссоединиться со своими родными, прежде чем наступит конец. Я нахожу утешение в том, что рядом Нелли и дети. Если бы у меня был малейший шанс их спасти, я, не задумываясь, отдал бы свою жизнь. Однако сейчас надежды нет, и мне достаточно мысли о том, что мы будем вместе в жизни и смерти. Я бы даже не стал называть это утешением. Тут нечто большее. Наверное, радость. Что может быть сильнее любви?

Уже поздно. Надо пойти поспать. Мы должны быть сильными, чтобы мужественно встретить то, что уготовано нам завтра, послезавтра, третьего дня… покуда мы все еще живы.

Можешь нам посочувствовать. На улице снова грохочут барабаны.

Прошло еще несколько дней, и она решила встать. В буфетной она увидела Тома, но он что-то буркнул себе под нос и вышел вон. Нелли и доктор были очень с ней милы, а герр Фишер взял ее за руки и сказал, что очень рад, что она наконец оправилась от тяжкой болезни. Однако от ее внимания не ускользнула всеобщая растерянность и подавленное настроение. Девушка узнала о новостях — оказалось, что всех обитателей дома ждала казнь. Некоторое время она вязала вместе с Дженни, присутствие Элен немного успокаивало девочку, к тому же с Дженни она забывала о терзавших ее мрачных мыслях. Вместе с тем Элен было грустно оттого, что даже такой маленькой милой девочке было суждено умереть.

Что же касается своей собственной судьбы, Элен не испытывала ничего кроме облегчения. Можно ни о чем не думать. Ничего не надо выбирать. Все решения остались позади. Казалось, ей просто дали отсрочку от смертной казни. Девушка с нетерпением ждала смерти. Она мечтала о небытии.

Ну вот, теперь я знаю, что ощущает сидящий в камере человек, приговоренный к смерти. Знаешь, ты, может, и удивишься, однако не могу назвать свое существование столь уж невыносимым. Странно, но меня почти не мучат мысли о скорой развязке. Мы ведь христиане, так что смерть для нас не более чем освобождение от забот и тревог. Смерть всего лишь ручей, перейдя который мы окажемся в лучшем мире. Однако ожидание выматывает. Было бы гораздо лучше, если бы нам точно сказали, когда все будет кончено.

И опять же удивлю тебя, за последние несколько дней к нам, в некоторой степени, вернулось веселое настроение. Теперь мы практически не обращаем никакого внимания на доносящиеся снаружи крики и вопли. Я полагал, что безрадостные новости, которые принес Хирам, ввергнут нас в пучину отчаяния, однако все оказалось наоборот. Теперь, когда мы узнали, что, скорее всего, нас ждет самое страшное, мы перестали волноваться о будущем.

Каждый из нас приспосабливается по-своему. Семейство Милуордов так радо возвращению Хирама, что ведет себя словно у нас сейчас праздник. На днях Нелли сказала, что слышала, как Септимус рассказывает анекдот. Анекдот был не особенно смешным, поэтому я не стану приводить его в этом письме, однако нельзя отрицать, что последнее время поведение Септимуса сильно изменилось. Я бы сказал, что он стал каким-то озорным, если ты вообще можешь представить озорующего ветхозаветного пророка. Он даже начал играть с детьми. Джордж собрал в детской заводную железную дорогу, а Септимус, ты не поверишь, повязал на шею шарф, нацепил фуражку Боуэрса и согласился стать станционным смотрителем. Время от времени он дул в свисток. Очень чудно.

Боуэрс и Фишер стали лучшими друзьями. Они ввели распорядок дня — утром читают Библию, днем играют в шахматы. К нашей радости, Фишер по вечерам снова стал брать в руки скрипку. Теперь они с Нелли часто устраивают нам концерты. Наслаждаться музыкой сложно — снаружи доносится громкий шум, однако мы стараемся не обращать на него внимания и напрягаем слух.

Сестра Катерина ушла в себя и каждый день по много часов проводит у себя в комнате в молитвах перед иконой Девы Марии. Она говорит, что была очень дружна с несчастной сестрой Еленой, с которой, как мы полагаем, случилось самое худшее, и рада, потому что знает, что скоро снова с ней встретится.

Том и Элен Франсес? Мне их очень жаль. Им так и не удалось простить друг другу былые обиды. Сейчас, думаю, это уже не имеет никакого значения, однако я бы предпочел, чтобы они помирились. Ты ведь знаешь, я безнадежный романтик. И тем не менее, похоже, они не испытывают друг к другу вражды. Элен оправилась после болезни. Она сейчас здорова, пусть даже к ней не вернулись былая красота и веселый характер. Она выглядит повзрослевшей и более печальной. Теперь они неразлучны с Дженни, вместе вяжут, шьют и болтают. О чем? Ума не приложу. Бедная Дженни, она бы могла вырасти такой красавицей. Том сидит над одной из картинок-головоломок, которую он взял у детей. Кажется, ему хорошо одному. Он тоже выглядит повзрослевшим и более грустным, однако, когда увлекается головоломкой, начинает весело насвистывать. Может, я бездарь и полностью некомпетентен, однако считаю, что раз человек весело насвистывает, излишне беспокоиться о его душевном и физическом здоровье.

Спросишь, а как же мы с Нелли? Мы много времени проводим вместе, сидим, разговариваем, вспоминаем Шотландию и счастливые времена, но большей частью молчим. Как-то раз Нелли заметила, что мы держимся за руки, и, покраснев, сказала, что сейчас самая пора для второго медового месяца.

С печалью в сердце вынужден признать, что, в отличие от остальных, доктор Филдинг по-прежнему ходит мрачный как туча. Он все еще никак не может смириться с уготованной нам участью. К счастью, он больше меня ни в чем не упрекает, однако мне больно смотреть, как он без устали ходит взад-вперед по комнате, время от времени приоткрывая ставни, чтобы взглянуть на боксеров. И на них, и на него мы стараемся не обращать внимания. Так лучше.

Дорогой Джеймс, не печалься о нас.

Ты мой душеприказчик, и я собирался написать тебе длинное формальное письмо, попросить тебя позаботиться о том и о сем, однако богатство, достаток, одним словом, все то, что прежде имело столь огромное значение, особенно для нас, скаредов-шотландцев, теперь утратило для меня смысл. Я и так знаю, что ты разумно распорядишься моим небольшим имением и позаботишься о дорогих мне Мэри и Эдмунде. Воистину, они в самых надежных руках. Дорогой Джеймс, ты всегда был мне не только братом, но и другом, и я знаю, что ты станешь для моих детей заботливым и любящим отцом.

Надеюсь, что это не последнее письмо, хотя всякое может случиться. Наша казнь лишь вопрос времени. В любом случае, я сказал уже все, что хотел. Мы оставим этот мир, полный страдания и жестокости, и вместе отправимся в Рай, уготованный тем, кто всегда верил в нашего Спасителя. Мы страшные грешники, мы ничтожны, слабы, однако почему-то мне кажется, что Господь будет к нам милосерден. И я нисколько не сомневаюсь, дорогой Джеймс, что рано или поздно мы встретимся на Небесах и тогда снова отправимся погулять по вересковым полям (какой же Рай без вереска?).

До свидания, Джеймс. Да здравствует Шотландия!

Дорогой Джеймс.

Все случилось так, как мы и ожидали. Сегодня к нам приехал Линь и привез с собой послание мандарина, который наконец ответил на мое письмо. Это совсем не тот ответ, на который я рассчитывал. Я получил формальное извещение о том, что моя «просьба о снисхождении» принята к сведению. Мандарин сообщает, что иностранцы «должны понести справедливое наказание за то зло, которое причинили» и заявляет, что нам надо ждать «приговора императора». Вот и весь суд. Похоже, он уже состоялся в наше отсутствие.

Может быть, так оно и лучше. Я рад, что ни Нелли, ни детям не придется вставать на колени в ямэне. Я спросил Линя, когда состоится казнь, но он, как обычно, был холоден и немногословен. Он сказал, что нас «поставят в известность». Думаю, ждать осталось недолго.

Возможно, майор не лишен человеколюбия. Он привез целую телегу сладких арбузов — подарок приговоренным. Можешь представить, как мы обрадовались — ведь последние несколько недель нам приходилось сидеть на грязной, тухлой воде, которой, вдобавок ко всему, еще и не хватало.

Мы отнесли арбузы на кухню и свалили их в огромную кучу на столе. Дети едва сдерживались — так им хотелось наброситься на них. Чтобы нарезать изысканное лакомство, Боуэрс принес огромный тесак. «Сейчас порубим», — повторял он с усмешкой. Дурацкая шутка.

Ах, Джеймс, ты бы не удержался от смеха, если б увидел…

«Ах, Джеймс, ты бы не удержался от смеха, если б увидел…» — Аиртон откинулся на спинку стула и улыбнулся, задумавшись над тем, как посмешнее описать выражение на суровом лице Боуэрса, когда до машиниста дошла вся неуместность его слов, и последовавшее за ними стыдливое молчание. Как-никак, не исключено, что он пишет брату в последний раз, и доктору хотелось передать атмосферу веселья, в котором пребывали люди, несмотря на отчаянное положение и даже, отчасти, благодаря ему. Никогда прежде доктор не находился в таком мире с самим собой. Никогда прежде ему не доставляли такой радости самые что ни на есть простые вещи, никогда прежде он не задумывался, как же это здорово — жить. Ощущение жизни опьяняло. Доктору казалось красивым даже безобразное металлическое пресс-папье, стоявшее на столе. Аиртона переполняла любовь к родным, к товарищам по несчастью и даже к неодушевленным предметам, наполнявшим дом. Пылинки, вращающиеся в солнечных лучах, проникавших сквозь щели ставен, напоминали доктору парящих ангелов. Конечно же, размышляя о предстоящей казни, он не мог не испытывать ужас. От мысли о мучениях, которые ждали детей, кровь стыла в жилах. Он знал, что потребуется вся его выдержка, и, хотя умом понимал, что им отпущено всего лишь несколько дней, радость жизни, которую он испытывал в данный момент, помогала отгонять мрачные мысли. Совсем как в юности, когда он веселился на морском берегу, не думая о больничных палатах или же рабочем кабинете, куда, в конечном итоге, ему предстояло вернуться. «Быть может, Господь решил показать, каково нам будет на Небесах», — думал доктор. Вечный праздник в солнечном свете любви.

Рассеянно доктор сунул руку в карман за кисетом, но вместо знакомого ощущения мягкой кожи Аиртон почувствовал, как пальцы наткнулись на что-то твердое. Удивленно подняв брови, доктор вытащил небольшой холщовый сверток. Взяв нож для бумаг, Аиртон перерезал веревку, перехватывавшую сверток. Внутри он обнаружил сложенную записку и кольцо — золотой перстень с печаткой. Сердце екнуло. Доктор узнал герб — вставшего на дыбы грифона и девиз на латыни: Auxilium ab alto[37]. В последний раз он видел этот перстень на пальце Меннерса.

Свернутая записка лежала поверх блокнота с промокательной бумагой. Доктор не смел до нее дотронуться. Он чувствовал негодование, обиду, отвращение. Вплоть до появления записки все казалось таким ясным. Аиртон знал, что его ждет, и поэтому был спокоен. Впереди маячила мученическая смерть. Им предстояло принять уготованное судьбой. А теперь эта дурацкая записка спутала все карты. Он инстинктивно чувствовал, что вне зависимости от содержания записки теперь их ждут трудности. Сама мысль о том, что Меннерс жив, а теперь Аиртон в этом почти не сомневался, лишала доктора покоя. «Ну почему же он просто не умер?» — мелькнула недостойная мысль. В прошлом от Меннерса были одни беды. Уже сам факт того, что записку доставил майор Линь, наводил на размышления о какой-то интриге. Записке больше было неоткуда взяться. Единственным связующим звеном с окружающим миром был именно майор Линь. Да, теперь доктор ясно вспомнил, как майор с удивительной для него неуклюжестью зацепился о собственную шпору и, чтобы не упасть, ухватился за лацкан пиджака Аиртона. Наверно, именно в тот момент Линь и сунул ему в карман сверток. С негодованием Аиртон ощутил зарождающиеся в душе незваные чувства, которые, как он полагал, давно в себе подавил. Это было чувство страха и, что еще хуже, — надежды.

Дрожащими пальцами он развернул записку и увидел жирные угловатые буквы. Записка была короткой, но емкой.

Доктор выронил записку, опустил голову на стол и застонал.

— Любезный Ma На Сы, — произнес мандарин. — И это, по-вашему, громкий крик? Да будет вам известно, человек, который вот-вот готов расстаться с жизнью под пытками, кричит совсем иначе. Подумайте о моей репутации. Вас может услышать кто-нибудь снаружи, а мне бы очень не хотелось, чтобы у Железного Вана сложилось превратное впечатление о моих талантах и способностях.

— Прошу прощения, — ответил Меннерс и отчаянно завопил: — Так лучше? Кстати, когда вы мне позволите потерять сознание?

— Вы нетерпеливы, впрочем, как и все заморские демоны. Вам следует знать, что в нашей стране искусство пыток культивировалось на протяжении многих веков. Нам, как никому другому, известно, каким образом можно долго поддерживать жизнь в пытуемом. Я бы попросил вас оказать любезность и посерьезней отнестись к делу. Бамбуковая щепа, которую вам вогнали в прямую кишку, сейчас как раз дошла до важных органов. Был бы признателен, если бы вы сейчас закричали погромче. После, быть может, я позволю вам потерять сознание.

Генри завыл.

— Спасибо. Сойдет. Теперь можете считать, что вы лишились чувств.

— Слава Богу, — вздохнул Генри. — Должен признать, мне никогда не удавались драматические роли. — Он с унынием посмотрел на окровавленные ноги. В некоторых местах кандалы стерли кожу почти до мяса. — Впрочем, не скажу, что в последнее время я так уж часто притворялся.

— Пожалуй. Надо полагать, в клетке вам было очень неудобно. Она предназначена для преступников, которые куда как меньше вас, поэтому вам пришлось даже хуже, чем ее обычным обитателям. Это одно из наказаний, которые вам пришлось понести за то, что вы уродились здоровенным и очень волосатым варваром. Возможно, когда-нибудь вы напишете книгу о наших страшных, чудовищных пытках.

— Я оставлю это миссионерам, — ответил Генри. — Если им удастся выжить. Вам и правду нужно казнить так много людей?

— Императорские эдикты не оставляют свободы для маневра, а я, как вы знаете, верный слуга императора. Кроме того, в данный момент я даже не рискну назвать себя хозяином в собственном доме. Железный Ван кровожаден, и мне приходится потакать его аппетитам.

— Вы ведь понимаете, что Великие державы приведут сюда свои армии. Императрица совершила глупость, отдав приказ о нападении на посольства. Китаю в этой войне не победить.

— Я не сомневаюсь в вашей правоте и уверен, что Великие державы низринут ослабевшую династию, однако, к счастью, до Пекина далеко. А в хаосе я вижу большие возможности для беспринципных людей, особенно когда у них есть оружие. Кто знает, быть может, ваши Великие державы будут только благодарны союзнику, возглавляющему местную власть и очистившему город от разбойников и боксеров, ответственных за самые чудовищные преступления.

— А вы злодей, да жэнь, — промолвил Генри.

— Как раз то же самое не устает мне повторять мой друг дайфу. Однако уж вам-то, Ma На Сы, жаловаться не на что. Согласно нашему соглашению, я получу оружие, а вы получите мое золото. Подумайте только о награде, которую вы получите от своего правительства, когда оно узнает о столь значительном пополнении своей казны. Это случится, если, оговорюсь, золото получит правительство. Время сейчас неспокойное, всякое может случиться. Я же вам уже говорил, хаос дарует беспринципным людям самые невероятные возможности.

— Я запомню ваши слова. Впрочем, сначала нам надо выбраться. Коль скоро я все еще нахожусь без сознания, я бы не стал возражать, если вы мне изложите свой план. Вы по-прежнему предлагаете мне все ту же сделку? Я о докторе и Элен Франсес.

— Если вы согласны на мои условия.

— К сожалению, мне известно о ваших условиях.

— Вам следует быть признательным за мою щедрость. В моем положении непростительная глупость идти на риск и пытаться спасти кого-нибудь кроме вас. Вы мне нужны. Другие — нет. Однако, признаюсь, я неравнодушен к судьбе дайфу, а его согласие с моим предложением, затрагивающим вашу любовницу, послужит интересным развитием философского спора, который доставлял мне удовольствие на протяжении нескольких лет. Конечно же мне придется пощадить его жену и детей. Он такой благородный, что просто откажется спасаться сам, если мы не гарантируем жизнь его близким.

Генри закашлялся и сплюнул на каменный пол кровь.

— Похоже, твой майор-ублюдок отбил мне легкие и сломал ребра. Кстати, ты тоже мерзкий развратный ублюдок. И я ублюдок, поскольку ничем не могу тебе помешать.

— У вас не остается выбора. Если, конечно, вы хотите сохранить девушке жизнь. Я, как и прежде, посоветовал бы вам забыть о ней и найти себе другую, но вы, люди Запада, слишком сентиментальны. Кстати, ваши слова меня возмутили. Вы назвали меня развратным, хотя на самом деле в этом следует упрекнуть вас. Вы страдаете от побоев, которые вам нанес майор Линь. Вам некого винить, кроме самого себя. Разве я вас не предупреждал не трогать его наложницу? — Мандарин зевнул и потянулся. — Разве я развратный? — спросил он смущенно. — Нет, я любопытный. Я вам говорил, что однажды видел вашу женщину в паланкине? Больше всего меня удивил цвет ее волос, — он улыбнулся, — совсем как лисий мех. Впрочем, ладно, подобные разговоры более уместны в бане. А мне пора возобновить пытку. Вы не могли бы закричать? Желательно долго и протяжно. Буду благодарен. Попытайтесь представить, что вы пробуждаетесь из забытья и чувствуете при этом адскую боль.

— Вы так и не ответили на мой вопрос: как мы отсюда выберемся?

— Разве я вам не сказал? Какое упущение. В гробу любезный Ma На Сы, в гробу. Как же еще?

— Куда нас отвезут, после того как я заберу доктора и всех остальных?

— Для начала во «Дворец райских наслаждений». На мой взгляд, самое подходящее место. Вы так не считаете?

Пыль клубится на белой выжженной летним солнцем дороге, по которой вниз с холма едет поскрипывающая двуколка, запряженная пони. Звякает сбруя. Кругом зеленеют кустарники и цветут цветы, а вверху раскачиваются ветви дубов. Конечно же, поют птицы, а лица греют теплые солнечные лучи. Вдалеке виднеется вздымающийся черной стеной лес, а в небе громоздятся белоснежные облака, напоминающие формой замки, корабли и вставших на дыбы коней. Элен Франсес сидит у отца на коленях, чувствуя кожей грубую ткань твидового пиджака. Она обнимает его, преисполненная одновременно страха и восторга. А солнце все светит, приятно холодит прохладный ветерок, а отец, весело улюлюкая и хохоча, взмахивает поводьями, и повозка набирает скорость, а крестьяне с мотыгами на плечах, отрываясь от работы, машут им руками и провожают взглядами. Воздух наполняет чарующий аромат цветов. Она с восхищением смотрит в карие, глубоко посаженные глаза Френка, в которых пляшут озорные искорки. «А ну, малышка, держись, — ревет он, смешно хмуря кустистые брови, — сейчас будет брод!» Она прижимается к нему крепче, едва смея кинуть в сторону взгляд. По сторонам повозки взметываются вверх брызги, слышится грохот воды на плотине, и вот они уже на другом берегу, а Френк все смеется и смеется, и она кричит, хохочет и плачет, а двуколка бежит вперед по дороге, оставляя за собой влажный след от колес, а сиденье подпрыгивает вверх-вниз, вверх-вниз, туда-сюда, туда-сюда, она протягивает руку и гладит румяные щеки отца и густые черные усы…

И все то же движение вверх-вниз, вверх-вниз, она смеется, кричит и плачет, чувствуя, как внутри нее растет жар, который ей ни за что не удержать, вулканы огня внизу живота, огня, заливающего груди, руки, бедра, щеки, и она мотает головой из стороны в сторону, а потом она снова открывает глаза и видит над собой Генри, его лицо искажено, он входит и выходит, входит и выходит из нее, а она обхватывает его ногами, прижимает к себе, так чтобы он входил в нее глубже, глубже, еще глубже, а она гладит его мокрые от пота волосы, хочет ощутить их прикосновение шеей, грудью. А потом Генри стонет, и она чувствует, как по его телу проходит судорога, а внутрь нее изливается поток раскаленной лавы, жар которой растекается по всему телу, потом Генри лежит возле нее и она любуется его красотой, крепкими руками, белой кожей, она опускается сверху и движется вдоль его тела, слизывая влагу, покрывающую спутанные волосы на его груди, животе, дотрагивается до его плоти, которая вновь начинает наливаться силой, и она обхватывает ее ртом, целуя, лаская, посасывая…

Посасывая полированную трубочку с опиумом, ожидая, когда сладковатый дым наконец наполнит легкие и унесет прочь все заботы. Она предвкушала грядущую истому, покой, в котором нет места ни желаниям, ни мыслям. Всего лишь одна-единственная затяжка — больше ей ничего не нужно. Она видела, как маковая паста нагревается от пламени свечи. Скоро все будет готово. Горячая паста пузырилась, Элен приникла губами к трубке, но затянуться не могла, дым не шел…

Она проснулась в отчаянии. В первое мгновение девушка не могла понять, где находится. В панике она поискала взглядом знакомые занавески ее дома в Суссексе и замерла: не слышится ли на подоконнике щелканье дроздов. Однако перед взором девушки предстали только закрытые ставни, которые не могли оградить ее ни от яркого солнечного света, ни от изнуряющей летней жары северного Китая, ни от доносившихся снаружи приглушенных криков боксеров. А над влажными, пропитанными потом простынями нависал покрытый трещинами ненавистный белый потолок. Из одной трещины тянулась паутинка, на которой раскачивался паук.

Она ненавидела грохот барабанов. Как отец посмел явиться к ней во сне и заставлять ее вновь переживать счастливые времена ее детства? Какое Генри имел право обнимать ее, заниматься любовью, вновь разжигая угасшее пламя, некогда полыхавшее в ней? Генри и отец мертвы. Это хорошо, потому что вскоре она тоже погибнет. Все будет кончено.

Каждое утро она просыпалась с надеждой, что сегодняшний день будет последним. Иногда в мечтах ей удавалось коснуться губами лезвия меча, прежде чем оно взметнется вверх, чтобы затем опуститься ей на шею. Она представляла, как поцелует руку палача, уподобившись кающемуся грешнику, который, преклонив колена, прикладывается к перстню кардинала. Девушка надеялась, что после смерти не будет ни рая ни ада — лишь небытие, без конца и края, глубокое забытье, которое не могли ей подарить ни сон, ни опиум, ни морфий.

А теперь ей предстояло встать с постели и прожить еще один день. Она проснулась очень поздно. Наверно, был уже полдень. Машинально, без единой мысли в голове она надела юбку и блузку. Когда она расчесывала волосы, в дверь постучали. На пороге стоял доктор, который, судя по всему, был взволнован до глубины души.

— Сядь, пожалуйста, — произнес он. — У меня новости… очень неожиданные.

Элен послушно присела на край кровати. Доктор шарил по карманам.

— Трубка, трубка… — бормотал он. — Где же трубка? Ты не возражаешь, если я покурю? Сам знаю, отвратительная привычка, а я в твоей комнате. Но мне надо покурить. Так я успокоюсь.

Девушка наблюдала за тем, как доктор суетливо раскуривает трубку и затягивается.

— Самые страшные новости я уже знаю, — промолвила она, нарушив молчание.

— Нет, нет, солнышко, все как раз наоборот, у меня хорошие новости.

— Не похоже, что вы им очень рады, — произнесла она.

— Да нет же, я рад, очень рад, просто я не знаю… не знаю, как тебе их лучше поднести. Возможно, ты будешь потрясена…

Она покорно ждала. Ей было немного скучно.

— Понимаешь… понимаешь, похоже, у нас появился шанс спастись.

— Я не желаю, чтобы меня спасали.

— Ну вот, опять ты за свое. Признайся, ты же несерьезно. Понимаешь, я получил письмо, только никому не говори. Это тайна, страшная тайна… похоже, некоторых из нас решили пощадить.

— Некоторых из нас?

— Да, к сожалению, только некоторых. Ничего не поделаешь. Если уж не все, то хоть кто-то… Ты одна из счастливцев. Слава Богу, помиловали мою жену, Дженни и Джорджа. И конечно же Тома. Да, Тому тоже повезло. Совершенно точно, в письме шла речь о Томе.

— От кого вы получили письмо, доктор? Можно я его прочитаю?

— Нет. Я его сжег. Так лучше. А то еще кто-нибудь увидит, прочитает… Честно говоря, — он понизил голос, — я вообще еще никому ничего не говорил. Только тебе.

— Как интересно, доктор. Загадка на загадке. А почему только мне?

— Понимаешь, Элен, я хочу попросить тебя о помощи. Я о Нелли. Ты же знаешь, какая она упрямица. Если она узнает, что я остаюсь, она может отказаться уехать.

— Значит, вам не повезло?

— Я? Нет, ну что ты, конечно же нет. Кому нужен такой старый дурак? Только женщины и дети. Так правильней, честней. Только так и можно.

— Только женщины и дети? А как же Летиция Милуорд и ее малыши? Чего-то я не помню, чтобы вы говорили, что их включили в список помилованных. И как там оказался Том? Слушайте, доктор, я никуда не поеду. Отправляйтесь вместо меня. Поверьте мне, я говорю искренне.

Почувствовав удивление, девушка заметила, с какой мукой смотрит на нее Аиртон.

— Послушай, Элен, неужели ты полагаешь, что я хочу умереть? Пойми, я не могу… не могу поехать с вами. Мое место здесь, с моей паствой. Нас ждет лучший мир. Я не могу их оставить. Как же ты этого не понимаешь?

Неожиданно Элен осенило. Она все поняла.

— Ваше имя было в списке. Так? А вы хотите меня спасти, уступив мне свое место?

— Глупая девчонка, — резко оборвал ее доктор, густо покраснев. — За кого ты меня принимаешь? Думаешь, я Бог? Думаешь, мне дано решать, кому жить, а кому умереть? Думаешь, я способен на такое… святотатство?

Элен, подавшись вперед, взяла Аиртона за руку:

— Нет, доктор. Я думаю, что вы добрый, мужественный и очень великодушный человек. Не надо меня спасать. Вам надо позаботиться о жене и детях. Они нуждаются в вашей опеке и защите.

Аиртон отдернул руку:

— Слушай меня внимательно, девочка. Я тебе не лгу. Твое имя действительно в списке. И ты поедешь, если уж не ради собственного спасения, то ради твоего нерожденного ребенка. С тобой будет Том. Мне нужно, чтобы ты поехала, иначе Нелли может отказаться меня здесь оставить. Она о тебе позаботится.

— Ей надо заботиться о собственных детях. Доктор, вы от меня что-то утаиваете. К чему мандарину меня спасать? Он ведь даже меня не знает. Почему я? Как мое имя оказалось в списке?

Аиртон крутил в дрожащих руках трубку.

— Письмо писал не мандарин, — через некоторое время выдавил он, — его прислал Меннерс. Он жив.

Неожиданно все предстало перед девушкой в настолько ясном свете, словно в комнате включили яркую лампу. Она заметила ниточку на истертом рукаве доктора в том месте, где оторвалась пуговица, синий эмалированный таз и стоявший на полке кувшин, покрывавшую зеркало пыль и маленькую акварель, висящую в рамке на стене. Казалось, остановилось само время, а они с доктором превратились в два силуэта, навечно застывших на фотокарточке. Потом раздался оглушительный бой барабанов, и Элен почувствовала, как к голове прилила кровь, комната начала вращаться, а обеспокоенное выражение на лице доктора, который рванулся, чтобы поддержать пошатнувшуюся девушку, показалось ей чуть ли не смешным.

— Со мной все в порядке, — услышала она собственный голос, который донесся словно издалека. Ей почудилось, что она плывет над теплым, тропическим морем, а вверху, в черном ночном небе, залитом светом звезд, начинает бушевать гроза.

— Как она, Эдуард? — спросила Нелли, ожидавшая супруга в спальне.

— Потрясена. А чего ты ожидала? С ней все будет в порядке.

— Значит, ты ей все рассказал? Что она должна уговорить меня отправиться с ними.

— Ага.

Он сел рядом с ней на кровать и взял жену за руку. Некоторое время они сидели в молчании.

— Значит, ты все решил? — наконец спросила Нелли. — Бросаешь жену и детей? Если ты поедешь с нами, никто не подумает о тебе ничего дурного.

— Я должен исполнить свой долг, женщина. И ты это знаешь.

— Какой же ты все-таки эгоист. Ну и самомнение!

— Да как ты такое можешь говорить? — доктор устремил на жену полный боли взгляд. — Мы все обсудили, и ты сама согласилась. Элен нужен Том. Он защитит ее от Меннерса. А я нужен здесь. Давай не будем начинать все сначала.

— Да я же дразню тебя, глупышка, — она протянула к нему руки, и он опустил голову на широкую грудь жены. Нелли затряслась от рыданий, которые она не могла более сдерживать. По щекам побежали слезы. — Эдуард, если бы ты знал, как бы мне хотелось… как бы ты хотелось, чтобы ты… с нами…

— Знаю, знаю, — прошептал он, привлек жену к себе и поцеловал ее каштановые с проседью волосы.

Так они и сидели, прижавшись друг к другу. Наконец Нелли встала, достала из рукава носовой платок и промокнула им щеки.

— Ну вот, полюбуйся, — сказала она, — я становлюсь как и ты: глупой и сентиментальной. Мне нужно привести в порядок волосы.

— Ты и так красивая, — промолвил Аиртон.

— Да какая я красивая? Я уже старая, — ответила Нелли. — Ну мы и пара. Как же мы столько прожили вместе?

— Может, просто свыклись друг с другом? — предположил доктор, и Нелли рассмеялась, но тут же, нахмурив брови, пристально посмотрела на мужа.

— Ты ведь понимаешь, что я еду только из-за детей. Ты же знаешь, Эдуард, если бы не малыши, я бы осталась с тобой.

— Если бы я тебе позволил.

— Да ты бы, олух, просто не смог бы мне помешать. Я б осталась с тобой, я б осталась с тобой…

— «Пока моря не высохнут до дна»?

— Точно, Эдуард. Спой мне. Спой мне эту песню.

И Эдуард Аиртон, перекрывая грохот барабанов, чистым, сильным баритоном запел:

Когда ворота ямэна открылись и наружу в сопровождении майора Линя выехала телега с водруженным на нее гробом, уже стояла ночь. Пара разбойников из банды Железного Вана, которые уже давно сменили обычных стражников ямэна, пожелали узнать, что находится в гробу.

Майор Линь лениво произнес:

— Откройте и посмотрите сами.

Услышав слова майора, Генри съежился, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Крышку гроба со скрипом открыли. Меннерс ощутил дуновение холодного воздуха и увидел сквозь солому и требуху свет фонаря.

— Воняет, — сказал один из разбойников. — Что это?

— Предатель. От предателей всегда дурно пахнет. Верно?

— Та мадэ. Не много же от него осталось. Даже на человека не похож. Что вы с ним сделали?

— Допросили.

— Ничего не могу сказать, серьезно вы к делу подходите. И куда его теперь?

— Отвезу его родным. Пусть похоронят.

— Они будут вам очень признательны. Тогда вам лучше закончить с этим делом поскорее. Смерть иноземцам.

— Спасем Цин, — закончил Линь.

Генри услышал, как крышку поместили на место, и прижал к лицу платок, но даже так он не мог избавиться от мерзкого, зловонного, гнилостного запаха. Гроб замотало из стороны в сторону — телега съезжала с холма. Генри почувствовал, как ему на лоб закапала кровь. Потребовалось приложить все усилия, чтобы сдержать подкатывавшую к горлу тошноту.

У городских ворот их снова остановили, и майор Линь разрешил устроить небольшой привал, только когда они оказались за городскими стенами. Как только подняли крышку гроба, Генри поспешно выбрался наружу, отчаянно срывая с себя обрывки овечьих кишок, прицепившихся к остаткам его одежды. Он упал в грязь на колени, жадно хватая ртом чистый воздух. Его обнаженное, с ног до головы перемазанное кровью тело казалось в лунном свете черным.

Майор Линь окинул его презрительным взглядом.

— Вот теперь, Ma На Сы, вы действительно выглядите как животное, коим безусловно и являетесь на самом деле. У края дороги течет ручей. Помойтесь. Вот вам чистая одежда. Поторопитесь. И не пытайтесь бежать. У меня так и чешутся руки вас пристрелить.

— А как поживает Фань Имэй? — поинтересовался Генри, оглянувшись через плечо. — Надеюсь, неплохо?

— Не искушайте меня, Ma На Сы. Прошу вас, не искушайте меня, — отозвался Линь.

Казначей сидел с Матушкой Лю и курил опиум. Он притомился, целый час прозабавлявшись с крестьянским мальчиком, от которого, как показалось Цзиню, все еще воняло деревней. Развлечение казначею не понравилось. Может, он состарился. А может, просто такие сейчас нелегкие времена. Матушка Лю в последнее время обделяла постоянных клиентов. Все ее талантливые цыпочки и петушки, девушки и юноши, сейчас обслуживали мерзавцев из свиты Железного Вана. Бедняжки. Несмотря на то что Цзинь находился в покоях Матушки Лю, он ясно слышал гомонящих разбойников, веселившихся в закусочной и бражничавших в трапезных, расположенных на нижних этажах. Животные. Казначей заставил себя сосредоточиться на том, что говорила ему Матушка Лю. Ох уж эти переговоры. Скучные, долгие, нудные, однако их нужно довести до конца и прийти к соглашению.

— Да. Всего шесть человек. Из них — двое детей, — уже как минимум в десятый раз за вечер повторил он. — Вам не составит никакого труда спрятать их на тайном этаже.

— Но это же опасно, Цзинь-лао.

— Именно поэтому вам столько заплатят. Более того, вы окажете услугу самому мандарину, а его благодарность бесценна.

— Сейчас все имеет свою цену. К тому же подумайте о Жэнь Жэне. Сейчас он большой человек. Командир сотни. Что с ним станется, если Железный Ван обо всем узнает?

— Никто ни о чем не узнает.

— Я соглашусь, только если вы удвоите сумму моего вознаграждения.

— Вздор. За те деньги, что я вам предлагаю, вы сможете открыть еще пять таких публичных домов.

— Тогда накиньте три четверти.

— Половину.

— Договорились. При этом девушка останется здесь. И еще оба ребенка. Если они, конечно, мне понравятся.

— Ничего не обещаю. Пусть мандарин решает.

— И долго ли он просидит у себя в ямэне, если я расскажу Железному Вану о шестерых иноземцах, которые прячутся на чердаке?

— А долго ли вы проживете после того, как совершите столь необдуманный поступок? Или вы забыли, кто вас защищает? Долго ли вы протянете, если Железный Ван станет вашим покровителем? Не угрожайте мне, друг мой. Вы ведь знаете, я пекусь о вас.

— Ты печешься о самом себе, мерзавец. Я знаю о твоих грязных делишках не меньше, чем ты о моих.

— Матушка Лю, к чему нам ссориться в такой прекрасный вечер?

— Цзинь-лао, возьмите себя в руки. Сейчас не время для стихов. Послушайте, я могу убедить Жэнь Жэня. Денег достаточно, но он захочет большего. Отдайте ему девушку. Кому она будет нужна, после того как с ней закончит мандарин? Будьте практичными. Подумайте о бедной старой женщине и представьте, как ей сложно держать в узде непослушного сына.

— Давайте выкурим еще одну трубочку и покончим с этим разговором.

— Значит, вы согласны?

— Я этого не говорил. Но я обдумаю вашу просьбу.

— Мне этого недостаточно.

— Хорошо. В таком случае я отнесусь к вашей просьбе со снисхождением.

— Ах, Цзинь-лао, вы, как всегда, само великодушие. И как я, бедная старая женщина, заслужила такой дружбы? Так что это было за чудесное стихотворение, которое вы мне рассказали?

Доктор смотрел на Нелли, сидевшую за пианино. Свет от газовой лампы падал на ее волосы, озаряя гордый изгиб шеи, украшенной жемчужным ожерельем. Печальная музыка гимна наполняла сердце тоской. Выдержка оставила доктора, и он чувствовал, как по щекам текут горячие слезы. На другом конце комнаты он увидел Элен — в одной руке девушка держала ладошку Дженни, другой — сжимала томик с гимнами. Элен заметила, в сколь расстроенных чувствах находится доктор, и ободряюще ему улыбнулась. Аиртон с благодарностью кивнул ей в ответ. Постепенно он взял себя в руки. Он понимал, что должен являть остальным образец мужества — но ничего не мог с собой поделать — сердце рвалось на части. Кажется, Джордж почувствовал настроение отца и потянул вверх ручку. Аиртон крепко сжал ее и почувствовал, как на глаза снова наворачиваются слезы.

«Скорей бы, — думал доктор, — скорей бы полночь. Нет больше сил. Хоть бы гимн побыстрее кончился». Но строфа сменяла строфу, и каждая нота иглой пронзала сердце.

Септимус стоял, приосанившись. Прижав к груди одну руку и вздернув бороду, он старательно выводил слова гимна. Ему вторила супруга. Дети выстроились по росту в два ряда справа и слева от родителей. Хирам гордо стоял возле отца. «Только поглядите на них, — подумал доктор. — Они умрут вместе, спокойно, с чистым сердцем». Аиртон ощутил приступ зависти. Сможет ли он сохранить выдержку до конца, после того как расстанется с Нелли и детьми? На мгновение доктора охватил ужас. Он представил, как в одиночестве преклоняет перед плахой колени, а сверху опускается меч палача. Не станет ли он громко плакать и молить о пощаде? Не опозорит ли он свою семью, доброе имя, Бога, в которого верует? Не выставит ли он себя трусом? Ведь он-то знает, что в самые отчаянные моменты ведет себя как трус. Потом доктор заметил стоявшего в стороне от других Бартона Филдинга, который с беспокойством оглядывался по сторонам. «Ну вот, пожалуйста», — с горечью подумал Аиртон. Ну уж нет. Он не Бартон. Он будет стойким. «Я правильно поступил, я сделал верный, единственно возможный выбор», — подумал доктор. Сатана показал ему лазейку, но доктор не забыл о своем долге и не поддался искушению. Он делал то, что должно, как бы это ни было тяжело.

Напоминавший панихиду гимн почти закончился — остался только один куплет. Аиртон покрепче сжал книжечку с текстами, и баритон доктора вознесся над хором, оказавшись сильнее даже богатого, насыщенного голоса Милуорда:

В эту последнюю ночь они взяли детей к себе в спальню. Джордж и Дженни спали неспокойно, бой барабанов тревожил их грезы. Доктор Аиртон и Нелли уже давно сказали друг другу все, что хотели. Говорить было больше не о чем, поэтому они просто сидели рядом, взявшись за руки, и смотрели на своих детей. На полу стоял небольшой кожаный чемоданчик с вещами.

Сразу же после полуночи доктору показалось, что он услышал какой-то звук, однако, открыв ставни, он увидел лишь безлюдный двор. Они ждали. Пробило час.

— Как ты думаешь, Нелли, может, это все обман? — прошептал он. — Или с ним что-то случилось?

Она ничего не ответила и лишь сжала его руку. Они все ждали. Часы пробили два.

— Я этого больше не вынесу, — пробормотал Аиртон. — Мне хочется кричать.

— Надо набраться мужества, Эдуард. Возьми себя в руки, — промолвила Нелли.

— Господи, ты не представляешь, как я тебя сильно люблю.

— Я знаю, — отозвалась она. — Знаю.

Вдруг оба замерли, услышав короткий стук в окно. Ни Аиртон, ни Нелли не могли поверить в то, что наступил момент расставания. Снова раздался громкий стук. Нелли поднялась, быстро открыла ставни и отшатнулась, прижав ладонь ко рту. В окно быстро залез одетый в черное человек. Супруги увидели, как незнакомец уверенно прошел к двери и, слегка приоткрыв ее, выглянул в коридор. Стоявшая в доме тишина, по всей видимости, вполне удовлетворила мужчину. Он повернулся к Нелли и Эдуарду, и свет лампы озарил его лицо. Доктор окоченел, а его супруга ахнула.

— Господи Боже, что с вашим лицом? — прошептал Аиртон.

— Вы правы, хорошего мало. Последние несколько недель меня очень тепло принимали в ямэне, — кивнул Меннерс. — У вас есть зеркало? Ага, теперь я понимаю, что вас так потрясло. Отвратительно зрелище. Впрочем, ладно. Где Элен Франсес?

— У себя в комнате, — ответила Нелли.

— Так приведите ее. Как можно тише. У нас мало времени.

Нелли выскользнула за дверь.

— Итак, доктор, я полагаю, вы в добром здравии.

— Более чем, — ответил Аиртон.

— Рад слышать, — кивнул Генри.

— Я с вами не еду, — выпалил доктор.

— Вот как?

— Именно. Мое место здесь, с остальными. Я им нужен.

— Вы представляете, что случится с теми, кто останется?

— Да, вполне.

— В таком случае вы либо слишком благородны, либо слишком глупы, либо слишком отважны. Впрочем, какая разница? Вы едете с нами.

— Вы не сможете увезти меня силой.

— Верно. Но если вы не поедете, другие тоже останутся здесь.

— Как вы можете? Прошу вас, заберите женщин и детей. На вашем месте согласился бы даже варвар.

— Нет, доктор, так не пойдет. Либо едут все, либо все остаются.

— Вместо меня поедет Том Кабот.

— Боюсь, это не вам решать. Слушайте, доктор, я не шучу. Если вы отказываетесь со мной ехать, я всех оставлю здесь. Так что решайте быстрее.

— Вы что, бросите Элен Франсес?

— А вы рискните, проверьте.

— Да какая разница, поеду я или нет?

— Для меня — никакой. А вот для мандарина — большая. Это он поставил такое условие. Он, а не я решает, кому жить, а кому умереть.

— Безумие какое-то. Я вам не верю.

Доктор спорил бы и дальше, но в это мгновение в комнату влетела растрепанная Элен, сжимавшая в руках дорожную сумку. При виде Генри она остановилась как вкопанная. Несколько секунд они глядели друг на друга. Неловкое молчание сменилось радостным криком девушки. Бросившись к Генри в объятия, она осыпала поцелуями покрытое кровоподтеками лицо.

— Миленький, мне сказали, что тебя убили, убили. Слава Богу, ты жив, слава Богу, слава Богу…

Дети сели в кровати, открыв от изумления рты, а Аиртон беспомощно переминался с ноги на ногу, не зная, что сказать или же сделать. В этот момент в комнату вернулась Нелли, поддерживая одной рукой Тома, опиравшегося на костыли. Кинув на влюбленных один-единственный взгляд, он отвернулся. Аиртон побледнел от волнения.

Генри стоял лицом к двери, и, когда Элен на мгновение отстранилась от него, он тоже заметил вошедшего в комнату жениха девушки. Меннерс мягко отодвинул ее, и девушка обернулась, чтобы проследить за его взглядом.

— О Господи, — вздохнула она и шагнула в сторону, но руку Генри так и не выпустила.

— Аиртон, — промолвил Меннерс, — вы все испортили. Вы же знаете, что я не могу взять его с собой. Привет, Том, — с легкостью в голосе добавил он.

— Меннерс, — пробормотал Том, не поднимая взгляда.

— Нас обоих славно отделали. Тебя кто? Боксеры?

— Да, — отозвался Том. — На дороге. Когда мы возвращались в Шишань. А тебя?

— Сперва Линь, а потом тюремщики мандарина. Не особо приятные воспоминания.

— Но ведь ты выжил.

— Выжил, — согласился Генри.

— Я мог бы мечтать об обратном. Некогда я был рад, услышав о твоей смерти.

— Понимаю, — кивнул Генри.

— Я хотел убить тебя своими руками. Долго, очень долго, пока не появились боксеры, я ни о чем другом и не мечтал.

— Тебя можно понять. Я наставил тебе рога.

— Дело не в этом, — сказал Том, и на его лице промелькнула тревога. — Ты всегда… всегда был лучше меня.

— Вздор.

— Нет, не вздор. Вот почему в тот вечер, когда ЭФ…

— Том, не надо, — взмолилась Элен.

— Да чего уж там, — вздохнул Том, — от правды не уйдешь. ЭФ, я был тебя недостоин. Я благодарен тебе за… за то время, что мы были вместе, и то, что ты мне дала… А теперь я рад, что Генри жив и вы снова вместе.

— Том, я не могу взять тебя с нами, — мягко сказал Генри.

— А я никуда и не собирался. Извините, доктор Аиртон, но сегодня днем я вас обманул. Мне просто захотелось в последний раз повидаться с Элен и Генри и сказать то… то, что вы уже услышали. Так сказать, расплатиться по счетам. Еще раз попросить прощения. Я вел себя как настоящий осел.

— Том, — начала было Элен. — Мне так жаль…

— Не надо. Бери пример с меня. Я ни о чем не жалею. Я достойно приму то, что нас ждет. Быть может, мне удастся как-нибудь подбодрить остальных. Детям Милуордов и Катерине придется несладко. Фишер с Филдингом напуганы. Нам надо крепиться. Быть может, когда родители обо всем узнают, они найдут в своем сердце место для гордости. Держался до последнего. Отыграл матч до конца. Кстати, я написал им письмо. Может, кто-нибудь возьмется его передать?

— Ты мужественный человек, — произнес Генри. — Я горжусь, что водил с тобой знакомство.

Они пожали руки.

— Том, боюсь, нам пора, — сказал Генри.

— ЭФ, в тот вечер…

— Я обо всем забыла, Том. Обо всем, — она подалась вперед, желая поцеловать его в щеку, и, поддавшись порыву, заключила молодого человека в объятия. Первым отстранился Том:

— Удачи, ЭФ.

— Удачи, Том.

Она коснулась его щеки. Опустив голову, здоровяк обвис на костылях. Девушка быстро отвернулась и подхватила чемодан. Нелли подняла с постели детей, которые были уже одеты. Ребятишки держали маму за руки и водили по сторонам огромными от волнения глазами.

— Итак, доктор, вы с нами? — спросил Генри. — У нас нет времени на споры. Сами знаете, что будет, если откажетесь.

— Я… я не могу, — выдавил Аиртон.

— Тогда никто не поедет. Это условие сделки, которую я заключил с мандарином.

— Мистер Меннерс, что это значит? — спросила Нелли. — Эдуард, о чем он толкует?

Дверь резко распахнулась, и на пороге возник Бартон Филдинг, сжимавший в руке нож.

— Я вас увидел, поганцы, — завопил он. — Крадетесь по коридору как крысы. Я все слышал. Трусы! Хотите отсюда сбежать? Без меня никто никуда не пойдет.

— А вы кто такой, черт возьми? — спросил Меннерс. — Все это начинает мне напоминать какой-то водевиль.

— Желаете знать, кто я такой? — заорал он на Меннерса. — Кто вы такой, мне плевать, а вот лично я — председатель американского попечительского совета по делам христианских миссий в Китае. Я здесь главный, пусть даже никто из вас, мерзавцев, не выказывает никакого уважения к моей власти. Особенно этот трус Аиртон, который, как я вижу, позабыв о своих обязанностях, решил сбежать первым. Э-э-э, нет, уж если кто-то и собрался убраться отсюда, так это я, и я прирежу любого, кто попытается встать у меня на пути.

Собравшиеся в комнате взирали на Бартона со смесью удивления и жалости. Глаза размахивающего ножом Филдинга сверкали безумием. Быть может, ему и удалось бы кого-нибудь ранить, если бы он вовремя заметил мощную фигуру Септимуса Милуорда, неожиданно выросшую прямо у него за спиной. Септимус крепко схватил Филдинга и вывернул ему руку. Нож, звякнув, упал на пол.

— Дамы и господа, меня разбудил шум. Доктор Аиртон, вас донимает эта заблудшая душа? — вежливо осведомился Милуорд, затыкая огромной ладонью рот вырывавшегося Бартона.

— Мы, собственно, уже собрались уходить, — промолвил Генри. — По крайней мере, я так надеюсь. Итак, доктор?

— Да как я могу уйти с вами? — со злобой в голосе рявкнул доктор. — Я не желаю заключать с мандарином никаких сделок.

— Ваша чувствительность делает вам честь, но знайте, что вы обрекаете на смерть жену, детей и Элен. Что ж, это ваш выбор, — сказал Генри. — Последний раз спрашиваю, вы едете или нет? Майор Линь может заинтересоваться нашим долгим отсутствием. Он может прийти с минуты на минуту.

— Нелли, что же мне делать?

— Эдуард, я не могу за тебя решать.

— Боже! — воскликнул Аиртон, закрыв лицо руками. — Ну помогите же мне!

Собравшиеся в комнате взирали на муки доктора, и лишь Септимус, одетый в длинный китайский халат, продолжал оставался спокойным. Именно он и прервал напряженное молчание:

— Простите, доктор, что лезу не в свое дело, однако, насколько я понимаю, этот человек ставит вас перед выбором между вашей жизнью и смертью и жизнью и смертью ваших близких. И вы еще о чем-то думаете? Вам не кажется, что таким образом вы рискуете впасть в смертный грех гордыни?

Аиртон, тяжело дыша, опустился на пол:

— Я мечтаю лишь об одном — бежать вместе со своей семьей. Но как? Как?

— Может, через окно? — с готовностью предложил Септимус. — Я бы на вашем месте воспользовался окном.

— Давай-ка, вставай, глупышка, — произнесла Нелли, — мистер Меннерс, говорите, что нам делать. Нам идти за вами?

Один за одним они пролезли через окно и спрыгнули на траву. Генри, который уже стоял снаружи, помогал им спуститься. Сунув в рот вырывавшегося Бартона Филдинга кляп и заперев проповедника в шкафу, Септимус подхватил два чемодана и медицинский саквояж, который он заметил в углу комнаты, и передал их через окно. Генри знаком показал в сторону темневших деревьев, где людей ожидала телега. К счастью, луну затянули тучи, поэтому оставалась надежда, что боксеры, чьи костры полыхали у подножия холма, не заметят беглецов. Генри, сжимая чемоданы, поторапливал спутников. Нелли поддерживала спотыкавшихся детей, а Элен тащила медицинский саквояж. Доктор, чьи руки были свободны, в последний раз кинул назад полный муки взгляд. Аиртон понял, что на всю оставшуюся жизнь запомнит маячившие в окне лица Тома, Септимуса, герра Фишера, Катерины и мистера Боуэрса, которых разбудил шум, поднятый Филдингом. Обитатели дома вбежали в комнату как раз в тот момент, чтобы увидеть, как их покидает их пастырь. Лица были преисполнены горечи, тоски и, как показалось доктору, упрека. Ни один из обитателей дома не помахал на прощанье рукой.

Ошарашенный доктор никак не мог забыть лица оставшихся в доме друзей. Казалось, Аиртон едва отдает отчет в происходящем, поэтому Генри пришлось взять его за руку, вести за собой, когда они пошли через густой подлесок. Линь и солдаты стояли у телеги и знаками дали им понять, что нужно поторопиться. В любой момент могли появиться боксеры, и солдаты держали ружья наготове. Линь с явным неудовольствием посмотрел на чемоданы, однако, не говоря ни слова, закинул их в повозку и, подняв борт, лязгнул задвижкой. Телега медленно тронулась с места. Путь лежал среди деревьев. Впереди солдаты вели под уздцы коней.

Только когда процессия выбралась на тракт, Линь успокоился и приказал солдатам сесть на лошадей. Они быстро поехали сквозь ночь. Телегу потряхивало на грунтовой дороге.

Они остановились у небольшого крестьянского дома, во дворе которого высился стог сена. Майор Линь приказал иностранцам лечь на голые доски телеги, а солдаты принялись накидывать на них сено. «Меня хоронят заживо за грехи мои», — подумал доктор, но, когда он закрыл глаза, перед внутренним взором снова возникли лица друзей, с укором взиравшие на него.

Когда они добрались до городских ворот, их встретил караул, пожелавший осмотреть повозку. Доктор услышал, как кто-то грубым голосом осведомился у майора Линя, чего он явился в город посреди ночи. Майор Линь ответил, что привез на конюшни сено, и какое вопрошавшему дело, когда майору приезжать, а когда уезжать из города. Быть может, вопрошавший желает задать те же вопросы мандарину, приказы которого выполняет майор? Ворота со скрипом отворились, и телега, громыхая, въехала в город.

Прежде чем они достигли рыночной площади, телега свернула на боковую улочку и наконец остановилась. Раздался голос майора Линя, приказывавшего всем вылезти наружу. Задыхающиеся люди, царапая себе лица, принялись поспешно разгребать сено. Обнаружилось, что телега стоит в темном переулке у деревянной двери, которую охраняло два каменных льва. Путникам выдали черные шерстяные плащи с капюшонами, под которыми можно было спрятать лица. Убедившись, что все оделись, майор Линь забарабанил в дверь. Их ждала накрашенная женщина с жестоким лицом, покрытым толстым слоем белой пудры.

— Майор Линь, как я рада вас видеть! — жеманно улыбнулась она. — Ах, и Ma На Сы-сяньшэн. Как же давно я вас не видела, — она подняла фонарь, осветив лицо Элен. — Сяоцзэ, вы ведь не в первый раз посещаете мое заведение! — Она протянула руку и костлявыми пальцами, усыпанными кольцами, потрепала девушку по щеке. — Вы, как всегда, неотразимы. — Элен отшатнулась. — Ну заходите же, заходите скорее, — женщина засеменила на маленьких ножках по освещенной фонариками дорожке. — Вы, должно быть, проголодались и устали после столь тяжкого путешествия. Какие у вас миленькие детишки, — проворковала она, — я ведь не ошибаюсь и передо мной действительно знаменитый Ай Дунь-ишэн? Добро пожаловать, дайфу, я очень рада вас видеть. Знаете, всех друзей мандарина здесь ждет самый теплый прием. Для нас такая честь развлекать вас в нашей скромной обители.

Один двор сменял другой. По телу Элен пробежала легкая дрожь, когда она увидела знакомый павильон, и Генри обнял девушку за плечо, словно желая ее защитить. Дети с трепетом смотрели по сторонам. Им еще ни разу в жизни не доводилось бывать в таких роскошных дворцах.

— А сейчас нам предстоит подняться по лестнице, — сказала женщина. — Причем как можно тише. Сейчас все должны уже спать, однако надо соблюдать осторожность. В последнее время к нам приходит очень много народу. У нас столько гостей… однако больше всего мы рады, конечно же, вам.

Они стали подниматься по темным ступеньками. Впереди, тяжело дыша, ступала хозяйка. В доме стоял спертый запах духов, из некоторых комнат второго этажа раздавались странные поскрипывающие звуки. Один раз до них донесся чей-то грубый смех, а вслед за ним и пронзительный вопль. Джордж захныкал от страха. Женщина повернулась. Мерцающий фонарь осветил на ее лице жестокую улыбку.

— Тебе нечего бояться, малыш. Это всего-навсего развлекаются наши гости. Я бы дала тебе поглядеть, но боюсь, твоя матушка не разрешит. — Она усмехнулась и повела их по коридору, пока не уперлась в стену. Женщина отвела в сторону свиток и повернула скрывшуюся за ним задвижку. Потайная дверь распахнулась, и перед путниками предстала еще одна лестница.

— Теперь уже близко, — сказала женщина. — Идем по очереди, один за другим. Ступайте тихо, очень тихо. Правда, здорово, малыши? Настоящая потайная дверь! Какие же вы миленькие, — она погладила Дженни по голове. Нелли привлекла дочку к себе, и Матушка Лю рассмеялась.

Они оказались в отделанном деревом коридоре.

— Вот это — моя комната, — сказала Матушка Лю. — Если вам что-нибудь потребуется, не стесняйтесь и стучитесь ко мне. А вот это, дайфу, ваша комната, — она открыла дверь, которая вела в помещение, залитое светом горящих свечей. Большую часть места занимала огромная кровать с балдахином, укрытая красным покрывалом. На полу лежало два матраца, по всей видимости, приготовленных для детей. Нелли впилась взглядом в развешанные на стенах картины, изображавшие любовников в самых что ни на есть неприличных позах.

— Ах, вы уже обратили внимание на мою коллекцию, — злобно улыбнулась Матушка Лю. — Это работы самых лучших художников. Надеюсь, вы здесь уютно устроитесь и впоследствии будете с теплом вспоминать проведенное с нами время.

Не переставая улыбаться, она затворила за собой дверь, из-за которой донесся разносившийся по коридору голос.

— А теперь займемся влюбленными. Ma На Сы, для вас и вашей подруги я приготовила чудесную комнату…

Нелли выпустила из рук чемоданчик, и он упал на пышный ковер.

— Ну что ж, дорогой, похоже, Генри и наша любезная Элен проведут ночь в грехе, — беззаботно произнесла она.

Аиртон бухнулся на кровать и закрыл лицо руками. Собрав в кулак волю, он заставил прислушаться к словам супруги.

— Да, — пробормотал он. — Да. Ты права. Думаю, так оно и будет.

— Ну что ж, ничего не поделаешь, — молвила Нелли. — Впрочем, им же не впервой. Будем считать, что перед лицом Бога они уже состоят в браке.

— Ага, — слабым голосом отозвался Аиртон. — Весьма великодушно с нашей стороны.

— А ну-ка, — Нелли повернулась к детям, — Дженни, перестань пялиться на эти картины. Ты еще маленькая и ничего не понимаешь. А ну марш в постель. И ты тоже, Джордж. Нам надо выспаться впрок.

Когда дети улеглись, она присела на кровать рядом с мужем, вперившим в пол пустой взгляд.

— Эдуард, — тихим голосом произнесла она. — Я правильно понимаю, мы в…

Аиртон застонал.

— Что бы сказал твой брат Джеймс или мои старики-родители, если бы узнали, что мы провели ночь в борделе? Только представь их нахмуренные вытянувшиеся от удивления лица! — Она улыбнулась и вдруг, откинувшись на кровати, от всей души расхохоталась.

Ее смех отвлек Аиртона от тяжких дум.

— Ты что, женщина, умом тронулась? — накинулся на жену доктор. — Ты хоть понимаешь, где мы? Ты понимаешь, что я наделал? Что я наделал? Нелли, ты хоть видела их лица, когда мы уезжали? Я вас притащил в клоаку греха и мерзости. Что же я наделал?

— Ты спас меня и наших детей, — поцеловала его Нелли. — Ты хороший муж и отец. И ты настоящий храбрец. Тебе не в чем себя винить, Эдуард. Не в чем. После того, что сегодня случилось, я люблю тебя еще больше.

Аиртон закрыл лицо руками. Перед его взором возникли лица сестры Катерины, герра Фишера и Фредерика Боуэрса, с упреком глядевшие на него. Доктор ненавидел и презирал себя до глубины души. Он был сам себе противен.

— Значит, так, дорогой, можешь сидеть и жалеть себя сколько хочешь, — наконец произнесла Нелли. — А лично я устала и хочу спать.

Одну за одной она задула все свечи, и комната погрузилась во мрак. Аиртон остался одиноко сидеть в темноте, глядя в лица людей, которых он предал.

Как только болтающая без умолку Матушка Лю закрыла дверь, Элен и Генри бросились друг другу в объятия, осыпая друг друга поцелуями, срывая с себя одежду, задыхаясь от желания.

— Миленький мой, твои раны… Как же… как же я…

— Любимая, любимая, я так о тебе…

Предложения оставались недосказанными, сменяясь жадными поцелуями. Тяжело дыша, Генри отстранился и запрыгал на одной ноге, стаскивая сапог. Элен уже сорвала с мужчины рубашку и стянула с себя блузку. Девушка опрокинулась на кровать, и Генри принялся расстегивать на ней ее юбку. Элен ему помогала. Наконец юбка полетела в сторону. Генри отшвырнул ногой брюки. Девушка подняла руки и застонала от нетерпения, когда мужчина стянул через голову ее сорочку. Элен откинулась на подушках, приподняв бедра. В голове у нее звенело, а глаза горели ярким огнем. Девушка протянула к мужчине дрожащие руки.

Генри замер, уставившись на нее. Озадаченно Элен приподнялась на локтях.

— Солнышко, что случилось?

— Живот. Твой живот, — прошептал он. Девушка откинулась на подушки. — Господи Боже, я же ничего не знал, — произнес Генри.

Она застонала. На глаза навернулись слезы.

— Я не могла себя заставить рассказать тебе… Я знала. Там, в Черных холмах. Вот почему я хотела уехать из Шишаня. Но ведь сейчас все по-другому? Ведь теперь это уже ничего не значит? — Она умоляюще глядела на Генри. — Ведь сейчас уже все по-другому?

— По-другому, — кивнул Генри, и его глаза расширились от ужаса. — Боже мой! — вздохнул он. — Боже мой, что же я наделал!

В глазах девушки читалась мольба.

— Люби меня, — едва слышно прошептала она.

— Милая моя, хорошая моя. — Заключив девушку в объятия, он стал осыпать ее лицо поцелуями. — Господи, если бы я только знал… Если бы я только знал… — Генри нежно провел рукой по слегка выдававшемуся животу, внутри которого росла новая жизнь.

Губы Элен и Генри встретились, и он медленно, осторожно опустился на нее. Она прерывисто вздохнула и сжала объятия, когда он в нее вошел.

Внизу в одной из трапезных «Дворца райских наслаждений» веселились люди Железного Вана. Разгулявшиеся пьяные разбойники палили в воздух из ружей. Влюбленные едва слышали грохот выстрелов, напоминавший издалека взрывы хлопушек. Тела любовников ритмично двигались в едином ритме. Скрипела старая кровать с балдахином. Элен и Генри чудилось, что они находятся в своем собственном недоступном для других мирке, полном нежных касаний, жара и страсти, мирке, в котором никто не сможет им причинить зла. По крайней мере, в эту ночь, когда они сжимают друг друга в объятиях и после, насытившись, лежат рядом — ее голова у него на плече, а он вдыхает запах ее волос. В эту ночь они защищали друг друга от всех демонов и бесов, бродивших снаружи.

Отряд майора Линя прибыл в миссию вскоре после того, как часы пробили десять. На этот раз арбузов с собой майор не привез. Дверь открыл Фишер в ночной рубашке. В руке инженер сжимал заварной чайник.

— Пора, — коротко сказал Линь.

Увидев мрачных солдат, угрожающе столпившихся за спиной майора, и две крытые телеги, ожидавшие у ворот, герр Фишер захлопал глазами. Он все понял.

— Ja. Буду информировать других, — сказал он.

Вслед за ним проследовали солдаты, державшие наперевес винтовки с примкнутыми штыками. Никто не стал подымать шума. Милуорды собрались первыми. Детишки гуськом, словно школьники на прогулке, проследовали за матерью к воротам. Сзади торжественно вышагивал Септимус, прижав к груди молитвенник. Другой рукой он подталкивал вперед Бартона Филдинга, крепко стиснув локоть перетрусившего священника. Проведя полчаса в платяном шкафу, а остаток ночи в молитвах, на которых настоял Септимус, представитель американского попечительского совета по делам христианских миссий в Китае, слегка ошарашенный новыми впечатлениями, вел себя куда как скромнее. Вслед за ними в сутане и апостольнике[41] вышла Катерина, державшая в руках четки. Фредерик Боуэрс надел форму железнодорожника. Вместе с облачившимся во фрак Фишером он помог спуститься Тому по ступенькам.

После того как им пришлось пробежать бегом через строй боксеров, приговоренные были только рады, когда наконец оказались под защитой повозок. Как и ожидалось, толпа вопила, улюлюкала, швырялась дрянью. Сестра Катерина сидела у самого края, прижавшись к откидному борту повозки, и ясно видела кривляющихся, толкающихся людей, глаза которых были полны злобы и ненависти, людей, желавших кинуть взгляд на осужденных на смерть врагов. Взгляд выхватил из толпы одного человека, который, в отличие от остальных, улыбался. С изумлением монахиня узнала в нем Чжана Эрхао, управляющего хозяйством Аиртона, который неоднократно помогал ей с рутинной работой по госпиталю. Глаза Катерины и Чжана встретились, и он плюнул в нее. Желтая харкота попала Катерине на сутану. Повозка качнулась и двинулась вперед.

Когда телеги выехали на открытое пространство, осужденные с облегчением вздохнули.

День был чудесен. По ясному синему небу плыли громады белых облаков. На легком ветру шумела листва вязов. Среди ветвей летали сороки и клушицы. В других обстоятельствах в подобный день приговоренные отправились бы на прогулку с Дженни и Джорджем, причем, возможно, в точно такой же телеге. Сестра Катерина вдруг вспомнила о Елене и заплакала.

— Перестань, милая, — она почувствовала, как к ней на плечо опустилась тяжелая ладонь, и, оглянувшись, увидела раскрасневшегося улыбающегося Тома. — Вот, возьми меня за руку.

Из телеги, где ехали Милуорды, донеслись приглушенные звуки гимна. Можно было даже различить некоторые слова. Сильный голос Септимуса перекрывал стук колес. Отцу тоненько вторили дети.

— Погодите, я слов не знаю, — сказал Том. — Но мы можем спеть и получше, чем янки. Правильно я говорю? А ну-ка, Боуэрс, сейчас мы покажем, как поют у нас в Англии. Давай, Катерина, у тебя славный голосок. Пойте погромче, а то у меня голосина как сирена. Договорились? Вот и славно, я начну, — и, набрав в грудь побольше воздуха, он запел:

Давайте, подтягивайте!

— И вы, мистер Кабот, еще сравниваете свой голос с сиреной? По мне так больше похоже на лягушачье кваканье. Дайте-ка я лучше покажу, как поют у нас в долинах. После пары-другой пинт пива. День чудесен, и, прежде чем он закончится, мы успеем вдоволь помолиться. Вот, лучше послушайте песню, которой меня научила мать. Песня старинная, так что вам, чужакам, она поначалу покажется странной. Но вы не обращайте внимания, просто знайте да подтягивайте, — прочистив горло, машинист запел «Илкли-мур».

Том с удовольствием подхватил:

Герр Фишер поймал себя на том, что не в силах сдержать смех.

— Ох уж вы англичане, англичане. Что за неуместное поведение? И так всегда… — промолвил он и стал подтягивать за остальными:

Никто не обратил внимания на то, что грубый басовитый голос инженера отнюдь не добавил песне очарования. Герр Фишер пел вместе со всеми и улыбался.

— Отлично, мистер Фишер, отлично. Мы еще сделаем из вас англичанина, — похвалил Боуэрс. — А теперь третий куплет. Сестра, вы к нам не присоединитесь?

Катерина сперва запела тихо и неуверенно, но потом ее голос окреп, и вскоре они уже все распевали бессмысленный припев и весело смеялись, когда один куплет сменял другой. Покончив с «Илкли-мур», Боуэрс запел «Кто знает Джона Пиля?», потом Том исполнил «Песню итонских лодочников», затем Герр Фишер припомнил застольную студенческую песню, которую в молодости распевал с друзьями в Гейдельберге, а сестра Катерина спела «Фуникули-Фуникула». А потом они по общему согласию снова вместе громко запели «Илкли-мур».

Майор Линь, с лица которого не сходило мрачное выражение, ехал вслед за повозками на серой кобыле. «Неужели они не знают, что их ожидает?» — думал он, прислушиваясь к пению. Как можно в такую минуту веселиться? Неужели им неведом страх? Китайцы бы на их месте с достоинством готовились встретить смерть. Так бы поступили даже такие мерзавцы как Железный Ван и его разбойники. Да что там разбойники — самый распоследний крестьянин! Какие же эти иноземцы отвратительные! Линю казалось, что даже сейчас они над ним глумятся. Майор ненавидел их почти столь же сильно, как и боксеров. Недисциплинированный сброд. Майор мечтал о порядке, о возвращении былых времен, об уважении к величию власти и трепете перед законом. Что ж, мандарин даст ему оружие, и он восстановит порядок. Но все же, почему иноземцам не страшно?

Маленькая процессия ехала по узким тропинкам. Вверх, к бездонному куполу неба неслось пение осужденных. Из одной телеги доносилось «Славься», из другой — «Илкли-мур».

Когда показались городские стены, майор Линь дал знак остановиться. Оставшиеся четверть мили до рыночной площади осужденным предстояло пройти пешком.

