В сборник Иси Меликзаде «Зеленая ночь» вошло несколько повестей и рассказов, повествующих о трудящихся Советского Азербайджана, их трудовых свершениях и подвигах на разных этапах жизни республики.
В повести «Зеленая ночь» рассказывается о молодом леснике Гарибе, смело защищающем животный мир заповедника от браконьеров, честно и неподкупно отстаивающем высокие нравственные принципы.
Заяц сразу опрокинулся на спину. Он терся спиной о землю, будто у него чесались лопатки, и бил в воздухе передними лапами. Джавад еще не опустил ружье, еще стоял, прищурив левый глаз, правым смотрел, как бьется подстреленный заяц. Потом повернул голову, все так же, одним глазом, взглянул на Гариба: вроде бы губы у Гариба дергались. Джавад открыл левый глаз, посмотрел обоими и убедился: тонкие синеватые губы дергались.
Гариб не отрываясь смотрел на качавшиеся под ветром метелки пожелтевшего камыша. Одна рука была сжата в кулак, другая вцепилась в воротник рубашки; длинные топкие пальцы дрожали. Потом рука Гариба бессильно упала, и Джавад мысленно чертыхнулся — чего он связался с зайцем?! Джавад опустил ружье и вздохнул. На месте, где только что бился заяц, стояла лужица крови, а сам заяц из последних сил упирался в землю передними лапами, тащил перебитые дробью задние ноги, пытаясь уйти, уползти в полынник. Вдруг голова его задергалась, маленькое тельце напряглось, вытягиваясь, заяц свалился на бок и закричал, как кричит от боли грудной ребенок.
Шея и грудь Джавада покрылись потом. Он закрыл глаза, чтоб не видеть зайца, не видеть его ставших вдруг тряпичными ног. «Чтоб у тебя руки отсохли, дурень!» — выругал он себя сквозь зубы. Ему показалось, Гариб услышал. Он глянул на него…
Топча сухую полынь, Гариб быстро уходил прочь. Торопясь, он размахивал руками, худые лопатки так и ходили под голубой безрукавкой.
Джавад догнал его у небольшого арыка. И то лишь потому, что тот сам остановился, иначе ему ни за что б не угнаться за Гарибом. Парень сидел на бровке арыка и смотрел прямо перед собой. Джавад хотел сказать чего-нибудь такое, поласковей, но ничего не приходило на ум. С трудом переводя дух, Джавад отбросил ружье, в другую сторону — сумку и встал на колени. Набрав в пригоршни мутной воды, плеснул себе в лицо, но приметил у самой воды маленьких зеленоватых лягушек и выпрямился.
— Охолодился бы… — сказал он, не отрывая глаз от лягушек, и, сняв кепку, провел мокрой рукой по маленькой круглой голове.
— Не хочу, — ответил Гариб, тоже смотря на лягушек.
Джавад резко повернул к нему голову. Шея собралась жирными складками, лицо побагровело, плоские, широкие уши налились кровью. Но губы у Гариба уже не дергались, пальцы не дрожали, и Джавад, тихонько вздохнув, отвернулся. Тотчас шея его расправилась, кровь отхлынула с лица, уши стали нормального цвета. Тыльной стороной ладони Джавад отер капли с куцего плоского подбородка и снова вздохнул. «Правильно говорится: хотел бровь подправить, глаз выколол. Фарач как сказал: чистый воздух — самое его лекарство. А он зря не скажет, он в этих делах покрепче любого профессора. Ну я и сделал, как сказано, привел парня в заповедник, пускай, думаю, хворый на природе побудет, зверей поглядит, пташек всяких, воздухом чистым подышит. Шутка сказать, два месяца отвалялся, пролежни по всей спине… Можно сказать, воскрес. А Фарач прямо заверил меня: недельку в заповеднике побродит, воздухом целебным подышит, и сойдет с него эта желтизна, порозовеет парень. Все правильно, зря только я зайца… Знал ведь, не может он крови видеть. Бывало, курице башку рубишь, так на улицу убежит. Да, не надо было. Недодумал. Считал, может, развлечется… Охота как-никак. Сам-то я эту охоту в гробу видал».
Почувствовав, что брюки на коленях промокли, Джавад хотел было подняться, но колени глубоко увязли в раскисшей от воды земле. Упершись руками, Джавад кряхтя поднялся на четвереньки. Теперь руки увязли, меж толстыми белыми пальцами выперла черная жижа.
— Вот раскормился, туша! — кое-как поднявшись, проворчал Джавад. — Не человек стал. — Он вытер одну ладонь о другую и обернулся к Гарибу: — Сто шесть килограмм — это тебе как? А ведь сорок два года. К пятидесяти, бог даст, сто шестьдесят наберу! — Джавад посмотрел на свой круглый, трясущийся живот и, будто впервые в жизни обнаружив собственную тучность, сокрушенно покачал головой. — И на кой человеку столько сала? А?
Гариб смотрел на сухую полынь и силился улыбнуться, представляя себе зятя худым. Был он худым, конечно, был. Это все мастерская, шапки. Как пришел мальчишкой пятнадцати лет, так с тех пор и крутит швейную машину. Двадцать семь лет будто гвоздем прибит к табуретке с подушечкой. Как тут не растолстеть? А он еще и поесть не дурак. Утром сливки, в обед — пити, да пожирней давай, вечером, что жена ни сготовит, полкастрюли ему. Железа кусок и тот разжиреет.
Джавад оглядел свои измазанные брюки, взглянул на ружье, на сумку… Разбросал, теперь нагибайся… Взял ружье за ремень, поднял. Гариб поглядел на него, потом оба посмотрели на ружье, и оба вспомнили зайца. Гариб отвернулся. Джавад тихонько опустил ружье на землю, пошел, взял сумку и сел рядом с Гарибом.
— Хлеб с пендиром поешь? — спросил он, шаря рукой в сумке.
— Не хочется.
— Ну тогда вот… Помидорину возьми… Витамин.
— Не буду.
— Надо есть. Фарач тебе что сказал? Витамины! Бери, бери! Хоть так, без хлеба пожуй.
Джавад сунул Гарибу помидорину. Положил на чорек добрый кусок пендира, вдохнул полную грудь свежего степного воздуха и вонзил в чорек крупные зубы. Жалко, нет винограда. Будь вместо этого помидора добрая гроздь «хазари», Гариб, может, и склевал бы по ягодке. Он сам читал в прошлогоднем календаре, что виноград чуть не от всех болезней лечит. Вот нету его еще — только ягодки завязались.
Джавад огляделся, потянул носом. Шашлычок бы тут пожарить. Как дышится, а!..
А дышалось действительно хорошо. Вроде бы солнце то же, что в поселке, а здесь оно не калит насквозь, не заставляет исходить по́том. Ветерок влажным прохладным языком облизывает траву, камыши, кустарник… Желто-зеленая трава чуть колышется, как вода в реке. А там, за камышами, Белое озеро.
Гариб тоже глядел туда, вдаль. Но помидорину даже не надкусил.
Джавад разозлился.
— Ну чего хмуришься? — хриплым голосом спросил он; проглотил не жуя, и кусок торчал в горле. — С зайцем мы, конечно, дурака сваляли. Не надо было. Лучше б в себя пальнул, честное слово!
Непрожеванный кусок пробился наконец в желудок, но в груди, под костью, застряла боль. Не зря говорил покойный Гасанкулу — да будет земля ему пухом! — не глотай не прожевавши. Понимал человек, как есть, что есть. Соль, перец, пряности — до тонкости знал, куда чего. «Собственная утроба ближе брата родного» — его слова. Человек был… Только не время его вспоминать, сейчас парнишку успокоить надо.
— Чудной ты, Гариб, — не переставая жевать, заговорил Джавад. Он уже перестал хрипеть, голос у него был тонкий, как у подростка. — Ведь если подумать, для кого все создано: птицы эти все, животные? Для человека. Все, что ни есть вокруг, существует для человека. Птица — чтоб убил, мясо ее съел, заяц — чтоб… — Джавад закашлялся; он в жизни своей не пробовал зайчатины, брезговал. — Может, скажешь, не надо стрелять зверей? А что тогда с ними делать? Пускай старятся да на пенсию выходят?
Гариб молча досасывал помидорину. Джаваду все больше хотелось есть. Медная кастрюля Кендиль маячила у него перед глазами. «Вечером долму из баклажанов сготовлю, обязательно приводи Гариба». Этими словами проводила его жена, и теперь, куда бы он ни повел носом, отовсюду доносило баклажанной долмой. Румяные, исходящие парком баклажаны. Джавад любил поливать их катыком с толченым чесноком. Польешь — белый катык смешивается с янтарным жиром… Рот у Джавада наполнился слюной, челюсти заработали быстрее; он открыл глаза и с удивлением обнаружил, что в сумке пусто: ни чорека, ни пендира, ни помидоров. Помидоры-то когда ж он успел?
— Чего-чего, а поесть твой зять молодец! — Джавад отложил в сторону пустую сумку и сокрушенно покачал головой.
Давным-давно не совершал он таких прогулок, и сейчас у него ныло все тело. Неплохо бы прилечь прямо тут, у арыка, но при Гарибе он почему-то стеснялся развалиться и захрапеть; уж если заснет, так часа на два.
Джавад хотел было предложить Гарибу: «Давай полежим», но вовремя вспомнил, что Гариб только-только отлежал два месяца.
Запах долмы не переставая щекотал ноздри. Джавад сглотнул слюну и вдруг с ужасом подумал, как далеко они сейчас от дома. «Машины здесь днем с огнем… А пешком когда еще дотопаем? Гариб парень хворый, я тоже ходок не очень. Не попадется машина…» Додумать свою мысль Джавад не успел — из-за кустов ежевики вышли двое мужчин с ружьями через плечо. Джавад вгляделся — Серхан и Адыширин.
Мужчины перепрыгнули через арык и остановились. Серхан смотрел на ружье Джавада. Джавад — на Серхановы новые брюки. «Японские. В нашем магазине брал. Давились за ними!.. Моего размера не было, тоже взял бы… А Серхан-то каков: больше двух лет ко мне не наведывается. Культурный стал, без кепки ходит. Не по вкусу, видно, стал мой пошив». Джавад посмотрел на приплюснутую кепчонку Адыширина и подумал, что этот так, видно, и родился в своей кепчонке. Сколько он себя помнит, на Адыширине всегда были эта выгоревшая, неопределенного цвета кепка и кирзовые сапоги. «И зимой и летом кирзу носит!»
Упершись руками в землю, Джавад тяжело поднялся.
— Адыширин! Не пекут они тебе ноги?
Адыширин поглядел на свои сапоги и ничего не ответил.
Серхан не видел Гариба с тех пор, как тот слег, и просто глазам не верил. Что сделалось с парнем! Руки висят как плети. Кажется, поверни их, и затрещат, сломаются, будто сухая ветка. Шея тонкая-тонкая. Глаза провалились, не видно их, только зрачки сверкают.
— Твое ружье? — стараясь не смотреть на Гариба, спросил Джавада Серхан и кивнул на лежавшую в траве двустволку.
— Мое.
— Охотничий билет есть?
— Билет?
— Я выстрел слышал. Ты стрелял?
— Да вот зайчишку уложил…
— А хоть мышонка. Нельзя здесь стрелять — ясно? — Голос Серхана звучал сухо. — Знаешь ведь, здесь заповедник. Нам не зря деньги платят, охранять поставлены. Если каждый по одной птичке…
— Да какая там птичка! — перебил его Джавад. — Я в жизни воробья не подбил! И ружье-то, видит бог, заржавело висевши. Так уж, ради Гариба, для прогулки… А птицу мне чего стрелять? У меня этих курей-цыплят без счета, да таких, что на молочного ягненочка не сменяю. — Он говорил, а сам смотрел на Серхана и думал: «Это ж надо, какие щеки! Будто его, подлеца, гранатовым соком полили!.. Вот бы Гарибу такой румянец!..»
Серхан наклонился, поднял с земли ружье.
— Ружье я у тебя забираю, уста[1] Джавад. Акт составлю.
Ерунда это, дурака валяет парень. Отнять ружье? Да он, Джавад, этому Серхану самое малое двадцать кепок сшил! И папахи шил. А шапку! Вон там, в Белом озере, Серхан подстрелил двух бобров. Из двух шкурок шапка выходит — загляденье! Что ж он, забыл?
Джавад улыбнулся, но увидел, что Серхан и не думает отвечать улыбкой, подобрал губы.
— Что это он? Адыширин!
Адыширин пожал плечами с таким видом, будто все это не имеет к нему ни малейшего отношения. Как же так? Адыширин тоже охранник, в заповеднике работает. А по годам так он Серхану в отцы годится. Чего же Серхан при старших вперед лезет? Непорядок.
— Забираю твое ружье, — Серхан перекинул двустволку через плечо.
Джавад снова взглянул на Адыширина:
— Это что ж такое, а?
Адыширин снова пожал плечами:
— Он старший, не я.
Джавад не раз слышал, что Серхан скор на расправу, поймает такого с ружьем, так разуважит, что после его приема человек и близко не подойдет к заповеднику. И не случалось, чтоб кто-нибудь жаловался в милицию. На всякий случай Джавад решил не выводить парня из себя. Наклонился, поднял пустую сумку.
— Жертвую тебе свое ружье, — миролюбиво заявил он. — Бери.
Сказать-то сказал, а подумал совсем другое: «Подлец ты, Серхан! Что ружье денег стоит — это дело второе, главное — слух пойдет, у Джавада ружье отняли. Мужчина отдал ружье мальчишке. И ведь хватило наглости! Каких только я тебе кепок не шил: и «восьмиклинку», и «короткий козырек», и «аэродром»… Конечно, они тебе теперь ни к чему, Джавадовы кепки. Их теперь в магазине навалом. А совесть-то есть у тебя? Сопляк!»
— Ну ладно, забрал ружье, и делу конец… — Джавад сунул сумку под мышку. Продолжать смысла не было. — Пойдем, браток! — позвал он Гариба.
Гариб не трогался с места. Он стоял, устремив на Серхана глаза, сверкающие в провалах глазниц, и Серхан, похоже, старательно отводил взгляд.
Адыширин взглянул на бледное лицо Гариба, что-то шепнул Серхану и молча уставился на носки своих грязных сапог.
Серхан подошел к Джаваду.
— Держи! — он протянул ему двустволку. — Прощаю на этот раз. Ради него. — Он кивнул на Гариба. — Больше чтоб не шатался тут с ружьем. Будь здоров, уста Джавад!
И мать была на веранде, и сестра, и семеро ее ребятишек стояли рядком один к другому. И Гюльсум стояла в сторонке, прислонясь к оконной раме, скрестив на груди руки. Все не отрываясь смотрели на калитку, прорезанную в железных воротах.
Когда калитка наконец отворилась и появились Джавад с Гарибом, Кендиль, не выдержав, сбежала вниз. Толкая друг друга, бросились за ней ребятишки. У Малейки тоже не хватило терпения — поспешила навстречу. Одна Гюльсум не тронулась с места.
Кендиль подошла к брату, положила ему руки на плечи. Вгляделась.
— Смотри, мама, он совсем другой стал! Клянусь! Видишь, какой цвет лица. Видишь?
Малейка видела, что лицо у сына такое же, как было, желто-серое, но согласно кивнула.
— Да, получше стал, — сказала она.
Джавад поглядел на одну, на другую женщину: верить или не верить.
— Воздух там, как каймак, — на всякий случай сказал он, протягивая сумку обиженно хныкавшему светлоглазому мальчишке.
— Дай бог тебе здоровья, Джавад! — вздохнув, сказала Кендиль. Обернулась к веранде и, увидев, что Гюльсум стоит, как стояла, чуть заметно покачала головой. Ну куда это годится? Невеста, можно сказать, не сегодня завтра обручение, а девке до него будто и дела нет. А не приведи бог, что случится? Стоит, стенку подперла! Выйди к нему, порадуйся! Я ж не говорю, чтоб при людях на шею ему вешаться. Девушка должна быть стыдливой. Стыдливой!.. Тьфу! Проклятая девка!
Не зная, на ком сорвать злость, Кендиль тряхнула за плечи сынишку, все еще нудившего возле отца:
— Чего сопли распустил? Воет, воет, как сова на развалинах!..
Джавад поглядел на мальчонку.
— А чего он, Кендиль?
— Да ты в его новой кепке ушел, вот он и убивается.
— Какую такую новую кепку? — Джавад снял с головы кепку, оглядел ее внутри и снаружи. — Надо же, правда!
Мальчик схватил свою кепку и мигом перестал ныть.
Гариба не радовали ни возгласы сестры, ни восторженные вопли племянников. Он просто бога молил, чтоб Гюльсум, стоявшая у окна на веранде, не подходила к нему. Столпились, смотрят, словно коня на продажу выставили. Расхваливают! Будто он сам не знает, какой он сейчас. И совершенно ни к чему, чтобы Гюльсум его жалела. Девушке нужен здоровый, сильный парень, мужчина нужен, а не чучело ходячее! Не поймешь этих родственников — и как им пришло в голову помолвить его с Гюльсум? Хотя, когда они все это затевали, он был здоров как бык…
Высокий лоб Гариба, впалые щеки, шея — все было покрыто крупными каплями пота. Джавад даже испугался — чего это он так вспотел? А-а, стесняется!
— А ну, пошли! — начал он разгонять ребятишек. — Чего собрались? Дядю Гариба не видели? — Ни жену, ни тещу турнуть он не мог, но, чтобы поскорее прекратить все это, подвел итоги: — Гариб, слава богу, поправляется. И прогулка ему на пользу. Гасанкулу не зря говорил: ходи больше — проживешь дольше.
Сказал и закашлялся. Во-первых, подобные речи никогда не могли принадлежать Гасанкулу, все его наставления касались только еды. Во-вторых, если есть на свете человек, который, можно сказать, совсем не ходит, так это он, Джавад. Из дома — в мастерскую, из мастерской — домой. А от дома до мастерской пятисот шагов не наберется… Но Джавад недолго пребывал в растерянности. Как только аромат баклажанной долмы коснулся его ноздрей, он сразу обрел доброе расположение духа, дивился лишь, что не сразу учуял долму. «Нос подвел. Выходит, старею».
Джавад, пыхтя, одолел четыре ступеньки, ведущие на веранду, увидел Гюльсум, молча стоявшую у окна, нахмурился. Чего она? Джавад обернулся, взглянул на Гариба, затерявшегося среди ребятишек, и ему стало нестерпимо жаль девушку.
— Кендиль! — сердито крикнул он внезапно охрипшим голосом. — Пошевеливайся! С голоду подыхаем!
Стоило Гарибу взглянуть на потолок, у него начинало рябить в глазах. Тысячи раз пересчитал он эти серые от времени доски. И справа налево считал, и слева направо — двадцать две штуки. Двадцать две доски были бесконечны, как бесконечны были рассказы матери про школу и про директора Якуба. Сейчас она опять завела про это. Снова, в который раз, на все лады расхваливает мать Якуба-муаллима, молит бога о милости для всех его почивших родственников.
— Уж такой человек, таких больше нету. Работать много не велит. Подмела, говорит, утром в классе и иди себе. У тебя сын больной, за сыном ухаживай. А если дела какие неотложные, и совсем можешь не являться. Такой человек, пошли ему…
— Мама! Не надоело тебе?
Малейка не обиделась. Чего ей обижаться? Слава богу, ее мальчик не наглец какой-нибудь… Притомился, отдохнуть хочет. Поправляя одеяло, она внимательно посмотрела сыну в лицо, чуть заметно вздохнула. Ничего. И то слава богу. Теперь уж, хвала всевышнему, по эту сторону. А мясо нарастет. Выправится ребенок, лучше прежнего будет.
Прежний Гариб был ни худой, ни толстый. И хотя румянец не полыхал на его щеках, больным никогда не казался. Говорил мало, больше думал. А вот о чем думал — змею живую за пазуху сунь, не скажет. Школу Гариб не закончил. Как умер отец, сказал, пойдет работать. Принуждать никто особо не стал, учился он так себе, ни шатко ни валко, а у единственной сестры и без него шестеро.
Первый год Гариб ходил в учениках у парикмахера, потом понял, что тут мастера из него не будет. Решил податься на курсы водителей. Что ж, дело хорошее. Пока собирался поступать на курсы, подошло время, взяли в армию.
Вернулся через два года, мать пристроили в школе уборщицей, Кендиль родила седьмого.
Гариб пришел из армии окрепшим, в плечах раздался, но все равно полгода зять не разрешал ему работать. «Пускай отдохнет. За два года ребенку досталось». Ну, а по прошествии полугода собрались всей семьей, подумали и решили, что нечего парню метаться туда-сюда, пусть Джавадово ремесло осваивает. Чем плохо шапки шить? Руки чистые, ноги в тепле, ни излишков у тебя, ни недостатков, спи спокойно. Да и дело хлебное. Слава богу, хватает еще мужчин, которым шапки нужны. Пускай летом и ходят с открытой головой, а зимой снег, мороз — без шапки не обойдешься. Азербайджан есть Азербайджан, не Африка.
Утром Гариб вместе с Джавадом шел в мастерскую, вечером они вместе возвращались домой. Приглядывался, прислушивался, делал, как учил его зять, — успешно постигал науку.
Джавад совсем уж собрался рядом со своей открыть мастерскую для Гариба — по комбинату бытового обслуживания, — но тут нежданно-негаданно вышла большая неприятность. Гюльсум по секрету сообщила дяде, чтоб немедленно приезжал к ней в Баку — случилась беда.
Гюльсум училась на последнем курсе фармацевтического техникума, не сегодня завтра должна была получить диплом, и Джавад не на шутку обеспокоился. Не иначе, экзамены завалила. Еще-то какая может быть беда? Девушка скромная, идет — глаз не подымет, говорит с кем — краснеет как яблоко.
Джавад взял денег — расходы будут — и отправился в Баку.
Вернулся он через два дня сам не свой. Оставил лавку на попечение Гариба, снова отбыл в Баку и оставался там пять дней. На этот раз Джавад приехал вне себя от бешенства. На все вопросы Кендиль отмалчивался, сказал только; «В тихом омуте-то, оказалось, черти водятся».
Спустя недельку-другую как-то вечером сидели они втроем — Малейка с Гарибом и Кендиль. Болтали о том о сем, а потом Кендиль вдруг и говорит: «Вот что, братик, Гюльсум наша — сам видишь — цветок-девушка, зачем на сторону отдавать? Жениться б тебе на ней, и пусть бы жила у отцовского очага».
Малейка согласилась: «Верное твое слово. Мы ведь, сынок, с Джавадом родня, один корень. Так пускай от того корня ветви ветвятся. В тяжелое время дядя Джавад выручил нас с тобой. Кормил, поил. Мы у него кругом в долгу. Да и она сирота безответная, ни отца, ни матери у девочки…»
Если говорить честно, Гарибу и в голову не приходило жениться на Гюльсум. Нравиться она ему нравилась, но чтоб жениться!.. Конечно, если Джавад хочет. Он за Джавада умереть готов, не то что взять замуж его племянницу.
После того как Гариб согласился, настроение у Джавада понемногу стало налаживаться. Через два дня он поставил в мастерской вторую швейную машинку. «Я подумал, зачем нам еще мастерская? Одной хватит. Будем рядышком сидеть да работать».
Но тут случилась новая беда.
Как-то раз, когда подошло время обеда, Джавад встал и потянул за руку Гариба: «Пошли, заправимся!»
Гариб помотал головой: «Подожди, дядя, чего-то паршиво мне…» И положил голову на швейную машинку. Несколько раз простонал и закрыл глаза. В груди резало нестерпимо, будто кто ковырял ножом. Что же это? Бывало, у него последнее время побаливало, давило под ложечкой, но чтоб так… Мокрый весь: лицо, шея, грудь… Левая рука онемела…
Гариб попытался встать. Ноги были как ватные. Снова сел. Боль вроде стала отступать, но сердце будто сорвалось с места. Оно не билось ровными сильными ударами, а трепыхалось, как выброшенная на сушу рыба. Время от времени оно вообще переставало биться, и тогда Гариб широко раскрывал рот, чтоб побольше захватить воздуха…
Джавад с ужасом смотрел на серое лицо парня, покрытое мелкими бисеринками пота.
Не мешкая, он поймал машину, привез шурина домой и послал старшего сынишку к Гюльсум в аптеку. «Она вроде врача, с лекарствами дело имеет, должна знать, какое от чего».
Пришла Гюльсум, покусывая от смущения губы, посмотрела у Гариба язык, горло, оттянула нижние веки. «Я думаю, это печень». И дала какие-то таблетки.
В полночь приступ повторился, под утро — еще. Гариб лежал без сил, есть ничего не мог, только просил пить.
Гюльсум два дня не отходила от его постели. Когда начинался очередной приступ, девушка бледнела не хуже самого Гариба и, не умея помочь, надушенным платочком вытирала ему пот.
Гарибу не нравились таблетки, которые она ему давала, — от таблеток его мутило, — но нравилось, что Гюльсум с ним сидит.
Раз вечером, когда Гюльсум собралась уходить, Гариб, осмелев, коснулся ее руки и негромко сказал: «Не уходи». Гюльсум до полночи просидела возле него, пересказывая индийские фильмы, которые во множестве видела в Баку. Гариб не выпускал ее руки, держал он ее неумело, неловко, словно щупал пульс. Что там было в индийских фильмах, Гариб не вникал, он слушал ее голос, и на его бескровных губах скользила слабая, больная улыбка. След этой улыбки оставался на его лице и тогда, когда он заснул. Пока не начался новый приступ.
Приступы не прекращались. На третий день Гюльсум сказала Джаваду, чтобы позвал хорошего врача.
Джавад никогда не имел дел с врачами. Какой хороший, какой плохой? Положившись на удачу, он пригласил к Гарибу первого же врача, который вышел ему навстречу. Врач был молодой, лет двадцати пяти, но, похоже, знающий, потому что, увидев лекарства, принесенные Гюльсум, улыбнулся и покачал головой. «Выбросьте. Это от дизентерии лекарства, от поноса». Кривыми быстрыми буквами врач стал писать рецепт. Джавад стоял возле него, но, сколько ни старался, не смог разобрать ни одного слова, а потому окончательно убедился, что перед ним настоящий специалист. «Будете давать больному по столовой ложке три раза в день. И вот эти таблетки, — врач протянул второй рецепт. — Болезнь желудочная, а потому необходима строгая диета. Ничего жирного, мясо вареное, протертое. Вообще все в протертом виде. И без соли».
«Протертое… Без соли… Какая же это еда?» Джавад позвал жену, и врач подробно объяснил женщине, какая должна быть диета.
Кендиль кивала, стараясь понять и запомнить, но поняла только одно: от такой еды не то что больной — здоровый ноги протянет.