С них сорвали парадные платья. Китайские преступники шли на казнь обнаженные по пояс. Эта участь постигла и женщин, которым, однако, разрешили задрать верхние юбки, чтобы хоть как-то прикрыть наготу. Впрочем, казалось, она не слишком их беспокоила, и, когда их раздели, ни Летиция, ни Катерина не выказали никаких возражений, сочтя споры со своими мучителями ниже собственного достоинства. Приговоренных было так много, что тяжелые деревянные колодки надели не на всех, а только на Септимуса Милуорда, герра Фишера, Бартона Филдинга и Фредерика Боуэрса. Тома, который все еще не оправился от ран, решили не трогать. Для него были подготовлены носилки, но молодой человек с возмущением заявил, что пойдет на костылях, и майор Линь не стал с ним спорить. Майор также решил не сковывать пленников — это еще больше замедлило бы скорость передвижения, и цепи швырнули обратно в телеги.

Осужденных ждали чиновники ямэна. В паланкине сидел казначей Цзинь, который должен был возглавить процессию. Знаменосцы сжимали хлопающие на ветру стяги. Некоторые из стражников держали в руках деревянные палки, чтобы расчищать дорогу через толпу. На груди барабанщика висел большой тамтам, а двое горнистов возились с длинными трубами. Одни были должны идти впереди и дудеть, давая зевакам сигнал уступить дорогу.

Началась обычная китайская неразбериха и суета — каждый спешил поскорее занять свое место. Майор Линь сидел на лошади, всем своим видом выказывая неудовольствие задержкой. Наконец из окошка паланкина показалась холеная рука казначея, который дал знак трогаться. Майор Линь прорычал приказ.

Тяжело загремел барабан. Заревели трубы.

Медленно, ужасно медленно, из-за детей и Тома на костылях, процессия двинулась в сторону города.

Над ними вздымалась надвратная башня. Солдаты и разбойники перегибались через зубцы, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на приговоренных. Потом процессия шагнула в ворота и ее поглотила темнота. Вверху угрожающе нависали зубья подъемной решетки. Когда осужденные преодолели ворота и оказались с обратной стороны городской стены, они не удержались и сощурились. Яркое солнце ослепило их так сильно, что они не сразу заметили толпы стоявшего вдоль дороги народа. На всех балконах грудились люди. Много, очень много жителей Шишаня пришло поглядеть на смерть иноземцев. Однако в собравшейся толпе было кое-что непривычное. Люди молчали, словно отказываясь верить собственным глазам. Бартон Филдинг, несколько раз оступившийся под тяжестью колодок, склонив голову, смотрел под ноги. Другим каким-то образом удавалось сохранять прямую осанку. Впереди гордо вышагивал Септимус Милуорд. Он не смотрел по сторонам, хотя время от времени кидал нежный взгляд на Хирама, шедшего рядом с ним. Женщины махнули рукой на наготу и держали за руки малышей. Позади переставлял костыли Том, которого слегка придерживал Фредерик Боуэрс, положивший ему на плечо руку. Чернобородый машинист невозмутимо поглядывал на толпу.

— Что за яркая компания собралась! Вы не находите, мистер Кабот? — спросил он. — Так печально уродиться на свет дикарем. Мне вечно не хватало времени изучить историю прославленной китайской культуры длиной в пять тысяч лет. На мой взгляд, не так уж они далеко ушли.

— Вы правы, сегодня они ведут себя не очень цивилизованно, — тяжело дыша, пробормотал Том. — Знаете, мне кажется, пора спеть.

— «Илкли-мур» сейчас прозвучит несколько неуместно.

— Именно, я хотел бы спеть что-нибудь вдохновляющее, — сказал Том, — чтоб они поняли, из какого теста мы слеплены. — Он перевел дыхание и крикнул через головы идущих: — Милуорд! Вы знаете «Вперед, Христовы воины»?

— Разумеется, — отозвался Септимус и, вздернув гривастую голову, запел. К нему тут же присоединилось послушное семейство. Один за другим запели и остальные. Даже Филдинг начал мямлить слова гимна. Слабые голоса людей поднялись над грохотом барабанов и ревом труб. По толпе пронесся ропот. Майор Линь дернул лошадь под уздцы, оглянулся, нахмурил брови, но ничего не мог поделать. Казначей высунул голову из окошка паланкина и, сам того не замечая, принялся отбивать ритм пальцами, увенчанными длинными ногтями. При мысли о предстоящем спектакле Цзинь улыбнулся.

— Смерть иноземцам! Спасем Цин! — заорал кто-то в толпе, но крикуна не поддержали. Дивящийся народ, в массе своей, хранил молчание.

Маленькая группка пилигримов, распевая гимн, шла навстречу мученической смерти.

В тот день они проспали допоздна. Когда Нелли и Аиртон встали, дети еще спали. Доктор глянул на часы. Было уже давно за полдень.

— Дай им еще поспать, Эдуард, бедняжки так устали, — сказала Нелли.

Супруги привели себя в порядок. В углу комнаты возле вместительного ночного горшка стояла бадья, до краев заполненная водой, в которой плавал ковш. Аиртон и Нелли оделись и сели на кровати. Делать было больше нечего.

— Мне немножко хочется есть, — промолвила Нелли. — Как ты думаешь, можно попросить эту ужасную женщину приготовить нам покушать?

Как оказалось, в этом не было никакой необходимости. Выглянув за дверь, доктор обнаружил в пустом коридоре стул, на котором кто-то оставил поднос. На нем стояли чашки, маленькие деревянные коробочки с засахаренными фруктами, маньтоу[42] и чайник в емкости с горячей водой.

— Завтрак в номер? — спросила Нелли.

— Угу, — угрюмо отозвался доктор и налил себе чая.

— Любовничков не видать?

— Нет, — ответил Аиртон.

— Ну что ж, думаю, нам надо просто сидеть и ждать. Больше нам ничего не остается, — промолвила Нелли. — Кто-нибудь непременно о нас позаботится.

— Ага, — сказал доктор, но его мысли блуждали где-то далеко.

В дверь постучали. На пороге стоял Генри. На лице мужчины застыло мрачное выражение.

— Доктор, думаю, вам лучше пойти со мной. Вы должны кое-что увидеть. Однако, миссис Аиртон, возможно, вы сочтете за лучшее остаться в комнате.

— Что бы ни случилось, я все равно пойду с мужем, — отозвалась Нелли.

— Как хотите. Зрелище будет не из приятных.

Супруги проследовали за Генри по коридору. Снаружи доносились ропот и гомон толпы. Элен Франсес стояла на скамейке, которую придвинула к стене, чтобы дотянуться до высокого окна. Лицо у девушки было бледным и таким же мрачным, как у Генри.

— Давайте я вам помогу, — сказала она и протянула женщине руку. Взобравшись на скамейку, все четверо выглянули наружу. Из окна виднелись изогнутые крыши храма, расположенного напротив «Дворца райских наслаждений». Куда ни глянь — серела черепица городских домов. Также из окна открывался великолепный вид на площадь, заполненную взбудораженным народом. Центр площади — усыпанный песком круг — пустовал. В нем стоял только голый по пояс здоровяк, опиравшийся на меч. Здоровяк обменивался с собравшимися шутками.

— О Господи! — воскликнул Аиртон. — Сейчас начнется казнь! Меннерс, скажите, это же… это не…

Генри ничего не ответил. По толпе прошла волна. Показался мандарин в сопровождении похожего на медведя человека, одетого в меха. Мандарин о чем-то с ним говорил, весело хохоча над его шутками. За ними следовала разношерстая толпа чиновников и людей, напоминавших по виду разбойников и головорезов. Процессия неспешно направилась к креслам, установленным у края площади.

— Железный Ван, — промолвил Генри, — и его разбойники. Что ж, ничего другого я и не ждал.

Некоторое время казалось, что ничего не происходит. Мандарин и его спутники покуривали длинные трубки. Сидевший рядом волосатый мужчина время от времени прикладывался к выдолбленной из тыквы бутыли. Толпа стала волноваться. Группа людей, одетых в форму боксеров, принялась было скандировать знакомое «Смерть иноземцам! Спасем Цин!» — но их голоса вскоре стихли, как порой стихает песня, которую начинают горланить болельщики на футбольном матче. Толпа стала науськивать палача, и он, перехватив поудобнее меч, принялся вращать его над головой, кружась в боевом танце. Послышались одобрительные возгласы. Наконец палач остановился, и толпа постепенно затихла в ожидании.

Четверо людей, стоявших на скамье в коридоре, тоже замерли.

До них донесся медленный барабанный бой и рев труб. По толпе прошла волна, люди вытягивали шеи. Грохот барабанов перекрыло пение! Пение!

— Боже, Эдуард, — выдохнула Нелли, узнавшая мелодию. — «Златой Иерусалим». Я этого не перенесу.

Они смотрели. Сначала на площади показались знаменосцы, вставшие по краю толпы. Вслед за ними показался майор Линь. Он уже спешился и шел за худым седовласым казначеем Цзинем, который, поклонившись мандарину, занял место на дальнем краю площади. Затем на площадь вышли еще знаменосцы, а потом укрывшиеся во «Дворце райских наслаждений» увидели Септимуса Милуорда, положившего руку на плечо сына. Один за другим на площади показались другие осужденные. Вереницу замыкал ковылявший на костылях Том. Гимн подошел к концу. Септимус, не обращая внимания на толпу, выпростал вперед руки. Поднять их высоко он не мог — мешала колодка на шее. Затем он открыл молитвенник. Остальные встали вокруг него на колени и принялись молиться.

Седовласый чиновник развернул свиток. Он читал приговор визгливо, словно заклинание, в завершение выкрикнув: «Трепещите и подчиняйтесь». Мандарин, отложив в сторону трубку, кивнул и, мгновение спустя, дал знак рукой. Здоровяк с мечом склонился в глубоком поклоне. Толпа вздохнула.

Двое мужчин, помощники палача, резво переставляя по песку ноги, кинулись к осужденным. Их выбор пал случайно на Бартона Филдинга, который оказался к ним ближе всего. Когда с него стали снимать колодки, Бартон стал кричать и вырываться. Толпа удовлетворенно зароптала. Септимус Милуорд оторвался от молитвенника и что-то громко сказал плачущему соотечественнику. Глядевшая в окно четверка не расслышала, что за слова произнес Септимус, однако они возымели чудодейственный эффект. Филдинг замер и, когда его волокли на середину площади, уже не сопротивлялся. Септимус вернулся к чтению. Никто из осужденных не поднял головы, сосредоточившись на молитве, но доктор и другие, стоявшие на скамейке, видели все до мельчайших подробностей. У них не было сил отвести взгляда. Филдинга заставили встать на колени, рывком завели руки за спину, и палач одним ударом снес ему голову.

Генри приобнял Элен, которая тихо плакала, опустив голову ему на грудь. Доктор Аиртон и Нелли с каменными лицами, оцепенев от ужаса, смотрели на площадь. Они не могли поверить собственным глазам.

Следующий выбор пал на герра Фишера. Когда подручные палача начали снимать колодки, инженер, в отличие от Филдинга, сопротивляться не стал. Он учтиво поклонился — сперва Септимусу, потом Боуэрсу и, оттолкнув руки палачей, с чопорным видом направился к центру площади, где его ждал крепыш с окровавленным мечом. Инженер опустился на колени, перекрестился и резким движением заложил руки за спину. На этот раз, когда аккуратно подстриженная голова Фишера покатилась по песку, толпа не издала ни звука.

Когда пришли за следующей жертвой, Том уже был готов. Пока палач занимался Фишером, Том успел на прощание пожать Боуэрсу руку и нежно поцеловать в лоб сестру Катерину. Прежде чем до него добрались подручные, молодой человек, переставляя костыли, сам направился к палачу. По толпе пронесся ропот восхищения, люди были потрясены его храбростью. Когда Том упал на колени, предварительно картинно отбросив костыли, шум стих. В повисшем молчании все ясно услышали, как он насвистывает.

— «Отличная погодка для прогулки», — тихо произнес Генри. — Мотив врет, но в этом весь Том. Какое мужество. Какое мужество.

— Генри, я не могу на это смотреть, — прошептала Элен.

— Не смотри.

Меч опустился.

Видимо, для разнообразия на этот раз выбрали женщину. Сестра Елена вертела головой из стороны в сторону, пытаясь прикрыть руками грудь. Было видно, как она волнуется, но все же ей удалось сохранить твердость духа. Представ перед здоровяком, она смешалась, завороженно уставившись на заляпанный меч и лужи крови на песке. Палач был с ней мягок. Он велел ей встать на колени. Монахиня подчинилась, сперва осенив себя крестным знамением. Одни из подручных завел Катерине руки за спину, а второй закинул вперед волосы, обнажая ей шею. Лезвие затупилось, и, чтобы отсечь монахине голову, палачу потребовалось нанести два удара.

— Катерина, — прошептала Нелли и тоже начала плакать. Тихо, как Элен. Аиртон, окоченев, вцепился в подоконник и не сводил с площади взгляд. Доктор даже не заметил, что порезался об острый край и у него идет кровь.

Наступил длительный перерыв — принесли камень, чтобы наточить клинок. Взмокший палач обтерся полотенцем и жадно приник к горшку с вином, который ему принесли из закусочной. Толпа загудела, что-то взволнованно обсуждая. Оставшиеся в живых по-прежнему молились, стоя вокруг Милуорда. Головы Филдинга, Фишера, Тома и Катерины лежали там же, где и упали. Вокруг них уже начали с жужжанием кружиться мухи.

Наконец пришли за Боуэрсом. Машинист строевым шагом направился к палачу. Вскоре все было кончено. Голова Боуэрса покатилась по песку и замерла возле головы Фишера. Картина была зловещей, казалось, головы о чем-то судачат. Теперь остались одни Милуорды.

Летиция обхватила руками двух младшеньких — дочек Летти и Анну. Их не стали разлучать с матерью, и подручные подвели к палачу сразу всех троих. Прежде чем встать на колени, Летиция сняла очки, сперва, нежно, с дочек, а потом уже с себя. Сначала палач снес головы детям, а потом их матери. Сработано было чисто.

Настала очередь Хирама. Он поцеловал отца в щеку и, гордо вздернув голову, направился к палачу. Но вскоре и голова юноши слетела с плеч. За ним последовала его старшая сестра Милдред. Она, точно так же как и Елена, стеснялась обнажать свою формирующуюся грудь. Увидев лежащие на песке головы брата и матери, девочка заплакала, но палач быстро сделал свое дело, и вскоре ее голова присоединилась к остальным.

Теперь оставались только Милуорд и четверо его детей.

Палач выказывал явные признаки усталости. Возможно, все дело было в вине, которое он выпил в перерывах между казнями. Он приказал помощникам заняться детьми, а сам решил отдохнуть и, воспользовавшись моментом, промочить горло. Толпе, молча взиравшей, как палач расправлялся с последними из жертв, казалось, было все равно. Исаия, Мириам, Томас, Марта, которые перестали молиться после того, как увели их мать, в ужасе вцепились отцу в ноги. Подручные терпеливо разжали маленькие ручки и поволокли упирающихся детей на середину площади. Головы детям рубить не стали, а просто перерезали им горло мясницкими ножами. Так было быстрее.

Казнь детей ни Нелли, ни Элен не видели. После того как Летиции отрубили голову, они сели на скамью. Элен тряслась от рыданий в руках Нелли, а сама Нелли смотрела расширившимися глазами в стену. Теперь за происходящим на площади следили только доктор и Генри. Аиртон за весь час не сдвинулся с места. Время от времени Генри обеспокоенно на него поглядывал.

Теперь остался только Септимус. После того как подручные увели находившихся под его защитой детей, он закрыл молитвенник и с каменным лицом смотрел, как им перерезают горло. Когда все было кончено, Септимус повернулся к мандарину, указывая на него пальцем, словно ветхозаветный пророк, призывающий гнев Божий на головы зачинщиков страшного преступления. Аиртон не смог разобрать слов, которые произнес Милуорд, однако увидел, что они не произвели на собравшихся особого впечатления. Сидевший возле мандарина волосатый мужчина, который, по словам Генри, и был Железным Ваном, громко расхохотался и отсалютовал Септимусу бутылкой. Мандарин, судя по тому, что видел доктор, изнывал от скуки. Лю Дагуан махнул рукой, дав палачу знак поторопиться.

Септимус повернулся на каблуках и направился к палачу, походя оттолкнув кинувшихся к нему подручных. На мгновение он замер, уставившись здоровяку прямо в глаза. Палач нахально уставился на Септимуса, однако, не выдержав взгляда проповедника, отвернулся. Септимус вытянул вперед руку и мягко похлопал крепыша по плечу. Потом он встал на колени, позволив изрядно перетрусившим подручным снять с себя колодки. Проповедник, склонив голову, прошептал молитву и только затем дал одному из помощников завести себе руки за спину. Другой помощник осторожно отвел в сторону русую косицу Септимуса, обнажив ему шею. Палач мгновение помедлил и рубанул, однако голова Милуорда осталась на плечах. Здоровяку потребовалось еще два мощных удара, прежде чем клинку удалось преодолеть сопротивление плоти, мышц и хрящей. Наконец голова Септимуса медленно покатилась, присоединившись к головам его родных.

Все было кончено.

Почти. Доктор стоял как вкопанный, не обращая внимания на руку Генри, которую тот положил ему на плечо. Аиртон увидел, как мандарин поднялся и направился к месту казни. Лю Дагуан хладнокровно окинул взглядом тела казненных, напоминая сурового генерала, осматривающего поле боя после отгремевшего сражения. Потом мандарин вздернул голову и, как показалось, глянул прямо на окно, возле которого застыл доктор. Выражение его лица было непроницаемо, однако Аиртону почудилось, что мандарин будто хочет ему что-то передать, желает дать знать, что осведомлен о том, где скрывается доктор и что он видел казнь. Затем Лю Дагуан резко повернулся и пошел прочь.

— Пойдемте, доктор, — промолвил Генри. — Смотреть больше не на что.

Спустя несколько мгновений доктор обернулся, одновременно заметив на ладонях кровь. Он повернулся к Генри и ухватил его за рукав.

— Я Иуда, — прошептал Аиртон. — Я должен был быть вместе с ними. — Он впился взглядом в глаза Меннерса. — Я должен был быть вместе с ними.

— Давайте спустимся, доктор, — мягко сказал Генри. — Позвольте дать вам руку.

Они услышали плывущий по коридору звук воркующего голоса и увидели, как к ним семенит Матушка Лю.

— Вот вы где, — жеманно улыбнулась она. — Как мило. Наслаждаетесь солнечным деньком и чудесным видом из окна? Надеюсь, вы славно устроились и хорошо покушали. У меня для вас очень хорошие новости. Очень. Завтра вас собирается посетить мандарин. Представляете? Сам мандарин!

Сначала были шок и неверие в случившееся. Потом у Элен началась истерика. Девушка тряслась в объятиях Генри. Ей хотелось вырваться, убежать прочь, куда угодно, главное подальше от тесной, расписной комнаты, душащих гардин и жутких воспоминаний о событиях, свидетельницей которых она стала.

— Ты видел? — кричала она. — Его голова! Голова! Голова Тома! Я плохая! Грязная! Хочу умереть! Умереть!

Генри пришлось отобрать у нее свою бритву и оттащить девушку от зеркала в позолоченной раме, о которую она стала биться головой. Он связал девушке руки, чтобы она не расцарапала себе лицо ногтями. Генри крепко держал Элен, а она все металась по кровати, глаза у нее сделались дикими, по щекам бежали слезы, на подбородке поблескивала слюна, а он целовал ее во влажные брови и шептал:

— Надо жить дальше. Ради них. Жить дальше. Понимаешь? Понимаешь?

Но она не отвечала ни на ласки, ни на слова. Постепенно он устала, дикие конвульсии, сотрясавшие ее тело, сошли на нет, но сознание продолжало прокручивать одну и ту же кошмарную сцену. Девушка лежала в объятьях Генри неподвижно, будто окаменев, устремив невидящий взгляд в потолок. Перед ее взором по-прежнему маячили отрубленные головы, обезглавленные тела и лужи крови на песке. В отчаянии Генри дал ей пощечину, чтобы привести в себя, вернуть в мир живых. На секунду Элен сосредоточилась, вцепилась мужчине в руку и тихо, словно доверяя ему страшную тайну, прошептала:

— Летиция была хорошей матерью. Она сняла с детей очки, чтобы они ничего не видели. — Элен хихикнула как безумная, издав жуткий, леденящий кровь смешок, похожий на визг шакала. — Но малышам все равно отрубили головы. Чик! Чик! Чик! Будто розы с куста срезали, раз, два, три, — слова сменились стонами, и она, не в силах совладать с собой, заметалась из стороны в сторону.

Генри решительно направился к одному из шкафчиков и принялся выдвигать один ящик за другим, пока не нашел того, что искал. Он достал длинную трубку, свечу и мешочек с черной пастой. Скатав пасту в шарик, Генри поместил его в чашечку и поднес трубку девушке, лежавшей на кровати. Почувствовав резкий запах, она успокоилась. Элен с жадностью выкурила первую трубку. Генри тут же скатал еще один шарик, и девушка снова затянулась сладковатым дымом.

— Спасибо, спасибо, любимый, — пробормотала она, прежде чем погрузиться в сон.

Долго, очень долго Генри сидел на кровати, держа в руках голову девушки. Потом Элен проснулась, и они сплелись в объятиях.

— Останься, со мной, останься, прошу, — прошептала Элен, когда они уже лежали отдыхая. — Не оставляй меня больше.

И он остался внутри нее, сжимая ее в руках, двигаясь вместе с ней, помогая ей пережить длинную темную ночь.

Утром она пробудилась от приятного расслабляющего сна. Она попыталась удержать воспоминания о нем как можно дольше, но образы смешались и растаяли. Лениво она протянула руку, чтобы дотронуться до Генри, но пальцы коснулись лишь простыни.

— Ты где, солнышко? — спросила, открывая глаза.

Генри был уже полностью одет. Он сидел на краю кровати, вперив взгляд в пол.

— Как ты себя чувствуешь? — вежливо спросил он.

К Элен тут же вернулись воспоминания о вчерашнем дне, мерзким холодком разогнав приятную истому и тепло, наполнявшие ее тело после долгого сна. Перед глазами снова возник Том, который, насвистывая, с вызывающим видом преклонил колена на песке. На глаза снова навернулись слезы, однако, к собственному изумлению, девушка обнаружила, что воспоминания уже не вызывают у нее такой муки. Казалось, она посмотрела некий полный грусти спектакль, оказавший на нее сильнейшее впечатление, который, подойдя к концу, оставил после себя не боль и смятение, а лишь глубокое чувство утраты.

— Мне грустно, — ответила она. — Но я помню твои слова. Нам надо жить дальше.

— Правильно, — кивнул Генри. В его голосе чувствовалось напряжение, почти что боль. — Помоги нам Бог, мы должны жить дальше. Как сумеем. Чего бы это ни стоило.

Элен села в постели, и одеяло, которым она прикрывалась, скользнуло вниз.

— Что с тобой, Генри?

Она увидела небритое лицо, круги под налитыми кровью глазами, которые, как ей почудилось, смотрели на нее оценивающе, внимательно разглядывая длинные ниспадавшие на грудь локоны рыжих волос, усыпанные веснушками руки, слегка выступающий вперед живот. Элен почувствовала стеснение. Она заволновалась.

— Что случилось, Генри? — спросила девушка.

— Господи, какая же ты красивая, — произнес он. — Как же мы сможем это пережить?

— Скажи мне, Бога ради, что случилось? Что нам предстоит пережить? — Сама того не замечая, она завернулась в одеяло, чтобы хоть как-то укрыться от пронзительного взгляда.

— Наверное, лучше мне сказать прямо, — промолвил Генри. — Чтобы спасти вам жизни, мне пришлось заключить сделку. Мандарин потребовал плату за помощь. И возможно, сегодня он придет, чтобы получить обещанное.

Элен пыталась совладать с растущим беспокойством.

— Это как-то связано с твоими секретными делами?

— Отчасти, — ответил Генри. — Я все еще жив, потому что ему нужен. Я думал, что он по доброте душевной согласится спасти и доктора. Считает Аиртона своим оппонентом в философских спорах. Другом. Однако для мандарина это недостаточное основание для того, чтобы оставить его в живых. Он человек восточный, и альтруизм ему не свойственен. Мне пришлось заключить сделку, чтобы спасти тебя и семью доктора. — Он помолчал. — По сути дела, ты и стала частью сделки.

Неожиданно она почувствовала холодное спокойствие, будто то, о чем она только догадывалась, стало предельно ясным, или же случилось то, чего она втайне страшилась. Странно, но отчего-то в этот момент ей вспомнилось, как она в детстве нарушила одно из школьных правил. Однажды ночью они с подругой пробралась на кухню и стащили пирог. На протяжении двух последующих дней происшедшее продолжало оставаться тайной. На третий день ее вызвали в кабинет директора. Преступление раскрыли, и первое ощущение, посетившее Элен, было чувством облегчения от того, что изнуряющему ожиданию наказания наконец-то положен конец. Два дня, проведенные с Генри после их спасения, казались чудесным сном. Ей даже удалось себя убедить, что он ее любит. Вплоть до вчерашней казни она была весела, невероятно весела, и все же в глубине души она понимала, что после того зла, что причинила другим, и ошибок, которые совершила, она не заслуживает счастья, и долго оно все равно не продлится. Она даже не удивилась, что Генри, фальшивый идол, которому она поклонялась, обернулся орудием покуда еще неведомого наказания, уготованного ей судьбой.

— Итак, я часть сделки, — сказала она. — Что же мне предстоит сделать?

— Он согласился на одно-единственное условие. Я все перепробовал. Я просил его, умолял — впустую.

— Так что же это за условие? Я уже сама догадываюсь, просто хочу услышать это из твоих уст. Любимый, — тихо добавила она.

— Он сказал, что однажды видел тебя из своего паланкина, — вздохнул Генри. — Его внимание привлекли твои рыжие волосы.

Элен ожидала этих страшных слов, и все же они ее потрясли до глубины души. Она почувствовала, как по телу пробежал холодок. В голове загудело.

— Господи Боже, Генри, что же ты наделал? — прошептала она.

— Я спас тебе жизнь. Я спас доктора и его семью. У меня не было другого выхода.

— И ты продал меня в гарем мандарину? Так вот какую сделку ты заключил? Значит, я сделаюсь наложницей на всю оставшуюся жизнь?

— Нет, — ответил Генри. — Ты будешь должна провести с ним всего лишь один час. Наедине. Матушка Лю сказала, что он придет сегодня поздно вечером.

— Всего лишь один час, — повторила она. — Всего-навсего один час.

— Я думал, если ты покуришь опиум…

— То, может быть, даже ничего и не замечу. Как это мило с твоей стороны, Генри. Это будет… Просто еще один дурной сон?

— Вроде этого, — пробормотал Генри.

— Насколько я понимаю, выбора у меня нет?

— Именно. Если ты, конечно, хочешь сохранить жизнь. Себе и семье Аиртона.

— Ясно, — она сухо рассмеялась. — Ну что ж, тогда, я полагаю, мне предстоит исполнить святой долг. Как ты думаешь, стали бы монахини из мой школы гордиться моим мученическим венцом? Впрочем, мне ведь не придется жертвовать своей добродетелью? У меня и добродетелей-то не осталось, ты уж об этом позаботился. Да и вообще, о какой добродетели может идти речь? О какой чести? Чего мне терять? Ты заключил удачную сделку. Поздравляю.

— Элен, послушай, нет ничего страшнее смерти. Ничего. Главное сохранить жизнь, и плевать на мещанские взгляды. Думаешь, я бы пошел на сделку, если бы у меня был выбор? Господи, Элен, — рявкнул Генри. — Что мне оставалось делать? Иначе я не смог бы вас спасти. Если бы я не согласился, ты бы вместе с остальными отправилась на площадь, и тебе бы отрубили голову. Тебе, Аиртону, Нелли, Дженни и Джорджу. А так вы остались в живых!

— Ах, да, надо жить дальше. Кажется, ты говорил именно так.

— Послушай, может быть, мандарин вообще к тебе пальцем не притронется. Этот старик затеял с доктором философский диспут. В этом-то все и дело. Они спорят о прагматизме. Он думает, что доктор, чтобы спасти наши жизни, согласился отдать тебя ему. Мандарин доказал свою правоту. Все люди действуют из корыстных побуждений. Вот и все. Мы останемся в живых.

— О чем ты, Генри? Ты хочешь сказать, что доктор тоже замешан?

— Конечно же нет. Так думает только мандарин. На самом деле Аиртон ничего не знает. Да и какая разница. Солнышко, ты будешь жить, а на остальное мне плевать. Ты будешь жить. Жить, — он замотал головой и сжал кулаки. — Я не мог тебя потерять… Ты для меня… ты для меня больше жизни. Я пойду на что угодно, буду лгать, обманывать, убивать, продам душу Дьяволу… лишь бы спасти тебя. Иначе нельзя… Господи Боже, — он закрыл лицо руками.

— Знаешь, Генри, — холодно произнесла Элен. — Ты как никогда был близок к тому, чтобы признаться мне в любви. Забавно, что это случилось, когда ты меня уговаривал лечь под дикаря. Мне тебя жаль.

Понурив голову, Генри встал с постели и принялся ходить по комнате. Сделав несколько шагов, он повернулся к девушке. Гримаса муки, не сходившая с его лица за все время разговора, сменилась холодным высокомерным выражением, губы искривились в привычной сардонической усмешке. Генри заговорил в обычной медлительной манере, растягивая слова:

— У тебя есть все основания, милая, ненавидеть меня за испытание, на которое я тебя обрек. Однако, если у тебя хватит мужества его выдержать, мне того будет вполне довольно. Быть может, после ты меня не захочешь больше видеть. Мне и того будет довольно. Мне будет тяжело без тебя, но я справлюсь. А может, и не справлюсь. Так или иначе, будет уже все равно. Для меня жизнь — игра. Таков уж мой выбор. И мне плевать — выиграю я или проиграю. Но мне далеко не все равно, что случится с тобой. Ты сотворила со мной то, что доселе не удавалось ни одной женщине. Все мои мысли только о тебе. Я думал, что неуязвим. Так или иначе, я позабочусь о том, чтобы ты выбралась отсюда живой. Если я увижу, что мандарин собирается причинить тебе зло, я убью его, но с твоей головы не упадет и волос. Он трогательный старик, с которым тебе придется провести час. Да, будет неприятно. Возможно, он станет тебя лапать или даже захочет переспать с тобой. И что с того? С девушками могут произойти вещи и пострашнее. Добродетели, они, знаешь ли, не между ног. Они в душе, Элен, в твоем большом добром сердце. Это и мужество, с которым ты встречаешь беды, уготованные тебе судьбой. И твоя красота. И твое чувство юмора. Это твой вольный дух, который вдыхает жизнь во все, что тебя окружает. Это все то, что я в тебе люблю. Мандарину до этого не под силу дотянуться. Он даже не сможет приблизиться к тебе, к той настоящей Элен Франсес. Чтобы справиться с тем, что тебе предстоит, надо принять опиум. Трубка на столе. Если я не ошибаюсь и ты действительно настолько сильна, насколько я полагаю, пара-другая доз не сделают тебя снова наркоманкой. Главное, не перестарайся. Я и так чувствую огромную вину за то, что пристрастил тебя к этому чертовому зелью. Готовься как хочешь — тебе надо выдержать. Так ты спасешь свою жизнь, ту самую единственную жизнь, которая для меня бесценна. А теперь прости. Пойду в коридор, покурю, — он вышел, захлопнув за собой дверь.

Элен медленно оделась, закончила приводить себя в порядок и присела на стул, стоявший возле низкого столика. В отполированной столешнице из красного дерева отражалась лежащая на ней трубка. Она взяла ее в руки и приникла к ней губами, почувствовав тонкий аромат дыма, который она вдыхала накануне вечером. Ее рука двинулась к мешочку с маковой пастой. Рассеянно она зачерпнула щепоть черного, похожего на патоку вещества и принялась заученным движением скатывать шарик. Ей пришлось приложить усилие, чтобы остановиться. Девушка открыла глаза и долго сидела погруженная в собственные мысли; в одной руке — трубка, в другой — паста. Элен вздохнула. По щеке пробежала слеза. Она положила трубку на стол, а шарик — обратно в пакетик с пастой. Затем Элен устало поднялась и, убрав трубку и пакетик в шкафчик, вышла в коридор и встала рядом с Генри. Ни он, ни она не произнесли ни слова. Генри курил. Она обняла его за талию, склонив голову ему на грудь. Через некоторое время он положил руку ей на плечо. Им оставалось только ждать.

В это время мандарин, точно так же как и Элен, рассматривал трубку. Обычно он курил опиум у себя в покоях и редко когда изменял привычке, однако после получасовой беседы с Железным Ваном мандарин чувствовал, что ему надо успокоиться. Он терпеливо ждал, когда Фань Имэй подготовит ему трубочку, с удовольствием любуясь на гибкую фигурку девушки, которая, опустившись на ковер на колени, возилась с опиумной пастой.

Мандарин сидел, вернее, полулежал в кресле во «Дворце райских наслаждений», расположившись в великолепно обставленном павильоне майора Линя. Время от времени мандарин проводил во «Дворце» встречи, которые, согласно официальной точке зрения, на самом деле никогда не имели места. Он никогда не разрешал Железному Вану являться к нему в ямэн на официальную аудиенцию, ну а мандарин, в свою очередь, вряд ли мог позволить себе беседу в закусочной. Так что павильон служил полезной, пусть даже и спорной альтернативой.

Железный Ван, как обычно, был резок, заносчив и то и дело начинал угрожать, нахально глядя поросячьими глазками в глаза мандарину. Разбойник сидел очень близко, и Лю Дауган явственно чувствовал, как изо рта головореза воняет чесноком.

— Ты меня обманул, братец Лю, — прошипел разбойник. — Ты отдал мне не всех христиан. Верно?

— Я отдал всех, кого нашел, — спокойно ответил мандарин, чувствуя, как внутри него все содрогается от ярости. — Неужели пятнадцати голов недостаточно, чтобы удовлетворить твои аппетиты?

— Мои люди рассказали, что иноземцев было больше. Доктор. Его женщина. Дети. Почему их не казнили на площади? Где они?

— Майор Линь, — повернулся мандарин к помощнику. — Почему дайфу и его семью не сопроводили на место казни вместе с остальными?

— Когда мы прибыли в миссию, да-жэнь, они отсутствовали, — ответил майор Линь. — Мне было приказано доставить на казнь только тех, кто был в доме.

— Не хотите ли вы сказать, что кто-то позволил доктору и его семье бежать? — недоверчиво воскликнул мандарин. — Дом был окружен войсками и сотнями боксеров. Эти христиане и впрямь волшебники, коль скоро им удалось раствориться в воздухе. Несмотря на помощь богов и бдительность ваших людей, Железный Ван, иноземцам все-таки удалось улизнуть! Изумительно!

Железный Ван что-то пробурчал себе под нос и протянул Фань Имэй опустевшую чашу, чтобы она налила ему еще вина.

— Ты что, братец Лю, играть со мной вздумал?

— Что это значит, Железный Ван? Вы мне угрожаете?

Разбойник наградил мандарина долгим взглядом, брошенным из-под кустистых черных бровей.

— Ну а заморский дьявол, которого ты допрашивал?

— Ma На Сы? Он умер.

— Я это слышал. Он успел рассказать, где спрятал оружие?

— Увы. Несмотря на пытки, мне не удалось развязать ему язык. Видимо утратил былую сноровку.

— Ты снова со мной играешь, братец? — улыбнулся Железный Ван.

С проворством, удивительным для человека такой комплекции, он вскочил и схватил свой огромный топор. Ловко взмахнув оружием, Железный Ван обрушил удар на один из лакированных стульев, разрубив его вместе с подушкой на две аккуратные половинки.

— Почудилось, что под стулом крыса, — пояснил разбойник в повисшем молчании.

— Майор Линь, — промолвил мандарин, — проводите гостя до ворот, или же в публичный дом, или же туда, куда он намеревается отправиться. После этого прикажите сержанту взять солдат и обыскать город и округу. Пусть ищут пропавших христиан, покуда не найдут. Наш друг желает получить их головы, а мы не хотим его разочаровывать. Ну как, Железный Ван? Вы довольны?

— Пока да, — ответил разбойник. — Ты не думай, братец, я за тобой внимательно слежу.

— А я за вами, — отозвался мандарин. — Разумеется, с самым глубоким уважением.

К счастью, разговор на этом закончился. Железный Ван и майор Линь ушли. Мандарин принял у Фань Имэй трубку, но зажечь ее не дал. Вместо этого он протянул пухлую руку, взял девушку за подбородок и внимательно вгляделся в ее лицо.

— Ты настоящая красавица, — наконец произнес он. — В отличие от отца. Он красотой не отличался. Но у тебя умные глаза. Совсем как у него.

Фань Имэй окоченела, чувствуя, как заливается краской. Перед глазами предстал яркий образ отца, склонившегося с кистью над свитком у себя в кабинете.

— Вы… вы знали моего отца? — запинаясь, пролепетала она.

— Очень близко, — ответил мандарин и мягко улыбнулся, увидев смущение девушки. — Долгие годы мы были очень дружны. Милый Цзиньхуа. Я вижу его сейчас столь же ясно, как и в тот день, когда сорок лет тому назад впервые встретил его в лагере генерала Цзэн Гофаня.

Фань Имэй поймала себя на том, что вцепилась в краешек ковра, чтобы унять дрожь.

— Так, значит, он обо мне не рассказывал? — продолжил мандарин. — Неудивительно. Мой любезный друг Цзиньхуа всегда вел себя несколько странно. Другой бы начал хвастаться знакомством с высокопоставленным чиновником. Но только не твой отец. А может, он не хотел вспоминать о своей молодости, о службе в армии. Ужасные были времена.

Он говорил тихо, задумчиво, словно рассказывая ей историю давно минувших времен:

— Он ведь тебе никогда не рассказывал о великом восстании? А о том, что он был солдатом? Тоже нет? Что ж, честно говоря, особыми воинскими талантами он не обладал. Он всегда был скорее поэтом, нежели воином, и никак не мог смириться с кровопролитием. Он верил… Впрочем, не будем. Как я уже сказал, времена были ужасные. Но войскам нужны свои поэты, чьи слова придают людям мужество или же напоминают о родном доме, когда мы сражаемся вдали от милых сердцу мест. Я слышал об одном из твоих талантов. Ты хорошо играешь на музыкальных инструментах. Должно быть, ты унаследовала этот дар от Цзиньхуа. Мы провели вместе немало вечеров у походных костров, под дождем, после поражений, и нам дарили радость звуки лютни, на которой играл твой отец. Мы смеялись и забывали о страхе. Я не видел его долгие годы. Немало я пробыл в Шишане, прежде чем узнал, что он здесь живет. Мы несколько раз встречались. Гордый был у тебя отец. Никогда не ползал на коленях перед сильными мира сего, никогда ни о чем не просил, но вот однажды вечером, кажется за год до эпидемии, когда мы встретились и вместе пили вино… Бремя прошедших лет пало с наших плеч, и мы вновь стали хунаньскими молодцами. Славный был вечер.

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

— Да уж, вечер выдался славный. И вот тогда он попросил меня об услуге. Он смеялся, ему казалось, что время, когда мне придется ее оказать, никогда не настанет. В тот вечер ты была в доме, хотя, конечно же, ничего не помнишь. Сидела в соседней комнате и училась играть на цине. Прилежная такая. Совсем малышка. Думаю, тебе известно, что отец тобой очень гордился. Ты стала для него сыном, которого у него никогда не было. Некоторое время мы слушали, как ты играешь, а ты уже тогда играла очень, очень неплохо, и он попросил меня… Нам было весело, мы были пьяны, так вот он попросил меня… мы вспоминали былое, плакали, по щекам текли слезы, и, несмотря на то, что оба посмеялись — твой гордый отец, и вдруг о чем-то меня просит… Одним словом он спросил: «Если со мной что-нибудь случится, ты позаботишься о ней?»

Фань Имэй казалось, что голос мандарина доносится откуда-то издалека. Перед ее глазами стояло лицо отца: улыбающееся, пьяное, смешное, любящее. Мандарин ошибался. Она помнила тот вечер. Это был один из тех редких случаев, когда отец притронулся к вину. После этого ему было плохо, и он еще два дня пролежал в кровати. Она его по-детски отчитала за то, что он связался с дурной компанией, но так никогда и не узнала, что человек, с которым отец пил в тот вечер, был мандарином.

— Разумеется, я согласился, — продолжил мандарин. — Мы стали пить дальше, как в былые времена, по-нашему, по-хунаньски. После мы не виделись. Началась чума. Я был занят. Да, мне доложили, что твой отец умер, но тогда умирали многие, очень многие. Прости меня. Мы жили одним днем. Когда у меня появилось время, я принялся тебя искать. Сперва мне сказали, что ты тоже сгинула. Еще одна безымянная жертва в общей могиле. Я пошел в храм и сделал подношения в память о тебе и твоем отце. Потом жизнь пошла своим чередом. Мы привыкаем к безумию и утратам…

Он замолчал и нахмурил брови, словно вспомнил о чем-то дурном. Фань Имэй уставилась на мандарина, приоткрыв рот. Мысли путались. Мандарин вздохнул и все тем же монотонным голосом продолжил:

— Годы спустя один из твоих дядьев предстал передо мной на суде. Вообще-то дело происходило не в суде, а в соседнем помещении, комнате дознаний. В той комнате никому не удается утаить правду. Твой дядя-ростовщик был дурным человеком, он обворовывал собственных родных, включая твоего отца, и тех, кто имел глупость ему довериться. Он мне рассказал, что отправил тебя сюда, что продал в публичный дом собственную племянницу, дочь моего друга. Умер он в мучениях. Вряд ли тебе от этого станет легче, но это было самое меньшее, что я мог сделать. Но заслуженная смерть не могла исправить того зла, что он тебе причинил. Да, вот теперь я покурю.

Фань Имэй зажгла свечу, и мандарин затянулся.

— Спасибо, — он закрыл глаза и откинулся в кресле. Потом он подался вперед и, опустив голову, уставился в пол. — Может быть, мне следовало тебя выкупить? — промолвил он после долгого молчания. — Мне бы это не составило труда, даже несмотря на огромную цену, которую заломила Матушка Лю. Но что бы ты стала делать? Ты бы уже не смогла выйти замуж. Я мог бы поселить тебя в своих покоях, сделать на словах своей наложницей, но мои жены позаботились бы о том, чтобы превратить твою жизнь в кошмар, и он ничем бы не отличался от того ада, в котором ты здесь жила. А может, он был бы еще страшнее. Я думал отправить тебя в храм. Но чтобы такая девушка, как ты, стала монахиней? Разве это жизнь? Я стал ломать голову дальше, но ничего не мог придумать. Ты должна была остаться невольницей. Других возможностей для тебя я не видел. Поэтому я отдал тебя майору Линю. Данное решение казалось мне практичным. С определенными оговорками, он не такой уж плохой человек. С практической точки зрения, я стараюсь быть прагматиком — ведь наша жизнь — не более чем весы, я подумал, что вы подойдете друг другу. Ты станешь его наложницей — и твое положение хоть как-то тебя защитит. Теперь я понимаю, что мое решение было не слишком удачным. Прости меня.

Фань Имэй промолчала. Ей было нечего сказать.

Мандарин выпрямился и теперь опирался на локоть.

— И все же ты не перестаешь меня удивлять. Ты унаследовала многие славные качества своего отца. Ты мужественна, терпелива, в твоем сердце есть место состраданию. Я наблюдаю за тобой вот уже много лет. В дочери я вижу черты отца. От Цзиньхуа тебе достался еще один талант. Ты совершаешь неожиданные поступки. Это ведь ты уговорила Ma На Сы спасти несчастного американского мальчика? Ты меня поставила в крайне неудобное положение. Если бы положение в стране не переменилось столь резко, меня бы ждали крупные неприятности. И все-таки я восхищен твоим благородным поступком. Я горжусь тобой. Также я был очень рад, когда узнал, что Ma На Сы взял тебя под свое крыло. Жаль, тебе не удалось с ним бежать. Тебе нет места в нашем обществе, так, может быть, оно найдется в обществе иноземном? Одна беда, он любит другую. По крайней мере, ему так кажется.

— Вы говорите так, словно он жив, — тихо промолвила Фань Имэй.

— А он действительно жив, — ответил мандарин. — И ты с ним очень скоро встретишься. В частности, именно поэтому я столько тебе сегодня рассказал. Я знаю, тебе практически не за что благодарить меня, однако твой отец оказал мне честь, став моим другом, и ради его памяти я хочу попросить тебя об услуге.

— Я вас не понимаю, да-жэнь.

Мандарин выпрямился в кресле и, приблизив свое лицо к девушке, глянул прямо в ее озадаченные глаза.

— Тогда слушай. Ты умная. Коль скоро ты провела столько лет в подобном заведении и осталась жива, ты должна хорошо разбираться в политике. Поверь мне, государственная политика ничем не отличается от того, что творится в будуарах. Разница только в масштабах. Твоя Матушка Лю в своем маленьком мирке точно такая же императрица, как и та, что сидит на троне в Пекине. Жизнь — это борьба за власть, власть — ключ к жизни. Мы идем на компромиссы и балансируем, принимая то одну, то другую сторону. Мы стараемся избегать открытого противостояния, поскольку оно всегда заключает в себе опасность. Однако неизбежно наступает время, когда компромиссам не остается места. Именно в таком положении я сейчас нахожусь. В ходе последних нескольких недель мне приходится соседствовать с омерзительным разбойником, на которого ты уже успела наглядеться. Причина простая. Сейчас у него больше власти, больше людей, больше оружия, нежели чем у меня. Ты слышала мою последнюю беседу с Железным Ваном и, наверное, поняла, что в моих отношениях с ним, какими бы они ни были, вот-вот наступит переломный момент. Мне придется бежать, чтобы собрать силы и вернуть себе власть над городом. Как я это сделаю — не твоего ума дело. Единственное, что тебе следует знать: и майор Линь, и Ma На Сы играют в моих планах весьма существенную роль. Я не могу позволить продолжения ссоры. Вскоре мы оставим Шишань. Ты поедешь с нами. После некоторых уговоров майор Линь согласился взять тебя с собой. Матушка Лю не сможет нам помешать, однако, чтобы план сработал, ты должна хранить верность майору Линю.

— Я его раба, — прошептала Фань Имэй.

— Ты уже один раз сбежала от него с другим мужчиной. И этот самый мужчина будет с нами.

— Я буду вести себя пристойно, — промолвила девушка.

— Пристойно, непристойно — меня это не касается. Главное, чтобы у тебя хватило воли сдержать свои чувства. С Ma На Сы будет твоя соперница, рыжеволосая девушка. Без всякого сомнения, он не станет скрывать своей любви. Я желаю, чтобы ты собралась с силами и не выказывала ни малейшей ревности. Я хочу как раз обратного. Ты должна стать ее подругой.

— Да-жэнь, вы сказали, что мне удалось здесь выжить, — мягко произнесла Фань Имэй. — В нашем мире, моем мире, есть специальное выражение, которым называют женщин, находящихся в моем положении. Мы зовемся «сестрами в печали». Мне удалось столько здесь прожить, потому что я забыла о надежде. Не волнуйтесь. Я никоим образом не опозорю ни вас, ни майора Линя.

Мандарин с нежностью дотронулся до ее щеки, провел пальцем по тонкой брови.

— Настанет время, когда ты снова научишься надеяться, — наконец произнес он. — Ничто не властно над человеческим сердцем — это я усвоил твердо. Я лишь прошу тебя сделать небольшой перерыв, только и всего. Ты должна еще немного поиграть свою роль. А потом я тебя отпущу, и, быть может, тебе удастся завоевать сердце Ma На Сы.

— Вы очень ко мне добры, да-жэнь.

— Ах нет. Не стану спорить, наверное, я и вправду во многом хорош, но доброта как раз то качество, к обладанию которым я никогда не стремился.

В комнату широким шагом вошел майор Линь.

— Я выполнил ваш приказ, да-жэнь. Мои солдаты теперь без толку прочесывают округу.

— Благодарю. Нам надо еще немного поводить разбойников за нос. Пока вы отсутствовали, меня развлекала это милая девушка. Вам очень повезло, майор. Она рассказывала, как восхищается вами. Я пытался за ней ухаживать, но она решительно отвергла старика.

Майор Линь с кислым выражением лица вежливо поклонился:

— Вы напомнили мне о том, как я вам обязан.

— Вы этого вполне заслуживаете. Этого и даже большего. Итак, вы сказали мерзавке, что Фань Имэй должна переехать на этаж к иноземцам? Она должна понимать, нам нужен преданный человек, который мог бы докладывать обо всем, чем они занимаются.

— Я ей так и сказал, да-жэнь, но она потребовала еще денег.

— Майор, она вечно требует денег. Именно поэтому на нее можно положиться, — он зевнул. — Зря я опиум курил. Теперь в сон клонит. Полагаю, теперь мне надо закончить дела с иноземцами. Женщина готова нас принять?

— Да. Она ждет вас с сыном.

— С боксерским сотником? Какая честь. Удивительно, до чего просто купить самых невероятных людей. «Кулаки мира и справедливости» защищают иноземцев. Невероятно. Спасибо за гостеприимство, Фань Имэй. Не сомневаюсь, прежде чем переехать в новые покои, тебе еще нужно собрать вещи.

Когда майор Линь, Фань Имэй и Жэнь Жэнь поднялись по ступенькам наверх, Элен и Генри все еще стояли в коридоре. Мандарин шел, завернувшись в черный плащ и надвинув на лицо капюшон, видимо для того, чтобы его не узнали приспешники Железного Вана, с которыми он мог столкнуться на нижних этажах, однако Элен и Генри по уверенной покачивающейся походке сразу догадались, кто перед ними стоит. Мандарин, увидев их, замер и в знак приветствия наклонил сокрытую капюшоном голову. Матушка Лю ждала его у дверей своих покоев. С елейной улыбкой женщина поклонилась и пригласила мандарина зайти и освежиться, отведать с ней чашечку чаю. Мандарин вежливо кивнул и вошел в ее комнату. Остальные последовали за ним. Дверь закрылась, и коридор снова опустел.

Элен почувствовала, как Генри сжал ей руку, желая подбодрить девушку и придать сил. Странно, но она не испытывала сильного страха, хотя понимала, что дышит чаще. Она почувствовала в животе пустоту и, как это ни удивительно, желание, что немало ее потрясло. Девушка поняла, что не только смирилась с тем, что ей предстояло пережить; более того, перспектива ожидавшего ее испытания странным образом возбуждала Элен. Неожиданно она вспомнила, каким перед ней предстал мандарин на охоте — во всем великолепии доспехов, разгоряченный и залитый кровью, торжествующий победу, мужественный и сильный. Прежде она никогда не воспринимала его как мужчину. Он был чужаком с жестокими раскосыми глазами, плоским скуластым лицом, — злодеем из сказки, мерзким дядей Аладдина из пантомимы, стариком с вьющейся седой косицей, а еще от него пахло несвежей свининой, как, впрочем, и от всех китайцев, однако теперь девушка задумалась — каково оказаться в его объятиях. Долгий же путь она прошла после того, как окончила монастырскую школу. Все дело в ее отвратительном любопытстве, которое никогда не доводило до добра. Чувствуя себя виноватой, она обняла Генри, прижалась к нему, опустив голову ему на грудь.

— Все обойдется, — произнес Генри, слегка запнувшись, чего она раньше за ним никогда не замечала.

— Я тебя люблю, — с мольбой в голосе промолвила девушка. — Люблю, слышишь, — будто эти слова могли отогнать мысли об измене, витавшие у нее в голове.

Матушка Лю и следовавшая за ней Фань Имэй медленно направились к ним по коридору.

Генри принялся переводить Элен. Они приготовили ей горячую ванну. Она должна идти с ними. Они вымоют и оденут ее. Вскоре к ней в комнату придет мандарин.

Девушка почувствовала, как Генри предостерегающе обнял ее за талию. Матушка Лю игриво посмотрела на Элен и жеманно улыбнулась.

— Что она сказала? — прошептала Элен.

— Она поздравляет тебя с удачей, — ответил Генри. — Мандарин пользуется репутацией неутомимого любовника.

— Какая я везучая, — промолвила девушка.

— Ты сама просила перевести, — тихо произнес он.

Матушка Лю дала знак, и стройная Фань Имэй, стоявшая в нескольких шагах позади нее, с изяществом подошла к Элен и встала рядом. В этой красивой девушке, одетой в красно-синее платье, в ее осанке, безмятежном лице было что-то неуловимо знакомое. Элен вспомнила загадочное создание с печальными глазами, которое она как-то мельком увидела в павильоне напротив. Это случилось в один из тех счастливых дней, когда она, куда как более невинная нежели чем сейчас, приходила сюда на свидания с Генри.

— Это Фань Имэй, — перевел Генри. — Она тебе поможет принять ванну.

— Ты ведь ее знаешь? — спросила Элен. Во взгляде Генри, смотревшего на девушку, было что-то особенное. И уж как-то странно китаянка не поднимала глаз, вперив их в деревянный пол.

— Элен, давай поскорей со всем покончим, — произнес Генри, размыкая объятия.

Она поцеловала его в щеку. Фань Имэй замерла в терпеливом ожидании. Высоко подняв голову и распрямив плечи, Элен проследовала за ней по коридору. Генри глядел ей вслед. Матушка Лю посмотрела на него с сардонической усмешкой.

— Гордый, надменный Ma На Сы. Благородный, добродетельный Ma На Сы, который плел против меня интриги и похитил мальчишку-иноземца. Вы с этой сучкой Фань Имэй думаете, что от судьбы можно убежать. Видел, как мальчишка сдох на площади? Ну как, спас ты его? А теперь, как я погляжу, ты продаешь собственную женщину, будто оказался на моем месте. Ну что, Ma На Сы, ты по-прежнему будешь бегать от судьбы? Неужели ты совсем не похож на меня, бедную старую женщину, которой приходится бороться за жизнь?

— Избавь меня от своего философствования, — прорычал Генри.

— Какой же из меня, Ma На Сы, философ? — рассмеялась Матушка Лю. — Я продаю девочек, которые играют с клиентами в тучку и дождик. Точно так же как и ты. Надеюсь, ты стребовал с да-жэня достойное вознаграждение за тот час, который он проведет с твоей цыпочкой. Кстати, ты уверен, что он тебе заплатит? Ты бы удивился, если б узнал, сколько клиентов думают, что могут сунуть нефритовую ложку в кубок и после этого уйти, не расплатившись. Не принимай мои слова близко к сердцу, Ma На Сы. Просто дружеский совет. Мы ведь теперь занимаемся одним делом. В этом мире полно неожиданностей, — последнюю остроту она произнесла уже через плечо, засеменив по коридору в сторону своей комнаты. Ее плечи тряслись от смеха.

Элен лежала на матрасе, погруженная в полудрему, а Фань Имэй растирала ей спину и бедра сладко пахнущим маслом. Тело все еще приятно покалывало после бани. Сперва, когда ей пришлось раздеться перед Фань Имэй, Элен смутилась, растерявшись еще больше, когда китаянка скинула с себя одежду и залезла вслед за ней в деревянную бадью. Когда она кинула взгляд на гладкую оливковую кожу Фань Имэй, то собственная белая покрытая веснушками кожа показалась Элен грубой. Она не знала, куда деть глаза и руки, но Фань Имэй была очень чуткой. Она спокойно окинула печальным взглядом англичанку и жестами объяснила, что Элен надо лечь и расслабиться. Она терпеливо ждала, когда исходящий от воды жар поможет Элен избавиться от сковывавшего ее напряжения. Наконец девушка смежила веки и задремала. Потом китаянка взяла девушку за руки, жестом показав, что она должна встать. Словно няня, купающая ребенка, она стала поливать ее горячей водой, а потом нежными движениями намылила ее с ног до головы. К этому моменту Элен уже потеряла себя в бездне наслаждения и делала, что ей велели. Когда она почувствовала, как на нее снова льется горячая вода и ее опять намыливают, по телу прокатилась волна блаженства. На этот раз Фань Имэй соскребла мыльную пену деревянной лопаточкой, и Элен ощутила болезненное и вместе с тем приятное покалывание в тех местах, где лопатка коснулась кожи. Фань Имэй взяла девушку за руку и помогла ей выбраться из бадьи. Элен испытала шок, когда китаянка опрокинула ей на голову ушат холодной воды, но вскоре поняла, что никогда прежде не чувствовала себя такой свежей и чистой. Фань Имэй дала ей полотенце и показала на стул. Подхватив еще одно полотенце, Фань Имэй вытерла ей волосы, после чего обмотала его тюрбаном вокруг головы Элен. Потом, взяв девушку за руку, китаянка повела ее в прилегающую к ванной комнате спальню. Элен улеглась на матрац. Ее умастили маслами и сделали ей массаж. Хрупкая Фань Имэй взобралась девушке на спину и ловкими, умелыми движениями крошечных перебинтованных ножек принялась разминать ей позвоночник. Сквозь влажную ткань бинтов Элен почувствовала касание искалеченных ступней — будто детских кулачков, дотрагивающихся до нее через слой губки. Прежде сама мысль о бинтованных ногах казалась ей омерзительной, но сейчас она лишь удивлялась, как Фань Имэй удается удерживать равновесие. Ей пришлось принять эту странность как данность, потому что в глубине души она уже полностью отдалась блаженным ощущениям. Элен знала, что принимает участие в сложном, замысловатом ритуале, целью которого было подготовить ее к встрече с мандарином. Красавице предстояло ублажать чудовище, но девушке было уже все равно. Она почувствовала, как мягкие ручки Фань Имэй натирают ей маслом плечи, и вздохнула от удовольствия.

Фань Имэй помогла Элен облачиться в свободное платье из зеленого шелка и взбила ее волосы так, чтобы они огненным каскадом ниспадали ей на спину. Элен взирала на собственное отражение в маленьком зеркальце, а китаянка тем временем припудрила и нарумянила ей щеки, накрасила губы и подвела голубыми тенями глаза. Элен едва могла сдержать изумление, глядя, как она на глазах превращается из выпускницы монастырской школы в куртизанку. Она никогда и думать не смела, что настолько прекрасна. Девушка уставилась на отражение в зеркале, не в силах узнать саму себя. Фань Имэй мягко расстегнула девушке платье, и Элен почувствовала легкую щекотку, когда китаянка подвела ей соски красным. Затем Фань Имэй извлекла из шкафчика янтарное ожерелье и повесила Элен на шею так, чтобы оно ниспадало в ложбинку между грудей. Элен дотронулась до ожерелья пальцами и почувствовала холодную гладкую поверхность камня. Из зеркала ей улыбалась совершенно незнакомая девушка. Вдруг Элен замерла, заметив отражение печальной Фань Имэй, стоявшей позади нее. В глазах китаянки были слезы. Элен повернулась на стуле, взглянула на девушку и нерешительно взяла ее за руку.

— Не волнуйся за меня, — сказала она по-английски, а потом на ломаном китайском добавила: — Во хэнь хао.

— Ши, нинь хэнь хао, хэнь мэй. Наньгуай Ma На Сы чжэмэ ай нинь, — мягко произнесла Фань Имэй, но Элен не поняла ни слова. Хотя… Ведь, кажется, «мэй» значит «красивый». А что такое «Ma На Сы»? Меннерс? «Ай» вроде «любовь».

— Я не понимаю, — прошептала она.

— Ши, нинь бу дун, — Фань Имэй, поддавшись внезапному порыву, поцеловала Элен в лоб. — Чжэгэ синьку шицзе — ние кэлянь. Лай! — добавила она. «Ступай!» — поняла Элен последнее слово, что не составила никакого труда, поскольку Фань Имэй показывала на кровать. Пора.

— Что он имел в виду, сказав, что рад, что я выполнил свою часть сделки? — взорвался доктор, как только за мандарином закрылась дверь. — А какой у меня был выбор? Он что, ждет от меня благодарности за то, что не убил мою семью? Меннерс, о какой сделке идет речь? Может, вы нам не все сказали?

Сидевший на стуле Меннерс вперил взгляд в ковер. Генри явно чувствовал себя не в своей тарелке. Нелли, расположившись с детьми на кровати, хранила молчание. Взъерошенный небритый доктор мерил шагами маленькую комнату. После казни он не спал. К беспокойству родных, он распростерся на полу в молитвенной позе, отказываясь от еды, питья и всего другого, что пытались ему предложить Нелли и дети. Он встал, только когда в комнату вошли мандарин и Генри, однако не стал отвечать на сердечное приветствие, увернулся от медвежьих объятий, а когда мандарин заговорил, и вовсе отвернулся.

— Можете передать этому человеку… этому чудовищу… что я с убийцами не разговариваю, — резко произнес Аиртон по-английски, обращаясь к Генри. Меннерс не стал переводить слова доктора, однако мандарин, по всей видимости, понял смысл сказанного.

— Да, он печалится о судьбе своих друзей, — кивнул мандарин, — и, конечно же, винит во всем меня. Мы еще с ним поговорим. Потом. Когда он все хорошо обдумает. Главное, он согласился с условиями. Это доставляет мне двойное удовольствие. Во-первых, я имею в виду мимолетное блаженство, уготованное мне, а во-вторых, я рад, что мой друг обнаружил одно из своих качеств, которое доселе скрывал. Его поступок дает мне основания полагать, что он все-таки человек практичный. Как мы с вами, Ma На Сы. Не сомневаюсь, придет время, и мы снова станем друзьями. Ныне же я пришел исключительно для того, чтобы поблагодарить друга за то, что он столь благородным образом признал свое поражение в философском диспуте, после того как я поставил его перед непростым выбором. Он признал поражение достойно и, подобно великому шахматисту, пошел на гамбит. Он сохранил себе жизнь, и это стало для меня наградой, поскольку я опасался, что он согласится с ней расстаться в угоду дурацким принципам. Более того, своим поступком он сохранил жизнь рыжеволосой девушки. Принять подобное решение было непросто, и я уж думал, что проиграю, однако, дайфу, разум взял верх. А это для меня куда как важнее любой материальной награды.

— Будьте столь любезны объяснить этому человеку, что я не понимаю ни слова из того, что он говорит, и, пусть он и думает, что спас нам жизнь, я не желаю его видеть, — со злостью в голосе произнес доктор по-английски.

— Эдуард, я думаю, он и вправду спас нам жизнь, — тихо промолвила Нелли. — Да, он чудовище, но мы все еще в его власти. Может, будет умнее выказать ему некоторое уважение?

— После вчерашнего кошмара? Ни за что. Я больше не стану мириться со злом. Меннерс, я вам еще раз повторяю, я не желаю его видеть.

Мандарин внимательно прислушивался к спору супругов.

— Не утруждайтесь, Ma На Сы, можете не переводить. Похоже, в данном случае женщина ведет себя благоразумней мужчины. В этом нет ничего удивительного. Женщины, несмотря на все свои недостатки, гораздо более уважительно относятся к силе обстоятельств, нежели чем мужчины. Насколько я вижу, доктор еще не изменил своим убеждениям, которые являются для него то ли благословением, то ли проклятьем. Это хорошо. Будет о чем поспорить. Ну а пока я хочу поблагодарить его за то, что он выполнил свою часть сделки. Я знаю, для него это было очень непросто. Побудьте с ним, Ma На Сы. Вы знаете, куда я направляюсь. Разумеется, я должен поблагодарить и вас. Вы великолепно исполнили роль посредника.

Когда он ушел, всем показалось, что комната уменьшилась в размерах. Однако атмосфера напряжения и натянутости никуда не делась.

Меннерс поднял голову и посмотрел доктору в глаза.

— Я не понимаю, о какой сделке он говорил. Я не знаю, что он имел в виду, — солгал Генри, — кроме вашего правильного решения оставить миссию ради спасения своей семьи. И Элен Франсес, — с горечью в голосе добавил он.

Мандарин быстрым шагом шел по коридору. Настроение было чудесным. Ему хотелось раскинуть руки и громко захихикать, однако впереди он заметил Матушку Лю и Жэнь Жэня. Он наградил их высокомерным взглядом, сохраняя достоинство, хотя на самом деле желал совсем другого.

— Она готова и ждет вас, да-жэнь, — проворковала Матушка Лю. — Смею вас заверить, милейшее создание. Ах, да-жэнь, вы совершенно справедливо должны первым насладиться ее чужеземным очарованием, и все же я не могу удержаться от мысли о том, сколь прекрасной жемчужиной моего заведения она могла бы стать. Какой бы она стала желанной для наших постоянных клиентов! Если, конечно, ее бы удалось выдрессировать. Мы с казначеем Цзинем много раз разговаривали…

— Мне известно о твоих беседах с казначеем Цзинем, — оборвал ее мандарин.

— Может, вы тогда все-таки подумаете? Просто подумаете. К тому же одним иноземцем больше, одним меньше. А потом… когда вы с ней закончите, я вам дорого заплачу, — умоляющим голосом произнесла она.

— Из тех денег, что ты получила от меня?

— Вы понимаете, какой опасности мы подвергаем себя, согласившись укрыть иноземцев. Нам с Жэнь Жэнем вы можете доверять, мы не скажем ни слова даже под страхом смерти. Наша преданность вам не имеет ни границ, ни цены. Однако если об иноземцах кто-нибудь узнает…

— Ответ вы получите завтра. В целом я согласен. Дорого же ты просишь за свое молчание, женщина.

— Ах, да-жень, вы сказочно щедры.

— Нет, это ты сказочно жадна, Матушка Лю. Что мы так и будем молоть языком в коридоре или, может, ты все-таки позволишь мне войти? Здесь дует. Кстати, если я услышу у глазка хотя бы малейший шорох, то я лично донесу Железному Вану, что ты прячешь на верхнем этаже иноземцев. Как видишь, Матушка Лю, я тоже умею угрожать.

— Ах, да-жень, да разве я бы посмела за вами следить…

При виде ее смятения мандарин усмехнулся и, распахнул дверь, шагнул в комнату. Полог кровати был опущен. На ковре, покорно склонив голову, стояла Фань Имэй. Мандарин был рад ее видеть и довольно улыбнулся. Его снова потрясла красота девушки. Она напомнила ему Цзиньхуа. В юности друг был именно таким. Он даже узнал в опущенных глазах девушки столь свойственное Цзиньхуа выражение молчаливого неодобрения.

— Как твоя соперница, милочка? — спросил он.

— Она уже ждет вас, да-жэнь, — она учтиво показала на затянутую пологом постель.

— Ты рада, что я отбираю ее у твоего возлюбленного?

— Мне кажется, да-жэнь, Ma На Сы любит ее, а она его, — девушка посмотрела мандарину в глаза. — Я здесь не в том положении, чтобы испытывать радость или печаль, однако, мне кажется, мой отец вас бы сейчас не одобрил.

— Ты вся в него, — рассмеялся мандарин. — Ты слишком хороша для этого жесткого мира. Ну и ну. Похоже, мой друг дайфу приобрел союзников даже в спальне.

— Я вас не понимаю, да-жэнь. Я не желала оскорбить вас. Прошу вас, простите меня.

Мандарин взял девушку за подбородок и ласково на нее посмотрел.

— Если бы ты не была дочерью моего друга, — с сожалением в голосе произнес он, — а я был бы моложе… Давай. Ступай. Ступай. Я пришел сюда к рыжеволосой. То, что случится здесь, касается только ее и меня. Имэй… — она замерла у двери. — Я никогда не забывал о твоем отце. Ты уж поверь, он бы тобой сегодня гордился. А теперь иди.

Она исчезла за дверью.

Мандарин вздохнул и потянулся. За тонкими розовыми занавесками виднелись красные простыни, сквозь которые проступали очертания тела лежавшей на кровати девушки. Он мог различить откинувшуюся на подушку голову в обрамлении пламени рыжих волос. Мандарин навострил уши и услышал тихий шелест ее дыхания. Ему стало интересно, что чувствует девушка, зная, что он здесь, ожидая, когда он вот-вот отдернет полог. Может, ей страшно? А может быть, она, наоборот, возбуждена? Он почувствовал в чреслах знакомое томление.

Он подождал, пока не успокоится. Мандарин гордился своим самообладанием. Восторг плотских услад заключен в их предвкушении. Чем дольше отсрочка, тем богаче награда. Он замурлыкал песню «хунаньских молодцов» — одну из тех, что некогда, совсем в другой обстановке, пел Цзиньхуа. Долгие годы мандарин не вспоминал об этой песне. Он замолчал, почувствовав за пологом движение. «Пусть подождет еще немного», — подумал он и снова глубоко вздохнул.

Медленно он стянул сапоги и халат, аккуратно повесив его на стоявшую в углу вешалку. Теперь на нем осталась только белая хлопковая пижама. Сперва он собирался снять и ее, но потом передумал, решив не торопиться и растянуть удовольствие.

Мандарин осторожно отодвинул занавеску. Девушка лежала, натянув одеяло до подбородка. Первым делом мандарину бросился в глаза ее вздернутый носик, столь непохожий на плоские китайские носы. «Интересно, а как целуются иноземцы?» — подумал мандарин. Девушка была ярко накрашена. Наверное, Фань Имэй постаралась. Сейчас иноземка выглядела совсем иначе, разительно отличаясь от той, что он видел прежде, из паланкина, на церемонии открытия железной дороги и во время охоты в холмах. Макияж лишил ее простоты, столь свойственной ей естественности. Нет, он не испортил ее, однако теперь она казалось старше и опытней, а мандарин ожидал увидеть молодую напуганную девушку. Иноземка не спускала с него взгляда странных зеленых глаз, но они смотрели на него скорее с беспокойством, нежели чем со страхом. Как она себя поведет, оказавшись наедине с мужчиной? Как и любая другая девушка на ее месте? «Какая она храбрая, — подумал он. — Как же Ma На Сы сумел ее уговорить?»

Мандарин задернул за собой полог и придвинулся ближе, собираясь сесть рядом с ней. Девушка неотрывно следила за каждым его движением. Когда он сунул руку под одеяло, она дернулась, но тут же расслабилась, когда поняла, что мандарин всего-навсего хочет взять ее руку. Он внимательно осмотрел длинные пальцы и кожу, испещренную крапинками веснушек. «Совсем как маленькие шрамики от оспы, — подумалось ему. — Безобразно. И вместе с тем интересно». Он посмотрел прямо ей в глаза и улыбнулся. На самом деле глаза девушки были не зелеными, а скорее светло-карими с сероватыми прожилками. Он был доволен, что они не голубые, как у некоторых иноземцев, — бледно-молочные буркала, напоминавшие птичьи. Несмотря на то что сейчас девушка смотрела на него с беспокойством, мандарин заметил, как в ее лучащихся светом глазах горит огонь. Осторожно он сунул руку ей под голову и пробежал пальцами по густым рыжим волосам, волосам лисицы-оборотня, которые так его привлекали. Мандарин ожидал, что они окажутся жесткими, и был приятно поражен, ощутив их мягкость. Пальцы скользили по локонам, словно по шелку. Он снова улыбнулся девушке, и на этот раз наградой ему стало легкое дрожание ее губ, когда она попыталась улыбнуться в ответ. «Отважная девушка, — подумал он, — очень отважная. Она достойна Ma На Сы».

Он осторожно опустил ее руку на кровать. Глаза девушки расширились от страха, когда он встал, нависнув над ней. Мандарин осторожно стянул покрывавшее девушку одеяло, затем развязал пояс ее платья и стянул его через голову. Теперь она лежала перед ним полностью обнаженная. Девушка была худой. Он мог явственно разглядеть проступавшие на теле ребра и синеватую сеточку вен на груди. Мандарин был рад обнаружить, что веснушками покрыты только ноги, руки и немного — плечи. Остальное тело было белым, мертвенно-бледным, словно у привидения, но опять же не лишенным привлекательности. Он с восхищением оглядел странно округлившийся живот, изгиб шеи, линию бедер. У нее были полные груди, крупнее, чем у большинства китаянок. Мандарин полагал, что на теле девушке окажется куда как больше волос, однако живот и бедра покрывал лишь легкий пух, что же касается густого рыжего треугольника… Мандарин почувствовал себя заинтригованным. Ему давно было интересно, совпадает ли цвет огненной шевелюры девушки с тем, что растет у нее ниже. Теперь он знал ответ. Он снова ощутил приятную истому и понял, что сильно возбудился. Ему стало интересно, заметила ли это девушка и что она в связи с этим подумала. Он посмотрел на ее лицо. Глаза девушки были зажмурены, а рот слегка приоткрыт так, что он видел кончики зубов.

Он снова сел возле нее, пробежал пальцами по волосам и положил руку ей под голову. Другой рукой он стал нежно поглаживать ее тело, пройдясь по плечам, руке, выступавшей груди. Он задержался у маленького сосочка, торчащего из бледно-розового кружка, и легонько сжал его двумя пальцами. Склонив голову, он взял его в рот и принялся играть с ним губами и языком, чувствуя, как под действием ласки сосок наливается твердостью. Мандарин отстранился и замер, почувствовав ее аромат — кисловатый, молочный запах, отличавшийся от запаха женщин, которых он прежде знал. И опять как интересно — запах отнюдь не показался ему таким уж неприятным. Даже наоборот, он был возбуждающим, однако… какой же все-таки девушка казалась чужой. Теперь она открыла глаза и смотрела на него, слегка смежив веки. Мандарину стало интересно, возбуждает ли он ее. В ее глазах он видел мечтательное выражение, которое можно было счесть желанием, однако ее чувства не были для него очевидны. Вот если бы на ее месте была китаянка… Нравились ли девушке его ласки? Он снова принялся поглаживать ее, проведя рукой по ребрам, круглому, выступающему животику, бедрам, ногам, а потом назад, к треугольнику рыжих волос и лону. Кончики пальцев слегка дотронулись до нежной плоти, ощутив ее влагу. Да, девушка отвечала на его ласки. Интересно, каково с ней целоваться. Не помешает ли девушке ее вздернутый нос? Какая же она все-таки чужая. «Если бы не огромные, безобразные ноги, — подумал мандарин, — ее можно было бы назвать красивой».

Элен неуверенно протянула руку, чтобы коснуться щеки склонившегося над ней мужчины. Он почувствовал холодное прикосновение ее руки. Она смотрела прямо ему в глаза, и в ее взгляде читался немой вопрос. Мандарин глядел на ее слегка нахмуренные брови, приоткрытый ротик, в котором виднелись зубки, дрожащую верхнюю губу. Девушка напоминала ему всматривающуюся вдаль лисичку или маленькую бобриху. На мгновение он ощутил смятение и замер, чувствуя, как длинные холодные пальчики девушки, пройдясь по его лицу, скользнули под пижаму и принялись ласкать его грудь, живот, опускаясь все ниже и ниже. Наконец рука уперлась в пояс и остановилась. Девушка вопросительно посмотрела на него и, опустив взгляд, завороженно уставилась на вздыбившуюся ткань штанов мандарина, выдававшую его возбуждение. Сам почти того не осознавая, он потянул за шелковый пояс. Ему хотелось, чтобы холодные пальчики девушки не останавливались, двинулись дальше, дотронулись до сокровенного, обхватили его нефритовую флейту… Он развязал узел, и девушка скользнула ниже, коснулась его волос. С чудовищным усилием мандарину удалось взять себя в руки. Это не дело. Он остановил девушку и отстранил ее руку, заметив в зеленых глазах недоумение. Он зажал ее руку между ладонями и глубоко вздохнул, и через мгновение почувствовал, как возбуждение проходит. Он улыбнулся ее изумлению.

— Нет, лисичка, — прошептал он. — Я не могу этого позволить. Что бы я ни говорил, я очень ценю дружбу с Ma На Сы. Долг оплачен. Ты скажешь ему, что я тебя не тронул. Я не заберу его сокровище, хотя вижу, что он отдает его мне добровольно. В свою очередь теперь я оказался в долгу. Перед ним и перед тобой.

Она не поняла ни слова. Он покопался в памяти, силясь хоть что-нибудь припомнить по-английски.

— Сапасиба, — произнес он после тяжких раздумий. — Ты ка-ла-си-вая. Не пли-над-ли-зать ста-лик.

Медленно на ее лице проступило понимание. Лицо сморщилось, смялось, а зеленые глаза наполнились слезами. Девушка задрожала в тихом, неслышном плаче. Мандарин благосклонно на нее посмотрел и с нежностью накрыл ее одеялом. Потом он наклонился, поцеловал девушку в лоб, в последний раз ощутив странный молочный запах, и тихо задернул за собой полог.

Затем он принялся одеваться, мурлыкая под нос песню «хунаньских молодцов».

Все так же напевая, мандарин вышел в коридор, где ждали Матушка Лю и ее сын, к которым теперь присоединился майор Линь. В несколько шагах от них скромно стоял Меннерс. Не обратив внимания на троицу, мандарин решительным шагом направился к Генри, который отвел взгляд, не смея глядеть ему в глаза.

Мандарин рассмеялся.

— Вы, вижу, друг мой, в смущении, — весело произнес он. — Как это на вас непохоже. Быть может, маленькая игра, которую я затеял, и стоила того, чтобы увидеть вас униженным, — он подошел поближе и, обхватив Генри за плечо, заговорил тихо, так, чтобы слышал только англичанин. — Ma На Сы, вы помните поговорку: «Общение между друзьями подобно стакану воды, который один достойный человек передает другому». Нам не в чем друг друга упрекать. Будьте уверены, ваша женщина в целости и сохранности. Вы забудете о ненависти ко мне сразу же, как только поговорите с ней. Слушайте, — он поднес губы к самому уху Меннерса, — мы все сейчас участники игры. Моя сделка с доктором — ничтожная мелочь, однако не повредит, если майор Линь и дальше будет наслаждаться вашим унижением. Это будет ему утешением и хоть как-то умерит его желание отмстить вам за похищение его наложницы. Для осуществления наших планов он нужен и вам, и мне. Пусть вам это и не нравится, однако продолжайте и дальше вести себя как любовник, оскорбленный в лучших своих чувствах. Так между вами установится мир. Остерегайтесь его. Он ваш враг, а здесь и без того опасно. Так опасно, что, думаю, нам придется поторопиться и оставить город сегодня же ночью. Когда за вами придут, вы уже должны быть готовы… А теперь, ради общей пользы, напустите на себя злобный вид. Они должны думать, что я в злорадстве рассказываю вам о том, как меня ублажала ваша возлюбленная. Если хотите, можете в меня плюнуть. Это только подчеркнет трагизм вашего положения.

— Ах ты, ублюдок! Значит, ты меня обманул?

— А вы бы смогли ее уговорить, если бы я поступил иначе? — поинтересовался мандарин.

Генри взревел и замахнулся, собираясь ударить мандарина по лицу, но тот с легкостью перехватил кулак и резко заломил Меннерсу руку за спину. Майор Линь рванулся на помощь, собираясь схватить Генри, но мандарин лишь рассмеялся и отпустил англичанина. Глаза Меннерса горели неподдельной яростью, но он взял себя в руки. Задев плечом ухмыляющегося Линя, он бросился по коридору в спальню, из которой только что вышел мандарин.

— Я думаю, мы можем смело оставить его осматривать порченый товар, — улыбнулся мандарин. — Пойдемте, майор, у нас еще много дел. Спасибо за гостеприимство, Матушка Лю. Нам пора.

— Да-жэнь, вы мне не позволите ненадолго задержаться? — спросил майор Линь. — Мне еще нужно переговорить с Фань Имэй.

— Как только освободитесь, жду вас в ямэне, — произнес мандарин, накидывая на голову капюшон. — Возможно, в планы, которые мы с вами обсуждали, придется внести кое-какие изменения.

Майор Линь и Жэнь Жэнь, переминавшийся с ноги на ногу за его спиной, подождали, пока мандарин в сопровождении Матушки Лю не скроется из виду на лестнице. Когда коридор наконец опустел, Жэнь Жэнь постучал в одну из комнат. Дверь открылась, и на пороге возник его подельщик по кличке Обезьяна.

— Итак, майор, вы попросили нас сюда прийти, — промолвил Жэнь Жэнь. — Что именно вы от нас хотели?

— Прости меня, прости, — плакала Элен в объятиях Генри. — Я пыталась, честно, пыталась, но он… он не захотел… Он поглядел на меня… осмотрел, будто я какая-то гадкая зверушка, и ушел… и ничего… ничего не сделал… А теперь из-за меня всех убьют, потому что я… Господи, Генри, прости меня…

Он крепко обнял ее за плечи и стал осыпать поцелуями ее щеки, глаза, уши.

— Никого и пальцем не тронут. Это была игра. Чертова игра. Одна из тех, в которые играет мандарин.

— Я бы все сделала, — простонала она. — Веришь, сделала бы. Я сама этого хотела. Я предала тебя. Понимаешь? А он, Господи Боже, он просто взял и ушел.

— Чушь, — ответил Генри. — Ерунда. Тебе надо собраться с силами. Ты сделала, что должно. Ты очень храбрая.

— Обними меня, — прошептала она, — просто обними меня. Не уходи от меня больше.

Боль и мука через некоторое время, быть может, и смогли бы отступить, но вдруг дверь с грохотом распахнулась и сквозь занавески Элен увидела, как в комнату ворвалось три человека. Генри тотчас же вскочил, чтобы встретить непрошеных гостей лицом к лицу. Глаза девушки наполнились ужасом. Один из людей ударил Генри ногой, и он отлетел к кровати, ударившись головой о стойку балдахина. Сперва Элен была настолько потрясена, что в голову даже не пришла мысль позвать на помощь, а потом было уже поздно. Грубые руки стянули ее с кровати. На голову обрушился удар, и она, оглушенная, упала на колени. Вслед за первым последовал второй удар, на этот раз в спину, и девушка распростерлась на ковре. Она почувствовала, что ее рвет. Сквозь головокружение она ощутила, как ее переворачивают на спину. В рот девушки сунули кусок грубой материи, и Элен поперхнулась, задохнувшись. Кто-то с силой прижал к полу ее руки и плечи. Последовала еще одна пощечина, и она открыла глаза, увидев над собой ухмыляющееся рябое лицо китайца. Увидела она и Генри, который с кляпом во рту пытался освободиться от веревок, которыми его привязали к стойке балдахина. Глаза мужчины метали молнии, он кричал от ярости и собственного бессилия. В поле ее зрения показался высокий человек в белой форме, и на мгновение она почувствовала облегчение, узнав знакомые красивые черты лица майора Линя, но практически тут же она увидела волчий оскал и мерзкие, как у ящерицы, глаза. Майор холодно посмотрел на ее обнаженное тело, расстегнул ремень, бросил его на пол и принялся за пуговицы брюк.

Она закричала, стала брыкаться, но сквозь кляп доносились лишь стоны. Еще один человек схватил ее за ноги и развел их в стороны. Еще пощечина. Еще одна. И еще. Вспышки боли следовали одна за другой. Она почувствовала, как у нее перехватывает дыхание, опустившаяся на живот и грудь тяжесть вдавила ее в ковер, грубая шерстяная ткань и латунные пуговицы царапали кожу. Ее щек коснулось дыхание мужчины, а в ноздри ударила чесночная вонь. Когда к девушке вернулось зрение, в нескольких дюймах от своего лица она увидела полные ненависти глаза Линя. Элен почувствовала, как пальцы мужчины шарят по ее телу, и изо всех сил попыталась его стряхнуть, но ее руки и ноги крепко прижимали к полу так, что она не могла пошевелиться. От неожиданной резкой боли перехватило дыхание. Майор Линь, словно обезумевший зверь, двигался внутри нее, разрывая, преодолевая сопротивление непокорной плоти. Дергаясь на девушке, майор издавал приглушенное рычание, на лицо закапала слюна. Снова боль — дикая, ослепляющая. Полилась кровь. Линь преодолел последнее препятствие, и теперь тело девушки содрогалось от резких обжигающих толчков. Она чувствовала внутри себя его член, терзавший, мучивший ее, вышибавший из нее дыхание. Майор тяжело дышал, стараясь входить поглубже. Казалось, время остановилось, а весь мир сузился до размеров кошмара, окутанного болью и стыдом.

Из-за плеча насильника она видела потолочные балки, лицо рябого китайца, прижимавшего ее руки к полу, а самым краем зрения — Генри, который, покраснев от натуги, силился разорвать путы. Его глаза полыхали от отчаяния и ненависти, он что-то мычал сквозь кляп, но что — она не могла разобрать. Однако с тем же успехом и китаец и Генри могли находиться на другой планете — они не имели для нее никакого значения. Осталась только боль. Каждый резкий толчок лишал девушку частички оставшегося самоуважения.

С беспредельной ясностью она представила, как ее секут в актовом зале школы; а все, кого она знает, тычут пальцами в ее обнаженное тело, глумятся и поносят ее. Майор Линь кончил, и она почувствовала, как в глубины ее тела хлынуло его мерзкое, отвратительное семя. Толчки прекратились, и майор без сил привалился ей на грудь. Разрывавшая, терзавшая ее твердая дубина обмякла, превратившись в вялый кусок омерзительной плоти, перемазанный спермой и кровью. Она почувствовала, как по ноге потекла холодная струйка, и стала задыхаться от стыда и ненависти к самой себе. Как же ей жить после того, что случилось?

Майор Линь поднялся и, натянув брюки, в последний раз кинул насмешливый взгляд на изнасилованную девушку. Жэнь Жэнь и Обезьяна отпустили ее, но она все так же неподвижно лежала, раздвинув ноги. Бедра девушки были перемазаны кровью, на деревянный пол сбегал тоненький розоватый ручеек. Линь плюнул, попав ей в живот. Она не обратила внимания. Он повернулся к Меннерсу, который уже перестал вырываться.

— Да-жэнь велел тебя не трогать, — сказал он Генри. — А про твою потаскуху не обмолвился и словом. Ты ведь сам сделал девку шлюхой, отдав ее мандарину. Так что считай, я просто был одним из ее клиентов. Я поступил с ней так же, как ты с моей девкой. Думаю, Ma На Сы, теперь мы в расчете.

Он повернулся, собравшись уходить, но вдруг остановился, будто о чем-то вспомнив. Сунув руку в карман, он вытащил горсть медяков.

— Какой я рассеянный, — произнес он. — Совсем забыл расплатиться, — с этими словами он швырнул монеты под ноги Генри и вышел, не сказав больше ни слова.

С Элен остались Жэнь Жэнь и Обезьяна. Посовещавшись, они решили кинуть жребий. Обезьяна загадал решку и выиграл, поэтому Жэнь Жэню выпало держать девушку за плечи. Обезьяна стянул с себя штаны, встал на четвереньки и принюхался, изображая из себя собаку. Разбойник подурачился еще немного, потом ему надоело, и он набросился на девушку. Услышав донесшееся сзади мычание, Жэнь Жэнь с Обезьяной оглянулись. Генри снова бился в путах, тщетно пытаясь освободиться. Жэнь Жэнь с Обезьяной посмотрели друг на друга, рассмеялись и вернулись к прерванному занятию.

Элен снова почувствовала боль, вторжение в ее тело и отвращение. На этот раз, изломанная и ослабевшая от боли и стыда, она не стала сопротивляться, но Генри видел, как по ее щекам, покрытым ссадинами и смазанным макияжем, текут слезы. Тощие ягодицы Обезьяны содрогнулись, и все было кончено.

— Думаешь, я захочу соваться в дырку, после того как ее испоганили такие скоты, как вы? — осклабился Жэнь Жэнь. — А ну переверни ее.

Жэнь Жэнь и Обезьяна грубо перевернули девушку на живот. Жэнь Жэнь рывком поставил ее на колени и, стянув штаны, принялся прилаживаться сзади промеж разведенных бедер, но тут кляп выскользнул у девушки изо рта. Элен была настолько оглушена, что прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что ее рот свободен. От новой дикой боли и осознания того, что с ней сейчас делают, она закричала, издав пронзительный вопль, эхом отразившийся от стен комнаты и коридора. Она кричала снова и снова, пока Обезьяна ударами кулаков не заставил ее замолчать. Он снова сунул ей в рот кляп, однако ее крики уже услышали, и из коридора донесся топот ног.

Первым в комнату вбежал доктор, за ним Нелли и Фань Имэй. Жэнь Жэнь не растерялся. Он быстро отстранился от девушки и вскочил на ноги, однако все ясно увидели, чем он занимался. Элен все еще стояла на коленях, в той же позе, в которой ее оставил насильник. Взорам вбежавших в комнату предстала ее нагота и лицо, покрытое смазанным макияжем. Они увидели кровь, ссадины на теле девушки, заляпанный пол, болтающиеся мужские достоинства двух китайцев, стоявших со спущенными штанами, кровь и семя, покрывавшие их бедра, и жестокие гримасы на лицах.

— Господи Боже! Господи, — прошептал Аиртон, от ужаса прислонившись к стене. Нелли кинулась к Элен и обхватила девушку руками, бросив полный ненависти взгляд на Жэнь Жэня. Фань Имэй неуверенно замерла у двери.

— Поверить не могу в эту подлость, — закричал Аиртон, чувствуя, как его охватывает ярость. Весь свой гнев он обрушил на Генри, даже не обратив внимания на то, что мужчина связан, а изо рта у него торчит кляп. — Что ты за чудовище? — возопил Аиртон. — Это и была твоя сделка? Господи Всемогущий! Ты сказал мандарину, что я согласен на такое?

Жэнь Жэнь и Обезьяна удивленно переглянулись.

— А вы, вы, зверье! Что вы с ней сделали! Это… чудовищно! Чудовищно!

Жэнь Жэнь рассмеялся, Обезьяна хихикнул. Этого доктор уже не смог снести. Он бросился на Жэнь Жэня и толкнул его в грудь. Сила удара была незначительной, но ковер скользнул по полу, и оба мужчины упали. В воздухе замелькали кулаки. Так получилось, что Жэнь Жэнь, который был сильнее доктора, очутился снизу. Аиртон прижал коленями руки Жэнь Жэня к полу, и насильнику пришлось мотать головой, чтобы хоть как-то уворачиваться от сыпавшихся на него ударов.

— Чудовище! Чудовище! Чудовище! — раз за разом выкрикивал Аиртон, опуская кулаки.

Закричала Нелли. Рванулся, замычав сквозь кляп, связанный Генри. И он, и она увидели, как Обезьяна выхватил из рукава нож.

— Эдуард! Сзади! — пронзительно закричала Нелли, но было уже слишком поздно. В два прыжка Обезьяна подскочил к дерущимся и занес над головой нож, чтобы вогнать его доктору прямо между лопаток.

Маленькую комнату разорвал громкий выстрел, за которым тут же последовал еще один. Обезьяну швырнуло вперед, на белой рубахе набухало, расползаясь, красное пятно. Разбойник повернулся. Прежде чем он рухнул замертво навзничь, на его лице промелькнуло выражение крайнего изумления. Звякнув, упал на пол нож.

На пороге стояла Фань Имэй. В вытянутых руках она сжимала револьвер Генри. Из ствола поднимался легкий дымок. Фань Имэй дрожала, и револьвер ходил из стороны в сторону, но девушка и не думала опускать оружие.

Рванувшись, Жэнь Жэнь стряхнул с себя доктора и вскочил. Глаза насильника сверкали от ярости и злобы, он сжал кулаки, но тут же замер, увидев Фань Имэй.

Находившиеся в комнате завороженно взирали, как хрупкая девушка, сжимавшая в руках револьвер, не спускает взгляда с полуголого китайца. Они смотрели друг другу в глаза. Воля столкнулась с волей. Один лишь Генри знал об ужасных законах «Дворца райских наслаждений» и о том, каким пыткам Жэнь Жэнь подвергал оказавшихся в его власти девушек, но другие могли почувствовать лишь дыхание смерти, веявшее от молчаливого обмена взглядами. На мгновение показалось, что девушка, как встарь, признает власть своего повелителя. Губы Жэнь Жэня скривились в жестокой улыбке, и он вытянул вперед руку ладонью вверх, молча, без слов приказывая Фань Имэй отдать ему револьвер. На мгновение револьвер качнулся вниз, но только на мгновение. Нелли, находившаяся к Жэнь Жэню ближе всего, увидела, как выражение его лица резко переменилось. Не веря своим глазам, он качнул головой и приоткрыл рот, будто собираясь молить о пощаде. Зрачки расширились от ужаса. Снова рявкнул револьвер, и горло Жэнь Жэня взорвалось фонтаном крови. Его швырнуло назад, и он упал, запутавшись в розовых занавесках балдахина. Тело Жэнь Жэня забилось в судорогах, и он застучал ногами по полу. Тишину прерывали лишь отвратительные булькающие звуки, терзая и без того натянутые нервы находившихся в комнате людей. Затих он нескоро.

Фань Имэй выронила револьвер и, упав на колени, зарыдала.

Повисло жуткое молчание. Доктор скорчился на полу в молитвенной позе там же, где и упал, похожая на Мадонну Нелли держала на руках тело обнаженной Элен Франсес; Генри обвис в путах, как израненный святой Себастьян, и, разинув рот, взирал на трупы. Находившиеся в комнате люди застыли с расширившимися от ужаса глазами, напоминая собой статуи молящихся, вырезанных на некой омерзительной пародии алтаря в стиле барокко.

Над всей этой картиной клубился пороховой дым. В ушах до сих пор стояло эхо выстрелов, но постепенно в звенящей тишине вновь послышались доносившиеся с лестницы звуки, более присущие публичному дому: крики девушек, хриплый смех мужчин и пьяное пение подельщиков Железного Вана, наслаждавшихся внизу радостями, которые им могли предоставить во «Дворце райских наслаждений».

— Мамочка, — разорвал тишину детский голосок.

В тревоге Нелли обернулась. В дверях, нервно переминаясь с ноги на ногу, стояли Джордж и Дженни.

Вся сила материнского инстинкта нашла выход в порыве не позволить детям увидеть ужасной картины, свидетелями которой они и так уже, без сомнения, стали. Однако Нелли ничего не могла сделать — на ее руках лежала Элен. В муке она закричала мужу:

— Эдуард, уведи детей!

Аиртон все еще в ступоре, повернув голову, посмотрел на нее невидящим взглядом, который, как только доктор увидел детей, сразу же обрел осмысленное выражение.

— О Господи! — закричал он и бросился к ним. Он обхватил детей руками, закрыл им глаза и вытолкнул обратно в коридор. Доктор со всей силы пнул дверь ногой, словно желая, чтобы она поскорее захлопнулась и скрыла ото всех сотворенное злодейство. Тяжело дыша, он поволок детей по коридору обратно в свою комнату и остановился, только когда до него дошло, что держит детей за руки слишком крепко, причиняя им боль. В глазах Джорджа стояли слезы.

— Простите, — всхлипнул доктор, — простите меня. Господи помилуй, что же я наделал?

— Не плачь, папочка, — сказала Дженни и обняла его. — Ты не виноват. Честно-честно.

Аиртона душили рыдания, он обхватил детей руками и с силой прижал к груди. Вдруг из-за спины донесся чей-то голос. В ужасе оглянувшись, он увидел расплывшееся в улыбке жестокое лицо Матушки Лю.

— Бедняжечки, — проворковала она и засеменила к ним по коридору. — Что у нас случилось? Маленькие проказники.

У доктора перехватило дыхание. Раскрыв рот, он уставился на нее, чувствуя, как трясутся руки и ноги. Матушка Лю сощурила злые глаза.

— Дайфу, с вами что-то случилось? Вы странно выглядите.

— Нет, — голос доктора больше походил на карканье, поэтому ему пришлось повторить. — Простите. Ничего не случилось. Я в полном порядке. Мы все в полном порядке.

— Рада слышать, — произнесла Матушка Лю, смерив доктора взглядом. Он продолжал на нее смотреть, загораживая женщине проход.

Она подозрительно глянула ему за плечо. Почувствовав приступ паники, он обернулся и в волнении посмотрел назад. Напуганный вороватый взгляд доктора не ускользнул от внимания Матушки Лю.

— Не позволите ли вы мне пройти? Прошу вас, дайфу, — она говорила тихо, но в ее голосе слышалась угроза. — Прошу вас, дайте мне пройти. Я должна срочно поговорить с сыном.

— Его здесь нет, — быстро сказал доктор. — Его нет, он ушел… с другом. Точно, ушел, — повторил он.

— Другом? Каким еще другом? Внизу я встретила майора Линя. Жэнь Жэня с ним не было. Должно быть, он еще здесь.

— Я хотел сказать, что он ушел с другим своим другом, — сказал доктор, чувствуя, как его заливает пот. — Они ушли вместе. Здесь вы их не найдете. Они должно быть внизу. Да, наверняка они внизу. Отчего бы вам не спуститься и не поискать внизу?

Матушка Лю попыталась его обогнуть, но Аиртон сдвинулся в сторону, вновь преградив ей дорогу:

— Прошу вас, Матушка Лю. Думаю, вам туда не надо.

Она не ответила. Она рванулась влево, он вправо. Тяжело дыша, она попыталась оттолкнуть его, но доктор перехватил ее руку. Уставившись на Аиртона в изумлении и гневе, Матушка Лю попыталась вырвать руку, но доктор не отпускал.

— Убери от меня грязные лапы, демон иноземный, — прошипела она. — Пусти, тебе говорят.

Аиртон и не думал подчиниться. В черных глазах-уголечках Матушки Лю полыхала ненависть. Силясь высвободиться, женщина, тяжело дыша, покачивалась на маленьких ножках.

— Я вам сказал, Матушка Лю, дальше вы не пойдете, — процедил доктор. Он тоже тяжело дышал от напряжения.

Она плюнула ему в лицо, но он только крепче вцепился ей в рукав.

— Та мадэ! — выругалась Матушка Лю и свободной рукой потянулась к шпильке, скреплявшей узел на ее голове. Доктор понял, что она собирается сделать, и в отчаянии рванулся. Силясь перехватить вторую руку, он в панике ослабил хватку. В пальцах Матушки Лю сверкнула длинная острая игла.

Доктор почувствовал за спиной Матушки Лю движение. Дженни прыгнула на женщину сзади и, ухватив руку со шпилькой, со всей силы потянула назад. Джордж вцепился Матушке Лю в ноги. Изрыгая ругательства, Матушка Лю рухнула на пол. Вместе с ней упал и доктор. С резвостью, удивительной для ее преклонных лет, женщина откатилась от него и быстро поползла к лестнице.

Доктор ощутил побежавший по телу холодок. Неожиданно Аиртон осознал, что, если она доберется до лестницы и позовет на помощь людей Железного Вана, жена, дети, Элен и Меннерс, да и он сам, Аиртон, меньше чем через час распрощаются с жизнью.

Он должен ее остановить. Любой ценой.

С трудом доктор поднялся на ноги. На полу лежала оброненная заколка. Он поднял ее и бросился вслед за женщиной, содрогаясь при мысли о том, что ему предстоит сделать.

В отчаянии Нелли кричала на Фань Имэй. Китаянка сползла по стенке вниз и теперь сидела, уставившись невидящим взглядом на револьвер, лежавший на полу.

— Девочка, приди наконец в себя. Ты слышишь?! Господи, мне здесь хоть кто-нибудь поможет? Развяжи его. Давай, подымайся скорее и развяжи мистера Меннерса!

Глаза Фань Имэй медленно приобрели осмысленное выражение. Несколько мгновений она непонимающе глядела на отчаянно жестикулировавшую иноземку. Наконец до девушки дошло, что от нее хотят, и она медленно кивнула, так и не успев окончательно прийти в себя после того, что совершила несколько минут назад. С усилием она поднялась и нетвердым шагом засеменила к Генри. Она вздрогнула, переступив через ногу распростершегося на полу Обезьяны. Фань Имэй принялась развязывать веревки и отвернула голову так, чтобы не видеть скорчившийся на кровати труп Жэнь Жэня.

— Перережь веревки ножом, — закричала Нелли, увидев, что девушке никак не удается распутать узлы. Фань Имэй проследила взглядом за указующим пальцем Нелли и робко потянулась за ножом, лежавшим возле руки Обезьяны. Всхлипывая и тяжело дыша, она принялась пилить толстые веревки.

Наконец ей удалось ослабить их натяжение настолько, что Генри сам смог выбраться из пут. В неистовстве он вырвал кляп изо рта и теперь, покачиваясь, стоял на заляпанном кровью полу. Грудь мужчины вздымалась, он жадно глотал воздух. Увидев обезображенное гневом лицо и полыхающие глаза, Фань Имэй в ужасе попятилась. Генри сжал кулаки. Он напоминал разъяренного быка, ищущего взглядом жертву, на которую можно было бы броситься и покалечить. Меннерс безумным взором обвел комнату. Как только он увидел Элен, выражение его лица тут же изменилось. С разбитых губ сорвался вопль отчаяния — полукрик, полустон. Лицо Генри исказилось, он упал на колени, как будто его оставили все силы, а душа отлетела от тела. Медленно он пополз к ней, вытянув вперед руки: в глазах мольба, лицо — маска ужаса, боли и раскаяния.

Элен, неподвижно лежавшая у Нелли на руках, разительно переменилась. Глаза девушки расширились от ужаса. Генри протянул руку, желая до нее дотронуться, но девушка дернулась в сторону. Она тихо заплакала, ее тело тряслось и содрогалось от отвращения. Элен прижалась к груди Нелли, со страхом следя одним полузакрытым глазом за движениями Генри, которого она приняла за очередного насильника. Меннерс замер. Мгновение спустя он покачал головой и в смятении отошел.

Увидев, что он удалился, Элен, казалось, успокоилась. Свернувшись калачиком, она застонала. Нелли, будто маленькой, ворковала ей всякие нежности, поглаживая влажные брови девушки. Постепенно Элен затихла.

Ничего не понимающий Генри почувствовал на себе разгневанный взгляд Нелли.

— Что вас так поразило, мистер Меннерс? — холодно поинтересовалась она. — Вы мужчина. Над ней надругались мужчины. И вы еще удивляетесь, почему она вас боится? Быть может, она полагает, что во всем виноваты вы. Я, например, считают именно так.

— Я… — Но ответить ему было нечего.

— И что же вы собираетесь делать? — продолжила Нелли, повышая дрожавший от ярости голос. — Или же вместе с мужеством вы лишились и мозгов? Вы понимаете, что мы здесь в опасности? Эта ужасная женщина может прийти в любую минуту. Не удивлюсь, если выстрелы переполошили весь дом.

— И что… что вы хотите, чтобы я сделал? — выдавил из себя Генри.

— А вы как думаете? Спрячьте трупы. Мы же не можем оставить их здесь всем напоказ. Ну же, мистер Меннерс, возьмите себя в руки. Я не могу думать за всех. Кроме того, — она опустила взгляд на Элен, — я нужна этой бедной деточке. Кажется, в соседней комнате есть ванна. Я буду обязана, если вы попросите китаянку помочь мне перенести Элен. Ее надо отмыть от этой мерзости. Потом ее осмотрит Эдуард. Не сомневаюсь, после всего, что она пережила, ей придется сделать укол морфия. Даже думать об этом не могу. Ах, мистер Меннерс… вам за многое придется ответить…

Фань Имэй мгновенно поняла, что от нее требуется. Со всей осторожностью они вместе с Нелли подняли Элен и двинулись прочь. Элен шла медленно, неуверенно переставляя ноги. Так, шаг за шагом, они добрались до ванны и задернули за собой занавеску.

Генри окинул взглядом комнату. На несколько секунд его охватила растерянность. Помещение напоминало мертвецкую, и задача вернуть комнате подобие нормального вида казалась Генри невыполнимой. Он закрыл глаза, собираясь с силами, и резко, будто приняв какое-то решение, рванул пропитанный кровью ковер из-под тела Обезьяны, стряхнув труп на пол. Преодолев отвращение, он затащил тело обратно на ковер, завернув края так, чтобы они прикрывали труп, после чего оттащил получившийся куль к балдахину и затолкал его под кровать. В том месте, где он волок ковер, на половицах остался кровавый след.

Затем Генри окинул изучающим взглядом запутавшийся в занавесках труп Жэнь Жэня. Подхватив нож Обезьяны, Генри взобрался на кровать, переступил через тело так, чтобы дотянуться до крепежных колец, и срезал часть полога, которая еще не успела оборваться под тяжестью рухнувшего на него Жэнь Жэня. Как только он закончил и труп, вес которого больше не поддерживали занавески, упал на пол, в дверь кто-то робко постучал. Спрыгнув с кровати и поудобнее перехватив нож, чтобы в любой момент пустить его в ход, Меннерс бросился к двери и замер, прижавшись к прилегающей к ней стене. Раздался еще один тихий стук. Дверь на дюйм приоткрылась. С облегченьем Генри узрел перед собой взволнованное личико Дженни. В тот же самый момент девочка увидела Генри, заметила в его руке нож и заплакала от страха. Генри присел возле Дженни на корточки и взял ее за руку.

— Не бойся, — мягко сказал он. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

Из глаз девочки брызнули слезы.

— Мистер Меннерс, скорее. Пожалуйста, скорее, — проговорила она сквозь рыдания. — Скорее помогите папе, — в отчаянии она потянула его за руку.

Генри задержался лишь на мгновение, лишь для того, чтобы подхватить с пола револьвер. С ножом в одной руке и револьвером в другой, он выскользнул за Дженни в коридор. Когда он глянул в сторону лестницы, сердце Генри екнуло. Там, в самом конце коридора, на полу лежали два сцепившихся тела. Возле них метался Джордж, заламывая от отчаяния руки.

— Господи, — пробормотал Генри, бросившись вперед. — Что за черт…

С первого взгляда Генри решил, что теперь ему придется прятать еще два трупа, однако он тут же убедился в ошибочности своего предположения. Присмотревшись, Генри увидел, что тела судорожно двигаются. Приблизившись, он узнал доктора и Матушку Лю. Женщина была буквально пригвождена к полу. Из ее правого плеча торчала острая игла заколки. Сочившаяся из раны кровь густо пропитала шелковый жакет, расплывшись темным пятном по вышивке, однако женщина отнюдь не утратила силы и воли к сопротивлению. Матушка Лю отчаянно ерзала и выгибалась, пытаясь спихнуть с себя Аиртона. Глаза ее лучились злобой и ненавистью. Она не могла полностью дать выход своей ярости, потому что доктор крепко заткнул ей рот рукой. Судя по струившейся крови, женщина до кости прокусила Аиртону руку.

— Это вы, Меннерс? — тяжело дыша, выговорил доктор. — Помогите мне унять эту дьяволицу. У вас есть кляп?

Вместо ответа Генри сунул ствол револьвера прямо между пылающих ненавистью глаз женщины. Вид оружия произвел на нее желаемое впечатление. Матушка Лю тут же прекратила сопротивление. Генри сунул свободную руку в карман и вытащил грязный платок.

— На первое время сойдет, — сказал он Аиртону. — Вы можете вынуть руку у нее изо рта?

— Думаю… думаю, да, — ответил доктор. — Дженни, солнышко, поищи у меня в медицинском саквояже пластырь. Быстрее, миленькая.

С помощью носового платка и пластыря им удалось соорудить вполне пристойный кляп.

— Боже, прости меня, я ведь ее ранил, — простонал Аиртон.

— Не переживайте, с вами она обошлась еще хуже. Лучше перевяжите себе руку, а то перемажете кровью весь коридор.

— Вы правы, — с мрачным видом пробормотал Аиртон. — Господи, Меннерс, — воскликнул, он, закончив перевязку. — Что нам теперь с ней делать? Она ведь тоже ранена. Мне и ее надо перебинтовать. В ту комнату ее нельзя. Если она увидит, что стало с ее сыном, нам придется иметь дело с сумасшедшей.

— Вы сможете за ней приглядеть, если я ее привяжу к кровати в своей комнате? Дети побудут с вами. А я пока приберу другую комнату. Когда закончу, подумаем, что делать дальше.

Приставив к голове Матушки Лю револьвер, чтобы она не сопротивлялась, Аиртон и Меннерс повели женщину по коридору, время от времени понукая ее тычками. Когда Генри привязывал ее к постели, доктор стоял у него за спиной. Опустив взгляд, он увидел раскрытый чемодан, раскиданную женскую одежду и один из ботинок Элен. Сражение с матушкой Лю настолько поглотило доктора, что он на время совершенно забыл о том, что произошло с девушкой. Теперь к нему с новой силой вернулись ярость и чувство отвращения, особенно когда доктор вспомнил о роли, которую сыграл Генри в случившемся. Трагедия стала результатом сделки с мандарином, которую, совершенно очевидно, Меннерс, как это ни невероятно, заключил от имени доктора, а значит, таким образом, он, Аиртон, пусть и косвенно, становился замешанным в произошедшее, и вина, в частности, падала и на него. Содрогаясь от ярости, доктор поднял пистолет, который дал ему Генри. Аиртон поразился, сколь сильное он испытывал желание застрелить стоявшее перед ним чудовище. Револьвер ходил ходуном в трясущейся руке.

Как раз в это мгновение Генри повернулся.

— Кажется, готово. Она не… — Он увидел дрожащее дуло пистолета и наполненные злобой глаза Аиртона. — Неужели у вас есть на это время? — спокойно спросил Генри.

— Вы чудовище, — прошипел доктор. — Как вы могли столь гнусно обойтись со своей собственной…

— Я этого не планировал и не предвидел… — все тем же тихим голосом ответил Генри.

— Ах ты, циничный, лживый… — Аиртон резко замолчал, осознав, что на него, разинув рты, взирают дети. — О Господи, — простонал он, прижав к щекам ладони. — Простите, простите меня…

— Доктор, займемся взаимными обвинениями, когда выберемся отсюда. Если мы вообще отсюда выберемся. А пока, не кажется ли вам, что будет лучше, если каждый из нас займется своим делом.

— Аиртон вздохнул и возвел очи горе.

— Хорошо, — вяло проговорил он. — Теперь все мы в одной лодке, и лишь одному Богу известно, куда она плывет.

Генри тихо вышел из комнаты.

Через час они закончили, сделав все, что было в их силах. К счастью, их не потревожили — на тайный этаж больше никто не заходил.

Генри, к которому потом присоединилась Фань Имэй, ценой невероятных усилий удалось вернуть комнате, которая теперь больше всего напоминала мясницкую лавку, яркий и пестрый первоначальный вид. Результат их трудов был поразителен. Генри спрятал оба трупа под кроватью. Фань Имэй, взяв из ванной ведро и губку, старательно вытерла со стен и пола кровь. То же самое она проделала и в коридоре. В том месте, где упал Обезьяна, половицы пропитались кровью так сильно, что пятно никак не удавалось вывести, поэтому было принято решение прикрыть его ковром, который притащили из соседней комнаты. Поначалу никак не могли придумать, что делать с одной из занавесок. Она была изорвана и заляпана кровью, да и к тому же Генри уже успел завернуть в нее труп Жэнь Жэня. В итоге Генри задернул полог столь искусно, что с первого взгляда могло показаться, что вся занавеска на месте. Кровать застелили свежими простынями и одеялами, обнаруженными в шкафах, а заляпанную кровью материю сунули под кровать, туда, где уже лежали трупы. Расставили по местам мебель, поправили перекосившиеся эротические картинки, висевшие на стенах. Когда Фань Имэй и Генри закончили работу, в комнате не осталось никаких следов, свидетельствовавших о произошедшей здесь трагедии.

Тем временем доктор перевязал рану Матушки Лю и дважды тщательным образом проверил, что женщина надежно привязана к кровати, а рот крепко заткнут кляпом. У входа в комнату Аиртон оставил на часах детей, а сам пошел к себе осмотреть Элен. Нелли и Фань Имэй привели туда девушку пятнадцать минут назад, сразу же после того, как закончили с ее омовением. Они облачили Элен в ее одежду и, выйдя из ванной, медленно двинулись по коридору, поддерживая ее под руки. Девушка шла еле-еле, словно сомнамбула. Теперь она лежала в постели Аиртона. Доктор обработал йодом ссадины на лице девушки и убедился в том, что кровотечение из половых органов прекратилось. Насколько он мог судить, совершившееся насилие не повредило плод. Доктор никак не мог облегчить душевные муки несчастной или же избавить ее от кошмара, который она раз за разом прокручивала в своем сознании. Доктор почувствовал боль, увидев, как девушка, едва его заметив, дернулась, силясь отстраниться. Аиртону было очевидно, что в ее состоянии она приняла за очередного насильника даже доктора. «Что ж, — печально подумал Аиртон. — Этого и следовало ожидать. Сейчас она будет пугаться любого мужчины, приблизившегося к ней». Поступок Меннерса был самым ужасным злодейством из совершенных им преступлений. Девушку зверски изнасиловали. Ссадины и кровоподтеки заживут. Но сможет ли девушка оправиться от душевных ран? Доктор не мог в этом поручиться. Беременная, совсем недавно излечившаяся от пагубного пристрастия, живущая среди ужаса, убийств, страха и вот теперь преданная и отданная на поругание — Аиртон сомневался, что женщине, подвергнувшейся подобным испытаниям, под силу сохранить рассудок.

Нелли обхватила девушку руками и принялась укачивать, нашептывая ей на ухо: «Ну будет, тебе, солнышко, будет, будет. Посмотри, это же доктор Аиртон, ты его знаешь. Он тебе сейчас поможет, все будет хорошо». Только после этого Элен с большой неохотой позволила себя осмотреть. Все это время она не спускала с доктора глаз, следя за каждым его движением подозрительным, полным страха взглядом. Больше всего Аиртона обеспокоили вспышки ненависти к самой себе. Время от временя Элен начинала бить себя, шипя сквозь зубы: «Грязная. Грязная. Гадкая». Нелли рассказала супругу, что, когда они мыли Элен, девушка в бешенстве выхватила мыло из рук Фань Имэй и принялась натирать им тело, крича: «Отмыться хочу. Мне уже никогда не отмыться. Как мне отмыться?» Опасаясь за рассудок девушки, доктор пришел к выводу, что в данных обстоятельствах лучшим для нее лекарством станет забытье, и, как Нелли и предсказывала Генри, Аиртон решил сделать Элен укол морфия. Доктор не представлял, что станет делать, когда у него кончатся ампулы. Покуда они у него есть, а девушке надо поспать.

Затихнув, Элен погрузилась в сон. Покой девушки охраняла Нелли, которая, воспользовавшись временной передышкой, обратила всю свою заботу на перепуганных детей. Теперь они сидели у ног матери и слушали, как она им читает «Розу и кольцо»[43] — одну из немногих книг, которые Нелли успела схватить с полки, когда они в спешке паковали чемоданы, перед тем как покинуть миссию. Она надеялась, что этот роман, который дети любили больше всего, поможет им хотя бы на время забыть о тех ужасах, свидетелями которых они сегодня стали. С печалью в сердце Нелли заметила, что Дженни и Джордж едва ее слушают. Она понимала, что рассказа о приключениях принца Бульбо и принцессы Анжелики недостаточно, чтобы излечить раны, оставшиеся после всех напастей в памяти детей, однако все равно продолжала читать — лучшего лекарства под рукой не было.

Генри Меннерс, доктор Аиртон и Фань Имэй стояли за дверью в коридоре. Темнело. На город опускался вечер. За окном, в окрасившемся фиолетовым небе, мелькали летучие мыши. Генри позвал доктора и девушку, чтобы вместе подумать над планом дальнейших действий. Меннерс говорил тихо, так, чтобы его не услышали в комнате, где сидели дети и Нелли.

— Более отчаянное положение представить сложно, — сухо произнес он, — и все же не будем терять надежду. У нас по-прежнему есть шанс спастись. Перед тем как уйти, мандарин сказал, что подумывает о том, чтобы забрать нас отсюда сегодня. Если это правда, считайте, нам повезло, поскольку я сильно сомневаюсь, что нам удастся провести здесь еще целый день, сохранив наше присутствие в тайне. К сожалению, мандарин не раскрыл мне суть своего плана, однако я ожидаю, что около полуночи он пришлет за нами майора Линя. Доктор, у вас есть карманные часы?

— Несколько минут девятого, — резко бросил доктор, приглядевшись во мраке к циферблату.

— Значит, он придет часа через четыре. Может, через пять.

— Если он вообще придет, — пробормотал доктор.

— Именно, — кивнул Генри. — Если он вообще придет. Фань Имэй, как ты думаешь, кто-нибудь станет искать Матушку Лю или Жэнь Жэня в ближайшие несколько часов? Их могут схватиться?

— Жэнь Жэня — не знаю, — ответила она. — Матушка Лю примерно в это время выходит к клиентам в трапезную и распределяет девушек. Но иногда у нее случаются мигрени, и она остается у себя.

— Очень хорошо, — произнес Генри. — Значит, сегодня ее будет мучить мигрень. Что происходит, если она остается у себя?

— Девушек распределяет Жэнь Жэнь, а Матушке Лю подают ужин в комнату.

— А если Жэнь Жэня нет?

— Не знаю. Отдает распоряжения через девушку, которая приносит ужин.

— Ага. Более-менее все ясно. Раз Матушка Лю в трапезных не появится, значит, сюда заявится девушка с ужином.

— Думаю, да, Ma На Сы. Ужин вот-вот принесут. Уже темно.

— Ты знаешь, кто именно принесет ужин?

— Это зависит от того, кто сейчас свободен. То есть не занят с клиентами. Обычно еду Матушке Лю приносит Су Липин, ее любимица, но иногда это бывает кто-нибудь из новеньких.

— Значит, скоро появится девушка с ужином для Матушки Лю. Не исключено, что это будет Су Липин. А как же наш ужин? Кто-то ведь должен принести нам поесть? Девушка явится одна или придет кто-нибудь еще?

— Не знаю, Ma На Сы. Никто не знает, что вы здесь. Думаю, Матушка Лю и Жэнь Жэнь сами носили вам еду. Они бы не осмелились раскрыть тайну о вас. Если хотя бы одна девушка узнала о том, что вы здесь, новости в один день облетели бы «Дворец» и Железный Ван обо всем бы узнал.

— Отлично. Одной бедой меньше, — промолвил Генри. — Значит, ждем одну девушку с ужином для Матушки Лю. Мы сможем ее одурачить. Правда, Аиртон?

— Одурачить? Каким образом?

— Ma На Сы, я тоже вас не понимаю. Девушка должна доставить ужин в комнату. Она увидит Матушку Лю…

— Не увидит. Мы перехватим ее у самой лестницы и скажем, что Матушка Лю не велела ее беспокоить и приказала оставить ужин у двери. Скажем, что так она тебе велела передать. Девушка отправится вниз, и дело с концом.

— Ваш план, может, и сработает, если девушка у нас недавно. Но Су Липин мне не поверит. Если все, что вы сказали, передам ей я, она наверняка что-нибудь заподозрит.

— Значит, придется обратиться за помощью к самой Матушке Лю.

— Но как, Ma На Сы?

— Если я ей приставлю к башке пистолет, она скажет все, что угодно. За мной, доктор. Похоже, времени у нас мало, а нам надо успеть перетащить старую каргу в ее комнату.

— Вы что, Меннерс, рехнулись? — доктор едва сдерживал отвращение, которое испытывал к Генри. Памятуя о случившемся, Аиртон был далеко не уверен в том, что Меннерса надо слушаться и дальше. — Ваш план — безумие! А если Матушка Лю проговорится, что мы ее держим силой? А если девушка не поверит? Да если даже и поверит, пропал сын Матушки Лю. А если его хватятся? А если Железный Ван пошлет сюда за ним?

— В таком случае, Аиртон, скорее всего, нас обнаружат, и мы все умрем страшной смертью. У вас есть предложение получше? Если будем сидеть сложа руки, нас уж точно найдут.

— Мы даже не знаем, пришлет ли сегодня за нами мандарин. Он вам это обещал?

— Доктор Аиртон, я могу обещать вам только одно: покуда имеется пусть даже самый ничтожный шанс выбраться отсюда живыми, я не собираюсь сдаваться. Если Линь не придет, значит, будем думать, как отсюда спастись самим. Покуда внизу бражничают разбойники с Железным Ваном — это невозможно. В связи с этим нам остается выбираться из неприятностей по мере их возникновения. И первая неприятность на повестке дня — этот чертов ужин. Так вы мне поможете или нет?

Аиртон с неохотой кивнул, и, пока Фань Имэй ждала на лестнице, они вместе отправились в комнату Генри, где лежала привязанная к кровати Матушка Лю. Глаза женщины горели злобой, однако в целом она оставалась спокойной. Генри направил на нее пистолет, и доктор принялся развязывать Матушку Лю.

— Вставай, — приказал Меннерс, когда Аиртон справился с узлами. Матушка Лю подчинилась. — Свяжите ей руки за спиной, — доктор сделал, как ему велели. Взяв женщину за локоть, Аиртон повел ее к двери. За ним проследовал Генри.

— Одно неверное движение, и я всажу в тебя пулю, — пригрозил он Матушке Лю. Женщина послушно засеменила по коридору.

Уже почти совсем стемнело, и коридор погрузился во мрак. Фань Имэй предусмотрительно принесла из комнаты Матушки Лю фонарик и как раз вешала его на вбитый в стену крюк. Матушка Лю увидела лицо девушки, залитое желтым светом фонаря, и остолбенела, узнав ее. В гневе она уставилась на предательницу и что-то злобно забубнила сквозь кляп. Аиртон чувствовал, как женщина вся трясется от бешенства.

В ярости Матушка Лю заупрямилась. Она упала на колени, всем видом показывая, что дальше никуда не пойдет.

— Вставай! — закричал Генри.

Она не послушалась, а когда доктор попытался поднять ее, стала вырываться. Увидев, что происходит, Фань Имэй оставила в покое фонарь и бросилась за помощью.

Они застыли, услыхав на лестнице звук шагов. Опоздали.

Из темноты в тусклый свет фонаря шагнула стройная миловидная девушка, согнувшаяся под тяжестью подноса, уставленного блюдами и накрытым чайником. Когда девушка увидела двух иноземцев, замерших слева и справа от страшной Матушки Лю, она застыла, а ее глаза расширились от удивления и ужаса.

Генри бросился к ней. Девчушка выронила поднос и было повернулась, собираясь пуститься наутек, но Меннерс схватил ее за руку, развернул и приставил ко лбу револьвер.

— Ни звука, — прошипел он.

— Иисус и Мария, — всхлипнула от страха девушка. — Прошу вас, не убивайте меня.

Теперь уже настал черед удивляться Генри.

— Что ты сказала? — прошептал он, опуская оружие.

— Пожалуйста, не трогайте меня, — выдавила она сквозь слезы. — Я не сделала ничего дурного.

— Ты сказала «Иисус и Мария». Ты христианка. Фань Имэй, что она здесь делает?

— Ma На Сы, я ее не знаю, — отозвалась Фань Имэй. — Недавно Жэнь Жэнь со своими людьми привез несколько новеньких.

— Как тебя зовут, девочка? — мягко спросил Генри.

— Меня здесь кличут Прелестницей, — шмыгнув носом, ответила она, почувствовав, что ее никто не тронет. — Но на самом деле меня зовут Ван Мали. Вернее, так меня звали раньше, до того как меня… как меня сюда привезли.

— Мали, — пробормотал под нос Аиртон. — Похоже, это китайская переделка имени «Мэри». Откуда ты родом, дитя? Как называется твоя деревня?

— Башу, сяньшэн, — ответила девушка. — Но мне сказали, что я должна забыть прошлое.

— Господи Боже, Меннерс, сестра Елена, до того как исчезла, отправилась именно в эту деревню. Там жила девочка по имени Мэри. Там было две сестрички, Мэри и Марта. Елена с Катериной мне о них часто рассказывали. Ответь мне дитя, кто твой отец? — с жаром проговорил доктор.

— Пастор Ван, — испуганно проговорила девочка. Ее голос надломился, и она снова заплакала. — Но его убили. Убили.

— А сестра Елена, — голос доктора дрожал от волнения. Аиртон хотел поскорее узнать о судьбе женщины. — Ответь мне. Помнишь, вас навещала монахиня-иноземка? Что с ней сталось?

— Ее тоже убили, сяньшэн, — в голос зарыдала девчушка. — Сначала убили Марту, а потом ее. В церкви. Они всех… всех убили, а меня привезли сюда и заставили… заставили…

Аиртон сник и понурил голову. Умом он понимал, что вряд ли сестре Елене удалось уцелеть, однако, покуда он не получил вестей о ее гибели, в глубине сердца теплилась надежда. Теперь подтвердились самые худшие опасения. Еще один удар вдобавок к сегодняшним потрясениям.

Мэри безутешно плакала. Фань Имэй отпустила Матушку Лю и, бросившись к девчушке, заключила ее в объятия, прижавшись щекой к ее щеке.

— Позволь я с ней поговорю, — сказала она, поднимая на Генри взгляд. — Думаю, ей можно доверять. Не волнуйся, я ей скажу, что делать. Дай мне ее успокоить, а потом мы отправим ее вниз.

— Ладно, ступайте в комнату к Матушке Лю, — согласился Генри. — Налей девочке чая, если в чайнике хоть что-нибудь осталось. Аиртон, давайте оттащим женщину обратно ко мне в комнату и привяжем ее к кровати. Она уже получила свой ужин.

— Так не пойдет, — воскликнул Аиртон. — Вы слышали, что сказала девочка? Она такая же, как мы. Она христианка, невинная жертва злодея, который взял ее в плен и сделал проституткой. Я знал ее отца. Она подруга несчастной Елены. Мы только что спасли девочку! Как вы можете отправлять эту бедняжку назад, туда, где ее будут оскорблять и унижать? Мы должны взять ее под свою защиту.

— Взять ее под защиту? Спасти? Да вы хоть понимаете, о чем говорите? Мы себя едва-то можем защитить, — ядовито произнес Генри. — И мы вряд ли сможем вообще кого бы то ни было защитить, если нас обнаружат, а нас обнаружат, если ваша драгоценная Мэри не отправится вниз и не скажет, что все в полном порядке. Послушайте, доктор, нам нужно продержаться четыре часа. Четыре часа, о большем я вас не прошу. Когда настанет время убраться отсюда, мы постараемся взять девочку с собой. А сейчас она нужнее там, внизу. — В гневе он подскочил к Матушке Лю. — А ты чего хохочешь, сука?

Матушка Лю, выгнув в сардонической усмешке брови, с интересом следила за перепалкой двух мужчин, не сводя с них холодных расчетливых глаз.

Два часа спустя Аиртон сидел с семьей у себя в комнате. На кровати лежала Элен, уснувшая после того, как доктор сделал ей укол морфия. Время от времени она переворачивалась с боку на бок, принималась мотать головой или начинала бить себя в грудь рукой. Один раз она села, широко раскрыла глаза и отчетливо пробормотала странную фразу: «Мыла. Том, дай мне, пожалуйста, еще мыла. Почему ты не даешь мне мыла?» По щеке девушки сбежала слезинка. Доктор вытащил из саквояжа еще одну ампулу с морфием, но она не понадобилась — Элен откинулась на подушки и снова погрузилась в сон.

В соседней комнате Генри охранял Матушку Лю. Женщина тоже уснула. Кляп пришлось ослабить, чтобы она не задохнулась, поэтому теперь он едва приглушал мерзкий храп. Рядом с Генри сидела Фань Имэй. Они могли сказать друг другу очень многое, но ни он, ни она не желали разговаривать, поэтому им приходилось сидеть в неловком молчании. Наконец Генри решил вернуться к той теме, что они столь бесплодно обсуждали во время последней прогулки, прежде чем их схватили в строительном лагере.

— Знай, ты мне ничего не должна, — произнес он.

— Как скажешь, Ma На Сы, — тихо ответила она.

— Я про мальчика, — продолжил он.

— Я поняла, — кивнула она.

— С тех пор много всего произошло, — сказал он. — У нас бы все равно ничего не получилось.

— Да, я понимаю.

Комната снова погрузилась в тишину.

— Не вини себя за то, что сегодня случилось, — произнесла Фань Имэй. — Спасение чужой жизни — порыв благородный, тем более когда от тебя требуют жертв. Твоя госпожа тоже очень мужественная.

— Ты ведь знаешь, я никогда не собирался… — начал он, но замолчал, не в состоянии закончить фразу, причинявшую ему такую муку.

— Ты же не мог этого предвидеть, — промолвила она. — Ты ни в чем не виноват. А госпожа со временем поправится. И простит тебя. Если будет мудра.

— Доктор никогда меня не простит.

— Он никогда прежде не страдал, — произнесла девушка. — Он мудр, но его мудрость — мудрость дня, когда все очевидное и явное сверкает, озаренное сиянием солнца. Он был лекарем и верил, что может донести свет до самых темных уголков. Но теперь он столкнулся с иной мудростью, мудростью ночи, где нет света и все зыбко и неясно… Ему трудно.

— Ты тоже мудра, — мягко произнес он.

— Я познала боль и скорбь, — улыбнулась девушка. — И все равно живу. Разве это мудро?

— Вздор какой, — пробормотал он. Фань Имэй промолчала. — Ты знаешь, что сегодня, возможно, за нами никто не придет? — спросил Генри.

— Лучше верить в то, что мандарин кого-нибудь пошлет.

— Ты права, — кивнул Меннерс. — И меня очень заботит человек, который явится за нами. После того, что сегодня сотворил Линь, ему не жить.

— Но если ты убьешь майора Линя, спасать нас будем некому.

— Вот незадача, — молвил Генри. — Не уверен, что сумею сдержать себя, когда его увижу.

— Сможешь, — покачала головой девушка. — В отличие от доктора, ты преисполнен мудрости ночи.

— Да ну?

— Да. Я сужу по твоим поступкам. Ma На Сы, когда ты наконец попросишь меня пойти вниз?

— Как я могу тебя о таком просить? Это же опасно. По дому шляются разбойники с Железным Ваном.

— Тогда кто же приведет сюда майора Линя? Мандарин попросил об этом позаботиться Матушку Лю. Она проводила его до ворот, и он наверняка посвятил ее в свои планы. Думаю, после этого она пошла искать Жэнь Жэня, чтобы обо всем ему рассказать, и тут ее перехватил доктор. Если майора Линя никто не встретит и не расскажет, что случилось, боюсь, быть беде.

— Может, попросим девочку? Пусть его приведет Мэри.

— Нет, Ma На Сы. Она должна ублажать клиентов. Я ее предупредила, чтобы она была готова улизнуть где-то после полуночи, после того как клиент уснет, но до полуночи мы на нее рассчитывать не можем. К тому же майор Линь ее не знает, он ей не поверит, поэтому к воротам отправлюсь я. Я встречу майора.

— Но внизу люди Железного Вана. Ты не боишься с ними столкнуться?

— Ты уж поверь мне, я знаю, что делать в такой ситуации.

— Ты удивительная женщина, — произнес Генри. — Один раз ты уже спасла нам сегодня жизнь и сейчас готова спасти ее снова.

— Я убила двух человек, — печально произнесла она. — И мне с этим жить, — она резко встала. — Прости, Ma На Сы, но мне надо идти.

Генри склонил голову. Сказать ему было нечего.

Она скользнула в темный коридор. С лестницы доносились взрывы смеха и крики разбойников, состязавшихся, кто кого перепьет. Она сунула руку за пояс и, убедившись, что мешочек, который она нашла в комнате Матушки Лю, по-прежнему на месте, медленно сдвинула створку, прикрывавшую выход на лестницу. Она вышла в коридор третьего этажа и, увидев, что там никого нет, с облегчением вздохнула. Из-за дверей многочисленных комнат раздавались крики и смех. Она поспешила по коридору и почти добралась до лестницы, как вдруг позади услышала голос, который издевательским тоном произнес:

— Глазам своим не верю! Какая честь! Это же сама драгоценная Фань Имэй.

По спине девушки пробежал холодок. Она обернулась, растянув губы в улыбке. В дверях одной из комнат стояла Су Липин. Если не считать тоненькой доуду, прикрывавшей грудь и живот, девушка была нага. В руке она держала кувшин вина. Судя по раскрасневшемуся лицу и заплетающемуся языку, Су Липин была изрядно пьяна. Вообще-то девушкам в доме запрещалось напиваться, однако, с появлением Железного Вана и его разбойников, в публичном доме, похоже, стали действовать новые правила.

— Так, значит, ее милость решила снизойти и проведать своих недостойных сестер, — продолжила Су Липин, явно наслаждаясь собственным остроумием.

— Меня призвала к себе Матушка Лю, — тихо ответила Фань Имэй. — И я сейчас иду вниз.

— Ах, тебя призвали, — с деланным жеманством произнесла Су Липин. — Какой слог! Призвали! — Кривляясь, она отвесила земной поклон.

— С кем ты там разговариваешь? — услышала Фань Имэй грубый голос, донесшийся из глубин комнаты. Су Липин посторонилась, и на пороге показался приземистый широкоплечий мужчина. Он был раздет до пояса, а на грудь ниспадала густая борода. Фань Имэй никогда прежде не видела на человеческом теле столько волос. С ужасом она узнала мужчину. Перед ней стоял тот самый разбойник, который утром размахивал топором в павильоне майора Линя.

— А я тебя знаю, — произнес он. — Ты та самая сука, что была с мандарином. А ты ничего, — добавил он, окидывая ее внимательным взглядом.

— Она не для вас, — хихикнула Су Липин. — Ее трогать нельзя. Она принадлежит майору Линю. Его собственность, — все тем же жеманным голосом произнесла девушка.

— Неужели? — прорычал Железный Ван. — Это мы поглядим. А ну иди сюда.

Фань Имэй колебалась. Может, рискнуть, не послушаться разбойника и броситься к манящей лестнице?

— При всем глубоком уважении, господин, — успокаивающе произнесла девушка, — осмелюсь заметить, что Су Липин сказала вам правду. Согласно договору, я принадлежу майору Линю.

— Нечего меня господином обзывать, — рявкнул Железный Ван, — я тебе не господин. И плевать мне на договоры. Иди сюда, говорю.

Фань Имэй поняла, что ей остается только подчиниться. Со всей грацией, на которую только была способна, расплывшись в самой обольстительной из своих улыбок, она двинулась навстречу разбойнику. Когда ее обхватили волосатые лапы Железного Вана, девушка остолбенела.

— Договоры, — фыркнул он и, рванув халат с плеч Фань Имэй, вцепился ей в груди. С облегчением девушка почувствовала, что мешочек не выпал и все еще находится у нее за поясом.

— Ничего себе сисечки, — выдохнул разбойник. — Побольше, чем у тебя, — кивнул он надувшей губы Су Липин. — Так, значит, ты девка майора Линя, — промолвил Железный Ван, окидывая ее взглядом. — Ничего, не долго ему осталось со своим драгоценным мандарином здесь хозяйничать. Впрочем, они еще этого сами не знают. С этой ночи, считай, ты моя. И будешь моей, покуда не надоешь. Давай иди в спальню.

— Железный Ван, — заныла Су Липин. — А как же я?

— А ты проваливай, — оборвал ее разбойник. — Или оставайся и смотри. Мне плевать.

Мрачная Су Липин последовала за ними в комнату. Плюхнувшись на стул, она поднесла к губам кувшин.

— Слышь, ты, паскуда ненасытная, а ну кончай хлестать вино! — заорал Железный Ван. — Дай сюда! — вырвав кувшин из дрожащих пальцев Су Липин, он уселся на край кровати. — Ты! — ткнул он пальцем в Фань Имэй. — Раздевайся! — Разбойник сделал большой глоток вина.

Фань Имэй затрепетала в деланном волнении и прикрыла груди руками, застенчиво отведя взгляд. Она провела во «Дворце райских наслаждений» немало времени и уже успела раскусить клиента, неожиданно свалившегося ей на голову. Девушка решила, что наилучший подход к Железному Вану — начать строить из себя скромницу. Разбойник был груб и жесток, и его больше всего привлекала в девушке ее чистота. Фань Имэй было совершенно ясно, что Железный Ван ненавидит майора Линя и, отбирая у него наложницу, мстит высшим слоям общества за наслаждения, в которых до недавнего времени разбойнику было отказано. Если она с готовностью ему отдастся, Железный Ван не только останется разочарован, но и, возможно, что-то заподозрит. Фань Имэй слышала о разбойнике многое и знала, сколь опасно его недооценивать.

— Чего, стесняешься? — рассмеялся Железный Ван. — Может, хлебнешь вина? Знала бы, что я сейчас с тобой буду делать, сама бы попросила выпить. Вот, лови, — он быстро бросил ей кувшин. Она с легкостью поймала сосуд и зашаталась, притворившись, что он оказался для нее очень тяжелым.

— Что, видать, ты совсем как тонкая ива? — ухмыльнулся Железный Ван.

— Прошу вас, сяньшэн, я не пью, — умоляюще произнесла она.

— Делай, что говорят! — заорал разбойник.

Фань Имэй сделала вид, что пытается поднять кувшин.

— Он очень тяжелый, — захныкала она. — Можно… можно я налью вино в чарку?

— Давай, лей в чарку, — заревел от смеха Железный Ван. — Устрой нам здесь чайную церемонию!

Все оказалось гораздо проще, нежели чем девушка предполагала. Она неслышно пробормотала молитву Гуаньинь, благодаря богиню за такую удачу. Девушка осторожно поставила кувшин за стол, так, чтобы его не было видно ни Су Липин, ни Железному Вану. Взяв из ящика чарку, она наклонила кувшин, наполняя ее до краев, и одновременно с этим высыпала в сосуд содержимое мешочка. Выпрямившись, она поднесла чарку ко рту, осторожно пригубила, скорчила гримасу, почувствовав на языке обжигающую жидкость, и незаметно затолкала пустой мешочек под стол.

— До дна! До дна! — расхохотался Железный Ван, увидев кислое выражение ее лица.

Фань Имэй подчинилась, не забыв громко раскашляться и выдавить пару слезинок. На мгновение она почувствовала приступ благодарности к Матушке Лю за всю ту науку, которую она на протяжении долгих лет вбивала в девушку.