Джавад проводил доктора до ворот и сунул в кармам его кримпленовых брюк заранее приготовленную десятку. Молодой врач покраснел, как девушка, и смущенно забормотал, что это лишнее, потому что его долг…
Прошла неделя, прошло десять дней. Гарибу становилось все хуже. Приступы не прекращались. Протертая, безвкусная пища, которую со слезами на глазах подавала ему сестра, вызывала у него отвращение. Гариб ничего не ел, с трудом поднимался по нужде.
Молодой врач, похоже, был человек понимающий, но Джаваду почему-то не верилось, что это у Гариба желудок. Уж больно похожи его приступы на те, что случались с его отцом Новрузом, пять лет назад умершим от болезни сердца. Джавад старательно отгонял от себя эту мысль, но она не отставала: все так — и боль, и эта смертельная бледность, и пот ручьями… Каждый день Джавад приводил нового врача. Каждый ставил диагноз, каждый прописывал лекарства. Диагнозы были разные. Один — типун ему на язык! — брякнул, рак, мол, у парня. Но про сердце никто, слава богу, не заикался.
Приступы стали реже, но за месяц лечения Гариб вконец истаял под своим цветастым одеялом, настолько обессилев, что у него уже не было сил протянуть руку и коснуться руки Гюльсум.
Кендиль велела мужу везти Гариба в Баку. Джавад сразу же согласился. «В Баку так в Баку. Слава богу, я пока жив. А для Гариба последней копейки не пожалею».
И тут кто-то сказал Джаваду, что в районе есть еще один врач, доктор Фарач. Он хоть институтов и не кончал, техникум медицинский кончил в молодости, но дело знает получше тех, кто с дипломами. Фарач всякую болезнь понимает: и зуб вырвет, и перелом вправит, и при родах поможет. Случится, он и скотину, и птицу вылечит. Трудолюбивый человек: и косит сам, и траву скирдует, и овечек держит. А годы его немалые. Четыре сына у доктора Фарача, и все с высшим образованием.
Джавад подумал-подумал: «А, терять нечего!» — и привел доктора Фарача к Гарибу.
Этот доктор прежде всего стал расспрашивать Малейку: болел ли сын малярией? Была ли у него корь? Перенес ли скарлатину? Коклюш? Спросил, что больной ест. Узнав, что назначена строгая диета, но есть ее Гариб отказывается, понимающе покивал головой.
Окончив расспросы, доктор Фарач выпил три армудика чаю. Потом большой мозолистой рукой пощупал у Гариба живот, постукал по торчащим, как обруч, ребрам, покачал головой: «Ну, Гарибджан, да отсохнет у меня язык, ты, можно сказать, наполовину уже там. Как свечка таешь. А если человек, как свечка, таять стал, значит, все: отходную читать пора. Ты чего есть-то перестал? Не хочется? Конечно, не хочется: не сладкое, не соленое… А есть надо. А то помрешь. Тебе сколько лет? Двадцать два? Ребенок еще. Ну вот что, Гарибджан, хватит тебе в постели валяться! Вставай и начинай есть. Не встанешь с постели, не примешься за еду, внуками моими клянусь, не выживешь. Ни уколы тебе не помогут, ни лекарства, ни сам господь бог. Организм твой оголодал, истощился, клетки друг дружку поедают. Тебе нужна полноценная, хорошая пища. Зелень. Лук, кинза, укроп, румеск, щавель, — становись на четвереньки да щипли траву, как овца, — это твое лечение. И воздух. Больше гуляй. Если будешь делать, как говорю, и не поправишься через неделю, приди и плюнь мне в лицо».
Джаваду доктор Фарач сказал, что приступы у Гариба пройдут, пугаться их не надо. Это всего-навсего невроз, болезнь не опасная. На воздухе надо больше быть. В саду пусть работает. А вот в мастерской сидеть… Это парню никак не подходит.
Когда доктор Фарач ушел, Гариб попросил каши и, давясь, съел полтарелки.
С этого дня, преодолевая тошноту и отвращение к пище, Гариб начал есть. Дней через пять он, держась за кровать, встал на ноги. Перебирая руками по стене, добрался до двери, вышел на веранду. Взглянул на небо и улыбнулся.
Гариб улыбнулся, а мать и сестра заплакали. У Джавада тоже комок подступил к горлу. С этим комком в горле он вышел на дорогу, по которой гнали отары с летних пастбищ, и купил откормленного барана. Барана он привел во двор к доктору Фарачу, привязал его там под сливой. И, обратившись к жене доктора Фарача, удивленно взиравшей на его действия, сказал так: «Цены нет докторову языку. Сколько в районе докторов, никто помочь не мог, а Фарач одним языком парня на ноги поднял».
Когда он пришел обедать, во дворе блеял баран. Баран, которого он собственноручно привязал под сливой возле дома Фарача, стоял возле веранды и блеял, повернувшись к воротам. Джавад погладил барана по спине: «Кто ж это его привел? Фарач? Надо же! Еще и бескорыстный!»
…Гариб нарочно не открывал глаза. Боялся: если взглянет на мать, та опять заведет разговор про своего директора.
— Ты давеча у сестры не стал есть, — Малейка знала, что сын не спит. — Она тебе целую миску отложила. Разогреть?
У Гариба чуть дрогнули веки.
— Погаси свет, мама, спать хочется…
Но спать не хотелось. Наступила ночь, а Гариб все не мог уснуть. Он смотрел то в одну, то в другую сторону, но в наполненной мраком комнате видел лишь волочащиеся по земле, простреленные дробью заячьи лапы. О чем он только не пытался думать, чтоб выбросить из головы несчастного зайца, не слышать его предсмертного крика. Гариб представлял себе Гюльсум, сидящую совсем-совсем близко, но радости не было, в обессиленном болезнью теле не возникало сладкого трепета.
Гариб перевернулся на бок.
Через большое окно в комнату падал лунный свет. Видны были шелковица, стоявшая перед верандой, и тень, которую она отбрасывала на тропинку. Тихо, ни один листочек не дрогнет. Деревья, отдавшие уже плоды, стояли унылые, грустные…
Гариб подумал, что раненый заяц, наверное, все еще волочит обмякшее тело, пытаясь затаиться в кустах. И никто не придет ему на помощь, никто. А ведь у зайца есть сердце, мозг, должна быть и память. Что-то должно остаться у него в памяти. Что?! Направленный на него черный, блестящий ствол и человек, прищуривший левый глаз?
Зачем Джавад это сделал? Ведь у него же доброе сердце. Гариб слышал, что толстые люди вообще добрые, жалостливые. Джавад толстый. Очень толстый. Доктор Фарач сказал ему, чтобы поменьше ел. «Если так дело пойдет, скоро в шкуру не влезешь. Лопнет. Сердце у тебя салом обросло. А ожиревшее сердце ненадежное. В один прекрасный день умрешь, не приведи господи, семерых детишек осиротишь…» Интересно лечит этот Фарач. На испуг берет. Захочет — в зайца пугливого человека превратит. Опять заяц!.. А может, прав Джавад: все, что есть на земле, предназначено человеку? И каждый из людей имеет право на долю от всего сущего. Каждому по зайцу, каждому по фазану… Нет, если б не Адыширин с Серханом, заповедник давно бы уже опустел.
Сперва прокукарекал один петух, за ним второй, третий. Знают эти петухи свое время. Значит, и у них есть ум. Петушиный ум…
Луны уже не было видно, ушла за дом. Тень шелковицы легла на пол веранды. Когда она доберется до окна, наступит утро.
Тень проделала этот путь, закрыла окно, Гариб все не спал. Глаза щипало, в ушах стоял гул…
Ухватившись руками за кузов, напрягая бессильные руки, Гариб кое-как вылез из машины. Постоял, глядя вслед грузовику, окутанному облаком пыли. Взглянул направо. Да, это та дорога, сворачивает к заповеднику. Мальчишкой он тут бывал, собирал с ребятишками съедобную траву. Тогда вроде еще не было заповедника. И казалось, что места эти очень далеки от поселка. Теперь поселок разросся, дома незаметно шагнули к заповеднику, укоротив дорогу. Водители говорят: от крайних домов досюда всего шесть километров.
Тихо, тихо кругом, кажется, кашлянешь — оглохнешь. Кузнечики и те обленились трещать. Глубокая тишина степи, на горизонте сливающейся с небом, настораживала, пугала. Гариб стоял, не решаясь сойти с дороги. Поглядел по сторонам. На обочине что-то клевали жаворонки, невдалеке порхали над степью перепелки, и, словно поняв вдруг, что Гариба гнетет тишина, птицы защебетали, зазвенел жаворонок. Шагах в пяти от Гариба вдруг поднялся турач, стрелой взмыл вверх. Потом еще два…
Гариб не спеша шагал по степи. Сухая трава шелестела под ногами. К брюкам цеплялись головки репья. Он шел, поглядывая по сторонам. Вроде здесь. Да, где-то здесь Джавад подстрелил вчера зайца.
Вон тот арык, они там вчера сидели у арыка. Значит, немножко дальше. Гариб дошел до того места, где трава была заметно примята, и у него стали подкашиваться ноги. Кое-где на траве виднелись клочки сероватой шерсти. Чуть дальше острые когти прочертили глубокую борозду, земля была взрыта, трава выдрана. Кусок заячьего хвостика зацепился за кустик полыни. В пожелтевшей траве разбросаны мелкие окровавленные косточки… Джавад вчера уверял, что все в мире существует для человека. Не поверил он ему, и правильно. Вот, пожалуйста. И волк, и шакал, даже лисица имеет свою законную долю. Кому же из них достался несчастный заяц? Шакалу? Волку? Лисе? Интересно, о чем думал заяц в свой смертный час? Вспоминал человека с прищуренным левым глазом?..
Вчера Гарибу хотелось реветь, кричать, слезы душили его. Сейчас он ощущал только грусть, в душе было покойно и ясно.
Гариб лег на спину, сцепив над головой пальцы. Солнце еще не вылезло из-за камышей, воздух был легкий, прозрачный. Высокое небо словно затянуто голубым шелком. Гариб наслаждался. Глаза отдыхали от опостылевших досок потолка. Справа налево, слева направо… Двадцать две доски. Как раз столько, сколько ему лет. Ему двадцать два, Гюльсум двадцать. Хотел бы он, чтоб тут, в этой тишине, в этой безлюдной степи вдруг оказалась Гюльсум?.. Два месяца, лежа на спине, он смотрел на нее, как на потолок, — снизу вверх. Ни разу не поговорили по душам. А что бы он ей сказал? Гариб вдруг понял, что ему нечего сказать девушке, пусто у него в сердце. Окажись Гюльсум здесь, рядом, он держал бы ее нежную руку, любовался бы золотистыми волосами. Конечно, любовался бы, она красивая. Но говорить с ней? О чем? Начнет рассказывать индийские фильмы… Слушаешь — и засыпаешь.
Совсем рядом чирикнула какая-то птица. Гариб вгляделся, но ничего не увидел. Немного погодя послышался звук, похожий на кудахтанье…
Он встал и, прислушиваясь к этим странным, незнакомым звукам, пошел по тропе к камышам. Он шел по влажной, оседающей под ногами земле. Наконец тропа стала совсем узкой и вдруг оборвалась, уйдя в бесконечную, бескрайнюю голубизну. Гариб замер. Казалось, часть неба, отломившись, упала в камыши, стала озером, и высокий камыш, обступив озеро со всех сторон, держит его, как на огромной ладони, охраняя от бед и напастей.
Бескрайняя гладь озера, усыпанная сверкающими монетками бликов, играла и переливалась под солнцем. От легкого движения ветра монетки то дробились, мельчась, то сливались в более крупные.
Неподалеку от берега виднелись небольшие островки. Там, в редких камышах, муравьями кишели птицы — белые, желтые, зеленые, рябенькие, с хохолками и без хохолков…
Присев на корточки, Гариб с детским любопытством разглядывал птиц. Утята сердито толкали друг друга желтыми плоскими клювиками. Коротконогий белый гусь, чем-то, видимо, недовольный, тяжело взмахивал крыльями. Длинноносые выпи, круто изогнув долгие шеи, дремали, стоя на тонких как палки ногах. Две лысухи не переставая клевались.
— Эй, вы! Не драться! — Гариб схватил комок сухой травы и швырнул в лысух. — Нашли что — делите поровну!
Лысухи угомонились. Гариб, довольный, потер руки и поднялся. «Интересно, чем они кормятся?»
Пройдя камышами, Гариб не пошел по тропинке, а свернул налево. Обогнул заросли тамариска и прямо перед собой увидел сперва сторожевую вышку, потом деревянный домик.
За вышкой торчали из земли несколько саженцев шелковицы. Кругом полно было мусора: птичьи перья, шелуха лука, кости, гнилые помидоры, обрывки бумаги, корки… Над застарелой кучей отбросов жужжали большие зеленые мухи.
Вместо ступенек положены были один на другой два каменных «кубика».
Гариб отворил дверь. В сторожке никого не было, но дверь оказалась незапертой, и Гариб понял, что Серхан и Адыширин где-нибудь тут, поблизости.
Сторожка разделена была на две половины. В одной, полутемной, видимо, помещался склад. Один на другом стояли полные доверху мешки. Чуть в стороне большой бидон для воды. Примус, закопченный медный чайник, высокие резиновые сапоги, лопата, топор, веревка… Поломанные стулья.
В светлой комнате, ближе к окну, стояли две старых железных кровати. Грязные, невесть когда стиранные чехлы на матрацах все были в пятнах. На столе, втиснутом меж кроватями, закопченная керосиновая лампа, посуда… В изголовье кроватей висела старая одежда. Стены увешаны были вырезанными из журналов фотографиями девушек, деревянный пол покрыт был слоем грязи, грязь высохла, побелела, при ходьбе подымалась пыль.
Гарибу захотелось скорей уйти. Туда, в птичий мир, веселый, шумный и пестрый. Он вышел из сторожки и той же тропкой, меж камышами, направился к озеру. Странный звук заставил его остановиться. Там, где тропинка сворачивала, стоял мотоцикл с коляской. Мужчина в серой рубашке, присев на корточки, соскребал грязь с сапог. Услышав шаги, человек вздрогнул и обернулся. Гариб сразу узнал его. Мужчина в серой рубашке был Шаммед, «Шаммед-Лиса», как все, от мала до велика, звали его в районе. Сейчас он, бедняга, совсем не похож был на лису — стоял и растерянно улыбался. Не разобрав поначалу, кто этот человек, словно джинн возникший из камышей, Шаммед-Лиса прижал к груди руку и благочестиво произнес:
— Спаси господи!
Потом вгляделся, и смущенная улыбка соскользнула с его губ.
— Гариб, ты? — Маленькие глазки изумленно вперились в Гариба. — А говорили, при смерти! — Шаммед хмыкнул. — Ну и напугал ты меня! — Он подошел поближе и остановился, беззастенчиво разглядывая Гариба. — На кого же ты похож, а! Беременная баба увидит ночью — скинет!
Но Гариб не слушал его, Шаммед-Лиса это видел; глаза Гариба — казалось, единственное, в чем теплилась его жизнь, — не отрывались от коляски мотоцикла. Сиденье было прикрыто пустым залатанным мешком.
Чего он уставился? Шаммед подошел к мотоциклу и плотнее прикрыл сиденье, со всех сторон подоткнув мешок. Потом взял прислоненную к рулю двустволку и тоже сунул под мешок.
— Чего это тебя по камышам носит? — Шаммед насмешливо взглянул на Гариба. — А? Чего молчишь? Язык отвалился?
Осторожно, двумя пальцами Гариб приподнял мешок. На сиденье лежало несколько уток: остекленевшие коралловые глаза, окровавленные клювы… Вспомнился подбитый заяц, пытавшийся уползти в траву. В ушах прозвучал выстрел, другой… От этого вдруг взорвавшегося грохота у Гариба перехватило дух.
— Ты что, инспектор? — Шаммед-Лиса выдернул у парня из рук мешок и накрыл коляску.
Гариб снова приподнял край мешка, но глядел уже не на уток, а прямо в лицо Шаммеду.
Лиса прищурил голубоватые маленькие глазки.
— Чего балуешься?! Не ребенок ведь. Брось, Гариб! Сказано — брось!
Шаммед рванул мешок из рук Гариба.
— Ишь, хватает! Ты кто есть?! Без тебя найдется кому хватать! Законники, мать вашу! Из Тбилиси, из Еревана полно наезжает, бьют сколько влезет, и им только «пожалуйста»! А тут, понимаешь, подстрелил двух паршивых пичужек, так душу готовы вытрясти! Потому что те с подарками являются! Не знаешь ни черта, а суешься не в свое дело!
Гариб молчал, слушал. Потом, все так же глядя на коляску, негромко произнес:
— Вытаскивай! Клади птицу на землю.
Шаммед удивленно открыл рот. С головы до ног оглядел Гариба, усмехнулся.
— Надо же! — в сторону, словно говорил с кем-то невидимым, пробормотал он. — Мало тут легавых бродит, теперь этот взялся! — И сквозь зубы, пытаясь справиться с душившей его злобой, добавил: — Ты вот что… Не больно-то в камышах околачивайся. Знаешь, сколько тут кабанов. Соблазниться в тебе, конечно, нечем, да только кабан, как в раж войдет, не глядит на упитанность.
Он отвернулся и начал заводить мотоцикл. Гариб встал перед передним колесом, широко расставив ноги.
— А ну, пошел! — заорал Шаммед так, что на шее у него вздулись жилы. — Прочь, чахотка проклятая!
Затарахтел мотор.
Объехать Гариба Шаммед не мог, справа и слева стеной стояли камыши, под ними болото.
Мотоцикл медленно приближался. Переднее колесо коснулось Гариба, въехало ему между ног. Гариб не тронулся с места.
Оглушительный, сумасшедший треск мотора наполнил камыши. Задевая друг друга крыльями, разом вспорхнули птицы.
Гариб стоял как скала, сжимая коленями переднее колесо мотоцикла.
С дергающимися от злости губами Шаммед-Лиса заглянул в его непримиримо блестевшие глаза и слез с мотоцикла. Подошел, взял Гариба под локти и поднял. Гариб подивился его силе. С виду вроде худой, а крепкий, как ремень. Жилы на руках вздулись, того гляди — лопнут.
Гариб ждал, что Лиса швырнет его на землю, но тот осторожно, будто неся стеклянную посудину, сделал шаг в сторону и поставил его сбоку от тропы.
Через секунду Гариб снова стоял перед мотоциклом.
— Ну ты даешь! — Шаммед матюгнулся и слез с мотоцикла.
На этот раз он отнес Гариба подальше, но, пока усаживался в седло, Гариб снова успел загородить дорогу.
То, что Гариб был такой больной и чахлый, связывало Шаммеду руки. Щелкни — он и готов! Не дай бог, помрет от твоей руки!
Шаммед-Лиса сгреб Гариба за шиворот и изо всей силы швырнул в камыши. Гариб плашмя растянулся в луже, но тут же вскочил, как кошка, и, весь мокрый, бросился к мотоциклу.
Шаммед-Лиса схватил Гариба за шею, вымазанную липкой грязью.
— Да что ж ты ко мне прилип, липучка?! — чуть не плача, закричал он. — Ведь удушу, подлюга!
Шаммед-Лиса смотрел на заляпанное грязью лицо и видел два черных, непримиримо сверкавших зрачка. Ему вдруг стало не по себе. А вдруг спятил парень? Бродит чего-то в камышах…
— Отстань от меня, Гариб! Честью тебя прошу! Ну ради матери твоей Малейки! Чего он тебе дался, этот заповедник?! Ты ж ему не хозяин, не охранник. Садись сзади, домой отвезу. Ну? Пойдем, умою в арыке!
Гариб покачал головой.
Лиса понял, что уговорами ничего не добьешься. Избавиться от Гариба можно было только одним способом: бросить добычу и уехать. Но Шаммед-Лиса был не из тех лис, на которую крикнуть погромче — бросается наутек. «Бросить уток?! С ночи в засаде сидел, по грязи за ними шлепал! Нет, сдохну, а не отступлюсь! Плевать мне, что ты психованный!»
Крепко ухватив Гариба за руку, Шаммед дернул его, чтобы оттащить подальше; Гариб споткнулся, опрокинулся на спину. Не выпуская его руки, Шаммед волок парня по земле.
Рубаха треснула и разорвалась. Острые обломки камышин раздирали Гарибу кожу… Оттащив парня на несколько шагов, Шаммед хотел уже бросить его, но Гариб обхватил руками его ногу и изо всех сил прижал ее к груди. Вырвать ногу не получалось, Гариб висел на ней пудовым куском смолы.
Раздался треск мотоцикла, Шаммед вскинул голову, но тут же опустил ее, не пытаясь уже вырвать у Гариба свою ногу.
Серхан и Адыширин разом соскочили с мотоцикла. Адыширин подбежал к лежащему на земле Гарибу, поднял ему голову, вгляделся в измазанное глиной лицо… И вдруг ахнул:
— Гариб! Ей-богу, Гариб! — Потом снизу вверх посмотрел на Шаммеда: — Ты что же это? Хворый мальчишка, а ты?.. Паскуда!
Гариб наконец выпустил Шаммедову ногу.
— У него там полная коляска… — сказал он и, выплюнув грязь, кивнул на мотоцикл.
Серхан подошел к Шаммеду, схватил его за ворот.
— Попался, Лисица!
— Сколько веревке ни виться, а кончику быть! — сказал Адыширин и ладонью обтер Гарибу лицо.
Малейка обошла все дома на их улице, расспрашивала соседей.
Джавад побывал во всех трех чайханах, по нескольку раз наведывался в разные концы поселка — никто даже и не видел Гариба. Речка по щиколотку, ребенок упадет — не утонет. Будь во дворе колодцы, решили бы: в колодец свалился. Куда он мог деться? Ведь еле ноги таскает.
— Утром ушла, он спал. Пока в школу сходила, часа не прошло. Прихожу — нет парня. Куда, думаю, подевался? Послала к тебе соседского парнишку, думаю…
Малейка не договорила: отворив калитку, Гариб вошел во двор. Все были в сборе — и мать, и Джавад, и Кендиль, и семеро ребятишек. И все смотрели на него чуть не плача. Гарибу стало совестно.
— Есть хочу! — сказал он, поднявшись на веранду.
За два эти слова Кендиль с Джавадом простили ему все грехи. Мать со слезами на глазах бросилась к плите.
— Из дому уходишь — сказать трудно? — плачущим голосом завела она, но уже так, для порядка. — С утра места себе не нахожу. Ну где ты пропадал? Где?
— В заповеднике.
— В заповеднике?! — у Джавада отвалилась челюсть. — Один ходил?
— Один.
— А как же ты добрался?
— Туда с попутной, а обратно Серхан на мотоцикле подбросил.
Малейка окинула сына счастливым взглядом, только сейчас заметив, что на нем старая чужая рубашка.
— А где ж ты рубашку-то взял, сынок?
— Серхан дал. Я свою об кусты порвал. У них там в сторожке полно старья.
— Ты что ж, так весь день и ходил голодный? — Кендиль сердито отстранила прыгавшего у нее на руках малыша.
— Нет. Утром у Серхана поел.
— Спасибо тебе, господи! — Кендиль подняла глаза к давно не крашенному темному потолку. — И болезнь от тебя, и исцеление!
Малейка мысленно воздала хвалу всевышнему.
Джавад хотел было добрым словом помянуть доктора Фарача — на небе, мол, бог, а на земле Фарач, — но раздумал: вспоминать о нем — вспоминать недоброе время; минуло — и слава богу.
Гариб сидел у столба на полу веранды, свесив вниз ноги. Иногда спина его касалась столба, и он сдерживался, чтоб не морщиться.
— А почему Шаммеда Лисой зовут? — спросил он Джавада.
— Чего это ты его вспомнил? — удивился Джавад.
— В заповеднике встретил.
— А-а… Шаммед вечно где-нибудь в степи таскается, вот и прозвали… Да и шустер, подлец. Работать нигде не работает, а живет не хуже других.
Джавад умолк, прислушиваясь, как гудит в пустом животе. Из-за Гариба не поел вовремя, все бегал, бегал… И кишки молчали, как засохли, не вспоминал даже. А вот теперь голос подают. Джавад нетерпеливо взглянул на тещу, хлопотавшую у плиты.
И дверь, и окна мастерской были распахнуты настежь, и все равно дышать было нечем. Солнце садилось, тени стоявших напротив домов темными ковриками тянулись по земле.
Портной Муми уже закрыл мастерскую, и парикмахер Худуш закрыл свое заведение, и сапожник Велиш. Один Джавад не трогался с места. Сидел за швейной машинкой, подперев мягкой рукой подбородок, и размышлял: «Вот время пришло! Во всем районе десяток стариков осталось, что у меня шапки шьют. Помрут они, что буду делать? Фабрики вон какие шапки выпускают, красивые, ладные. Хочешь — кепку, хочешь — папаху… Гасанкулу, да будет земля ему пухом, говорил, бывало, голову почесать минутки нет, а сейчас хоть весь день чешись. Если так дело пойдет, спустишь, что на черный день припасено, а потом хоть иглой могилу копать. Гариба еще в это дело втравил…»
Джавад поглядел на пустую табуретку Гариба и тяжело вздохнул. Застой в делах, конечно, неприятность, но главное не это, главное — Гариб вытворяет черт-те что. Вот уже десять дней: удерет с утра в заповедник и до темноты не жди. Только о заповеднике и разговор. О женитьбе даже и не думает, вроде и ни к чему ему, не тянет семьей обзавестись. И про мастерскую ни слова. Слава богу, поправился, окреп. За дело приниматься пора.
— Здравствуй, Джавад!
Джавад поднял голову: привалившись к дверному косяку, Шаммед-Лиса щурил на него голубоватые глазки.
Чего это он явился? С тех пор как стоит мастерская, носа ни разу не показывал. Кепку решил заказать? Не похоже. А ведь чего-то ему надо… Такой не придет, чтоб о твоем здоровье справиться.
— Как делишки, Джавад?
— Понемножку…
— У тебя-то? Брось прибедняться! Твои ножницы не сукно, деньги режут!
Джаваду такое начало не понравилось. «Денег пришел просить? Не дам! На этом свете одолжи, на том получать будешь! Да и то, если ангелы с мечами стоять над ним будут да в котел кипящий толкать…»
— С чем пришел, Шаммед? С добром?
— От меня его отец родной не видел, а ты хочешь, чтоб к тебе с добром!
— Выходит, со злом?
— Нет. Жаловаться к тебе пришел.
— И на кого ж твоя жалоба?
Шаммед достал из кармана «Аврору», вынул сигарету и двумя пальцами стал разминать ее.