— Прошу вас, я больше не могу, — слегка покачнувшись, прошептала Фань Имэй, искренне надеясь, что ее щеки полыхают румянцем.

— Ладно, а ну дай сюда кувшин. Хочешь увидеть, как надо пить? Гляди, — чуть ли не в один огромный глоток он опорожнил половину кувшина. — Так-то лучше, — сказал разбойник, вытирая губы. — А теперь делай, что тебе велено. Раздевайся.

У Фань Имэй бывали клиенты и похуже. Постанывая, она терпеливо лежала под ерзавшим на ней разбойником. Краем глаза она не без удовлетворения увидела, как недовольная Су Липин подхватила кувшин, уселась на стул и принялась жадно пить, время от времени бросая недовольные взгляды на девушку, уведшую у нее главаря боксеров. Заученно стеная от удовольствия, которое она якобы испытывала, Фань Имэй хладнокровно прикидывала, скоро ли подействует снотворное. Особенно беспокоиться было не о чем. До появления майора Линя оставалось не меньше часа.

Железный Ван содрогнулся всем телом и перекатился на спину.

— У меня бывали девки и получше, — зевнул он. — Вина принеси.

Фань Имэй с радостью увидела, что Су Липин, откинув назад голову и раскрыв рот, уже спит, тихонько похрапывая. Девушка отнесла кувшин Железному Вану, не забыв согнуться под весом сосуда, несмотря на то, что он уже был на три четверти пуст.

— Маленькая сучка, — пробормотал разбойник, поднося кувшин к губам. — Она пьет больше, чем некоторые из моих ребят. Дай-ка я немного передохну, а потом займусь вами обеими. Как это, по-вашему, зовется? Танец двух фениксов? — Он снова зевнул.

Преодолев отвращение, Фань Имэй склонилась между ног разбойника и принялась заученно работать ртом. Девушка понимала, что разбойник быстрее уснет, если его ублажить. Железный Ван застонал от удовольствия.

— Хорошо… Очень хорошо. Вот так… — Услышав храп, девушка остановилась, подождала немного, потом осторожно похлопала разбойника по щеке. Он даже не дернулся.

Девушка быстро оделась, замешкавшись лишь на мгновение, для того чтобы прополоскать рот холодным чаем из стоявшего на столе чайника. От ее внимания не ускользнул прислоненный к стене огромный топор Железного Вана. «Как все было бы просто», — подумала Фань Имэй. Она уже убила сегодня двух людей, а сейчас перед ней спал враг мандарина, который к тому же являл собой главную угрозу их безопасности. Она могла бы спасти Шишань. «Нет, — подумала девушка. — На его место придут другие». Мир полон таких чудовищ, как Железный Ван, его тут же сменит кто-нибудь другой. К тому же ей претила сама мысль об убийстве. Она едва могла поверить, что застрелила Жэнь Жэня и Обезьяну. Внутренний голос подсказывал ей, что эти скоты как никто другой заслуживали смерти, и она их убила только ради того, чтобы спасти друзей, но вместе с тем девушка чувствовала к себе отвращение. Угрызения совести лишали ее сил, и каждый раз, чтобы заставить себя двигаться, ей приходилось собирать в кулак всю свою волю. Она не может, не должна подвести остальных: бедных детишек, несчастную обесчещенную английскую девушку и Ma На Сы, которого так любила, но который, однако, любил другую. Она вспомнила о буддийском учении, которым с ней поделился ее отец. Она прикована к кругу перерождений. Что за чудовищные злодеяния совершила она в предыдущих перерождениях, чтобы заслужить такие страдания в этой жизни, которая казалось ей одним сплошным искуплением грехов минувшего. Фань Имэй опасалась, что, несмотря на все ее усилия, она творит лишь новые грехи, которые ей придется искупить в следующем перерождении. Девушка прислонилась лбом к двери. «Милостивая Гуаньинь, — взмолилась Фань Имэй, — дай мне силы». Она вздохнула. За ее спиной на разные голоса храпели Су Липин и Железный Ван. Фань Имэй откинула задвижку и выскользнула в коридор.

В доме стояла тишина. Без происшествий она добралась до лестницы и спустилась на второй этаж, на котором располагались трапезные. Бражники уже разошлись, а огни — погасили. Фань Имэй неуверенно ступила во тьму и ощупью добралась до последнего лестничного марша, спускавшегося на первый этаж. Чтобы не упасть, она потянулась рукой, желая опереться о стену, и приглушенно ахнула, дотронувшись до чьего-то лица.

— Цзецзе, это я, Мали, — донесся до нее шепот.

Сперва Фань Имэй разозлилась на девушку за то, что она так ее напугала, но тут же взяла себя в руки.

— Умничка, — ободряюще сказала она. — Иди на верхний этаж и жди меня там. Только тихо. Я скоро.

Выбравшись во двор, Фань Имэй облегченно вздохнула и быстро засеменила по тропинке. Ивы тихо шумели на легком ветру. На мгновение девушка остановилась возле павильона майора Линя. Она прожила здесь целых два года. Свет не горел. Майора Линя не было. Она добралась до последнего дворика, прошла по уставленной фонариками аллее, пересекла украшенный резьбой мостик и, наконец, увидела силуэт сторожки у ворот, в окнах которой тускло горел свет. Призвав на помощь все свое мужество, она постучала в окошко.

— Лао Чэнь, — позвала она, стараясь говорить как можно более уверенно, — Лао Чэнь!

— Кто там? — раздался сонный голос. Из окна высунулось обветренное лицо. Его обладатель глянул из-под кустистых бровей на девушку и, узнав ее, расплылся в широкой улыбке.

— Фань-цзецзе, — произнес сторож. — Что ты здесь делаешь в столь поздний час?

— Матушка Лю послала меня кое-что тебе передать, — ответила девушка. — К нам сегодня придут гости. Тайно. Где-то после полуночи.

— Опять так поздно? — устало вздохнул мужчина. — И что мне делать? Уйти, как в прошлый раз?

Девушка надеялась на этот вопрос и не преминула воспользоваться подвернувшейся возможностью спровадить сторожа.

— Именно так, — сказала Фань Имэй. — Можешь пойти домой пораньше. А я постою у ворот и впущу гостей.

— Ох уж эти тайны, — пробормотал мужчина. — Судя по тому, что творится в последнее время, наш «Дворец» стал обителью Братства. И к чему это все? Всего-то два… нет, погоди, три дня назад к нам уже кто-то являлся ночью. Но в тот раз гостей встречала сама Матушка Лю. И она же меня отпустила, — сторож подозрительно нахмурил брови. — Слушай, а почему она сама не спустилась? Зачем отправила тебя? Она что, не могла послать сына?

— Лао Чэнь, я не знаю. Они с сыном заперлись в комнате и обсуждают что-то важное с этим разбойником — Железным Ваном. Я сама толком ничего не поняла, но Матушка Лю велела мне показать тебе вот это, — девушка сняла с пояса нефритовые четки, позаимствованные из комнаты Матушки Лю. Фань Имэй предполагала, что ей придется как-то доказать правдивость своих слов.

— Ладно, знаю я эти четки, знаю. Говоришь, о чем-то толкует с Железным Ваном? Видать, дело серьезное. А что там у них случилось — я даже знать не желаю. Ладно, я пойду, вот только вещи соберу. Даже представить не могу, что бы мне сказала жена, если б я ее разбудил среди ночи второй раз за неделю.

Ворча, сторож удалился, а она присела на застеленный соломой лежак. Потянулись часы.

Постепенно девушку охватила тревога. Она начала опасаться, что Ma На Сы обманулся в своих ожиданиях и майор Линь не придет. Фань Имэй даже представить не могла, что им тогда делать.

Когда Аиртон вышел из комнаты, Генри мерил шагами коридор.

— Половина третьего, — холодно сказал доктор.

— Неужели? — в тон ему ответил Генри.

— Думаю, майор Линь не придет, — промолвил Аиртон.

Генри все так же ходил взад-вперед по коридору.

— И что же нам теперь делать? Какой у вас план? — не отставал доктор.

— Ждем до трех, — вздохнул Меннерс.

— А потом?

— А потом, если Линь не придет, будем выбираться отсюда сами.

— Понятно. Просто возьмем и уйдем. С детьми, с женщинами, одна из которых, между прочим по вашей вине, едва может ходить. Допустим, нам удастся прокрасться мимо Железного Вана и его разбойников. И что дальше? Как мы проберемся мимо стражи у городских ворот?

— Пойдем переулками в домик Милуордов. Сейчас там, должно быть, уже никого нет. Спрячемся там, а потом как-нибудь перешлем весточку в ямэн. Может быть, пошлем Фань Имэй. Извините, доктор, но это самый лучший план, который мне удалось придумать.

— Блестяще, — молвил Аиртон.

— Вы предпочитаете остаться здесь?

— Я великолепно понимаю, что это тоже не выход, опять же благодаря вам и вашей сделке с мандарином. Или же мне следует говорить «моей сделке с мандарином»? Насколько я могу судить, все пошло совсем не так, как вы предполагали.

— Благими намерениями… — пробормотал Генри.

— Точно. Вымощена дорога в ад. Вы мне омерзительны, Меннерс. Как вы могли столь подлым образом манипулировать нами?

— Хотелось бы напомнить, что мы все еще живы, — тихо произнес Генри. — Не падайте духом, доктор.

Аиртон резко развернулся и скрылся в своей комнате. Громко, так чтобы услышал Генри, он обратился к супруге:

— Нелли, дорогая, собери вещи. У мистера Меннерса есть план.

Генри снова принялся ходить по коридору.

Когда в ворота постучали, девушка уже собиралась уходить. Дрожащими руками она приподняла створку глазка и в свете фонарей увидела лошадей и поблескивавшие кожаные ремни. Фань Имэй облегченно вздохнула. Сердце учащенно забилось.

Как и предполагалось, майор Линь взял с собой несколько солдат, однако кроме них майора сопровождал еще и седовласый старец, которого Фань Имэй тотчас же узнала. Его боялись все девушки, их было не обмануть ни веселым улыбающимся глазам старика, ни его обманчиво благообразным видом. Они знали о его извращенных вкусах. У ворот стоял казначей, которого Фань Имэй не раз видела во «Дворце райских наслаждений». «А ведь он тоже, — подумала девушка, чувствуя, как екнуло сердце, — старинный друг Матушки Лю». Фань Имэй принялась лихорадочно думать, что теперь сказать пришедшим. Она не могла от них скрыть, что Матушка Лю лежит привязанная к кровати на верхнем этаже, однако можно сказать, что иноземцы, опасаясь, что она их выдаст, повели себя глупо, и связали ее в силу чрезмерной осторожности. Такой рассказ казался вполне правдоподобным. Фань Имэй хорошо понимала: если казначей пронюхает, что на самом деле произошло, последствия будут фатальными. Особенно если он узнает о гибели Жэнь Жэня. Тогда казначей может просто отказаться выполнять распоряжения мандарина, вне зависимости от их содержания.

Поначалу, когда майор Линь и казначей увидели, что у ворот их встречает вовсе не Матушка Лю, они отнеслись к девушке очень подозрительно, тщательно ее расспросили, но в итоге все-таки поверили ее словам. Рассказ об унижении Матушки Лю очень развеселил казначея Цзиня.

— Связана? И кляп во рту? — злобно рассмеялся он. — Да еще и к кровати привязана? Жду не дождусь увидеть эту картину.

Она повела казначея, майора Линя и двоих из солдат по тропинке, бежавшей через погрузившиеся в тишину дворы. Чтобы не поднимать лишнего шума, все пришедшие, даже солдаты, были одеты в туфли из хлопка. Стали подниматься по лестнице, под ногами заскрипели ступеньки. Майор Линь держал наготове саблю, солдаты — штыки, чтобы быстро и без лишнего шума расправиться с любым из разбойников Железного Вана, который окажется настолько невезучим, что натолкнется на них в темноте. Со всей осторожностью они прокрались по освещенному коридору. В комнатах стояла тишина, которую время от времени прерывал рокочущий храп. Фань Имэй приподняла картину, скрывавшую лестницу, ведущую в личные покои Матушки Лю, и они устремились наверх.

Обнаружилось, что иноземцы уже выстроились в коридоре, собравшись уходить. Нелли и Мэри поддерживали поникшую Элен, которая, казалось, была погружена в полудрему. Доктор как раз поднимал с пола медицинский саквояж и маленький чемоданчик, а Генри снимал со стены висевший на крюке фонарь.

— Слава Богу! Слава Богу! — воскликнул доктор, увидев Фань Имэй, за которой следовал казначей Цзинь и солдат. Остальные все еще поднимались по лестнице. — Пришли! Все-таки пришли! Мы спасены!

В этот момент на свет вышел майор Линь.

Как раз в эту же секунду клевавшая носом Элен подняла голову и увидела майора. Линь оскалился в кривой волчьей ухмылке. Глаза девушки расширились от ужаса, она затряслась и глухо застонала. В неистовстве она попыталась вырваться из рук Нелли и Мэри, но ноги ее не слушались. В судорогах, выгибаясь всем телом, девушка упала на колени.

— Эдуард, ну сделай же что-нибудь, — вскричала Нелли. — Мне ее не удержать, у нее сейчас будет удар.

Аиртон стал лихорадочно рыться в саквояже в поисках шприца. Потрясенные Джордж и Дженни застыли на месте. Генри, с обезображенным от ненависти лицом, бросился к майору и лишь в последнее мгновение взял себя в руки. Сжав кулаки, Меннерс стоял перед своим врагом, испепеляя его полным ненависти взглядом. Майор спокойно посмотрел на Генри. С лица майора не сходила жестокая кривая ухмылка.

— Майор Линь, сколь странную реакцию у иноземцев вызвало ваше появление, — равнодушно заметил казначей. — Я ожидал, что в сложившихся обстоятельствах вам будут рады. Однако, похоже, все совсем наоборот. Интересно, что вы сотворили, чтобы заслужить такую неприязнь.

Майор Линь заметил Мэри.

— Это кто такая? — рявкнул он, указав на нее рукой в перчатке.

Доктор Аиртон, стоявший на коленях возле Элен, поднял на майора обеспокоенный взгляд. Нелли поддерживала тихо всхлипывавшую девушку. Требовалось немного подождать, прежде чем морфий начнет действовать.

— Майор, эта девочка — наш друг, — осторожно произнес доктор. — Ее похитили, и сейчас она находится под моей защитой. Я собираюсь взять ее с нами.

— Это невозможно, — отрезал Линь. — Мне о ней ничего не говорили.

Доктор Аиртон поднялся с пола и, стараясь говорить как можно тверже, произнес:

— Я настаиваю. — Твердость голоса несколько не соответствовала умоляющему взгляду и дрожащим губам.

Майор Линь не стал его слушать и повернулся к одному из солдат, собираясь отдать приказ.

— Если вы не возьмете ее с собой, мы все останемся здесь, — выпалил доктор. — Я требую.

Майор Линь посмотрел на доктора и усмехнулся.

— Вы не в том положении, чтобы чего-либо требовать, — язвительно произнес он.

— Майор, к чему эти споры, — встрял казначей Цзинь. — Одним больше, одним меньше. Мы понапрасну тратим драгоценное время. Однако, прежде чем мы уйдем, я желаю выразить свои соболезнования хозяйке этого заведения. Я этого жду с того самого момента, как ваша дама поведала мне о затруднительном положении, в котором оказалась Матушка Лю.

Майор Линь дернул подбородком, дав своей наложнице знак:

— Давай. Отведи его к ней. Живее.

Генри и доктор обменялись обеспокоенными взглядами.

— Я бы вам не советовал, — начал было Генри. — Матушка Лю отдыхает и строго-настрого наказала ее не беспокоить.

Казначей Цзинь прошел мимо, одарив Генри улыбкой:

— Будет вам, Ma На Сы-сяньшэн, мне прекрасно известно, какой отдых вы уготовили для Матушки Лю. Прошу вас, не волнуйтесь. Я не собираюсь ее беспокоить. Подобный поступок испортил бы великолепную шутку.

Иностранцы проследили взглядами за казначеем, который в сопровождении Фань Имэй исчез за дверью, и с облегчением вздохнули, когда минуту спустя он вышел, к счастью, без Матушки Лю.

— Ma На Сы, я должен выразить вам свою признательность. Я и не ожидал, что во время этого ужасного побега меня ждет такое веселье. Как злобно она на меня глядела! «Раненая тигрица взирает на охотников, которые уносят ее детенышей». Кстати, а где ее детеныш? Вы, часом, Жэнь Жэня нигде не привязали? Какая жалость. Нет в мире совершенства. Впрочем, ладно. Я очень рад, что его здесь нет. Не сомневаюсь, жжет где-нибудь с друзьями деревни и режет крестьян. Он это обожает. Какая же она все-таки смешная, когда злится! Она была просто в бешенстве, когда я высыпал на стол деньги за ваш постой. Как тут не впасть в ярость: уж очень несподручно торговаться с кляпом во рту. Сколько ненависти было в ее глазах!

— Казначей, — оборвал его майор. — Если мы хотим успеть добраться до железной дороги засветло, нам надо немедленно уходить.

— Конечно, конечно, — заулыбался Цзинь-лао. — А как иноземцы? Они готовы? Вон та девушка, кажется, и вовсе уснула. Как я погляжу, они не горят желанием отсюда уходить.

Майор Линь рявкнул приказ, и один из двух солдат, тот, что был покрупнее, поднял Элен и перекинул ее через плечо. Ни Аиртон, ни Нелли не стали возражать. Девушка спала, и в данный момент было совершенно неважно, кто именно будет ее нести. Нелли взяла детей за руки, и иностранцы устремились вслед за солдатами вниз по ступенькам, чувствуя облегчение от того, что наконец покидают свое жуткое убежище и связанные с ним страшные воспоминания.

На этот раз им улыбнулась удача. Дом был погружен в сон, и они без приключений добрались до ворот.

За воротами рядом с лошадьми солдат иностранцев ждала знакомая телега. Под грохот колес и цокот копыт они проехали по тихим улочкам. Как того и ожидалось, у городских ворот они остановились, однако на этот раз стражники перетрусили, с изумлением увидев казначея Цзиня, неловко сидящего в седле.

Беглецы съежились под соломой, вспоминая о точно таком же путешествии, которое они проделали день назад. Сколько с тех пор случилось ужасных трагедий! Никто из них не мог угадать, что им уготовано в будущем судьбой. Да, им удалось бежать из города, но впереди их ждала неизвестность. Да, их освободили из заточения во «Дворце райских наслаждений», но окрестности Шишаня таили в себе немыслимые опасности. Куда бежать, если вся империя объята восстанием? Где им найти защиту, если каждый житель страны питает к иностранцам лютую ненависть? Они знали, что их везут к железной дороге. Так сказал майор Линь. Ни о чем другом лучше сейчас не думать.

Конвой скакал сквозь ночь.

Когда рассвет озарил окутанные туманом поля, они прибыли в строительный лагерь.

Су Липин вздрогнула и проснулась. Прищурившись, она поводила головой. Голова болела, хотелось в туалет. Девушка плохо понимала, где находится. На кровати она увидела Железного Вана. Разбойник спал, раскинув руки. «Странно, а где Фань Имэй? — лениво подумала девушка. — Пропала куда-то. Ну и скатертью дорога. Сучка. Клиента увести хотела». Су Липин сморщилась. Голова заныла с новой силой.

Ночной горшок был полон до краев. Пошатываясь, Су Липин побрела по коридору. Наконец она добралась до туалета и присела над дыркой в полу. Голова раскалывалась, к горлу подкатывала тошнота.

Куда подевалась Фань Имэй? Девушкам строго-настрого запрещалось оставлять клиентов. Это было железным правилом, на неукоснительном соблюдении которого настаивала Матушка Лю.

И что она так поздно делала у Матушки Лю? Обычно Фань Имэй никогда не выходила из павильона майора Линя. Странно. Очень странно.

Вдруг Су Липин вздрогнула, вспомнив, что сказала ей новенькая. Матушка Лю не велела себя беспокоить, потому что ей нездоровится. У нее мигрень, и при этом она зовет к себе Фань Имэй? Невероятно. Если б ей нужна была помощь, она непременно бы позвала Су Липин.

Впрочем, странности на этом не кончались. Когда Железный Ван заявил, что хочет быть с Фань Имэй, девушка почти не возражала. Разумеется, Железный Ван лакомая добыча. Именно поэтому Су Липин настояла, чтобы разбойника обслуживала именно она. Но у Фань Имэй был майор Линь, к тому же Железный Ван — слишком груб, он не в ее вкусе. И еще, зачем Фань Имэй устроила этот спектакль с кувшином? Кокетство — кокетством, Су Липин учили таким же фокусам, но зачем Фань Имэй соблазнять Железного Вана? В душу Су Липин стало закрадываться подозрение. Забыв о головной боли, она бросилась назад в комнату и склонилась над столом, за которым Фань Имэй разливала вино. Ей не составило никакого труда отыскать мешочек. Девушка подняла его и понюхала. «Вот сука! — подумала Су Липин. — Неудивительно, что меня тошнит».

Чтобы не тратить понапрасну времени, девушка даже не стала надевать халат, а сразу бросилась в конец коридора и поспешно нажала на панель, сокрытую за свисающей со стены картиной. Взбежав по ступенькам, она забарабанила в дверь Матушки Лю. Никто не ответил. Девушка открыла дверь. Никого. Тогда она стала осматривать одну комнату за другой, пока не отыскала хозяйку. Увидав веревки и кляп, Су Липин ахнула от ужаса и кинулась на помощь.

— Та мадэ! — заорала Матушка Лю. — Где тебя носило? Ты что, сука тупая, не заметила, что меня нигде нет?

— Новенькая сказала, что вам нездоровится, — захныкала Су Липин, развязывая женщине ноги. — Матушка Лю, мне нужно вам кое-что рассказать о Фань Имэй.

— Я и так все о ней знаю, — завизжала хозяйка, вскакивая с постели. — Где Жэнь Жэнь?

— У вас кровь… кровь на плече, — выдохнула Су Липин.

— К черту мое плечо! Где Жэнь Жэнь?

— Его никто не видел, — прошептала до смерти напуганная девушка. — Последний раз он был с вами…

Глаза Матушки Лю расширились от волнения.

— Дайфу, — вздохнула она. — Почему дайфу не давал мне пройти?

— Я… я не знаю, — Су Липин тряслась от ужаса.

— А ну пошли, — бросила Матушка Лю, засеменив к двери. Она заспешила по коридору и остановилась у комнаты, в которой у мандарина было свидание с иноземкой. Но мгновение Матушку Лю охватила слабость.

— Помоги открыть дверь. Открой дверь, тебе говорят, — проговорила она.

Су Липин откинула щеколду, и Матушка Лю заглянула внутрь.

— Принеси из коридора фонарь, — распорядилась она.

Су Липин со всех ног кинулась выполнять приказание.

— Ковер, — прошептала Матушка Лю. — Ковер не тот. Подними его.

Увидев заляпанные кровью половицы, она тихо застонала и, упав на колени, поползла к кровати.

— Матушка Лю, — завыла Су Липин, прижав ко рту кулачки. — Что же случилось?

Матушка Лю повернулась к ней. Хозяйка была мертвенно бледна. Никогда прежде Су Липин не видела более страшного выражения лица.

— Пошла вон, — прошипела она. — Пошла вон. Разбуди Железного Вана и скажи ему, чтобы шел сюда. Пошла прочь, пошла, пошла, пошла!

Су Липин развернулась и, испуганно оглянувшись, бросилась по коридору. Спустившись этажом ниже, она услышала донесшийся сверху пронзительный визг, переросший в дикий звериный вой, эхом отразившийся от стен коридоров и долетевший до самого дальнего уголка дома.

Строительный лагерь, в котором некогда кипела жизнь, теперь казался одиноким и покинутым. Рабочие большей частью разбрелись по домам, некоторые вступили в ряды боксеров. Сидевшие на лошадях солдаты с карабинами наперевес, расставленные майором Линем по периметру лагеря, внимательно следили за приближающимся командиром.

Маленький конвой проехал мимо навесов и опустевших палаток, остановившись возле локомотива. Там их ждал мандарин, замерший в дверях одного из вагонов первого класса. Несмотря на все свои усилия, боксерам не удалось причинить поезду вред, хотя металлическая отделка паровоза потускнела и вся была покрыта вмятинами. На колесах кое-где виднелись следы ржавчины, а в вагонах не осталось ни одного целого стекла. У паровоза небольшая группа солдат грузила в тендер вязанки дров и мешки с углем.

Мандарин с сардонической усмешкой смотрел, как взъерошенные иноземцы вылезают из-под сена. К волосам и одежде прилипли соломинки. Увидев, как Генри и доктор извлекли из телеги бесчувственное тело Элен, мандарин тут же перестал улыбаться и озабоченно сощурился:

— Дайфу, что с ней случилось? Она не заболела?

В глазах Аиртона сверкнула ненависть.

— Вы, подлец! Вам прекрасно известно, что с ней случилось, — прошипел он.

Мандарин озадаченно поглядел на Генри.

— Ее изнасиловали, да-жэнь, — Меннерс кинул быстрый взгляд на возвышавшегося в седле майора Линя, который одарил его холодной улыбкой. — Это сделал Жэнь Жэнь вместе со своим приятелем, — с каменным выражением лица закончил Генри.

Лицо мандарина потемнело.

— Это правда, майор?

— Да-жэнь, мне ничего об этом не известно, — спокойно ответил Линь.

— Да-жэнь, майор говорит правду, утверждая, что ему неизвестно о том, что эти двое изнасиловали девушку, потому что к этому моменту он уже ушел, — начал Генри, тщательно подбирая слова. — Возможно, ему будет интересно узнать, что эти двое мерзавцев уже мертвы. Да, майор, мы их убили вскоре после того, как вы ушли. Майор, я рад вам об этом сообщить, поскольку вы должны знать, что не в моих правилах оставлять в живых негодяев, совершивших столь трусливый и гнусный поступок, надругавшись над женщиной, находящейся под моей защитой. И я буду мстить вне зависимости от того, сколько сил и времени отнимет у меня эта месть.

Мандарин нахмурился, услышав слова Генри, в которых чувствовалась неприкрытая угроза. От его внимание не ускользнули и полные ненависти взгляды, которыми обменялись мужчины.

— Так, значит, Ma На Сы, вы утверждаете, что убили злодеев? — спросил мандарин. — Потом вы подробнее обо всем мне расскажете и заодно поведаете, как вам удалось скрыть происшедшее от других. По всей видимости, вам пришлось проявить незаурядную изобретательность. Признаюсь, я слегка озадачен тоном, которым вы разговариваете с майором Линем. Вы обвиняете его в нерадивости? Хотите сказать, что он мог предотвратить преступление?

— Я никогда не посмею обвинить майора Линя в нерадивости, — холодно улыбнувшись, ответил Генри. — Я никогда прежде не встречал столь осмотрительного человека.

— То, о чем вы мне поведали, просто ужасно, — покачал головой Мандарин. — Вы сказали, что женщина находилась под вашей защитой, хотя на самом деле именно я согласился быть ее покровителем. Значит, если уж кого-то и следует обвинить в нерадивости, так это меня. Похоже, доктор точно знает, кто во всем виноват. Не представляю, как мне удастся исправить случившееся, однако в данный момент я полагаю, что лучше всего усадить ее… вернее всех вас в поезд. Я позаботился о внутреннем убранстве вагонов. Надеюсь, вам будет уютно. Есть гостиные. Есть кровати. Чувствуйте себя как дома. После того как вы освоитесь, я с вами, Ma На Сы, хотел бы переговорить. Как вы знаете, нам предстоит обсудить кое-какие детали. Я надеюсь, что доктор также найдет в себе силы как-нибудь меня навестить, если, конечно, сможет преодолеть антипатию, которую ко мне испытывает.

Мандарин собрался было войти в вагон, но обернулся и произнес:

— Насколько я понимаю, мы скоро отправляемся. Паровоз надо то ли прогреть, то ли воду в него залить… Я в этом не разбираюсь. Будем надеяться, что мы уедем без новых происшествий. Ma На Сы, вы здесь единственный железнодорожник. Остальные, к сожалению, сгинули в ходе недавних скорбных событий. Я определил вам в помощь нескольких солдат. Когда мы будем готовы к отбытию, надеюсь, вы сумеете им объяснить, что делать.

Мандарин не преувеличивал. Отсутствие в окнах стекол, выбитых восставшими, компенсировала вызывающая роскошь, с которой теперь были обставлены купе. В предоставленном иностранцам вагоне, находившемся по соседству с вагоном мандарина, вместо обычных сидений поставили кресла и диваны, позаимствованные из шатра Фишера. Помимо них в передней и хвостовой части вагона возвышалось по кровати с балдахином. Пол устлали синими тяньцзиньскими коврами, а на низком столике из красного дерева иностранцев ожидал поднос с засахаренными фруктами и чайником.

Дети, визжа от восторга, носились по просторному вагону, радуясь неожиданной свободе. Аиртон и Нелли уложили Элен на кровать. Фань Имэй и Мэри принялись разливать чай. О Генри все позабыли.

— Я к мандарину, — промямлил он.

— Давайте, ступайте к своему дружку, — бросил Аиртон. — Там вам будут рады гораздо больше, чем здесь.

— Эдуард, — вздохнула Нелли, глядя вслед удаляющемуся Генри. — Разве нельзя быть с ним поласковей? Думаешь, ему не больно?

Грустно улыбаясь, Генри перешагнул через щель, разделявшую вагоны, и постучался к мандарину. Оказавшись внутри, англичанин увидел перед собой еще более богатое убранство. Вагон был уставлен застекленными шкафами, столами и стульями — все из черного дерева. Со стен свисали свитки. Судя по бумагам, лежащим на большом столе, мандарин совсем недавно упражнялся в каллиграфии. Сейчас же Лю Дагуан и казначей Цзинь сидели на стульях с высокими спинками и прихлебывали из фарфоровых чашек чай. В самом конце вагона Генри увидел трех женщин, устроившихся на кровати, изысканно украшенной занавесками. Женщины играли в карты. Насколько Генри мог предполагать, перед ним были жены мандарина.

Мандарин поднялся ему навстречу:

— Добро пожаловать, друг мой. Слов нет, как я рад, что вам удалось спастись. Я разве что могу снова повторить, что я с большим сожалением узнал о том, как подло обошлись с вашей дамой. Я хочу, чтобы вы поняли, я никогда не желал ей зла. Мне еще предстоит узнать о том, как вам удалось наказать негодяев, однако я выражаю искреннее восхищение вашим решением взять правосудие в свои руки. Прикончив Жэнь Жэня, вы избавили мир от одного из его самых презренных обитателей. Присядьте, выпейте чаю. Нам предстоит важный разговор. Перво-наперво, я желаю вам показать, что привез с собой все необходимое для того, чтобы выполнить мою часть сделки.

У стены стояло два лакированных сундучка. Мандарин развязал опутывавшие их кисточки и отошел в сторону.

— Загляните в оба. В них плата, которую требует ваш японский полковник.

Генри открыл ближайший сундучок. Он был заполнен тускло поблескивавшими золотыми слитками. Англичанин провел рукой по гладкой поверхности слитков и медленно кивнул. Соседний сундук был набит серебром — слитками и мексиканскими долларами. Генри зачерпнул рукой горсть монет и по одной стал бросать их обратно в сундук. Глухо звякал металл о металл.

Сзади раздалось кошачье шипение. Генри оглянулся и увидел, как ему через плечо заглядывает Цзинь. Казначей с горящими от жадности глазами завороженно взирал на богатство.

— Сами видите, даже мой казначей никогда не видел таких сокровищ, — промолвил мандарин. — Если желаете, можете их взвесить, однако я вас уверяю, здесь именно столько, сколько вы запросили. Здесь большая часть моего состояния, которое я копил долгие годы. Можете отдать его своему правительству, японскому полковнику, или же оставить себе — меня это не волнует. Вы получите деньги, как только расскажете, где спрятано оружие.

— Спасибо, — кивнул Генри, закрывая сундучки. — Я их не стану взвешивать. Я верю вам на слово.

— Ваше доверие для меня большая честь, — произнес мандарин. — Теперь дело за вами. Вы должны рассказать, как нам добраться до места, где припрятано оружие.

— Прежде я хотел бы услышать, что вы собираетесь с нами делать, после того как я выполню свою часть сделки.

— Вы отправитесь, куда захотите, — ответил мандарин. — Чего еще вы ожидаете?

— Меня интересует, как и, главное, куда нам ехать. Последние новости, которые я слышал, были весьма удручающими. Посольский квартал в Пекине — в осаде, выступившая из Тяньцзиня армия под командованием адмирала Сеймура, — полностью уничтожена, а сам город тоже взят в осаду. Поговаривают, Пекин и Тяньцзинь уже пали. А значит, выбор у нас очень небогат.

— Ma На Сы, вы совершенно правы, утверждая, что посольский квартал и Тяньцзинь находятся в осаде. Да, это действительно так, но они все еще держатся. Вас не обманули об армии адмирала, которую он набрал из морских пехотинцев и добровольцев. Однако она не разгромлена, а всего-навсего отброшена и продолжает успешно удерживать позиции примерно в двадцати милях от города. Им не дали отступить в Тяньцзинь, однако у наших войск не хватило сил их разгромить. Ну а сейчас в Дагу высадилась еще одна, более сильная армия, которая штурмом взяла наши форты.

— Неужели? — присвистнул Генри.

— Да, Ma На Сы, все именно так. С тех пор как ваши успешно атаковали Дагу с моря, прошло уже две-три недели. Предполагается, что армия проследует вдоль реки Байхэ[44], чтобы сначала снять осаду с Тяньцзиня, а потом оказать помощь попавшим в затруднительное положение войскам адмирала. Быть может, они это уже сделали — последние новости я получил неделю назад. Не сомневаюсь, что они двинутся на Пекин, как только соберут достаточно сил.

— Это хорошие новости. Но для меня, а не для вас.

— Как раз наоборот, Ma На Сы. Я считаю, что это великолепные новости. Поверьте мне, я это говорю как патриот. Ваши армии уничтожат боксеров и свергнут с престола немощную династию. Наступит обновление. Китаю будет только лучше.

— А вы с помощью оружия займете главенствующее положение на северо-востоке страны?

— Вы правы, Ma На Сы, сколь ни цинично звучат ваши слова. Так я лучше смогу послужить своей стране и ее подлинным интересам.

— Так что же нам делать? Куда нам направиться после того, как я передам вам оружие?

— Я сойду с поезда вместе с казначеем, майором Линем и возьму с собой большую часть солдат. Как говорят военные, мы должны сохранять мобильность. Для нас и наших солдат я приказал завести в грузовые вагоны коней. Конечно же, к тому моменту у нас будут ваши пушки и прочее оружие. Я дам вам немного солдат, после чего вы отправитесь на поезде в сторону Тяньцзиня. Проедете столько, сколько позволит вам состояние путей. Солдаты помогут вам преодолеть земли, в которых все еще хозяйничают боксеры. После того как вы доберетесь до своих, солдаты на поезде вернутся ко мне. Ну, как вам мой план?

— Он очень опасен.

— Вы правы, однако, к сожалению, такие уж сейчас тяжелые времена. Доктор как-то рассказал мне о вашей поговорке. «Волков бояться…

— …в лес не ходить». Ладно, да-жэнь, я согласен.

— В таком случае, может быть, вы скажете, где спрятали оружие?

Генри улыбнулся:

— Отсюда до оружия примерно полтора дня пути. Я его спрятал на равнине за Черными холмами. Знаете место, где разветвляется тракт? Северная дорога идет на Мукден, южная — на Тяньцзинь. От развилки еще где-то полдня надо ехать на запад. Там в овраге и спрятано оружие. Эти места нам с полковником Таро хорошо знакомы — мы там часто охотились. Мне не составит труда отвести вас туда.

— Вы собираетесь ехать с нами, Ma На Сы? Вообще-то я надеялся, что вы нам точно опишете, где спрятано оружие, и этого будет вполне довольно.

— Точное местонахождение оружия сложно описать словами, да-жэнь, — улыбнулся Генри. — Если вы отправитесь на поиски самостоятельно, то можете заблудиться.

Мандарин рассмеялся и уже собирался возразить, как вдруг снаружи раздались звуки выстрелов. Сидевшие на кровати женщины сжались от страха, казначей Цзинь вцепился в подлокотники стула, а мандарин с Генри бросились к окну.

У края палаточного лагеря они увидели пять-шесть всадников, которых майор Линь оставил нести караул. Солдаты мчались вниз по склону холма, на скаку стреляя из карабинов. Среди деревьев мелькали красные и желтые знамена. Из леса волнами выплескивались сотни боксеров. Командовал ими сидевший на лошади бородатый крепыш, энергично размахивавший топором.

Вцепившись в нижнюю часть оконной рамы, Генри высунулся наружу и осмотрелся, бросив быстрый взгляд на переднюю и хвостовую часть поезда. Справа из вагонов сыпались солдаты, готовые в любой момент отразить нападение противника. Слева в грузовые вагоны заводили по трапу последних лошадей. Чуть дальше стоял паровоз. Солдаты уже перекидали дрова и уголь, но в заднюю часть тендера все еще закачивали воду.

Мандарин посмотрел на полное муки лицо Генри.

— Насколько я понимаю, поезд к отправке не готов? — спокойно спросил мандарин. — Ну что ж, вот и проверим майора Линя. Посмотрим, не зря ли он целый год тратил столько сил, чтобы научить солдат современным методам ведения боя.

— Я лучше пойду к паровозу. Может, получится его быстрее раскочегарить, — сказал Генри.

— Желаю удачи, — промолвил мандарин. — Не буду напоминать, что наши жизни зависят от вашего успеха.

Мандарин остался стоять у окна, наблюдая, как майор Линь выстраивает немногочисленных солдат в боевой порядок, чтобы открыть огонь по волне наступавших боксеров, которая вот-вот должна была обрушиться на них.

Генри спрыгнул на деревянную платформу и бросился к локомотиву. Когда он пробегал мимо вагона, где расположился доктор, Меннерс услышал, как его окликнули. Из окна высовывалась Нелли:

— Мистер Меннерс!

— Миссис Аиртон, мне нужно к паровозу. — Генри замер, в нетерпении переступая с ноги на ногу. — Боксеры скоро пойдут в атаку. Передайте, чтобы никто не высовывался.

— Дело в том, что Элен… — произнесла Нелли. — Она проснулась и зовет вас.

На лице Генри отразились боровшиеся в нем чувства — беспокойство, страх, надежда.

— С ней?..

— Все ли с ней в порядке? Разумеется, нет, но, кажется, она пришла в себя. Почти. Элен хочет вас видеть. Она это сказала вполне ясно.

Генри стоял в нерешительности лишь какой-то краткий миг. Бесцеремонно оттолкнув его в сторону, прошмыгнуло двое солдат, тащивших ящик с патронами. Меннерс покачал головой:

— Миссис Аиртон, я… я не могу. Мне надо прогреть топку. Передайте, что я ее люблю, — быстро проговорил он и сорвался с места. — Пригнитесь и не высовывайтесь! — крикнул он через плечо.

— Передать, что ты ее любишь? — пробормотала Нелли, отворачиваясь от окна. — Было бы что передавать.

Когда Генри пробегал мимо двух грузовых вагонов, изнутри донеслось испуганное ржание и перестук копыт. Солдаты, которым была поручена погрузка лошадей, закончили работу и бросились к своим товарищам. У вагона остался только один человек, проверявший засовы. Прежде чем человек повернулся к нему лицом, Генри узнал драный овчинный тулуп и облезлую меховую шапку, надвинутую на знакомое обветренное лицо. Перед Меннерсом, прищурившись и криво улыбаясь, стоял его конюх.

— Лао Чжао! — радостно воскликнул Генри и заключил его в объятия. — А я-то думал, ты ушел к боксерам.

— К этим ванбаданям, сяньшэн? — рассмеялся Лао Чжао. — Думаете, с этим отребьем можно много заработать? И вообще, они увели у меня мулов.

— За мной, — махнул рукой Генри. — Увели, и пусть. Зато я тебя сейчас научу управлять поездом.

Вместе они бегом миновали тендер. Генри стремительно взлетел по лестнице в кабину машиниста.

Он быстро осмотрелся. Дело было плохо. Очень плохо.

Двое солдат, стоявших на вершине сваленного в кучу угля, пытались совладать со шлангом, с помощью которого они заливали воду из колонки в отверстие, расположенное в задней части тендера. Им никак не удавалось закрепить воронку, поэтому большая часть воды проливалась мимо. Солдаты, несмотря на форму, были мальчишками и, как то и подобает мальчишкам, весело хохотали, брызгаясь друг в друга водой, — и это при том, что боксеры уже бежали вниз по склону холма! Однако датчик на пульте показывал, что бак уже наполовину заполнен. Гораздо большее беспокойство вызывал паровой котел. Озадаченный капрал обеспокоенно заглядывал в топку, из которой торчали дрова. В топке там и тут уже плясали огоньки, по дровам сочились струйки белого дыма, однако о том, чтобы запустить локомотив, не могло быть и речи. Генри почувствовал, как сердце уходит в пятки. Ему стало ясно: чтобы раскочегарить топку, потребуется несколько часов.

Если бы у него было время, он бы сказал о китайцах много нелестных слов. Сколько сил и времени они потратили на то, чтобы с должной роскошью обставить вагон мандарина. Если они собирались выбраться отсюда живыми, лучше бы они вместо этого занялись топкой. Генри бросил дикий взгляд на манометр. Стрелка на циферблате едва подрагивала.

Какой смысл давать выход кипящей в нем ярости? Солдаты в тендере и кабине заметили появление Генри и, ожидая распоряжений, с надеждой взирали на него.

Он высунулся из кабины, чтобы яснее разглядеть, что происходит за платформой. Бесчисленные волны боксеров выплескивались из-за деревьев и устремлялись вниз по склону холма. Через несколько минут они должны были преодолеть палаточный лагерь и добраться до путей. Взглядом профессионального военного он осмотрел диспозицию солдат майора Линя.

Что ж, южная часть станции, сортировочная, находившаяся у них в тылу, была более-менее хорошо защищена. Полотно, изгибавшееся петлей примерно в двести ярдов в поперечнике, было прикрыто высокой кирпичной стеной. Там же стояли три навеса, громоздилась высокая гора угля, а к западной части платформы примыкала высокая водонапорная башня. Их окружала высокая кирпичная стена, а вделанные в нее железные ворота были наглухо заперты. Чтобы выехать со станции, им предстояло открыть западные ворота, однако Генри решил подумать над этой незадачей позже, когда возникнет такая необходимость. На данный момент ему было достаточно знать, что с той стороны нападения можно не опасаться. Майор Линь пришел к схожим выводам и оставил там лишь горстку людей.

Опасность грозила с севера, поскольку ничто не отделяло палаточный лагерь от холма, где скапливались боксеры. Единственной преградой между холмом и платформой были три здания из серого кирпича, которые Фишер выделил под склады и контору. Чтобы добраться до станции, боксерам предстояло перемещаться перебежками от здания к зданию, расположенным на расстоянии примерно пятнадцати футов друг от друга. Майор Линь расположил своих солдат так, чтобы огнем из ружей можно было перекрыть промежутки между домами. Солдаты выстроились в две линии, вторая осталась стоять, а первая опустилась на одно колено. Боксеров встретит шквал свинца. Генри увидел, как майор Линь отдал приказ, и часть солдат, приставив к стенам лестницы, полезли на отделанные черепицей крыши, видимо для того, чтобы продемонстрировать нападавшим преимущества ведения продольного огня. В первое мгновение Меннерса слегка озадачила небольшая кучка солдат, которая под командованием сержанта тянула от зданий к платформе провод. Генри догадался, что провода ведут к спрятанным в домах зарядам динамита. Майор Линь уже готовился к отходу.

Конечно же, боксеров было несравнимо больше, однако увиденное вполне удовлетворило Генри. Линь расставил свою сотню весьма разумно. В схожих обстоятельствах Генри действовал бы точно так же.

— Может, и выстоят. Только бы выстояли, — пробормотал Меннерс. — Главное, чтобы выдержали первую атаку.

— Что вы сказали, сяньшэн? — беспомощно посмотрел на него Лао Чжао.

— Ничего. Все не так уж плохо, однако нам предстоит потрудиться, — он принялся отдавать распоряжения. Повернувшись к капралу, Генри произнес: — Ты. Ступай к майору Линю и скажи, что ему надо продержаться два часа. Ты понял? Два часа.

Капрал козырнул и, сиганув с поезда, бросился бежать.

— Два часа, сяньшэн? — спросил Лао Чжао. — Неужели с этой зверюгой надо так долго возиться? Моя старая кобылка утром и то быстрее просыпается.

— В лучшем случае два часа, — мрачно произнес Генри. — А то и больше. Паровоз стоял без дела не меньше шести недель. Друг мой, нам предстоит оживить труп. Будем надеяться, что сами при этом не станем мертвецами. Довольно разговоров, давай лучше займемся топкой.

Вопреки запрету матери, которая сидела в хвосте вагона и разговаривала с Элен, дети прилипли к окну, и поэтому первую атаку увидели именно они.

Майор Линь стоял между двумя ротами. В одной руке у майора был пистолет, а в другой воздетая вверх сабля. Солдаты и майор замерли в ожидании. Выстроившиеся в две линии солдаты нацелили карабины на просветы между домами. В безоблачном небе светило солнце, отражаясь в приткнутых штыках и кокардах, ярко сверкала черная начищенная кожа ремней. Порыв ветра поднял над землей столб пыли. На крышу одного из зданий, не обращая внимания на вжавшихся в черепицу солдат, присело несколько сорок. В вышине кружила пара ястребов.

— Ша-а-а-а-а! — раздался протяжный вопль, исторгнутый тысячей глоток, взлетел в крещендо и резко оборвался. По-прежнему никого не было видно.

Кто-то выкрикнул всем уже знакомый девиз: «Смерть иноземцам! Спасем Цин!» Снова раздался вопль:

— Ша-а-а-а-а! Убивай! — И опять наступила тишина.

Казалось, весь мир замер. Майор Линь холодно посмотрел, готовы ли солдаты встретить врага. Дженни услышала протяжное гудение и на мгновение отстранилась от окна — в вагон влетел шершень. Девочка увидела расплывшиеся пятном крылышки и мохнатое тельце в черно-желтую полоску. Она замахала руками, силясь его отогнать, а когда снова взглянула в окно, ей почудилось, что пространство между домами кишмя кишит сотнями точно таких же черно-желтых шершней. Промежутки между зданиями заполонили выросшие словно из-под земли боксеры. Их жакеты украшали оранжевые и синие иероглифы, а головы — желтые повязки. Нет, это были не шершни. У шершней — жала, а у нападавших — мечи, топоры и копья. Молодые люди мчались на врага, разинув в беззвучном крике рты; белки глаз на загорелых лицах сверкали яростью и диким восторгом. Солнце блистало на оружии в воздетых голых руках, готовое обрушиться на врагов, бить и убивать. Боксеры поднимали клубы пыли обернутыми в тряпки ногами.

Майор Линь резко опустил саблю, дав сигнал. Раздался грохот залпа, и обе линии солдат исчезли, сокрытые дымом и огнем плюющихся смертью ружей. Они стреляли снова и снова, пока не опустели магазины. Когда солдаты принялись перезаряжать карабины, дым слегка рассеялся, и сквозь его клубы дети увидели, что промежутки между зданиями завалены мертвыми и умирающими, а песок густо пропитан кровью.

— Джордж! Дженни! А ну марш от окна! — пронзительно закричала мать, и мгновение спустя Нелли подхватила сильными руками детей и прижала их головы к покрывавшему пол ковру.

Снаружи опять донесся вопль: «Ша-а-а-а-а!» и грохот нового залпа. Заплакала Дженни, а Джордж, широко раскрыв глаза, глянул сквозь узкую щелочку между рук державшей их матери. Он увидел, как на другом конце вагона на кровати мечется Элен, зажав ладонями уши. Фань Имэй и Мэри стояли на коленях, обхватив друг друга руками. Отец возился у стола в самой середине вагона. Он убрал блюда с фруктами и леденцами, чашки и чайники, вазы с цветами и аккуратно раскладывал на их месте скальпели.

Новые крики, новые выстрелы. Боксеры продолжали идти в атаку. Свернувшиеся на полу люди поймали себя на том, что считают минуты между залпами. Каждый залп приносил им облегчение — он означал, что солдаты все еще держат оборону, а минуты тишины тянулись долго, бесконечно долго, и вместе с ними росли волнение и страх. Доктор закончил раскладывать инструменты, шины и бинты и осторожно приблизился к окну.

— Эдуард, осторожнее! — крикнула Нелли. — Ну, что там?

Ее голос потонул в грохоте залпа.

— Они все еще держат строй, — ответил Аиртон в повисшей тишине, — но трупы лежат уже у самых ног. Это бойня, — произнес он, качая головой. — О Боже, они опять идут в атаку!

Снова раздался грохот выстрелов, однако на этот раз им на смену уже не пришла знакомая тишина. Послышались крики, гавканье приказов и новый жуткий звук — скрежет металла о металл. Доктор Аиртон вжал кулаки в раму, не отводя взгляда от окна:

— О Господи, они прорвались… Вот так их, вот так, штыками. Давайте же, давайте! Ну! Господи Боже! Господи! Вот так его! Так! Ну вот, отлично! О нет! Так! Так! Они держатся! Держатся! Слава Богу! Слава Богу! Эти черти бегут, они… — его слова заглушил залп, вслед за которым последовали беспорядочные выстрелы. С тревогой и страхом женщины воззрились на доктора. Аиртон утер лоб рукой. — Чуть не прорвались, — вздохнул он. — Совсем чуть-чуть. Ну и дисциплина у этих солдат. Нелли, они взяли их на штыки. Представляешь, на штыки! Господи, я уж думал…

— Ша-а-а-а-а! — снова раздался крик. Залп. Потом еще один.

Новой атаки не последовало. Люди в вагоне замерли в ожидании, едва смея дышать. Пять минут спустя они услышали резкий голос майора Линя, отдававшего приказы. Вскоре в дверь постучали. Не переступая порога, в тамбуре почтительно стоял сержант. С ним было трое истекавших кровью раненых. Их плечи и головы покрывали порезы. Еще один солдат корчился на носилках от боли. Он получил колотую рану мечом в живот. Солдаты внесли носилки в вагон и водрузили их на стол. Доктор принялся за работу. Нелли, поспешив мужу на помощь, стала подавать ему инструменты. Вдруг Аиртон заметил, что возле него стоит Элен, тянущаяся за рулоном бинтов и бутылкой с дезинфицирующим средством. Доктор с удивлением уставился на девушку.

— Что ты делаешь, девочка моя? — тихо спросил он. — Тебе лучше отдохнуть.

— Вы забываете, доктор, что многому меня научили, — ответила она слегка дрожащим голосом. — У нас раненые. О них надо позаботиться.

— Спасибо, спасибо, милая, — пробормотал доктор, возвращаясь к пациенту.

На мгновение они замерли, услышав грохот барабанов. Снаружи доносился знакомый монотонный грозный грохот, к которому они привыкли за несколько недель, проведенных в заключении в стенах миссии. Дети, сидевшие на полу с Фань Имэй и Мэри, задрожали от страха — возвращался навсегда оставшийся в их памяти кошмар, но родители и Элен только лишь обменялись обеспокоенными взглядами и вернулись к работе.

Гром барабанов несколько заглушила пальба, снова поднявшаяся снаружи. Боксеры решили прекратить самоубийственные атаки и отправили снайперов на стены станционных путей. Завязалась перестрелка. Преимущество было на стороне солдат майора Линя, стрелявших куда как более метко, однако в вагон заструился неиссякаемый ручеек раненых. У одного солдата стрела насквозь пробила руку. Джордж и Дженни завороженно воззрились на острие и оперенье, торчавшие из руки солдата, который терпеливо сидел на стуле, дожидаясь своей очереди.

— Что делает мистер Меннерс? — прошептала Нелли доктору, после того как он закончил зашивать рану на голове пострадавшего, и Аиртон вместе с супругой повели его к дверям. — Он уже час как ушел. Мы сегодня уедем или нет?

— Бог знает, — ответил доктор. — Ты мое мнение знаешь. Я думаю, мы все еще живы лишь вопреки ему и его проискам.

— Тише, Эдуард, а то Элен услышит, — прошептала Нелли. — Почему поезд стоит на месте?

В это время Генри лежал с гаечным ключом под колесами, затягивая болты на одном из шатунов. К этому моменту ему уже удалось выдернуть вагу, которую один из рабочих, пытаясь вывести из строя паровоз, вогнал между колесом и соединительной тягой. Шатун погнулся, поэтому, чтобы вернуть ему прежнюю форму, пришлось изрядно поработать кувалдой. Меннерс приказал заняться этим двум солдатам, предварительно положив шатун на одну из малых соединительных тяг, используя ее в качестве импровизированной наковальни. Теперь Генри ставил шатун на место, а солдаты вернулись в строй. Полностью устранить поломку не удалось, однако Меннерс надеялся, что шатун будет работать. Лао Чжао, прислонившись к колесу, курил трубку и странно поглядывал на Генри. Такое выражение лица было давно знакомо Меннерсу, он знал, что погонщик собирается что-то ему сказать, однако Генри не собирался начинать разговор первым. Он был занят. Чертовски занят.

С самого начала боя Генри трудился не покладая рук. Он посмотрел, как солдаты Линя полностью отбили первую атаку, после этого сосредоточил все свое внимание на паровозе. Он быстро понял, что толку от солдат, которых дали ему в помощь, ровным счетом никакого. Одно хорошо, датчик показывал, что они залили достаточно воды, чтобы закрыть топку. С огонечком, который они развели в топке, ясное дело, котел не запустишь, зато не лопнули жаровые трубы с водой. Грохни взрыв — и паровозу уже ничем не поможешь. Набравшись терпения, Генри приказал солдатам вытащить из топки деревянные чурбаны и наколоть лучины. Он собственноручно уложил уголь, после чего с помощью пропитанной керосином тряпки и пироксилина снова разжег огонь и принялся аккуратно подкладывать щепу, пока не показалось пламя. Потом, чтобы поддержать жар на нужном уровне, он со всей осторожностью доложил угля. Должно было пройти по меньшей мере полчаса, чтобы образовался пар, способный выжать давление в тридцать фунтов на дюйм — именно столько требовалось Генри, чтобы запустить нагнетатель. С тягой огонь в топке будет горечь жарче, однако потребуется прождать еще полтора часа, пока не образуется достаточное количество пара, чтобы запустить паровоз.

Впрочем, дел на это время было более чем достаточно. Генри приказал солдатам, наполнявшим водой тендер, перестать мучиться со шлангом — большая часть воды все равно проливалась мимо, попадая на уголь. Судя по показаниям датчика, вода заполняла бак на три четверти — этого было вполне достаточно. Приняв во внимание тот факт, что локомотив простоял без дела шесть недель, и при этом его пыталась вывести из строя толпа безумцев, вооруженная камнями, горбылями и бог знает еще чем, Генри решил, что будет весьма дальновидным осмотреть весь поезд, уделив особое внимание колесам паровоза и вагонов. Он приказал двоим солдатам и Лао Чжао спуститься на платформу и объяснил, какие повреждения им следует искать и в каких местах нужно смазать зацепы тяг и оси. Также он приказал проверить затяжки болтов между вагонами, после чего отправил их выполнять задание, снабдив жестянками, заполненными маслом. После этого Генри приступил к осмотру передней части локомотива и тут же обнаружил следы неудавшейся попытки вывести паровоз из строя. Генри провел в тяжелой работе целый час, прежде чем ему удалось привести шатун в порядок. Время от времени он делал перерывы, чтобы, вскарабкавшись в кабину машиниста, проверить показания манометра и состояние топки. Он включил нагнетатель и, подождав, пока скопится достаточное количество пара, проверил работу инжектора. Генри был доволен. Почти доволен. Ему удалось починить шатун, а паровой котел быстро нагревался.

Он затянул последний болт, поднялся и вытер заляпанные в смазке руки ветошью.

— Ну. Давай, говори уже, Лао Чжао. Что там у тебя на уме?

Лао Чжао сплюнул и несколько раз пыхнул трубочкой.

— Скажите, сяньшэн, у нас в поезде часом золота нет? — как бы между делом осведомился он.

Генри в изумлении воззрился на погонщика.

— Может, и есть, — осторожно ответил он. — И что с того?

Лао Чжао сделал вид, что целиком и полностью занят раскуриванием трубки.

— Насколько я понимаю, золото принадлежит мандарину? — умные глаза погонщика вперились в Генри.

— Ну и?

— Ну и вот. Кое-кто может захотеть прибрать золотишко к рукам.

Генри с мрачным видом воззрился на погонщика:

— Довольно, Лао Чжао. Что ты ходишь вокруг да около? Говори толком.

— Конечно же, очень дурно подслушивать разговоры других людей, — промолвил погонщик, — но вы только что велели мне проползти под брюхом этой стальной твари и залить масло в его многочисленные рты. Я лежал под вагоном мандарина, у самой лесенки, и вдруг увидел, как на платформу спускается майор Линь.

— Видимо, он ходил к мандарину доложить о положении. Что дальше?

— Он был не один, сяньшэн. Вслед за ним на платформу вышел старик, и они кое о чем поговорили. Я лежал под поездом, и они меня не видели. Этот старик — какой-то важный чиновник.

— Цзинь-лао, — кивнул Генри.

— Да, сяньшэн, думаю, вы правы. Это был казначей Цзинь. И вот что ему сказал майор Линь. Они говорили вполголоса, но я все слышал. Пусть я и не молод, но уши пока меня не подводят. Майор сказал: «Значит, хотите сказать, что он и впрямь собирается отдать золото варвару?», а старик ответил: «Да, в оплату за оружие». А майор говорит: «Но нам нужно и золото, и оружие». А старик ему: «Вам — оружие, мне — золото». Тогда майор ему: «Да-жэнь — дурак. Он уже бесполезен». И тогда старик сказал: «Сейчас лихие времена. Удивительно, сколько трагедий может приключиться в путешествии, полном опасностей». А майор в ответ: «Хотите сказать, что нам надо действовать в поезде?» А старик ответил: «Солдаты подчиняются только вам». А потом поднялась стрельба, и дальше я не расслышал. Кончилось все тем, что майор Линь бросился к солдатам, а старик резво полез в вагон. Думаю, Ma На Сы-сяньшэн, он был слегка напуган. Ну как, интересный я услышал разговор?

— Очень интересный, — согласился Генри, рассеянно утирая ветошью лоб.

Лао Чжао откинулся и весело закудахтал:

— Теперь, Ma На Сы-сяньшэн, вы весь черный от смазки!

Генри сверкнул белозубой улыбкой:

— Я твой должник, Лао Чжао. Я сумею отблагодарить тебя. Пойдем, надо подбросить угля в топку.

— Ах да. Ну и прожорлива же эта тварь, — молвил Лао Чжао, отправляясь следом за ним.

Им пришлось посторониться, уступив дорогу роте солдат, бежавших по платформе к западной части стены, через которую пытались перелезть боксеры.

Генри глянул на манометр — 82 фунта на квадратный дюйм. Даже с включенным нагнетателем может уйти от сорока пяти минут до часа, прежде чем давление достигнет 120 фунтов — того минимума, когда можно попытаться тронуться с места. Судя по происходящему, боксеры были готовы вот-вот сломить оборону. Меннерс высунулся из кабины и глянул на западную стену, где возле ворот солдаты Линя уже вступили с боксерами в бой. Солдаты дали залп, а оставшихся в живых добили штыками. Снайперы стреляли по тем, кто все еще пытался перелезть через стену. Атаку удалось отбить, но Генри понимал, что у Линя недостаточно солдат, чтобы перекрыть все места, где могут прорваться боксеры. Меннерс сунул руку в карман, нащупав рукоять револьвера, в барабане которого, после того как Фань Имэй расправилась с Жэнь Жэнем и Обезьяной, оставалось только четыре патрона.

— Лао Чжао, — промолвил Генри. — Знаешь, что делает железнодорожник, когда ему остается только сидеть и ждать? — Он указал на чайник и пару эмалевых кружек, стоявших на топке. — Он заваривает себе чашечку чая.

Сжимая в руках кисть, мандарин склонился над столом, разглядывая лист бумаги с двумя жирными иероглифами, которые он только что начертал прерывистыми, резкими ударами. У-вэй. «Недеяние». В этой даосской концепции была заключена великая мудрость. Истинной мудростью можно овладеть, только лишь отрекшись от сознательного мышления, а самая правильная линия поведения заключается в отказе от противодействия творящимся вокруг событиям. Необходимо понять, что все незначительные события, из которых состоит жизнь, связаны с остальным мирозданием гармонией, где всякая, даже самая жалкая, мелочь имеет свой смысл. А достичь этой гармонии под силу только тем, кто отказался от попыток понять и объяснить ее. Таким образом, все обретается через недеяние. Мандарин улыбнулся, прислушиваясь к доносящимся снаружи треску выстрелов, крикам и воплям. Громко топая, по платформе пробежала рота, чтобы занять новый рубеж обороны. Бой подходил к кульминации. Из окна мандарин увидел, как майор Линь, размахивая саблей, отдает приказы, и представил, как Ma На Сы дергает за рычаги и возится с топкой — вокруг такая суматоха, а он, мандарин, любуется стоящей на столе вазой и двумя иероглифами, написанными собственной рукой. Бездействие в океане суеты. Иероглифы вполне соответствовали обстановке.

Он оглянулся и с насмешкой поглядел на казначея Цзиня и жен; их испуганные лица выглядывали из-за дивана и столика, которыми они отгородились от остального вагона. Время от времени боксерские стрелки доставали до поезда и то одна, то другая шальная пуля ударяла в деревянные стены вагона. Один раз в окно влетела стрела и, попав в стоявшее на столе блюдо с фруктами, сшибла его на пол.

— Казначей, — произнес мандарин, — как благородно с вашей стороны столь мужественно защищать под столом моих жен.

— Да-жэню… да-жэню доставляет удовольствие насмехаться над стариком и его страхом, — хрипло пробормотал Цзинь-лао.

— Отнюдь, — покачал головой мандарин. — Я видел, как вы совершили отважный поступок. Подвергнув себя опасности, вы мужественно покинули вагон вместе с майором Линем. Должно быть, у вас были серьезные основания рисковать собственной жизнью.

— Я… мне хотелось лучше понять обстановку, да-жэнь.

— Вы и так присутствовали здесь, когда мне о ней докладывал Линь.

— Вы правы, да-жэнь, — Цзинь-лао робко взял со стола чашечку холодного чая, чтобы промочить пересохшее горло. — Просто кое-что из его доклада осталось для меня непонятным.

— Вот как? Никогда не думал, что вас интересует военное дело, — разговор неожиданно наскучил мандарину. Он подошел к окну и выглянул наружу. Снова оглушительно гремели выстрелы. Грохот стоял такой же, как и в самом начале сражения. Через несколько мгновений мандарин снова повернулся к казначею. — Коль скоро в вас проснулся интерес к воинскому искусству, возможно, вам будет интересно узнать, что сейчас происходит. Похоже, наши друзья-боксеры решили выбить с крыш зданий солдат. Если им это удастся, я полагаю, майор Линь долго не продержится. Думаю, вам повезет и скоро вы сможете узреть сражение в самой что ни на есть непосредственной близости. Однако боюсь, что, если начнется рукопашная схватка, врагам удастся захватить поезд, — уж слишком значительно они превосходят нас числом. Так что ваше обучение военному делу, казначей, будет коротким. Если, конечно, Ma На Сы не удастся наконец сдвинуть поезд с места. Вы не находите наше положение весьма занятным?

Последние слова мандарина заглушили дружные причитания его жен. Он вернулся к окну. Мандарин подумал, не пора ли ему надеть доспехи и взять в руки тяжелый меч. Он не собирался сдаваться в плен. Довольно с него унизительных бесед с Железным Ваном. Мандарин посмотрел на силуэты, мелькавшие на крышах: мужчин в повязках, вооруженных мечами и копьями, и солдат в ладной форме, пытавшихся сбросить их ударами штыков. Новое сражалось со старым: боевой клич императорского Китая бросили против новой техники и западных порядков, предрассудки восстали на прогресс, на который он, мандарин, уже давным-давно сделал свою ставку. И вот теперь, стоя у окна вагона и окидывая взором поле боя, мандарин пришел к мысли, что, по сути, ничего не изменилось. Китайцы сражались с китайцами. На это он насмотрелся еще в молодости. Неважно, что за одежды носили бойцы. Будь то боксеры или же повстанцы-тайпины, — они были лишь орудиями в извечной борьбе за власть, которая губила одну династию за другой. Чтобы в Китай пришли перемены, требуется нечто большее, чем кровопролитие и войны. С некоторым равнодушием мандарин вспомнил, как иноземный доктор восхвалял достоинства конституционной монархии. Отчего ж, мысль неплохая, и, быть может, настанет время, когда кто-нибудь воплотит ее в жизнь. Мандарин сомневался, что ему суждено дожить до той поры, даже если он и не сгинет в сегодняшней битве. Он знал, что вне зависимости от того, падет ли династия или нет, — китайцы все равно будут сражаться с китайцами. В конце концов люди поймут, что штыки и винтовки лучше копий, а вооруженные пушками возьмут верх над теми, у кого будут лишь ружья. Придут новые Чжэн Гофани, появятся новые «хунаньские молодцы», а мальчишки, точно такие, каким когда-то был и он, будут вставать под знамена, а командиры станут забивать им головы красивыми словами. И только потом эти мальчишки поймут, если, конечно, повзрослеют и станут мудрее, что, несмотря на различия в девизах, знаменах, и военной форме, во всех случаях шла одна и та же борьба за власть.

Он увидел, как один из сержантов, проткнутый копьем, рванулся вперед. Насадив себя еще глубже на древко, он воткнул в противника штык, и оба мужчины в жутком смертельном объятии рухнули с крыши. Солдаты дали залп, и на мгновение на крыше не осталось ни одного боксера, однако вскоре наверх, громко крича и размахивая оружием, вскарабкались новые воины.

«И не будет тому конца», — подумал мандарин. Вечно греметь битвам. Так всегда было, есть и будет. Если ему суждено остаться в живых, он сам получит японское оружие, а значит, впереди их ждут новые воины, и снова китайцы пойдут на китайцев.

Он вздохнул. Какой у него оставался выбор?

У-вэй. У-вэй.

Сжимая в руках кружки с чаем, Генри и его помощники наблюдали из кабины машиниста за развернувшейся на крышах битвой. Никто не сомневался, что дело безнадежное и крыши не удержать, однако солдаты вместе с майором Линем сопротивлялись отчаянно. Несмотря на ненависть, которую он испытывал к майору, Генри с неохотой должен был признать, что Линь чертовски хороший солдат. Майору удалось отбить у противника две крыши, и теперь солдаты лежали, прижавшись к коньковой черепице, и палили в боксеров, сбившихся в кучу с другой стороны дома. На третьей крыше шла рукопашная. Основной массе солдат майор Линь приказал стрелять по промежуткам между зданиями, а на помощь сражавшимся на крышах бросил лишь каждого четвертого воина. Огонь, который солдаты вели с крыши, был все еще достаточно сильным, чтобы обречь на провал любую атаку, которые теперь утратили былую ярость: отчасти потому, что боксерам было сложно переступать через трупы погибших товарищей, а отчасти потому, что теперь нападавшие стали опасаться ружейного огня. «Много ли осталось патронов?» — подумал Генри. Пока к поезду то и дело бегали носильщики, подтаскивая между залпами новые магазины, но ведь любые запасы когда-нибудь подходят к концу.

Бой на третьей крыше шел отчаянный, и чаша весов стала склоняться в пользу размахивавших топорами боксеров, которые оттеснили солдат от конька крыши. Казалось, воинов Линя вот-вот подстрелят находившиеся внизу вражеские лучники и снайперы. Майор рявкнул приказ, и солдаты на соседней крыше развернулись и дали залп. Короткое смятение, охватившее боксеров, позволило выгадать несколько драгоценных мгновений. По лестницам на помощь уже карабкалось подкрепление, солдаты рванулись вперед, и вскоре третья крыша была очищена от врагов.

«Держатся. Пока держатся. Но надолго ли их хватит?» — подумал Генри.