— На твоего шурина! — Он сунул сигарету в рот.
— На Гариба?
— А у тебя что, полно шуринов?
— Чем же он мог тебе насолить? — Джавад поднялся с табуретки. — Больной парнишка…
Шаммед раскурил сигарету, затянулся разок-другой…
— Никакой он не больной. Пускай я Лиса, — большим пальцем руки, державшей сигарету, Шаммед постучал себя по груди, — а он псих! Точно.
— Да что ж он тебе такого сделал?! — Джавад всерьез начал беспокоиться.
— Я в заповеднике пяток уток подстрелил, а твой Гариб у меня их из глотки вырвал! Присосался как пиявка, и ни в какую! Клянусь, Джавад, только ради тебя — я бы из него кишки выпустил! Ведь Серхан чуть не избил меня. Хорошо, Адыширин вступился.
Джавад представил себе загорелое лицо и мощные руки Серхана: «Врешь, Лиса, Серхан тебе хорошо выдал!»
— Будь их хоть сто, Серханов, против меня — тьфу! — Шаммед-Лиса так глубоко затянулся, словно решил сжечь легкие. — Закон за него — вот в чем дело.
— А ты не нарушай. Зачем закон нарушил?
— А если он мне не нравится, его закон? Ладно, Джавад, не об этом у нас разговор. Разговор о твоем шурине…
— Я потолкую с парнем. Чего лезть не в свое дело? Строгий наказ дам.
— В гробу я видел твои наказы! Гариб меня на две сотни выставил! Штраф взяли и ружье отняли. А для меня две сотни… Сам знаешь, зарплату не получаю.
— За пяток уток две сотни?!
— Да, две. Я уж не говорю про ружье. Какое ружье было — цены нет. А все твой сосунок! Клянусь, Джавад, только ради тебя не прикончил парня. Думал к нему пойти… Где он две сотни возьмет? Вшей и то столько не наловит.
Джавад давно уже все понял. Но тянул, надеялся…
— Чего ж теперь? — спросил он, не глядя на Лису.
— Что теперь? — Шаммед бросил на пол окурок, придавил его ботинком. — Покрой мой убыток, и все. Ружье уж ладно, не в счет.
Джавад опустился на табуретку. «Славно он хочет меня нагреть! Две сотни! Неужели отдать? А если не отдам?.. Ведь его, подлеца, не зря Лисой зовут, дождется случая, такое устроит — две тыщи рад будешь дать! Отдать или не отдать?»
— Шаммед! Половину возьмешь?
Лиса загнул на правой руке три пальца, а двумя ткнул Джаваду прямо в нос.
— Две сотни!
Откинув назад голову, Джавад посмотрел на жесткие кривоватые пальцы с грязными суставами и, вздохнув, поднялся с табуретки.
— При мне нету. Пойдем домой.
Шаммед-Лиса шел рядом с Джавадом, посмеивался, говорил что-то, но Джавад не слыхал его слов. «Вот, гляди, — думал он, — ему, сукиному сыну, и тридцати нету, а я, взрослый мужик, его боюсь. А он Серхана боится. А тому и вовсе двадцать пять. Что же это получается? Старшие боятся младших. Выходит, они сильнее. За одного закон, за другого сила, третий просто без совести… Вот сейчас Лиса возьмет и слопает мои две сотни. Честным трудом добытые. Гасанкулу, мир праху его, не зря говорил: ишак добывает, жеребец съедает!»
…Шаммед-Лиса уже нагнул голову, собираясь пролезть в комнатку, но Джавад тронул его за плечо:
— Тут постой, за воротами. Сейчас выйду.
Кое-как продравшись через стаю ребятишек, мгновенно облепивших его, Джавад поднялся на веранду и, не взглянув на Кендиль, обрадованно блеснувшую глазами, прошел в переднюю комнату. В доме их было пять, в одной ребятишки спали, в другой ели, но сюда, в маленькую комнату, помещавшуюся в торце дома, всем, кроме него и Кендиль, вход был заказан.
В углу комнаты, устланной ковриками и паласами, стоял старый большой сундук. Опустившись перед ним на колени, Джавад аккуратно сложил черное бархатное с бахромой покрывало. С трудом поднял тяжелую крышку, из-под груды одежды, пропахшей полынью, достал небольшой узелок, положил его на колени и, словно портянку, стал осторожно разматывать зеленую шелковую тряпицу. От денег, сложенных аккуратными стопками, как и от одежды, исходил запах полыни…
Проклиная Шаммеда, Джавад отсчитал двадцать розовых десяток…
— Что случилось, Джавад? — обеспокоенно спросила Кендиль, когда он вышел на веранду.
— Сейчас приду, — сказал он вместо ответа.
Отворил калитку, огляделся…
— На, бери. — Джавад протянул Шаммеду деньги. — И больше не нарушай закон.
Шаммед-Лиса поплевал на пальцы, не спеша пересчитал десятки, аккуратно сложил их, убрал в карман и улыбнулся:
— Маленькая у тебя голова, уста Джавад, а мозги имеются. Будь здоров!
После ужина, часок подремав на веранде, Джавад отправлялся на покой, и минут через пять спальня наполнялась громким храпом. Сегодня он ушел сразу, как собрали посуду, прошло полчаса, а храпа не было слышно.
Пришла Кендиль, легла. Джавад заворочался.
— Ты кому деньги-то отдал? — спросила Кендиль, положив ладонь ему на руку.
— Взаймы дал одному…
По голосу и по тому, как поспешно ответил, Кендиль поняла, что Джавад врет, но приставать не стала, даже не огорчилась. Кендиль никогда не лезла в денежные дела. «Он заработал, ему и тратить. Семьянин Джавад — лучше не бывает, как сыр в масле катаемся. И к матери моей, и к брату всей душой!»
Джавад осторожно вытянул руку из-под ладони жены, пристроил на живот. Рука показалась ему тяжелой, он переложил повыше — на грудь. «Повезло мне с женой. Золотая женщина. Только ради нее и маюсь с Гарибом. Не замажь я сегодня рот Шаммеду, ославил бы парня на весь район. Каково бы ей, бедной?..»
Где-то в глубине души Джавад чувствовал, что дело обстоит не совсем так, — Гюльсум замешана, но признаться в таком деле даже самому себе не позволяла гордость.
— Спишь, Джавад? — Кендиль дотронулась до его плеча.
— Засну, если дашь возможность.
Жена приподнялась на локте, заглянула ему в лицо, но в темноте ничего не разглядела.
— Что-то ты последнее время все спишь, спишь… — она огорченно вздохнула.
— Отпрыгался я, Кендиль, — устало, будто весь день камни таскал, сказал Джавад. — Было время — на совесть потрудился.
Жена тихонько засмеялась. Погладила его заросшую шерстью грудь.
— Так что ж выходит? Состарился?
Джавад виновато вздохнул. «Хорошая она женщина, вот только… Не понимает. Есть у меня настроение, нет — ее не касается, Конечно, молодая еще…»
Кендиль было тридцать семь, она родила семерых, но по виду никак не скажешь. Волосы смоляные, лицо гладкое. В теле, хотя вовсе не толстуха. И рослая, чуть пониже его; идет — половицы поскрипывают.
В комнате Гюльсум хлопнула дверь.
Джавад приподнял голову.
— Не спит?
— Уже дня четыре… Нету ей сна, — Кендиль убрала с его груди руку.
После «бакинской истории» Джавад не мог заставить себя ласково поговорить с племянницей. Поздоровается, бросит несколько слов, и все. Но стоило ему украдкой взглянуть на девушку, как сердце обливалось кровью. Словно тень легла на лицо, в глазах застыла печаль. Иной раз Джаваду так хотелось подойти к Гюльсум, погладить ее по голове, утешить, но он вспоминал «бакинскую историю», и кровь в нем вскипала: «Сама виновата. Затоптала мою папаху в грязь!»
Любил он племянницу не меньше своих детей, а может, и больше, потому что у Гюльсум, кроме него, Джавада, не было на свете ни единой родной души.
Мужа своей единственной сестры Ханоглана, скромного, трудолюбивого человека, Джавад почитал за брата. Ханоглан работал в школе у Якуба-муаллима завхозом, жил скромно. Была у него мечта — купить «Москвич». В конце концов мечта эта осуществилась — купил он машину. На новенькой машине поехали они с женой в гости, на свадьбу, и через два часа грузовик привез их тела.
Гюльсум тогда исполнилось десять лет. Девочка росла — лучше не бывает. Послушная, тихая. И вот тебе!.. Сбил девку с пути сукин сын! Какие ж они наглецы, нынешние, никакой на них управы! И на испуг его брал, и уговаривал — знать ничего не хочет. Я ее не насиловал, по доброй воле сошлись. Подавай в суд, пускай в тюрьму сажают, если закон есть. В суд!.. Знает, гнида, что никто подавать не станет, не дай бог, до района дойдет, на глаза людям не покажешься. Хорошо, Гариб есть, а то бы…»
Додумав до этого места, Джавад вдруг почувствовал, что весь вспотел. Гариб вел себя последние дни из рук вон, а тут еще Лиса блоху в шубу подпустил: ненормальный, мол, ваш Гариб, психованный.
Джавад с кряхтением перевернулся на бок. «А что, если задурит парень? Может, Гюльсум ему рассказала? Хотя нет, когда б им успеть? Болел, глаз с нее не спускал, а с этим заповедником и думать забыл про невесту. Вдруг заупрямится? Что тогда делать?»
От ночной тишины гудело в ушах. Джавад поднял голову, рядом сонно дышала жена.
— Кендиль!
— А? Что? — она мгновенно проснулась.
— Завтра сходи к матери, — шепотом сказал Джавад.
Кендиль разочарованно вздохнула, перевернулась на другой бок.
— Поговори с ней и с Гарибом потолкуй. Хватит ему по заповеднику шляться. Пускай в мастерскую идет. А потом… Пора обручение затевать. Расходы на мне, как раньше договорено. Свадьба тоже.
— Куда торопиться? — сквозь зевоту пробормотала Кендиль. — Дай парню в силу войти.
— Вошел он в силу! Еще как вошел! Значит, скажешь, кончай слоняться без дела. Слава богу, не маленький, нечего нас по всему району срамить!
— А что он такого делает?
— Сам знает. Только рот раскрой — сразу сообразит. Поняла, Кендиль?
— Ладно… Спи. Утро вечера мудреней…
Джавад поглядел в окно. Из окна Гюльсум длинной полосой падал свет на веранду. «Чего ж девчонка не спит-то?»
Джавад тихонечко слез с кровати. Нашарил пижаму, натянул ее.
Щурясь от света, Джавад сквозь забранное решеткой окно заглянул в комнату Гюльсум. Девушка сидела за столом, подперев руками голову, перед ней на столе лежала толстая книга.
Давно уже сидела Гюльсум над этой страницей. Прочла несколько фраз, забыла о чем, опять прочла, опять забыла… Весь день ей было как-то особенно тоскливо, в горле торчал комок, хотелось плакать. Дядя Джавад, Кендиль, семеро ребятишек в доме, почему ж она такая одинокая? Видно, дело не в том, сколько возле тебя людей! Отец нужен. Или брат — чтоб было на кого опереться, чтоб понимал тебя, поддержал в грудную минуту. Мать нужна. Мама. Положить ей голову на колени и плакать, плакать… Мама!.. Ей она рассказала бы все!..
…«Любви у нас с тобой не было, ни у тебя, ни у меня. Так, развлекались…» Как он это сказал!..
Господи, если это не любовь, что же тогда любовь? Стоило ей услышать его имя, у нее начинало колотиться сердце. Увидит парня, похожего на него, вся обмирает. Хосров, Хосров, Хосров!..
Буквы перед ней слились вдруг в сплошную серую массу. Ресницы стали влажными.
Девушка обхватила ладонями шею, положила голову на книгу.
Гариб?.. Она представила себе бледное лицо, бескровные губы… Насилуя себя, Гюльсум попыталась увидеть мужчину, будущего своего мужа, но видела запавшие глаза, дрожащие пальцы, неумело сжимавшие ее запястье… «Нет, нет!» Гюльсум затрясла головой. Она не услышала, как вошел ее дядя.
Джавад стоял в дверях, смотрел на Гюльсум, и сердце у него разрывалось. Его сестра, любимая его Хумар, пригорюнившись, сидела за столом. Ее кудри, которые не брала расческа, ее глаза, ее тонкие, шнурочками, брови…
За тонкой серой пеленой, стоявшей перед глазами, Гюльсум увидела дядю. Не смогла удержаться, всхлипнула.
— Не плачь, Гюльсум. — Толстые короткие пальцы коснулись густых волос девушки. — Слышишь, не плачь… — Голос Джавада прервался, как лопнувшая струна.
Уставившись на лампу, Джавад молча прижимал к груди голову девушки. Он часто, часто моргал, в горле першило, трудно было дышать…
Под шелковицей Малейка расстелила палас, раскинула на нем белоснежную скатерть. Рядом гудел сияющий медный самовар, Малейка слушала его мерное гудение и смотрела, как завтракает сын.
Гариб сидел на тюфячке, скрестив перед собой ноги. Он наливал чай на блюдечко, дул на него и отхлебывал. С того дня, как Гариб повадился в заповедник, он, встав с постели, сразу же начинал спешить. Он торопливо одевался, умывался, даже ел торопливо, даже говорил торопясь.
Не по нутру это было Малейке. Что, если так же, как он охладел к дому, сын охладеет и к ней? Она гнала эту мысль, уверяла себя, что Гариб настоящий сын, что мать не променяет ни на какой заповедник, но… Уж, может, бросить бы ему этот заповедник? Кендиль опять нынче приходила…
«Брось заповедник!» Легко сказать. Мать понимала, что именно заповедник воскресил ее Гариба, воздух тамошний, солнце, зелень… Доктор Фарач, дай бог ему долгой жизни, так и сказал: это ему самое лекарство. Пусть уж еще походит… Может, надоест, сам бросит.
— Не спеши, сынок. Ешь спокойно. Не убежит твой заповедник.
Но Гариб спешил. Так спешил, словно, задержись он на полчаса, в заповеднике солнце не взойдет. Давясь, Гариб проглотил кусок и почувствовал, все — есть не хочется. «Бездельником меня сестра считает, — думал он, рассматривая самоварный кран. — Прибегала чуть свет. Возвращайся, говорит, в мастерскую».
Он посмотрел на мать. Малейка показалась ему грустной. Тоже небось обдумывает слова Кендиль.
— Сестра вроде недовольная ушла… — сказал Гариб.
Мать подняла голову.
— Напрасно ты ее обидел, сынок.
— А нечего ей обижаться! В мастерскую я не вернусь. Она из меня всю кровь выжала! Хочешь, чтоб опять заболел?
Малейка молчала, будто и не слышала его слов, но Гариб знал ее ответ. Какая мать хочет, чтоб ее сын болел? «Чего они в самом деле? Не вернусь я в мастерскую! Доктор Фарач не велел. Забыли, что ли? В заповеднике работать буду. Там такое творится! Серхан с Адыширином никак не управятся вдвоем; вон он какой — ни конца ни края! Дай волю, лисы эти все живое истребят. Вообще не могу я без заповедника. Задохнусь, сердце лопнет!»
— Серхан обещал, в штат возьмет, — сказал он и поднялся с паласа.
Наклонился, взял со скатерти кусок чорека, сунул в карман и, не оглядываясь на мать, быстро пошел к воротам.
…Гариб не спеша шагал к озеру, плечами раздвигая камыши. Кое-где, где камыши стояли пореже, видно было, что трава уже полегла, сухая и желтая. Пахло сухим лакричником… Сейчас конец лета, над заповедником стоит круглое-круглое золотистое солнце, и все вокруг золотисто-желтое — летний цвет. Но скоро сентябрь, потом наступит октябрь, заповедник сбросит желтые одежды, оденется в красно-бурое, пригладится частыми дождями, а камыш, обронив на землю кору, станет тонким и слабым. А потом травы сгниют, смешавшись с землей, чтобы весной снова подняться из нее.
Птиц поблизости видно не было, но все кругом полно было их голосами: они щебетали, чирикали, крякали, гоготали… Гарибу казалось, птицы видят его, видят и узнают.
Он достал из кармана кусок чорека, раскрошил и крошки разбросал по земле. Вспомнилась песенка про цыплят, и он забубнил себе под нос: «Цып-цып-цып, цыпляточки, цып-цып, цып, ребяточки!..» Дальше он слов не помнил. Запел другую песню, слова этой песни он тоже знал с детства:
Гариб понимал, что певец из него не очень. Да он никогда и не пел во весь голос, в голову не приходило. А тут распелся…
Озеро лежало перед ним спокойное, гладкое, без единой морщинки. Близко к берегу зеркальная прозрачность тускнела, замутненная прибрежной водой. Сухие ветки, листва камышей… От этого сырого гнилья шел запах сырости.
Солнце только еще вставало, и тень высоких густых камышей широкой полосой закрывала прибрежное мелководье.
Кроме комаров, лезших прямо в нос, и жужжащих повсюду мух, не видно было ничего живого. Птицы притихли в кустарнике, словно боялись потревожить покой мирно дремавшего озера. Дышалось легко, как после летнего освежающего дождя. А в поселке сейчас…
Когда Гариб вышел к сторожке, сперва ему показалось, что он не туда забрел. Нет, все правильно: вышка, домик… Что ж это происходит?
В тени сторожки стояли два газика. Номера нездешние. На капот одной из машин брошена кабанья шкура, на ней несколько жирных кусков мяса. Покрытая шерстью, окровавленная кабанья голова валяется в стороне, из приоткрытой пасти торчат огромные кривые клыки. В разложенном неподалеку костре, медленно остывая, тлеют головешки. Возле вышки дымит второй костер. Там что-то булькает в большом, закрытом крышкой котле. Вокруг разбросаны утиные перья и рыбьи головы.
Гариб подошел к расстеленной на земле скатерти. Сколько их тут сидело? Он пересчитал стаканы: семь штук. В нескольких еще осталось вино. Четыре бутылки — две с вином, две с водкой — были не начаты. Скатерть замарана, вся в вине, в жирных пятнах, корки, кости, окурки — не скатерть, а грязная тряпка. В больших тарелках куски мяса, покрытые застывшим жиром. Брошенные шампуры. «Так… Значит, вернутся, опять жрать сядут. Вон, в котле. На птицу охотиться прибыли… Семь человек… Если каждому по пятку уток…»
Гариб схватил шампуры. Раз, раз, раз! Четыре раза звякнули бутылки. Вино и водка залили и без того изварзанную скатерть. Шампуры он забросил подальше, насколько хватило сил. Но и этого было мало. Гариб подошел к котлу, поднял тяжелую крышку. Из котла ударил такой пар, что он даже не разобрал, что варится. Схватил горсть золы, бросил ее в котел. Постоял, подумал и перевернул котел кверху дном. Что же еще им устроить?.. Схватил кабанью голову, положил в машину на сиденье. Вроде немножко отпустило.
— Вот так, чтоб веселей гулялось!
Он присел на ступеньку отдышаться.
Солнце уже взошло и сияло сквозь беловатую дымку, похожую на пыль солончака. Гариб представил себе, как там, за густыми камышами, сверкает под солнцем озеро, солнечные блики золотыми монетками переливаются на поверхности воды, свежий утренний ветерок легонько треплет метелки камышей…
Он вошел в полутемную сторожку.
Серхан храпел, раскинувшись на железной койке. Грудь его вздымалась, как кузнечные мехи, лицо и шея были потны и красны.
С трудом приподняв веки, Серхан взглянул на Гариба и снова закрыл глаза. Сильные руки его были скрещены на груди, будто он демонстрировал свои большие японские часы с браслетом из белого металла.. Гариб окликнул его. Серхан что-то пробормотал, но уже через минуту сторожка опять наполнилась громким храпом.
И, словно в ответ на храп, в камышах затрещали выстрелы.
— Серхан! — Гариб схватил Серхана за пыльный сапог. — Вставай, Серхан! Смотри, что творится! Вставай!
Пружины взвизгнули, храп на секунду прекратился, потом стал еще гуще.
Гариб стоял на пороге, беспомощно оглядываясь по сторонам.
Со всех сторон — впереди, слева, справа — без умолку трещали выстрелы. Казалось, этой сумасшедшей пальбе нет конца, она всегда, вечно будет звучать в ушах!..
Ломая кусты, Гариб бросился к озеру. У самого берега прямо на него из камышей вышел человек. Толстый, в широкополой соломенной шляпе. Глаза у него были налиты кровью, лицо багровое.
Чуть поодаль стоял Адыширин. Увидел Гариба и, словно для того, чтоб показать ему, что не имеет никакого отношения к происходящему, обеими руками взялся за ремень висевшей на плече двустволки.
На озере стоял переполох. Птицы, почуяв смерть, хлопая крыльями, метались с островка на островок. Поверхность озера не переливалась солнечными монетками. На воде, распластанные, словно старые тряпки, открыв солнцу белые грудки, плавали четыре утки…
С трудом оторвав глаза от мертвых уток, Гариб посмотрел на ружье в руках толстяка, на патронташ, набитый патронами, и обернулся к Адыширину.
— Дядя Адыширин… — с трудом переводя дух, проговорил Гариб, глядя на заросшее щетиной лицо.
Адыширин молчал, упорно глядя на носки своих кирзовых сапог.
Толстяк, прищурившись, поглядел на Гариба. Чего трепыхается? Растерянно усмехнувшись, он перезарядил двустволку; ствол щелкнул, становясь на место.
— Стой! — крикнул Гариб, бросаясь к нему. И, крепко ухватив ружье за ствол, проговорил тихо: — Стой!
Растерянная улыбка сползла с лица толстяка, щеки стали еще багровее. Он осторожно потянул к себе ружье.
— Это еще что?.. — пробормотал он, чувствуя, что парень не отдает ружье.
Снова хлопнули выстрелы, и Гариб окончательно рассвирепел.
— Вон отсюда! — крикнул он, сунув ружье толстяку. — Убирайтесь! Если…
Толстяк был потрясен. Не находя, что сказать, он бросил взгляд на мертвых уток, потом на Гариба. Пожал плечами… Перекинул двустволку через плечо и, пригнувшись словно под тяжестью, пошел от озера, давя сухие камыши.
— Можно войти?
Не дождавшись ответа, Джавад поднялся на веранду.
В желтоватом свете электрической лампочки Серхан не сразу узнал стоявшего перед ним человека.
— А-а, уста Джавад? — Держа кусок арбуза, он выпрямился, откинувшись на спинку стула. — Садись, угощайся арбузом.
У Серхана разламывалась голова, жгло под ложечкой. Он выдул несколько кувшинов холодного айрана, съел пол-арбуза, но внутри жгло и во рту стояла горечь.
«Чего это его принесло в такую поздноту? Вроде никто не помер…»
Серхан впился зубами в мякоть арбуза, розоватый сок потек по подбородку, закапал на открытую грудь…
— Ужинать будешь, уста Джавад? Скажу, чтоб подогрели.
— Я сытый. Бог даст, на свадьбе у тебя угощаться будем.
Джавад обвел взглядом просторную веранду. Стены были недавно побелены, от пола шел запах олифы, видно, только настлали.
На веранду выходили три двери. За одной слышался мужской голос, окно, также выходящее на веранду, залито было голубоватым светом, похоже, смотрели телевизор. Джавад прислушался: да, густой мужской голос шел из телевизора, он узнал его: «Сейчас в колхозе «Красный Азербайджан» серьезно готовятся к машинной уборке хлопка. Члены бригады, возглавляемой молодым механизатором Балаханум Фарзалиевой, взяли обязательство получить с каждого гектара пятьдесят центнеров белого золота…»
Больше он слушать не стал. «Что ж, пусть они там выполняют свои обязательства, Серхан пускай ест свой арбуз, а я буду ждать момента завести разговор… А Серхан, видно, парень не промах. Какой домина отгрохал! От отца-то хибара осталась: толкни посильней — завалится… А как сестру замуж выдал!! До сих пор свадьбу забыть не могут. И мать содержит достойно. Да уж если даст бог сына, пускай такого дает».
Что бы Гарибу таким-то быть! Ловкий, умелый, удачливый. А тот вроде совсем дурачком становится, повадился вот в заповедник… Ну, пускай бродил бы себе! Так нет, охранять его взялся, ни за что, без всякой зарплаты. Хватает всех направо и налево. Ну, назовешь его умным? Доктор Фарач и то в сомнение впал. Иначе чего б ему в мастерскую приходить? «Разговоры дурацкие идут про Гариба. Будто добыл кинжал, и кто появится в заповеднике, прямо с кинжалом на него… Похоже, Шаммед-Лиса слух пустил. Я слышал, Гариб накрыл его в заповеднике…»
Черным камнем легли эти слова Джаваду на сердце, и весь день таскал он его в груди.
Вот сейчас сидит за столом, глядит на Серхана и чувствует: там он, камень, на сердце.
Майка на мускулистой груди Серхана была так натянута, что казалось, лопнет под напором мышц. Когда он поднимал поросшие темным волосом руки, бицепсы вздувались шарами. А живота и в помине нет.
— Не пучит тебя с арбуза?
Серхан выплюнул на пол приставшее к нижней губе зернышко.
— Нет, — сказал он и выбросил во двор корку. Взял со стола тряпку, отер подбородок и взглянул Джаваду в глаза.
Джавад понял, что пора переходить к делу:
— Чего ж не спрашиваешь, с чем средь ночи явился?
— В моем доме такие вопросы не задают. Пришел — милости просим. Жалко, поздновато. В казане пусто.
— Покойный Гасанкулу говаривал: «Не вовремя в гости явился — из своего мешка ешь». Во-первых, какой я гость, во-вторых, сказал уже, под самую завязку наперся. Я к тебе по делу, Серхан. Не знаю только, как подступиться.
Джавад и впрямь засомневался, говорить ли ему, с чем пришел. В лице Серхана не заметно было ни интереса к гостю, ни привета; черные брови сдвинуты, лицо точь-в-точь такое, как там, в заповеднике, когда он хотел отобрать ружье.
Смотри, как себя поставил!.. Из Джавада шесть таких, как этот Серхан, выкроишь, а ведь он перед Серханом ребенок.
— Вот что, Серхан, — Джавад щелчком сбил с клеенки прилипшее арбузное зернышко. — Мы с тобой односельчане, соседи. Положено нам помогать друг другу. Сегодня ты меня выручил, завтра я тебя… Если по правде, я из-за Гариба пришел. Знаешь, ведь он мне не только шурин, но и…
Услышав имя Гариба, Серхан отвернулся, вроде вообще не желает говорить. Скрестив на крутой груди голые руки, он следил за бабочками, кружившими вокруг лампы.
Джавад тоже поглядел на них.
— Что мы только ни делали, как ни старались, не пристает парень к делу. Подай ему заповедник, и все тут. А ведь ты сам виноват, привадил его. Обещался в штат взять…
— Уста Джавад, — сказал Серхан, устало покачав головой, — лучше б ты и не заикался о Гарибе. До нынешнего дня я, правда, хотел ему помочь, но сегодня…
— Что сегодня? — безнадежным голосом спросил Джавад. — Чего еще отчубучил?
Серхан положил руки на стол.
— Понимаешь, уста Джавад, он все-таки ненормальный. Такого только на цепь.
Камень, с утра давивший на сердце, стал еще тяжелее. Что же он говорит? И ведь не чужие слова: Гариб у него весь день на глазах.
— Понимаешь, друзья ко мне приехали. В заповедник. А Гариб им сегодня такое выдал!.. Как теперь в глаза смотреть — не знаю. Не то чтоб утку какую взять; не попрощались даже. А люди уважаемые, с положением…
«Слава богу, хоть про кинжал не помянул!» — у Джавада чуть-чуть отлегло от сердца.
— Болеет он за этот заповедник. Въелся он ему в душу!
— «Болеет»! А я не болею? Только я сам знаю, что делать, чего не делать. Кто он такой — Гариб? Чего лезет?
— Молод очень, горяч… Он ведь от чистого сердца. Тебе б отругать его как следует!
— Когда я узнал, его уже в заповеднике не было. «Повезло! — подумал Джавад, поглядывая на мощные кулаки Серхана. — Было бы парню на орехи…»
— Что ж… Как говорится, раб не без вины, господин не без милости. Ты ему за старшего брата. Простить должен.
— «Простить»!.. Если б он мне в руки попался, я б его так простил!.. А с другой стороны, может, и рука не поднялась бы… Очень уж делу предан. Так он мне тогда понравился, когда Шаммеда задержал. Насмерть стоял парень.
— Слышал. Оштрафовал ты Шаммеда?
— А как же? Нагрел мужика на семьдесят рубликов!
— Семьдесят?!
— Семьдесят. — Серхан с улыбкой взглянул на Джавада. — Что, много?
— Нет… Нормально… А ружье?
— Ружье мы ему вернули.
Прижав левую руку к животу, Джавад круглыми глазами глядел на бабочек, кружившихся вокруг лампы. «Чтоб тебя разнесло, поганца! Две сотни! Чтоб они тебе боком вышли, мои деньги!..»
— Уста Джавад, если другого разговора нет…
— Какой еще может быть разговор? — Джавад вздохнул. — Сам видишь, не оттащить парня от заповедника. Пускай хоть зарплату получает как положено. Чтоб должность была, работа… А за благодарностью дело не станет. Такие дела без расходов не делаются.
Серхан молчал, рассматривая свою грудь.
— Что, не можешь штатную единицу выбить? Пускай без дела шатается, да? Толку из этого не будет. — Джавад вздохнул.
Серхан озабоченно повел головой.
— Да… Есть у меня в Баку один человек, — сказал он, задумчиво закусив губу. — Не хочется только беспокоить по мелочам.
— Другого побеспокой.
— «Другого»! Других он так шуганул сегодня!..
— Так ведь не с пустыми руками пойдешь. Сколько скажет… По-твоему, какая цена?
— Да, сказать по чести, не знаком я с этой арифметикой. Думаю, сотни три.
Джавад достал деньги из кармана брюк, потом еще — из кармана сатинового пиджака.
— Ты только… Гарибу не надо… — сказал он, складывая деньги стопочкой, — он таких вещей не понимает. Узнает — разозлится на меня.
— Ясно, уста Джавад. Значит, так: месяца два Гариб будет без работы. Пробить штатную единицу… Сам понимаешь, не баран начхал.
— Ясное дело. Что ж, два месяца так походит. Подождем.
— Только ты хвост ему накрути, уста Джавад! Я вмешиваться не буду.
— Уж это не беспокойся. — Вдвое сложив бумажки, Джавад положил деньги перед Серханом. — Пусть будет на благо, как материнское молоко!
Серхан не стал, как Шаммед-Лиса, слюнявить пальцы и пересчитывать деньги, он даже и не взглянул на них. Всматриваясь в темноту, он думал о том, до чего же глупы люди. Неужели этот брюхатый дурень и впрямь думает, что Гариб будет работать в заповеднике?
Каждый вечер, ложась спать, Малейка давала себе слово, что утром как следует потолкует с Гарибом. Но со дня на день все откладывала разговор. А молчать дальше не было никакой возможности, Кендиль прожужжала все уши: «Да что ж это получается, мама? Мы уже все к свадьбе приготовили. А вы и не шевелитесь. Мне Джаваду в глаза глядеть совестно».
Не своей волей ходит сюда бедняжка каждый день, не свои слова говорит — Джавадовы…
Гариб уже спускался по лесенке, и тут мать вдруг решилась:
— Сынок! Может, бросил бы ты свой заповедник? Слава богу, поправился…
— А чего мне его бросать? Скоро в штате буду.
— Да ведь ты все: заповедник, заповедник, а… С Гюльсум-то как? Обручились, а ты не мычишь не телишься. Нельзя так, милый. Скажи свое слово, будем к свадьбе готовиться. Вдруг Джавад подумает: переметнулся ты, не хочешь жениться на его племяннице.
— Почему это? Я женюсь! Женюсь, но одно условие. Чтоб с заповедником ко мне не приставали!
Гариб улыбнулся, но в голосе его мать почуяла раздражение.
— Постой! — крикнула она, когда Гариб уже шел к воротам. — Ботинки себе купи, — она протянула ему деньги. — Обязательно! Эти все по кустам исшаркал!
Ботинки у Гариба и впрямь были никуда. Он равнодушно взглянул на их потрескавшиеся мыски и взял скомканные бумажки.
— Спасибо, мама.
«Мать права, — подумал он, шагая к обувному магазину. — Заповедник заповедником, а про Гюльсум забывать нельзя. Вдруг подумает, знать ее не хочу, обидится. Выдумали тоже — жениться не хочу. Почему бы мне не жениться?..
Гариб ощущал сейчас какую-то особую легкость. Улицы и дома казались ему нарядными, новыми, радовали улыбки на знакомых лицах. Он с таким интересом посматривал по сторонам, будто лет пять не бывал в поселке.
Опершись на перила, Гариб постоял на мосту, послушал, как журчит мутная быстрая вода Каркар-чая. Надо, надо и сюда приходить. Знать надо, что в мире творится. Жизнь не стоит, течет, как вода в реке…
Проходя мимо чайханы Вазирхана, Гариб замедлил шаги; и как это вышло, что он столько времени даже не вспомнил про чайхану? Раньше чуть не каждый вечер бывал, не зайдет — вроде не хватает чего-то. Ему нестерпимо захотелось хоть полчасика посидеть за столом, посмотреть на людей, послушать разговоры… «Ботинки потом куплю».
В стороне был свободный стол. Гариб сел. Нравилась ему эта чайхана. Столики располагались в тени четырех огромных акаций. Здесь было не жарко, хорошо продувало, и Вазирхан подавал посетителям крепкий душистый чай.
Дверь стоявшего чуть поодаль маленького, в одно окно, домика была отворена. У потемневшей от сажи стены на длинном столе шумели два пузатых желтых самовара. Вазирхан мыл посуду: макал в большой таз стаканчики и блюдца и вытирал чистым полотенцем.
Прошло несколько минут, Вазирхан поставил перед Гарибом круглый цветастый чайник. То тут, то там слышался негромкий разговор, люди украдкой поглядывали на Гариба, но никто не здоровался. Чего это они?
Медленно поворачивая в руках стаканчик, Гариб огляделся. За дальним столиком сидел с какими-то тремя Шаммед-Лиса. Лиса глубоко затягивался сигаретой, пускал дым и прищуренными от дыма глазками поглядывал на Гариба. Гариб повернул голову и стал смотреть на него. Шаммед бросил сигарету, пробормотал что-то, и сидевшие с ним мужчины все разом обернулись к Гарибу.
Залыш-Пендир тоже был в чайхане. Положив на колено форменную фуражку, он величественно восседал за столиком. Раньше Залыш работал на сыроваренном заводе и вдруг в один прекрасный день появился на улице в милицейской форме. Вечером того же дня он подошел к Ибишу, торговавшему семечками возле кинотеатра, дал парню подзатыльник и, схватив мешок с семечками, высыпал их на землю. И удалился, довольный собой.
Ибишу было шестнадцать лет; половину из них он торговал семечками у кинотеатра, и никто до той поры не сказал ему худого слова. Не веря своим глазам, парень обалдело глядел на рассыпанные семечки. Только когда взгляд его упал на пустой мешок, до Ибиша наконец дошло, что случилось. «Пендир вонючий!» — крикнул он вдогонку милиционеру. Потом заплакал и, плача, громко, чтоб все вокруг слышали, крикнул: «Наворовал пендира, в начальники подался! Пендир вонючий!»
Залыш было погнался за пареньком, но куда там! Хохоча и выкрикивая: «Пендир! Пендир!..» — Ибиш скрылся за углом.
С того летнего вечера к Залышу намертво приросла кличка «Пендир». Сперва он рвал и метал, но потом смирился: злись не злись, на чужой роток не накинешь платок, — до самой смерти суждено ему теперь зваться Пендиром. Больше Залыш никого особо не притеснял, ни с кем грубо не обходился. Ибиша он просто не замечал. Задержав какого-нибудь нарушителя порядка, Залыш чинно-благородно, с улыбочкой доставлял его в милицию.
Увидев сидевшего за столиком Залыша, Гариб сперва хотел пересесть к нему, но Залыш почему-то даже не взглянул в его сторону, а навязываться Гариб не собирался; какое-никакое, а начальство, да и не родственники они. Еще осрамит перед людьми: кто, скажет, тебя звал?
Свободных мест уже не осталось. Вновь приходившие брали стулья и подсаживались к столикам, где и так было полно; к Гарибу никто не подходил. Он забеспокоился: «Что я — волчьим жиром намазан?» Перешептывания, смешки, ехидные и в то же время боязливые улыбочки еще больше усилили его беспокойство, и Гариб вдруг понял, что дела в мире текут вовсе не так спокойно, как вода в Каркар-чае…
Но вот кто-то громко засмеялся, к нему присоединились другие, и жизнь в чайхане пошла своим чередом. Теперь молчал лишь Гариб. Не отрывая глаз от огромной акации, он потягивал чай и слушал, что говорят вокруг.
— Алиш Велишу башку разбил.
— Родному брату?!
— Да. Сцепились дурни…
— Чего ж это они?
— Да у них там забор стоял, землю пополам делил отцовскую. И как раз посредине шелковица, Алиш говорит «моя», Велиш — «моя». Орали, орали, Алиш хвать лопату да по темечку его!..
— Теперь в тюрьме сидит.
— Алиш? Нет, я его вчера на базаре видел.
— А я тебе говорю — сидит!
— Да чего спорить? Вон Пендир, спросите. Он знает, милиция.
— Залыш! Алиша посадили?
— Оба сидят, и Алиш, и Велиш.
— И чего творится на свете. Дожили!..
— Мирзали тоже посадили.
— А этого за что?
— Недостача…
— Так ему и надо, заразе! Вещь рубль стоит — за пять продает!
— Интересное дело… Продает втридорога, а недостача выходит?
Гарибу надоело слушать. Смех, разговоры, выкрики постепенно слились в сплошной гул.
Гариб повернул голову. Шаммед-Лиса по-прежнему мусолил сигарету и по-прежнему сверлил его глазами. Гариб отвел взгляд, стал разглядывать ствол акации.
— В Баку в институте двух преподавателей посадили.
— За что?
— Деньги со студентов брали.
— А, брехня!
— Ничего не брехня. Купе-Маммед собственными глазами видел.
— В Баку? Чего он там потерял?
— Сын на экзаменах срезался, улаживать ездил.
Гариба вдруг охватила тоска. Какая скучища! Здесь даже небо какое-то не такое. Низкое, словно потолок под плоской кровлей. И видно его всего кусочек. Гариб представил себе небесную синь там, над озером, озеро, бескрайнее, как само небо, и сердце у него забилось от радости. И тут он увидел Гюльсум.
Девушка шла по тротуару, направляясь в аптеку. На ней было короткое зеленое платье, на плече сумка с длинной ручкой. Отсюда было хорошо видно, как оттопыривается ткань на ее высокой груди. Гюльсум была без чулок, стройные белые ноги казались высеченными из мрамора. Девушка шла не спеша, прямая, статная, Гариб будто впервые увидел ее: до чего ж хороша! Он вспомнил, как, лежа в постели, держал ее руку, и ощутил тепло в кончиках пальцев: «Моя Гюльсум!»
Гариб поглядел на небо, и небо не показалось ему таким уж низким. В чайхане было очень тихо. Гариб скользнул взглядом по столикам — лица напряжены, повернуты шеи — все мужчины смотрели на Гюльсум, Небо, стоявшее над чайханой, снова осело всей тяжестью, придавив Гариба.
Девушка свернула за угол.
В чайхане было тихо: муха пролетит — услышишь, но раньше мушиного жужжания послышался голос Шаммеда.
— Вазирхан! — громко позвал он чайханщика.
— Что скажешь? — Лавируя между столиками, чайханщик подошел к Лисе.
Шаммед-Лиса бросил в рот кусок сахару, глотнул чаю. Поставил стаканчик на блюдце и, разгрызая сахар, сказал:
— Знаешь пословицу: лучшая груша в лесу шакалу достается?
— Кто же ее не знает?
Гариб впился взглядом в суетливо бегающие глаза Шаммеда.
— Вазирхан! — негромко позвал он.
— Что ты, Гариб? — Никогда еще голос маленького, тощего Вазирхана не звучал так мягко и вкрадчиво.
— Вопрос у меня к тебе.
— Пожалуйста!
— Кто, по-твоему, лучше: шакал или лиса?
Вазирхан смущенно улыбнулся, обнажив золотые коронки, но тотчас же подобрал губы:
— Что тебе сказать? И тот, и другой — звери. Лисья шкура дороже ценится.
Гариб встал, не спеша подошел к столику Шаммеда и, схватив его за руки, рывком поднял из-за стола.
Шаммед в растерянности ловил его взгляд. Он не боялся Гариба, но в глазах парня горел тот же яростный, неукротимый огонь, что тогда, в камышах, и Шаммед стал вырывать свои руки.
— Пусти! Слышишь? Ну!
Гариб еще крепче сжал его запястья.
— Если еще когда заденешь девушку, язык вырву!
Это был совсем не тот Гариб, которого можно было швырнуть словно мячик или запросто волочить по грязи.
Когда ж у этого хлюпика стали такие руки?!
Словно прося о помощи, Шаммед кинул взгляд на Залыша, но милиционер спокойно потягивал чай.
Подскочил Вазирхан.
— Здесь драки не устраивать! — Он положил одну руку на грудь Гарибу, другую — на грудь Шаммеду. — Хотите, чтобы чайхану закрыли? Детей моих без хлеба оставить?
Залыш наконец надел свою фуражку.
— А ну! Не давать рукам воли! — сказал он, вставая. — Хулиганство в общественном месте. Пресекать буду.
Гариб пошел к выходу.
— Ничего! — хорохорясь, крикнул ему вдогонку Шаммед. — Ты Гариб-Псих, а я Шаммед-Лиса! Платок бабий повяжу, если не рассчитаюсь с тобой!
Гариб торопливо шагал к заповеднику. На нем были те же ободранные ботинки, зато на шее висел новенький бинокль.
Гариб поднес бинокль к глазам. Дальние камыши, придвинувшись, стояли теперь в пяти шагах от него. «Бесценная вещь! Навел куда надо, и все перед тобой как на ладони…»
Гариб замедлил шаги. Уже слышен был шелест камыша.
Он остановился. Гул чайханы, назойливый, неотступный, исчез, растворился в негромком шелесте камышей. Тоска прошла, исчезло напряжение, и он вдруг понял, что все — не может он жить без заповедника, без озера, без камышей, без птиц…
Парень вспомнил Шаммеда, его лицо, то бледневшее, то наливавшееся кровью, вспомнил, как трусливо бегали маленькие голубоватые глазки, и гордое сознание своей силы — неведомое раньше чувство — охватило ею.
— Здравствуй, Гариб! — окликнул его кто-то сзади.
Гариб обернулся. Учитель Якуб стоял возле камышей, смотрел на бинокль, висевший на груди у Гариба, и улыбался. На директоре школы была старая соломенная шляпа. Широкие брюки и рубашка с длинными рукавами тоже были совсем ветхие. Рубашка была мокрая-от пота. На плече висела двустволка.
— Здравствуйте, учитель! — сказал Гариб и пошел ему навстречу…
Якуб-муаллим говорил, говорил… Джавад стоял, опершись спиной о перила веранды. Иногда он вскидывал голову и смотрел на небо. Какая сегодня луна!.. И в такую ночь сидеть и слушать бесконечные жалобы!.. В такую ночь ласкового слова хочется… Песню хорошую послушать, поесть вкусно…
— Я ему говорю: сорок лет я учу здешних ребятишек. Тысячи таких, как ты, в люди вывел. Неужели не имею права подстрелить одну утку? Нет, говорит, не имеете. И отнял ружье. Представляешь: у меня, у своего учителя, отнял ружье!
Якуб-муаллим встал и взволнованно заходил по веранде.
Джавад не подавал голоса. Он переводил круглые глаза то на худое лицо гостя, то на его большие жилистые руки и часто, часто вздыхал.
Кендиль сидела в стороне у окна, слушала. Иногда ей так хотелось вмешаться, но она сдерживала себя. Хозяин на месте, а раз он тут, какое ее право встревать в разговор? Джавад в доме старший, лучше знает, кому что ответить.
Якуб-муаллим сел, отхлебнул из армудика и вопросительно взглянул на Джавада — ждал, что скажет.
Джавад смотрел на острый, как локоть, кадык Якуба-муаллима и думал: до чего же худой! Не ест, видно, досыта человек. Щеки вон совсем провалились. Покойный Гасанкулу говорил: если зубы в челюстях крепко сидят, никакая болезнь не подступится. У этого вроде и зубы на месте… Видно, в дело их пускать некогда — все разговоры разговаривает.
— Чего воды в рот набрал, Джавад?
Вопрос жены оторвал Джавада от размышлений. «А чего говорить-то? — с тоской подумал он. — Неймется дурню. Заповедник охранять надумал!.. Свой дом ему ни к чему».
— Что я могу сказать, Якуб? Скверный его поступок. Мальчишка он перед тобой.
Джавад вздохнул и, обернувшись к жене, попросил:
— Чаю принеси гостю.
Якуб-муаллим положил на стакан руку: «Не надо».
— Я ведь к тебе не жаловаться пришел, Джавад. У меня за парня душа болит.
— Спасибо, Якуб. Дай бог тебе здоровья.
— Гариб мне как сын… Вот я и пришел сесть с тобой рядом, подумать, как быть с Гарибом.
— Как скажешь, Якуб, так и сделаем. Твоя нога знает больше моей головы.
— Вообще-то его женить бы надо…
— Да мы и так. Все решено. На свадьбу тебя звать будем!
— Это хорошо. Но и сейчас надо что-то делать.
— Что, Якуб, что?
Якуб-муаллим покосился на Кендиль.
— Не знаю даже… — сказал он, постукивая по столу длинными пальцами.
Нет, все-таки не ради Гариба пришел сюда Якуб. Хочет что-то сказать, да тянет. Говорил бы попросту.
— Слушай, Якуб, ружье новое было?
— Да черт с ним, с ружьем, не о ружье речь. Отдаст он ружье.
— Но все-таки скажи, за сколько ты его брал?
— Ерунда, Джавад. Не в ружье дело.
— Якуб…
— Джавад! — не выдержав, Кендиль знаком позвала мужа. — Человек всей школы директор, — сердито зашептала она на ухо Джаваду, — а ты ему: «Якуб! Якуб!» Трудно сказать «муаллим»? Прямо в жар бросает.
— Женщина! — сквозь зубы процедил Джавад. Терпение у него и так было на пределе. — Иди и занимайся женскими делами! — сказано это было вполголоса, но достаточно внушительно.
Кендиль ушла, хлопнув дверью.
Джавад сел напротив Якуба и, поглядывая на дверь, за которой скрылась жена, спросил доверительно:
— А если я тебе возмещу…
— Молодец! — перебил его Якуб. — Ты за кого меня принимаешь?
Джавад виновато улыбнулся…
— Я потому что… Оно же денег стоит… Ружье…
Темные губы Якуба-муаллима скривились в горькой усмешке.
— А я тебя за человека считал, — сказал он, вставая.
Джавад долго сидел за столом, не зная, на что решиться. Потом вдруг вскочил.
— Кендиль! — крикнул он в закрытую дверь. — Собирайся, к матери пойдем!
Гариб не отрывал глаз от белых рук девушки. Гюльсум водила утюгом по сорочке: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…
Малейка всегда сама и стирала, и гладила. Что ей пяток рубашек? Она за день сто человек обстирает. А вот сегодня позвала на помощь Гюльсум. Хитрила Малейка — пусть девушка почаще приходит в дом, может, и оттает парень. Хитрость эта была настолько явной, что и Гюльсум и Гариб сразу же разгадали ее. Хотя бы потому, что Малейка ни разу не вошла к ним.
За все это время Гариб выдавил из себя не больше пяти слов. Да и слова эти были тупые, тяжелые, как брошенные в колодец камни. Не получался у него разговор.
Гариб поднял голову, взглянул в окно — во дворе было белым-бело от луны. Какой ласковый, нежный свет!
«Взгляни в окошко, Гюльсум, — захотелось ему сказать. — Какая луна, а! Знаешь песню «В лунном свете»?» Он уже хотел произнести эти слова, но вдруг разозлился. И на себя, и на эти слова. При чем тут луна, лунный свет?.. О любви он должен ей сказать. О любви.
Гюльсум водила утюгом по рубашке и с улыбкой поглядывала на Гариба. Гариб вздохнул, точь-в-точь как вздыхает Джавад, и тут почему-то вспомнил давешний намек Шаммеда: «Лучшую грушу в лесу шакал съедает».
Однако распалиться по-настоящему Гариб не успел, потому что услышал тихий девичий голос, и голос этот, как водой, загасил его злость.
— Что, Гюльсум?
— Я говорю, ночь какая!.. Светло, будто днем. — Она поставила утюг на металлическую подставку и начала аккуратно складывать сорочку. — В Баку никто и не замечает. Фонари на улицах… В городе луна ни к чему.
— А ты посмотрела бы, что она на Белом озере вытворяет. Вода стоит будто молоко! А кругом красотища!.. Вообще в заповеднике… — Гариб восторженно покрутил головой.
— Влюбился ты в свой заповедник! — Гюльсум снова взяла утюг. — Пропадаешь с утра до ночи. И чем он тебя приворожил?
— Не знаю даже, как объяснить. Сам не понимаю, в чем дело. С тоски пропадаю без него.
Гюльсум пожала плечами и, прикусив нижнюю губу, старательно принялась гладить.
Гюльсум и раньше бывала в этом доме. Иногда Кендиль приводила ее с собой, иногда посылала с кем-нибудь из ребятишек отнести матери гостинец. Гариба она видела мало и, когда видела, не обращала на него внимания. Гюльсум и представить себе не могла, что этот молчаливый юноша тихо и незаметно войдет в ее жизнь. И что неизбежна та минута, когда она будет стоять перед ним, опустив голову, а сердце ее будет колотиться от страха. «А может, он все знает? Но если знает, почему ж он так смотрит?.. Нет, ничего он не знает… Ничегошеньки. А когда узнает? Неужели он решится опозорить меня, такой тихий, скромный, застенчивый? Если б я могла полюбить его!.. Если бы я любила его, он тоже полюбил бы меня. И все простил бы мне, все!»
Она украдкой взглянула на Гариба. Лицо у него было отсутствующее. «Ну вот! Он уж и думать забыл про меня! Заповедник — больше ему ничего на свете не надо!»
— Давай поглажу! — Гариб встал с табуретки.
— Не сумеешь.
— Я? Целый год проходил у Джавада эту науку!
— На! Только это тебе не кепки, сорочки. — Гюльсум поставила утюг на подставку.
Гариб накрыл рукой ее руку. Девушка не отпускала утюг. Они замерли, словно окаменев.
Гариб осторожно повернул Гюльсум лицом к себе. Ее белый лоб и нежная шея покрыты были мелкими росинками пота. Кончиками пальцев он осторожно коснулся ее щеки.
Глаза у Гюльсум были закрыты. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. «Сказать или не сказать? А может, он знает? Знает или не знает?!»
Руки Гариба гладили ее плечо, шею. Приоткрытые губы девушки вздрагивали… Она ждала, смежив веки, Наконец открыла глаза.
— Гариб! — она тронула влажную прядку, упавшую ему на лоб.
Он выпустил ее руки. Улыбнулся смущенно.
— Правда, что у тебя есть кинжал?
— Какой кинжал?
— Ну, говорят, кинжал у тебя… Кто ни подойдет к заповеднику, на всех с кинжалом бросаешься.
— И ты веришь?!
— Нет, но… И чего ты ходишь туда?
— Я работаю в заповеднике. Меня скоро в штат возьмут.
— Мало другой работы? Не ходи туда, Гариб! Не надо!
— Не ходить в заповедник? — Гариб смотрел на нее жалобно, словно обиженный ребенок. — А как же птицы? Ты не знаешь, что там творится! Ведь всех перебьют!
Гюльсум на минуту закрыла глаза: «Господи, пошли мне терпение! Сделай так, чтоб я смогла полюбить его!»
На веранде послышались голоса.
— Наверное, дядя, — сказала Гюльсум, поправляя волосы. — За мной пришел.
— Не выходи пока. — Гариб направился к двери.
Малейка сидела на полу веранды, по обе стороны от нее Джавад и Кендиль. Услышав шаги Гариба, все трое повернули головы.
— Ну что мне с ним делать?! — плачущим голосом заговорила Малейка. — Не слушает он меня. Деньги дала, чтоб туфли себе справил, а он, пожалуйста, — штуку эту на шею повесил!.. Так я с ним намучилась, когда болел! Такого натерпелась! А он! Нисколечко нет сочувствия к матери. На Якуба-муаллима напал? На учителя своего!..
— В заповеднике никому не разрешено охотиться! — Гариб сделал строгое лицо.
— Что тебе этот заповедник, будь он проклят! — мать хлопнула себя по коленям.
— Я там буду работать!
— Будешь, будешь, — Джавад скрестил руки на животе. — Серхан обещал мне: не позже как через два месяца оформит тебя в штат. Только ведь работать-то надо с умом. Тем более там Серхан твой начальник, старший над заповедником, а ты и с ним схлестнулся!