Он глянул на манометр — 117 фунтов на квадратный дюйм. Котел быстро нагревался, а из трубы валил густой белый дым. Скоро можно будет ехать. Генри решил, что стронет поезд, когда давление вырастет до 135 фунтов. Теоретически, состав мог поехать и при давлении в 120 фунтов, однако в таком случае, учитывая вес вагонов, в двух из которых были лошади, скорость поезда не превысит двух-трех миль в час, и боксерам не составит труда в него запрыгнуть. В идеале следовало бы дождаться, когда стрелка уткнется в деление 150 фунтов на квадратный дюйм, так было бы безопаснее, но время работало против них. Генри решил пойти на компромисс. Пусть будет 135 фунтов. Быть может, этого хватит, чтобы набрать скорость. Наверное, хватит. Датчик уже показывал 119 фунтов на дюйм. Что ж, могло быть и хуже, по крайней мере, котел прогревается быстро. С такими темпами… с такими темпами…

Генри быстро прикинул в уме и, приняв решение, повернулся к одному из солдат:

— Дуй к майору Линю. Скажи, что мы отъезжаем через тридцать минут. Скажешь, и сразу марш назад. Беги что есть сил. И будь осторожнее.

Солдат, восемнадцатилетний юноша со смуглым, чуть ли не девичьим лицом, осклабился и бодро отсалютовал.

— Есть, сэр! — прокричал он по-английски.

«Интересно, где он этого нахватался», — подумал Генри, с беспокойством глядя вслед мальчишке, бросившемуся через открытое пространство к выстраивавшему солдат майору Линю. Юноша почти успел добежать, Линь обернулся на его крик, но вдруг солдатик запнулся и упал навзничь. Пули выбивали из земли фонтанчики пыли.

— Черт! — процедил сквозь зубы Генри. На крыши снова полезли боксеры, и Линь принялся рассыпать приказы. Генри повернулся к еще одному солдату в кабине и увидел на его лице страх. — Черт, — снова выругался он. — Ладно, сам пойду.

— Нет, Ma На Сы-сяньшэн, лучше я пойду, — произнес Лао Чжао. — Чего-то у меня живот от вашего чая сводит, да и вообще, пора размяться.

— Ладно, беги, только будь осторожнее, — бросил Генри. Он был зол, потому что прекрасно понимал: он единственный, кто умеет управлять поездом, поэтому ему лучше оставаться в относительной безопасности. Меннерс успокоился, только когда Лао Чжао, перемещавшийся по открытой местности перебежками, словно охотник, идущий по следу, вернулся обратно в кабину. Погонщик тяжело дышал, он устал и все равно сиял от удовольствия. Теперь он деловито мочился на платформу.

— Майор Линь просил передать, что начнет отход через двадцать минут, — сообщил он, оглядываясь через плечо.

— Ладно, — кивнул Генри. — Через двадцать минут все будет готово.

Он глянул на датчики. Бак залит на три четверти, сойдет, давление пара 123 фунта на квадратный дюйм. Отлично. Он открыл топку. Языки пламени плясали на раскаленных докрасна угольях. Генри споро закинул еще три полных лопаты, оставив дверцу слегка приоткрытой, чтобы усилить тягу. Вот так. Что теперь? Ворота. Ворота в четырех сотнях ярдов от них были заперты, и на них висела цепь. Открыть их сейчас — самоубийство: на станцию тут же ворвутся боксеры. Может, попробовать пустить поезд на полных парах и снести их? Нет, не получится, ворота железные и крепко заперты. Надо снять с них цепь, иначе, если они пойдут на пролом, поезд может сойти с рельс. Черт. Когда все уже будет готово к отправке, придется снова посылать Лао Чжао к майору Линю, чтобы тот отправил солдат открыть ворота. При этом не исключено, что солдатам на воротах придется отбиваться от боксеров. Черт.

Генри обернулся и окинул взглядом поле боя. Линь еще не успел отдать приказ к отступлению, и солдаты по-прежнему были на позициях. Облачко белого дыма, поднимавшееся к небу от склона холма у самой кромки леса, на мгновение вызвало у Генри недоумение. Послышался хлопок и пронзительный свист над головой, становившийся все громче и громче. Раздался грохот, и гора угля, возвышавшаяся в южной части сортировочной, полыхнула фонтаном красного пламени. Генри пригнулся. По локомотиву забарабанили куски разметанного угля. Из-за зданий донеслись радостные вопли боксеров. Пушки! Откуда у них пушки? Тут Генри вспомнил о старинных полевых орудиях, которые майор Линь держал на городских стенах. Он вспомнил, как доктор рассказывал, что их приволокли на штурм миссии. Должно быть, пушки доставили сюда по приказу Железного Вана. Снова показалось облачко дыма, но на этот раз взрыв прогремел где-то среди палаток. Несмотря на то что стрелки не отличались особой меткостью и боксеры могли пострадать от залпов своих орудий точно так же, как и солдаты Линя, появление пушек на поле боя кардинально изменило обстановку. Одно-единственное удачное попадание в поезд, и они останутся здесь навсегда. Надо ехать прямо сейчас. Плевать на давление.

— Лао Чжао, нужно еще раз сбегать к майору Линю. Передай ему, что мы отправляемся немедленно. Пусть сажает своих в поезд. Давай быстрее.

Лао Чжао, не тратя время на то, чтобы сплюнуть, как он обычно делал, выпрыгнул из кабины и бросился к солдатам.

— Черт! — воскликнул Генри. — Я забыл сказать про ворота. «Ну и дьявол с ними», — подумал он. Будь что будет, попробуем их снести. — Ты! — ткнул он пальцем в оставшегося солдата. — Будешь кидать уголь. И пошевеливайся, считай, от этого зависит твоя жизнь. Начинай по моей команде… — 125 фунтов на квадратный дюйм. — Давай же, давай, — прошипел Генри сквозь стиснутые зубы.

Раздался ружейный залп. Боксеры, воодушевленные появлением пушек, снова бросились в атаку. Генри с беспокойством вглядывался в клубящийся дым. Линь уже скомандовал отход. Солдаты слезали с крыш и, присоединяясь к своим товарищам, с колена открывали огонь по боксерам.

Генри, сосредоточившись, попытался вспомнить, все ли он сделал. Сцепить паровоз с составом. Сделано. Снять с тормоза тендер. Готово. «О Боже!» — с ужасом подумал он. Он забыл снять с ручного тормоза хвостовой вагон. Они не смогут стронуться с места. Его надо снять во что бы то ни стало.

— Слушай сюда, — обратился Генри к солдату, — смотри на этот датчик. Когда эта стрелка покажет на 128, начинай кидать уголь. Понял? Пять лопат. Топку не закрывай. Оставь как сейчас — полуоткрытой. Запомни, начинаешь кидать, когда датчик покажет 128. Понял?

Он спрыгнул на платформу и бросился бежать. Поезд содрогнулся от прогремевшего на станции взрыва. Генри увидел, как из-за хвоста поезда поднимаются клубы черного дыма. Боксеры начали пристреливаться. Он глянул влево и увидел, как майор Линь с боем отходит. Солдаты, построившись в каре, давали залп, отбегали на несколько шагов и снова стреляли. Меннерс пробежал мимо вагона мандарина, заметив, как стоявший у окна Лю Дагуан взглянул на него с сардонической улыбкой. Генри решил не останавливаться. Он взлетел по ступенькам хвостового вагона, в котором должны были расположиться солдаты, налег на тугое колесо, выкрашенное в красный цвет, и принялся его вращать, пока полностью не разблокировал тормоза. Потом он повернулся, собираясь уходить. Сердце на мгновение замерло. В вагоне был боксер.

Перед Меннерсом стоял жилистый мужчина средних лет с тоненькими усиками. Одетый в красный жилет боксер сжимал в руках топорик и щит. Глаза на морщинистом лице настороженно смотрели на иноземного дьявола. Боксер стал медленно приближаться к Генри. Англичанин попятился назад, и тут противник бросился на него, размахивая топором. Чудом Генри удалось увернуться. Он попытался ударить боксера ногой, но промахнулся. Враг снова стал приближаться, и Генри начал медленно отступать. Наконец он замер, уткнувшись спиной в тормозное колесо. Меннерс провел рукой по деревянной стене вагона. Пальцы нащупали закрепленный на стойке ломик. Боксер снова опустил топорик, и он лязгнул о лом, который Генри вовремя выставил вперед, держась за него обеими руками. Генри нанес еще один удар ногой, на этот раз попав боксеру между ног. Противник, слегка согнувшись, попятился назад, и англичанин обрушил ломик ему на голову. По задней лесенке в хвостовую часть вагона ворвалось еще два боксера. Застыв на месте, они озадаченно и слегка напуганно уставились на Генри и неуверенно взмахнули мечами. Генри заревел и с яростью берсеркера кинулся на них, обрушивая удары направо и налево. Он остановился, только когда понял, что месит ломиком воздух, а поверженные противники уже давно лежат на полу. Перешагнув через их тела, он осторожно приблизился к двери, ведущей на платформу. Снаружи слышались звуки выстрелов и топот бегущих ног. Солдаты Линя заметили прорвавшихся боксеров и вступили в бой. Быстро распахнув дверь, Генри выпрыгнул на платформу и бросился бежать, не обращая внимания на доносившийся сзади лязг стали о сталь.

Выбравшись наружу, Генри заметил, что солдаты майора Линя уже успели отступить к самой платформе. На земле, которую столь отважно защищали солдаты, вповалку лежали трупы боксеров. Еще больше врагов толпилось между зданиями, которые теперь попали им в руки. Меннерс разглядел фигурки боксеров, которые лезли на опустевшие крыши. Скоро враги смогут оттуда открыть по ним огонь. «Залп!» — рявкнул Линь, и Генри чуть не оглох от грохота выстрелов, прогремевших почти у него под ухом. Меннерс помчался дальше. Теперь он бежал вдоль вагона, в котором расположился доктор. Впереди Генри увидел Лао Чжао, который, высунувшись из кабины, махал ему рукой. Раздался пронзительный свист. Водонапорную башню разнесло в клочья, а локомотив исчез в клубах пара и потоках воды.

— Твою мать! — закричал Меннерс и резко остановился. Он обнаружил, что сверху на него с тревогой смотрит Нелли Аиртон, стоявшая на ступеньках вагона.

— Прошу прощения, мадам, — пробормотал он. — Случайно вырвалось.

— Ничего страшного, — ответила Нелли. — Что у вас с рукой?

Только сейчас Генри заметил, что левое предплечье залито кровью. Один из боксеров сумел зацепить его мечом.

Он поднял смущенный взгляд и увидел, как из-за плеча Нелли на него, приоткрыв рот, обеспокоенно поглядывает Элен. Девушка была бледна, а ее глаза светились участием.

— А ну-ка скорее поднимайтесь. Мы вас перевяжем, — сказала Нелли.

— Простите, — качнул головой Генри, не сводя с Элен взгляда. — Простите, но у меня нет времени.

Паровоз и кабина машиниста были залиты водой, но, к счастью, огонь в топке горел по-прежнему жарко, а из трубы все так же валили густые клубы серого дыма. Датчик давления показывал 129 фунтов на квадратный дюйм.

— Отлично! — закричал Генри. — Ну как? Готовы?

Он выжал педаль, чтобы стравить из поршней лишнюю воду. Из кранов по обеим сторонам локомотива со свистом вылетели клубы пара. Генри высунулся из кабины. Солдаты Линя заняли оборону на платформе и залпами стреляли в боксеров, которые теперь сгрудились у зданий. Им не было числа. Над головами врагов реяли знамена. Генри понял, что, если все боксеры разом бросятся в атаку, их не остановят никакие ружья.

— Ну же! Ну! — выдохнул Генри и дернул за шнур. Заверещал свисток. Генри надеялся, что сигнал неким чудесным образом заставит державших оборону солдат поторопиться и поскорей сесть в поезд. Он вспомнил о проводах, которые вели к зданиям. Почему Линь медлит?

Стоило Генри только об этом подумать, как он увидел сержанта, склонившегося над взрывателем. Возвышавшийся над ним майор Линь, будто принимая парад, хладнокровно оглядел толпу боксеров и махнул рукой, словно разрешая им разойтись по домам. Сержант всем своим весом навалился на поршень, и все три здания скрылись в пламени и дыму. Генри, несмотря на то что находился в кабине, почувствовал, как дрогнула земля. Боксеров будто косой срезало. Майор Линь засвистел в болтавшийся у него на шее свисток, и, соблюдая порядок, насколько это было возможно в подобных обстоятельствах, солдаты бросились к предназначенным для них вагонам. Несколько групп приставили к вагонам лестницы и, забравшись на крыши, залегли, в полной готовности открыть огонь по боксерам, когда те придут в себя. На погрузку ушло три минуты. Майор Линь подождал, пока последний солдат не скроется в поезде, после чего сам неспешно поднялся в вагон. Высунувшись в дверь, он махнул саблей, дав Генри знак.

Не медля ни секунды, Генри потянул на себя реверсор и толкнул вперед тяжелый дроссель, регулировавший подачу пара на поршни. Медленно, мучительно медленно, хрипя, словно уставший кузнец, паровоз стронулся с места. Генри сдвинул регулятор, чтобы сбавить объем пара — иначе ведущие колеса могли заскользить. Одна миля в час. Две мили в час. Ну же! Ну! Поезд ехал. Ехал навстречу закрытым воротам, у которых в ожидании замерла кучка перебравшихся через стену боксеров.

В это время враги у развалин зданий пришли в себя после взрыва. С многоголосным воплем «Ша-а-а-а-а!» они бросились в атаку. Расположившиеся на крыше и у окон солдаты открыли огонь, но нападавших было слишком много, и они, невзирая на потери, бежали вперед, а паровоз двигался так медленно, что с тем же успехом мог стоять и на месте.

— Ну что ж, Лао Чжао, мы сделали все возможное, — пробормотал Генри, извлекая из кармана револьвер. Погонщик с суровым видом взялся за пожарный топорик.

Если бы стрелки Железного Вана, управлявшие огнем из пушек, целились получше, боксеры непременно захватили бы поезд, однако два последних залпа из старинных орудий решили исход сражения. Если бы командование над артиллеристами принял на себя сам майор Линь, то даже он вряд ли бы сумел справиться лучше. Первые два снаряда угодили в передние ряды боксеров, разметав нападавших. На какое-то короткое мгновение атака захлебнулась. Второй залп смел ворота, сорвал створки с петель, разнес в клочья цепи и убил наповал поджидавших поезд боксеров. Степенно, со скоростью три мили в час, поезд преодолел пролом в стене.

Судьба, однако, отвернулась от боксеров не полностью. Орудийные расчеты на холме быстро перезарядили пушки. Быть может, обеспокоенные результатами двух предыдущих залпов, на этот раз они целились более тщательно. Результаты нового залпа, точно так же как и предыдущих, оказались неутешительными — оба снаряда разорвались между грудой угля и остатками водонапорной башни. Зато следующим выстрелом они попали в сцепление, соединявшее с остальным поездом три хвостовых вагона, в одном из которых ехала основная масса солдат. Сцепление разлетелось вдребезги. Состав стал легче, и паровоз, изрыгая дым и набирая скорость, помчался по долине, оставляя позади бегущих вслед за ним боксеров. Три хвостовых вагона, в которых находилось около шестидесяти солдат, медленно покатились вперед и наконец плавно остановились неподалеку от ворот.

Майор Линь, стоя в дверях теперь уже хвостового вагона, с мрачным видом смотрел в бинокль, как боксеры берут штурмом отстыковавшуюся часть поезда. Учитывая стойкость солдат, проявленную в только что отгремевшей битве, врагам удивительно быстро удалось добиться успеха. Орда окруживших вагоны боксеров напоминала свивающуюся кольцами змею или ползущего дракона с чешуей красного, желтого, зеленого и черного цветов, готового пожрать, заглотнуть стоявшие на рельсах экипажи. Поначалу до Линя доносилась беспорядочная стрельба. Майор видел облачка порохового дыма, его солдаты тщетно пытались отбиться, но вскоре волна боксеров окончательно захлестнула вагоны, и сопротивление прекратилось. Торжествующие враги стояли на крышах, размахивая знаменами. Теперь шевелящаяся людская масса напоминала перевернутую на спину гигантскую сороконожку, отчаянно перебиравшую конечностями. Присмотревшись в бинокль, Линь понял, что этими «конечностями» были пики и колья, на которые боксеры насадили отрубленные головы его отважных солдат.

Со скоростью добрых двадцать миль в час поезд на всех парах летел по равнине. По обеим сторонам от железной дороги раскидывались поля. Широкое русло реки почти полностью пересохло, и по нему медленно струился лишь тоненький ручеек. Впереди длинного темного корпуса локомотива виднелись синеющие на горизонте Черные холмы, то появляясь, то пропадая снова в клубах валившего из трубы серого дыма и белого пара, вылетавшего из парового колпака. Через час поезд должен был домчаться до отрогов Черных холмов, а еще через полтора часа — въехать в туннель. Генри через Лао Чжао передал майору Линю, что у въезда в туннель собирается остановить поезд, чтобы залить воду, воспользовавшись водонапорной башней, которая, как он знал, располагалась рядом с маленьким строительным складом. Локомотив шел ровно, но Генри на всякий случай предусмотрительно держал руку на регуляторе. Из всех находившихся утром в кабине машиниста теперь осталось только три человека. Каждый занялся своим делом.

Молоденький солдатик с удовольствием взялся за работу истопника и по первому приказу Генри со всей тщательностью и аккуратностью начинал кидать в печь уголь. Сначала юноша горько переживал смерть своего товарища, похожего на девушку паренька, который погиб, доставляя Линю сообщение, но потом повеселел и теперь, устроившись на тендере и положив в ноги винтовку, напевал арию из оперы. Уже не в первый раз Генри подивился стойкости и неспособности долго унывать, столь свойственной крестьянам северного Китая. Рядом с Генри стоял Лао Чжао.

— Ну как, сяньшэн, вы уже решили, что будете делать? — тихо поинтересовался Лао Чжао. Погонщик в своей обычной манере долго готовился задать этот важный вопрос. Сейчас он рассеянно стругал ножом лучину.

Под ними стучали колеса.

— Еще нет, — ответил Генри.

— Другой бы уехал, не дожидаясь майора Линя и его солдат, — промолвил Лао Чжао.

— Другой бы, может быть, и уехал, — кивнул Генри. — Если бы ему удалось стронуть поезд с такой скоростью, что майор Линь и солдаты не сумели бы в первую же минуту в него запрыгнуть. К тому же кругом были боксеры. Я должен был оставить майора и солдат на их милость?

— Большая часть людей майора все равно попала в руки к боксерам, — промолвил Лао Чжао. — У него сейчас едва наберется пятнадцать-двадцать человек. Все остальные тяжелораненые.

— Я не виноват, что снаряд попал в сцепку, — сказал Генри. — Бедняги.

— Конечно, не виноваты, — кивнул Лао Чжао. — Это судьба. И не скажу, что злая. Теперь солдат меньше, так что вам будет проще.

— Что ты хочешь этим сказать? — Генри не смог скрыть улыбки.

— Ага, — ухмыльнулся Лао Чжао. — Значит, у вас все-таки есть план. Мне было бы жаль, если бы вы просто позволили майору Линю и казначею Цзиню убить вас как собаку. А еще мне было бы жаль, если бы вы позволили им убить мандарина, потому что он добр к таким беднякам, как я. А еще я бы очень огорчился, если бы они убили рыжую девушку, похожую на лисицу, хотя, может быть, майор Линь взял бы ее в наложницы, а старый казначей наверняка забрал бы себе мальчика — он такой возможности не упустит. Нет уж, — он сплюнул, — мне бы не понравилось потом у них служить.

— Потом? С чего ты взял, что они тебя пощадят?

— А им незачем меня убивать, — с довольным видом произнес Лао Чжао. — С бедным погонщиком никто не ссорится. Какая разница, кто кого убивает, кому-то надо ходить за лошадьми? Но мне больше нравится работать у вас. Потому что вы, как и все иноземцы, глупы и всегда платите мне вдвое против обычного. К тому же, может быть, мне кое-что достанется из того золота, которое вам отдаст мандарин, после того как получит оружие.

— Ты, я вижу, внимательно слушал, о чем говорили Линь и Цзинь.

— Я уже вам сказал, сяньшэн, у меня отличный слух. Без него охотнику добычу не выследить.

— Хорошо, допустим, у меня есть план. Ты мне поможешь?

— Ну конечно, Ma На Сы-сяньшэн, — рассмеялся Лао Чжао. — Неужели вы станете делиться со мной золотишком, если я откажусь вам помогать? Да и что вы можете сделать в одиночку, да еще с раненой рукой на перевязи? Только, прошу вас, объясняйте попроще. Не забывайте, я всего-навсего старый погонщик, и я понятия не имею, как работает этот поезд. Знаю только, что надо совать ему в пасть побольше угля.

Генри тихо принялся объяснять, что он задумал. Чтобы сосредоточиться, Лао Чжао закрыл глаза. Время от времени погонщик кивал. По его морщинистому лицу блуждала широкая улыбка.

— Первым делом, — задумчиво произнес Генри, — пройдись по вагонам в хвост поезда. Тебе это не составит труда. Если майор Линь начнет тебя расспрашивать, скажешь, что специально его искал: мол, лошадей надо поить. Спросишь, какие на этот счет будут распоряжения. Я хочу знать, как он расставил солдат. Где они — в хвостовом вагоне или раскиданы по всему поезду? Сможешь это разведать?

— Проще простого, — ответил Лао Чжао. Он поднялся, открыл топку, бросил изрезанную деревяшку в огонь, вскарабкался на тендер и отправился в хвост поезда, походя весело потрепав молодого солдатика по плечу.

Элен сидела на кровати и плакала. Напротив нее на стуле устроился доктор. Взяв ладони девушки в свои руки, он настойчиво ей что-то объяснял.

В самый разгар битвы вагон неожиданно превратился в операционную, и только теперь в нем удалось восстановить относительный порядок. Раненые, способные стоять на ногах, отправились к своим товарищам в хвостовой вагон. Осталось только двое — они лежали укрытые красными шелковыми скатертями на импровизированных матрасах, сооруженных из диванных подушек. Один из солдат был их самым первым пациентом, которого ранили в живот. Он умирал. Фань Имэй стояла возле него на коленях, сжимая руку солдата и время от времени утирая выступавший на его лбу пот. Она разговаривала с ним о его деревне и детстве. Другого солдата, которому доктор сделал трепанацию черепа, чтобы удалить пулю, скорее всего, тоже ждала смерть. К счастью, раненый не чувствовал боли — после того как Аиртон сделал ему укол морфия, солдат впал в забытье. В кресле дремала измотанная до предела Нелли. Дети играли с Мэри в «камень, ножницы, бумагу». Их смех, доносившийся с другого конца вагона, время от времени отвлекал доктора от вертевшихся в голове мыслей. Несмотря на усталость — Аиртон не мог вспомнить, когда ему удалось в последний раз поспать, он знал: ему надо сосредоточиться, если он хочет, чтобы девушка поняла, что он пытается ей втолковать.

Сперва казалось, девушка его совсем не слушает. После чудесного выздоровления Элен, когда она бросилась на помощь доктору и действовала, как профессиональная медсестра, наступила обратная реакция. Доктор едва мог скрыть свое восхищение девушкой. Теперь, когда все дела уже были сделаны и необходимость в ее помощи отпала, неудивительно, что Элен оставили силы и она затряслась, вспомнив об ужасе, который ей только что пришлось пережить; ужасе, ставшем завершением кошмара, тянувшегося на протяжении нескольких последних недель. За все время работы в госпитале ей ни разу не довелось видеть людей, получивших раны в бою. Теперь ей приходилось иметь дело с перебитыми конечностями, ранами от ударов мечей, во всех анатомических подробностях обнажавших внутренние органы, один раз извлечь стрелу из руки, помогать доктору ампутировать ноги и глядеть на смерть тех, кого им не удалось спасти. Все это происходило под аккомпанемент гремевшей снаружи битвы, служившей постоянным напоминанием о том, что вагон в любую минуту могут захватить и тогда их всех ждет немедленная смерть. «Ну что ж, — думал доктор. — Элен уже знает, что может быть хуже смерти. Бедная девочка». Поведение девушки наглядно продемонстрировало доктору таившиеся в ней беспредельные силы и мужество. Он должен был ее отблагодарить. Да что там — отблагодарить! Он должен защищать Элен, взять под свое покровительство и именно поэтому обязан немедленно предупредить девушку о новой опасности, которая ей угрожает.

Вскоре после того, как поезд отъехал от превратившейся в бойню станции, доктор пережил еще одно потрясение. По их вагону прошел майор Линь, направляясь к мандарину с докладом. Когда он вошел, доктор как раз делал трепанацию черепа. Ему помогала Фань Имэй, подавая ему то зонд, то пилу, с ужасом завороженно взирая на человеческий мозг. Нелли и Элен перевязывали ногу другого солдата. У него только что удалили пулю из раны. Майор Линь быстрым шагом прошел по вагону, не обращая внимания на страдания своих солдат. Майор, как всегда, был безмятежно спокоен. На его лице застыло привычное сардоническое выражение. Когда майор проходил мимо Элен, он остановился, и его губы скривились в холодной усмешке. Элен замерла, но усилием воли девушке удалось сохранить самообладание, хотя доктор заметил, как кровь отлила от ее щек. Майор Линь улыбнулся и тронул девушку за подбородок. Ее плечи слегка задрожали, но она не отвела взгляда. Серо-зеленые глаза расширились. Элен поджала губы.

Возмущенная Нелли оттолкнула руку в перчатке.

— Как вы смеете? — закричала она. — Как смеете?

Майор Линь холодно рассмеялся, поклонился и не спеша пошел своей дорогой. Элен закрыла глаза. Доктор увидел, как на ресницах сверкнула слезинка, но девушка распрямила плечи и с силой вновь стала перебинтовывать солдату раненую ногу.

— Как ты, деточка? С тобой все в порядке? — спросила Нелли. Элен только кивнула в ответ. По ее щекам градом катились слезы.

В ту же секунду Аиртона осенило. Страшная правда открылась ему во всей своей мерзости, и доктор обругал себя за то, что не сумел догадаться о ней раньше. Он вспомнил, как в ночь их бегства из публичного дома Элен отреагировала на появление Линя, когда майор вышел на свет. На ее лице читался явный ужас, у девушки началась истерика, и доктору пришлось сделать ей укол. Ну конечно же, конечно, майор — один из насильников. Другого объяснения у доктора не было. А Меннерс об этом знал, знал, но ничего не рассказал. А это значит только одно. Аиртон ни за что в такое бы не поверил, но он уже немало знал о Меннерсе и о подлостях, на которые способен этот человек. Чудовище. Вероломное чудовище. Дело не в том, что все пошло не по плану. Меннерс сам специально подстроил изнасилование. Он заключил сделку не только с мандарином, но и с майором Линем, либо для того, чтобы спасти свою шкуру, либо по какой-нибудь еще гадкой причине, которую Аиртон еще не мог постичь. Более того, чтобы уйти от подозрения, он попросил, чтобы его связали! Несмотря на деланную неприязнь, на самом деле Меннерс и Линь все это время были союзниками. Осознав всю гнусность преступления Меннерса, доктор был так потрясен, что рука, в которой он держал скальпель, задрожала, а Фань Имэй посмотрела на Аиртона с беспокойством и участием. Доктору удалось взять себя в руки, и он продолжил операцию, но ужас, который он испытывал при мысли о злодеянии Меннерса, никуда не делся. Бедная девочка. Несчастная, видать, еще и не знает, сколь подло ее предал человек, которого, как она думает, она любит. Аиртон решил, что должен спасти ее от самой себя. Спасти любой ценой.

И вот теперь, когда стало относительно тихо, а Нелли заснула, доктор взял девушку за руки и рассказал ей все, что знал о Меннерсе. Сперва она не слушала.

— Генри, — стонала она. — Где Генри? Позовите Генри.

Ему пришлось втолковывать ей, как глубоко она ошибалась, доверившись такому человеку. Девушка замотала головой.

— Нет, это неправда, — пролепетала она. — Он меня любит. Любит.

— Он никого не любит, — ответил доктор и рассказал ей об измене Меннерса, о подслушанном разговоре с мандарином в Черных холмах, об оружии, которое продавал Меннерс от имени другой державы. Аиртон пытался ей объяснить, что человек, предавший свою страну, может предать что угодно и кого угодно. Меннерс изменник и преступник.

— Но он нас спас! Спас! — стонала девушка.

— Он нас использовал, — возразил доктор, повышая голос. — Ради собственной выгоды. Он продал тебя.

— Я знаю, — заплакала она. — Знаю! Но со мной ничего не случилось. Это была игра. Мандарин вел себя достойно, — девушка замотала головой.

— Игра? — прошипел доктор. — Он специально подстроил, чтобы тебя изнасиловал майор Линь. Изнасиловал, Элен. Изнасиловал, понимаешь?

А она все мотала головой из стороны в сторону и шептала:

— Нет. Нет. Нет. Нет.

Но доктор не отступал, раз за разом перечисляя все доводы, объясняя мотивы отвратительных поступков Меннерса, втолковывая девушке, сколь омерзителен и гадок этот человек. «Она должна понять. Ей надо понять», — думал доктор сквозь пелену усталости. Элен зарыдала. Доктор уже заметил, что дети перестали играть и все в вагоне смотрят на него. Он чувствовал повисшее за спиной молчание, но все равно не умолкал и говорил, говорил, снова и снова твердя о вероломствах и преступлениях негодяя.

— Он тебя не любит, — говорил доктор. — Не любит. И никогда не любил. Девочка моя, ну как же ты этого не понимаешь?

А Элен кричала сквозь слезы:

— Любит! Любит! Он сам говорил!

Чтобы прекратить истерику, доктору пришлось вывернуть девушке запястье. Аиртон впился горящим взглядом в глаза девушки. Она должна смириться с правдой.

— Он лгал тебе, милая! Лгал!

Через некоторое время рыдания сменились тихим плачем. Доктор обнял девушку за плечи и принялся нежно убаюкивать ее.

— Я сделаю тебе укол, — тихо сказал он.

— Хорошо, — прошептала Элен.

— Не волнуйся. Я буду здесь. Никто тебя не обидит. Тебе лучше никогда его больше не видеть. — Она кивнула, закатала рукав и позволила сделать себе укол.

— А теперь поспи, — сказал доктор.

— И что там был за шум? — зевнула проснувшаяся Нелли.

— Ничего особенного, солнышко, — ответил Аиртон. — Спи дальше. Я просто сделал Элен укол морфия, чтобы она успокоилась. У нее была истерика. Легкая.

— Неужели ее нужно было колоть? — спросила Нелли. — Она ведь уже пошла на поправку.

— Думаю, так будет лучше, — ответил доктор, тяжело опускаясь в кресло. — Так будет лучше.

Генри собирался начать действовать, когда поезд остановится у склада на въезде в туннель, однако майор Линь проявил бдительность и расставил солдат вокруг паровоза, под предлогом, что поезд, не исключено, придется защищать от нападения разбойников Железного Вана, которые могли скрываться в Черных холмах. Однако Генри заметил, что солдаты стоят лицом к поезду, а их оружие направлено на него. Несмотря на это, если бы с поезда сошли только солдаты, он мог бы попробовать рискнуть, стронуть паровоз и скрыться в туннеле, прежде чем они бы успели запрыгнуть обратно. К сожалению, вместе с солдатами из поезда вышли дети, мандарин и доктор Аиртон, решившие размяться и подышать свежим воздухом, несмотря на то что он, в этой земле мрачных обрывов и горных вершин, был насквозь пропитан влагой. Генри и молоденькому солдатику пришлось заливать воду в тендер, а Лао Чжао, решив воспользоваться остановкой, отправился кормить и поить запертых в вагонах лошадей.

Мандарин ненадолго заглянул в кабину машиниста и поздравил Генри с их успешным побегом.

— Вы, Ma На Сы, великолепно справились с вашей задачей, и я у вас в долгу, — произнес он. — После того как мы закончим наши дела и расстанемся, мне будет вас не хватать.

Генри хотел поведать ему о том, что слышал Лао Чжао, но не мог — неутомимый Цзинь Лао не отходил от мандарина ни на шаг.

Генри услышал, как доктор с майором Линем о чем-то препираются, и спустя мгновение с удивлением увидел, как двое солдат отвели протестующего Аиртона к паровозу и велели ему лезть в кабину машиниста.

— Только не надо думать, что я здесь по своей воле, — раздраженно пробормотал Аиртон, заметив, как Генри изумленно поднял брови. — Меня пробирает отвращение при одной мысли о перспективе находиться рядом с вами, но ваш дружок майор Линь решил, что вам потребуется моя помощь. С чего это он взял — ума не приложу. Кажется, ему плевать на то, что мне надо присматривать за ранеными.

Генри переглянулся с Лао Чжао. Погонщик сплюнул.

— Похоже, они гонят из стойла лишних мулов, — многозначительно пробормотал он.

— Что это значит? — резко бросил доктор.

— Ничего, — ответил Генри. — Если вы действительно хотите помочь, я покажу, что вам надо делать.

Когда все снова забрались в поезд, Генри стравил пар, повернул инвертор и потянул на себя рукоять регулятора. Поезд тронулся с места. Когда они въехали в туннель, Генри дернул за шнур. Раздался протяжный свист, потонувший в реве и грохоте несущегося в темноте поезда.

Пять минут спустя они выехали из туннеля. Их окружил зеленый полусумрак — не чета яркому солнечному свету, заливавшему оставшуюся позади долину. Здесь, в самом сердце лесов, покрывавших Черные холмы, темные ели, вздымавшиеся по обеим сторонам высоких насыпей, склоняли над дорогой вершины, образуя арку; порой деревья сменяли скалы, и тогда дорога, казалось, становилась еще уже. Генри, высунувшись из кабины, вглядывался в пути, бегущие через загадочный полумрак.

— Может, уже пора приниматься за дело? — заорал Лао Чжао, стараясь перекричать стук колес. — Если бы я на вашем месте собирался обстряпать какие-нибудь черные делишки, то выбрал бы именно это чертово место. Оно как раз для этого подходит. Им, кстати, оно тоже может понравиться.

— О чем он? — спросил доктор.

Поезд, громыхая, несся вперед. Генри смотрел вдаль, лихорадочно пытаясь сообразить, что же ему делать. Он мог под любым предлогом остановить поезд, но майор Линь может что-нибудь заподозрить и окружить локомотив солдатами, точно так же как он уже сделал в предыдущий раз. Генри понял, что теперь весь его план зиждется на одной-единственной шаткой надежде. Словно в талисман, Генри вцепился в воспоминание о разговоре с мистером Боуэрсом, который однажды ему пожаловался, что на этом участке на дорогу нередко падают деревья. Боуэрс настаивал, чтобы Генри уговорил Фишера отправить бригаду вырубить лес по обеим сторонам путей. Он пообещал передать просьбу Фишеру и, конечно же, обо всем позабыл, поэтому лес так и остался стоять. Последний состав прошел по этой дороге шесть недель назад. С тех пор ее никто не осматривал.

— Доктор, — произнес Генри, растягивая слова, — вы любите молиться. Если хотите чем-нибудь помочь, молитесь, чтобы на путях лежало дерево.

— Теперь вы уже оба несете вздор, — промолвил Аиртон. — Вы что, насмехаетесь надо мной?

Поезд проехал продуваемый всеми ветрами поворот. Впереди показался заросший деревьями выступ, показавшийся Генри весьма многообещающим, — но, увы, путь был свободен, а на рельсах ни веточки. Лао Чжао, тяжело дыша, спрыгнул с тендера в кабину. Ни доктор, ни Генри не заметили, как он уходил.

— Все как мы и думали, — сухо проговорил погонщик. — Похоже, времени мало.

— Черт возьми, нам нужно дерево! — рявкнул Генри.

— Вы чего? Что-то замышляете? — со злостью в голосе спросил Аиртон. — Замышляете, я же вижу! Сговорились с майором Линем. Плетете заговор против мандарина. Я все знаю!

— Слава Богу, — вздохнул Генри. — Держитесь!

Он потянул рукоятку пневматического тормоза, одновременно полностью перекрыв регулятор. Теперь колеса были надежно зафиксированы. Они отчаянно завизжали о сталь рельс, рассыпая во все стороны взметнувшиеся на высоту кабины фонтаны искр. Состав сотряс страшный удар, по всему поезду прокатилась судорога, и он, скользнув вперед еще немного, наконец остановился. Лао Чжао повернул тормозное колесо тендера. Громыхнув, застыли вагоны. От резкого торможения доктора и солдатика швырнуло вперед. Генри и Лао Чжао потребовалось приложить все свои силы, чтобы устоять на ногах. Сложно было вообразить творившийся в вагонах хаос. Генри выглянул из кабины — передний скотосбрасыватель замер в футе от небольшой ели, лежавшей на путях.

— Да, доктор, боюсь, мы кое-что замышляем, — сказал Генри, поднимая Аиртона на ноги и разворачивая лицом к себе, — и я буду очень признателен, если вы будете держать рот на замке. Кстати, чувствуете? Чувствуете — это мой револьвер, который упирается вам в печенку. Так что прошу вас, не стройте из себя героя и не делайте глупостей, о которых впоследствии вам придется пожалеть. Знайте, я на вашей стороне, пусть даже это не бросается в глаза.

Стоило ему закончить, как по лестнице взлетел разгневанный майор Линь.

— Что это значит? — заорал он, направив револьвер на голову Генри.

— Поглядите вперед, майор, — спокойно ответил Генри, прикрыв перевязью с раненой рукой свой револьвер, который по-прежнему упирался в спину доктора. — Видите, на путях лежит дерево. Вам не кажется, что надо приказать солдатам сойти с поезда и расчистить дорогу? Дерево небольшое — четырех-пяти человек вполне хватит.

Линь высунулся из кабины и глянул на рельсы.

— Та мадэ! — выругался он и, спрыгнув вниз, побежал отдавать распоряжения.

— Вы что, рехнулись? — прошипел Аиртон. — Что вы задумали?

— Спасти нам жизнь. Хотите — верьте, хотите — нет, — ответил Генри, глядя, как мимо кабины пробежала пятерка солдат, возглавляемая майором. Меннерс посмотрел вверх на устроившегося на тендере солдатика, который, наклонившись, с интересом наблюдал за увлекательным зрелищем. Лао Чжао куда-то исчез. — Майор, — крикнул Меннерс. — Я чуть-чуть сдам назад, чтобы у ваших молодцов было побольше места.

— Не двигаться! — заорал Линь.

Но Генри уже снял тендер с тормоза, потянул на себя инвертор, выжал дроссель, и поезд, лязгнув, тронулся назад. Он успел проехать ярдов сорок, прежде чем его нагнал Линь. Запыхаясь, с искаженным от ярости лицом, майор взлетел по лестнице в кабину.

— Останови поезд! Живо! — закричал он, направив на Генри револьвер.

— Как скажете, майор, — ответил англичанин и, сдвинув назад регулятор, выжал инвертор. Поезд плавно остановился.

Не опуская наставленный на Генри пистолет, майор Линь отклонился назад и глянул на солдат, которые, пыхтя, пытались сдвинуть с путей дерево.

— Как у них успехи, майор? — вежливо поинтересовался Генри. — Помощь не нужна?

Линь только со злобой на него посмотрел. Тянулись минуты. Доктор чувствовал, как у него бьется сердце.

— Марш назад! — крикнул Линь солдатам, увидев, что им наконец удалось сдвинуть дерево с путей.

В ту же секунду Генри вдавил дроссель на полную, одновременно с этим выжав рукоятку, распыляя по рельсам песок, чтобы у колес была лучше сцепка. Вздрогнув, локомотив рванулся вперед. Майора качнуло назад, и он, балансируя на краю кабины, взмахнул рукой с револьвером, силясь удержать равновесие. Генри оттолкнул доктора в сторону, выхватил припрятанное за перевязью оружие и выстрелил. В глазах Линя мелькнуло изумление. Он издал странный сипящий звук и, в невольной попытке прижать руку к раненому плечу, отпустил поручень. Короткое мгновение майор раскачивался на самом краю, с удивлением взирая на сочившуюся сквозь пальцы кровь. Генри снова спустил курок и промахнулся, поскольку в тот самый момент, когда прогремел выстрел, майор Линь, в глазах которого полыхала дикая ненависть, оттолкнулся от края кабины и полетел вниз. Он приземлился на спину и так и остался лежать, овеваемый ветром, который поднимал мчащийся поезд.

Генри повернулся к сидевшему на тендере солдатику, который к тому моменту уже успел вскочить на ноги. Дрожащими руками он возился с ружьем.

— Брось! — закричал Генри, но юноша, глядя на англичанина с испугом и мольбой, уже поднял винтовку. Генри выстрелил, мальчика швырнуло назад, и он упал на кучу угля, дернул несколько раз ногами и замер. Винтовка, из которой ему так и не удалось выстрелить, со стуком упала на пол кабины.

— Что вы наделали? — запричитал Аиртон, без сил опускаясь на колени.

— Пригнитесь, — закричал Генри, тоже бухаясь на колени. Они как раз проезжали мимо солдат, которых майор Линь отправил убирать дерево. Несколько раз о крышу кабины лязгнули пули. Генри услышал глухой удар. Кто-то начал подниматься по ступенькам. Один из солдат успел вцепиться в лестницу мчащегося мимо него паровоза. Генри схватил в руки лопату и, как только голова солдата показалась над полом, со всей силы опустил на врага оружие. Несчастный закричал и упал вниз.

Тяжело дыша, сжимая в руках окровавленную лопату, Генри опустил взгляд на Аиртона, который беспомощно сидел на полу и качал головой.

— Что вы творите? — простонал он. — Чего вы хотите этим добиться? Вы же знаете, в хвостовом вагоне полно солдат.

— Его отсоединил Лао Чжао, — переведя дух, ответил Генри. — Он как раз за этим и отправился. Теперь в поезде остался только один враг — Цзинь-лао.

— Цзинь-лао?! — воскликнул доктор. — Но он же старик.

— Смертельно опасный старик. Слушайте, доктор, я вам все потом объясню, а сейчас мне нужно пойти в вагон мандарина. Я не могу остановить поезд. Нам надо оторваться от солдат и майора. Значит, его поведете вы.

— Вы что, совсем рехнулись? Я не умею. И вообще не буду, — ответил доктор. — Я вам не доверяю. Вы собираетесь убить мандарина, так же как прикончили всех остальных.

Не слушая Аиртона, Генри принялся закидывать в топку уголь.

— Ну все, кажется, хватит, — вздохнул он. — Смотрите, все очень просто. Видите этот большой рычаг? Это дроссель. Им регулируется скорость поезда. Чем ниже опускаешь, тем быстрее едешь. Идет он немного туго, но вы справитесь. Сейчас постоянно повороты, поэтому не советую сильно разгоняться. Видите отметку «три четверти» — выше нее сейчас лучше не поднимать. Вот это инвертор. Еще одна рукоять. Она управляет направлением движения шатунов. С помощью него переключается задний и передний ход. Видите, как все просто? Вверх — вперед, вниз — назад. Это рычаг пневматического тормоза — на случай, если он вам понадобится. Увидите на путях дерево — сразу же останавливайтесь. Вот, собственно, и все. Ах да, вот это шнур гудка. Дернете, если я понадоблюсь. Теперь вы знаете об управлении поездом столько же, сколько и я.

— Я вас вообще не слушал. И не собираюсь, — ответил доктор. — Я отказываюсь вам помогать.

— Как пожелаете, — ответил Генри, — но мне пора. — Он подобрал винтовку, взобрался на тендер и оглянулся. Аиртон с несчастным видом по-прежнему сидел на полу трясущейся кабины.

— Слушайте, доктор, вам надо мне поверить. Прошу вас. Я это делаю ради всех нас.

— Вы убийца! — покраснев от ярости, закричал Аиртон.

Генри тяжело вздохнул. Он быстро спустился с задней стороны тендера и на мгновение замер перед мотавшейся из стороны в сторону сцепкой, поджидая удачный момент, чтобы перескочить на соседний вагон, в котором были лошади. Взобравшись по лестнице на крышу, Генри, покачиваясь, побежал вперед, снова на мгновение застыв перед следующим вагоном, в который, как и в первый, тоже загрузили лошадей. Из-под крыши доносились сопение и стук копыт, когда кони переступали с ноги на ногу. Генри помчался дальше. Добравшись до края, он спустился по лестнице. В следующем вагоне ехал мандарин. Прижавшись к стене, он проверил магазин и снял ружье с предохранителя. Глубоко вздохнув, он повернул дверную ручку и ворвался внутрь.

В ту же самую секунду он понял, что опоздал. Мандарин лежал, привалившись к дальней стене. Из раны на груди сочилась кровь. Над ним нависал казначей Цзинь, сжимавший в тонкой холеной руке револьвер. Слева послышался какой-то звук. Генри быстро повернул голову и увидел перепуганных жен мандарина, сбившихся в кучу на полу. Меннерс снова кинул взгляд на Цзиня и понял, сколь страшную совершил ошибку, позволив себе пусть даже на долю секунды выпустить казначея из виду. Старик уже успел поднять руку и направить на него пистолет. Два выстрела прогремели одновременно.

Доктор в панике уставился на рычаги управления трясущегося стального чудовища, которое мчало поезд вперед. Аиртон обеспокоенно выглянул в окно кабины, с ужасом ожидая, что увидит лежащее на рельсах дерево. Слава Богу, дорога на этом участке идет прямо, а откосы не такие крутые. Вот и славно. Аиртон не знал, что ему делать. Воображение рисовало картины того, что сейчас могло происходить в вагоне мандарина. Надо скорей туда бежать. Но как? Оставить паровоз без управления? Меннерс маньяк, безжалостный убийца, а он, Аиртон, и пальцем не пошевелил, чтобы его остановить. Он даже не пытался. Но что, что же он мог сделать?

Ритмичный стук колес сменился металлическим лязгом — грохочущий поезд влетел на перекинутый через речку мост. Локомотив затрясло из стороны в сторону. Доктор в ужасе замер и вздохнул с облегчением, только когда возобновился привычный перестук, а бурлящий поток остался позади.

Он видел, как Меннерс управляет поездом. Мерзавец то и дело передвигал несколько рукояток. Вот одна — он ее назвал инвертором. Почему инвертором, если поезд обычно едет вперед? И что с этим инвертором делать? Куда его двигать? Вверх или вниз? Или оставить как есть? Доктор ощутил собственное бессилие. Он был в отчаянии.

Ему никогда не справиться с управлением. Паровоз надо остановить. Ведь они наверняка уже успели оторваться от солдат и майора Линя? Вряд ли они кинутся в погоню. Впрочем, плевать. Аиртону просто хотелось остановить состав.

А у него получится? Меннерс что-то говорил о тормозном рычаге. Но которая из этих рукоятей тот самый рычаг? Вон тот красный — точно дроссель, им регулируют скорость. Что будет, если он потянет за него? Поезд сбавит скорость? А что в это время делать с инвертором? И вообще, надо ли вообще с ним что-нибудь делать?

Нет, он не справится. Куда ему. Довольно ломать дурацкую комедию. Что он вообще здесь делает? Он, доктор, думает о том, чтобы управлять поездом? Может, наилучшим поступком будет оставить все как есть? Бросить паровоз, оставить кабину машиниста и пойти назад. Какая разница: что он есть в кабине машиниста, что его нет — все равно толку никакого. С тех пор как Меннерс оставил его здесь одного, он ни к чему не притрагивался. Доктор решил, что должен вернуться назад. Он должен как-нибудь, еще непонятно как, пробраться по раскачивающимся вагонам и тендеру. Меннерс проделал это с легкостью. Конечно, возможно, будет уже слишком поздно и ему не удастся остановить мерзавца и спасти мандарина… но он обязан позаботиться о своей семье. Это его долг. Он должен вернуться и спасти родных и близких от этого маньяка, сумасшедшего, убийцы. Аиртон задумался. А что, если впереди на путях еще одно дерево? Если поезд сойдет с рельс, они все могут погибнуть. Ничего не поделаешь. Он должен остановить поезд.

Он снова поглядел на рычаги, лихорадочно пытаясь вспомнить, что делал Меннерс для того, чтобы остановить состав. Он совершенно точно потянул вон тот рычаг дросселя, а еще дернул вон за ту рукоятку. Точно, точно, кажется, Меннерс говорил, что это пневматический тормоз. При чем здесь пневматика, если локомотив работает на пару? Ладно, забыли. Он закрыл глаза и сбивчиво начал молиться. «Господи… Господи, прости меня за то, что я сейчас собираюсь сделать в неведении своем. Не лишай нас милости Своей, Господи, и спаси нас. Спаси нас». Спаси меня. Спаси меня и избавь от ответственности за управление этим чудищем.

Доктор резко выдохнул и, истошно закричав, со всей силы потянул рукоять дросселя. Что это еще за ужасный звук? Какая разница? Взялся за гуж, не говори, что не дюж. Он схватился за рукоять тормоза и резко, до упора рванул. Страшный удар швырнул доктора вперед. Он ударился головой об индикаторы и отлетел назад к тендеру. В изумлении Аиртон поднял голову: все заволокло паром, летели тучи искр, слышался оглушающий визг и скрежет железа. Дверца топки распахнулась, явив доктору картину адова пекла, и Аиртон завороженно уставился на раскаленные докрасна угли. Кабина тряслась. Доктор почувствовал, как на него сверху упало что-то тяжелое. Это был труп молоденького солдата, который швырнуло вперед, когда в момент торможения тендер врезался в заднюю часть локомотива. Голова мертвеца покачивалась на полу трясущейся кабины. Казалось, его невидящие глаза смотрели на доктора с укором, а рот был приоткрыт, словно солдатик собирался сделать доктору замечание. Аиртон задрожал от страха и отвращения. Но… слава Богу! Слава Богу! Паровоз теперь ехал медленнее. Он, и вправду, сбавлял скорость. Наконец, шипя и плюясь паром, локомотив остановился. Все замерло. Господи, как хорошо! Доктору потребовалось несколько мгновений, чтобы окончательно прийти в себя. Что-то в ужасе и омерзении невнятно бормоча себе под нос, доктор, извиваясь, выбрался из-под упавшего на него тела. Аиртон, покачиваясь, поднялся, обнаружив, что весь перемазался в крови и угольной пыли. Ему было все равно. Ему нужно пойти в хвост поезда. Там ему предстоит столкнуться с Меннерсом. Он огляделся в поисках оружия, любого оружия, и увидел лопату, которой Меннерс убил солдата, пытавшегося забраться в кабину. Доктор поднял ее и принялся спускаться вниз. Лопата звякнула о заграждение и застряла в распорке, поэтому Аиртону пришлось остановиться, чтобы ее вытащить. Как только ноги коснулись земли, доктор припустил бегом. Он позволил себе остановиться, только когда добрался до двери, которая вела в вагон мандарина.

Прежде чем доктор успел коснуться дверной ручки, он услышал доносившиеся из вагона причитания и протяжный вой. Сердце екнуло. Он узнал этот крик. Неожиданно он вспомнил, как в молодости, еще будучи студентом-медиком, отправился в поездку на Гебридские острова. Там вместе с другом они как-то раз натолкнулись на похоронную процессию. Хоронили утонувшего рыбака. Они последовали за жителями деревни, тащившими гроб среди утесов и кряжей, и вместе с ними пришли на продуваемое всеми ветрами кладбище. Свистел ветер, громко причитали женщины. Он так никогда и не забыл их жуткий, пронзительный вой. И вот теперь, приблизившись к вагону мандарина, он снова его услышал. Аиртон протянул к двери дрожащую руку.

За несколько мгновений глаза доктора привыкли к царящему в вагоне полумраку. За время, прошедшее с того момента, как Меннерс оставил его в кабине одного, день успел смениться вечером. Склонившееся над лесом солнце окрасило нежным цветом перистые облака над вершинами гор.

Пока доктор неуверенно стоял, переминаясь с ноги на ногу, последние лучи красного, валящегося за горизонт солнца залили вагон розовым, и Аиртон увидел тела.

Мандарин сидел, привалившись к стене, у самой двери в соседнее купе. Седая, украшенная косичкой голова опустилась на грудь, а руки бессильно висели по бокам. Пальцы мандарина были слегка согнуты, будто он специально хотел продемонстрировать любопытствующим тяжелые нефритовые перстни. Возле мандарина на коленях стояли три его жены. Женщины, протяжно крича, разрывали на себе одежду, но стоило доктору войти в вагон, как они сразу же замолчали и со страхом воззрились на него. В свете угасающего дня перед ними в дверях жутким демоном чернел силуэт заляпанного кровью человека, выставившего вперед лопату.

Старый казначей лежал у ног своего господина. Остекленевшие глаза на спокойном, будто пергаментном лице закатились, словно Цзинь хотел разглядеть черное отверстие, проделанное пулей в самом центре его лба. Возле его холеной руки лежал серебристый револьвер.

Генри Меннерс упал на стоявшие у стенки сундуки. Один из них перевернулся, и тело Генри было усыпано золотыми слитками, тускло поблескивавшими в солнечных лучах.

— Ах ты, негодяй, вор, убийца, — простонал доктор, опускаясь на колени. Лопата выскользнула у него из рук. — Значит, все из-за золота. Ты убил их, чтобы завладеть их богатством.

И тут доктор окоченел, потому что услышал знакомый голос.

— Как вижу, вам удалось уцелеть, мой любезный дайфу, — прохрипел мандарин. Он говорил еле-еле, почти шепотом.

Аиртон бросился к нему и осторожно отогнул ворот шелковой рубахи. Доктору хватило одного взгляда на рану и пузырящуюся кровь, вытекавшую из пробитого легкого, чтобы понять — он уже ничем не мог помочь. Пуля вошла в грудь мандарина примерно в трех дюймах выше соска. Насколько доктор мог судить, она перебила ребро и пульмональную вену в правой верхней доле легкого. Рано или поздно мандарин должен был умереть от потери крови. За все время работы доктором Аиртону редко доводилось ощущать такое бессилие. Он лихорадочно огляделся в поисках чего-нибудь плотного, чтобы ему хотя бы удалось закрыть рану и остановить кровотечение. На столе у окна Аиртон заметил кусок пергамента. Аккуратно его сложив, он прижал его к пулевому отверстию, из которого выходил воздух и текла кровь. Он едва заметил выведенные на листе иероглифы у-вэй.

Все это время мандарин не сводил с доктора раскосых глаз. На его лице появилась тень улыбки.

— Значит, дайфу, вы не сможете сотворить для меня чудо, как ваш Иисус?

— Друг мой, вам нельзя разговаривать, — прошептал Аиртон.

— Рад, что ты все еще зовешь меня другом, — мандарин говорил с трудом, выговаривая каждое слово на глубоком вдохе. — Надеюсь, тебе понравилась поездка. Помнишь, ты рассказывал мне о разбойниках, которые нападают на поезда? Наверное, ты и не мог представить, что однажды сам… — он устал и замолчал. Потом он закашлялся. По подбородку сбежала толстая струйка темной венозной крови.

Аиртон сжал ему руку. Мандарин, смеживший от боли веки, снова открыл глаза и улыбнулся.

— Если бы ты смог мне принести немного воды… Я был бы признателен… — выдавил он.

— Ох, да-жэнь, ну конечно же, — пробормотал доктор. — Как же я не подумал…

Мандарин потерял очень много крови, отчего, должно быть, ему очень хотелось пить. Жестом приказав одной из женщин подержать у раны свернутый пергамент, Аиртон заметался по вагону в поисках воды и не нашел ничего лучше чайника с холодным чаем. Налив чай в чашку, доктор прижал ее к губам мандарина. Он благодарно вздохнул, хотя выпил совсем немного.

— Я хочу, чтобы ты знал, — прошептал он. — Мне всегда нравилось с тобой разговаривать. Ты мне многое открыл. Правда. Ты ясно понимаешь, каким должен быть мир.

— Да-жэнь, — прошептал доктор. По его щекам текли слезы.

— Но тебе всегда недоставало практичности, — улыбнулся мандарин. — В отличие от меня, — он закашлялся, а может, попытался рассмеяться. Изо рта снова полилась кровь. — Мой бедный дайфу. Как же тебе тяжко пришлось. Но, может быть, я тебя все-таки кое-чему научил? Как быть практичным. Перед концом. А?

Он закрыл глаза и тяжело задышал. Аиртон вытер с его лица кровь и капельки пота, покрывавшие брови, и почувствовал, как мандарин крепко сжал его руку. Вдруг он широко открыл раскосые глаза и свирепо уставился на доктора. Мгновение спустя хватка ослабла.

— Сейчас уже все равно, — выдохнул он, — мы лишь пешки, беспомощные пешки в руках безжалостной судьбы. Погибнуть… вот так… нелепо, — тело затряслось в судорогах, в легких забулькала кровь. Наконец мандарин глубоко вздохнул и умер.

Доктор Аиртон закрыл вперившиеся в него глаза. Завыли женщины.

Он встал, не обращая на них никакого внимания. Следуя профессиональной привычке, он решил осмотреть два других тела. Доктор не сомневался, что казначей мертв, как, собственно, и скорчившийся у сундуков Меннерс. Судя по всему, его убил Цзинь, после того как Меннерс хладнокровно застрелил мандарина. Видимо, уже падая, Меннерс выстрелил в ответ и попал точно в цель. Повезло. Впрочем, Меннерсу вечно везло с интригами и авантюрами. «Только не в этот раз, — подумал доктор, склоняясь над ним. — Все. Теперь, слава Богу, интригам конец». Он откинул в сторону засыпавшие Генри слитки. Как, ну как из-за такой дряни, такой мишуры можно убивать людей? Доктор перевернул Генри и увидел рану в паху. Меннерс потерял очень много крови. Механически доктор пощупал пульс и замер. Вскочив на ноги, он уставился на изломанное тело, лежавшее на полу. По спине пробежал холодок.

— Господи Боже!

Что же ему теперь делать? Убийца был все еще жив.

Еще до того как Генри остановил поезд, Линь и Цзинь Лао вошли в вагон доктора. Майор связал Нелли, Фань Имэй, Мэри и детей, пока казначей держал их под прицелом револьвера. Перед тем как отправиться к мандарину и выдвинуть последний, роковой ультиматум, майор с казначеем, чтобы их никто не побеспокоил, решили принять меры предосторожности. Нелли, ближе всего лежавшая к вагону мандарина, услышала из-за двери выстрел. Он прогремел вскоре после того, как с путей убрали дерево и поезд снова тронулся в путь. Прошло довольно много времени, бахнуло еще два выстрела, и надолго наступила тишина. Все это Нелли пыталась рассказать супругу, который сейчас в спешке ее развязывал, но Аиртон не слушал. Он не желал ничего слушать. Он и так обо всем знал: и о злодействе, совершенном Меннерсом, и о страшной обрушившейся на негодяя каре, и не собирался принимать в расчет никаких фактов, которые бы противоречили его точке зрения.

Да и вообще, он уже решил, что должен спасти свою семью. Они быстро отсюда уедут. Когда доктор вышел из вагона мандарина, он столкнулся с Лао Чжао и приказал ему седлать лошадей. Надо убраться подальше от этого поезда смерти. Подальше и побыстрее, потому что Линь с солдатами наверняка идут в их сторону по путям и скоро уже будут здесь.

Нелли спросила его о Меннерсе, и он в первый раз в жизни солгал ей, ответив, что Меннерс мертв. Аиртон сказал супруге, что теперь он сам позаботится об их безопасности, и решил, что им крайне важно оставить поезд. Немедленно.

В выражении его лица было нечто настолько дикое, что ему никто не стал возражать. Молча, один за другим они вылезли из вагона и остановились в ожидании Лао Чжао, который должен был привести лошадей. Элен была ошарашена и еле двигалась, поэтому Нелли и Мэри пришлось уделить ей все свое внимание. Девушка немного пришла в себя, только когда ее усадили на лошадь. Казалось, к ней вернулись воспоминания о былых конных прогулках. Не спрашивая, почему они уезжают и куда собираются направиться, она крепко сидела в седле, ожидая, когда прозвучит команда трогаться в путь. Все уже оседлали лошадей, и тут доктор вдруг вспомнил, что забыл свой медицинский саквояж. Забравшись обратно в вагон, он увидел Фань Имэй, стоявшую в дверях, которые вели в купе мандарина.

— Вам лучше поторопиться. Пора ехать, — резко бросил он.

— Вы оставляете Ma На Сы, — тихо произнесла она. Это было утверждение, а не вопрос.

— Он мертв, — ответил Аиртон.

— Он жив, дайфу, и вы это прекрасно знаете, — возразила девушка.

— Хорошо, он все равно что мертв, — оборвал ее Аиртон. — Так или иначе, в пути ему не выжить. Прошу меня простить, но я ничем не могу ему помочь.

Фань Имэй холодно на него посмотрела.

— Думаете, на моем месте он бы поступил иначе? — закричал доктор.

Фань Имэй повернулась и, просеменив, исчезла в вагоне мандарина, плотно закрыв за собой дверь.

Аиртон замер в смятении и ярости. Он так устал, что едва хватало сил думать. Он рванулся вслед за девушкой, но передумал. Она была наложницей майора. Больше доктор о ней ничего не знал. Девушка могла быть замешанной в афере, спланированной Меннерсом и Линем. Но почему тогда Меннерс стрелял в Линя? Доктор озадаченно заморгал. Видимо, решил избавиться от майора, чтобы богатство досталось ему одному. Воры перебили друг друга из-за золота. Совсем как в старой сказке.

Он спрыгнул на откос, покачнулся, выпрямился и бросился к лошади.

— Ты с нами? — спросил он Лао Чжао, который держал лошадь под уздцы.

— Нет, дайфу. Я должен приглядеть за оставшимися лошадьми, — монотонно ответил Лао Чжао.

— Ну и Бог с тобой, — сказал доктор и тронул поводья.

— А как же Фань Имэй? — с некоторым испугом в голосе окликнула Аиртона Нелли. Доктор ответил, что девушка решила дождаться майора Линя. На этот раз доктор не лгал, он искренне верил в то, что говорил.

— Все. Довольно здесь стоять, — бросил он.

Сперва он не представлял, куда им ехать. Над их головами нависал пропитанный влагой лес. Потом он увидел маленькую тропинку, уходившую в сторону от железной дороги. Доктор ударил лошадь пятками в бока и поехал вперед. Остальные тронулись за ним. Нелли поддерживала Элен за локоть. Один за другим беглецы исчезли в мрачной чащобе.

Впереди виднелся не ручей, даже не маленький пруд, а просто лужа во влажной земле у поросшего травой холма, и все же для Нелли, ползущей к воде, это лужа была водами Иордана, явленными после долгих скитаний народу Израилеву.

Нелли вообще могла ее не заметить. Весь день она шла по холмам, то поднимаясь, то спускаясь вниз по склонам. Заставляя себя из раза в раз переставлять сбитые ноги, женщина собирала в кулак остатки всей своей воли. Она понятия не имела, куда идет. Каждый шаг давался с трудом. Нарыв на бедре, мышцы, что остались на тощих, как спички, ногах, раздувшиеся колени — все горело от боли. Покрытые волдырями ступни были залиты кровью, но голос, звучавший в уставшем мозгу, то и дело повторял: «Вперед. Вперед». Нечто в глубине души, возможно, упрямство, порожденное остатками былой гордости, помогало бороться с переполнявшим ее желанием лечь на землю и забыться. Не может быть, что Провидение, всегда приходившее им на помощь, благодаря которому они оказались здесь, теперь решило их оставить. Но все же, куда ни глянь, — повсюду виднелись голые покатые холмы, и каждый раз, когда она взбиралась на вершину, ей открывалась одна и та же картина: пустыня, кругом пустыня, тем более ужасная, что на холмах росла трава. Когда по небу плыли облака, склоны, словно обернутые зеленым сатином, мерцали и меняли оттенок. Эти поросшие зеленью холмы будто дразнились, насмехались над ней: ведь зеленый — цвет жизни, земля кишела кузнечиками и прочей мелкой живностью, в холмах Нелли видела сурков и лисиц… Но где же вода, которая эту жизнь питает? Она брела, цепляясь за последние остатки надежды, но после долгих безрезультатных поисков даже они начали таять. Женщина волокла за собой пустой бурдюк, который давно уже казался ей якорем, от которого становилось еще тяжелее идти. В голове она услышала еще один голос, который предательски принялся уговаривать ее прилечь и отдохнуть, отдохнуть, поспать. Наконец она упала на колени, ощутив обворожительную, влекущую мягкость травы. Ветерок-искуситель подул на горящие от усталости руки и ноги Нелли, и женщина, больше не сопротивляясь, полностью отдалась его объятиям. Сейчас, словно одеялом, ее накроет сон. Она знала, что если задремлет, то все они могут погибнуть, но ничего не могла с собой поделать. Силы иссякли.

И тут случилось чудо. Сквозь громады клубившихся на небе туч пробился один-единственный солнечный лучик, который, подобно отблеску факела, озарил раскинувшуюся внизу долину. Он мелькнул лишь на мгновение. В следующую секунду плывущие в никуда облака снова скрыли солнце, и луч погас, но этого краткого мига оказалось достаточно, чтобы Нелли увидела, как внизу, словно брильянтовое колье на шее девушки, тускло блеснула вода. Собрав остатки сил, женщина медленно поползла вниз по склону. Встать Нелли не решилась — она больше не доверяла крепости своих ног. Несчастная была в полуобморочном состоянии, кузнечики и прочие насекомые, чувствуя ее приближение, спешили поскорей убраться с ее дороги, отчего Нелли казалось, что трава сама расступается перед ней. Снова выглянуло солнце. Лучи безжалостно жгли ей шею. В голове билась пульсирующая боль. Наконец она почувствовала руками влагу, да и земля стала мокрой и мягкой. Не смея верить своим ощущениям, она продолжала ползти вперед. Неожиданно женщина увидела перед собой лицо отвратительной оскалившейся старухи с горящими красными глазами, ввалившимися щеками и желтыми зубами, торчащими из иссохших десен. С ужасом Нелли отшатнулась и вдруг поняла, что перед ней ее собственное отражение. Она опустила лицо в небольшой водоем с бурой водой и разжала потрескавшиеся губы. Каким-то чудом ей удалось расшевелить сухой язык, и она начала пить.

Нелли не представляла, сколько пролежала, глотая освежающую влагу, чувствуя, как она наполняет тело, воскрешает волю к жизни. Наконец женщина перевернулась на спину и устремила кверху взор, любуясь громадами облаков, равнодушно плывшими по синему небу. Она знала, теперь ее близкие спасены. Господь по неведомой ей причине снова смилостивился над ними.

Теперь Нелли набиралась сил перед тем, как отправиться в долгий обратный путь, туда, в лощину, где лежали остальные. У нее заныло сердце. Она подумала о детях, которым так рано пришлось повзрослеть, об их обтянутых кожей ручках-веточках, вздувшихся животах, огромных горящих глазах, светящихся верой в мать, верой, которую не сломили страшные испытания, выпавшие на их долю. С печалью она подумала об Эдуарде и Элен. В последние дни девушка двигалась словно автомат. Несмотря на чудовищное истощение, она мужественно шла вперед, однако ее душа блуждала где-то далеко. В неестественной, словно у марионетки, улыбке и пустых ничего не выражающих глазах было нечто жуткое. Казалось, несчастная вот-вот лишится разума. Нелли очень за нее боялась: теплившийся в девушке огонек жизни мог угаснуть в любой момент. А Эдуард? Внешне, с ним все было в порядке. Супруг переносил страдания лучше, чем кто-либо из них, однако он тоже глубоко погрузился в мрачные думы. Она уже не знала, как достучаться до мужа и проломить воздвигнутый им барьер отчаяния и ненависти к самому себе.

Ей хотелось, чтобы к ним вернулась уверенность, которая их не оставляла даже в самые страшные дни. Они были далеки от самообмана, однако, казалось, их жизнями воистину управляют Высшие силы. Не может быть, что только лишь волею случая беглецам удалось пережить чудовищные испытания, выпавшие на их долю. Каждый день являл им новые доказательства того, что Провидение все еще с ними. Оно дарило им коренья, когда они умирали от голода, показывало ручьи, когда сушила жажда. Оно не лишало их своей милости, даже когда на них ополчился весь мир.

Буквально на прошлой неделе, когда они приблизились к селению, располагавшемуся в пещерах в холмах, их закидали камнями. А может, это случилось и две недели назад — она уже давно потеряла счет времени. Деревенский староста обозвал их чертями и первый взял в руки булыжник. Однако у самой окраины той же самой деревни их догнал маленький мальчик и дал им еды и бурдюк с водой, тот самый бурдюк, который сейчас лежал подле нее. Так случилось маленькое чудо — одно из многих крошечных чудес, с которыми им довелось столкнуться за время своей одиссеи. Бурдюк с водой помог им выжить, когда они перебирались через гору. Спустившись со скал, они оказались здесь, среди необитаемых степей. С тех пор как они здесь очутились, им несколько раз удалось наполнить бурдюк: сперва у маленького водопада, а потом — у колодца, который они обнаружили возле заброшенных хижин, некогда служивших обиталищем пастухам. Скитальцы старались как можно более экономно расходовать припасы, которыми их снабдил мальчик. Еда и вода кончились три дня назад, и с тех пор они ничего не ели и не пили.