— Видел бы ты, что его приятели устроили! Сколько птицы извели! Таких пускать…
— А то он хуже тебя знает, кого пускать, кого нет? Блаженный ты, честное слово. Покойный Гасанкулу как говорил: не накормишь, не поешь. Дал человеку чорек, глядишь, он тебе два вернет.
— Пусть каждый свой чорек ест!
У Джавада пропало всякое желание спорить. Он лишь молча покачал головой. Потом взглянул на жену, так и не вымолвившую ни слова.
— Пойдем, Кендиль?
— Чего — пойдем? Чего? Ты для этого сюда приходил? Пришел, так выкладывай!
— Проку-то? Ты же видела: уперся парень.
— Ну, не хочешь, сама скажу. Мама!
— Ох, доченька! — Малейка горестно хлопнула себя ладонями по коленям. — Одно остается — со стыда сгореть! Якуб-муаллим! Он же благодетель мой. Как я ему в лицо взгляну?!
— Ладно, мама. Гариба надо женить. Кончит дурью мучиться! Сейчас он и сам не знает, чего ему надо. Недели через три, крайний срок — через месяц мы с этим делом покончим! Поняла, мама?
Не глядя на дочь, Малейка молча кивала головой.
Вблизи глядеть — вода серая, а чуть подальше — начинает менять цвет и становится синей-синей.
Гариб сидел на скамеечке посреди лодки и в бинокль оглядывал чистую, гладкую поверхность воды. Адыширин стоял за его спиной. Орудуя длинным шестом, он упирался в дно то с левой, то с правой стороны лодки. Когда он перебрасывал шест над головой Гариба, на спину ему падали холодные капли.
Заметив, что Адыширин начал дышать тяжелее, Гариб опустил бинокль.
— Сменяемся?
— Я не устал.
Острый нос лодки разрезал воду, и она разбегалась в стороны двумя невысокими бурунами. Гариб смотрел на струящуюся под носом воду и вспоминал, как впервые сел с Адыширином в эту лодку. Боясь воды, он сразу же потерял равновесие и неуклюже плюхнулся на скамеечку. Лодка закачалась, черпая бортами; Гариб думал — перевернется. До самого берега он так и не шелохнулся; от сидения в одной позе у него затекли ноги, ныла спина… Теперь не то, он может на полном ходу пересесть с места на место, набрать пригоршню воды, даже шестом работать может.
— Моторку у нас прошлый год разбило… — Адыширин вынул из воды шест и перевел дыхание. — Писали, писали в управление — без толку. Обещали, конечно… Только обещание что? Не сядешь, не поедешь.
Гариб снова поднес к глазам бинокль. Чертя след по воде, с островка на островок переметнулась лысуха. Он поглядел направо, налево, но, кроме бескрайней, как небо, воды и редких камышей, ничего не приметил. Казалось, птицы напуганы чем-то, трусливые стали, недоверчивые. За километр учуяв человека, они сразу хоронились в камышах. Те, которых он видел вчера во сне, не были так пугливы. И озеро было не синее, как сейчас, а белое, словно молоко…
…Впереди него, как веслами, загребая воду огромными крыльями, плыл большой красный гусь. Выбиваясь из сил, Гариб старался поспеть за ним, вокруг них кричали, метались, били крыльями птицы. Они торопили Гариба. Птицы хотели, чтоб Гариб догнал, обогнал красного гуся… Гариб знал, что это немыслимо, — человеку не дано ни летать, ни плавать, как птица, но он этого не сказал им, птицам этого не понять… Потом еще какие-то птицы, не виданные в здешних местах, спустились на озеро и тоже стали подгонять, торопить Гариба. Он переворачивался то на спину, то на грудь, то на бок… Он взмахивал и взмахивал руками, пока совсем не выбился из сил. Берега не было, и не за что было ухватиться: ни бревна, ни доски… Гариб понял, это западня, его обманули, заманили, решили утопить. Задыхаясь, он хотел захватить побольше воздуха, и молочно-белая вода хлынула ему в глотку. Наполняясь этой водой, он медленно погружался на дно… Но тут вдруг птицы нырнули, схватили его, вытащили из воды и на крыльях своих подняли высоко в небо.
Он летел над землей, касаясь легких белых облаков. Внизу проносились леса, луга, реки, покрытые снегом вершины, деревни, дымящие трубами домов… Он разглядел, что его несут гуси, впереди всех летит тот большой красный гусь, а позади гусей с кликом тянется журавлиная стая. Куда же, в какой край земли несут его вольные птицы? Они и его хотят сделать птицей? Нет, не быть человеку птицей…
Грустный знакомый голос послышался где-то впереди. Гариб посмотрел туда и увидел, что гусь, летящий впереди всех, вытянув шею, показывает ему красивую головку. Так это же не птица, это Гюльсум! Но она гогочет по-птичьи, значит, можно стать птицей!
Выкрикивая что-то на птичьем языке, рванулся он к красному гусю…
— Сынок! Сынок! Проснись, милый! И напугал же ты меня… Чего это тебе привиделось? То гусем загогочешь, то щебечешь по-воробьиному!.. Чтоб он сгинул, чтоб он сгорел, этот проклятый заповедник!
Эх, мама, поторопилась ты! Научился бы он гусиному языку. И крылья у него отросли бы…
…Холодная капля упала Гарибу за шиворот. Он вздрогнул, только сейчас почувствовав, что греет уже вовсю: макушку напекло, по шее стекает пот…
— Здоровенное все-таки наше озеро, — словно бы извиняясь, сказал Адыширин и с трудом перевел дыхание. — Сплаваешь на середину — и дух вон… Оттого птицы сюда и повадились. Со всего мира к нам летят. Шестьдесят пять видов… И окольцованные попадаются. Мы тоже немало метим… Одну с нашей метой прошлый год в самом Йемене подстрелили. Ученые приезжают со всех краев. Птиц описывают… Позапрошлый год один русский парень был. В очках. Снимал нас с Серханом. Говорил — для газеты… Она была… фотография, только не мы, а озеро… И красные гуси… Богатство большое, ничего не скажешь. Вот как его охранять? Тут глядишь — там лезут, туда ушел — здесь… Поймай попробуй!
— Поймаете, если захотите.
— Ловили и штрафовали многих. Только ведь не каждого оштрафуешь. Совести не хватает. Соседи, односельчане. А мир так устроен: ты человеку добро сделал, и он к тебе с добром.
— Выходит, за добро из чужого кошелька платишь?
— Брось, сынок! Кошелек какой-то придумал! Ведь птица, она как: одну подстрелил, другая пяток яиц положила… Я ж не говорю — разорять заповедник. Кто разорять захочет — быстро руки укоротим!
— Разбазариваете вы птицу.
— Приходится, сынок. Иной раз никак нельзя не дать. Тебе потом такое устроят!..
Лодка вошла в мелководье. Под кормой заколыхались водоросли. Пугливые рыбешки, вертя хвостиками, шмыгнули вниз. У корней водорослей, переплетенных одна с другой, пошли круги, поверхность воды вспузырилась.
— Не лезь ты, сынок, с новыми порядками на старый базар, — Адыширин в последний раз налег на шест. — Люди как жили, так и жить будут. Обычай, не тебе его ломать. Вот хороший ты парень, а иной раз такое отчудишь — только диву даешься. По течению надо плыть, а ты все против него, все дыбком… Ничего не выйдет, сынок. Выбьешься из сил, тебя и потащит…
— По течению-то плыть просто. Против него выгреби — тогда ты человек.
— Так ведь не выгребешь, захлебнешься.
Нос лодки уперся в тропинку, проложенную от сторожки к озеру.
Серхан стоял у самого берега и смотрел прямо на Гариба.
— Ну, как ты? — спросил он, ставя ногу на нос лодки. Спросил, как спрашивают о самочувствии больного друга, но в глазах его Гариб приметил усмешку.
— Не жалуюсь, — ответил он, спрыгнув на землю.
— Как дела? — спросил Адыширин у Серхана.
— Да есть кой-какие новости. — Серхан достал сигареты из заднего кармана джинсов, одну сунул в рот. — Гариб вчера Якуба-муаллима шуганул из заповедника. И ружье отобрал у него.
Адыширин вскинул редкие брови.
— Брось!
Серхан затянулся.
— Между прочим, — он выпустил дым в сторону Гариба, — Якубу-муаллиму я разрешил охотиться.
Гариб молчал. У него был такой невозмутимый вид, словно все сказанное не имеет к нему ни малейшего отношения. Он посмотрел на Серхана, повернулся и, взяв в руки бинокль, направился к зарослям.
Адыширин хлопнул себя руками по коленям.
— Ну что ж это он вытворяет?! Якуб-муаллим!.. Человека весь район уважает. Моих четырех сорванцов учит. Вот дуралей навязался на нашу голову!.. Слушай, Серхан! Этот дурило на весь район нас ославит. Ты старший, кончай с этим делом.
— Будет ему конец! — злобно бросил Серхан, поглядев вслед Гарибу. — Дождется! — И, повернувшись, зашагал к сторожке.
— А ты что, правда, хочешь его в штат взять? — спросил Адыширин, когда они поднялись на вышку.
— Еще чего? Кто нам единицу даст? А если и дадут, неужели я этого бешеного возьму? Нормальный человек найдется.
— Чего ж ты его тогда не гонишь?
Серхан молча поглядывал по сторонам, пытаясь придумать ответ. Не мог же он сказать Адыширину про триста рублей, взятые у Джавада. Если прогнать сейчас, деньги вернуть придется… А пройдет месяц-другой…
— Так ведь от него не только вред — и польза имеется. Боятся его браконьеры, нам это на руку.
— Чтоб он подавился своей пользой! Его не было, мы что, на распыл пускали заповедник?
— Адыширин, смотри-ка!
— Куда?
— Вон! Идет кто-то… К нам, сюда…
— Ну-ка дай! — Адыширин взял у Серхана бинокль, поднес к глазам. — А-а, да-да! Вроде баба… Торопится… Чего ей тут?.. Упаси, господи, от новых бед.
…К заповеднику быстро приближалась, почти бежала Гюльсум. Все шесть километров она прошла пешком. Никогда не бывала девушка в этих местах, никогда, наверное, и не попала бы сюда, но дядя Джавад так кричал!..
Когда они вернулись от Малейки, он молчал, только руки тряслись. Кендиль, бедная, всего и спросила: «Ты что такой бледный?» — и сама пожалела, что спросила. Никогда еще Гюльсум не видела дядю в такой ярости. «Бледный! — кричал Джавад, топая ногами. — Хорошо, что еще живой!.. Этот поганец меня в могилу загонит!.. На весь район ославил! Осрамил!.. С грязью смешал!.. На улицу не могу выйти! — Джавад двумя кулаками стал бить себя по макушке. — Да если б не Гюльсум, я бы!.. Я бы разом с ним кончил. Плюнул бы ему в морду, и все!.. Руки связаны! Ну вот что, Кендиль! Если ты не вразумишь парня, я и Гюльсум убью, и себя! Клянусь! Могилой отца клянусь!»
Он вдруг затих, опал, как мяч, из которого выпустили воздух. Из круглых усталых глаз катились по щекам слезы. У Кендиль тоже намокли ресницы, губы кривились.
Еле переставляя ноги, Гюльсум ушла к себе. Бросилась на постель, с головой зарывшись в подушку. Никогда она не видела дядю Джавада таким жалким. И из-за чего?.. Из-за этого слюнтяя! Она вдруг представила себе Гариба и задохнулась от ненависти. Если б он оказался тут!.. Растерзала бы собственными руками!..
До утра Гюльсум просидела на кровати, спустив ноги на пол. Едва рассвело, она на цыпочках вышла на веранду. Ни Джавад, ни Кендиль не видели, как она ушла.
На столбике была прибита табличка: «Охота в заповеднике запрещена в течение всего года». Гюльсум остановилась. Только сейчас она ощутила, как у нее трясутся ноги, горят ступни. Только сейчас начала приходить в себя. «Зачем я сюда пришла? Что мне тут надо?» Но она все-таки свернула на тропку и пошла, со всех сторон окруженная кустами.
Гюльсум не плакала. И злость куда-то ушла. Ей уже не хотелось наброситься на Гариба, избить его, исцарапать… Внутри было пусто, и пустота эта заполнилась страхом в безлюдии и тишине заповедника.
Тропка нырнула в высокий густой камыш, девушка прошла несколько шагов и остановилась; вокруг нее стеной стояли камыши.
— Гари-и-и-б! — закричала она, не помня себя от ужаса. — Га-а-а-риб!
Крик ее потонул в негромком, ровном шуршании камыша. Дрожа всем телом, Гюльсум бросилась в это шуршание.
— Гари-и-и-б! Гари-и-и-б!..
Сперва Гюльсум увидела вышку, потом домик; на вышке стояли двое мужчин, молча смотрели на нее.
Обоих Гюльсум немного знала. Серхан несколько раз заходил в аптеку, дядя говорил, он главный в заповеднике, Адыширин — его помощник.
— Ты чего, дочка? — удивленно моргая, спросил Адыширин. — Что случилось?
— Мне Гариб нужен… — ответила она и, не в силах вынести пристального взгляда мужчин, опустила голову.
— Только что был тут…
— А куда он ушел?
— Домой! — опередил Адыширина Серхан.
Адыширин удивленно глянул на Серхана, почесал щетинистый подбородок и отвернулся.
Серхан не отрывал глаз от девушки. Вспомнился сегодняшний сон. Конь снился ему, белый-белый. Коня видеть к исполнению желания.
Адыширин приветливо взглянул на девушку.
— Дочка! Ты, может, голодная? Или водички дать?
— Нет, нет…
— А увидим Гариба, чего сказать?
— Не… Ничего… Спасибо… Ничего не надо. — Она повернулась и быстро пошла прочь.
Две пары мужских глаз иголками вонзились ей в спину.
Девушка уже скрылась в кустах боярышника, как вдруг конь, конь из сегодняшнего сна, длинношеий, тонкий, с белой рассыпчатой гривой, как живой встал перед глазами Серхана. Он бросился вниз по лестнице.
— Ты куда? — Адыширин метнулся за ним. — Не дури, парень! Ведь обрученная!
— С кем обрученная? С придурком?! А я сон видел! Понимаешь? Коня! Белого! Зря, что ли?
— Ох, парень, попадешь в беду!
— Ладно, все! — Перепрыгивая через кочки, Серхан бросился догонять девушку.
…Гюльсум услыхала торопливые шаги, обернулась. Чтоб не спугнуть ее, Серхан остановился.
— Чего… тебе?.. — с трудом выговорила девушка.
— Проводить хочу.
— Не надо.
Она пошла не оглядываясь, Серхан за ней. Гюльсум зашагала быстрее, он тоже прибавил шагу. Со всех сторон стеной стояли камыши.
— Гюльсум! — Серхан схватил ее за руку.
— Пусти! — девушка вырвала руку.
— Не бойся, Гюльсум!.. Я же не людоед, чего ты? Я хочу тебе… Чего ты боишься?
— Пусти! Пусти, говорю! — Девушка побледнела. — Кричать буду!
Кричи не кричи — это она понимала… Но, может, Адыширин услышит?
— Помогите!.. На помощь!..
Серхан обхватил ее, прижал к себе.
— Дядя! — крикнула девушка. — Дя-я-я-дя!.. Га-а-а-риб!..
Горячие губы приникли к ее губам. Щетина небритых щек колола лицо… Его губы обжигали ей шею, грудь…
— Что… тебе… Гариб? — задыхаясь, бормотал Серхан. — Чокнутый… А я пропадаю без тебя… Я тебя… — он все крепче прижимал ее.
Девушка сопротивлялась, пыталась отпихнуть его, но ноги слабели, подкашивались… От него сильно пахло табаком, но запах этот почему-то не был противен.
— Пусти… Подлец!.. Думаешь, некому заступиться?.. Убьют как собаку…
— Пусть… Пусть убьют… Не бойся, Гюльсум… Я женюсь… Гариб тебе не пара. Ну, Гюльсум!..
Они упали в камыши. Серхан задыхался.
— Я тебя… Ты…
Могучей грудью он навалился на грудь девушки, ей стало больно, но боль эта была сладка… Ей захотелось раскинуть руки, закрыть глаза… Но Гариб, дядя… Узнают… Припав ртом к плечу Серхана, Гюльсум изо всех сил стиснула зубы.
Застонав, Серхан отвалился в сторону, острая боль отрезвила его. Он вдруг испугался. Испугался, что все это плохо кончится.
Девушка уже была на ногах. Острые листья камышей исцарапали ей все ноги.
— Я тебе… Я тебе такое устрою!.. Негодяй! — Гюльсум наконец заплакала.
— Ну чего ты?.. — поднимаясь, пробормотал Серхан. — Я же сказал — женюсь. А Гариб… Пошли ты его!.. — Он погладил укушенное плечо. — Проводить тебя, а?
— Убирайся! Кобель вонючий! Подлец!
Девушка бегом бросилась от него.
Фарач налил себе чаю из термоса, выпил, налил второй стаканчик и, надев очки в золотой оправе, стал читать «Спорт». Он не просмотрел еще и первой страницы, как дверь осторожно приоткрылась и в нее просунулась маленькая голова.
— Здравствуй, Фарач!
Доктор Фарач, нагнув голову, поверх очков глянул на посетителя.
— А, ты, Джавад? Заходи.
Джавад на цыпочках вошел в кабинет и притворил за собою дверь. Посмотрел на влажный, только что вымытый пол, кинул взгляд на белые занавески.
— У тебя здесь благодать, — облегченно вздохнул он. — Прохладно. А на улице пекло!..
Фарач сложил газету, положил на нее очки и, глядя на круглый живот Джавада, спросил:
— Ну, с чем пришел?
— Ты что, забыл? Я ж тебе говорил. Насчет Гариба…
— А, помню. Привел парня?
— Привел. Только, Фарач, ради бога!.. Я ведь его на пушку взял. Фарач, мол, тебя посмотреть хочет, совсем болезнь прошла или нет.
— Давай зови!
Джавад повернулся на каблуках, открыл дверь и впустил Гариба. Фарач внимательно поглядел на парня, кивнул на табуретку.
— Внуками клянусь, минутки свободной нет, — Фарач надел очки. — Сам хотел зайти тебя проведать — никакой возможности. Столько дел…
Он еще что-то говорил, Джавад отвечал ему, но Гариб не слушал их. Он думал, что это за кабинет: глазной, ушной, зубной?.. В переднем углу комнаты, покрытый простыней, стоял топчан, на нем огромная тугая резиновая подушка. Чуть поодаль на стеклянном столике в строгом порядке разложены сверкающие инструменты: ложки с длинными ручками, кривые ножницы, щипцы, клещи… Справа на высоком треножнике закреплена большая посудина, наполовину заполненная водой. От посудины идет длинный резиновый шланг, заканчивающийся какой-то черной штуковиной, похожей на мундштук.
— Открой-ка рот, Гарибджан. Язык высуни.
Доктор Фарач послушал у Гариба пульс, постукал пальцем по ребрам.
— Аппетит как, Гарибджан?
— Что ни подай — сметаю!
— Молодец! Засучи-ка штанину.
Гариб завернул брючину. Джавад подошел, с интересом взглянул на его икру: плотная, мускулистая, что ручка у топора. Он удовлетворенно качнул головой.
— Дай бог тебе долгой жизни, Фарач. Если б не ты… Вон он какой стал, об камень не расшибешь!
— Есть бы тебе поменьше, — сказал Фарач, указательным пальцем трогая коленку Гариба.
— Ты это мне? — Джавад подался вперед.
— Тебе, тебе. Есть, говорю, надо меньше. Нельзя так.
Джавад улыбнулся, положил руку на живот.
— Организм у меня такой. Стакан воды выпью — кило прибавил. Да только от сытости никто еще не помирал. У нас в районе все поесть здоровы́.
— Это верно. Обжорством славимся.
— Значит, крепкие люди. У здорового и аппетит хороший. Гасанкулу, покойника, помнишь? Среднего роста был, и не сказать чтоб брюхатый, а ел!.. До самой смерти ел от пуза и, заметь, ни грамма не прибавлял: как был смолоду, так и остался. Здоровье крепкое было, вот и ел.
Фарач ничего не ответил — бессмысленный разговор. Достал из стола маленький молоточек, вроде тех, что бывают у ювелиров, взял ногу Гариба, положил ее на другую.
— Гарибджан, ты про Дон Кихота читал?
— Нет.
— И я не читал. Но кино видел. — Фарач стукнул его молоточком пониже коленки. — Якуб-муаллим говорит, что ты на Дон Кихота похож.
Он снова ударил Гариба молоточком. Нога дрогнула, Гариб закусил губу, чтоб не рассмеяться. Хорошо это или плохо — быть похожим на Дон Кихота?
Доктор Фарач вывернул ему веки, вгляделся в глаза.
— Говорит, Дон Кихот точь-в-точь такой же был… — Доктор Фарач снял очки. — Да, милый, можешь идти. Болезни в тебе никакой. Абсолютно здоров. Но все равно: побольше на воздухе, зелени вдоволь ешь.
Джавад кашлянул.
— Подожди меня там, — он кивнул Гарибу на дверь.
— Не горюй, Гарибджан! — Фарач улыбнулся. — Клянусь внуками, Дон Кихот был хороший мужик… В сто раз лучше всех нас!
Дверь за Гарибом закрылась.
Фарач положил очки на свернутую газету.
— Зря парня порочишь, — сказал он, строго взглянув на Джавада. — С головой у него все в порядке.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что он в сто раз умнее тебя.
— Дай бог, дай бог!.. А вот про свежий воздух ты это зря… — Гариб сокрушенно покачал головой. — Теперь опять удерет в заповедник свой.
— Меня это не касается, куда он удерет. А свежий воздух ему необходим. Тебе тоже советую.
Серхан стоял на вышке, держа бинокль у глаз, потягивал сигарету. Адыширин обчистил с сапог глину и поднялся к нему.
— Ну чего все дымишь? — проворчал он. — Не жрешь, папироски смолишь… Или впрямь в Гарибову девчонку втрескался?
Серхан щелчком отбросил сигарету.
— Да не втрескался я… Просто зло берет: такая девка, а он допускает, чтоб по камышам шаталась! Держи, дурак, четырьмя руками!..
Нелепо, но Серхан ждал Гюльсум. Полдня сегодня проторчал на вышке, глядя в одну сторону — на шоссе. Не мог он забыть, что когда девушка билась в его руках, то в какой-то момент затихла вдруг, прильнув к нему нежным, упругим телом. Это продолжалось секунды, но, опытный в любовных делах, Серхан понял, что это значит…
— Смотри, парень!.. Встретишься с Гарибом на узкой дорожке!.. — Адыширин с сомнением покачал головой.
— Гариб, Гариб! Разве такой девке Гариб нужен?!
— Потише! Сам идет.
— Плевать!..
Не зависть и злость определяли сейчас отношение Серхана к Гарибу — сознание собственного превосходства. С той самой минуты, как Гюльсум безвольно сникла в его объятиях, он понял, что девушка не любит Гариба, ее не влечет к жениху.
— Ну как, все нормально? — спросил Адыширин, когда Гариб подошел.
— Внизу в кустарнике зерно не насыпано.
— Насыплем. До вечера еще далеко.
Гариб мельком взглянул на Серхана. Тот сидел, обхватив руками коленки, и странная улыбка бродила по его лицу. Почему-то Гарибу показалось, что эта улыбка имеет отношение к нему.
Он вошел в сторожку. Хотел было забросить на спину мешок с зерном, но поставил его обратно и вышел. Серхан искоса взглянул на него. И улыбнулся многозначительно. Да и не только улыбка: то, как он говорил, как смотрел на него, каким тоном бросал короткие приказания, — во всем этом была снисходительная жалость, почти презрение. Гариб давно замечал, что Серхан считает его мальчишкой, слабаком, но в последние дни…
Гариб снял бинокль, осторожно положил на землю.
— Слушай, Серхан! Давай поборемся, а!
Слова эти вырвались у него помимо воли. Он знал, что ему никогда не свалить Серхана, никогда не осилить его, — об этом и думать глупо. Но терпеть больше он не мог.
Брякни это Гариб несколько дней назад, Серхан просто расхохотался бы. А может, схватил бы наглеца и швырнул себе под ноги. Но сейчас нет, сейчас у Серхана были другие намерения: «Дружить с ним буду. Женится на своей Гюльсум, в гости стану захаживать. А там уж как-нибудь…»
Гариб подошел ближе.
— Слушай, парень! — Серхан усмехнулся. — Ты, случаем, не забыл, кто я? Серхан из Акчабеди.
— Так ведь и я не из Мозамбика. Ничего, давай!
Серхан нехотя поднялся. «Почему этот чокнутый не боится меня?! На что надеется?» Растерянно поглядел на Адыширина, на Гариба… Пожал плечами. «И отказаться нельзя. Ну что же, пускай на себя пеняет».
Гариб не отрываясь смотрел на Серхана. Потом, испугавшись, что тот вдруг возьмет да передумает, рывком сдернул с себя рубашку.
Адыширин критически оглядел торс Гариба и почесал подбородок.
— Слушай, не дурил бы ты!.. — И повернулся к Серхану. — Может, хоть у тебя ума побольше?
Серхан молча одну за другой расстегивал пуговки рубашки.
Ну вот что с ним делать? Серхан поглядел на Гариба — впалая грудь, худое лицо, длинные тонкие руки — и чуть заметно покачал головой. Но перехватил взгляд Гариба, и ему, Серхану из Акчабеди, вдруг стало не по себе. Серхан чувствовал, что этот тощий парень сейчас жизни не пожалеет, чтобы свалить его. «Как он тогда Шаммеда-Лису!.. Если Гариб улучит момент, он убьет! Ну, убить не убьет, а подсечь может. Что тогда? Только со стыда сдохнуть. К черту! Не полезу я в его удавку!»
— Нет, Гариб, не буду я с тобой бороться! — Серхан махнул рукой и начал застегивать рубашку.
— Ну что ты? Давай! — Гариб протянул к нему руки.
— Нет, брат. Незачем нам с тобой драться! — Серхан снисходительно усмехнулся. — И так знаю, что победишь.
— Брось, не прикидывайся! Ты же в самом деле боишься!
— Я и говорю, боюсь. Вон ты какой богатырь! Ладно, отстань, Гариб!
Адыширин поднял с земли рубашку, бросил ее на плечо Гарибу.
— Не хочет человек с тобой драться, не приставай. А борца из тебя не выйдет. — Он взял бинокль, повесил его Гарибу на шею.
— Пройдись до арыка. Глянь, как там. А то, может, мы тут силой меряемся, а в заповеднике разгром идет.