И снова их спасло Провидение, указав на этот источник. Нелли лениво попыталась вспомнить слова псалма, но на ум пришла лишь одна-единственная строчка: «Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня». Воистину, если они собираются выжить в этой степи, где природа столь жестока и неприхотлива, им потребуются и жезл, и посох. Нелли вздохнула, вспомнив об испытаниях, выпавших на их долю за долгие недели странствий. Какой сейчас месяц? Август? Сентябрь? Нелли не знала.

Казалось, они сошли с поезда много месяцев назад. У них были великолепные лошади, а провизии должно было хватить надолго. Немало дней они проплутали по лесу. Несколько раз, наткнувшись на собственные следы, они обнаруживали, что ходят кругами. Однажды ночью разразилась гроза. Им и в голову не пришло стреножить лошадей, и кони ускакали во тьму, унеся с собой седельные сумки со всеми припасами. Два дня прошли в бесплодных поисках, а потом они наконец смирились с неизбежным. День сменялся новым днем, а они все блуждали по темному лесу. Нелли вспоминала об этом времени как о бесконечном кошмаре. Есть было нечего. Время от времени они натыкались на соблазнительно красневшие ягоды, но Эдуард запретил их срывать, заявив, что они могут оказаться ядовитыми. Все эти дни, не считаясь с усталостью своих спутников, он, словно безумный, нещадно гнал их по чаще. Сам Эдуард, крепко стиснув зубы, быстрым шагом несся впереди. Время от времени он останавливался и, задрав голову, глядел сквозь ветви деревьев на небо, пытаясь сориентироваться по солнцу, при этом выражение его лица было настолько свирепым, что Нелли так ни разу и не осмелилась спросить супруга, знает ли он, куда они идут. Бесцельно проплутав весь день по лесу, Аиртон объявил, что они будут идти ночью, чтобы он мог ориентироваться по звездам. Детям было гораздо сложнее идти в темноте, им было страшно: лес шумел, за деревьями то и дело раздавался шорох пробегавших животных, хрустели ветки, кричали птицы. Время от времени у Элен случались истерики, вызванные приступами боли — она еще не избавилась от наркотического голода, а морфий сгинул вместе с лошадьми. И все же Нелли не могла не восхищаться девушкой — удивительно, что Элен вообще находила в себе силы идти. Быть может, они бы погибли в лесу, если бы на третий день не наткнулись на хижину дровосека. Сперва он принял их ласково, приютил и накормил, но, когда они уходили, вдруг потребовал плату и угрожающе занес топор. Эдварду пришлось отдать ему большую часть тех грошей, что были у него в кармане. Дровосек тут же подобрел и, не переставая улыбаться, объяснил, как выйти к другой хижине, до которой был день пути. В той хижине жили отец с сыном, которые, не церемонясь, забрали то немногое, что осталось у скитальцев, отняв у Нелли даже висевший на шее серебряный крестик, а у мужа — кольцо с печаткой. Однако взамен им дали еды.

Когда они наткнулись на следующее человеческое жилище, их встретили с подозрением, словно нищих, а то и хуже. В двух возведенных на прогалине хижинах обитала крестьянская семья, занимавшаяся подсечно-огневым земледелием. Крестьяне держали свиней и огород, но были бедны и не выказали ни малейшего желания делиться с загадочными иноземцами. С неохотой они разрешили им переночевать в одном из загонов для скота, принадлежавших двум братьям, жившим во второй хижине, но, когда путники попросили еды, крестьяне лишь покачали головами. Несчастные долго не могли заснуть. Они никак не могли привыкнуть к мукам голода, мукам, которые теперь стали неотъемлемой частью их существования. Посреди ночи их разбудила Мэри, и они, не веря своим глазам, увидели расстеленную на земле тряпку, на которой стояла тарелка с тушеными овощами, большая миска с рисом и половиной куриной грудки. Эдуард не мог скрыть радости.

— Мэри, как тебе удалось их уговорить? — весело спросил он, отрезав кусочек курицы.

Девушка грустно потупила взгляд. Потом, после долгого молчания она пожала плечами и тихо произнесла:

— Я просто попросила у братьев еды.

— Слава Богу, что еще можно встретить истинно христианское милосердие, — не унимался улыбающийся Эдуард. — Видать, тебе пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы разжалобить этих дикарей с каменными сердцами.

Уже тогда Нелли поняла, что за плату потребовали братья за свою щедрость. Женщина увидела, как Элен печально уставилась в пол, не смея глядеть Мэри в глаза. В тот раз Нелли так ничего и не сказала супругу, с удовольствием уплетавшему ужин за обе щеки. Да и вообще, какой был смысл заводить этот разговор. Сделанного Мэри не исправишь, а так у них хотя бы была еда.

Проведя еще несколько дней в скитаниях, изнывая от голода, они набрели на еще одну хижину дровосека. Ее владелец встретил их более чем враждебно. Путникам пришлось ретироваться под угрозой наставленного на них охотничьего мушкета. Ночь пришлось провести под открытым небом на поляне, располагавшейся неподалеку от хижины. И снова их разбудила Мэри. Она принесла блюдо с кроликом и тушеными овощами, но на этот раз Эдуард уже сообразил, чем девушке пришлось расплатиться за еду. Он наорал на Мэри, обозвав ее неблагодарной грязной шлюхой и выбил у нее из рук тарелку, так что она упала кверху дном на землю, усыпанную влажными листьями. Он наступил на тарелку ногой, раздавил ее, после чего приказал дрожащей девушке встать на колени и, угрожая ей Божьей карой, потребовал покаяться в совершенном грехе. Нелли и Элен застыли от изумления, а Джордж и Дженни таращились на отца испуганными непонимающими глазами. Когда Эдуард наконец откричался, Нелли тихо подсела к плачущей девушке и прижала ее к себе. Мгновение спустя Элен, стараясь не смотреть доктору в глаза, склонилась над разбитой тарелкой и принялась аккуратно собирать рассыпанные среди листьев кусочки мяса.

— Вы что, собираетесь вкусить награду за ее грех? — возопил Эдуард, но женщины не стали его слушать, продолжая заниматься каждая своим делом.

— Думаю, ты должен извиниться перед Мэри, — некоторое время спустя тихо произнесла Нелли.

— Господи Боже, женщина, она же вела себя как шлюха. Ты что, не понимаешь, что она только что сделала?

Нелли кинула на супруга спокойный взгляд:

— Эдуард, Мэри такая, какая есть, — сказала она. — Девушка нас кормит, хотя и не обязана.

Нелли часто вспоминала ту ночь. Именно тогда произошел перелом, и поведение ее мужа резко изменилось. Он ушел глубоко в себя, погрузившись в мрачную меланхолию. С тех пор его охватило и более не отпускало жуткое безволие, и именно с того момента Нелли без лишних слов взяла на себя роль лидера их маленькой группы.

В ту ночь они больше не разговаривали. Эдуард отошел в сторону и уселся на пень, а они ели то, что удалось подобрать с земли. Нелли отнесла супругу его порцию, но он только отмахнулся. На следующее утро они снова отправились в путь.

Сколько с тех пор всего произошло… сколько ужасных вещей. Бывали дни, когда даже Мэри не удавалось добыть им пищу, а когда она все-таки приносила еду, ей больше никто ничего не говорил. Они ели то, что ей получалось достать. Ел даже Эдуард, хотя с той ночи он не перемолвился с девушкой и словом. Наступил день, и Мэри оставила их. Они уже давно вышли из леса, покрывавшего окрестности Черных холмов, и теперь брели по плоскогорью, иссеченному многочисленными оврагами, в которых нередко встречались бедные крестьянские деревушки. Крестьяне обитали в пещерах, которые выкапывали в склонах, и собирали худые урожаи, выращенные на террасах крутых откосов.

Вскоре странники научились избегать таких деревень-пещер и прятаться на открытой местности, там, где удавалось найти прибежище. Путники не забыли, что они иностранцы и христиане, идущие по стране, правительство которой вознамерилось их уничтожить. Явных следов пребывания боксеров было не видно, однако в одной деревне они обнаружили висевшую на стене листовку, призывавшую к истреблению иноземцев и повторявшую содержание достопамятного императорского эдикта. Жители деревни, сбившись в кучки, показывали на путников пальцами. Во взглядах крестьян читалась явная враждебность. После этого скитальцы старались держаться подальше от обжитых мест. Сами не желая того признать, они целиком положились на помощь Мэри, которая исчезала сразу же, как только они укладывались спать. Обычно, когда они просыпались, их уже ждала какая-нибудь еда. И вот однажды девушка не вернулась.

В волнении они прождали ее весь день и всю ночь. Животы сводило от голода. На второй день они отправились в деревню. Люди спешили уступить им дорогу и не желали отвечать на расспросы. Наконец они наткнулись на старуху, которая, прежде чем поспешить прочь, махнула рукой на дальнюю пещеру в самом конце лощины. Внутри пещеры у очага они нашли Мэри. Девушка готовила. Там же на стуле неподвижно сидел седовласый крестьянин с клочковатой бородой, не обративший на вошедших никакого внимания. Мэри расплакалась и сказала, что крестьянин согласился оставить ее у себя. У нее больше нет сил скитаться. Она очень перед ними виновата. Она просила прощения. Прежде чем они ушли, она успела сунуть им несколько корзинок с провизией.

Еды хватило на пять дней, а потом, невзирая на угрожающие им опасности, путникам пришлось ходить по деревням и просить подаяния. Иногда их ждал теплый прием, пища и кров, но чаще всего скитальцев с бранью гнали прочь. Однажды им пришлось провести жуткую ночь в камере, куда их запер местный староста, но его жена сжалилась над Дженни и Джорджем, и наутро пленников отпустили.

Истощенные тела путников были усыпаны болячками и язвами. Ноги в истлевших разваливающихся туфлях покрылись волдырями. Несчастные завшивели. Гноились укусы насекомых. Лишь чудом никто ничем серьезным не заболел, если не считать поноса. Они шли по взгорью, поэтому дневной зной был не таким изнуряющим, а ночи — холодными. По утрам, когда странникам не хотелось вставать, Нелли убеждала их в необходимости снова отправиться в путь, чудесным образом находя нужные слова, чтобы пристыдить скитальцев, когда их охватывало отчаяние.

Положа руку на сердце, Нелли была поражена тем, что Элен удалось выжить. Некоторые из ночей были воистину ужасными — девушка рыдала, умоляя сделать ей укол, а когда к ней наконец приходил сон, она металась в кошмарах, выкрикивая имена Генри и Тома, или же месила руками воздух, словно пытаясь сбросить с себя насильника. Теперь уже было видно, что внутри нее зреет новая жизнь. Казалось, растущий живот, словно голодный паразит, терзающий своего хозяина, высасывает из тела девушки все жизненные соки. Сколь ни была бы скудна та еда, которая им доставалась, Нелли уже привыкла подкладывать Элен побольше, жертвуя частью своей порции, а иногда из жалости к своим собственным детям она вообще отказывалась от пищи, разделяя свою долю между Элен, Дженни и Джорджем. «Я сильная, — внушала Нелли сама себе, — борясь с приступами голода. — Я выживу». Она должна была выстоять, потому что от нее зависела судьба и жизни ее близких.

Она любила Элен исступленно, по-матерински. Иногда, глядя, как исхудавшая девушка раскачивающейся походкой бредет по каменистой тропинке, и, понимая, что с таким тяжелым животом ей приходится собирать в кулак всю свою волю, чтобы сделать каждый последующий шаг, кроме любви и нежности, которую Нелли испытывала к девушке, в женщине подымалась волна гордости за мужество свой воспитанницы. На лице девушки застыло решительное выражение, она тяжело дышала, но никогда не жаловалась, хотя порой усталость все-таки брала верх и они останавливались передохнуть, ожидая, когда Элен найдет в себе силы снова двинуться в путь. Во время таких привалов Эдуард вяло бродил взад-вперед или садился в стороне у края тропинки. Он уже не был доктором. В нем что-то умерло. Он отвечал, когда с ним заговаривали, несколько раз Нелли видела, как он со слезами на глазах смотрит на детей, но большую часть времени он оставался погруженным в горькие думы. Он избегал общества своих спутников и никогда не вступал с ними в разговоры во время вечерних бесед у костра. Однажды она заметила, что он стал совсем седым, а лицо, как у старика, избороздили морщины. Нелли было больно смотреть на мужа. Она не понимала, что именно его терзает. Постепенно, в глубине души, сама того не желая признавать, она стала презирать его. Иногда ей казалось, что она презирает вообще всех мужчин, презирает за их мелочность, хвастовство, жестокость и, в первую очередь, слабость.

Иногда Нелли задумывалась о безответственном отце Элен — Френке. Она сомневалась, что феноменальная сила воли и выносливость девушки достались ей в наследство от Дэламера. Нелли стало интересно, что за женщиной была мать Элен. Ей было известно, что девушка ее не помнила, но Френк всегда называл свою покойную супругу не иначе как «богиней». Неужели Элен унаследовала такое упорство от матери? Нелли осознавала всю праздность и бессмысленность подобных догадок. Поразительные качества Элен, вне зависимости от того, кому она ими были обязана, принадлежали ей и только ей. Помимо них Элен являлась обладательницей особого знания, дарованного всем женщинам, когда-либо вынашивавшим детей: ей было доступно удивительное ощущение новой жизни, растущей внутри нее. Нелли считала, что помимо недоедания, от которого страдали все, причиной слабости Элен являлась именно беременность, высасывавшая из девушки все силы. Может быть, следовало радоваться, что Элен была беременна. Несмотря на все, что с ней случилось, она была женщиной и будущей матерью и следовала инстинкту, свойственному всем матерям, — во что бы то ни стало защитить жизнь своего ребенка. Беременность не столько ослабляла ее, сколько давала волю к жизни.

Нелли удивляла одна вещь. С тех пор как они сошли с поезда, Элен ни разу не заикнулась о Генри Меннерсе, хотя порой с нежностью и даже юмором упоминала Тома. Нелли знала, что Элен известно о смерти Генри. В первую же ночь у костра Эдуард описал ужасную картину, представшую перед ним в вагоне мандарина. Нелли сама была поражена злодейством, совершенным Генри, и рассчитывала, что Элен кинется его защищать или же хоть как-нибудь выразит протест или, по меньшей мере, горе, но девушка лишь слушала, низко опустив голову. Больше о Меннерсе не вспоминали. «Ну что ж, — думала Нелли, — может быть, оно и к лучшему». Они всем скажут, что ребенок — от Тома. Быть может, имеет смысл соврать, что Элен была замужем за Каботом. Как это ни печально признать, но теперь их слов было некому опровергнуть. Нелли искренне верила, что, если бы Том не принял мученическую смерть, он бы наверняка совершил благородный поступок и взял Элен в жены. Пока в жизни девушки было только двое мужчин, и провидение склонило чашу весов в пользу самого достойного из них, а Генри Меннерс в самом конце своей подлой жизни совершил поступок, ярко продемонстрировавший, какой он на самом деле негодяй. Нелли было грустно, Генри ей нравился, порой она им даже восхищалась, но предательство, которое он совершил, простить невозможно. И тем не менее удивительно, с какой легкостью Элен заставила себя о нем забыть.

О чем она только думает? Нелли приподнялась на локте. Что же это она? Улеглась поспать у прудка? Ведь скоро опустится вечер, а ей надо скорее отнести воду своей изнывающей от жажды семье. Если она станет мешкать, Элен несуществующий муж уже не понадобится. Да если и поторопиться… Нелли боялась, что девушка долго не протянет. Пусть сейчас произошло чудо и ей удалось отыскать воду, но этого, к сожалению, мало.

Измученное тело протестовало, женщине очень не хотелось уходить от прохладного прудка, но она заставила себя сесть и наполнить бурдюк. «Бедняжки, — подумала она. — Дженни и Джордж, наверное, сходят с ума от жажды. Ничего, я скоро приду». На сегодня воды в бурдюке хватит. А завтра она приведет их сюда. Быть может, Джорджу удастся поймать сурка — эти маленькие зверьки с белым мехом в изобилии водились в этой глуши. Их усатые головки то и дело появлялись над холмиками. Сперва сурки приводили скитальцев в восторг и умиление, а потом начали раздражать. Зверьки держались на расстоянии, и их было никак не поймать. Нелли представила горячее жаркое, и ее рот наполнился слюной. Она закрыла глаза. Довольно. Так она сойдет с ума. Она склонилась, взяла бурдюк и потащила его за собой. Сделав два шага, она замерла.

На траву, освещенную вечерним солнцем, легли тени, но ту черную тень, что она так ясно видела перед собой, отбрасывали не холм и не туча. Решив, что ей мерещится, она повернулась. На мгновение ее ослепило солнце. Совсем рядом с ней высился силуэт человека. Сидевший на маленьком пони незнакомец был низкого роста и крепко сбит. В руках он сжимал поводья еще одной лошади. За плечами у мужчины висело ружье, на голове красовалась залихватски заломленная меховая шапка. Он был одет в подобие долгополой туники, доходившей до верхнего края сапог. Как только глаза привыкли к солнечному свету, она увидела, что незнакомец ей улыбается.

В выражении его лица сквозило что-то невероятно доброе, и Нелли тотчас же почувствовала облегчение.

Дети на всю жизнь запомнили месяцы, которые они провели в гостях у Орхон Баатара. Это было золотое время. Каждое утро, когда темное небо в маленьком отверстии, проделанном в потолке гэра, войлочной юрты, в которой все они спали, начинало бледнеть в свете нарождающегося дня, они просыпались и видели перед собой полненькую Сарантую, жену Орхон Баатара, подкладывавшую в печку сухой навоз. Сам Орхон Баатар вставал еще раньше и, с осторожностью переступив через спящих людей, отправлялся выпускать из загонов овец и приводить в порядок коней. Через некоторое время деревянные двери юрты раскрывались, и в проеме показывалось покрытое морщинками веселое лицо Орхона. Он веселым смехом приветствовал пробуждающуюся ото сна семью и нередко извлекал припрятанную за спиной тушку зайца или куропатки, которых только что подстрелил. К этому моменту в плите уже горел огонь и закипал водруженный на нее чайник. Рассевшись в кружок у плиты, они вместе завтракали. С гордостью устроившись на расшитом замысловатым узором ковре, Орхон Баатар брал в руки медный кувшин и разливал из него по мискам простоквашу. Он великолепно знал о том, как сильно Дженни и Джорджу хочется поскорей покончить с завтраком и броситься наружу, и дразнил их, раз за разом придумывая новые отговорки, то сетуя на усталость, то на боли в животе, то вдруг начиная обсуждать с женой погоду в таких невероятных подробностях, что дети начинали ерзать от возбуждения, но он был прекрасно осведомлен о том, где пролегают пределы их терпения, подмигивал им, расплывался в улыбке, обнажавшей кривые зубы, и спрашивал на ломаном китайском, не хочет ли кто-нибудь помочь ему отыскать его овец. Этот вопрос был сигналом. Дети тут же вскакивали и сломя голову выбегали из юрты навстречу сияющему солнцу (детям казалось, что все те дни, которые они провели у Орхона, стояла чудесная погода и ни разу не было дождя).

Вскоре дети, оседлав двух из трех имевшихся у Орхона коротконогих пони, с головокружительной скоростью неслись вслед за Баатаром по уходящей под уклон долине, туда, где на холме паслись овцы. Время от времени Орхон оглядывался и улыбался им. Висевшее за плечом ружье хлопало его по спине. Каждый раз дети пытались его нагнать, и он специально придерживал лошадь так, что это им почти удавалось, а потом, когда Дженни и Джордж были уже совсем близко, Орхон испускал волчий вой и, наклонившись вперед, галопом несся вниз к подножию холма, а когда дети наконец его нагоняли, грозил им пальцем.

Следующие несколько часов, пока Орхон Баатар возился с овцами, дети лежали в траве, придумывая названия огромным облакам, плывшим над ними по небу. Орхон Баатар научил Джорджа ловить кузнечиков и привязывать к их ножке нитку, так, чтобы кузнечик прыгал кругами, но Дженни не нравилась эта забава, и она предпочитала плести из цветков венки. Потом возвращался Орхон. Улегшись в траву рядом с детьми, он спрашивал, что они сегодня хотят делать. Иногда они отправлялись на берег реки. Там Орхон извлекал из-за пазухи мертвую мышь и привязывал ее к бечевке. Мышь была наживкой на тайменя — здоровенного лосося с острыми зубами, размеры которого порой доходили до пяти футов. Орхон с Джорджем заходили в воду и отправлялись искать место, где могла скрываться эта огромная рыбина, а Дженни на них смотрела. Порой таймень клевал на наживку, но никогда не сдавался без боя, который мог продлиться целых полчаса. Однако, сломив сопротивление рыбы и выкинув тайменя на берег, Орхон тут же его отпускал. Он объяснил детям, что убивать рыбу — к несчастью. Когда люди умирают, их души переселяются в реку и принимают обличье рыб. Орхон рассказывал об этом с серьезным, торжественным видом, но потом всегда разражался смехом, так что дети не знали, шутит он или нет.

В другие дни они просто скакали куда глаза глядят. Чаще всего они отправлялись к загадочной скале, которая вздымалась над степью примерно в шести милях от юрты Орхона. У скалы возвышалась гора камней. Каждый раз, приехав туда и спешившись, Орхон первым делом заставлял детей обойти вокруг горы три раза. Перед тем как уехать, каждый из них должен был найти камень и положить его в гору. Когда они туда приехали в первый раз, Орхон рассказал им, что скала — священная. Он поведал им легенду о воине, который бежал вместе с сокровищами своего хана, после того как сам хан пал в страшной битве. Воин закопал сокровища где-то в этих холмах, но никто не знает, где именно. Стоило ему спрятать богатства хана, как воина настигла погоня. Врагов было слишком много, и воин пустил коня вскачь, взлетел на скалу и бросился вниз. Налетевший порыв ветра унес его в небо, и смельчак укрылся среди облаков. Больше его никто не видел, а место, где спрятаны сокровища хана, так и осталось тайной. Джордж хотел отправиться на поиски золота, но Орхон Баатар сказал, что это страшный грех. Ни один монгол никогда не станет копать землю, потому что земля живая и почувствует боль от нанесенной ей раны. Он взял с них честное слово никогда не искать сокровища, потому что даже если они их и отыщут, богатства хана лишь навлекут на их головы несчастья. После того как дети пообещали то, что он хотел, Орхон подмигнул и, рассмеявшись, повел их на самую вершину горы, откуда воин прыгнул вниз. Ветер трепал их одежды, а они стояли, взирая с высоты на бескрайнее, раскинувшееся от горизонта до горизонта море колышущейся степной травы.

Затем они трапезничали вяленым мясом, припасенным Орхоном Баатаром в одной из седельных сумок, а потом во весь опор скакали домой. В середине дня наступало время учебы. Орхон объяснял, как на всем скаку нагнать лошадь, а потом поймать ее, накинув на шею петлю, закрепленную на длинном древке. Он учил, как по вечерам сгонять отару овец, и рассказал, зачем собирать навоз, оставшийся после скота. От овец, втолковывал детям Орхон, можно получить все необходимое. Из шерсти делают одежду и войлок для юрт, из молока — простоквашу, из мяса — блюда на праздничный стол. А навоз служит топливом. Орхон поведал, что самое страшное для пастуха — холодная зима, когда порой овец не удается уберечь от гибели. Падеж скота означал для семьи голод. К тому же, если нет навоза, чем топить печь, у которой можно согреться? Пастух должен защищать свое стадо, это был его долг, это была его жизнь, потому что овцы, в свою очередь, защищали и оберегали пастуха от лишений. Однажды он показал детям, как удалять у овец стригущий лишай. Сначала Дженни и Джордж испытывали отвращение и не хотели смотреть, но Орхон сказал, что проявляет об овце заботу и так ей будет легче. Любая жизнь священна, и если они хотят, чтобы животные служили им верой и правдой, то они, в свою очередь, должны за них радеть. Если нужно забить животное, к нему также необходимо проявить должное уважение. Для наглядной демонстрации Орхон принес из загона ягненка. Ягненок повредил ногу, и Сарантуя попросила зарезать его на ужин — они уже давно не лакомились свежей ягнятиной. Дети смотрели, как Орхон Баатар нежно положил ягненка на бок, выхватил нож, быстро сделал надрез и, погрузив в рану руку, сжал его сердце. Ягненок тихо заблеял и умер. Орхон извлек из него руку и улыбнулся:

— Видите? Он умер, так и не почувствовав боли, а на землю не пролилось ни одной драгоценной капли крови. В следующий раз забьете овцу сами. Я вас научу.

Но Дженни и Джордж замотали головами и убежали прочь. Конечно же, потом они научились и забивать скот, и многим другим вещам. А теплые летние деньки сменились осенью, и в степи подули первые холодные ветра.

Для Нелли и Элен дни, проведенные у Орхона, были временем тиши и покоя. Они с удовольствием взялись за работу по хозяйству, готовили, мыли, доили овец. Они быстро подружились с добродушной Сарантуей, которая их приняла как родных сестер. Сперва им было сложно объясняться, в отличие от мужа Сарантуя вообще не говорила по-китайски, но женщины быстро нашли выход из положения. Они общались с помощью жестов, корчили рожицы, рисовали картинки на земле и весело хохотали, каждый раз пытаясь понять, что они означают. Через некоторое время Нелли и Элен выучили несколько фраз по-монгольски и худо-бедно смогли беседовать с Сарантуей. Они обнаружили, что она умная женщина и, точно так же как муж, преисполнена житейской мудрости и веселого, легкого отношения к жизни.

У женщин тоже был свой распорядок дня. Особенно им нравилось отправляться после завтрака на реку. Там они набирали воду в медные кувшины, а раз в неделю стирали одежду. У них всегда было время для шуток и сплетен. Сарантуя была женщиной простой и открытой и, ничуть не смущаясь, задавала им самые личные вопросы. Нелли с Элен отвечали ей тем же. Сарантуя с гордостью наблюдала за растущим животом Элен. Нередко она начинала гладить его рукой, а иногда прикладывала к нему ухо, в надежде услышать, как шевелится дитя. Когда Сарантуя в первый раз почувствовала, как ребенок толкается, она закричала от восторга и, кудахча, схватила Элен за руки, а по ее щекам текли слезы радости. Через несколько дней она пришла к выводу, что у Элен будет девочка. Сарантуя провела руками по животу Элен, указывая на его округлость. Потом она нарисовала на песке женщину с более вытянутым чревом, а рядом с ней маленькую фигурку с огромными мужскими достоинствами. Потом она перечеркнула обе картинки, накарябала девочку и, широко улыбнувшись, указала на Элен. Нелли и Элен догадались, что если у беременной женщины живот круглый, она родит девочку, если более вытянутый — мальчика, и теперь, когда значение рисунков стало понятно, они весело захихикали вместе с Сарантуей.

Однажды Нелли с помощью жестов и нехитрого запаса монгольских слов спросила у Сарантуи, есть ли у нее и Орхон Баатара дети, и если есть, то где они. Сарантуя печально улыбнулась, показала на свой живот и резко махнула рукой. Она была бесплодна. Нелли и Элен не могли скрыть смятения и растерянности, но Сарантуя взяла их за руки и объяснила, что им не о чем печалиться: они с мужем давно уже с этим смирились. Потом она показала на далекий холм, по склону которого скакали дети и Орхон Баатар.

— Орхон Баатар, — произнесла она и похлопала по сердцу. — Чжей-ни. Чжорчж. Как наши дети. Дети Орхон Баатара. Он очень радуется Чжорчж и Чжей-ни, — она улыбнулась, и в ее карих глазах едва заметно мелькнула тень навернувшихся слез.

Нелли неожиданно поняла, что за беда омрачала простую жизнь Орхон Баатара и Сарантуи, и поняла, что, быть может, в этой трагедии кроется один из ответов на вопрос, почему их здесь приняли с таким теплом. Поддавшись порыву, Нелли заключила Сарантую в объятия. После этого разговора Сарантуя стала ей еще ближе, если это вообще было возможно.

Сарантуя никогда не расспрашивала Нелли лишь об одном: о ее отношениях с мужем. Они вообще практически не разговаривали об Аиртоне. Время от времени они видели, как он, поникнув, бродит по холмам. Он старался держаться в стороне ото всех и присоединялся к остальным лишь за ужином. Доктор сидел молча, ссутулившись, ожидая, когда Орхон Баатар нальет ему стакан нэрмэла, кислой водки из кумыса, в которой Аиртон каждый вечер искал забвение. Порой Орхон присоединялся к доктору и пил с ним наравне, однако оба при этом хранили молчание. Орхон чуть ли не с нежностью смотрел на замкнутого, погруженного в ступор доктора. Казалось, алкоголь на Баатара не действует вовсе. Иногда ему не хотелось пить, и он просто отдавал весь кувшин доктору. Тогда Аиртон сидел спиной к плетеной раме юрты и глотал нэрмэл, а Орхон развлекал остальных разговорами, смешными историями, бренчал на эрху или же пел в полный голос грустные, заунывные песни кочевников.

Элен была очарована Орхоном Баатаром.

Когда она, вынырнув из забытья, раскрыла глаза, первым делом увидела его лицо. Она ясно помнила выражение его глаз: таких теплых, таких понимающих. Они лучились покоем и сразу внушали доверие. Сначала она подумала, что умерла, а склонившееся над ней лицо принадлежит ангелу или демону. В чертах кочевника, в загнутых вниз краешках губ, кривых зубах, клочковатой бороде, луноликом лице, иссеченном морщинами, словно жабья кожа складками, действительно сквозило что-то демоническое. На лице пролегли тени, которые отбрасывало пляшущее пламя костра. Она никогда прежде не видела такого лица. Оно было совсем чужим, едва ли человеческим, но глаза… Глаза лучились мудростью. Именно такими она представляла глаза ангела. На Элен смотрели глаза доброго человека, и инстинктивно девушка ощутила, что с ним она будет в полной безопасности. Она почувствовала, как он положил руку на ее лоб. Ладонь была теплой, кожа немного грубой, но прикосновение показалось девушке удивительно нежным. Глаза нависшего над ней незнакомца закрылись, а освещенное огнем лицо приобрело бесстрастное выражение, будто его обладатель погрузился в транс. Она услышала, как он заговорил глубоким, рокочущим голосом, который, должно быть, исходил из самого горла мужчины, поскольку его губы почти не двигались. Несмотря на то, что Элен не понимала ни слова, ей показалось, что незнакомец произносит заклинание. Через некоторое время она почувствовала, как ладонь на ее лбу становится горячей, обжигающие горячей, однако, как ни странно, ощущение было приятным. По телу разлились умиротворение и нега, и вскоре она провалилась в сон без сновидений. Пробудилась она уже в юрте. Ей все еще хотелось спать, она чувствовала голод, приятную истому, наполнявшую каждую клеточку ее тела, и жизнь, новую жизнь, пульсировавшую внутри ее тела. До нее донеслись знакомые голоса.

— Скорей, скорей, она проснулась! — кричали Джордж и Дженни. Мгновение спустя над ней склонилась улыбающаяся Нелли, а за ее плечом она увидела того самого незнакомца, скромно стоявшего в дверях.

Нелли рассказала, как в свете опускающегося вечера она с Орхон Баатаром скакала к ним от источника. Они умирали от голода и жажды. Доктор Аиртон, обхватив за плечи спящих детей, неподвижно стоял на коленях рядом с тлеющими углями, которые остались от костра. Нелли сказала, что никогда не видела на лице человека выражение столь глубокого отчаяния. Супруг едва ее узнал и, казалось, не понимал, что за бурдюк она ему протягивает. Сначала Нелли очень встревожилась — сперва она никак не могла разбудить детей, однако стоило напоить Дженни и Джорджа живительной влагой, как они быстро пришли в себя. Однако добудиться Элен ей так и не удалось. Что Нелли только не делала: и пыталась влить воду в рот девушке, и трясла ее за хрупкие плечи. Наконец женщина поняла, что Элен уже впала в предсмертное забытье. Пульс был таким слабым, что Нелли едва смогла его нащупать. Все это время Орхон Баатар сидел, не слезая с лошади, и наблюдал за ухищрениями Нелли.

Она закричала мужу, чтобы он сделал хоть что-нибудь, но доктор лишь посмотрел на нее пустым взглядом и понурил голову. В отчаянии она повернула искаженное судорогой лицо к монголу. Его неожиданное появление уже само по себе было чудом. Сможет ли он сотворить еще одно? Монгол спрыгнул с лошади и не спеша направился к Нелли. Встав на колени рядом с Элен, он прижал ухо к ее груди, чтобы послушать, бьется ли сердце, а потом, подавшись вперед и склонившись над лицом девушки, несколько раз сильно потянул носом, будто принюхивался к ее дыханию. Затем он положил руку на живот Элен и вопросительно посмотрел на Нелли, будто ожидая от женщины подтверждения своего невысказанного предположения.

— Да, да, она беременна, — закричала Нелли. — Ну и что с того? Она умирает. Умирает!

Орхон Баатар кивнул и что-то пробормотал. Нелли показалось, что он буркнул по-китайски: «Вернусь». После этого он вскочил в седло, хлопнул лошадь поводьями и ускакал в закат.

Впоследствии Нелли рассказывала, что именно в тот момент поняла всю глубину значения слов «быть брошенной».

Однако Орхон Баатар вскоре вернулся. Перво-наперво он раскрыл седельную сумку и вытащил оттуда тряпицу, в которую был завернут кусок вяленого мяса. Мясо он отдал Нелли, и жестами объяснил, что она должна накормить доктора и детей. Затем на старых углях он снова развел большой огонь, поставил на него медный котелок и вскипятил воду. Потом монгол извлек из складок куртки несколько пучков сушеной травы и цветов, растер их ладонями и бросил в котел. Оставив загадочное снадобье готовиться, кочевник взял бурдюк и, встав перед Элен на колени, влил ей в рот немного воды. После этого, к удивлению Нелли, он принялся массировать лежащее на земле тело девушки, одновременно нашептывая на ухо Элен нечто, напоминавшее то ли молитву, то ли заклинание. Поставив котелок возле головы Элен, он приподнял девушку, поднес котелок к самому ее носу и внимательно всмотрелся в ее лицо, будто стараясь разглядеть признаки улучшения. Через мгновение он опять опустил Элен на землю и снова начал ее массировать. Когда снадобье остыло, монгол смочил в нем тряпицу, осторожно выжал ее в рот Элен и продолжил массаж.

Сидевшая у костра Нелли смотрела на кочевника в полном отчаянии, но она была слишком слаба, чтобы попытаться ему помешать, сказать, что все его усилия бесполезны, а то, чем он занимается, — лишь мошенничество, пыль в глаза, а то и хуже. Через некоторое время, сама того не замечая, она погрузилась в дремоту. Проснулась Нелли от того, что Орхон Баатар тряс ее за плечо. Небо уже розовело зарей. Кочевник улыбался. Он взял ее за руку, подвел к лежащей Элен и знаком попросил проверить ее пульс. Пульс был слабым, но все же сильнее, чем накануне вечером.

Большую часть утра они провели в пути. На одну лошадь Орхон посадил доктора и детей, а на другую сел сам, положив Элен себе на колени. Нелли брела позади. Они ехали шагом, петляя среди холмов. Где-то после полудня они добрались до стойбища Орхона. За все эти долгие дни скитаний несчастные путники не подозревали, как, оказывается, близко они находятся от реки, возле которой Орхон поставил свою юрту.

Орхон Баатар не отходил от Элен на протяжении целых двух дней. Все это время он сидел возле нее, массировал тело девушки, поил ее отварами и бормотал заклинания. Быть может, ему удавалось выкраивать время и он дремал, но никто так и не увидел его спящим. На третий день Элен пробудилась, а через неделю уже настолько набралась сил, что снова смогла ходить.

Конечно же, на мгновенное выздоровление рассчитывать не приходилось. Прошло много недель, прежде чем диета из простокваши и крутого бараньего бульона смогла наполнить тело жизнью настолько, чтобы Элен хотя бы отдаленно стала напоминать саму себя. Однако вместе с силами вернулись кошмары и дикая неутолимая тоска по наркотику, которого, как прекрасно понимала Элен, в такой глуши было неоткуда взять. Нелли делала все возможное, чтобы облегчить страдания девушки, но лишь чувствовала свое бессилие, видя, как день ото дня Элен впадает во все большую апатию и отчаяние. Орхон Баатар не спускал с девушки глаз, но ничего не предпринимал.

Однажды он разбудил Элен. В ту ночь она металась в беспокойном сне, мучимая особенно жуткими кошмарами. Он взял девушку за руку и жестами объяснил, что она должна следовать за ним. Ярко сияли звезды, сверкала полная луна, заливая серебристым светом округу. Они спустились по склону холма к реке, и там кочевник приказал ей сесть на землю. Орхон достал из-за пояса мешочек и высыпал ей на ладонь труху, очень напоминавшую сушеные грибы. Знаками Орхон показал Элен, что ей надо проглотить снадобье. Девушка послушалась, заметив, что монгол сделал то же самое. Вкус снадобья был резким и не особо приятным, однако она заставила себя проглотить его. Долго, очень долго они сидели, вслушиваясь в шум бегущей реки. С течением времени Элен стало казаться, что журчание стало громче, а холмы, что возвышались вокруг, проступили четко-четко, будто озаренные солнечным светом. Голова была совершенно ясной. Неожиданно девушка почувствовала легкость, будто тело лишилось веса. Ее охватило странное ощущение: ей показалось, что она отрывается от земли. Удивительно, но рядом с ней парил и Орхон Баатар. С его лица не сходило веселое выражение. Кочевник ей ободряюще улыбнулся. Потянувшись, он взял ее за руку, и они оба взмыли в воздух. Элен понимала, что этого не может быть: внизу, на земле, она ясно видела себя и Орхон Баатара, сидящих лицом друг к другу. «Как интересно, неужели мое сознание отделилось от тела?» — удивилась она. Однако она не утратила способности к осязанию, да и парящий рядом Орхон тоже, казалось, был самым что ни на есть настоящим. Девушка ясно чувствовала его огрубевшую ладонь. Монгол хохотал и тыкал пальцем вверх, на звезды, которые, казалось, неслись им прямо навстречу. Кочевник и девушка взмывали все выше и выше, а потом, по сигналу Орхона, низринулись вниз, в воды реки, и девушка Элен почувствовала быстрое течение, которое ее подхватило и понесло незнамо куда…

Она так никому и не рассказала о странном путешествии. Когда Элен проснулась утром в своей постели, она сперва подумала, что все произошедшее было лишь сном, но, с другой стороны, это не было похоже на грезы, поскольку она ясно помнила все, что с ней происходило. Орхон Баатар отправился вместе с ней в иные земли, совершив путешествие обратно во времени. Она увидела собственное детство, когда она в Англии маленькой девочкой каталась с отцом в громыхающей тележке среди лесов и полей. Она парила над пароходом, на котором увидела саму себя и Тома в смешных нарядах перед балом-маскарадом. С неохотой она оставила эти приятные воспоминания и позволила Орхон Баатару перенестись в то время, когда она уже приехала в Китай. Снова она увидела себя и Тома внутри поезда, а потом снова себя, но уже с Генри, — во «Дворце райских наслаждений». Перед ней предстала сцена как раз из того дня, когда Генри впервые дал ей трубку с опиумом, и она решила выкурить ее, чтобы произвести на него впечатление, хотя он и предупредил ее, что это опасно. Ей захотелось рвануться вниз и выхватить трубку у себя из рук, но Орхон Баатар отрицательно помотал головой. Чуть позже она увидела себя в миссии возле аптечки, делающей себе укол морфия. Элен тихо заплакала, но Орхон заставил ее смотреть дальше. Она умоляла кочевника остановить бег и не показывать ей, что произойдет дальше, но он лишь печально покачал головой. Перед ней предстала рыночная площадь и казнь. Несмотря на все свое сопротивление, девушка знала, что увидит дальше жуткую комнату в публичном доме и сцену собственного изнасилования…

К счастью, на этом данная часть путешествия закончилась. Мгновение спустя ужасные картины остались позади, а девушка обнаружила, что идет вместе с Орхон Баатаром по монгольской степи. День был таким прекрасным, что дурное настроение улетучилось само собой. В синеве небес громоздились белые облака. На многие мили окрест раскинулась степь. Орхон Баатар заложил руки за спину и заговорил. Он стал рассказывать ей о временах года и о том, где расположены лучшие пастбища. Элен увидела лисицу, и они проследовали за ней прямо к ее логову. В норе они обнаружили трех детенышей. Лисята умилительно смотрели на двух человек. Орхон ткнул пальцем в сторону холма, на склоне которого Элен увидела оленя с огромными ветвистыми рогами. В следующее мгновение они с кочевником оказались возле гордого животного. Олень понесся вперед, и они бежали вместе с ним, весело крича от восторга. Орхон показал ей на пятнышко в небе, и они снова взмыли в воздух. Они парили вместе с ястребами и орлами. Потом они сидели на берегу широкой реки, которая называлась Орхон, совсем как имя Баатара. Кочевник рассказал Элен, что эта река является священной для всех монголов. Давным-давно на берегу этой реки Чингисхан построил город. Орхон предложил девушке искупаться. Он снял с нее одежду, и Элен ступила в воду. Она почувствовала, что рядом с ней кто-то плывет. Сперва она решила, что Орхон Баатар решил искупаться вместе с ней, но, повернув голову, увидела перед собой Генри. В его голубых глазах горели веселые огоньки, а на загорелом лице сияла белозубая улыбка. Он брызнул в нее водой, она ответила ему тем же, а потом он заключил ее в объятия и страстно поцеловал. Она ощутила дикий восторг, почувствовав, как он входит в нее, осязая внутри себя ту новую жизнь, которую они сотворили вместе.

Насытившись друг другом, они погрузились под воду и устремились вслед за рыбами, сновавшими среди водорослей. Влюбленных подхватило течение. Некоторое время спустя девушка обнаружила, что держит за руку вовсе не Генри. Каким-то образом на его месте очутился Орхон Баатар. Длинные волосы кочевника развевались, а его теплые глаза лучились безграничным состраданием. Девушка поняла, что Орхон знает о переполнявшей ее печали и тоске по Генри. Казалось, Баатару под силу прочесть все ее мысли. Они вынырнули на поверхность и в свете мерцающих звезд поплыли по течению…

Конечно же она понимала, что в грибах, которые она съела, содержался наркотик и все, что с ней произошло, было не более чем видением, грезами, но, несмотря на это, Орхон каким-то чудесным образом был в этих грезах вместе с ней, защищая ее от опасностей. Она не могла этого объяснить, но вместе с тем знала, что именно так все и было, а у видения, явленного ей, был какой-то скрытый смысл, хотя она пока и не понимала, в чем заключается его суть. На следующее утро, когда Орхон передал ей миску с простоквашей, девушка многозначительно поблагодарила его, но он лишь подмигнул ей и продолжил накладывать еду остальным. Он никогда не заговаривал с ней об этих грезах, продолжая, как и прежде, относиться к ней с глубоким уважением, но странно, с той ночи ей начало становиться все лучше и лучше, что не могло ускользнуть от внимания Нелли. Тоска по наркотику канула в Лету, а кошмары практически перестали беспокоить.

Прошло довольно много времени, и, когда девушка худо-бедно овладела монгольским языком, она спросила Сарантую, кто ее муж. Может, он шаман? Элен не знала, как по-монгольски будет «шаман», поэтому сказала «волшебный человек». Сарантуя рассмеялась.

— Для меня он всегда волшебный, — жеманно произнесла она.

— Но все-таки, — не отставала Элен. — Скажи, он шаман? Он может колдовать?

Сарантуя лишь улыбнулась и хитро поглядела на девушку.

— Он мудрый, он лекарь. Наверное, тебе это известно лучше, чем мне. Но я все же не думаю, что простой пастух может быть «волшебным человеком», — с этими словами Сарантуя расхохоталась. Начиная с того вечера на протяжении нескольких дней Сарантуя вволю навеселилась. Обращаясь к мужу, она неизменно называла его «волшебным человеком», но, чтобы не оскорбить Элен, Сарантуя так никому и не объяснила соль своих шуток.

Прошло лето, наступила осень, но она внесла мало изменений в их жизни. Орхон Баатар не испытывал недостатка в мехах, поэтому обитателям юрты холод был не страшен. Люди скучали по неге жарких летних дней, но с приходом осени и холодов появились и новые радости. Орхон пообещал детям отправиться с ними охотиться на волков, когда выпадет снег. Дженни и Джордж пришли в восторг. Чтобы должным образом их подготовить, Орхон стал учить их стрелять из ружья. Каждый раз, когда они попадали в мишень, кочевник расплывался в радостной улыбке, а когда промахивались — качал головой и улюлюкал. Когда кочевник убедился, что дети научились обращаться с ружьем, они все вместе поскакали в степь потренироваться в стрельбе на сурках.

Когда выпал первый снег, укрыв склоны холмов тонким белым покрывалом, Элен была уже на последних месяцах беременности. Сарантуя, кудахча, то и дело крутилась возле нее и не разрешала девушке ходить вместе с ней и Нелли на реку. Впрочем, в то время они уже не засиживались на берегу. Дни становились все холоднее, особенно когда дул сильный ветер. Элен не возражала Сарантуе и оставалась лежать в юрте.

Она почувствовала первые схватки в тот день, когда Джордж подстрелил свою первую лисицу. Мальчик влетел в юрту, громко крича, что теперь у него есть своя собственная лисья шкура, а Орхон Баатар обещал сделать из нее для него шапку. К великому разочарованию Джорджа, на него никто не обратил внимания. Нелли и Сарантуя стояли на коленях возле тюфяка, на котором лежала Элен, и обменивались обеспокоенными взглядами, а сама девушка стонала от боли. Воды отошли слишком рано, по прикидкам Нелли, Элен должна была родить еще не меньше чем через месяц. Для беспокойства были причины, но ни Нелли, ни Сарантуя не поддались панике. Они согрели котелок, чтобы, когда придет время, разлить кипяток по мискам. Под рукой лежали чистые тряпочки. Одной из них Нелли вытирала сведенные от боли брови девушки, на которых обильно проступил пот.

Время от времени она бросала уничтожающий взгляд на мужа, который, как обычно, угрюмо сидел у стены юрты, обхватив руками колени. Она уже попросила у него помощи, и он отказался, заявив, что Нелли и монголка вполне способны справиться самостоятельно и без его помощи, да и зачем он вообще нужен, коли его жена теперь носит штаны, словно мужчина.

Через некоторое время, отведя в загон лошадей, появились Дженни и Орхон Баатар. Кочевник, не говоря ни слова, быстро оценил обстановку и присел у стены рядом с доктором, всем своим видом выражая готовность в любой момент прийти на помощь. Джордж и Дженни заглядывали матери за плечо, пока она в раздражении не погнала их прочь. Тогда они сели рядом с Орхоном, который подмигнул им и взял за руки.

Когда Элен закричала, он крепко обнял детей.

— Тужься, девочка, тужься, — ободряюще крикнула Нелли. — Бедненькая, бедненькая, — шептала она в перерывах между приступами боли. — Вот увидишь, все обойдется. — Но Элен в муке закатывала глаза. Она тяжело дышала, и влажные полотенца, которыми смачивали ей лоб, нисколько не облегчали страданий.

Тянулись часы.

Элен продолжала кричать.

Нелли подошла к мужу, сидевшему у стены.

— Эдуард, — тихо промолвила она. — Ребенок не выходит. Ты поможешь?

Не говоря ни слова, Аиртон отвернулся. По его щеке сбежала слеза.

— Довольно сидеть и рыдать, — сказала Нелли. — Нам нужна твоя помощь. Прошу тебя. Умоляю.

Аиртон, не поворачивая головы, продолжал смотреть в стену.

Орхон Баатар поднял на женщину вопросительный взгляд.

— Господи, ну объясни же ему, Дженни, — воскликнула она. — Я ведь не говорю по-китайски. Скажи ему, что ребенок не выходит. Думаю, нужно делать кесарево. Ты знаешь, что это такое? Отлично. Он может помочь? Он умеет его делать?

Орхон Баатар внимательно выслушал перевод Дженни. Глаза кочевника расширились. Он кивнул на Аиртона и снова вопросительно посмотрел на Нелли.

— А как же доктор? Он что, не знает, как его делать? — спросил он.

— А ты погляди на него, — бросила Нелли и снова повернулась к Сарантуе, которая пыталась придерживать плечи Элен. Девушка снова тужилась, но тщетно.

Никогда прежде они не видели Орхон Баатара в ярости. После того как Нелли повернулась к нему спиной, кочевник несколько мгновений неподвижно сидел у стены, а его лицо наливалось гневом. Неожиданно он вскочил и, сжав кулаки, навис над доктором. В следующую секунду он схватил Аиртона за воротник и рывком поднял на ноги. Свободной рукой Орхон закатил доктору пощечину и тут же тыльной стороной ладони — еще одну. Аиртон, заморгав, уставился на Орхона. Во взгляде доктора скорее читалось изумление, нежели боль.

Орхон прижал его спиной к стене юрты и резким движением выхватил из-за пояса нож. Глаза доктора расширились от страха. Орхон дернул доктора за правую руку, вложил в нее нож, сжал пальцы Аиртона на рукояти и, сверкая глазами, показал на Элен.

— Я… я не могу, — прошептал доктор. — Я потерял в себя веру.

Орхон закатил ему еще одну пощечину.

— Пожалуйста, не заставляйте меня, — простонал Аиртон.

Вместо ответа последовала еще одна пощечина. Схватив доктора за воротник, Орхон потащил упирающегося Аиртона к женщинам, которые смотрели на них, раскрыв от изумления рты.

— Это… это же охотничий нож, — прошептал Аиртон, разглядывая зажатое в руке оружие.

— Ничего другого нет, — ответила Нелли. — Я уверена, он достаточно острый, но лучше прокали его на огне.

— В кого… в кого я превратился? — с мукой в голосе простонал Аиртон.

— Я не знаю, Эдуард, в кого ты превратился, — сказала Нелли, взяв его за руку. — Но для меня ты по-прежнему муж и доктор. Старайся вести себя соответствующе. Тебе предстоит спасти жизнь, причем не только Элен. Нам нужна твоя помощь.

Орхон Баатар, все еще пылая от гнева, собирался стоять рядом с доктором и присматривать за ним во время операции, но Сарантуя, с нежностью взяв мужа за руку, отвела его в сторону. В подобных случаях Орхон всегда ее слушался, к тому же, судя по взглядам, которые Нелли бросала на Аиртона, доктор явно знал, что делал.

Элен заставили выпить нэрмэла — другого обезболивающего не было. В два часа ночи она родила девочку.

После того как доктор зашил надрез и убедился, что Элен, насколько это возможно, в полном порядке (Аиртон заключил, что лучшее снадобье от боли — малышка, которую Элен прижимала к груди), Нелли взяла мужа за руку и повела его из юрты. Вместе они прислонились к стене из войлока. Нелли накинула на Аиртона прихваченное с собой толстое одеяло из козьей шерсти и прижалась к супругу. Некоторое время они глядели на звезды и молчали.

Потом Нелли его поцеловала.

— Ты молодец, Эдуард. Я тобой горжусь, — сказала она.

Аиртон ничего не ответил. Нелли почувствовала, как у него затряслись плечи.

— Ты что плачешь, глупышка? — спросила она, заключая мужа в объятия. — Чего же теперь плакать? Все хорошо.

— Мне… мне стыдно, — сквозь слезы проговорил доктор.

Нелли кивнула и улыбнулась.

— Ты, солнышко, и вправду в последнее время вел себя немножко странно, — согласилась она. — Не стану отрицать, нам всем пришлось пережить ужасные вещи, но сегодня ты себя преодолел.

— Я… простить себя не могу, — промолвил он.

— Ну что ты. Мы все порой ведем себя дурно, — ответила Нелли. — Я тоже совершала ошибки. Знаешь, я ведь не такая сильная, как кажется. — Он не ответил, и она потрясла его за коленку. — Эдуард, мы вместе. Мы остались живы. Все остались живы. И мы здесь в безопасности. Нас приютили добрые люди. Разве ты не понимаешь, где-то там, среди этих прекрасных звезд, есть Провидение, и оно ни на мгновение не оставляло нас. Надо радоваться, а ты хмуришься.

— Все дело в Меннерсе, — тихо промолвил доктор.

— В Меннерсе? — озадаченно переспросила она. — А он-то здесь вдруг при чем?

— Мне кажется, я в нем ошибался, — хриплым голосом ответил Аиртон. — Я вбил себе в голову, что он убийца… что он прикончил мандарина, чтобы завладеть его золотом.

— Ну и что? Ведь этот негодяй именно так и поступил.

— Теперь я в этом не уверен, — промолвил доктор, на лице которого отразилась страшная мука. — Когда мы были в кабине машиниста, он сказал, что отправляется в вагон мандарина, чтобы спасти мандарина… спасти всех нас… но я его так ненавидел, что не поверил.

— Ну что ж, он был лжецом. Мы все это прекрасно знаем. — Она замолчала, озадаченно воззрившись на супруга. — Эдуард, чего это ты заговорил о мистере Меннерсе?

— Ты что, не понимаешь? Ты же сама мне все рассказала. Ты слышала выстрелы в вагоне мандарина. Между ними был большой перерыв. Сначала один выстрел, а потом много позже еще несколько. Первый раз стрелял не Меннерс. В это время он был со мной в кабине. Он сказал мне, что наш враг — казначей Цзинь. Понимаешь, я думаю, что мандарина, возможно, убил казначей. Тогда, получается, Меннерс сказал мне правду.

Некоторое время Нелли молчала.

— Понятно, — наконец произнесла она. — Ты думаешь, мы оговорили отважного человека?

— Да, — прошептал доктор, устремив взгляд на раскинувшуюся перед ними долину. — Господи, прости меня за то, что я сделал.

— Эдуард, — начала Нелли, тщательно подбирая слова. — Конечно же, очень плохо, что мы думали о нем дурно, и в свое время мы обязательно расскажем Элен правду. Да, так будет правильно. Вообще-то, мне кажется, будет лучше, если у нее останутся добрые воспоминания об отце своей маленькой дочурки. Но я ума не приложу, чего ты себя так терзаешь. Сделанного не воротишь. Мистера Меннерса убили. Он погиб.

— В том-то и дело, что нет, — прошептал доктор, не отводя взгляда от долины. — Когда я его нашел, он был еще жив. Серьезно ранен, но жив.

— Что ты сказал? — Нелли окоченела. — Ты же мне сказал… ты всем сказал, что он мертв.

— Я соврал, — признался Аиртон. — Господи Боже, — задохнулся он, — что же я наделал? — Он стукнул себя по голове. — Все моя ненависть, — сказал Аиртон Нелли, которая с ужасом взирала на супруга, — ненависть и злоба. Я желал его смерти. Я хотел, чтобы он страдал, мучился, чтобы он расплатился за все преступления, которые, как я думал, он совершил.

— Эдуард, — прошептала Нелли. — Ты хочешь сказать, что нарочно бросил в поезде раненого? Чтобы он достался врагам живым?

— Да, — слабым голосом ответил он. — Я нарушил клятву Гиппократа. Я оставил Меннерса умирать.

— Эдуард, — ахнула Нелли. — Так вот что тебя так снедало все это время… — Она прислонилась к стене юрты, устремив невидящий взгляд к звездам.

— Теперь понимаешь? — произнес Аиртон. — Мне нет прощения. Правда?

— Не знаю, — прошептала она, не отрывая взгляда от неба. — Не знаю.

Аиртон затрясся от рыданий. Он плакал громко, вскрикивая, навзрыд. Через некоторое время Нелли обняла мужа и провела пальцем по его бровям. Он плакал у нее на руках, а она смотрела во тьму.

Лезвием ножа в небе сверкнула падающая звезда.

— Эдуард, — произнесла Нелли голосом холодным, словно окружавшая их осенняя ночь. — Элен — ни слова. Мы ей никогда ничего не расскажем. Ничего.

Последующие несколько дней прошли в суете вокруг Элен и ребенка. Сарантуя долгие часы, воркуя, укачивала девочку, поэтому все дела по дому Нелли пришлось взять на себя. Лежавшая на тюфяках Элен довольно улыбалась. Она все еще была очень слаба. Нелли ходила за водой и готовила еду, а Аиртон помогал ей чем мог. По сути дела, все эти дни он практически не отходил от жены, отвлекаясь только для того, чтобы осмотреть Элен и Катерину — именно так девушка решила назвать дочку. Когда выдавалось свободное время, Нелли и Аиртон подолгу гуляли среди усыпанных снегом холмов. Иногда к ним присоединялись Джордж и Дженни.

Орхон Баатар и Сарантуя приняли помощь доктора с привычной для них радостью и теплом, словно и не было долгих месяцев, которые Аиртон провел в молчании. Сперва Аиртона смущало почтительное отношение, чуть ли не благоговение, которое выказывали ему кочевники. В этом скромном стеснительном человеке никто бы не узнал элегантного отца семейства, который некогда возглавлял миссию в Шишане.

Конечно же, Аиртону потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к новой обстановке и хотя бы частично вернуть былую уверенность в себе. Орхон Баатар решил взять дело в свои руки. Несмотря на то что, даже будучи лекарем, кочевник несколько стеснялся принимать роды, он удивительным образом умел чувствовать незалеченные душевные раны других людей. Для него подобные раны ничуть не отличались от стригущего лишая, поражавшего овец, и требовали точно такого же внимания и терпеливого врачевания.

В ночь, когда родилась девочка, Орхон Баатар, как обычно, налил доктору нэрмэла, но Аиртон отстранил протянутую ему чарку. Орхон отказа не принял и настоял на том, чтобы доктор пил вместе с ним на равных. В тот единственный раз Орхона увидели пьяным. Кочевник был весел. Покачиваясь, он встал, выпростал руки из рукавов и спел одну из своих тягучих гортанных песен. Дойдя до середины, он забыл слова и весело засмеялся. Потом он хлопнул доктора по плечу, заставил его встать, обнял и, не размыкая объятий, пустился в пляс. Аиртон сперва сконфузился, но все кругом смеялись и хлопали в ладоши, и вскоре он уже весело притоптывал в такт Орхону. Кочевник подхватил кувшин и снова наполнил чарки. Прошло совсем немного времени, и доктор, захмелев, сделался таким же пьяным и веселым, как Орхон. Прежде чем все отправились спать, Аиртон показал, как в горах Шотландии пляшут рил[45], а потом, обливаясь слезами, спел Нелли романс Бернса «Любовь». Она шутя шлепнула доктора, обозвала «дурачком», а потом поцеловала. Раскрасневшийся Орхон Баатар обнял Сарантую за плечи и радостно вздохнул.

Однажды утром Орхон настоял на том, чтобы доктор поехал с ним и детьми на прогулку. Кочевник не желал слушать никаких отговорок. Он силой натянул на доктора теплый овечий полушубок, нацепил ему на макушку меховую шапку и потащил протестующего Аиртона из юрты. Орхон усадил его на пони и, убедившись, что доктор крепко сидит в седле, хлопнул своими поводьями по крупу лошади. Вместе они понеслись по долине. Орхон не спускал взгляда с болтавшегося в седле Аиртона. Время от времени кочевник поддерживал доктора рукой, но скорости не снижал. Сзади верхом на монгольских лошадках скакали дети. Они себя чувствовали в седлах так уверенно, будто родились и выросли в степи.

Луга были покрыты толстым слоем снега. Взлетев на вершину холма, Орхон Баатар сбавил скорость. Прикрыв глаза рукой от ослепительного солнечного света, кочевник огляделся, словно искал чего-то. Дети и доктор стали вглядываться в том же направлении, что и Орхон, но не увидели ничего кроме раскинувшейся до горизонта степи, усыпанной снегом, скал и зарослей деревьев, росших на подветренном склоне холма. Орхон Баатар заулюлюкал и, наклонившись вперед в седле, рванул лошадь с места. Остальные, не имея ни малейшего представления о том, куда помчался кочевник, последовали за ним.

У подножия маленького холма Орхон Баатар спрыгнул с лошади и, оставив ее щипать пробивавшуюся сквозь снег траву, жестом приказал остальным спешиться. Прижав палец к губам, кочевник показал, что надо хранить тишину, после чего осторожно полез вверх по склону. У гребня Орхон резким движением прижал ладонь к земле в знак того, чтобы остальные пригнулись. Медленно он выглянул из-за гребня. Когда кочевник обернулся, его глаза сияли, а по лицу блуждала широкая восторженная улыбка, обнажавшая кривые зубы. Он снова прижал палец к губам, а потом согнул его, показывая доктору, чтобы он полз к нему. Не зная, что и ожидать, Аиртон высунулся из-за бровки.

Ниже, всего в двадцати футах от них, на фоне ослепительно белого снега чернело огромное стадо оленей. Ни разу в жизни доктор не видел более прекрасного зрелища.

Две недели спустя к юрте Орхона вышел русский отряд.

Стоял мрачный ноябрьский вечер. Уже темнело, а Орхон Баатар с детьми только что закончили кормить в загоне овец. День выдался скучным и облачным. Накануне вечером прошел сильный снегопад, поэтому утром, вместо того чтобы отправиться на прогулку, дети смотрели, как Орхон сдирает шкуру с волка, которого Джордж подстрелил два дня назад. Охота выдалась славной, и два вечера подряд Джордж и Орхон баловали женщин рассказами о собственном геройстве.

Первой всадников видела Дженни. Колонна солдат, слегка нарушив строй, медленно двигалась к реке. Когда всадники подъехали к юрте, их уже ждали. Навстречу им вышли все, кроме Элен, оставшейся внутри вместе с ребенком.

Молоденький офицер не выказал ни капли изумления, которое он наверняка испытал, обнаружив в монгольской юрте семью иностранцев. Он ловко спешился, козырнул, представившись поручиком Паниным, командиром сотни донских казаков. Поручик великолепно владел английским — акцент был почти незаметен.

Когда поручик направился к юрте, стоявшие возле нее люди слегка попятились. Даже Нелли сделала шаг назад. Крепкие, здоровые, сытые казаки казались чужаками, явившимися из иного мира.

На круглом лице поручика показалась добрая улыбка. Изогнув брови, Панин замер в терпеливом ожидании.

— А как вас зовут? — вежливо спросил он.

— Простите, я совсем забыла о манерах, — пришла в себя Нелли. — Ваш приезд для нас большая неожиданность.

Поручик кивнул и весело сверкнул глазами.

— Если позволите, мадам, я отвечу вам тем же, — обворожительно улыбнулся он. — Далеко не каждый день радует меня подобными встречами.

— Мы семейство Аиртонов из Шишаня, — медленно ответила женщина. — С нами путешествует еще одна девушка, мисс Элен Франсес Дэламер, вернее, я хотела сказать, миссис Кабот. Она в юрте. Она только что родила. Это юрта Орхон Баатара.

— Рад нашему знакомству, миссис Аиртон, — поклонился поручик. — Осмелюсь заметить, отсюда до Шишаня довольно далеко.

— Нам пришлось бежать, когда боксеры… — она так и не смогла закончить фразу.

— Понимаю, — кивнул Панин. — Нам, разумеется, прекрасно известно, что случилось в Шишане, однако я не подозревал, что в этой резне кому-то удалось выжить. — Он на мгновение задумался. — Миссис Аиртон, если господин Орхон Баатар не будет возражать, я бы хотел встать здесь лагерем на ночевку. Мы не будем злоупотреблять его гостеприимством. Мы не испытываем недостатка ни в провианте, ни в фураже. Вы сделаете мне честь, если сегодня вечером согласитесь всей семьей поужинать со мной. Быть может, я смогу вам рассказать о том, что творилось в мире с тех пор как вы… вас… — он улыбнулся. — Вам чудом удалось спастись, с чем и позвольте вас поздравить. Надо полагать, вы можете немало поведать о своих приключениях.

Он повернулся, чтобы отдать казакам приказания, но остановился, услышав голос Нелли.

— Поручик Панин, — неуверенно окликнула она, — а как же боксеры? Они…

— Так точно, мадам, боксеры разбиты наголову, а армия союзников заняла Пекин.

Плачущая Сарантуя обняла ребенка и с неохотой отдала его Элен. В глазах Элен тоже стояли слезы. Да и не только у нее.

— Не хочу уезжать, — ревел Джордж. — Хочу остаться с Орхоном Баатаром.

Он вырвался из рук отца и бросился к кочевнику. Орхон подхватил мальчика и прижал его к груди.

— Чжорчж, Чжорчж, — проговорил он. — Ты же охотник. Ты должен быть мужественным. Если ты останешься со мной и бросишь отца с матерью, я буду за них волноваться. За ними надо приглядывать. Вернешься, когда станешь старше, и мы снова поедем охотиться на волков, — он усадил мальчика на пони. — Теперь это твоя лошадка. Дарю. Станешь на ней кататься и, может, будешь иногда меня вспоминать.

Кочевник говорил правду. Орхон отказался взять деньги, которые ему предложил поручик Панин за пони для детей, и с большой неохотой принял весьма щедрую плату за остальных лошадей и телегу, на которой должна была ехать Элен с ребенком.

Семейство Аиртонов в последний раз обнялось с приютившими их монголами. Элен на прощание заключила Орхона в объятия и разрыдалась. Она вся тряслась от плача, и Аиртону пришлось мягко ее увести. Последней с Орхоном попрощалась Нелли. Схватив грубые ладони кочевника, она затрясла их со словами:

— Мы вам так признательны… Я даже не знаю, с чего начать…

Орхон Баатар нежно обнял женщину.

— Это тебя, Най-ли, надо назвать «баатаром», героем, — сказал кочевник. — Я никогда тебя не забуду. А твой муж — славный человек, — продолжил Орхон, — и он достоин уважения. Жаль, что я не смог до конца излечить его сердечную рану. Со временем…

— Да, — шмыгнула носом Нелли, утирая слезы. — До свидания, милый Орхон Баатар.

— До свидания, Най-ли, — улыбнулся кочевник.

Поручик Панин, терпеливо дожидавшийся их, решил, что наступила пора трогаться в путь. Он прокричал приказ, и колонна медленно двинулась на юг.

Они ехали по долинам, и долго, очень долго по склонам тянущихся вдоль реки холмов за ними скакал всадник. Вверху в бледном зимнем небе клубились черные тучи, а на горизонте серым занавесом начал опускаться снег. Всадник осадил коня и, казалось, помахал процессии шапкой, но все затянуло облаками, и он пропал из виду. Через несколько минут в повисшей тишине с небес посыпались тяжелые хлопья мокрого снега.

Британское посольство лежало в руинах. После двухмесячной осады от прилегающих к посольству зданий остались лишь обугленные остовы, и только лишь обитель сэра Клода Макдональда и его супруги, расположенная в самом центре посольского комплекса, сохранила остатки былого величия. По крайней мере, от нее остались стены и крыша, хотя теперь вряд ли кто-нибудь осмелился бы предположить, что этот дом некогда принадлежал знатному маньчжуру.

Изящную веранду и филигранные окна скрыли мешки с песком. Опустевшее пулеметное гнездо, возвышавшееся над загнутым карнизом, напоминало, что на протяжении пятидесяти пяти дней дворец являлся штабом обороны посольского квартала. Стены канцелярии, громоздившейся на противоположной стороне двора, все еще хранили следы орудийного огня, а в зияющем проломе вместо аккуратно расставленных столов виднелись кровати и матрасы. Канцелярию превратили в казарму. Там жили и оказывали помощь раненым.

Разбросанные по двору вещи все еще хранили воспоминания о тех днях, когда дипломаты, их жены и слуги укрывались за стенами посольства от неминуемой гибели. Снаружи грохотала битва. Люди изнемогали от духоты, недоедали, подчас тряслись от страха, когда пальба на стенах становилась особенно отчаянной, от них дурно пахло, и все же, несмотря на это, за исключением тех дней, когда бой становился слишком жарким, они вели себя так, словно выбрались на пикник: сплетничали за игрой в карты, лакомились яствами из посольских кладовых, покуда те не кончились, устраивали музыкальные вечера, ревниво охраняя свое положение и достоинство, всегда наготове дать достойной отпор жене какого-нибудь второго секретаря, отхватившей лучшую шляпку или зонтик. Вот такой была осада. О ней могли поведать покрывавшие двор обломки и мусор. С одной стороны у изломанного дерева гинко громоздились ящики с патронами и перекосившаяся подвода; с другой стороны — возвышался редут, сложенный из книг, притащенных из библиотеки британского посла. На песке среди консервных банок из-под тушенки лежали пустые бутылки, в которых некогда искрилось шампанское. Ветер играл с ленточкой забытой кем-то дамской шляпки, повешенной на одну из составленных в козлы винтовок системы «Ли Энфилд». Рядом с большим посольским колоколом, чей звон каждое утро созывал осажденных на перекличку, примостился маленький стульчик. Отсюда сэр Клод Макдональд обращался к присутствующим с речами в моменты, когда, казалось, меркли последние надежды на спасение. На стульчике притулился древний граммофон и стопка пластинок, напоминавших о мире, в котором было место и оперным театрам, и мюзик-холлам.

Прошел уже месяц с того великого августовского дня, когда передовые гвардейские отряды сикхов ворвались в Водяные ворота Старого города, ознаменовав окончание осады, однако в посольстве ничего не изменилось. Казалось, спасенные не хотели возвращаться к нормальной жизни, желая как можно дольше сохранить обстановку, свидетельствовавшую об их героизме, смакуя воспоминания о том беззаботном отношении, которое, как им казалось, они проявляли к мощи императорских армий. Привести посольство в порядок было все равно, что уничтожить память о подвиге осажденных, обесценить образ мучеников и мужественных воинов, которыми они теперь себе представлялись. Даже те из дипломатов, которые решили надеть прежние костюмы, жуя сигары, чванливо выхаживали в огромных широкополых шляпах, обвешанные кобурами, из которых торчали рукояти револьверов. Было ясно, что должно пройти некоторое время, прежде чем леди Макдональд снова сможет принять на балу в своем некогда милом саду представителей великих держав.

Несмотря на все это, посольство работало. Первый и второй секретари деловито сновали между палаток, в которых устроили свои кабинеты, таская телеграммы и меморандумы на подпись послу. С маленькой лужайки, приютившейся за домом посла, время от времени доносилось успокаивающее постукивание крокетных молоточков и шелест женских голосов. Даже последствия осады не могли полностью сорвать с англичан привычную маску невозмутимости и спокойствия.

Раскинувшийся за стенами посольства город дрожал от напряжения. Гостей столицы, привыкших к шуму и гаму, столь свойственным улицам китайских городов, поражала странная окутавшая столицу тишина и полное отсутствие китайцев. Жители укрылись в домах. Те немногие, кто осмеливался выходить наружу, спешили по своим делам, склонив головы и вперив взгляды в землю, будто желая стать невидимыми. У них были все основания для опасений. Мало кто избежал грабежей, начавшихся сразу после того, как с города сняли осаду. Армия победителей решила взять от победы все. Особенно боялись немцев с шипами на шлемах. Германцы срывали с китайцев шелковые одежды, раздевая прохожих донага, поэтому несчастным приходилось ползти домой голышом. Иногда, обчистив прохожего, солдаты гнали его на принудительные работы, где ему в компании других бедолаг приходилось чинить стены, или заставляли нести в лагерь скарб, награбленный за время дежурства. Ни одна женщина не смела выходить на улицу. Те из дочерей и любимых наложниц, которым удалось избежать надругательства в первые дни грабежей и обысков, прятались в подвалах и на чердаках.

Улицы оказались в распоряжении армий победителей. Тишину то и дело прерывал гулкий грохот военных оркестров и печатный шаг разодетых в форму солдат. Каждая страна старалась превзойти остальные в помпезности и блеске, словно это могло дополнительно подчеркнуть величие той роли, которую каждое из государств сыграло в снятии осады. И, как обычно бывает в подобных случаях, европейцы превращались в карикатуры на самих себя. Маршировали грозные британские солдаты, одетые в щеголеватую форму цвета хаки, сержанты, рыча, гавкали ненужные команды; бодро шагали французские матросы и итальянские стрелки, чей элегантный вид был не в силах скрыть ни хромающей дисциплины, ни сияющих весельем лиц; русские хмурились, американцы надвигали на глаза кепи, проходили парадом австрийцы. Немцы, которые прибыли только к окончанию боевых действий, выглядели самыми грозными. Цокали копыта коней уланов, с деловитым видом скакавших по хутонам, гренадеры с примкнутыми штыками маршировали по улицам, выбивая тяжелыми сапогами ритм вагнерианской арии отмщения. И только лишь японцы избегали подобных демонстраций силы и мощи. Кучки японских солдат время от времени останавливались на улицах, покорно провожали настороженными взглядами парады и шли дальше по своим делам.

А в самом сердце Запретного города генералы союзных армий устроили штаб. Вдовствующая императрица бежала со всем двором, задержавшись лишь для того, чтобы утопить в колодце наложницу своего племянника. Офицеры, покуривая трубки, бродили по разграбленным дворцам, поражаясь величию и строгости очертаний брошенной повелительницей твердыни.

Очень немногие дипломаты, сохранившие остатки здравого смысла и верившие в благотворное влияние культуры и цивилизации, которую они представляли, разошлись по своим посольствам и вновь погрузились в успокоительную рутину работы. Несмотря на то, что теперь канцелярия представительства Великобритании располагалась в палатке, в стуке телеграфного аппарата дипломаты слышали далекий голос грозной империи, которая, как они полагали, была выше кричаще безвкусного празднества, скрывавшего за собой грабежи, публичные казни, жажду наживы и бесчинства, творившиеся в городе, который они успели полюбить, бесчинства, покрывшие позором победителей и унизившие побежденных. Работникам посольства, отвечавшим на официальные запросы парламента и правительства, хотя бы на время удавалось забыть о чувстве собственного стыда, перья скользили по бумаге, аккуратно выводя взвешенные, набившие оскомину формулировки, принятые в международных дипломатических кругах.

Ни здравый смысл, ни мысли о высших целях не могли защитить Дугласа Притчета от суровой действительности. Будучи главой посольской резидентуры, Дуглас был вынужден играть на человеческих слабостях. Время от времени он думал с печалью, что ради благого дела приходится мириться с подлостью. Природная брезгливость никогда не мешала ему исполнять свой долг. В любом случае, он уже был далеко не тот робкий и застенчивый юноша, что некогда сидел за обеденным столом рядом с Элен Франсес Дэламер. Притчета закалили долгие недели, которые он провел с ружьем на стенах. Чтобы остаться в живых, ему приходилось убивать, причем далеко не только в бою. В стенах посольства среди верных китайских слуг оказалось немало предателей. Он их допрашивал, а потом быстро и без лишнего шума избавлялся от них. Воспоминания о тех допросах и казнях иногда не давали ему уснуть, порой ему снились кошмары, ибо по-настоящему достойный человек, а Дуглас Притчет был именно таковым, не может заставить замолчать голос совести, только лишь внушив себе, что действовал в силу необходимости. По утрам мешки под глазами свидетельствовали о том, сколь усердно Притчет ищет забвения на дне бутылки, однако ночные бдения нисколько не сказывались на его работе. Дуглас давно избавился от былой нерешительности. Улыбка осталась такой же доброй, он был по-прежнему обходителен, но холодные расчетливые глаза не выражали ничего кроме жестокости. Служащие таможенной службы некогда сделавшие его объектом своих насмешек, уже давно научились его избегать.

Сейчас он сидел за столом в шатре, воздвигнутом в углу комплекса посольских зданий, и разглядывал человека, некогда превосходившего его в своей жестокости, что Притчета в то время не могло не восхищать. Мужчина сидел, откинувшись в парусиновом кресле и положив затянутую в гипс ногу на стоявший перед ним стул, читал документ, придвинутый к нему Дугласом, одновременно рассеянно покуривая сигару. Притчет внимательно следил, как насмешливые глаза мужчины скользили по строчкам. Дуглас знал содержание документа наизусть, поскольку составил его лично.

— Мне обязательно читать о торговых делах? — растягивая слова, произнес мужчина, подняв глаза на Притчета.

— По правде говоря, вам вообще нельзя этого читать, — пробормотал Дуглас. — Вы видите гриф «Секретно»? Отчет пойдет Солсбери.

— Самому премьер-министру? Оказывается, я теперь важная птица, — на загорелом лице человека сверкнула белозубая улыбка, и он снова углубился в чтение.

— Мне было бы интересно узнать, что вы понимаете под словом «цивилизованно», — произнес мужчина. — Хочу напомнить, что в ходе недавних событий япошки вели себя очень достойно. Думаю, довольно нам относится к ним как к детям.

— Именно об этом я и написал в следующем абзаце, — тихо ответил Притчет.

— Ах да, репарации, — кивнул мужчина, — желающих много, а горшочек с золотом один.

— Ага, вот мы наконец и добрались до сути, — мужчина снова оторвался от чтения и поглядел на Дугласа.

— Именно. Мне бы хотелось, чтобы вы уделили данному пассажу особое внимание, — отозвался Притчет.

— Бьюсь об заклад, так оно и будет, — буркнул мужчина.

— На этом вы закончили, — произнес мужчина, бросив исписанные листки на стол, — а жаль. Я бы с удовольствием почитал, что вы накропаете о «нашем воображаемом агенте». Ему тоже дадут медаль? Как и Таро?

— В сложившихся обстоятельствах, думаю, нет, — ответил Притчет.

— Так, значит, меня бросят на съедение волкам? Ну что ж, мне не в первый раз, — промолвил Генри Меннерс.

— Надеюсь, мы сможем все устроить так, что никаких волков не будет, — сказал Притчет, — правительству Ее Величества известно только, что вы работали на компанию «Китайские железные дороги». Вас с нами ничто не связывает.

— Вы забыли об одной маленькой детали. Я имею в виду оружие и золото мандарина. К тому же нельзя сказать, что мой приезд в Тяньцзинь остался незамеченным.

Притчет выдавил холодную улыбку. Слухи о том, как Генри Меннерс избежал резни в Шишане, примчался на поезде в Тяньцзинь, а его наложницы кидали в топку паровоза уголь, стали уже не просто легендой, но легендой, которую каждый рассказчик считал своим долгом приукрасить.

— О да. Сэр Клод был очень раздосадован, когда узнал все подробности, — сказал Притчет. — Он также крайне недоволен сведениями о том, чем вы занимались в последние несколько недель с вашим дружком Симпсоном из таможенной службы. Сегодня на утреннем заседании мы рассматривали отчет о ваших «грабежах, размах которых доступен лишь людям, владеющим китайским». Кажется, именно так сказал сэр Клод. Он подумывал, не выписать ли ордер на ваш арест. Что касается лично вас, я отговорил сэра Клода, указав ему на неосмотрительности подобного поступка, а Симпсона можете предупредить.

— Я ваш должник, — кивнул Меннерс. — Так, значит, он совсем не изменился. Как был школьным ментором, так им и остался. — Он оглядел угловой столик, на котором стояла белая ваза с синей росписью. — Купили на базаре? — поинтересовался Меннерс. — А может, на распродаже? Милая вещица. Качество, я бы сказал, достойное императорского двора.

Притчет закашлялся и, с раздражением почувствовав, что краснеет, быстро сменил тему разговора:

— Что у вас с ногой?

— В здании был пожар, стена обрушилась, вот и задело. В одном из хутонов. Не волнуйтесь, дело было не в британском секторе. Теперь, может, останусь хромым на всю жизнь.

— Печально. Не знаю, что вы делали в горящем здании, однако, надеюсь, оно того стоило. А как другая ваша рана? Вы уже оправились?

— Побаливает. Время от времени.

— Вам повезло, что вы вообще остались в живых.

— Какой-то дюйм в сторону, и вы бы со мной уже не разговаривали. Я потерял много крови. К счастью, пока я лежал без чувств, меня нашел старый погонщик и перевязал рану. Лао Чжао — чертовский славный малый. Он полностью заслуживает пенсию, которую я у вас выбил. Если бы не он, я бы вряд ли стронул поезд с места.

— Так, значит, вам помогли не женщины?

— Жены мандарина? Шутить изволите? Они сидели в вагоне и выли. Нет, меня спасли Лао Чжао и Фань Имэй. Удивительно. Гнали поезд целых два дня, а я лежал в тендере, то и дело теряя сознание.

— Фань Имэй — наложница майора? Сейчас она… работает у вас экономкой?

— В данный момент — да, — ответил Меннерс, честно поглядев Притчету в глаза.

— Ей можно доверять?

— Без сомнения, — произнес Генри. В его голосе послышались жесткие нотки.

— Простите, но я должен был вас об этом спросить. Как вы справедливо отметили, речь идет о золоте и оружии.

— Она ничего не знает про оружие.

— Но она знает, где золото.

— Разумеется. Она его сама зарыла. Вместе с Лао Чжао. По сути дела, когда на горизонте показался русский разъезд, она первой сообразила, что делать. Она заставила Лао Чжао остановить поезд, они вместе сошли, зарыли сундуки, и, прежде чем русские успели нас догнать, мы снова тронулись в путь. Все это время я спал. Вообще-то, думаю, я был в бреду.

— Так, значит, вы сами не знаете, где спрятано золото?

— Я этого, Притчет, не говорил. Мне прекрасно известно, где зарыты сокровища. Я также знаю где спрятано оружие. И я могу поручиться и за Фань Имэй, и за Лао Чжао. Им можно доверять. Целиком и полностью.

— Рад это слышать, — промолвил Притчет, нарушив долгое молчание. — Теперь это ваша забота, а не моя.

— Что это значит? — нахмурился Меннерс. — Вы же человек подотчетный. Вы, как никто другой, должны быть заинтересованы в возвращении оружия и получении денег.

— Правительство Ее Величества ни о золоте, ни об оружии слыхом не слыхивало. Я думал, вам станет это ясно, после того как вы прочтете составленный мной меморандум. Сами видите, я выкручиваюсь, как могу. — Он замолчал и погладил усики, которые недавно стал отпускать. — Скажу больше. Правительство Ее Величества не желает вас знать, Меннерс, и ему совсем неинтересны гнусные интриги и козни, которые вы, весьма вероятно, плели в Шишани и от которых, не исключено, попахивает государственной изменой. Кстати, действовали вы не по приказу, а самостоятельно, исключительно на свой страх и риск. Быть может, сэр Клод Макдональд в память о вашем отце некогда и проявлял к вашей судьбе личный интерес, но ваши возмутительные, если не сказать преступные деяния переполнили чашу его терпения, поэтому я официально уполномочен заявить, что в нашем посольстве вас больше не желают видеть.

— Вот это речь, — покачал головой Меннерс. — А что мне прикажете делать с оружием и золотом?

— С каким еще оружием и золотом? — сурово посмотрел на Меннерса Притчет.

— Вот как, — произнес Генри. — Богатые будут у меня наградные, если я их смогу отыскать.

Притчет промолчал.

— Вы очень щедры, — сказал Меннерс.

— У меня есть одно условие, — тихо молвил Притчет.

— Молчание.

— Молчание, осторожность и осмотрительность. Никому ни слова. Ни сейчас, ни потом. Ничего, что могло бы навредить правительству и лорду Солсбери. Я собираюсь написать в отчете, что в Шишане у нас никогда не было агента и мы никогда, ни при каких обстоятельствах и ни в какой форме не имели дел с местными властями, будь то дела официальные или неофициальные. Таким образом, если всплывут какие-то сведения о вашей сделке, мы будем отрицать, что мы имеем к ней какое-либо отношение. Вы действовали самостоятельно, на свой страх и риск, в соответствии с духом свободной торговли и предпринимательства. Вы согласны?

— Вы спрашиваете, согласен ли я получить целое состояние за свое молчание? Конечно же, согласен. Я стану богачом.

— Я полагал, что вы им и так уже стали, после того, как разграбили Запретный город.

Меннерс с отсутствующим видом барабанил пальцами по столу.

— Представляете, — задумчиво произнес он, — доктор Аиртон подозревал, что я вел с мандарином переговоры.

— Но ведь доктор Аиртон мертв, — ледяным тоном произнес Притчет. — Вы же мне сами сказали, что он вместе с семьей сгинул в лесах Черных холмов. Мы направляли русским запросы, но так и не получили от них никаких сведений. Если бы семейство Аиртонов каким-то чудом осталось в живых, мы бы наверняка об этом узнали. Но, похоже, чуда не произошло.

— Вы… вы направляли о них запросы? — Неожиданно на лице Меннерса появилось обеспокоенное выражение.

— Самые что ни на есть исчерпывающие, — ответил Дуглас. — Вам что, жалко, что не можете отомстить старому костоправу, оставившему вас на верную смерть?

Меннерс пропустил колкость мимо ушей:

— Так, значит, вы о них ничего не слышали?

— Мне кажется, Меннерс, вам не о чем волноваться. Никому не под силу выжить в такой глуши. Ваша тайна… — он замолчал, заметив дикий взгляд Генри. — Простите, — удивительно мягко произнес Дуглас. — Я совсем забыл. Дочь Дэламера. Я слышал, у вас с ней… Простите. Я вас неправильно понял. Извините… Какой стыд… — он погрузился в молчание. — Конечно же, — добавил он, — мы не теряем надежды. Может быть, в какой-нибудь дальней деревне, до которой не успели добраться русские… Хотя там не так уж много дорог…

— Пишите ваш чертов меморандум дальше, — произнес Генри, потянувшись за костылями.

— Послушайте, если я чем-нибудь могу вам помочь, — начал Притчет, поднимаясь со стула.

Дуглас протянул Генри руку, чтобы помочь ему встать, но Меннерс только отмахнулся. У двери он обернулся:

— Продолжайте их искать. Узнайте, что с ними произошло.

Он ушел.

Притчет долго сидел, постукивая ручкой по столу. С его лица не сходило задумчивое выражение. Неужели в глазах Меннерса и вправду стояли слезы? Нет, не может быть. Должно быть, показалось. Игра света. Это совсем на него непохоже. Меннерс крепкий орешек, Притчет сам хотел таким стать. Бесстрастным. Практичным. Коррумпированным, а значит, достойным доверия. Человеком, который понимает законы необходимости и подчиняется им.

Он покачал головой, взял в руки бумагу, задумался на мгновение и, аккуратно выводя буквы, принялся дописывать меморандум.

Лето сменилось осенью. Офицеры по достоинству оценили очарование Западных холмов, и среди красных кленовых листьев нередко можно было заметить патрули, направлявшиеся к экспроприированным храмам.

С приходом к власти фельдмаршала фон Вальдерзее, сменившего на посту командующего союзническим корпусом добродушного генерала Шафэ, в Пекин прибыли новые немецкие части. Немецкие генералы, палец о палец не ударившие, чтобы сокрушить «желтую угрозу», о которой столь громогласно заявлял кайзер, во всеуслышание объявляя о начале нового крестового похода, решили позаботиться о том, чтобы все бунтовщики-боксеры получили по заслугам и были строго наказаны, а поскольку боксером автоматически становился всякий, кто попадал им в лапы, расстрельные команды работали без продыху. Жители Пекина, которые было решили, что теперь они в безопасности и можно спокойно выходить на улицу, снова попрятались по домам и замерли, ожидая, когда их минет лихо, прилетевшее на крыльях орла Гогенцоллернов.

Все в этой жизни проходит. Прошла и эта беда.

Начался листопад. На смену осени незаметно пришла зима. А когда в ветвях ив, склонившихся надо рвами все еще оккупированного Запретного города, завыли ледяные ветры, застывший город начал медленно пробуждаться к жизни.

К концу ноября, когда выпал первый снег, на улицах Пекина воцарился былой гам и суета. От дворца ко дворцу слуги тащили паланкины, в которых восседали заносчивые богатеи, считавшие ниже своего достоинства обращать внимание на иноземных часовых, дежуривших на перекрестках. Чиновники, вернувшиеся на работу в различные ведомства, по дороге домой останавливались у прилавков на Ванфуцзине и Хатамэне, покупали детям или наложницам глазированные яблоки, после чего спешили дальше, расталкивая краснолицых капралов и сержантов из оккупационных войск, бродивших в свободное от службы время по диковинному восточному городу.

В гудящих жизнью переулках китайских кварталов, раскинувшихся возле ворот Цяньмэнь, которые все еще лежали в руинах, купцы в заново отстроенных лавках толковали о ценах на шелк, а на Люличане ученые мужи просматривали древние свитки. Кто-то бойко торговался в магазинах, занимавшихся продажей всяких редкостей. Таких магазинов в последнее время появилось много, и торговля в них шла очень бойко. В хаосе, последовавшем за осадой, грабежами занимались далеко не только иноземные солдаты: немало китайцев тоже сколотили себе состояние. Мало кто из владельцев ресторанов мог припомнить более удачные сезоны, а игорные и публичные дома старались поскорее приспособиться к новым клиентам. Несколько заведений в столице специализировались исключительно на развлечении иноземных солдат, которых народ, не испытывая к ним особой любви, прозвал «омарами».

Посольскому кварталу пока не успели вернуть прежний блеск и великолепие, однако толпы рабочих денно и нощно трудились на строительстве еще более пышных, более богатых дворцов, которые должны были вознестись на месте развалин прежних резиденций. Из Британского посольства наконец вывезли мусор, лежавший там еще со времени осады, и в один прекрасный вечер окна дворца озарились ярким светом и оттуда донеслась музыка — леди Макдональд дала первый бал. Единственное отличие от предыдущих балов, предшествовавших осаде, заключалось в необычайно большом количестве людей в военной форме, гордо вышагивавших по сверкающему танцевальному залу. Как обычно, последними уехали месье и мадам Пишон из французского посольства, а некогда первый секретарь американского посольства Герберт Скваерс, получивший повышение и теперь занимавший должность консула, весь вечер просидел за столиком с напитками, о чем-то жарко споря с журналистом Джорджем Моррисоном. Кое-что в этом мире неподвластно времени.

У дипломатов было много работы. В Цзунли Ямэн вернулся всеми желанный министр Ли Хунчжан, возглавивший временное правительство, взявшее на себя управление государством до подписания мирного соглашения и выработки условий, на которых вдовствующая императрица могла вернуться из Шаньси, где пребывала в изгнании. Для этого ей предстояло заплатить огромную цену. Ходили слухи, что помимо территориальных уступок от Китая требуют выплаты контрибуции, размер которой превышает сто миллионов фунтов стерлингов. Горлопаны, просиживавшие штаны в баре «Hôtel de Pekin», которыми верховодил разбогатевший Симпсон, чудом сумевший избежать ареста, не уставали упрекать дипломатов в малодушии, заявляя, что во имя торжества правосудия Цины должны выплатить сумму, по меньшей мере, в десять раз большую. Ну а если вдовствующей императрице разрешат вернуться, старуху следует публично выпороть прямо перед ее собственным дворцом. Симпсон с радостью выразил готовность лично взять хлыст в руки и сделать всю работу.

Генри Меннерс никогда не ходил на подобные собрания. По сути дела, после увечья, которое он получил во время грабежей, его вообще мало кто видел. Поначалу ватага из таможенной службы отпускала сальные шуточки по поводу его отсутствия. Всем было известно, что, бежав откуда-то с севера, он привез с собой какую-то красотку. Поначалу Генри стал настоящим героем, однако с течением времени о нем забыли.

Ходили слухи, что он живет где-то в китайском квартале. Однажды Симпсон в компании приятелей, распаленных продолжительными возлияниями, взяли рикш и отправились на поиски Меннерса. Они кидали за забор камни и выкрикивали ругательства, перебудив при этом весь район, перепуганные обитатели которого решили, что сейчас начнется новая волна грабежей. Однако из двора дома, в котором, как предполагалось, жил Генри, не донеслось ни звука. Огромные деревянные ворота так и остались на замке, и через некоторое время компании стало скучно и она отправилась в один из новых публичных домов.

Генри Меннерс жил уединенно. Если бы кто-нибудь из ватаги перебрался бы через стену, он бы крайне удивился, обнаружив, что их старый товарищ, вопреки ожиданиям, отнюдь не предается плотским утехам в объятиях восточной красавицы. Генри спал один, а днем одиноко сидел в кресле. В ясную погоду Генри усаживался в инвалидную коляску, которую выкатывали в сад. При этом он нередко с отсутствующим выражением лица жевал незажженную сигару. Время от времени в сад выходил Лао Чжао, который осматривал ногу Генри. Иногда погонщик что-то говорил своему хозяину, отчего Генри разражался хохотом, и тогда в усталых голубых глазах мелькала тень былой сардонической усмешки. Обычно друзья сидели в молчании, а Фань Имэй приносила им чай. Порой вечером она подносила Генри трубку с опиумом. Ко сну они отходили рано, а Генри неизменно вставал поздно.

Лао Чжао и Фань Имэй часто обсуждали между собой странное поведение Ma На Сы-сяньшэна. Говорил в основном погонщик, выдвигавший самые разные предположения: раны Ma На Сы еще не зажили; он чего-то ждет; он решил затаиться, пока ему не представится возможность отправиться в Маньчжурию за золотом; он прячется от шпионов британского посольства, которые, вне всякого сомнения, хотят его выследить, он начнет действовать, только когда из Маньчжурии уйдут русские… Фань Имэй с грустью смотрела на погонщика и слушала его в молчании. Когда он спрашивал ее мнения, она лишь качала головой. Через некоторое время Лао Чжао раскуривал трубку и объявлял:

— Ma На Сы наверняка знает, что делает. Поживешь — увидишь.

Фань Имэй никогда не рассказывала погонщику о долгих беседах с Ma На Сы, которые она вела с ним по ночам, когда он не мог уснуть. В такие ночи он пересекал двор, заходил к ней в комнату и тихо присаживался на край ее кровати и ждал, когда девушка проснется. В первый раз она откинула одеяло, предлагая ему лечь подле нее, но Генри лишь улыбнулся и взял ее за руку. Их разговоры она держала в тайне, ни разу не выказав свою боль, делая вид, что никогда не видела его слез. Наутро она встречала его своей обычной грустной улыбкой.

Иногда, к ним заходил англичанин Притчет из посольства. В такие редкие случаи они уединялись с Ma На Сы и о чем-то тихо разговаривали. Причтет никогда подолгу не засиживался. Фань Имэй его ненавидела, сама толком не зная почему. Он всегда был с ней изысканно вежлив, но при этом, казалось, не испытывал ни малейшего желания разговаривать с ней. Его холодные глаза всегда избегали ее взгляда. Как правило, после того как он уходил, Ma На Сы просил подать трубку с опиумом.

Однажды, в конце декабря, Притчет пришел к ним на удивление поздно. Он быстро поговорил с Ma На Сы, после чего поспешил к поджидавшему у ворот рикше. Когда девушка заглянула в комнату Ma На Сы, она увидела, как он, окоченев, сидит на стуле, вперив в стену пристальный невидящий взгляд, сжимая в руке скомканный кусочек бумаги, внешне очень напоминавший телеграмму.

Тем же вечером он пришел к ней в комнату и рассказал, что русские солдаты обнаружили в Монголии доктора и миссис Аиртон, их детей и Элен Франсес. Элен родила дочку. Они добрались на поезде до Тяньцзиня и со дня на день были должны приехать в Пекин.

По чисто случайному совпадению в тот же самый день семейство Аиртонов вместе с Элен и малышкой Катериной посетили британского вице-консула в Тяньцзине. Веселый консул, только что плотно отобедав, несколько бестактно заметил, что он крайне рад встретить благородное семейство, прибывшее из Шишаня. Их приезд виделся ему значительным прогрессом по сравнению с появлением предыдущего беглеца из этого города. Его слова вызвали у Аиртонов некоторое недоумение, и вице-консул, громко хохоча, рассказал им о том, как Генри Меннерс приехал на поезде в Тяньцзинь, — едва ли не лучшую байку из своего репертуара. По сути дела, он только начал ее рассказывать, но ему пришлось тут же прерваться, поскольку молодая вдова, миссис Кабот, неожиданно смертельно побледнела, громко вскрикнув, вскочила, покачнулась и снова села, прижав ко рту кулачок. К несчастью, при этом она задела локтем этажерку с лучшими вазами из коллекции вице-консула, отчего прелестная статуэтка Гуаньинь сорвалась с полки и вдребезги разлетелась об пол. Вечером вице-консул рассказал друзьям в клубе о своем смущении и досаде, хотя, впрочем, чего можно ожидать от этих миссионеров-истериков, особенно если речь идет о женщинах. Видимо, девушку потрясло упоминание о наложницах Меннерса, которое, надо полагать, она сочла непристойным.

Генри стоял, опираясь на трость, частично скрытый зарослями растений, торчащих из горшков, которыми был в изобилии уставлен вход в кафетерий «Hôtel de Pekin». Праздник был в самом разгаре. Грустный венгерский скрипач играл вальс Штрауса. Ему аккомпанировала на фортепиано усыпанная драгоценностями матрона, прикрывшая от наслаждения глаза. Толстые, унизанные перстнями пальцы порхали над клавишами. Никто и не думал танцевать. Почтительные официанты в длинных коричневых одеждах неслышно двигались между столиками, сжимая в руках подносы, уставленные серебряными чайниками или же горами пирожных, бутербродов и булочек. Музыку время от времени заглушал шум голосов, который то и дело прерывали взрывы веселого смеха. Дамы, следовавшие веяниям петербургской моды, весьма популярной в это холодное время года, были одеты в меховые шапки и боа. Мужчины, уже давно переставшие носить широкополые шляпы и костюмы цвета хаки, нарядились во фраки и твидовые костюмы, достойные салонов Парижа и Вены.

Опустив взгляд, Генри глянул на сияющие полуботинки, которые Лао Чжао начищал до блеска все утро. Стрелки на брюках были идеально отутюжены, а недавно сшитый на заказ пиджак плотно облегал талию, великолепно подчеркивая ширину плеч. Роза, которую Фань Имэй вставила в петлицу, когда он выходил из дома, все еще источала тонкий аромат. Быть может, это был и аромат одеколона, которым Генри в смущении смочил шею и грудь. В свисавших со стен вестибюля зеркалах, заключенных в золоченые рамы, Генри увидел свое слегка вытянутое отражение. Несмотря на то, что он выглядел ничуть не менее элегантно, чем остальные гости, бродившие по залу, Меннерс критическим взглядом оглядел седину на висках, тени под глазами и морщины, избороздившие лоб.

Вышедшая из кафетерия бельгийка с одобрением посмотрела на Генри, обратив внимание на красоту мужчины, который напомнил ей тигра, крадущегося среди тростника. Нечто в его облике будоражило ее воображение: в холодных жестоких глазах таилась загадка, даже опасность; незнакомец напоминал сгусток сжавшейся энергии, готовый в любой момент вырваться наружу. Женщина увидела, что мужчина опирается на трость, и ей стало интересно, в какой переделке он повредил себе ногу.

Генри не обратил внимания ни на женщину, ни на ее восхищенный взгляд. Поглощенный мрачными мыслями, он придирчиво разглядывал собственное отражение в зеркале, взирая на постаревшего изможденного мужчину — жалкое подобие самого себя. Нога болела, отчего он хромал, словно старик. Погрузившись в непрекращающуюся хандру, он чувствовал себя калекой. Впервые, насколько Генри себя помнил, он ощущал неуверенность и сейчас, заглядывая сквозь заросли в кафетерий, вдруг неожиданно осознал, что не имеет ни малейшего представления о том, что собирается делать. По спине струйкой ледяной воды пробежал холодок. Неужели ему страшно?

Он увидел их сразу же, как только заглянул в зал. Они сидели наискосок от фортепиано за столиком в дальнем углу и пили чай со знакомой Генри супружеской парой. Он даже помнил имена супругов: мистер и миссис Доусон: Горас и Евгения. Они представляли в Пекине «Бэббит и Бреннер» — компанию, в которой работали Френк Дэламер и Том Кабот. Супруги выглядели довольными и преуспевающими, как, собственно, и все собравшиеся в зале щеголи. Горас Доусон отрастил себе три подбородка, а из кармана торчала толстая золотая цепь часов, а на голове Евгении красовалась шляпа с вуалью, отделанная павлиньими перьями.

Скромно одетые доктор Аиртон, Нелли и Элен с покорным видом расселись рядком на диване, напоминая крестьян, явившихся на прием к управляющему городского банка. С почтительным вниманием они слушали ни на секунду не умолкавшего мистера Доусона. Время от времени его жене, с улыбкой разливавшей чай, удавалось вставить то одну, то другую фразу. В таких случаях Евгения с чувством превосходства кидала на мужа самодовольный взгляд, и мистер Доусон, одобрительно кивнув, продолжал говорить дальше. Время от времени, когда речь заходила о чем-то важном, он начинал махать пухлыми руками. Генри было совершенно ясно, что Доусон говорил о деньгах.

Впрочем, Генри было все равно. Его взгляд был прикован только к Элен. Она была одета в скромное зеленое платье с белым воротником, которое только подчеркивало яркость огненно-рыжих волос. Генри показалось, что девушка несколько посмуглела. У нее изменилось выражение глаз, ставших задумчивыми и внимательными. Теперь в них явно читался жизненный опыт, никак не вязавшийся с образом беззаботной, взбалмошной девушки, о которой он мечтал последние недели и месяцы. На мгновение ему почудилось, что он смотрит на чужую, совершенно незнакомую женщину. И только когда она улыбнулась какому-то нелепому замечанию миссис Доусон, а в ее глазах мелькнули веселые, а быть может, и насмешливые искорки, и с болью в сердце Генри узнал Элен. Закрыв глаза, он ткнулся лбом в колонну, а перед мысленным взором, словно колода карт, рассыпавшихся на сукне игрального стола, замелькал калейдоскоп воспоминаний. Он стоял слишком далеко и не слышал, о чем шел разговор, но, как только до него донесся ее смех, перед ним возник яркий образ девушки, откидывающей назад непокорные волосы, вгоняющей шпоры в бока лошади, бросающей ему вызов. Но мгновение он снова оказался в Шишане и испытал чувство некоего недоразумения, обнаружив, что по-прежнему стоит у «Hôtel de Pekin», из которого доносится гул голосов и плач скрипки.

Когда он снова поднял взгляд на Элен, она ему уже не казалось чужой. Она была именно такой, какой он ее запомнил, только осанка слегка изменилась, став более гордой. Теперь Элен двигалась с изяществом и грацией настоящей взрослой женщины и была как никогда прекрасна. Образ Элен расплылся, стал нечетким — Генри с удивлением и тревогой обнаружил, что в его глазах стоят слезы.

Стыдясь своего малодушия, Генри отвел взгляд и, сфокусировав его на тихоньком седовласом мужчине, сидевшем рядом с девушкой, почувствовал приступ сострадания и нежности. Аиртон постарел и, как показалось Меннерсу, съежился, усох. Доктор был удивительно немногословен. Некогда живые веселые глаза теперь слезились. В них застыло печальное выражение. Доктор с грустным видом сидел на диване, а в его трясущихся руках подрагивала чашка с чаем.

Нелли практически не изменилась. Одетая в черное платье, женщина сидела прямо, спокойная, само достоинство — именно такой она навсегда осталась в памяти Генри. На лице появились новые морщины, а в волосах прибавилось седины, но Нелли сохранила все тот же гордый изгиб лебяжьей шеи. Женщина спокойно глядела на Доусонов и терпеливо их слушала. Нелли по-прежнему потрясающе выглядела, от нее исходила безмятежность и чистота, которая будто бы оттеняла сидящих в зале болтунов.

Генри попытался представить выпавшие на их долю испытания. Кое-что ему уже успел рассказать Дуглас Притчет. Воображение нарисовало голодную, беременную Элен, бредущую по горам и пустыням. Образ причинил ему такую муку, что Генри опять смежил веки. Открыв глаза, он увидел, что молодая женщина, которая, кто бы мог поверить, когда-то была его любовницей, с невозмутимостью поднесла к губам чашку. Генри изумился ее самообладанию, благоговея перед скрывавшимися в ней силой и мужеством.

Постепенно, подобно тому как день сменяется вечером, Генри осознал все свое ничтожество по сравнению с ней и в глубине души почувствовал, как начало гаснуть пламя надежды, заставившей его сюда прийти.

Его охватила страшная немочь. Трусливый гаденький голосок принялся уговаривать его поскорее убраться подальше, но какая-то неведомая сила продолжала удерживать Генри на месте. Красота Элен влекла Генри, словно пламя мотыльков, но вместо тепла и жара он чувствовал лишь холод. Чем больше он смотрел на нее, тем более недоступной она ему казалась. Генри взирал на Элен из-за листьев аспидистр, чувствуя, как его охватывает ужас, подобный тому, что ощущает человек, погружающийся в невообразимые водные глубины, когда на смену меркнущему свету приходят отчаяние и отвращение к самому себе. К Генри подошел метрдотель — импозантный китаец в черном — и поинтересовался, не желает ли гость столик, но Генри посмотрел на него так, что метрдотель поспешно пробормотал извинения и быстро удалился.

Компания за столиком принялась собираться. Мистер Доусон расписывался на счете. Миссис Доусон подалась вперед, подставляя для поцелуя щечку. Они распрощались, шелестя шелками и рассыпая банальности. Генри отступил, полностью скрывшись за кадками, и чета Доусонов, величественно проплывшая мимо, словно пара имперских фрегатов, его не заметила. Когда за ними проследовали Нелли и Элен, поддерживавшие доктора под руки, Генри по-прежнему прятался за аспидистрами.

Когда она проходила мимо, их разделяло всего лишь несколько футов. Он даже разглядел родинку у нее на шее. Генри почувствовал, как его переполняет непреодолимое желание рвануться вперед, обнять ее, осыпать поцелуями или же упасть на колени, вымаливая прощение, но он не сдвинулся с места и, едва смея дышать, следил безумными глазами, как Элен с доктором двинулись в сторону лестницы. Он услышал знакомый хрипловатый голос: «Доктор, я уверена, что к утру вы будете чувствовать себя великолепно. Наверное, вы просто слегка простыли». Генри захотелось окликнуть ее, броситься вслед за ней, но он так и не сдвинулся с места. В отчаянии он глядел, как по ступенькам скользит край ее зеленого платья. Еще мгновение, и она исчезнет, свернет за угол.

Генри не знал, что подтолкнуло его выйти из укрытия — может, привычка действовать решительно и быстро, а может, остатки гордости, вынуждающие игрока забыть обо всем и сделать последнюю ставку. Опершись на трость, он замер в самом середине зала, уставился диким взглядом на девушку и, практически вопреки собственной воле, окликнул ее по имени:

— Мисс Дэламер! Элен! — Его голос прозвучал неестественно громко.

Троица на лестнице оглянулась. Глаза доктора расширились, и, всхлипнув от ужаса, Аиртон осел. Нелли быстро его подхватила, бросив на Генри суровый взгляд. Элен и вовсе разжала руку, которой поддерживала доктора, и застыла, опустив руки вдоль тела, устремив хмурый взгляд на умоляющее лицо Генри. Губы девушки скривились, словно она хотела что-то сказать, ее грудь вздымалась… Поспешно подобрав юбки, она повернулась к Аиртону и, снова взяв его за руку, помогла Нелли поднять его на ноги. Мгновение спустя они исчезли за поворотом.

Генри прислонился к колонне, чувствуя, как силы покидают его.

— Мистер Меннерс? — раздался голос, в котором слышался легкий шотландский выговор.

Как только Генри удалось сфокусировать взгляд, он увидел перед собой озабоченное лицо Нелли. Женщина успокаивающе взяла его за локоть.

— Бедняжка, мне кажется, вам дурно, — произнесла она. — Прошу простить, если вам показалось, что мы сейчас повели себя невежливо, но мой муж никак не ожидал… Мистер Меннерс, нам надо о многом поговорить. Вы не согласитесь выпить со мной чашечку чая? Ради всего того, что было.

Словно больной, которому сделали укол успокоительного, Генри покорно проследовал за Нелли обратно в кафетерий и опустился в обитое кожей кресло, сев там, где ему велели. Нелли приказала подлетевшему к ним официанту принести чайничек чая, после чего устремила на Генри взгляд ясных глаз.

— Мистер Меннерс, — произнесла она. — У меня нет слов, как я рада, что вы живы и здоровы. К нам сегодня утром заходил мистер Притчет из посольства, и он нам немного рассказал… ну вообще-то не то чтобы совсем немного, как раз наоборот, думаю, даже больше, чем того следовало… о вашей героической и патриотической службе в Шишане. Не волнуйтесь, мы не расскажем ни одной живой душе… но я должна от всей души поблагодарить вас за все те жертвы, на которые вы шли ради нас, и за то, что вы спасли нам жизнь…

Ей пришлось прерваться — официант принес чайник. К тому моменту, когда он наконец ушел, а чай был разлит по чашкам, Нелли уже сидела смущенной, хотя Генри за все это время не произнес ни слова.

— Ну вот, — вздохнула она. — Выпалила все скопом. Может, вы подумаете, что я готовилась заранее. Так вот, я не готовилась, но все равно говорю искренне. Мы обязаны вам жизнями, мистер Меннерс, — она в легком волнении замолчала, но все же нашла в себе силы продолжить. Скрипач за ее спиной принялся играть веселую польку. Слегка повысив голос, она заговорила снова: — Мистер Меннерс, мне очень стыдно об этом говорить, но мы вам еще кое-что должны. Мы обязаны попросить у вас прощения. Мы ведь не знали, что заставляло вас совершать многие поступки… мы вас неправильно поняли… и потом, когда вас ранили… а вы нас защищали… а мы оставили вас умирать, — на последнем слове голос Нелли надломился, но она быстро взяла себя в руки. — Мы совершили преступление, память о котором будет мучить нас до конца наших дней. Нам придется жить с сознанием этой вины, мистер Меннерс. Нам нет прощенья. Я… я понимаю, отчего вы поначалу не желали к нам подходить. Я видела, как вы прятались у входа за аспидистрами… И если вы больше не пожелаете с нами разговаривать, я хочу, чтобы вы знали, как нам ужасно-ужасно стыдно, и если вы когда-нибудь найдете в себе силы простить…

Она удивленно замолчала на полуслове и залилась краской смущения. Генри Меннерс откинулся в кресле и захохотал:

— Про… простите… миссис Аиртон, — выдавил из себя Генри, переводя дыхание, — как это ни жаль, но ваши слова меня очень насмешили. Экая ирония. Видите ли, в чем дело, — он с горечью на нее посмотрел, — вы что, не понимаете? Я пришел сюда как раз для того, чтобы попросить у вас прощения за то… за то, что так напортачил.

Полька закончилась, и в зале вежливо захлопали.

Щеки Нелли все еще горели румянцем.

— Боюсь… боюсь, мистер Меннерс, я вас не понимаю.

— Ах, миссис Аиртон… — Генри глубоко вздохнул. Мимо пробегал официант. Генри поймал его за руку и велел принести бренди, двойной бренди, да поживее. — Простите, — пробормотал он, — мне нужно выпить что-нибудь покрепче чая. Я не такой мужественный, как вы, — добавил он, и в его голосе прозвучали нотки былого сарказма.

Нелли озадаченно на него уставилась.

— Прежде чем вы продолжите тешить меня извинениями, — произнес он, — быть может, вам будет полезно выслушать окончание моей истории.

— Мистер Меннерс, я…

— Прошу вас. Уверен, вам уже известно, как нам удалось снова стронуть поезд с места. Кстати, вам было лучше остаться. Так вы бы смогли избежать чудовищных испытаний, которым вы подверглись в глуши, — он поднял ладонь, знаком остановив Нелли, собиравшуюся его перебить. — Не надо. Довольно извинений. Вы делали то, что сочли в тех обстоятельствах наилучшим. Вы уж поверьте, я все понимаю. Я не виню ни вас, ни доктора Аиртона. Вам надо было позаботиться о детях и Элен, а я выглядел так, будто со мной все кончено. Со мной и было все кончено. Вам не в чем себя винить. Так или иначе, я того заслуживал. Нет уж, не перебивайте. Позвольте мне закончить. Такие, как вы, любят говорить о чудесах. Можно сказать, меня спасло чудо. Только не ваше божественное, а вполне обычное человеческое, сложенное из мужества, самопожертвования и стойкости, которые проявили такие вроде бы неприглядные личности, как погонщик Лао Чжао и проститутка Фань Имэй. Они меня перевязали и как-то, сам не знаю как, сумели пригнать поезд в безопасное место.

— На все Божья воля, а люди ее провозвестники, — пробормотала Нелли.

Взгляд Генри на мгновение застыл на ее лице.

— Возможно, вы и правы, — произнес он. — Одним словом, я выжил, хотя и должен был умереть. После всего, что я натворил в Шишане, я был более чем достоин смерти. Тогда я об этом не думал. Три последних недели в Шишане я был слишком практичным. Практичным, — с горечью повторил он.

— Да, мистер Меннерс, вы были практичным. Вам приходилось принимать страшные решения. Чудовищные решения. Вы спасали нам жизнь и ради этого делали то, что должно, — мягко произнесла Нелли.

— Ладно, допустим, я делал то, что должно, — рассмеялся Генри, отхлебнув бренди. — Впрочем, разве не так? Должен сказать, что вы слишком хорошо обо мне думаете, если полагаете, что я спасал вас, охваченный исключительно лишь благородным порывом. Вы же сами обмолвились, что Притчет обо всем вам рассказал. Я трудился во славу Британской империи, миссис Аиртон. Вносил посильную лепту.

— Вы исполняли свой долг, мистер Меннерс. Долг.

— Свой долг! За долг надо выпить. Эй, человек, еще бренди! Да, миссис Аиртон, я исполнял свой долг. Когда меня мотало по тендеру с углем, и потом, когда, весь в бинтах, валялся в военном госпитале, я много думал об этом долге. Мысли о долге служили мне спасательным кругом. Истинно так. Сколько погибло народу, миссис Аиртон, — я ведь спас не всех. А тогда в больнице я думал, что вы с Элен тоже мертвы. И здесь оплошал. Ну да ладно. Как вы правильно подметили, я исполнял свой долг. Оружие и золото были в безопасности, поэтому я мог тешить себя мыслью, что правительство Ее Величества будет мной гордиться.

— Вам не идет этот цинизм, мистер Меннерс, — ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать полонез.

— Неужели? — Генри отхлебнул бренди. — Значит, Притчет умолчал о тридцати сребрениках, которые я получил за труды праведные? Впрочем, с какой стати ему вам о них рассказывать? Это же секретно. Совершенно секретно. Тайна, запертая в шкаф, вместе с остальным грязным бельем королевы.

— Мистер Меннерс!

— Вы уж простите меня, миссис Аиртон. Отвык, знаете ли, от приличного общества. Извините. Иногда выхожу из себя.

— Я не понимаю, в чем вы себя корите. То, что случилось, — ужасно, но вы ведь невиноваты.

— Вы очень ко мне добры. Лично я считаю, что мог бы все сделать лучше. Гораздо лучше. Сколько невинных погибло. Монахиня. Семья Милуордов. Том. А что случилось с Элен… Боже мой, что с ней сделали… Я бы никогда не… Я был должен…

— Вы же не Бог, мистер Меннерс, — промолвила Нелли и потянулась к его ладони, но Генри резко отдернул руку.

— Как раз наоборот, миссис Аиртон, — промолвил Генри в тишине, наступившей после полонеза. — Я уверен, что продал свою душу дьяволу.

— Бедный вы, бедный, — вздохнула Нелли и в волнении допила чай, который уже успел остыть.

— Знаете, когда меня выписали из госпиталя, — продолжил Генри тихим голосом, — я словно обезумел. Да какое там «словно», я действительно сошел с ума. Я мечтал лишь об отмщении. Я еще окончательно не оправился, рану до конца не залечили, но мне было все равно. Я не обращал внимания на боль. Мною словно овладела чья-то воля. В то время союзная армия выступила на Пекин. Бог знает, чего они так долго ждали в Тяньцзине, но я был только рад, поскольку мне представилась возможность отомстить. Я вступил в роту разведчиков, или, честнее будет сказать, вольных стрелков-мародеров. Мы скакали в самом авангарде армии. И знаете, миссис Аиртон, что мы делали? Мы убивали. Убивали. Возможно, и без разбору, только нам тогда так не казалось.

— Мистер Меннерс вы не обязаны мне это рассказывать, — произнесла Нелли.

— Вы правы, приятного в этом мало, впрочем, я отнюдь не горжусь тем, что совершил. Я опущу подробности, за исключением одной: у каждого китайца, который попадался мне на глаза, у каждого китайца, который корчился на острие мой сабли, было одно и то же лицо. Знаете чье, миссис Аиртон? Майора Линя.

— Какой ужас, — пробормотала Нелли, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Знаете, даже после того, как с посольств сняли осаду, каждый раз, когда выходил на улицу, я видел его. Он был нищим, выпрашивающим подаяние на перекрестке, купцом в лавке. Он мог быть даже вон тем официантом, — произнес Генри.

Нелли с тревогой воззрилась на Меннерса.

— Я же говорю, я был безумен или полубезумен. Мы сняли осаду, но это меня не остановило. Я присоединился к отряду американских морских пехотинцев. Мы прочесывали окрестности — сопротивление еще не успели окончательно подавить. Да, мы пролили немало крови. А потом я грабил. Некоторые из моих товарищей были не менее безумны, чем я, миссис Аиртон, но вам надо понять, что я грабил не оттого, что желал разбогатеть. Я хотел мстить и уничтожать. Мне было сладко видеть выражение страха на лицах людей. На лице майора Линя.

— Бедный вы, несчастный, — промолвила Нелли. — Прошу вас, не продолжайте.

Но Меннерс словно ее не слышал.

— Однажды в одном из дальних хутонов мы подпалили дом одного купца. Просто так, без всяких причин. Мои спутники разозлились, потому что не нашли у него ни золота, ни нефрита. Купец оказался умен и хорошо припрятал свои богатства. А может, у него их никогда и не было. Одним словом, мы сожгли его дом. Я тоже, сами понимаете, не стоял в стороне. Потом мы вышли на улицу и смотрели через ворота, как горит здание. Мы думали, что хорошо обыскали дом и там никого нет. В то время мы уже не убивали, но… делали другие вещи… Что мы только не творили… И вот я с удивлением увидел, как из дома выбежала маленькая девочка. Она кричала от боли, потому что на ней горела одежда. Я сорвал с себя мундир, бросился к ней и сбил с нее пламя. Убейте меня, не знаю, что заставило меня это сделать. Я взял ее на руки и понес прочь, девочка не особо пострадала, просто была очень напугана, и в этот момент на меня обрушилась горящая сторожка у ворот. С девочкой ничего не случилось, а я… сами видите, что у меня с ногой. И поделом, скажете вы. Через несколько дней Притчет вызвал меня в посольство, заплатил мне тридцать сребреников и объяснил, что больше не нуждается в моих услугах. С тех пор я мало с кем разговариваю, но мне кажется, безумие меня оставило. Вообще-то теперь все гораздо хуже. Дело в том, что я не вижу смысла жить дальше. Если желаете, можете сказать, что меня терзает чувство раскаяния. Такие миссионеры, как вы, были бы довольны. Похоже, во мне запоздало проснулась совесть. И, как обычно случается в подобных случаях, она не дает мне покоя.

— Мистер Меннерс… вы не позволите называть вас Генри? Мне кажется, я вас очень хорошо понимаю. Если бы вы знали, Генри, как я вам сочувствую.

— Спасибо, миссис Аиртон. Нелли. Честно, спасибо. Я вас всегда уважал. В отличие от некоторых, вы никогда не судите людей, но прошу вас, не надо мне сочувствовать. Для таких, как я, нет спасения. Я ведь сам вырыл себе яму. Вы не находите?

— Я не стану вас мучить избитыми цитатами из Библии. Я вам не верю, Генри. В вашей душе есть место и доброте, и мужеству. Не ломайте себе жизнь. Месть не принесет утешения.

— Вы правы, я это уже и сам понял. У меня была надежда. Одна-единственная надежда. Впрочем, ладно, не будем о ней. — Он взял в руки стакан, чтобы хлебнуть бренди, и обнаружил, что он пуст. Праздник окончился, и, хотя в кафетерии все еще были люди, официанты уже принялись убирать со столов, чтобы приготовить зал к вечернему коктейлю.

— Надежда? Вы сказали, что у вас есть надежда. Какая? Прошу вас, расскажите.

— Ну да, все остальное я вам уже выложил. Чего уж теперь молчать, — горько рассмеялся Генри. — Хотя надежда и праздная. Я видел, как она посмотрела на меня на лестнице. Я думал, что Элен Франсес… Вернее, я надеялся, что Элен может все еще…

— Генри, — вздохнула Нелли.

— Иншалла, — пожал плечами он. — Ну что ж, иного я не заслуживаю.

Он запустил пальцы в нагрудный карман, вытащил длинную сигару, припрятанную за аккуратно сложенным платочком, и, пытаясь скрыть волнение, принялся ее раскуривать.

— А как ребенок? — спросил он, выдохнув клуб табачного дыма. — Как бестактно с моей стороны. Забыл спросить раньше. Ребенок жив и здоров? Я слышал, она родила девочку. Как ее назвали?

— С девочкой все хорошо, Генри. Чудесная малышка. Ее зовут Катерина. — Нелли помолчала. — Катерина Кабот.

— Кабот? — Рука с сигарой застыла. Генри нахмурился, на его лице проступила ярость. Прежде чем ему удалось взять себя в руки, Меннерсу пришлось сделать три затяжки. Голубые глаза сверкали, словно лед. — Кабот, — повторил он. — Может, вы соизволите объясниться?

— Думаю, это я во всем виновата, — печально произнесла Нелли. — Именно я представила Элен русскому офицеру, который нас спас, назвав ее миссис Кабот. Я действовала из лучших побуждений. Представьте, какой позор ее ждал, если бы все узнали, что она родила ребенка вне брака. И вот… вот я и решила сказать, что она была замужем.

— Как мило с вашей стороны, — холодно произнес Генри. — Как вижу, вы умеете быть не менее практичной, чем я. И Элен согласилась на эту ложь?

— Я ее уговорила. Мы вместе с Эдуардом убедили Элен, что так будет лучше и для нее и для девочки. И она согласилась, — Нелли выглядела уставшей. — Мы думали, это временная уловка. Мы же не знали, что русские обо всем передадут по телеграфу в Британское посольство, а оно поставит в известность мистера Доусона из «Бэббит и Бреннер», а он, в свою очередь, родителей Тома в Англии. С ложью всегда так случается. Она начинает жить собственной жизнью. Поэтому, когда мы приехали в Пекин, все уже было…

— Fait accompli[46], — закончил за нее Генри и вдруг начал смеяться, сначала грубо, но потом Нелли с удивлением услышала в смехе нотки искреннего веселья. — Вот это да, — покачал головой Генри. — Ну и Том. Все-таки обставил меня из могилы.

— Генри, я вам сделала очень больно, — прошептала Нелли.

— Нелли, вы уж поверьте, я все прекрасно понимаю. У вас было два кандидата в мужья. Один из них мертвец, второй… что ж, было вполне естественно предположить, что второй либо умрет от ран, либо его вздернет майор Линь. Я все понимаю. Один кандидат — герой, благородный джентльмен, христианин, мученик, а другой — мягко говоря, весьма сомнительное приобретение. Паршивая овца. Чего тут думать? Я абсолютно уверен, что у вас и в мыслях не было задуматься о пенсии «Бэббит и Бреннер» и жирном наследстве Тома в Линкольншире.

— Наверное, я этого заслуживаю, — промолвила Нелли, понурив голову.

— Не берите в голову, — сказал Генри. — Вы поступили совершенно правильно. Так будет лучше для Катерины. Она по праву унаследует состояние Тома. Кстати, как прошла ваша встреча с Доусонами?

— Они были очень добры и великодушны, — прошептала Нелли.

— Вот и славно, — кивнул Генри. — Мне пора. Вы исполнили свой долг. Ввели меня в курс дел, причем, осмелюсь добавить, сделали это весьма тактично. Должно быть, вам было очень больно говорить со мной. Больше вы меня не увидите. А миссис Кабот передайте, что я ее люблю, — он провел по глазам ладонью, словно вытирая с лица все чувства. Когда он опустил руку на подлокотник, оно снова было спокойным. — Знайте же, Нелли Аиртон, я не держу злобы ни на вас, ни на вашего мужа, — молвил Генри, и в его голосе уже не слышалось ни тени сарказма, — вы оба действовали из лучших, благородных побуждений. Что же до меня, я пожал то, что посеял. Все кончено, но я прошу передать Элен… передайте Элен…

— Что передать, Генри? — услышал он сзади хриплый голос. Немочь, охватившая мужчину, когда он прятался за аспидистрами, овладела им с новой силой. Он не мог и пальцем пошевельнуть. Сердце учащенно билось, а кровь, казалось, была готова закипеть. Генри почувствовал в душе смятение чувств: радости, отчаяния, надежды и, в первую очередь, — страха.

Шелестя юбками, Элен присела на диван рядом с Нелли. Нелли попыталась встать, но Элен положила ей руку на колено.

— Думаю, вам не стоит уходить, — произнесла она. Несмотря на то, что глаза девушки сияли, а на щеках горел легкий румянец, она говорила спокойным голосом.

— Я лучше пойду, милочка. Меня ждут дети с Эдуардом, — пробормотала Нелли.

— Доктору немного нездоровится, — сказала Элен. — Он простыл, а сейчас, вдобавок, находится в расстроенных чувствах. Он будет рад вас видеть. О детях не беспокойтесь, они играют с няней.

— Мистер Меннерс. Генри. Я очень надеюсь, что мы еще встретимся, — Нелли протянула ему руку. — Вы еще зайдете к нам до нашего отъезда?

Не сводя глаз с Элен, Генри механически кивнул, встал, пожал руку и снова плюхнулся в кресло.

— Передайте няне, что я не задержусь, — сказала Элен и проводила взглядом удалявшуюся Нелли, грациозно лавировавшую между столиками. — Стакан холодного муската, — распорядилась девушка, — и еще один бренди для мистера Меннерса. Итак, Генри, — мягко произнесла она, после того как официант удалился. — Что же ты хотел, чтобы Нелли мне передала?

Генри показалось, что у него отсох язык.

— Может, ты хотел передать, что меня любишь? — спросила Элен, не сводя с его лица мрачного взгляда зеленых глаз. — Когда-то я была бы рада это услышать.

— А сейчас? — хрипло каркнул он.

— Мне и сейчас очень приятно. Спасибо, — кивнула она официанту, поставившему на столик бокалы.

— Приятно? — выдавил из себя Генри.

— Да. Мне льстит, что ты по-прежнему испытываешь ко мне нежные чувства, — сказала Элен. — А что, должно быть как-то иначе? Я знаю, какой ответ мужчина ожидает от девушки, сказав ей подобные слова, вот только не уверена, что могу его сейчас дать.

— Ясно, — кивнул Генри.

— Конечно же, я тебя любила, — сказала она, пригубив вино. — Меня греют воспоминания о тех днях, когда мы были вместе. Я ни о чем не жалею. Ни о чем. И я всегда буду тебе благодарна. Ты… Когда-то ты был для меня всем. Я любила тебя больше жизни.

Ему показалось, или у нее действительно дрогнули брови? Взгляд зеленых глаз продолжал оставаться таким же спокойным.

— Но теперь уже нет?

— Именно, — она слегка нахмурилась. — Мне кажется… Сейчас уже все кончено. Слишком много всего случилось. Прости меня, Генри. Мне очень тяжело.

Генри вздохнул. Элен явно чувствовала себя неуютно.

— Притчет рассказал, что вам довелось пережить, — помолчав, произнес он. — Вам пришлось очень несладко.

— Да, на нашу долю выпали ужасные испытания, — кивнула девушка. — Но было не только плохое. Было и хорошее. Например, кочевник, у которого мы жили. Он был очень добр.

— Притчет сказал, что он был шаманом.

— Да, он был лекарем, — сказала Элен. — Он… он нам помог.

— Я слышал, что некоторым аборигенам открыты подлинные глубины мудрости, — сказал Генри. — Нашим умным ученым еще многое не под силу понять.

— Да, — вздохнула Элен, — ты совершенно прав.

— Что, так и будем сидеть обмениваться банальностями? — прервал Генри короткое молчание. — Если хочешь знать, я многое понял. И я очень ценю, что ты спустилась ко мне и все сказала в лицо. Ты… ты, Элен, очень мужественная. Или великодушная. Я бы не стал тебя осуждать, если после всего того, что ты из-за меня пережила, ты бы вообще не пожелала меня видеть. Поверь мне, я так поступал, потому что не видел другого выхода. Я понимаю, отчего ты меня сейчас презираешь…

— Но я тебя не презираю, — озадаченно уставилась на него Элен. — С чего ты взял?

— Я мерзко с тобой обошелся, — ответил он.

— Ты всегда был со мной нежен. Ты уважал меня так, как и подобает мужчине уважать женщину. И ты спас мне жизнь. Мне и моему ребенку. Нашему ребенку.

— Говоришь, уважал тебя? Я… продал тебя, — прошептал Генри. — Никогда себе этого не прощу.

— Да, тебе пришлось пойти на жертву, — согласилась она. — Но даже в тот момент ты был само благородство. Я говорю искренне, — она поставила полупустой бокал на стол. — О том, что случилось потом… — на ее лице отразилось страдание, и она отвернулась, — не думай. Этого никогда не было, — прошептала она и закрыла глаза. — Нет, было. Конечно же, было. Ты все видел, и я представляю, как мучился. Генри, если бы ты знал, как я тебе сочувствую. Что же до меня… — Она взяла бокал и тут же его отставила. Девушка нахмурилась, пытаясь сформулировать мысль. — Это был сон, Генри. Просто дурной сон. Словно те, которые приходят, когда куришь опиум. Это было не взаправду. Они не смогли меня ранить. Ту, настоящую, подлинную меня. Теперь я это поняла. Генри, — она подалась вперед и схватила его за руки. — Ты должен забыть об этом. Они ничего не значат. Прости их, и только тогда ты сможешь жить в мире с самим собой.

Генри медленно высвободился из ее рук.

— О чем ты говоришь? Хочешь сказать, я должен простить майора Линя?

— Да, да, их всех, и майора Линя тоже, — с жаром сказала она. — Я же простила. — Она снова взяла его за руки. — Господи, о чем мы только говорим в кафетерии «Hôtel de Pekin», — улыбнулась девушка.

— Насколько я вижу, ты прониклась от Аиртонов христианским всепрощением, — холодно посмотрел на нее Генри.

— Ты просто не представляешь, как ошибаешься, — рассмеялась она. — Впрочем, в каком-то смысле ты, может, и прав. Не думаю, что я именно та христианка, какой они хотят меня видеть, но, наверное, суть все-таки одна.

— Понятно, — промолвил Генри. — Значит, все было сном. Скажи, я тоже — кошмар, о котором тебе удалось забыть?

— Ты мне не сделал ничего дурного, — промолвила она и вдруг разрыдалась, враз утратив над собой контроль. — Господи Боже, — пронзительно вскрикнула Элен, откинувшись на спинку дивана. На них стали оборачиваться официанты и люди за столиками. — Чего ты хочешь? Ты должен дать мне немного времени. Теперь все иначе. Я изменилась. Я уже не та девочка, которую ты знал.

— Я это и так вижу, — сказал Генри. Ему хотелось сказать, что в этой вспышке чувств она была особенно прекрасной и такой красивой он никогда ее прежде не видел, но данное замечание несколько не увязывалось с остальным разговором, поэтому Меннерс смолчал.

Элен взяла себя в руки и со злобой проговорила:

— Чего ты хочешь? Воскрес из мертвых и собираешься двигаться дальше по накатанной? Кем я была для тебя? Очередной победой? Глупой школьницей? Игрушкой на время, пока ты занимался своими важными делами?

— Ты и вправду веришь в то, что говоришь?

— Да, — с вызовом глянула на него Элен и тут же сникла. — Нет. Конечно же, не верю, — прошептала она. — Но, быть может, я должна была стать для тебя только игрушкой. Ну почему, Генри, скажи, почему ты в меня влюбился? Что ты во мне нашел? Зачем ты мне столько дал?

Генри смотрел на девушку с удивленной улыбкой. Изогнув брови, он вопросительно уставился на нее, и, увидев его взгляд, девушка разъярилась еще больше.

— Перестань, Генри, я вела себя глупо и безответственно. Я была как ребенок в кондитерской. Я желала тебя и все то, что тебя окружало. Свободу. Тайные свидания. Любовные утехи. Опиум, да, слышишь, даже опиум. Я была словно на празднике. Элен Франсес отправляется за новыми ощущениями в Китай и получает, что хочет. Дура, дура набитая. Я не из твоего круга. И никогда в нем не была. Ты меня одурманил — вот и все. Но теперь я пришла в себя. Клянусь Богом, теперь я куда как благоразумней. Тяжко мне далась эта наука, ну да ладно. Зато теперь я знаю, кто я такая, чего хочу и к чему мне надо было всегда стремиться.

— И чего же ты хочешь? — спросил Генри.

— Быть никем, — безжизненно произнесла Элен, склонив голову. — Быть такой, как все. Быть самой собой. Провинциальной простушкой. Поверь, Генри, я буду тебе плохой женой. Ты не обретешь со мной счастья. Я тебе надоем, я утяну тебя на дно, ты станешь со мной тосковать, а это для меня невыносимо.

— Я вообще-то рассчитывал, что ты, наоборот, вытянешь меня со дна, — прошептал Генри. — Вы с Нелли считаете меня героем и образцом совершенства. Но, положа руку на сердце, должен сказать, что я совсем не такой. Я хочу жить обычной жизнью.

— Генри, в тебе все необычно. Все. Дай-ка я тебе кое-что скажу. Когда ты погиб, вернее, доктор сказал нам, что ты погиб, я испытала только облегчение. Облегчение — слышишь? Потому что знала, теперь мне не нужно тебя дальше любить. Доктор Аиртон считал, что настроил меня против тебя, наврав с три короба, что ты подстроил мое изнасилование, и поэтому не удивился, когда я, узнав о твоей смерти, не выказала ни ужаса, ни отчаяния. Но подлинная причина была в другом. Я ни на мгновение не поверила Аиртону. Он ненавидел тебя из зависти, из-за того, что ты вечно выставлял его дураком. Я не стала плакать о тебе вовсе не потому, что поверила Аиртону. Я испытала облегчение. Огромное облегчение. Когда тебя не стало, я почувствовала, что, может быть… может быть, мне удастся зажить прежней скучной, унылой жизнью. Внутри меня двигался твой ребенок — большего мне было не нужно. Я чувствовала, что смогу вырастить и воспитать его в любви. Он не будет от меня требовать того, что требовал ты…

— Элен, ты вообще понимаешь, что несешь? Требовал? Чего я от тебя требовал?

— Ничего, — просто ответила она. — Ничего. В этом-то вся и беда. Я была тебе не нужна. Каждые пять минут ты спасал мне жизнь. Как я могу стать женой человека, который постоянно спасает мне жизнь, причем самым что ни на есть благородным образом? Старина Том. Он просто отправился на казнь и стал мучеником. Но ты был самим совершенством и принес в жертву всех, кто тебя окружал. Знаешь, когда меня насиловали, а ты сидел привязанный к столбу кровати, знаешь, Генри, на кого ты был похож? На Христа. На Иисуса, распятого на кресте. В твоих глазах я видела отражение собственных мук. Как я тебя тогда ненавидела. Ненавидела. Ненавидела… — Плечи девушки затряслись, и она начала всхлипывать.

Генри вытащил из кармана платок и протянул его Элен:

— Ну будет тебе, милая, перестань. Вот, возьми. К чему устраивать сцену?

Наконец Элен успокоилась и громко высморкалась. На этот раз уже Генри взял ее за руки, и девушка не отстранилась.

— Я же справилась, — прошептала она, — справилась. Ты мне приснился, там, в степи. Такой чудесный сон. Мы занимались любовью, потом попрощались, и с тех пор я жила спокойно.

— Опять сны, — вздохнул он.

— Да, Генри, сны. Может, все это был лишь сон?

— Только не для меня.

— Теперь у меня есть ребенок. Я стала матерью. Теперь мне есть о ком заботиться. Ты обязательно должен увидеть Катерину. Она такая красивая, такая маленькая, такая беззащитная.

— С удовольствием, — ответил Генри, и что-то заставило его добавить: — Мне, право, хочется поглядеть на дочь Тома Кабота.

— Тебя это задевает? — спросила она. — Но ведь я должна была выйти за него замуж. Он из моего круга. Я не такая благородная, добрая и великодушная, как Том, но я могу ей стать. Я хочу ей стать. Теперь, во всяком случае, у меня есть шанс. По крайней мере, я могу притворяться, но это не будет ни кривлянием, ни лицемерием. Я ведь на самом деле такая. Скучная. Провинциальная. Пусть я завоевала право на эту жизнь обманом, но ничего другого мне не нужно. Я уверена, что именно такой жизни хотел для меня Том. Не скажу, что она, в отличие от твоей, будет особо захватывающей и веселой, но с меня довольно веселья. Сон кончился. Праздник завершен.

— Элен, Катерина — не сон. Я ее отец. Господи Боже, в жизни не слыхал такого вздора. Ты меня любишь и, значит, ненавидишь, и ты собираешься стать вдовой Тома, потому что в этом твое подлинное естество. Что с тобой, Элен? Я не могу уследить за твоей мыслью.