Гариб полоснул его злобным взглядом, сунул рубаху под мышку и зашагал к тропинке.
Серхан не спеша вернулся на вышку. Взял бинокль, поглядел по сторонам…
— Слушай, Серхан, — Адыширин стоял, задрав вверх голову. — Мне что-то думается, ты и впрямь струхнул. А?
Серхан отнял бинокль от глаз.
— Да нет, жалко стало парнишку. Свалю — переживать будет. Жених как-никак…
Адыширин с сомнением поглядел на него и поскреб подбородок.
За покрытым клеенкой столом сидели четверо. Гариб и Малейка молчали, будто у них был полон рот воды. Лишь Кендиль изредка поддакивала Джаваду, толковавшему о завтрашней свадьбе.
Джавад говорил, говорил, говорил и вдруг заметил, что говорит он один и оживлен только он один. Все остальные, похоже, не испытывают радости. Гариб молчит, ну, он жених, завтра свадьба, ему и не положено говорить. Опустил голову, сидит, слушает — пусть. Но Малейка!.. И Кендиль вякает не поймешь что.
— Чего отмалчиваешься, Малейка? — не выдержал наконец Джавад.
Женщина пожала плечами и, глядя на дочь, словно это она задала вопрос, промолвила:
— А что мне сказать?
— Как это «что сказать»?! — Джавад обиженно поджал губы. — К тебе завтра вся деревня явится. Принять надо людей! Свадьба ведь! Понимаешь — свадьба! Все должно быть в лучшем виде. Если что надо — скажи.
Малейка хлопнула его по колену:
— Спасибо, Джавад! Да будет аллах тобой доволен!
— Будет аллах доволен, не будет — его дело. Мне главное, чтоб ты была довольна!
— Да как же мне недовольной быть? Семь овец пригнал во двор. Два мешка рису. Водки столько ящиков нагородили! И все твои расходы. Что ж, у меня совести нет — недовольной быть?
— А ты все-таки подумай, Малейка. Может, что забыли. Может, чего маловато? Не дай бог, осрамимся!
— Да хватит! — успокоила Малейка. — Не из голодной деревни явятся.
— Нет, Малейка, не скажи. — Джавад покрутил маленькой головой. — Покойного Гасанкулу помнишь? Он как говорил: на свадьбу идешь — пять животов берешь. Четыре набьешь — пятый достаешь: может, еще что дадут?.. Люди на свадьбу повеселиться идут, попить, поесть от пуза.
— Все равно хватит. Хоть весь район собери — накормим. — Малейка глянула на дочь, глубоко вздохнула, но сжала губы и выпустила воздух через нос. — Дай бог им счастья! — сказала она.
Джавад взял из стоявшей на столе хрустальной солонки щепоть соли, бросил на пол.
— Солью клянусь, Малейка, будто собственных детей женю. Гариб… Сама знаешь, Гюльсум мне как старшая дочка. — Он посмотрел на освещенное окно девушки.
Гариб тоже поднял глаза на окно. Он все время украдкой поглядывал туда, но сейчас, когда Джавад заговорил со слезой в голосе, он вдруг почувствовал, что к его глазам подступают слезы, и, уже не таясь, без стеснения, посмотрел на яркое окошко. Недавно она выходила из комнаты, но, кажется, кроме него никто не заметил ее появления. Иначе Джавад не стал бы так громко говорить о свадьбе — при девушке это не положено. А она словно нарочно вышла — послушать. Стоит у открытой двери, кусает губы и так глядит на Джавада, будто ей позарез нужно что-то сказать ему. Так нужно, что сейчас она не выдержит, закричит…
Когда девушка, осторожно притворив дверь, ушла наконец к себе, Гариб точно знал, что она сейчас плачет.
На душе у Гариба было тревожно. Почему она плачет? Может, обидели? А может, это от радости? Но тогда почему она ни разу не взглянула на него, будто его и нет? Стесняется? Но завтра она станет его женой, им вместе жить — чего уж теперь стесняться? Какая-то она стала другая, не та девушка, что сидела у его кровати, болтала про индийские фильмы и вытирала ему лицо душистым платочком. «Может, она не любит меня? Идет против воли? Но зачем?» — ему показалось, он вслух произнес свой вопрос, — Гариб вздрогнул, повел взглядом по сторонам и услышал, как Джавад сказал Малейке:
— И с музыкантами я сам расплачусь.
Малейка согласно кивнула и снова взглянула на дочь, но та, словно боясь встретиться с ней взглядом, откинув назад голову, глядела на лампу, сиявшую под потолком.
Гариб видел, что мать подавлена и сестра не в своей тарелке, что женщины прячут глаза, но все мысли его были заняты Гюльсум. Раньше он как-то не замечал ее, не думал о ней. Когда девушка попадалась ему на глаза, он испытывал удовлетворение, даже гордость — красивая у него невеста! — и тотчас забывал про нее. А сейчас!.. Если б позволяли приличия, он просто пошел бы к ней: «Что случилось, Гюльсум? Почему ты такая грустная?»
Ладно, отложим на завтра. Завтра ночью она будет ждать его в комнате невесты. И он войдет туда как муж, как хозяин, станет перед ней и задаст наконец свой вопрос: «Почему ты вчера была такая грустная?» Да, именно эти слова будут его первыми словами, когда он войдет в нарядную комнату молодой. И она положит голову ему на грудь, улыбнется стыдливо и счастливо и станет шептать ему несмелые, ласковые слова, и всю его тревогу смоет, унесет, как весенним теплым дождем.
— Пойдем, сынок, завтра чуть свет…
Малейка не договорила, вздохнула тайком и, опершись руками о колени, поднялась со стула. Взглянула на дочь и следом за ней направилась в полутемный угол веранды. Гариб почувствовал, что неспроста это. Ничего, пусть пошепчутся! Он снисходительно улыбнулся.
До самого дома и мать, и Гариб молчали.
Вошли во двор, Гариб взглянул на сверкающие в темноте глаза овец, привязанных под шелковицей, спросил:
— Может, покормить их?
— Не стоит, завтра с утра прирежут.
Малейка не пошла в комнату, села на веранде, у столба, подняла голову и стала глядеть на луну. Говорила — спать надо, а сама, похоже, и не собирается ложиться. Прошло минут пять, десять, мать по-прежнему не отрывала глаз от луны. Что она там нашла интересного?
Гариб сел рядом и, словно боясь помешать мыслям матери, тихонько окликнул ее.
— Мама!
Малейка опустила голову.
— Ты чего какая-то не такая?
— Ах, сынок, лучше б мне умереть!..
— Ты что, мама? С чего ты?
— Я тебе… объяснить должна… — Все так же пряча глаза, Малейка с трудом выдавливала из себя слова: — Не знаю, как тебе сказать… И не сказать нельзя… Завтра невестку в дом приведем… А она… Ой, ну как я скажу!..
— Говори, мама. Говори!
— Гюльсум… Она… Когда в Баку была… Негодяй один сбил ее с пути. Вот дело-то какое, сынок. — Малейка всхлипнула. — Я потому сказала, чтоб ты завтра, чего доброго, скандал не учинил…
Наступила тишина, и в этой тишине Гариб слышал лишь, как гудит у него в ушах. Гуд этот все нарастал, становился гуще… Гариб не понимал, что еще говорила мать. Он словно стоял над глубоким колодцем, а Малейка твердила что-то там, в глубине, и до его слуха долетали лишь отдельные слова: «Честь Джавада… семеро детей… Кендиль… сестры дочка… жалко…»
Гариб зажал уши, хотел закричать, но кричать не было сил. Странное дело: сквозь непрерывное гудение в ушах доносилось блеяние овец. И самое удивительное — мысли его были заняты совсем не тем, что сказала мать. «Интересно, — думал Гариб, — понимают овцы, что их завтра прирежут?.. А вообще есть у овец ум? Овечий ум!..»
Казалось, люди истосковались по веселью, зашли в тойхану[2] и не выходят. Сидеть было уже негде, то и дело подходившие гости, тесня других, кое-как усаживались за столы, но многие стояли. Был такой шум и гомон, словно все, кто жил в районе, собрались тут и говорили все разом. Музыканты играли без роздыху, одна пляска сменяла другую.
Во дворе за шелковицей разложены были очаги, над ними висели огромные казаны, и в казанах варились туши вчерашних баранов.
Проворные парни то и дело шныряли с подносами, таская в тойхану угощение. На деревьях развешены были лампочки, было светло как днем, но Гариб сумел отыскать себе темный угол.
Он стоял под айвой, свесившей ветви над оградой, и из своего убежища смотрел на тойхану, на гостей, кишевших во дворе и на веранде, а больше всего на окно, задернутое оранжевой занавеской. Только что в эту комнату с оранжевой занавеской на окне под громкую веселую музыку провели Гюльсум.
Гариб с ног до головы был во всем новом. Джавад купил ему черный костюм, белую сорочку, остроносые туфли. Только трусы да майка остались на нем свои. В чужой одежде он и сам себе казался чужим, он словно и к свадьбе-то не имел особого отношения — так, один из гостей… Как всякий гость, он будет есть, пить, танцевать, а когда устанет и захочет спать, уйдет. Вот только куда? Под шелковицей мелькнул Джавад, вид его напомнил Гарибу, что он не гость, что это его свадьба и там, за оранжевой занавеской, его ждет невеста. Как она встретит его? Какое у нее будет лицо? Почему она ему не сказала? Почему?.. Гариб думал об этом всю ночь и весь день… Гарибу было холодновато, знобило. Одно утешало: здесь, в районе, не принято, чтоб невеста и жених вместе сидели с гостями. Увидели б, как у него зубы щелкают, невесть что подумали бы…
Как нарочно, перед глазами все время мелькал Джавад. В тойхану он не заходил — сегодня он за отца невесты, и по обряду ему не положено показываться в жениховом доме. Но Джавад так активно во все вмешивался, что уже не понять было, чей он сейчас отец: жениха или невесты. Он рыскал по двору, совал нос в котлы, давал указания поварам и разносящим еду парням. Из своего уголка Гариб видел, что зять обеспокоен, все головой крутит, и чувствовал, что Джавад ищет его.
— Ха, вот он где! — Джавад вынырнул откуда-то сбоку. — Ты чего ж это прячешься? Небось с голоду помираешь? Пойдем, пойдем!..
Джавад потащил Гариба на веранду.
— Слушай, Кендиль! — Джавад остановил жену, которая с той самой минуты, как привезли невесту, беспрерывно сновала по дому. — Парень-то с утра не жравши. Дай ему что-нибудь! — Джавад подтолкнул к ней Гариба.
— Да я ему все отдать рада… — Кендиль умиленно посмотрела на брата. — Нельзя его кормить. Не положено. Разойдутся гости, сядут жених с невестой друг против дружки и будут есть из одной тарелочки…
— Ну, а мне? — жалобно протянул Джавад. — Я чего ради с голоду помираю?
— Не помрешь! — И Кендиль метнулась куда-то в дом.
— Правду говорил покойник Гасанкулу: сытый голодного не разумеет. — Джавад обиженно вздохнул. Он и понятия не имел, сыта или не сыта Кендиль, удалось ли ей присесть хоть на минутку. Голодный, а потому злой, он был уверен, что все успели набить животы, только про него забыли. А забывать про Джавада не стоит: все заботы, все тяжести на его плечах, а когда тащишь такую ношу, ноги не должны подкашиваться от голода.
Есть Джаваду очень хотелось, и было обидно, что про него забыли, но больше всего беспокоило его сейчас не это. Гариб не давал ему покоя.
Джавад внимательно оглядел шурина. Черный костюм, белоснежная сорочка — тут полный порядок; купленные вещи сидели на нем словно сшитые на заказ, но вот лицо… Лицо Джаваду не нравилось. Бледное и какое-то пустое, точь-в-точь как тогда, когда он, застонав, уронил голову на швейную машинку. Джавад положил ему руку на плечо, хотел потрясти, сказать: такой день, Гариб, держись, будь мужчиной, но почувствовал, что тот просто не видит его. Уставившись на овечьи шкуры, брошенные под шелковицей, Гариб думал о чем-то своем.
— А Якуба-то не-ет… — со значением протянул Джавад, пытаясь вывести парня из задумчивости. — Сам ему приглашение вручил. Обижен он на тебя… Выбери время, сходи, успокой старика…
Гариб повернул голову, взглянул на Джавада, даже кивнул, но взгляд у него был все такой же, и Джавад не понял, слышал его Гариб или нет. Джавад хотел еще что-то сказать шурину, но Залыш-Пендир и Шаммед шли прямо на них, и Джавад, соблюдая приличие, мигом нырнул под навес, где складывали грязную посуду.
Залыш-Пендир поддерживал Шаммеда под руку. Брюки и безрукавка были на Шаммеде новые, лицо чисто выбрито, голубоватые глазки поблескивали. Залыш-Пендир был в форме, лицо у него тоже было выбрито чисто, но блеска в глазах не было. Они были узенькие, как щелочки.
Оба подошли и остановились перед Гарибом. Залыш-Пендир так крепко держал Шаммеда-Лису, словно боялся, что если отпустит руку, то сразу рухнет.
— Вот он, Шаммед… — сказал Залыш и слегка тряханул Лису. — Лисьего в нем полно, но и человечье найдется… — Залыш с таким трудом проворачивал во рту слева, что казалось, у него распух язык. — Он… ничего парень… я тебе точно говорю, ничего… Мы с ним сидели сейчас… Я ему говорю… ешь, пей вволю… А он мне, дескать, душа не принимает… Потому что с Гарибом в ссоре… Большое дело, говорю… Пойдем, помирю вас… Мири, говорится тебе за это угощение выставлю. Видал? Лисицыно угощенье! Я не прочь отведать… Помирись, а? Такой день! Никак нельзя сердиться! — Залыш подтолкнул Шаммеда к Гарибу: — Давай мирись!
Шаммед-Лиса крепко стиснул Гарибу руку, потом обхватил за шею.
— Ну, поздравляю! — Он поцеловал Гариба сперва в одну, потом в другую щеку. — От всего сердца!
— Вот и все! — удовлетворенно заявил Залыш. — Угощение за тобой! — Он воздел руки вверх. — Дай нам боже, чтоб пир не прекращался, — есть будем, пить будем!..
Взявшись под руки, они, чуть покачиваясь, направились к тойхане. Гариб смотрел им вслед с таким напряжением, словно пытался вспомнить, кто же это такие… Но вспомнил почему-то мать и стал оглядываться вокруг, отыскивая ее.
Малейка стояла возле веранды, встречая и провожая гостей. На ней было длинное зеленое платье, и, казалось, зеленые его отсветы перекинулись ей на лицо: щеки, брови, ресницы — все отдавало зеленью. Никогда раньше Гариб не видел на матери этого платья. Какое странное… Зеленое-презеленое, будто сшито из листочков шелковицы. Выражения лица Малейки Гариб разобрать не мог, потому что черты его растворялись, тонули в зелени. И не понять было, грустное у нее лицо или она улыбается.
— Ну вот! Теперь ты, как говорится, о двух головах, о четырех ногах!
Гариб не вдруг узнал человека, сказавшего эти слова. Он несколько раз мигнул, смаргивая зеленую пелену, и увидел перед собой Адыширина. Ясно было, что пришел он из заповедника: в кирзовых своих сапогах, в старенькой кепке. Даже и не побрился, негодник.
— Не могу я пить… — с сожалением сказал Адыширин, почесывая подбородок. — Сто грамм принял, блевать тянет! Вот Серхан молодец, сколько в него ни влей — не пьянеет. Нутро принимает водку. А костюм тебе хорошо, идет… Всегда так ходи. — Он окинул Гариба дружелюбным взглядом.
Гариб что-то пробормотал в ответ, улыбнулся. Адыширин тоже улыбался Гарибу, а сам думал: ну все, спета его песенка. Больше в заповеднике не увидишь, дома будет сидеть, при жене.
— Ты уж прости, Гариб, — Адыширин вздохнул. — Пойду. Завтра вставать чуть свет. К Серхану гости приехали из Баку, отдыхают сейчас на озере.
Адыширин ушел. Что-то он сказал про озеро?.. Гариб взглянул ему вслед, посмотрел туда, где стояла мать, У веранды ее уже не было, но там, где она только что стояла, осталась зыбкая зеленоватая тень.
Гариб поднял глаза к оранжевому окну. Что сейчас делает Гюльсум? Плачет? Оранжевая занавеска все окрашивает в оранжевый цвет, и из глаз Гюльсум катятся оранжевые слезы. Гарибу вдруг нестерпимо захотелось хоть на миг оказаться там, за этой занавеской, — посмотреть ей в глаза. Не в силах сдержать себя, Гариб решительно направился к веранде.
Громкий голос Серхана остановил его:
— А где Гариб? Где наш удалец?! Куда жениха спрятали?! А, вот он! Идет, счастливчик!..
Раскинув руки, Серхан двинулся на Гариба.
— Ну и наплясался я!.. — Он приблизил губы к уху Гариба. — Может, поборемся, а? Давай сейчас, завтра чуть живой будешь! — Серхан вдруг так стиснул Гариба ручищами, что у того захрустели кости. — Ладно, шучу. Не буду я с тобой драться… Я же тебя люблю!.. — Он выпустил Гариба из рук, окинул его взглядом и хлопнул по плечу. — Счастливчик ты! Такую красавицу взял! Не обижайся, Гариб, я же как брат. Правда счастливчик!..
Серхан подмигнул ему и, не переставая в такт музыке покачивать головой, направился к тойхане.
Там больше не гомонили, слышны были лишь музыка и голос певца. Во дворе тоже стало тихо, лишь иногда звякала крышка котла и шепотом говорили что-то парни, подававшие еду. Гариб прислушался к грустному голосу певца. «Плачет она сейчас, — снова подумал он. — Плачет!»
— Куда ты, брат? — Кендиль преградила ему дорогу. — Сейчас нельзя.
— Я на минутку. Мне надо увидеть ее.
— Нельзя. Успеешь — и наглядишься, и налюбуешься… Потерпи часок.
— Пусти!
Гариб услышал шуршание и, обернувшись, увидел мать. Ресницы и брови у нее в самом деле были зеленые. Отсвет зеленого платья падал и на пол веранды.
— Пусти его, Кендиль, — сказала Малейка.
— Ты что, мама? Осудят!..
— Пусти! — приказала мать и, шурша зеленым платьем, ушла.
Кендиль беспокойно огляделась, приоткрыла дверь.
— Только уж ты, ради бога, побыстрей. Сейчас жениха славить будут, тебе в тойхане нужно быть!
…Гюльсум вскинула голову, глянула на него и тут же отвела глаза. И он увидел, что комната не окрашена оранжевым и по щекам Гюльсум не текут оранжевые слезы. В своем длинном белоснежном платье она была сейчас похожа на журавля. Такие вот журавли, такие, целая стая, летели тогда за ним… Странный был сон! Гогоча и курлыча, птицы несли его в дальние края. Если б они унесли его!..
Гариб оглядел нарядную комнату. Кровать была большая, широкая, застланная желтым шелковым одеялом. Две большие подушки лежали рядом, одна возле другой. А зачем же он пришел сюда? А? Взглянуть ей в глаза! Гариб посмотрел в лицо Гюльсум, но глаз не увидел, только брови. Брови были тонкие, выщипанные, совсем не такие, как прежде.
Опустив голову, Гюльсум дрожащими пальцами перебирала бахрому новой белой скатерти. Нужно было что-то сказать ей, но Гариб не знал что. И тут вдруг в сознании его возник вчерашний вопрос.
— Почему ты вечером была печальная? — охрипшим голосом спросил Гариб.
Он задал свой вопрос. Но Гюльсум не положила голову ему на грудь, не улыбнулась стыдливо и счастливо, не зашептала ласковые слова. Она стояла и кусала губы. Потом поглядела ему в лицо, глаза у нее начали наливаться слезами и стали как две огромные слезы.
— Нет… Ничего… — проговорила она и снова опустила голову.
Гариб не отрываясь смотрел на девушку. Гюльсум плакала. Плакала она не от стыда, не от страха. Она знала, что Гариб не выдаст, не опозорит. Она плакала о том, что идет замуж за чужого, непонятного человека. И ей было жаль его, потому что в его дом она принесла любовь к другому. Душа Гюльсум пуста для него. И рядом с ней ему всегда будет вот так же знобко, холодно… Как холодно!..
Ему вдруг не хватило воздуха. Закинув голову, Гариб жадно открыл рот, но дышать было нечем. Он понял, что задохнется, нужно уйти. Сейчас же.
Ни сестры, ни матери на веранде не было. Джавад сидел на табуретке, под навесом. Перед ним стояла другая табуретка. Джавад с жадностью уплетал что-то и так был поглощен своим занятием, что ничего не видел, не слышал…
Певец все еще пел, и парни с пустыми тарелками в руках замерли в дверях тойханы, слушали…
Сейчас кончится, и в тойхане начнут славить жениха… Гариб прислонился спиной к ограде и закрыл глава. Перед глазами, качаясь, поплыли зеленые водоросли. Откуда-то подул ветерок, свежестью овеяв ему лицо… Наверное, оттуда, с озера…
…Он стоял у тех кустиков, где Джавад подстрелил зайца. Узнать было нетрудно: в ярком свете луны все было видно как днем. Но пусть бы стояла тьма, он с закрытыми глазами найдет это место. Вот здесь бился заяц, пытаясь уползти, спрятаться в кустах. Трава была сухая-сухая… И листья на кустах сухие… И все вокруг было забрызгано кровью. Сейчас крови нет. И того зайца нет. На свете одним зайцем меньше. Как знать, будь он жив, может, выскочил бы сейчас и глядел на него, шевеля ушами…
Гариб услыхал какой-то стук, обернулся: нет, это колотится сердце. Он быстро пошел вперед. Наверняка хватились, приедут сейчас и потащат туда, в тойхану, и певец, ударяя в бубен и пританцовывая, будет петь: «Поздравляю тебя, бек! Поздравляю со свадьбой!..»
Вот и камыши. Еще немного — и он выйдет к озеру. Сядет, блаженно вытянув ноги, и будет смотреть на синюю-синюю воду… Домой он больше не вернется. Там у него никого больше нет. Джавад, Кендиль, Гюльсум, мать — все умерли. Он один.
Гариб задремал, слушая сухой ровный шелест камышей. Невысокие волны, подгоняя друг друга, спешили к берегу, но, еще не достигнув его, дробились, делались мельче, мельче и пропадали… Гариб сбросил пиджак, отшвырнул его в сторону, расстегнул воротник новой сорочки. Вдыхая влажный прохладный ветерок, он думал о том, почему все-таки озеро назвали Белым? Ему оно всегда виделось ярко-синим. Разве только во сне…
Гариб смотрел и смотрел на озеро, и вдруг у него на глазах вода стала зеленеть. Он растерянно поглядел по сторонам — камыши тоже были зеленые… Он поднял голову — зеленое небо. Все вокруг было зелено, как платье матери. Только луна не потеряла свой цвет, большим двугривенным белела она на небе. Что же это? Почему ночь такая зеленая? Он видел ясные лунные ночи, видел черные, непроглядные, но зеленой ночи — никогда.
А там, дома, там тоже зеленая ночь? Наверное… В том зеленом дворе, в длинной зеленой тойхане все сейчас растерянны, недоумевают. Его уже хватились, ищут… Будут искать долго: недели, месяцы… Будут ждать его, потом ждать надоест, и в одну из зеленых ночей Джавад возьмет племянницу за руку и отведет в свой дом.
Гариб снова взглянул на зеленое небо. А луна — нет, белая. Почему же она не зеленая?
Вдалеке вспорхнула какая-то птица и, плеща крыльями по воде, перелетела с островка на островок. Гариб повернул голову и увидел беловатый столб дыма, поднимающийся прямо вверх. Потом из-под белого дыма вырвалось зеленоватое пламя. Костер.
Где-то рядом послышался хрипловатый выкрик: «Ушел! Ушел!..» И хрюканье. Прямо на Гариба из камышей ринулось несколько кабанов, они убегали от людей, от смерти…
У Гариба пересохло в горле: «Серхановы гости! Разорят заповедник!»
Задыхаясь, давя камыши, Гариб бросился к костру. Там, где камыш редел, возникли вдруг темные мужские фигуры. Что-то невидимое с силой толкнуло Гариба в грудь, он упал.
Гариб лежал на спине. Луна стояла перед самыми его глазами. Теперь она тоже была зеленой…
Уставившись в земляной пол кухни, усыпанный шелухой лука и картофельными очистками, Умид медленно расстегивал халат, сплошь заляпанный жирными пятнами.
Как бы отыскивая, кому излить душу, обвел взглядом давно не беленные стены, насквозь провонявшие луком, — даже ночью слышал он эту вонь, — покосился на раздаточное окошко, прислушался к гомону, стоявшему в столовой…
— Не могу! Не выходит у меня! — он сдернул с себя халат и швырнул его на деревянную колоду. Выговорил наконец слова, камнем лежавшие на сердце…
Сунув голову в раздаточное окошко, Умид глазами поискал директора. Не видно… Всегда тут толчется, а как понадобился — нет его… Он пальцем поманил официанта:
— Скажи директору, пусть ищет другого! Я больше работать не буду!
И, не слушая посыпавшихся проклятий, не обернувшись, как ошпаренный выскочил из кухни.
Тыльной стороной ладони Умид вытер крупные капли пота, усеявшие лоб и подбородок. И сразу вонь — будто луковица очищенная в руке!.. Он быстро подошел к колонке, стащил старенькую рубашку и встал под тугую теплую струю, больно хлеставшую по лопаткам. «Как я скажу отцу, что ушел из столовой?.. И дяде Халыку в глаза смотреть совестно… То проходу ему не давал, работы просил. А неделю потрудился, и пожалуйста — пороху не хватило!» Умид до локтя натер руки желтоватой грязью, смыл. Понюхал — все равно пахнут. «А если не получается у меня?! В армии при кухне был!.. Ну и что?! Во-первых, я не поваром был, только помогал Кирсанову. Воды принеси, морковь порежь, картошку всыпь… Это же не готовка».
Он шел по деревенской улице, пыльной и бесконечной. Куда шел, не знал. Знал одно — подальше от столовой, от этого шума, галдежа, ругани!.. Нарочно свернул за угол — так столовую не было видно. «Если дядя Халык будет очень ругаться, покажу ему табель с отметками. Правильно, скажу, окончил в Барнауле курсы. Два месяца учили на повара — все верно. А ты погляди на отметки: ни единой четверочки! Какой это специалист, если кругом тройки?..»
Рядом затормозил газик. Громко щелкнув, распахнулась передняя дверца, и у парня мигом выскочило из головы все, что он так складно придумал.