— Тебе не кажется, Генри, что мы перед Томом в долгу? — нахмурилась Элен. — Мы сделали ему очень больно.

— Честно говоря, нет, не кажется. Мы ему ничего не должны. Грубо говоря, милая, ты спала со мной, а не с ним. Он погиб, а я жив. Господи, мы же любим друг друга, почему же ты не хочешь с этим смириться? Забудь о прошлом. Если тебе проще, называй его сном. Давай смотреть в будущее. Мы ведь можем быть вместе, можем, ты это прекрасно знаешь.

Элен отпустила руки Генри, которые все это время сжимала.

— Генри, как же я тебе сделала больно. Ты так ожесточился.

— Не знаю, не знаю, — растягивая слова, ответил он. — Не понимаю, на что ты сетуешь. Не каждый согласится, чтобы его ребенок носил фамилию другого мужчины. — Стоило Генри произнести эти слова, как он тут же осознал всю свою глупость.

Элен печально покачала головой:

— Поздно, Генри. Сделанного не воротишь. Родители Тома ждут не дождутся, когда увидят внучку. На следующей неделе мы едем на поезде в Шанхай, а оттуда на пароходе домой. Я уже согласилась составить компанию Аиртонам. Мы вместе поедем в Шотландию. Надолго. Ты знаешь, у них там двое детей. Доктор и Нелли говорят, что потом вернутся в Китай. А я… а я — не знаю.

— Элен, но ведь это же ложь. Ложь, черт возьми. Ты никогда не выходила замуж за Тома. Это не его ребенок.

— Он обещал взять меня в жены. Он сказал, что так будет правильно. И он бы женился на мне и стал отцом Катерины. А ты, Генри? Ты бы женился на мне?

— Погляди на меня, — ответил он. — Посмотри — сегодня я надел все самое лучшее. Я пришел сюда, чтобы сделать тебе предложение. И если ты все еще хочешь выйти за меня, я готов его сделать прямо сейчас.

— Если бы ты сделал его раньше, — прошептала девушка, и ее глаза наполнились слезами. — Но сейчас все иначе.

— Да почему? — Генри стукнул кулаками по столу. Звякнули бокалы. Официанты отвели взгляды. — Что стало иначе?

— Ну вот, Генри, я хотела быть стойкой, а теперь опять плачу. Просто иначе. Иначе — и все.

— Мне этого мало, — мотнул головой Генри. — Объясни, что изменилось.

— Мне невыносимо все, что напоминает о Шишане! — закричала Элен. — А ты часть этих воспоминаний! Большая часть, — всхлипывая, добавила она. — Как же я тебя любила. Я и сейчас тебя люблю. Ты не представляешь, как иногда я по тебе тоскую. Но я теперь другая. Другая. Я уже не та, прежняя дурочка из монастырской школы. Не та. Не та, — она подхватила салфетку и с неистовством промокнула глаза. — Ты только погляди на меня. Сцену тебе закатила. А мне надо заботиться о репутации. Я ведь о ней так пекусь. Я же теперь почтенная вдова, миссис Кабот.

— Так вот, значит, в чем дело, — мягко промолвил Генри. — Тебя заботит репутация.

— Да, — кивнула Элен. — Отчасти, — она хихикнула сквозь слезы. — Вряд ли я бы снискала уважение в обществе, выйдя за тебя замуж.

— Это точно, — согласился Генри. — Вряд ли.

— Генри, ты живешь с этой проституткой, Фань Имэй. Я ничего не имею против нее. Она отважная, красивая. Но о вас по всему городу ходят слухи.

— Не удивляюсь, — с грустью отозвался Генри.

— Меня не волнует, спишь ты с ней или нет. Это не имеет никакого отношения к моему решению.

— Так, значит, ты все решила? — мягко спросил он. — Окончательно?

— Не знаю! Не знаю. Зачем ты меня терзаешь? Неужели ты не видишь, что мне нужно время. Я хочу пожить подальше от тебя. Подальше от Китая. Этого ужасного места. Теперь я богата и, значит, свободна. Я могу жить сама по себе. О чем еще может мечтать современная женщина? Быть независимой. У меня чудный ребенок. Я всеми уважаемая вдова. При капитале. Денег более чем достаточно. Господи, Генри, мне воздуху мало. Как ты не понимаешь? Неужели даже ты не понимаешь?

— Давай бери бокал. Выпьем за твою свободу, — они чокнулись. — Но за ваши светские приличия, миссис Кабот, я пить не стану.

— Значит, ты смирился? — выдохнула она. — Смирился с моим отъездом?

— Нет, — покачал головой Генри, — твое решение сущее безумие.

— Ты мог бы приехать… приехать в Линкольншир и посвататься ко мне.

— Что-то мне подсказывает, что из этого ничего не выйдет. В Англии мне слишком тесно.

— Как же я тебя люблю, Генри, — прошептала она.

— И я тебя люблю, солнышко. Но просто любви теперь недостаточно. Так?

Они долго сидели молча и смотрели друг на друга.

— Генри, я не хочу, чтобы все окончилось… вот так. Мы можем остаться друзьями? Прошу, проведай нас до отъезда. Увидишь Катерину. Пожалуйста, приди хотя бы ради нее.

Он обещал прийти. Так было проще всего. Генри был не из тех, кто, проиграв все свои сбережения, остается сидеть за карточным столиком.

Генри молча допил бренди, Элен — вино. Генри в последний раз пыхнул сигарой, резко вдавил ее в пепельницу и бросил на девушку холодный взгляд. На его лице промелькнула тень улыбки.

— Кажется, за весь вечер я так и не сказал тебе, как ты прекрасна. Ты произведешь в Линкольншире настоящий фурор. Пойдем, милая, позволь мне тебя проводить. Выше голову, — добавил он, взяв ее под локоть. — Нам же теперь надо заботиться о репутации.

Рука об руку они вышли из кафетерия. Несколько оставшихся в зале людей повернулись, провожая их взглядами и гулом голосов. Генри заговорщицки подмигнул.

— Думаю, здесь надолго запомнят вдовушку Кабот, — усмехнулся он, и мгновение спустя она улыбнулась в ответ.

Генри проводил ее до подножия лестницы.

— Так ты проведаешь нас перед отъездом? — настойчиво спросила она. — Зайдешь повидать дочку?

— Только попробуй мне помешать, — ответил он.

Он подался вперед, собираясь поцеловать ее в щеку, но Элен обхватила его голову руками и впилась Генри в губы. Они целовались у всех на виду, целовались страстно, в последний раз. Элен отстранилась первой и бросилась вверх по лестнице со всей скоростью, которую ей позволяло платье. Потом сплетники никак не могли прийти к единому мнению: одни считали, что слышали, как девушка всхлипывала, другие уверяли, что она просто тяжело дышала. Завернув за угол, Элен скрылась из виду.

Покуда она не исчезла, у Генри хватало сил улыбаться, но когда он наконец повернулся и медленно пошел к двери, грузно опираясь на трость, на его лице застыло мертвое выражение.

Он не стал звать рикшу и медленно побрел вдоль Посольской улицы в сторону канала. Уже спустился вечер, и на небе мерцали звезды. Генри закурил. В холодном воздухе вился дымок сигары. Через некоторое время боль от раны окончательно измучила его, и он кликнул рикшу.

Генри не обратил внимания на нищего, сидевшего на углу Японского посольства. Пропустив вперед рикшу, нищий скачками понесся вслед за ним.

Аиртон простыл и не выходил из комнаты. Кое-кто из бессердечных сухарей решил, что он захворал неспроста. Например, очень много миссионеров были бы рады узнать о резне в Шишани побольше. Некоторые из журналистов, прибывших в Пекин вместе с союзными войсками, чувствовали, что рассказ доктора скрывает в себе настоящую сенсацию. Многие вопросы по-прежнему оставались без ответа. Особенно всех интересовало, каким образом семейству Аиртона удалось избежать гибели, которая не обошла стороной остальных европейцев, проживавших в городке. Поначалу к спасшимся от зверства боксеров испытывали искреннее сочувствие, особенно учитывая всем известные чудовищные лишения, выпавшие на долю семьи Аиртонов во время их побега. Однако Аиртон, Нелли и Элен продолжали хранить молчание, и со временем старые друзья семьи, такие, например, как Джилспи, встали на сторону несчастных и, услышав упоминание о Шишане, тут же переводили разговор на другую тему. Аиртона никто ни в чем не упрекал, однако многие считали, что главе христианской миссии, подобно капитану тонущего корабля, следовало оставаться на своем посту до конца. Старые миссионеры прихлебывали чай и качали головами. Молодые викарии, которым только предстояло начать миссионерскую деятельность, читали проповеди о том, какого самоотречения требует их служба и сколь ясно следует помнить о слабостях, в силу которых человек может поддаться искушению и не выдержать уготованного Всевышним испытания. Американские миссионеры были довольны, и их удовлетворение ни у кого не вызывало недоумения. Одна из протестантских организаций выпустила брошюру в траурной рамке с нарисованными от руки картинками, изображавшими коленопреклоненных молящихся людей со свечками в руках. К людям из-за облаков протягивали руки ангелы, а в самом центре страницы были напечатаны фотографии Бартона Филдинга и Септимуса Милуорда. Следовавший за картинкой текст не упоминал ни об Аиртонах, ни о католических монашках.

Ничего не менял даже тот факт, что Аиртонов сопровождала молодая, привлекательная и удивительно немногословная вдова миссис Кабот. Будучи супругой одного из мучеников (пусть Том и не был миссионером, все знали, что он — настоящий джентльмен, окончивший государственную школу, взращивавшую своих воспитанников в строгих христианских традициях), следовало ожидать, что миссис Кабот и ее дочь тоже могут рассчитывать на сочувствие и даже на отблески мученического ореола, однако, помимо невысказанного вопроса о том, каким образом ей удалось избежать смерти, сплетники то и дело судачили о ее странной дружбе с отвратительным мистером Меннерсом, который также каким-то чудесным манером умудрился спастись от гибели.

По сути дела, от всей этой истории шел запашок, и через некоторое время, несмотря на несомненную праведность и святость, явленную такими благородными людьми, как Милуорд и Филдинг, при разговоре о несчастных, принявших мученическую смерть во время боксерского восстания, сплетники взяли за привычку судачить о резне в Тайюаньфу и Баодине, в которой не выжил никто, а о Шишане упоминать лишь вскользь или же и вовсе помалкивать.

Если Нелли и Элен и было известно о воцарившихся в обществе настроениях, то они ничем этого не показывали. Все десять дней в Пекине они ходили по рынкам, накупали шелка, гуляли с взятой напрокат детской коляской по храмовому парку Житань, осматривали с детьми Запретный город, Храм Неба и прочие императорские владения, взятые под охрану союзными войсками и открытыми, с самого снятия осады, для публики, вернее, для каждого европейца, изъявлявшего желание их посетить.

Как правило, Генри Меннерс отправлялся с ними на прогулку и, хромая, старался не отставать. Наблюдательный человек непременно бы заметил грустное выражение его лица, пропадавшее, лишь когда Генри бросал взгляд на коляску, в которой лежала надежно спеленатая Катерина, с удивлением взиравшая на проплывающий мимо нее мир. На эти краткие мгновение глаза Генри горели любовью, странным образом мешавшейся с тоской, но стоило ему отвести взгляд, как на лицо тут же возвращалось прежнее мрачное выражение. Джордж и Дженни, радостно гомоня, неслись вперед с весельем щенков, спущенных с поводка. Время от времени к ним присоединялся Генри. Как когда-то в сгинувшем навсегда чудесном мирке города Шишаня, он сажал на широкие плечи хихикающую Дженни, однако теперь, чтобы поднять девочку, ему приходилось приложить заметное усилие. Иногда он доставал из кармана гостинец Джорджу — резную печать, камешек причудливого окраса или формы, а однажды кусочек черепицы в форме драконьей головы. Казалось, Генри чувствовал себя гораздо легче в компании детей, нежели взрослых. Когда дети убегали вперед, Генри оставался вместе с Нелли и Элен. Они почти не разговаривали, и лишь время от времени обменивались ничего не значащими фразами о погоде, восхищались шедеврами архитектуры или же обсуждали, куда пойдут на следующий день. Не было ни напряжения, ни чувства неловкости. Тишина дышала покоем. Все уже было сказано, и они радовались, что теперь могут просто гулять как старые друзья.

Иногда после прогулки Генри заходил к ним на чай в «Hôtel de Pekin», но обычно под каким-нибудь предлогом он откланивался и возвращался к себе домой в китайский квартал, где его уже ждала Фань Имэй, заранее приготовившая трубку опиума. Когда Генри оставался в комнате один, выражение печали на его лице сменялось мукой и отчаянием.

В предпоследний день перед отъездом — все уже было куплено, а вещи уложены, они отправились на прогулку к замерзшим озерам в Хоухай. Дети катались на коньках, а Нелли, Элен и Генри сидели на скамейке и смотрели на них. Тайком, так, чтобы Нелли не заметила, Элен вложила затянутую в перчатку ладошку в руку Генри. Он удивленно повернулся к девушке и увидел, что в ее зеленых глазах стоят слезы. Она выдавила из себя улыбку. Он тактично отвернулся и устремил вперед неподвижный взгляд. Так они и сидели, взявшись за руки, пока не пришло время уходить.

Когда они вернулись в «Hôtel de Pekin», Элен спросила Генри, можно ли к нему заехать.

— Совсем ненадолго, на чашечку чая. Я хотела бы попрощаться с Лао Чжао и Фань Имэй. Попрощаться и поблагодарить, — сказала она.

Генри вопросительно глянул на Нелли. Женщина улыбнулась и чмокнула его в щечку.

— Ступайте, — сказала она. — Генри, мы попрощаемся с вами завтра. Вы ведь придете на вокзал проводить нас?

— Нелли, я быстро, — промолвила Элен.

— Ты можешь никуда не торопиться, — ответила она, подталкивая вперед детей.

Генри кликнул рикшу. Они неподвижно сидели на узком кресле, укутанные теплым пледом. Когда рикша добрался до мощенного булыжником Восточного проспекта и коляска запрыгала на камнях, Генри приобнял Элен, чтобы девушку трясло не так сильно. Руку он так и не убрал. Она склонила голову ему на грудь, и Генри поцеловал ее в лоб. Элен подняла на него взгляд. Рот девушки был слегка приоткрыт, а глаза смотрели нежно, зовуще. Он начал целовать ее, сначала робко, потом все более и более страстно. Она жарко ответила на его поцелуи. К тому моменту, когда рикша миновал развалины ворот Хатамэнь, Элен и Генри уже сжимали друг друга в объятиях.

Под пледом рука Генри скользнула за шубку Элен и обвилась вокруг ее талии. Его пальцы пробрались внутрь блузки и обхватили грудь девушки. Элен расстегнула рубаху Генри и поглаживала его грудь. Губы любовников горели, сплетались языки. Они не обращали внимания на удивленные взгляды прохожих на заполненных улицах китайского квартала. Рикша принялся орать на погонщика телеги, перегородившей им дорогу. Элен томно опустила голову на плечо Меннерса.

— Это безумие, Генри, — прошептала она. — Это ничего не изменит, — но ее рука нежно скользила по его животу. Элен тяжело вздохнула, почувствовав, как его пальцы коснулись ее соска. Они снова слились в поцелуе.

Коляска остановилась у ворот. Генри заплатил рикше, который, ухмыляясь, укатил. Элен улыбнулась:

— Итак, сэр, какие у вас планы на несчастную молодую вдову, которая снова оказалась под вашими чарами? — прошептала она, положив руки ему на плечи.

Вместо ответа он поцеловал ее, сначала в лоб, потом в нос и уже затем в губы. Они стояли, обнявшись, на пустынной улице. Наконец он взял ее за руку и повел за собой. Элен засмеялась и, дурачась, стала упираться. Генри потянулся к дверному молоточку и неожиданно замер.

— Странно, — промолвил он. — Ворота открыты.

Хихикнув, Элен прижалась к нему и прошептала:

— Может быть, они догадались, что мы приедем.

Во дворе никого не было.

— Где же они? — пробормотал Генри, закрыв за собой скрипучую дверь.

— Не зови их. Еще рано, — прошептала Элен. Потянувшись к его подбородку, она повернула лицо Генри к себе, и они, нежно обнявшись, поцеловались. Наконец Генри мягко отстранился:

— Послушай, Элен, что-то не так. Лао Чжао должен быть здесь. — На его лице появилось озабоченное выражение. — Он должен быть вон там, на кухне, готовить ужин. Он всегда в это время кухарит.

Прихрамывая, Генри добрел до кухни и заглянул внутрь, и, когда, он обернулся и мрачно посмотрел на Элен, выражение нетерпения на ее лице тут же уступило место тревоге. Генри пересек двор и, подойдя к комнате, расположенной перпендикулярно к главной зале, заглянул в темные окна.

— Фань Имэй тоже куда-то делась, — сказал он. — Пошли, я обыщу дом, а ты пока посиди у меня в гостиной.

Взяв ее за руку, он преодолел три ступеньки, которые вели в главный зал, разделявшийся на гостиную и спальню. Он открыл дверь и отошел в сторону, уступая ей дорогу.

— Хотя бы свет включили, и то хорошо, — пробормотал он и тут же замолчал, увидев, как Элен застыла на пороге, устремив взгляд внутрь комнаты. Глаза девушки расширились от ужаса. Она задрожала всем телом. В ту же секунду он услышал знакомый голос: холодный, грубый, насмешливый.

— Думаю, Ma На Сы, тебе тоже не мешает зайти. Только тихо. Ступай за женщиной-лисицей.

Теперь из-за плеча Элен Генри увидел комнату и откинувшуюся в его кресле фигуру. Несмотря на изорванную, превратившуюся в лохмотья одежду, Генри сразу же узнал майора Линя. Майор сидел расслабленно, насколько ему позволял зажатый в руке «люгер», дуло которого Линь направил на вошедших.

— Прошу заходить, Ma На Сы. Сядь на диван и держи руки так, чтобы я мог их видеть. И ты тоже, — он наставил пистолет на Элен.

— Все обойдется. Он не сделает тебе ничего плохого. Я ему не позволю, — прошептал Генри, коснувшись губами волос Элен. Она кивнула и рывком зашла в комнату. Держа ее за руку, Генри двинулся следом. Не сводя глаз с майора Линя, они подошли к дивану, на который он им указал, и сели. Напротив них стоял еще один диван. На нем Генри увидел Лао Чжао и Фань Имэй. Погонщик лопался от злости. Лао Чжао ткнул пальцем в пистолет Линя и пожал плечами, словно пытаясь сказать: «Что я мог сделать?» Генри пристально поглядел на Фань Имэй, державшуюся за раненое плечо. Лицо девушки покрывали ссадины и кровоподтеки. Линь окинул Генри внимательным взглядом и расплылся в веселой улыбке.

Фань Имэй увидела полыхающие гневом глаза Генри и быстро проговорила:

— Не надо, Ma На Сы. Только ничего не делай. Со мной все хорошо. Пожалуйста, Ma На Сы, успокойся. Вспомни, что я тебе рассказывала о мудрости ночи.

— Мудрость ночи? — презрительно задрал брови Линь. — Моя потаскуха настоящая поэтесса. Ты ведь, Ma На Сы, поэтому ее у меня украл? Или ты подсунул мне свою шлюху и считаешь это честным обменом? Насколько я вижу, твоя женщина до сих пор меня помнит. Взгляд оторвать от меня не может.

Меннерс сжал руку Элен.

— Не обращай внимания, — прошептал Генри. — Он только хочет тебя напугать. Он не сможет сделать тебе ничего плохого. Помнишь, что ты мне говорила? Он не может тебе сделать ничего плохого. Его не существует. Он — сон.

— Чего это ты ей там говоришь, Ma На Сы? Спрашиваешь, кто из нас ей понравился больше? Она мне славно подмахивала. Впрочем, ты там был и сам все видел. Хочешь снова поглядеть?

— У меня создалось впечатление, майор, что ты из тех, которые предпочитают брать, а не давать, — мягко произнес Генри. — По крайней мере, именно так мне сказал полковник Таро.

Улыбка исчезла с лица майора. На мгновение его взгляд засветился ядом и злобой, но, когда он снова заговорил, на его лицо вернулась прежняя холодная усмешка.

— Ты храбрец, Ma На Сы. Отчасти именно поэтому я тобой восхищаюсь. Знаешь, помимо женщин у нас много общего. Довольно говорить о шлюхах. Кончено с ними. Мне они неинтересны. Я дарю их тебе. Обеих. Сейчас не время для мелочных обид и мести.

— А я полагал, майор, что ты пришел сюда мстить.

— И, значит, ошибался. Я пришел забрать то, что принадлежит мне.

— Майор, Фань Имэй не принадлежит ни тебе, ни мне, — промолвил Генри.

— Я же сказал, шлюхи меня больше не интересуют. Даже эта. Впрочем, пока мы тебя ждали, я не стал упускать возможность и примерно ее наказал за черную неблагодарность. Так что она меня тоже запомнит.

— Какой ты, майор, напыщенный, — промолвил Генри. — Совсем как твой старый хозяин, мандарин, которого ты прикончил.

— Ты что, думаешь меня разозлить, чтобы я отвлекся? Ma На Сы, я не из таких простаков. Если ты меня вынудишь, я выстрелю не задумываясь, но только не в тебя, а в кого-нибудь еще. Впрочем, вместо этого я бы предпочел, чтобы мы оба побыстрее перешли к делу.

— У нас с тобой только одно дело, которое мужчины решают один на один, лицом к лицу.

— Перестань, Ma На Сы, ты меня утомляешь. Я пришел за оружием. Скажи мне, где оно, и я тут же исчезну. Ты заключил сделку. Ты взял деньги. Настал черед раскрыть, где спрятан товар. Если твой ответ меня удовлетворит, я немедленно уйду. Видишь, я даже не требую вернуть золото мандарина, которое ты украл, не выполнив свою часть договора.

— Я заключал сделку с мандарином.

— Ошибаешься. Ты ее заключал с Китаем. Оружие принадлежит Китаю. Теперь, со смертью мандарина, я действую от его имени, точно так же, как и он действовал от имени Китая.

— Опять лишь громкие слова. Ты разве не заметил, что Китай наголову разгромили?

— Разгромили не Китай, а императорский двор. Реакционные силы. Когда иноземные войска уйдут, с помощью твоего оружия мы построим новый Китай. Лучший Китай.

Генри собирался ответить очередной колкостью, но увидел умоляющий взгляд Фань Имэй. Он посмотрел на Элен. Девушка сидела неподвижно, словно окоченев, и, приоткрыв рот, смотрела на майора, словно кролик на удава.

— Говоришь, если я выполню свою часть сделки, ты уйдешь?

— Если вы скажете мне правду. Как достойный человек — достойному человеку. — Ледяные глаза майора окинули Генри бесстрастным взглядом.

— А если обнаружится, что я вас обманул?

— Тогда, Ma На Сы, я приду к прискорбному выводу, что ты человек недостойный, и я стану мстить. Сперва твоим шлюхам, потом — тебе. И ты все равно не уйдешь от меня. Как бы ты ни пытался.

— Хорошо, я согласен.

— Что, снова вздумал шутки шутить?

— Нет, я дам тебе карту, на которой четко обозначен тайник с оружием. Она заперта в столе за твоей спиной. Ключ там же. Почему бы тебе ее не взять?

Линь улыбнулся:

— Потому что тогда мне придется повернуться к тебе спиной, и ты попытаешься сделать какую-нибудь глупость. Ты сам достанешь карту, — он наставил пистолет на Элен. — Если заподозрю неладное, я твоей паскуде влеплю пулю прямо между глаз.

Не опуская пистолета, Линь с удивительным проворством вскочил и медленно начал отступать, пока не остановился в том месте, откуда хорошо просматривались и диваны и стол.

— Вот теперь, — сказал он Генри, — лезь за картой. Если она вообще у тебя есть.

Генри в последний раз сжал руку Элен.

— Все обойдется, — сказал он. — Не волнуйся. Он тебе ничего не сделает. — Она кивнула. — Вот и молодец.

Протянув руку, Меннерс взял трость и медленно встал. Хромая он подошел к столу, поднял крышку, выдвинул левый ящик и, оставив его открытым, достал маленький ключик. Подавшись вперед, он вставил ключ в замочное отверстие справа, два раза повернул и выдвинул ящик. Он оказался длинным, до самой задней стенки стола. Сунув руку внутрь, Генри принялся что-то нащупывать. Наконец он медленно извлек холщовый сверток, обвязанный бечевкой. Под подозрительным взглядом Линя Генри развязал веревку. Внутри действительно оказалась карта. Меннерс расправил ее на столе.

— Можешь подойти и посмотреть. Тайник обозначен крестом.

Линь колебался.

— Хочешь, чтобы я принес карту тебе? — поинтересовался Генри. — Мне будет удобнее показать на столе. Может, подойдешь?

— Без глупостей, — предупредил Линь и, продолжая целиться в Элен, придвинулся к Генри.

— Видишь, где мой палец? — спросил Генри. — Здесь у железной дороги ответвление на Мукден. Смотрим чуть левее. Видишь, контурные линии. Они означают холмы. Здесь небольшой овражек с пещеркой, где…

Как только Линь склонился над картой, Генри рванулся к открытому левому ящику, выхватил револьвер и в то же мгновение приставил дуло к голове Линя, одновременно взведя курок. Линь замер, однако его пистолет по-прежнему был направлен на Элен. Мгновение, показавшееся целой вечностью, никто не двигался. Кривящиеся губы Линя расплылись в улыбке.

— Очень умно, Ma На Сы. Все-таки тебе удалось обвести меня вокруг пальца. Сунул мне карту. Я ее заберу. Она настоящая? Ну, разумеется, настоящая. И что теперь? Кто кого убьет? Я — рыжую или ты меня? Или же мы сможем покончить с делом как-то иначе?

— Бросай оружие, — сверкая глазами, прошептал Генри, — считаю до трех.

— А что, если я успею пристрелить рыжую?

— Я рискну, — ответил Генри. — Считаю до трех. Раз… два…

Линь рассмеялся и бросил «люгер». Лао Чжао вскочил и подхватил револьвер, прежде чем он успел коснуться пола. Взревев от дикой ярости, Генри ударил Линя по лицу дулом револьвера. Линь покачнулся и попятился назад. Генри нанес еще один удар. Из перебитого носа полилась кровь. Майор упал на колени. Вне себя от гнева, Генри принялся избивать Линя и, когда тот упал, опустился на колени, схватил его за волосы, рывком поднял голову и сунул дуло револьвера ему в рот.

— Генри, — словно издалека услышал он голос Элен. — Перестань. Хватит. Довольно.

Он почувствовал, как его тянут за плечи мягкие девичьи руки. Он бросил назад дикий взгляд и увидел умоляющие лица Элен и Фань Имэй. Застонав, он отбросил револьвер и устало позволил женщинам поднять себя на ноги. Качаясь, он сделал несколько шагов и, тяжело дыша, изнуренный упал в кресло. Элен опустилась перед ним на колени и прижала голову к его груди. По щекам девушки бежали слезы.

— Все кончено, — повторяла она. — Кончено, Генри, кончено.

Наконец он кивнул и кинул взгляд на стонущего Линя. Над майором нависал Лао Чжао, сжимавший в руках «люгер».

— Фань Имэй, — прошептал Генри, — возьми карту. Отдай ему. Скажи, чтобы он убирался отсюда и больше никогда не возвращался, — с этими словами он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Элен осыпала поцелуями его лицо, губы.

— Как же его можно отпускать, Ma На Сы, — начал было возражать Лао Чжао. — Давайте я его кину в колодец. Нет, для него это слишком легкая смерть. Давайте я его сначала еще немножко побью, а потом утоплю, — упрашивал погонщик.

— Нет, Лао Чжао, — улыбнулся Генри. — Просто отдай ему карту. Все кончено. Кончено.

Недовольно ворча, Лао Чжао вздернул лежащего майора на ноги. Линь стоял покачиваясь, одной рукой держась за перебитую челюсть, а другой — сжимая карту. Лао Чжао развернул его в сторону двери и дал пинка. Шелестя лохмотьями и спотыкаясь, Линь побрел прочь.

У дивана, опустив глаза, застыла Фань Имэй. Проходя мимо нее, Линь остановился. Со сломанной челюстью он был неспособен даже на кривую усмешку, но он все еще мог плеваться, что он и сделал, харкнув кровью прямо в лицо девушке.

— Шлюха, — прохрипел он.

— Не искушай меня, — крикнул Лао Чжао, вскинув пистолет. — Пошел прочь, пузырь с жабьей ссакой!

Покачнувшись, Линь замер в дверях. Он в последний раз осмотрел комнату, остановил взгляд на Меннерсе и поднял карту.

— Китай благодарит вас, — из-за разбитых зубов майор говорил с трудом, — а эту шлюху я тебе дарю, — добавил он, показав на Фань Имэй. С этими словами он быстро сунул руку за пазуху, выхватил какой-то предмет и, метнув его, скрылся за дверью.

Все случилось так быстро, что поначалу никто не понял, почему Фань Имэй зашаталась. Казалось, она с удивлением смотрит на рукоять, торчащую у нее из груди. Глухо застонав, она упала на колени.

— Та мадэ! Он ее зарезал! — закричал Лао Чжао и бросился в погоню за майором.

Генри и Элен подхватили девушку. Она тихо кашляла, а по подбородку текла кровь. В некотором недоумении Фань Имэй воззрилась на склонившиеся над ней взволнованные лица. Со всей осторожностью Генри и Элен опустили ее на пол. Генри подложил под голову девушки подушку.

— Элен, ты можешь, что-нибудь сделать? — тихо произнес Генри. — Когда ты была медсестрой в госпитале у доктора…

Элен молча покачала головой.

Фань Имэй хотела поднять руку, чтобы дотронуться до лица Генри, но это оказалось выше ее сил. Рука безвольно опустилась, и девушка зашлась мучительным кашлем.

— Ma На Сы, — прошептала она и улыбнулась, радуясь, что ей удалось произнести его имя, и тут же нахмурилась: слова давались ей с огромным трудом. — Обещай мне, Ma На Сы…

— Я сделаю все что угодно, — выдохнул Генри.

— Ma На Сы, обещай мне… обещай мне… простить Линя Фубо. Не надо ему мстить. Обещай, — последнее слово девушка произнесла на выдохе.

— Что она говорит? Что она говорит? — с жаром спросила Элен.

— Просит меня обещать не мстить майору Линю, — глухо ответил Генри.

Фань Имэй уже не могла говорить, но она все так же умоляюще глядела на Генри.

— Обещай ей, Генри! — Широко раскрытые глаза Элен впились в Генри лютым взглядом. — Ради Бога, если ты меня любишь, обещай ей! — пронзительно крикнула она. — Ради всего, что я для тебя значу! Обещай ей, Генри!

Генри страшно посмотрел на нее и дико, словно безумный, повернулся к Фань Имэй. Губы девушки шевелились, она силилась что-то сказать. Он схватил ее за руки.

— Обещаю, — прошептал он, не обращая внимания на слезы, струившиеся по его щекам. — Обещаю.

Фань Имэй улыбнулась, и ее лицо приобрело расслабленное выражение. Глаза в последний раз медленно скользнули по лицу Генри, словно девушка желала навсегда запомнить его образ, чтобы унести его с собой. Нежный взгляд карих очей прошелся по его лбу, носу, губам и снова скользнул вверх, где и застыл, остекленев.

Неслышно вошел Лао Чжао. Увидев Генри и Элен, которые, понурившись, стояли на коленях перед телом Фань Имэй, погонщик все понял.

— Удрал, — пробормотал он и бросил на пол «люгер». — Ушел переулками.

— Генри, — зарыдала Элен. — Я так больше не могу! Не могу, слышишь? Я хочу домой.

Прощались в спешке. Аиртоны опоздали на вокзал, а ведь им еще надо было погрузить в вагон вещи. Паровоз то и дело изрыгал клубы пара, а кондуктор с грозным видом дул в свисток.

Доктор и Генри пожали друг другу руки. Аиртон все еще не мог найти в себе сил смотреть Генри в лицо.

— Мистер Меннерс, — запинаясь, проговорил он. — Мистер Меннерс, я, право, не знаю, как… я все еще…

— Доктор, вы можете ничего не говорить, — прервал его Генри. — Мы расстаемся друзьями… к тому же вам не о чем беспокоиться, мы еще с вами обязательно увидимся. Когда-нибудь я к вам приеду. Сядем, выпьем вашего виски, и вы мне расскажете о храбрых шотландцах.

Нелли обняла Генри, не в силах сдержать слез.

— Вы навестите нас в Шишане? — с жаром спросила она.

— Значит, вы решили вернуться? — поинтересовался Генри.

— Ну, конечно же, мы вернемся, — кивнула она. — Кто-то ведь должен все отстроить заново. Я буду вас ждать, — с этими словами она полезла в вагон.

Генри подарил детям последние гостинцы.

— Воздушные змеи, — объяснил он. — Будете пускать их с башни Эдинбургксого замка и меня вспоминать.

— Ух ты, а у меня дракон! — завопил Джордж.

— А у меня орел. Большое спасибо, мистер Меннерс. — Дженни подросла, и понимала, что надо быть вежливой.

Он поцеловал Катерину, проводил взглядом няню, которая понесла девочку в вагон, и обнаружил, что остался с Элен наедине.

— Как ты? — мягко спросил Генри.

— Я думала, мне уже ничего не страшно, — ответила девушка. — Я ошибалась. Генри, почему? Почему так получилось? Она была такой доброй. Такой хорошей.

— Причет обещал предупредить военную полицию. Но они все равно никого не найдут.

— Помни о своем обещании, — промолвила она.

— Хорошо.

— Ты должен помнить. Ты ей обязан.

— Я обязан ей куда как большим.

— Смешно, — сказала Элен. — Расстаемся… вот так… и все равно говорим о другой женщине.

— Ты будешь мне писать? — спросил он. — Письмо всегда могут передать через мой клуб.

— А ты этого хочешь?

— Конечно. Мне же интересно знать, как Катерина. Ну и, разумеется, как ты там поживаешь.

— Вряд ли я напишу что-нибудь интересное. Хочу жить в праздности и ничего не делать.

— Сомневаюсь, что у тебя получится.

— А ты, Генри. Что бы будешь делать?

— Да уж найду, чем заняться. Всегда находил. Одним словом, скучать себе не дам.

— Генри, — вздохнув, прошептала она.

Снова засвистел кондуктор.

— До свидания, Элен, — сказал он и поцеловал ее в щеку. — Я пойду. Не люблю оставаться до конца.

Он резко повернулся и, гордо выпрямив спину, прихрамывая, пошел по платформе прочь. Машинист рванул рычаг, чтобы стравить пар, белые клубы которого окутали Генри, сперва лишь частично, а потом уже и окончательно скрыв его из виду.

Поезд, замедляя ход, скользнул вдоль деревянной платформы и, дрогнув, остановился. Артур Топпс высунул голову из окна и восторженно осмотрелся, оглядывая место своего нового назначения. На станционной табличке значилось «Шишань». Надпись была сделана на трех языках: русском, английском и китайском. Аккуратные, выкрашенные белой краской заборчики, клумбы с цветами, улыбающиеся лица носильщиков — все это напоминало Топпсу самую обычную маленькую станцию в родном Ланкашире. Над нарциссами парила крупная птица. Неужели сорокопут? Страсть как хотелось на них поглядеть. Пока он их видел только на картинках великолепно иллюстрированной книги, купленной на Люличане, куда его сводили Доусоны. Сейчас книга лежала в самом низу сумки.

С собой Артур привез лишь маленький чемоданчик — весь остальной багаж он отправил заранее. Чернобородый русский станционный смотритель приказал носильщикам положить чемодан на тележку и, пока они с Топпсом шли по платформе, поинтересовался на ломаном английском, как прошло путешествие.

— Поезд — рано, — кивнул смотритель на карманные часы. — Подождать у меня. Пить самовар, — предложил он. — Пить хороший чашка чай. Мистер Браун скоро приезжать.

— Мистер Браун? — несколько озадаченно переспросил Артур. — Но меня должен встречать наш компаньон, господин Лу.

— Идти пить самовар, — жизнерадостно прогудел смотритель и похлопал Артура по спине.

В ту же секунду Топпс увидел двух человек, спешным шагом направлявшихся по платформе в его сторону: англичанина с вьющимися белокурыми волосами и едва заметными усиками, который кричал: «Простите, это вы Топпс? Меня зовут Браун! Извините, мы припозднились!» — вслед за ним с достоинством ступал китаец, опрятно одетый в серый халат купеческого сословия и черный шелковый жилет.

Китаец низко поклонился Артуру:

— Топасы-сяньшэн. Цзю ян, цзю ян. С радостью приветствуем вас в Шишане. Меня зовут Лу Цзиньцай. На протяжении многих лет мне оказывалась честь работать с вашей почтенной фирмой.

— Господин Лу? Ну конечно же, — промямлил Артур, лихорадочно вспоминая достойный ответ. — Вообще это мне следовало сказать «цзю ян». Мы очень ценим помощь, которую вы оказывали «Бэббит и Бреннер» на протяжении двух последних лет. Вас хвалят даже в Лондонском совете директоров. Вы… вы очень известны, — немного волнуясь, добавил он.

Мужчина, представившийся Брауном, весело рассмеялся:

— Пойдемте, мистер Топпс, у вас будет достаточно времени для церемоний. Давайте-ка в экипаж, и чемоданчик ваш туда же поставим. Сейчас в город поедем, вот по дороге и поговорим. Кстати, позвольте представиться. Я работаю вместе с доктором Аиртоном во врачебной миссии.

Вскоре запряженный низкорослыми лошадками экипаж уже ехал вверх по склону холма. Перед Артуром предстала захватывающая дух картина: крошечная станция среди бескрайней равнины, широкая река и мост, по которому в клубах пара несся поезд. Ярко сияло солнце, отражаясь от железнодорожных путей, которые, изгибаясь к северу, исчезали за лазоревым горизонтом.

— Ага, восхищаетесь Никольским мостом. Русские им очень гордятся, — промолвил Браун, раскуривая трубку. — Вообще-то, они его не строили, а только закончили. Возводить его начал англичанин, точнее, немец. Бедняга погиб во время боксерского восстания. Еще до моего приезда.

— Ах да, мне ведь об этом уже все рассказали, — произнес Артур. — В резне погибло двое наших. Вообще-то я сюда приехал на их место, ведь теперь, благодаря стараниям господина Лу, дело снова пошло в гору, — он улыбнулся китайцу, правившему экипажем.

— Вы имеете в виду Дэламера и Кабота? — уточнил Браун. — Аиртон не любит рассказывать о том, что здесь случилось. Тут вообще все хотят побыстрее забыть о тех временах. Даже Нелли… то есть миссис Аиртон. Вы еще с ней познакомитесь… так вот, даже Нелли становится немногословной, когда речь заходит о мятеже. Это правда, что жена Кабота родила ребенка? Это, кажется, случилось где-то в Монголии.

— Правда, — кивнул Артур. — Я с ней виделся перед отъездом из Англии. Ох, да я совсем забыл, — произнес он и, перейдя на китайский, повернулся к Лу, который, пока двое молодых англичан разговаривали на своем языке, пристально глядел вперед. — Я хотел передать вам поклон от госпожи Кабот, — сказал он. — Она настоятельно просила передать вам самый теплый привет.

— Женщина-лисица, — улыбнулся Лу. — Я ее очень хорошо помню. Ее отец был великим человеком и моим добрым другом. Дэ Фалан очень гордился своей дочерью и был счастлив, когда она приехала в Шишань. Я всегда хотел узнать, что с ней стало.

— Ну… — замялся Артур. — Она такая же красивая и милая, а ее дочка — просто прелесть. Когда я с ней встретился, она как раз снова собиралась замуж.

— Ах да, — улыбнулся Лу. — Надо полагать, за Ma На Сы?

— Нет, господин Лу, — озадаченно поглядел на китайца Артур. — Вообще-то, за мистера Бельведера. Он служит в страховой компании в Сити. Но перед самым отъездом до меня дошли слухи, что все сорвалось… случился какой-то скандал… и миссис Кабот собиралась отправиться в путешествие. Кажется, в Японию.

Лу Цзиньцай молча кивнул и, натянув поводья, сбавил скорость — экипаж как раз проезжал через лужу.

— Значит, она все-таки отправилась искать Ma На Сы, — с оттенком самодовольства промолвил китаец.

— Вам виднее, господин Лу, — произнес окончательно сбитый с толку Топпс.

— Не слушайте его, — доверительно посоветовал Браун. — Он говорит о парне по фамилии Меннерс. Друг Аиртонов. Однажды, месяца три назад, он приезжал сюда поохотиться. Прожил здесь пару дней. Странный он какой-то. Больно высокомерный. Положа руку на сердце, не сказал бы, что он мне понравился. Он, кстати, был здесь во время боксерского бунта. Поговаривают… как бы получше сказать… Одним словом, ходят слухи, что он с миссис Кабот… Вздор, конечно, но китайцы считают, что между ними что-то было. Милый народец, но сплетники просто жуткие. Умудряются неправильно истолковать даже самое что ни на есть очевидное. На вашем месте я бы их не слушал. И храни вас Бог заговорить с Аиртонами о миссис Кабот и Меннерсе. Вы их очень расстроите. Очень.

— Хорошо, не буду, — несколько встревоженно пообещал Артур.

Некоторое время они ехали в молчании. Ветер шелестел в густой листве ив, росших по обеим сторонам дороги.

— Мистер Браун, вы уже давно живете в Шишане? — спросил он.

— С вашего позволения, доктор Браун. Я врач-миссионер и священник. Впрочем, можете просто звать меня Брауном. Уверен — мы станем друзьями. Я прожил здесь около года. Приехал в июне 1901 года, за пару месяцев до того, как вернулись Аиртоны. Общество решило, что они могут помочь в восстановлении миссии. Пара-другая лишних рабочих рук никогда не помешает. Должен сказать, на долю Аиртонов выпали страшные испытания.

— И что… многое пришлось отстраивать? — спросил Артур.

— Еще бы. После мятежа от миссии остались один угольки. Госпиталь тоже сгорел дотла. Так что сами можете представить, какая нам предстояла работа. Вдобавок ко всему, город кишел русскими солдатами, они проводили казни, а несчастные китайцы, большая часть которых не имела к боксерам никакого отношения, совершенно справедливо опасались за свои жизни. Чего вы хотите от озверевших казаков? Они считали боксером любого. На самом деле им хотелось только одного — грабить. Ужас. Позор. Один из тех редких случаев, когда белый человек подает своим поведением дурной пример, — он перешел на китайский. — Господин Лу, мы говорим о том, что здесь происходило после того, как ушли боксеры. Я как раз тогда приехал в Шишань. Вас тоже русские донимали?

— Времена были тяжелые, — вздохнул Лу. — Лучше о них не вспоминать.

— Казаки вломились к нему в дом, — Браун снова заговорил по-английски. — Он не любит говорить о том, что творилось в городе. Они казнили… ну, вообще-то, на самом, деле убили одного из его лучших друзей, купца по имени Цзинь. Этот малый был ни в чем не виноват. Таких случаев было много.

— Но ведь боксеры творили здесь немыслимые зверства, — промолвил Артур. — Кто-то ведь получил по заслугам?

— Разумеется, вы правы, — согласился Браун. — Однако судите сами, кого наказывать? Русским и вправду удалось схватить некоторых главарей. Через несколько дней после моего приезда они казнили на площади одного мерзавца, знаменитого разбойника с чудной кличкой Железный Ван, которого они захватили после большого сражения в холмах. Они повесили его труп в клетке у городских ворот, где он и гнил несколько месяцев. Разбойник вроде действительно имел какое-то отношение к зверствам, это даже китайцы не отрицают, но что же касается остальных приговоренных… И вообще, кто такие боксеры? Крестьяне. Пришли ниоткуда и ушли в никуда. Никто никогда добровольно не признается, что принимал участие в мятеже. Зато сейчас в моду вошло христианство, — рассмеялся он.

— Неужели? — удивился Артур.

— Ну, может быть, я и преувеличиваю, — улыбнулся Браун. — Но с радостью должен отметить, что за последние несколько месяцев приток новообращенных увеличился. По правде сказать, я тружусь без продыху, хотя мне и помогают славные пасторы из китайцев. Я их лично обучил. Обязательно приходите к нам на службу. На месте, где стоял прежний дом Аиртонов, мы построили настоящую церковь. Католики тоже даром времени не теряют, и, должен сказать, их успехи начинают внушать серьезные опасения. У них немало последователей. Они взяли под свое крылышко приют, который держали какие-то американцы. Эти американцы тоже погибли в резне. Доктор Аиртон часто ходит в приют и помогает с детьми. Он ведь как-никак врач.

— Когда я был в Пекине, я кое-что слышал о докторе Аиртоне, — осторожно произнес Артур.

— Скорее всего, большей частью вам наговорили всякий вздор, — рассмеялся Браун. — До меня доходили разные злобные сплетни, так вот что я вам скажу — чепуха это все. За прошедший год я его довольно коротко узнал и смею вас заверить, нет на земле человека более мужественного и достойного, чем доктор. Он святой. Ему все равно, в кого вы веруете. Он отошел от миссионерской деятельности. Он оставляет ее мне, а сам занимается тем, что умеет, — лечит людей, а дело он знает великолепно. Я лично обратил в христианство немало народу, однако гораздо больше людей пришло ко мне после того, как их вылечил доктор, или даже просто после того, как его увидели и поговорили с ним. Он очень скромный, бескорыстный, трудится не покладая рук и живет только своей работой. А его операции! Если бы я не был врачом и не понимал, что он делает, я бы решил, что он воистину творит чудеса.

— Судя по вашим словам, он замечательный человек, — произнес Артур.

— Так оно и есть, — кивнул Браун. — Я же говорю, он святой, настоящий святой. В нем ни на унцию нет ни обиды, ни злобы, ни горечи, которую вполне можно ожидать от человека, который столько пережил и своими глазами видел, как умертвляют его друзей. Вы бы никогда не догадались о том, что выпало на его долю. Он ко всем относится одинаково. У нас в госпитале работает управляющим один китаец, которого зовут Чжан Эрхао. Он был боксером и по всем статьям предал Аиртонов. Ну так вот, вскоре после возвращения Аиртонов этот китаец приполз к ним на коленях и, рыдая, сказал, что стал христианином. Аиртон заплакал, поднял его с колен и назначил на прежнюю должность. О да, Аиртон настоящий святой. Так думают все местные. И это хорошо. Видите ли, в чем дело, у католиков таких людей нет. Погодите, — на лице Брауна появилось озабоченное выражение, — вы часом не католик?

— Нет, я англиканец, — ответил Артур.

— Слава Богу, — с облегчением рассмеялся Браун. — А то я уж подумал, что сел в лужу. Нет, я не имею ничего против католиков, отнюдь, просто приятно, когда рядом с тобой еще один человек твоей конфессии.

— Я… я буду рад прийти к вам на службу, — произнес Артур, полагая, что именно этих слов от него и ждут.

— Отлично. Просто превосходно, — кивнул Браун, пыхтя трубкой.

— А русские солдаты все еще здесь? — спросил Артур.

— Здесь, но уже не в таком количестве. В казармах стоят конники, но, слава Богу, не казаки. Их командир, полковник Тубайчев, время от времени заходит к доктору Аиртону на ужин. Официально, власть снова передали китайцам. В конце прошлого года приехал новый мандарин. Он прячется в ямэне, а чем занимается — ума не приложу. На самом деле командует здесь Тубайчев. В отличие от своих офицеров, он не такой уж и плохой человек.

— Чем они вам не угодили?

— Сборище нечестивцев и распутников, — ответил Браун. — Знай только и делают, что пьянствуют и развратничают во «Дворце райских наслаждений».

— Где?

— «Дворец райских наслаждений»? — рассмеялся Браун. — Спросите лучше старину Лу. Скажу вам так, это заведение я обхожу стороной. Обитель греха, которой заправляет жуткая мадам, которая будто сошла со страниц грошового романа. Но Лу там нравится. Вот старый разбойник. Быть может, он жаждет сводить вас туда. Господин Лу, — Браун перешел на китайский. — Вы не собираетесь ввести господина Топпса в искушение, взяв его во «Дворец райских наслаждений»?

— Отчего же не сводить, если Топасы-сяньшэн того захочет, — вежливо рассмеялся он. — Там подают изумительных печеных крабов, к тому же во «Дворце» время от времени собираются купцы.

— Примите мой совет, ограничьтесь печеными крабами, — произнес Браун, — а послеобеденные забавы оставьте русским офицерам.

Не зная, что сказать в ответ, Артур растерянно переводил взгляд с одного улыбающегося лица на другое.

— Что ж, похоже, мне предстоит многое узнать, — наконец сказал он.

— Отлично сказано, Топпс, — рассмеялся Браун. — Вы все узнаете сами. Иначе — никак. И помните, если вы почувствуете, что терпение вам изменяет, двери церкви всегда для вас открыты. Я говорю серьезно, — добавил он. — Чтобы жить в Китае, надо научиться широко смотреть на вещи. В Китае можно столкнуться с самыми разными пороками. Мы, разумеется, делаем кое-что… вообще-то не «кое-что», а даже очень многое для того, чтобы наставить этих язычников на путь истинный, но Аиртон, да, именно Аиртон, в тот единственный раз, когда заговорил о боксерах, сказал мне одну фразу, которую я никогда не забуду. «Мы забыли о терпимости и потому сами разбудили бурю». Я долго ломал голову, силясь понять, что он имел в виду. Думаю так: вам не под силу изменить человека, заставив его быть таким, как вы. Мы-то знаем, что христианство дарует истинный путь, но у китайцев свой взгляд на мир. Если мы будем слишком настойчивы и станем вбивать свое истинное знание им в головы, ни к чему хорошему это не приведет. Лучший способ обратить язычника в христианство — не пытаться обратить его вообще. Экая головоломка, правда? Аиртон упомянул китайское понятие, которое он услышал от прежнего мандарина, жившего здесь: «у-вэй».

— Да, оно из «Дао дэ цзина» Лао Цзы, — пробормотал Артур.

— Так оно вам известно? — с легким недовольством удивился Браун. — Тогда вы, наверное, понимаете, что хотел сказать Аиртон. Честно говоря, все эти премудрости не для моих мозгов, но думаю, он имел в виду, что все хорошее, что может с вами случиться, произойдет само в свое время, поэтому лучше не волноваться понапрасну.

— Да, смысл примерно такой, — кивнул Артур и густо покраснел. Браун мог подумать, что он специально решил порисоваться.

В экипаже воцарилась тишина. Браун молча пыхтел трубкой, видимо недовольный превосходством Топпса в знании классических работ китайской философии, но вскоре он снова заговорил. Такой уж у Брауна был характер — никто не мог надолго вогнать его в смущение.

— Кстати, Топпс, что сейчас происходит в мире? — бодро спросил он. — Что говорят в Пекине?

— Вы о политике? — уточнил Артур. — В январе вдовствующая императрица вернулась из изгнания. Иностранные войска по большей части разъехались по домам. Правительство Китая ломает голову над тем, как выплатить огромные репарации. Думаю… думаю, им придется туго.

— Так им и надо, — буркнул Браун, впиваясь зубами в трубку. — Надеюсь, нам что-нибудь тоже перепадет. Пожертвования пошли на благие дела, мы сделали немало: восстановили госпиталь, построили церковь, но мы не собираемся останавливаться на достигнутом. Аиртон всей душой мечтает открыть здесь курсы фельдшеров. Чего еще нового?

— Поговаривают о трениях между Россией и Японией из-за Маньчжурии, — произнес Артур. — Некоторые считают, что когда-нибудь дело может дойти и до войны.

— Чепуха. Вздор, — фыркнул Браун.

— Надеюсь, вы правы. Знаете, я встретился в Британском посольстве с одним странным человеком. Он пожелал меня видеть сразу же, как только узнал, что я направляюсь сюда. Его звали мистер Притчет. Вы о нем что-нибудь слышали?

— Не сказал бы.

— Он настоятельно просил написать ему, если я вдруг увижу, что японцы занимаются здесь чем-то подозрительным.

— В этом-то вся беда с дипломатами, — промолвил Браун. — Они живут в мире собственных фантазий. Видят заговоры повсюду, даже в самых невинных вещах. На вашем месте я бы махнул на его просьбу рукой.

— Так, значит, японцы в городе не показывались? — спросил Артур.

— Японцы? Скажем так, я не слышал о них ничего подозрительного. Есть здесь у нас один японец — держит парикмахерскую на главной улице. Забавный коротышка, да и стрижет недурно. К нему часто заходят русские офицеры. Да, был здесь проездом еще один японский офицер. Приехал поохотиться в Черных холмах. Очень загадочная личность, доложу я вам. Носил твидовый костюм. Кстати, примерно в это же время здесь был и Меннерс. Помните, я вам о нем говорил? Может, они и знали друг друга. Да, вот я сейчас призадумался… пожалуй, они и вправду были раньше знакомы. Полковник Тубайчев отужинал с ними. Наверное, потом еще и на охоту с ними поехал. И вот представьте, расскажете вы это все своему Пречарду, или как там его… а он уже вообразит себе невесть что. Офицеры отправляются на охоту в Черных холмах. Что может быть более невинным? Здесь водятся медведи и даже тигры. Одно из лучших охотничьих угодий во всей Азии. К тому же если бы Тубайчев что-нибудь заподозрил, он ведь не стал бы ужинать с ними, так?

— Пожалуй, вы правы, — согласился Артур.

— Не японцев надо бояться, — продолжил Браун, — а разбойников, самого что ни на есть местного разлива. Особенное беспокойство местному гарнизону доставляла одна банда дезертиров, которая скрывалась в Черных холмах. Особенно они стали лютовать под прошлое Рождество. Грабили купеческие караваны, шедшие в Цицихаэр. Кстати, разбойники были великолепно вооружены, и ружья современные, и гаубицы, и полевые орудия — чего у них только не было. Тубайчеву пришлось вызвать подкрепления. Он сам возглавил карательную экспедицию, но никого не поймал. Разбойники ушли лесами и сейчас уже, наверное, в Монголии. В последнее время стало значительно спокойнее.

Продолжая говорить, Браун вгляделся вперед и с радостной улыбкой на лице повернулся к Артуру:

— Вон там, впереди. Видите?

Всмотревшись, Артур разглядел за деревьями небольшой холм, на вершине которого в ярком солнечном свете сверкала зеленая черепица домов. Там же возвышалась колокольня церкви, которая, будучи возведенной посреди Китая, смотрелась столь же нелепо, как пагода в английской деревне.

— Это и есть наша миссия, — с гордостью пояснил Браун. — Видите церковь? Готика. Я сам ее проектировал. Правда, красиво получилось? Если господин Лу не возражает, мы ненадолго заедем в госпиталь, и я вас представлю Аиртонам. Не волнуйтесь. Потом я провожу вас до города и помогу заселиться в гостиницу.

Аиртонов в госпитале не оказалось. Чжан Эрхао, принимавший, по словам Брауна, участие в боксерском восстании, встретил гостей у ворот миссии, представлявшей собой группу аккуратных двухэтажных кирпичных зданий. Крыши были загнуты в китайском стиле, но стены напомнили Артуру о многоквартирном доме, в котором ему довелось жить в Бредфорде. В присутствии седовласого, заискивающе улыбающегося китайца Артур почувствовал себя неуютно. Топпсу стало интересно, что же китаец сделал такого, чтобы предать Аиртонов. Браун разговаривал с Чжаном довольно спокойно. В ходе разговора выяснилось, что Ай Дунь-дайфу отправился в Шишань, чтобы навестить детей в католическом приюте, а Ай Дунь-тайтай отправилась в церковь, стоявшую на самой вершине холма.

— Пойдемте, — кивнул Браун. — На кладбище пошла. Она туда часто ходит. Устроила там мемориал мученикам.

— Мемориал мученикам?

— Ну да, я вам что, не рассказал? Там похоронены жертвы, погибшие во время бесчинств. Вернее, то, что нам удалось найти. Пойдемте. Я вам все покажу. Ваши там тоже лежат — я имею в виду Дэламера и Кабота.

Немного волнуясь, Артур пошел за Брауном по каменистой тропинке, ведшей на самую вершину холма.

— Кстати, должен вас предупредить о миссис Аиртон, то есть, я хотел сказать, о Нелли, — кинул Браун через плечо. — С первого взгляда она может вам показаться немного строгой. Такие уж у нее манеры, не обращайте на них внимания. Сердце у нее из золота. Мы с ней очень хорошие друзья, — добавил он. — Очень хорошие.

Возле церкви за оградой был разбит небольшой садик, окруженный недавно посаженными тисовыми деревьями. За оградой, слева и справа от тропинки, Артур увидел аккуратные ряды надгробий. Вдоль тропинки чернела земля под клумбы, но цветов еще не было. Артур понял, что сюда, на север, весна пришла поздно. От садика веяло тишиной и покоем, совсем как от церковного погоста в какой-нибудь английской деревушке.

Сначала показалось, что в садике никого нет, но мгновение спустя они увидели высокую седовласую женщину в широкополой шляпе, поднявшуюся с колен возле одного из надгробий. В одной руке женщина сжимала садовые ножницы, в другой — пук сорной травы.

— Так, так, так, доктор Браун, — произнесла она с сильным шотландским выговором. — Явились наконец. Позвольте поинтересоваться, где же вы были все утро? Вас с нетерпением ждут в больничных палатах.

— Э-э-э… — протянул застигнутый врасплох Браун. — Я был на станции. Встречал мистера Топпса.

— Понятно, — кивнула миссис Аиртон. — А что, мистер Топпс, я полагаю, молодой человек, стоящий рядом с вами, это именно он, не мог добраться до города самостоятельно? Я думала, его встретит Лу Цзиньцай.

— Я хотел быть уверенным, — забормотал Браун. — С гостеприимной точки зрения… с точки зрения гостеприимства… я решил…

— Позабыть на время о своих обязанностях и пациентах. Я угадала, доктор Браун?

— Н-н-нет, конечно же нет, миссис Аиртон, — заикаясь ответил Браун. — Я… я…

— Собираетесь немедленно вернуться к работе? Вы это собирались сказать?

— Да, конечно. Я… я мигом, миссис Аиртон. Э-э-э… Топпс… Простите. Я сейчас не могу вас проводить до города. У нас тут много дел. Я… я вас оставлю. Да, я обязательно загляну к вам в гостиницу. Только попозже.

Красный от смущения Браун попятился прочь из садика. Мгновение спустя до Артура донесся частый стук каблуков о камень, свидетельствовавший о том, что доктор спускается в некоторой спешке.

Седовласая женщина откинула голову, весело, звонко расхохоталась и двинулась к Артуру, на ходу протягивая ему руку.

— Нелли Аиртон. Добро пожаловать в Шишань, мистер Топпс. Не сомневаюсь, юный доктор Браун уже успел предупредить вас о том, что за мегера вас здесь поджидает.

— Он был весьма немногословен, миссис Аиртон, — улыбнулся Артур.

— Он славный мальчик, — вздохнула она. — Очень добросовестный, слегка рассеянный и ужасная болтушка. Впрочем, вы уже сами успели в этом убедиться.

— Он вас очень любит, — сказал Артур. Почувствовав сердечность и доброту женщины, ему стало очень спокойно и уютно. — Он крайне лестно отзывался о вас и вашем супруге.

— Любит меня? — рассмеялась Нелли. — Скорее боится пуще смерти. Ну да ладно, будет о нем. Я очень рада с вами познакомиться. Я получила от мистера Доусона письмо, он поет вам дифирамбы. Давайте сначала о главном. Вы уже кушали? Есть хотите? Вам есть, где жить?

— Насколько мне известно, мистер Лу заказал мне комнату в гостинице. Миссис Аиртон, у меня для вас письмо от миссис Кабот.

— Да, да, да, это ее ответ. Спасибо, — она взяла конверт и сунула его в карман передника. — Вы столько времени его везли. Очень мило с вашей стороны. Прочитаю, когда до очков доберусь. Знаете, мистер Топпс, нам бы хотелось, чтобы вы пожили у нас, пока не освоитесь. Не желаете? Понимаю. Вы хотите сами исследовать новый мир, в котором оказались. Знаете, когда юный Том только-только приехал в Шишань, он был очень на вас похож. Вся молодежь одним миром мазана.

— Том? — переспросил Артур. — Вы имеете в виду…

— Да, я имею в виду Тома Кабота, — она показала на одну из могил. — Бедный мальчик покоится здесь. Надеюсь, что с миром.

Артур проследил взглядом за указующим перстом и увидел небольшую квадратную каменную плиту, на которой было выбито: «Томас Чарльз Эдгар Кабот. 1876–1900».

— Я не стала писать эпитафий, — пояснила Нелли. — Решила, что имена скажут сами за себя. Людей, что лежат здесь, помнят те, кто их любил.

— Можно?.. Можно мне?..

— Походить, осмотреться? Конечно же, не торопитесь, — сказала Нелли. — Мне здесь еще надо кое-что сделать, а потом я вам дам с мистером Лу чего-нибудь перекусить и провожу.

Нелли снова начала рвать сорняки, и Артур медленно двинулся по тропинке, не сводя глаз с могильных плит. Большая часть имен была ему незнакома: «Фредерик Джон Боуэрс. 1867–1900», «Эмиль Герман Фишер. 1850–1900», «преподобный Бартон Илия Филдинг. 1851–1900», «монахиня Катерина Поцци. 1873–1900», «монахиня Елена Джубилани. 1874–1900». И Милуорды, сплошь Милуорды, большая часть которых были очень молоды, буквально дети. Дети! «1894–1900», «1895–1900», «1897–1900». И повсюду один и тот же зловещий 1900 год, год, когда безумие мятежа оборвало эти юные жизни. Артур, будучи человеком впечатлительным, почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Конечно же, он читал о том, что произошло в Шишане, но одно дело читать, а совсем другое — стоять у могил, вид которых потряс молодого человека до глубины души.

Он почувствовал, что за его спиной стоит Нелли.

— Самому маленькому было всего три годика, — тихо сказала она. — Идемте, я покажу вам могилу Френка, а потом отправимся обедать.

Артур послушно двинулся вслед за женщиной по тропинке. На двух могильных камнях с краю было выбито «A-ли» и «А-сунь».

— Это наши слуги, — пояснила Нелли. — Мы не нашли их останков, но нам хотелось, чтобы о них помнили. Они нам были очень дороги.

Артур надолго задержался у каменного креста, возвышавшегося над могилой Френка Дэламера, расположенной особняком от остальных надгробий рядом с камнем, под которым покоился ребенок Нелли, умерший при рождении в 1897 году.

— Как… как у вас хватает сил приходить сюда снова и снова? — спросил Артур, помолчав. — У вас остались такие тяжелые воспоминания…

— Жизнь продолжается, — просто ответила Нелли. — Надо верить, что настанут лучшие времена, а в безумии, которое время от времени охватывает людей, — есть свой смысл и цель. В противном случае, какой смысл жить дальше? Вы согласны?

Они скромно пообедали в столовой при госпитале. Ближе к концу трапезы дверь открылась, и в комнату, опираясь на палку, вошел согбенный седовласый мужчина. Нелли представила его Артуру Топпсу, сказав молодому человеку, что перед ним — ее муж. Доктор Аиртон ласково улыбнулся Топпсу, но в разговор вступать не стал, а тихо принялся за суп.

— Дорогой, мистер Топпс привез нам письмо от Элен Франсес, — довольно громко произнесла Нелли. Видимо, доктор был слегка туговат на ухо.

— Ага, — кивнул Аиртон.

— Она все-таки решила не выходить замуж.

— Ох, стыд-то какой, — промолвил Аиртон.

— Ну что ты, милый, — усмехнулась Нелли. — Неужели ты можешь представить Элен в каком-нибудь из наших графств? Например, играющей в крокет с женой банковского служащего или обсуждающей за чашкой чая с викарием последний сельский праздник.

— Да, это сложно вообразить, — согласился Аиртон, доедая суп. Он поглядел на жену из-под очков, и на его лице мелькнула тень улыбки. — А я-то думал, что у нас в семье именно я повсюду сую свой нос, — тихо произнес он, отрываясь от письма, которое ему передала супруга.

Нелли была сама невинность.

— Я всего-навсего написала, что нас навещал наш общий друг, и, кажется, упомянула, что потом он поехал в Японию. Не понимаю, с чего тебе меня винить. Никуда я свой нос не сую.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — промолвил доктор, протягивая жене письмо. — Надеюсь, бедная девочка потратит время не напрасно и обретет то, что ищет.

— Будем молиться, Эдуард, — совершенно серьезно ответила Нелли. — Будем молиться. — Она заметила, что Артур смотрит на нее, широко раскрыв глаза от любопытства. — Да, мистер Топпс, — радостно сказала Нелли. — Мы с мужем говорили об Элен Франсес, миссис Кабот. Вы с ней много общались?

— Увы, не очень. Мы с ней пообедали, когда я навещал ее в доме ее тетушки, что в Суссексе. Дочку тоже удалось повидать. День был просто чудесен. Мы успели обсудить столько всякой всячины! Она рассказала мне о своем отце и его работе, о том, что мне здесь нужно посмотреть, и… о многом другом. Она была ко мне очень добра. — Он помолчал. — Правда, она очень милая? — Артур покраснел.

— Она действительно очень милая, — улыбнулась Нелли. — Редкий цветок. И, быть может, слишком экзотичный для обычной сельской клумбы. Но вы, мистер Топпс, собственно, и сами это уже поняли. — Она рассмеялась, увидев его смущение. — Как же я вас сконфузила! Вы ведь не знаете, о чем я говорю, да и с чего вам? Сегодня вы привезли от нашего милого друга хорошие новости, очень хорошие!

— Позвольте вас спросить, миссис Аиртон, а кто такой мистер Меннерс?

Нелли быстро переглянулась с супругом, который приподнял бровь и положил себе в тарелку овощей. На мгновение ее взгляд посуровел, но, когда она повернулась к Артуру, ее глаза сияли улыбкой.

— Ах, мистер Топпс, что за вопрос! Право, кто же такой мистер Меннерс? Я думаю, нам самим было бы интересно это узнать, да и ему, кстати, тоже. Ему — в первую очередь. Обещаю, мы как-нибудь сядем, и я вам расскажу всю эту историю. Но только не сегодня. Вы здесь только первый день, и вас ждет много куда как более интересного. К тому же господин Лу, который сидит, как мышка, на самом деле желает поскорее вас отсюда забрать. Хотите еще риса? А овощей? А чаю? Нет? Тогда я хочу вас кое о чем попросить. Дайте слово, что обязательно будете нас навещать, причем почаще, — вы меня поняли? Ну что ж, молодой человек, удачи вам в Шишане, — она протянула руку.

Доктор Аиртон тоже протянул руку. Несмотря на то что доктор выглядел щуплым и хлипким, его рукопожатие оказалось крепким и сильным.

— Удачи, мой мальчик, — сказал он. — Бог в помощь.

Лу Цзиньцай и Артур Топпс снова отправились в путь. Они говорили о мануфактуре по производству щелочи, которую Лу Цзиньцай отстроил на собственные деньги, после того как ее сожгли боксеры. Он рассказал о том, что торговля с Цицихаэром, как, собственно, и с другими городами, неуклонно идет в гору. Артур поведал о новых производственных методах, которые компания «Бэббит и Бреннер» собирается ввести в Китае.

Они свернули за поворот, и перед ними предстали стены города, вздымавшиеся ввысь над равниной, словно укрепления сказочного замка. Показались огромные ворота с башенками, будто сошедшие со страниц средневекового романа.

— Шишань, — произнес Лу Цзиньцай. Впрочем, пояснение было излишним.

— Какая… какая красота, — прошептал Артур.

Им пришлось спешиться, чтобы русские солдаты осмотрели экипаж. Артур, раскрыв рот, взирал на ласточек, порхавших вокруг свитых в бойницах гнезд.

Слева до него донесся странный мяукающий звук. Опустив взгляд, Артур увидел нищего слепца, который сидел, прислонившись спиной к крепостной стене. Голова нищего была гладко выбрита, а сам он одет в тогу буддийского монаха. Топпсу стало не по себе. Ему показалось, что слепец внимательно смотрит на него незрячими глазами. Маленький мальчик, сопровождавший слепца, протянул чашу для подаяний, и Артур в смущении стал хлопать по карманам в поисках мелочи.

В тот самый момент, когда монета звякнула о дно чаши, Артура окликнул Лу Цзиньцай. Солдаты закончили досмотр, Артур залез в экипаж и в следующую минуту, задрав голову, уже взирал на жуткие зубья подъемной решетки, нависавшие у него над головой.

Ощущая переполнявший душу восторг, Артур Топпс въехал в Шишань. Он чувствовал, что в его жизни начинается новый этап и его ждут захватывающие дух приключения.