Председатель Халык смотрел на Умида пристально, но странно как-то смотрел… Усталые, отекшие глаза, казалось, не видели его.
— Вечером зайдите с отцом, — нехотя, словно устав от разговоров, произнес председатель.
И так же лениво, нехотя повернулся и хлопнул дверцей. Пири с места дал газ. Машина скрылась в облаке пыли. Умид зажмурил глаза, сомкнул губы. Мелкая желтоватая пыль мгновенно забила ноздри. Месяц стой так с закрытыми глазами, откроешь — все то же. Задержав дыхание, Умид приподнял веки: желтая завеса пыли редела, таяла… Он легонько потянул носом и ощутил, как липкой грязью осела в глотке пыль. «Быстро же он пронюхал, что я бросил работу!»
Умид свернул на тропинку напрямик к дому. Достал сигареты, закурил. В столовой небось черт-те что творится… Все кричат, требуют еды, а директор стоит в дверях и объясняет посетителям, мол, повар сбежал. От этой мысли пареньку стало не по себе. Он приостановился, посмотрел назад, потом махнул рукой, что означало: была не была! Лицо его помрачнело, словно солнце закрыли тучи.
Умид отшвырнул сигарету и правой рукой шлепнул по левой. Комара на руке не было, только пятнышко крови…
Из-под кучи кизяка валил густой, молочного цвета дым. Выше дым редел, желтел, еще выше делался синеватым. Из-за клубов этого трехцветного дыма, кашляя, появился отец. Белая рубаха делала Меджида-киши неразличимым в белом дыму.
— Комариное племя выкуриваю! — сказал он, взглянув на стоявшего у айвана сына. И пошел к нему, волоча шлепанцы.
Посреди широкого отцовского лба сидел комар… Кажется, он расположился там основательно. Умид поглядел к а длинноносое, коричневое в сумерках лицо отца, на седые его брови. Снова перевел взгляд на комара.
— Не чувствуешь? — спросил он.
— Что?
— Комар у тебя на лбу.
Отец нахмурил брови, морщины сдвинулись, стали глубже. Комар и не думал улетать.
— Да сгони ты его! — не выдержал Умид. — Кровь же твою сосет!..
Отец махнул рукой.
— Нужна ему стариковская кровь!..
От едкого дыма щипало глаза, першило в горле. Умид поднялся на айван, щелкнул выключателем. В электрическом свете белый кизячный дым струился горным туманом.
— Зря глаза травишь, отец! Комарам твой дым хоть бы что.
Отец тоже поднялся на айван.
— Не в комарах дело… Сору во дворе набралось, сжечь надо…
Умид знал, что отцу плевать на комаров, что старик старается для него, полог марлевый тоже для него устроил.
— Есть хочешь?
Не отвечая, Умид взглянул на отцовский лоб. Комара не было. Не иначе, голодный улетел. За семьдесят лет эта кожа так задубела, так высохла на солнце и на ветру, что из нее уже ничего не добудешь.
— Яичницу пожарить?
Умид покачал головой.
— Сыт.
— Там поел?
Сейчас был самый момент рассказать отцу, что ушел из столовой. Все равно к председателю идти, тот все ему выложит.
— Знаешь, отец, стряпня — женское дело…
Меджид-киши не понял:
— Мало ли что?.. Раз нет женщин, приходится самому…
— Я не про то… Я… я с работы ушел… Не мужское это дело — стряпня!
Меджид-киши присел на край деревянной кровати. Поскреб ногтями подбородок, почесал живот под рубашкой.
— Говоришь, не мужское? А в поле, на жаре — женское дело? Трактор водить — женское? А они ничего, не жалуются!
Умид прислонился спиной к столбу, потер слезящиеся глаза.
— Не нравится людям моя готовка.
— Почему? Может, пересаливаешь? Или перца много?
— Нет… Просто не хотят они ни котлет, ни супа. Им закуска нужна! Шашлык!.. А я не умею шашлык. Наварил котел борща, три дня стоял. Подогревал, подогревал, пока каша не стала!
— А борщ чего не едят? Может, понос с него?
— Да никакого поноса… Не наша, говорят, еда, городская.
— С жиру бесятся… — Меджид-киши взглянул на мотыльков, кружащихся возле лампы. Потом поглядел на сына: — А как у тебя в солдатах-то? Получалось?
— Там что!.. Там казаны, каждый — с бочку. Заложишь картошку, капусту… Солдатская кухня!
Меджид-киши поднес ко рту морщинистую руку, зевнул.
— Дай им бог счастья, тем ребятам!.. Два года твою стряпню терпели…
Хотел еще что-то сказать, но послышалось урчание газика, и свет фар лизнул беленые стены. Облако желтой пыли смешалось с белым дымом кизяка.
— Чего это он сегодня рано? — как бы невзначай спросил отец и так поглядел на Умида, словно уверен был, что именно из-за него председатель так рано вернулся домой. Поглядел на лампу и миролюбиво спросил: — Не по твоей милости?
Умид пожал плечами.
— Может быть… Он велел вечером зайти к нему.
— Чего ради?
— Думаю, ругать будет… Он и тебе велел.
— Я-то при чем? Я борщей не варил! — Меджид-киши взял мутаку, лежавшую в изголовье кровати, сунул под локоть. — Никуда я не пойду! — И, желая показать, что решение его твердо, положил голову на мутаку и закрыл глаза.
Умид поверх ограды взглянул на залитую светом веранду председательского дома. Там было тихо. Некому шуметь. Сын дяди Халыка — Тофик — в Баку, дочка — Солмаз — в Агдаме. Оба учатся: сын — в университете, дочь — в медицинском техникуме. Жена у дяди Халыка — женщина бессловесная, смертным боем бей — голоса не подаст. От бабушки Миннет тоже шума не будет — который год недвижна, словно мешок с мукой: где положишь, там и лежит. Соседка Гюлендам, что справляет у председателя всю домашнюю работу, женщина проворная, но тоже молчит как немая. С того двора если и услышишь кого, так это Пири, шофера. Зато уж орет!.. Глотка у него луженая.
На стене замаячила круглая тень — десятикратно увеличенная голова Пири. Все больше редея, тень эта росла, ширилась, коснулась потолка…
— Добрый вечер, хозяйка! — послышался раскатистый басовитый голос.
Комары совсем обнаглели. Лезли в уши, забивались в ноздри, вызывающе гудя, носились перед самым носом. Умид шлепал себя по шее, чесал подбородок, драл ногтями грудь. Потом это ему осточертело, и он махнул рукой: «Черт с вами, жрите!»
Когда Кямран с семьей жил здесь, не заметно было комаров, может, не до них было. Скотину перегнали на летние пастбища, и Кямран увез семью в горы. Должность такая — чабан: летом в горах, зимой в долине…
— Папа! Председатель небось ждет уже.
При слове «председатель» Меджид-киши дернулся, будто веревочкой был привязан к этому слову, сел, свесив ноги…
— Из борща кашу делать — ты, а расхлебывать — мне?..
Он покачал головой и, поглядев на голые ступни, не спеша стал натягивать брюки — в подштанниках к председателю не пойдешь. Накинув на плечи сатиновый пиджак, спустился во двор.
— Пошли, что ли!.. У-у, непутевый! Зря керосин жгли, когда тебя мать рожала!..
Темные губы отца дрогнули в улыбке. Умид тоже невольно улыбнулся…
На одном конце длинного обеденного стола сидел председатель, на другом — Пири. За спиной председателя стояла его жена. Увидев Меджид-киши с сыном, Халык положил вилку на тарелку и удивленно уставился на вошедших. Он глядел так, будто никогда в жизни не видел этих людей, будто они с неба свалились к нему на веранду.
Больше всего не по душе было Меджиду-киши, что они подоспели к ужину.
— Парень сказал, звали вы нас… — пробормотал он, стараясь держаться подальше от стола.
Теперь наконец Халык вспомнил. Нахмурился, кивнул головой.
— Да, да, решил побеспокоить тебя, дядя Меджид! Вовремя подошли! Садитесь!
— Гюлендам! Принеси им ужин! — сказала жена Халыка.
Умид сел рядом с Пири. Пири управлялся с куриной ножкой, и Умид с удивлением смотрел, как шевелятся у него уши, как, словно резиновая, натягивается кожа на откормленном, щекастом лице, до самых глаз заросшем щетиной. В ушах тоже волосы, длинные, черные — пучочками. «Да, не зря его Барсуком прозвали. Барсук! Как есть Барсук!»
Гюлендам принесла гостям ужин и вопросительно взглянула на хозяйку.
— Хорошо, Гюлендам, — негромко сказала Асли, окинув взглядом стол. — Иди. Иди к детишкам. Утром придешь.
Гюлендам взяла какой-то сверток и, неслышно ступая, спустилась по ступенькам.
Асли стояла за спиной мужа, неотрывно следя за его руками, — потянется к блюду с помидорами, и она переводит взгляд на помидоры.
Умид несколько лет не был в этом доме, несколько лет не видел вблизи мать Солмаз, но разглядывать женщину было неловко, и, склонившись над тарелкой, он украдкой посматривал на Асли. Гладко причесанные волосы отливали краснотой — красит. В ярком свете электрической лампочки лицо Асли казалось поблекшим, на шее залегли тоненькие морщинки. Лет сорок пять есть… Но все равно не скажешь: пожилая женщина.
Халык нехотя жевал, лениво поднося ко рту вилку.
— Ешь… Остынет же… Ешь… — негромко, но настойчиво повторяла Асли.
— Видал, дядя Меджид? — Халык усмехнулся. — Вот так и стоит надо мной каждый вечер. Пока все не съем, ни за что из-за стола не выпустит!
— В мать пошла… Мать, покойница, да будет земля ей пухом, тоже, бывало, все для мужа. Пылинки с него сдувала…
— Что ж делать-то, дядя Меджид? — Асли смущенно отвернулась. — Ведь он как дитя малое, хоть с ложки корми… А с утра до ночи на ногах…
Последние слова Асли произнесла со слезой в голосе. Халык положил вилку на тарелку, вздохнул.
— Ей-богу, дядя Меджид, будь моя воля, бросил бы я это председательство! Чабанскую палку в руки и туда, в горы!.. Давай, мол, меняться, Кямран, я — чабаном, ты — председателем!.. Собачья жизнь… За все в ответе, за все с тебя спрос. И впрямь чабану позавидуешь!
При этих словах в глазах у председателя что-то мелькнуло, чуть покраснели мешочки под глазами, и Умид понял: врет! Никогда в жизни не станет Халык ходить за отарой!
— Остыло все… — Асли легонько прикоснулась к плечу мужа. — Катык принести? Из буйволиного молока. Гюлендам только утром сбила…
— Потом… — Халык снова взял в руки вилку. — На ночь дашь.
Умиду кусок не лез в горло. Злило, что Халык молчит. Вот чего тянет? Ну чего?! Позвал, а сам в молчанку играет! Умид знал, о чем спросит председатель, давно уже приготовил ответ, и ему не терпелось высказать его.
Пири бросил в тарелку куриную косточку и, чавкая, стал облизывать пальцы. Поглядел на сидевших за столом, усмехнулся — это означало, что сейчас он что-то скажет.
— Я вот чего удивляюсь, — трубным голосом произнес Пири. — Положим, ест человек горячее. Обжег глотку — обязательно закинет голову и глядит вверх. Почему? Все так делают, если глотку обжег. Почему? А?
Асли хотела было усмехнуться, но заметила, что муж нахмурился, и поджала губы.
— Кто глотку пищей обжег, не сам башку подымает! — Меджид-киши отодвинул от себя тарелку. — Это его всевышний за уши — и к ответу: «А ну, глянь мне в глаза, такой-сякой! Почему горячее жрешь? Терпежу нету?»
— Убирай! — Халык кивнул на посуду, приложил к губам сложенную вчетверо, тщательно отутюженную салфетку. — Чай неси! — И повернулся к Меджиду-киши: — Знаешь, чего я тебя побеспокоил, дядя Меджид?.. Хочу попросить, чтоб колодец нам выкопал.
— Что? — Меджид-киши замер с открытым ртом.
— Колодец. Обыкновенный колодец. Ты же копал раньше.
— Раньше! Больше двадцати лет не копал. Ни силы ист, ни сноровки…
— Брось, дядя Меджид! Мне бы твою прыть! Захочешь — за день колодец выроешь. Ты же всем мастерам мастер! Какой, бывало, колодец ни выкопаешь, вода сладкая-сладкая! Чистая как слеза. Жилу найти умеешь.
Меджид-киши молчал. Он все еще не мог понять: всерьез председатель или шутит.
— Да кому сейчас колодец нужен? Зачем?
— Нужен, дядя Меджид… — Халык кивнул на дверь, ведущую в комнату. — Бабушке Миннет нужен… Вон какая жара стоит. Горит все. А из холодильника ей что ни дай — или живот расстроится, или горло перехватит. Мать ведь… Плохая уже… сам знаешь… Хочется услужить.
Меджид-киши поглядел на дверь. Он знал, что бабушка Миннет сейчас лежит в комнате на кровати и дремлет, отрешенная от мирских дел, в полумраке помраченного уже сознания.
— А может, ты старушку решил в колодец пускать — прохлаждаться?
Пири громко хохотнул. Халык улыбнулся.
— Нет, дядя Меджид, — сказал он. — Не ее. Кувшин с водой… Арбуз, дыню… Зелень… Холодненького-то она в охотку поест… Ну, что молчишь? А? Берись давай за это дело. Очень тебе буду благодарен. Деньги само собой…
— Не знаю даже, что и сказать… — Меджид-киши недоуменно пожал плечами. — Вдруг не выдюжу…
— Выдюжишь! — уверенно сказал Халык. — Слава богу, при тебе вон какой богатырь! — председатель кивнул на Умида.
С утра ожидавший, когда Халык заговорит о нем, Умид открыл было рот, но председатель опередил его:
— Знаю, знаю! Удрал с работы… — Халык сокрушенно покачал головой. — Я сам виноват… Зря я эту столовую затеял. Все хочешь как лучше, а люди… — он вздохнул. — Не получается ничего. Кто на кухне — только к себе гребут, да и собираются там одни бездельники… Сидят да тебя же и поносят… Решил было прикрыть это дело, а тут Умид. Думаю, не слоняться же человеку без дела. Повар все-таки… Да… Слушай, парень, хочешь, на шофера пошлю учиться?.. За счет колхоза?..
Умид взглянул на отца. Меджид-киши хмурил седые брови.
— Не при нем будь сказано, — старик кивнул на Пири, — шоферов этих сейчас как собак нерезаных!
Халык пожал плечами, взял у Асли грушевидный стаканчик с чаем, сделал глоток. Умиду показалось, что председатель обжегся и сейчас закинет голову вверх.
Халык сделал еще глоток и поставил стаканчик на блюдце.
— А может, в институт собираешься?
— С чего это?! — ответил за сына Меджид-киши. — Не такая у него голова, чтоб дальше учиться. Что знал, и то в солдатах позабыл!
Халык закрыл глаза, задумался. Пири бросил на гостей предостерегающий взгляд: молчите, думает!.. Потом тоже задумался.
Все молчали.
— Постой! — словно что-то наконец вспомнив, Халык ткнул пальцем в сторону Умида. — А если я тебя в сентябре в школу механизаторов отправлю?! Что ты — хуже девушек? Прошлый год Тубу, дочка Хайрансы, орден отхватила! Поработаешь, и тебе орден схлопочем! Женишься на Тубу. Девушка что яичко. Будет в доме два механизатора.
Умид молчал, опустив глаза.
— Разборчивый он у тебя!.. — Председатель подмигнул дяде Меджиду. — Но ничего. Придумаем ему работенку!..
Домой вернулись молча.
— Не надо, — сказал Умид, когда отец начал прилаживать полог, — в комнате лягу.
— Спечешься…
— Пускай…
Растянувшись на кровати, Умид долго лежал, уставившись в темный потолок. Вспомнил, что у председателя не видно комаров. За весь вечер ни один не пискнул. Светло у них, глазам больно, до чего светло. А комары света боятся.
Умид встал и зажег электричество.
Лезвием складного ножа Пири начертил под шелковицей большой круг:
— Здесь копай, дядя Меджид!
Меджид-киши посмотрел на толстый ствол шелковицы, окинул взглядом развесистую крону.
— Здесь не годится, — сказал он. — Ягоды в колодец будут падать. — И отмерил двадцать шагов в сторону. — Вот здесь. Пусть на открытом месте будет!
— Гляди, тебе виднее… Ну, с почином! — Пири достал из кармана четвертной, сунул Меджиду-киши в руку. — Председатель велел. Задаток…
— Какие еще задатки? Отдай обратно!
— Нельзя, дядя Меджид. Берешься за дело, хозяин должен тебе благословение дать. Обычай есть обычай!..
— Обычай!.. — дядя Меджид покачал головой, сунул деньги в карман. — Не больно-то мы их храним, чтоб за этот держаться… А где сам?
— Хватился! Председатель, он и есть председатель. Еще петухи не пели, в поле отвез!
— Пекло сегодня будет… — Умид взглянул на алевший горизонт.
— Ничего… Терпи, виноград, — халвой будешь! — Меджид-киши поплевал в ладонь и взялся за лопату.
С хрустом срезая пырей заржавевшей лопатой, старик сделал на земле широкий круг. Ровный, словно циркулем на бумаге. Умид никогда не видел, как отец копает колодец. Его иногда называли «сын мастера Меджида», но втайне он был уверен, что нет такой профессии — колодезный мастер: возьми лопату да рой!.. А вот теперь, глядя, как орудует лопатой отец, понял вдруг: не у каждого так получится.
Меджид-киши прищурился, глянул на небо…
— Ну, с богом!..
Каждый раз, когда лопата уходила в землю, жилы на коричневой шее отца взбухали. Умид смотрел на эти тугие синие жилы, — как это вчера сказал Халык: «Жилу найти умеешь!» Отец найдет под землей водяную жилу. Прорвет ее своей лопатой, и колодец наполнится сладкой, чистой как слеза водой.
Навалившись грудью на перила веранды, Пири смотрел, как работает Меджид-киши. Асли видно не было, наверное, еще не вставала. Во дворе было тихо, только Гюлендам тихонько позвякивала посудой.
Темного окраса пойнтер лежал в сторонке на животе, положив голову между лап. Он дремал, помаргивая гноящимися глазами. Собака уже лысела, кое-где на хребтине шерсть повылезла от старости. Черные-пречерные губы и нос блестели, словно новая галоша. Зеленые мухи облепили псу глаза и длинные уши, но у него не было ни сил, ни желания согнать их. Ничто в этом мире уже не интересовало пса, ничего он не мог и не хотел.
Собаку эту подарил Халыку один кровельщик. Лет десять тому назад Халык привез его из Евлаха перекрыть крышу. Кровельщика звали Матвей, но в деревне все называли его «Беспалый», — на правой руке у кровельщика не хватало большого пальца. То ли он потерял его на войне, то ли отхватил кровельными ножницами — этого никто не знал. В точности известно было лишь, что родился Матвей, как все люди, с десятью пальцами. И еще было известно, что во всем Карабахе не найти равного ему мастера.
Матвей всегда работал один. Умид, бывало, часами стоял, наблюдая за его работой. Ухватив девятью пальцами грохочущий лист железа, Матвей один втаскивал его на крышу. Один приколачивал лист гвоздями. И все молча — словечком ни с кем не перекинется. А вот курил часто. И пил много — Халык ящиками доставлял ему на крышу минеральную воду. Приколотив лист, Матвей подносил бутылку к пересохшим губам и опустошал ее до дна. И, хотя солнце стояло в зените, на бледном морщинистом, поросшем редкой щетиной лице не выступало ни капли пота.
Матвей привез с собой охотничью собаку по кличке Патрон. Солмаз не отходила от нее, с утра до вечера возилась она с добродушным псом: расчесывала шерсть железным гребнем, привязывала на шею красный бант. И целый день кормила Патрона: тащила ему все — от кунжута до арбузных семечек, и пес не отходил от своей щедрой покровительницы.
Когда после окончания работы хозяин рассчитался с Матвеем и тот уже собрался уходить, Солмаз вдруг обхватила Патрона за шею и залилась горькими слезами. «Не отдам!.. — сквозь слезы повторяла она. — Он мой! Не отдам!.. Мой!..»
Асли очень расстроилась, да и Халык был всерьез озадачен. «Надо же, как привязалась к собаке!.. — сокрушенно бормотал он, поглядывая на плачущую дочку. И обернулся к Матвею: — Может, уступишь собаку? Заплачу сколько скажешь!»
Тот нахмурился: «Я собаку не продаю! — Потом посмотрел на залитые слезами щеки девочки, заглянул в веселые собачьи глаза. — Так берите… Даром…»
И ушел. Ни разу даже не оглянулся. А ведь очень любил своего пса!..
— Отец! Помнишь, какой он был молодой?
— Кто?
— Патрон.
Меджид-киши перестал копать. Взглянул на дремавшего под деревом Патрона и укоризненно посмотрел на сына:
— Дуралей! Что мне пес — друг-приятель? — и снова взялся за лопату.
На веранде показалась Асли. Сказала что-то Пири и обернулась к Гюлендам: та, позвякивая, споласкивала посуду.
— Побыстрей управляйся! Тюфяком надо заняться — шерсть в комки сбилась!
Прикрыла ворот длинного цветастого халата и, облокотившись на перила, долго глядела, как работает Меджид-киши. Потом перевела взгляд на Патрона:
— Умид! Прогони собаку. Колодец опоганит!
Умид повернулся к Патрону. Как его прогонишь? Обижать старика не хочется…
— Давай-ка мотай отсюда! — тихонько, без всякой угрозы сказал он.
Пес даже ухом не повел. Ничто на свете его не тревожило, никого он не боялся. А подняться, сделать десяток шагов — это для него была мука. Умиду почему-то вспомнилось, как Матвей приезжал потом раза два из Евлаха взглянуть на собаку. Последний раз обнял пса, поцеловал… Погладил беспалой рукой по спине, по загривку, сказал, ни на кого не глядя: «Пес добрый… Хороший пес… Вы его любите…»
Больше Матвея в этих краях не видели. Халык сказал, что кровельщик свалился с крыши и разбился насмерть.
Вовремя помер мастер. Увидь он сейчас своего Патрона, сердце разорвалось бы…
Подбежал Пири. Расстелил под шелковицей старый коврик, бросил на него пухлый тюфячок, положил мутаку и быстро исчез в доме. Немного погодя он появился на веранде, неся в руках что-то завернутое в покрывало, и, тяжело дыша, стал спускаться по лестнице. Подошел, осторожно опустил на тюфячок свою ношу и развернул покрывало. Показалась белая голова, красные крошечные, лишенные ресниц глазки. Это жалкое создание, в комочек сжавшееся на тюфячке, была бабушка Миннет, мать председателя Халыка.
— Отдыхай тут… в тенечке… — сказал Пири, переведя дух.
Бросил взгляд на Асли, со скрещенными на груди руками замершую на веранде, чуть заметно усмехнулся и пошел к стоявшему за воротами газику.
Машина с ревом укатила. Асли по-прежнему стояла, скрестив руки на груди, и глядела на клубы пыли, поднятые умчавшейся машиной.
Умид не мог оторвать глаз от старухи. Он давно не бывал в этом доме, много лет не видел бабушку Миннет. Он представить себе не мог, во что она превратилась.
Бровей у нее не было, так же как и ресниц. Шея отсутствовала, белая круглая голова сидела прямо на плечах. Нос сплюснулся, вдавился в щеки, ярко-розовые, словно натертые розовой водой. Рот провалился, губы втянулись внутрь, и казалось, что бабушка Миннет все время застенчиво улыбается.
Умид заметил, что и отец поражен. Он долго глядел на бабушку Миннет, потом воткнул лопату в землю, медленно подошел к старушке и присел возле нее на корточки:
— Как твои дела, бедняга?
Бабушка Миннет моргнула глазками. Она никуда не смотрела, никого не видела. Даже зрачков не было видно в сплошной красноте ее глаз.
— Да… — проговорил Меджид-киши, полой рубахи вытирая пот со лба. — А какая была, э!.. Первая красавица была Миннет!.. — Он приблизил губы к сморщенному уху старушки. — Тебе ж небось все едино, Миннет?.. Хоть родниковая вода, хоть колодезная… Да, забыл, видно, про тебя всевышний!..
Старушка не разобрала ни слова, но подняла маленькие невидящие глаза к небу, и с дрожащих губ ее слетел звук, похожий на стон.
Меджид-киши поднялся.
— Вот и дивись мудрости господней!.. Сколько молодых каждый день на тот свет отправляет!.. — Заметил лежавшего неподалеку пса, схватил горсть земли, швырнул. — Пошел отсюда!..
Пес вздрогнул, открыл глаза, но не тронулся с места. Меджид-киши снова нагнулся.
— Кому сказано — пошел!..
Патрон дремотно глянул на седого, могучего старика, лениво поднялся с земли и медленно побрел к сараю.
— Чтоб он сдох, черт вислоухий! — вдруг выкрикнула Асли, в задумчивости стоявшая на веранде со скрещенными на груди руками. — Разве это собака?! Хоть бы раз тявкнул на кого!.. А жрет за троих, проклятый!..
Меджид-киши покосился на веранду.
— Выходит, тунеядец… — негромко сказал он, не переставая выравнивать лопатой стенки будущего колодца.
— Завести поганого подальше да бросить!.. Сколько раз говорила Халыку: избавься от пса! В одно ухо влетело, в другое вылетело!.. — Женщина ушла в комнату, сердито хлопнув дверью.
Собака улеглась возле сарая. Проследив за ней взглядом, Умид увидел прислоненный к стене мотоцикл и удивился, как это до сих пор его не заметил. Может, потому, что сверху набросано тряпье и видна лишь нижняя половина колес. Это был мотоцикл Тофика. Тофик гонял на нем по деревне, а Умид с завистью смотрел ему вслед. «Промчаться бы на таком по деревенской улице!.. Бросил его Тофик как какую-нибудь рухлядь. Стоит, ржавеет…»
Не в силах сдержаться, Умид подошел к мотоциклу, приподнял тряпье. Мотоцикл был ярко-желтый, как у автоинспекторов. Дотронулся до седла. Пылищи — в палец толщиной! И на моторе наросла грязь.
— А ну-ка, перебросай землю! — Меджид-киши положил лопату и уселся под шелковицей неподалеку от бабушки Миннет.
Колодец был отрыт уже по колено.
Отбрасывая в сторону землю, Умид чувствовал, как теплеет на душе. Водой из этого колодца будет умываться Солмаз… Вот ведь, то и дело на ум приходит!.. И снится она ему, особенно в армии часто снилась. Интересно, а он ей приснился хоть раз? Вот в том-то и дело! Нет, милый, это дело дохлое! Не пара она тебе!..
— Отец! Давай покопаю!
— Нельзя, испортишь. Тут ровно надо вести. Стенки гладкие должны быть, как стекло… Чуть скривишь, не колодец получится — яма.
— Я только попробую.
— Ну! — Меджид-киши отобрал у сына лопату. — Не по тебе это дело. Иди лучше пройдись. Потом придешь.
Умид сам давно придумывал предлог удрать. Посидеть где-нибудь, покурить спокойно, подальше от отцовских глаз. Он немножко постоял, разглядывая бабушку Миннет. Старушка лежала, свернувшись калачиком, положив на мутаку круглую голову. Маленьких красных глаз не было видно. Белоснежное накрахмаленное покрывало, которым она была укрыта, чуть заметно поднималось и опускалось…
Умид обошел дремавшего у сарая Патрона и не удержался — как маленький, опять потрогал седло мотоцикла.
На деревенской улице полдень… Людей не видно. И пыль не висит в воздухе — машин нет, словно тоже укрылись от жары в тени. Собаки молчат. Тихо. Лишь в плетнях и тростниковых изгородях без отдыха стрекочут кузнечики.
Сигарета показалась Умиду невкусной — дым, как от очага; он бросил ее. Побрел дальше… Сейчас он уже раскаивался, что ушел с тенистого двора, но вернуться так скоро было неловко. Умид шел, осторожно опуская ноги в густую мягкую пыль. Стрекот кузнечиков немолчным гулом стоял в ушах, навевал дрему…
Вдруг он вскинул голову и на мгновение опешил. «Надо же, куда приперся!..» Прямо перед ним белела растрескавшаяся стена столовой. Внутри было тихо, из закопченной трубы не валил дым. Серый, похожий на волка кобель, что всегда караулил у дверей столовой, взглядом провожая всех выходящих, растянулся в зарослях пырея. Пес был недвижим, можно подумать — сдох, вот только уши шевелятся… Умид подошел ближе. На двустворчатой двери столовой висел большой черный замок. «Молодец, дядя Халык!»
Вокруг набросаны были картофельные очистки, луковая шелуха, гнилые помидоры, но не пахло уже ни луком, ни бараниной. Яму перед кухней не засыпали, и на брошенных туда костях кишели огромные ярко-зеленые мухи. Мух было столько и они такие были яркие, что казалось, помойку прикрыли зеленым шелковым покрывалом и оно чуть колеблется от легкого ветерка.
Умид повернул вниз, к речке.
Теперь он шел легко, быстро. Молодец, дядя Халык, разогнал этих чертовых тунеядцев! Пусть лучше делом займутся. Девушки с утра до вечера спину гнут, а эти бугаи одно знают — шашлык подавай! Мужчины называются!.. «А я?.. А я-то…» Умид настороженно поглядел по сторонам, словно девушки были не в поле, а тут, рядом, и поняли, о чем он думает. Слава богу, вокруг не было ни души.
Земля исходила паром, с неба струилось пламя — Умид шел как меж двумя полыхающими печами. Но вот и речка… Он торопливо сдернул рубаху, швырнул на кусты ежевики. За ней брюки. «Не для того я родился, чтобы чистить лук и варить борщи! Мне бы работу настоящую!.. Такую, чтоб по душе!.. Чтоб было где развернуться!..» Умид не очень-то понимал, что, собственно, имеет в виду, но твердо был уверен, что скоро все образуется, что его ждут настоящие дела. И, пребывая в этой уверенности, нырнул в речку.
Вода была теплая. Он встал, и ноги глубоко увязли в тине. А раньше дно было чистое, ровное… Как пришел из армии, ни разу еще не побывал на речке. Совсем не та стала. Русло заросло кустарником. Вода тихая, цвелая, а мелко как — курица вброд перейдет!..
Умид поплыл. Маленькие темные черепахи, собравшись в тени прибрежных тамарисков, встревоженно поглядывали на человека. К влажному береговому откосу лепились пучеглазые лягушки, зоб у них мелко-мелко дрожал, как уставшее сердце. Голенастые летучие жучки проворно сновали по воде, оставляя чуть приметный след.
Хватаясь за желтые заматерелые стебли пырея, Умид выкарабкался на берег и лег на солнышке, упрятав голову под куст. Сразу начало припекать спину, приятная истома охватила тело… Неподалеку послышался всплеск. Он приподнялся, взглянул на мелководье, у самой запруды темнело несколько буйволиных туш. Они блаженствовали, недвижные, облепленные черным илом… Лишь изредка буйволы лениво поворачивались, похлестывали по мокрым глянцевитым спинам тяжелыми мокрыми хвостами.
На том берегу по междурядью хлопкового поля, тарахтя, шел трактор. Несколько девушек на корточках сидели меж грядами. Головы у них замотаны были платками. Вот они поднялись, распрямили спины, продвинулись немного вперед, присели… Опять поднялись… Казалось, девушки потеряли что-то и теперь пытаются отыскать. «Как же это они, а?! Ведь заживо изжаришься!..»
Умид давно обсох. Искупаться бы, да двигаться неохота. Он снова сунул голову под куст.
Вот здесь, у этих кустов, ударил его Тофик. Тофик на год старше, он тогда учился в десятом, а сам он — в девятом классе. У Тофика был мотоцикл, и ребята вились вокруг него, как пчелы вокруг цветка. Заискивали перед ним, старались угодить. Все, кроме Умида. Хотя Тофик ему нравился: брови у него точь-в-точь как у Солмаз — узкие, длинные, шнурочком.
Трусики у ребят были нескладные, до колен. У некоторых вообще не было трусов, купались в чем мать родила. А у Тофика были голубенькие трусики-плавки. С кармашком и белой каемочкой по краям. Они красиво обтягивали его узкие бедра.
Тофик сидел в своих голубых плавках, обхватив руками колени. Умид только что вышел из воды и прыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. «Кузнечик! — крикнул Тофик. — Иди-ка сюда!» Парни так и грохнули. Длинный, нескладный, Умид и впрямь походил на кузнечика. «Покажи-ка письмо!» — вставая, сказал Тофик. «Какое письмо?» — только и смог выговорить Умид. «Любовное! Которое сестре моей написал!» Знали про письмо двое — приятели Умида, и оба они стояли сейчас возле Тофика. «Который же из них продал?!» Он не спросил об этом ни тогда, ни после. Тофик подошел вплотную. «Ну, быстро!» Умид пожал плечами. «Не знаю я никакого письма». И сразу стало совестно — ведь те, двое, поняли: в коленках слаб — струсил.
В письме он не называл Солмаз по имени, можно бы вроде и показать — читай, пожалуйста! Да написал-то, чтоб душу облегчить, — передать письмо Солмаз у него никогда не хватило бы смелости.
«Я глаз не отведу от тебя, а ты, безжалостная, не знаешь, что творится в моем истерзанном сердце. В нем — ты, одна ты! Я пропадаю, умираю с тоски по тебе. Я никогда не разлюблю тебя…» И так далее. Любовная болтовня. Тофик только посмеялся бы.
«Зазнался, сын землекопа!..»
От увесистой оплеухи голова Умида откинулась к плечу, левая щека запылала. Он даже не успел открыть рот — огнем заполыхала и правая. Обмерев, Умид взглянул на ребят. Потом — в пестрые, крапчатые глаза Тофика. И увидел в них гордость, радость, сознание своего превосходства. Умид был выше Тофика и знал, что намного сильнее. Знал, что запросто может скрутить зазнайку и швырнуть себе под ноги. Но даже не шевельнул рукой: Тофик был братом Солмаз, брови у него были точь-в-точь как у нее: узкие, длинные, шнурочком…
Комок застрял в горле. Застрял — и ни взад, ни вперед. Умид наклонился, снял с куста свои видавшие виды, с пузырями на коленях брюки. Кусая губы, достал из кармана сложенный вчетверо листок, протянул Тофику: «Читай!» Не изо рта — из комка, затянувшего ему глотку, вырвалось это слово.
Читать письмо Тофик не стал — порвал и бросил в речку. «Ровню себе ищи, ишак!»
Он уже свернул на дорогу, когда вдогонку послышалось: «Кузнечика нам не хватало!..» Голос был громкий, насмешливый. Но никто не смеялся. Было тихо, будто в озерцо, полное лягушиного кваканья, бросили камешек…
…Умид выпростал голову из-под кустов, взглянул на противоположный берег. Притихший трактор стоял недалеко от воды, девушек видно не было. И вдруг где-то совсем близко одна за другой заплюхались в воду лягушки. Умид повернул голову и обмер. Обнаженная девушка, повесив на кусты одежду, закручивала в узел длинные черные волосы. Ее бронзовое тело сияло в солнечных лучах. У девушки были широкие плечи и круглые, торчащие вперед груди. Груди были почти белые, намного белее остального тела. Видно, солнце, никогда не касалось их.
Девушка была красива. Вот только вроде руки мускулистые. Мускулистая девушка — не девушка — в этом Умид был уверен твердо. Мускулы лишают женственности, делают девушку похожей на парня. Солмаз — это да, это девушка! Белое лицо, румяные щеки, брови шнурочком и нежное, мягкое, как хлопок, тело. Умид понятия не имел, какое у Солмаз тело; но, когда он оглядывал ее всю, ему прежде всего приходил на ум хлопок, мягкий, пушистый, только что очищенный хлопок.
Девушка закрутила волосы на затылке и, затенив ладонью глаза, взглянула на небо. Теперь, когда она вскинула голову, ее круглое лицо было хорошо видно. «Тубу! Дочь Хайрансы». И сразу на память пришли слова Халыка: «Женись на Тубу. Девушка что яичко». Яичко?.. Тело девушки напоминало цветом начинающий поспевать баклажан, на яичко же нисколько не походила.
Тубу осторожно вошла в воду и… исчезла. Умид затаил дыхание, прислушался — ни звука. Он приподнялся, встал на колени. Тубу стояла посреди реки лицом к нему, легонько поглаживая плечи. Вода доходила ей до подмышек, грудь видно не было. Он тихонько опустился на землю, подпер рукой голову; рука дрожала. Ноги тоже были какие-то не свои. Сердце колотилось так, будто он единым махом взбежал на гору. Болело в висках, ныло внизу живота… Потом вдруг — слабость, истома — будто из него разом выпустили всю кровь. Возникнув где-то в груди, эта приятная слабость разлилась по всему телу. Хотелось подняться, еще раз взглянуть на Тубу… «К черту!» — Умид перевернулся на спину.
Какая стала, а!.. А была-то!.. Тощая, черная, заморыш, а не девчонка! И тихонькая, как мышонок: никто и голоса ее не слышал. У Тубу не было никого, кроме матери, — отец умер, когда девочке шел третий год. Ребята в школе говорили, что Тубу потому такая хмурая, что у нее нет отца и она всем завидует. Еще говорили, что Тубу некрасивая, никто к ней никогда не посватается, так и состарится в домишке Хайрансы. А теперь поглядите на нее! Какая девушка!.. Да еще орденоносец!..
Интересно… Там, в армии, кого он только не вспоминал по вечерам, вроде всю деревню, а вот Тубу ни разу не пришла в голову. Умид на четвереньках пробрался за кусты. Сквозь пожелтевшую листву взглянул на тот берег. Глаза сразу наткнулись на синий комбинезон, брошенный на куст ежевики.
Тубу стояла спиной к Умиду, не спеша отжимая мокрые волосы. Потом узлом закрутила их на затылке. Она двигала руками, наклонялась, вновь распрямлялась. Умид смотрел на нее, и сердце так колотилось в груди, что казалось, сейчас оборвется…
Но вот бронзовое девичье тело скрылось под синим комбинезоном, и Тубу направилась к стоявшему посреди поля трактору. Издали она похожа была на парнишку. И походка у нее была как у парнишки, на ходу она размахивала руками.
Как в сказке: девушка искупалась в синей-пресиней речке и вышла из нее уже не девушкой, а парнишкой в синем комбинезоне.
Когда Умид вернулся в деревню, было далеко за полдень. Земля сквозь подметки жгла ноги. Вдохнуть полной грудью было страшно — спекутся легкие, — воздух был как в раскаленном тендире. Поскорей оказаться под старой шелковицей — ни о чем другом Умид не мог думать.
Запыленный газик стоял против высоких председательских ворот.
Умид вошел во двор. На веранде никого не было видно. Гюлендам сидела в тени сарая и, скрестив перед собой ноги, взбивала шерсть. Бабушка Миннет все так же, свернувшись калачиком, лежала на своем тюфячке. Патрон тоже был на прежнем месте. Меджид-киши сидел, прислонившись спиной к толстому стволу шелковицы, вытянув ноги в засученных по колено штанах. Перед ним на белой скатерти стояла чашка катыка, лежали зелень, сыр, помидоры.
Умид подошел к колодцу:
— Чего это мало, а?
Отец поднял голову, повел взглядом по раскидистым ветвям шелковицы.
— Жара… — Откусил от пучочка зеленого лука. — Да и отвык я… Сила уже не та… Ты голодный?
Умид подсел к отцу. Тот пододвинул к нему миску с катыком.
— Ешь. В такую жару ничего лучше нет!
Умид проворно опростал миску. Поел помидоры, сыр…
— Главное — пустая затея!.. — Меджид-киши вздохнул и двумя пальцами погладил седые усы.
— Почему?
— Пока я с колодцем возиться буду, она богу душу отдаст. — Он кивнул на бабушку Миннет. — Не дотянуть ей…
Умид поглядел на круглую старушечью голову: сквозь редкие седые волосы проглядывала красная кожа. Сразу расхотелось есть. Умид отвернулся, взглянул на веранду. Появилась бы сейчас Солмаз!.. Встала бы, облокотясь о перила, как стояла утром ее мать, стояла бы и смотрела на него!.. Уж он бы показал, на что способен!.. Лопату из рук не выпустил бы! Копал бы, пока не выкопал!.. Не для старухи ведь — для Солмаз!.. Вода была бы вкусная, чистая как слеза… Колодец Умида…
Он вдруг испугался: а что, если ее мать догадается, какие у него мысли?! Выскочит сейчас и давай орать!.. «Взбесился, сын землекопа!.. Да я лучше кобелю дочь отдам, чем тебе!» И, потрясая белыми кулаками над головой, выкрикнет, как тогда Тофик: «Ровню себе ищи! Ишак!..»
Умид поспешно отвел глаза, словно видел кулаки Асли, вскинутые над крашеной головой. Взглянул на каменную ограду. Когда он был маленьким, ограда была гораздо ниже — Халык тогда не был еще председателем. Умид рос, и стена из камня росла: еще ряд, еще один, еще… Когда Халык обосновался наконец в мягком председательском кресле, стена вокруг его дома была уже вдвое выше Умида. С улицы видны были лишь верхушки деревьев да крыша двухэтажного дома. Поглядывая на железную крышу, старики добрым словом поминали мастера: никакой ржавчины, крыша стала как новая…
Отец сказал как-то, что ограда председателева дома все равно что крепость Алынча. Умид знал, что крепость эта построена на другом конце Азербайджана предками предков нынешних нахичеванцев и что на подступах к этой крепости сломала себе хребет не одна вражеская армия…
Меджид-киши так громко чихнул, что Умид, вздрогнув, мгновенно перенесся из крепости Алынчи в крепость председателя Халыка.
— В горле пересохло… Ни капли водички не поставила, чтоб ее разразило! — Меджид-киши устало взглянул на Гюлендам, взбивавшую шерсть возле сарая. — Гюлендам!
Рот и нос женщины были плотно обвязаны марлевой повязкой. Тонкая палочка для взбивания шерсти так и свистела в руках.
— Видал, работает? Из пушки пали — не услышит. С утра до ночи все хлопочет, хлопочет… Не человек — муравей… Ночью-то хоть слышит Джафаркулу ее голос?
Джафаркулу — муж Гюлендам. С тех пор как Халыка выбрали председателем, Джафаркулу он оставил при правлении: ночью — сторожем, днем — на побегушках. С тех пор как Халык стал председателем, Гюлендам тоже не выходила в поле… Халык писал ей трудодни, кое-что давала Асли. Джафаркулу и Гюлендам народили семерых ребятишек, и благополучие их зависело «от аллаха на небе, от Халыка — на земле» — так, во всяком случае, говорил Джафаркулу.
— Сынок! Этой Гюлендам змею за шиворот пусти — работу на половине не бросит. Сходи глянь сам, может, найдешь водички…
— Да откуда я знаю, где у них что?..
— Язык есть, узнай! Подымись наверх, Асли спроси. Скажи, у отца все нутро сгорело!..
В дом идти не хотелось — матери Солмаз он стеснялся. Как назло, Пири куда-то запропастился, у того бы можно узнать — свой человек в доме.
Маленькие глаза сердито зыркнули на Умида из-под седых бровей, и тот понял, что, если помешкает, отец разозлится не на шутку.
На веранде не оказалось ни ведра, ни кувшина, пришлось подняться наверх. На верхней веранде воды тоже не было. Умид хотел позвать Асли, да заробел — вдруг спит. Ступая на цыпочках, он тихонько подошел к двери, толкнул ее. Первое, что он увидел, — широкая кровать и голая волосатая спина Пири. На скрип двери Пири мгновенно повернул голову, увидел Умида и вытаращил глаза. В ту же секунду крашенная хной голова Асли вынырнула откуда-то из-под руки Пири и упала на подушку.
В несколько огромных скачков — словно его укусила змея — Умид оказался внизу. В ушах звучал голос Асли: «Ешь… Халык… Ешь, пожалуйста!.. Остынет… Ешь!..»
Умид до утра проспал с зажженной лампой. Отец раза три толкнул его, пока он наконец открыл глаза.
— А может, ты без меня, а? — Умид сел, потянулся.
— Без тебя!.. Что ты мне — ради глаз твоих красивых нужен? Самая работа пойдет!.. Подымайся!.. Давай, давай!.. — Меджид-киши недовольно взглянул на болтающуюся на шнуре лампочку. — Чего без толку электричество жжешь? — подошел к двери и щелкнул выключателем.
Отец вышел. Умид приложил руку ко рту, зевнул. Стал одеваться… Но стоило ему подумать, что там, у Халыка, он может, пусть даже издали, увидеть крашеную голову Асли, как он снова, уже одетый, плюхнулся на кровать.
— Чего застрял?! — крикнул со двора отец, звякнув лопатой о ведро. — Долго тебя ждать?!
Двустворчатые красные ворота показались Умиду зловещими. Почему-то подумалось, что прорезанная в них калитка никогда больше не откроется перед ним. Ограда тоже была сегодня какая-то особенно огромная. Солнце будет подыматься все выше, и густая черная тень стены будет медленно, пядь за пядью подбираться к их одноэтажному домику, сложенному из сырого кирпича. Подберется и навалится на него — не вздохнуть, не охнуть под тяжестью этой черней тени. Но дом выдержит — он удивит выносливостью и эту тень, и солнце. И только потом, когда светило усталыми прищуренными глазами в последний раз оглядит мир, раскинувшийся у него под ногами, дом Меджида-киши выберется наконец из-под неотвязной тени и отдохнет в объятиях ночи…
Они вошли во двор. Под шелковицей, положив белую голову на голубую мутаку, лежала бабушка Миннет. Гюлендам, присев у стены на корточки, помешивала черпаком в большом котле. Джафаркулу пристроился возле нее на табуретке с глубокой тарелкой на коленях. Он обмакивал в тарелку кусочки хлеба и проворно отправлял их в рот.
— Бог в помощь, Меджид! — с набитым ртом пробормотал он, увидев вошедших.
— Здравствуй! — ответил Меджид-киши, бросая на груду вчерашней земли старое, с погнутыми краями ведро. Потом подошел к бабушке Миннет и остановился в изголовье.
Старушка на мгновение приоткрыла крошечные глазки и тотчас закрыла их. Губы ее дрогнули, и изборожденное морщинами круглое личико растянулось в улыбке.
— Зачем он ей, чуть живой?.. — негромко проговорил Меджид-киши. — На что ей сдался этот колодец? Дала ты нам работенку, Миннет!..
Яма была уже по пояс, Меджид-киши залез в нее, взял горсть земли, просеял меж пальцев.
— Глубоко придется копать, — вздохнув, сказал он.
— Откуда ты знаешь?
— Видишь, какая земля? Нисколечко влаги нет…
Поплевал в темные мозолистые ладони и взялся за лопату.
Умид боязливо глянул на веранду. Асли не было. Перед глазами вдруг встала волосатая спина, в ушах что-то загудело… Глаза сами собой уперлись в стену. Проклятая! Как надежно прячет она от людей этот двор! Это она отгородила Миннет от всего остального мира! Она сделала Патрона чужим среди деревенских псов, и цепных и бродячих!
«Птица залетит — крыло сломает, мул забредет — ноги поломает», — так говорится в страшных сказках.
Умид опустился на колени возле колодца.
— Пап!.. — запинаясь, робко сказал он. — Чего ты согласился рыть этот колодец?
— Не болтай попусту! — отрезал Меджид-киши, выбрасывая из ямы землю.
— Пойдем отсюда, а! Плевать на их деньги!
— На деньги-то плевать!.. Деньги что? Не было их у меня никогда, и не надо…
— А чего ж тогда мучаешься?
Меджид-киши воткнул лопату в землю.
— Кямрану повредить боюсь, — сказал он, переводя дыхание.
— При чем тут Кямран?
— Кямран — чабан, Халык — председатель. Откажусь я колодец копать, Халык на сыне отыграется. Я работал у него под началом, знаю: в племенном верблюде злости меньше! — Меджид-киши взялся за лопату.
Умид взглянул на веранду: чисто промытые стекла ее сверкали в солнечных лучах. Почему-то вспомнилась речка, бронзовая Тубу, укладывающая узлом черные волосы… И Умид подумал, что не такие уж они страшные, и двор этот, и стены. Просто у страха глаза велики — после вчерашнего случая все здесь кажется мрачным, таинственным, и гораздо больше, чем на самом деле.
Он встал, подошел к мотоциклу и, сдвинув в сторону тряпье, стал разглядывать запыленную машину.
За воротами остановился газик. Мотор последний раз вздохнул и замер. Во двор вошел Пири с большой корзиной в руках. Патрон, виляя хвостом, метнулся к нему.
— Пошел!..
Сразу стали мокрыми спина, шея… Задрожали ноги… Умид отвернулся, сделал вид, что копается в моторе. И вдруг совсем рядом увидел тень Пири, услышал его дыхание.
— Нравится?
Вопрос этот задал Пири, но голос был другой. Умиду показалось, что голос раздался из глубины, из колодца, который копал отец.
— Нет, — ответил он, глядя на огромную тень Пири.
— Если хочешь, можно…
— Не хочу!.. — Умид быстро закрыл мотоцикл тряпьем. Моргая от смущения, уставился на верхушку шелковицы.
Пири посмотрел на колеса мотоцикла. Указательным пальцем поскреб заросшую щетиной щеку.
— Я сейчас! — вдруг сказал он и быстро пошел к воротам.
Затарахтел мотор.
Умид вернулся к колодцу. Рубаха на отце промокла, прилипла к спине. На жилистой, темной, как головешка, шее росинками проступил пот.
— Давай покопаю!
— Сиди пока… Придет и твой черед. Всю грязь, жижу тебе отсюда вытаскивать!
Дожевывая свежий чорек, к колодцу подошел Джафаркулу.
— Со вчерашнего дня всего и выкопал, дядя Меджид?
— Попробуй, может, у тебя быстрей пойдет!
— Ты что?! — Джафаркулу отпрянул в испуге. — У меня грыжа! — Сунул в рот последний кусок и, не переставая жевать, поспешно удалился.
Опять к воротам подкатила машина, опять, тяжело вздохнув, затих мотор. Вошел Пири с канистрой в руках:
— Бензин принес!
Он убрал с мотоцикла тряпье, тщательно протер его. Желтый красавец, на котором Тофик гонял когда-то по деревне, засверкал в солнечных лучах. С новой силой взыграла в Умиде зависть.
Пири принес насос, подкачал шины, завел мотор. Патрон вскочил и отбежал к ограде. Меджид-киши высунул голову из колодца. Гюлендам, возившаяся у очага, обернулась, Асли на веранду не вышла. И бабушка Миннет никак не отозвалась на оглушительный треск мотоцикла. Лежала, закрыв маленькие глазки, и белое накрахмаленное покрывало на ее животе чуть заметно поднималось и опускалось.
Лоб у Пири был мокрый, пот стекал по щекам, подбородку, но Пири не замечал его. Виновато улыбнулся Умиду и кивнул на мотоцикл.
Умид сам не заметил, как очутился на седле.
Пири подбежал к воротам, толкнул одну створку…
Теплый ветер трепал Умиду волосы, гладил лицо, забивался за воротник, бурдюком надувал рубашку. На выбоинах мотоцикл подбрасывало, мышцы на груди вздрагивали. Умиду чудилось, что тысячи пальцев щекочут все его тело — от затылка до пяток. Хотелось смеяться.
Мотоцикл проскочил недостроенную баню и понесся вдоль плетня колхозного сада. Серые от пыли деревья торопливо передавали друг другу оглушительный треск мотоцикла. Позади осталась артезианская скважина, длинное здание столовой с висящим на двери замком…
Умид то и дело поворачивал голову, чтобы взглянуть на столбы пыли, фонтаном вздымающиеся из-под колес. Хотелось лететь! Далеко-далеко!.. Туда, где земля соединяется с небом!.. Все. Они теперь у него в руках. Барсук Пири и Асли с ее крашеной головой и мучнисто-белым лицом. В рот ему будут смотреть, ждать приказания. Если Пири когда-нибудь еще спросит при нем, почему человек, обжегшись, смотрит вверх, он может встать и преспокойно заехать ему в морду. И Пири не пикнет. Вытащит платок и утрется.
Умид прибавил газа. Проскочил неширокий мост. Свернул на проселок, заросший по обочинам кустами. Треск мотоцикла волнами заплывал на заросли тростника. Воробьи и жаворонки, испуганно вспархивая, взмывали в небо.
За арыком, в бесконечном просторе хлопкового поля, виднелся трактор Тубу. Умид решил было повернуть, но захотелось посмотреть, узнает она его или нет.
Оставив мотоцикл на дороге, Умид зашагал к трактору. Чем ближе он подходил, тем чаще тукало сердце. Даже зло начало разбирать: «Какого черта?! Чего я так боюсь?»
Тубу стояла возле трактора и смотрела, как он подходит.
— Привет, солдат! — сказала она, опередив приветствие Умида. — Вот и тебя дождались! — и протянула ему руку.
В смуглых пальцах Тубу была неженская сила. Умид невольно вспомнил, какие у нее плечи, руки…
— Здорово ты выросла, Тубу!..
— Что ж мне, малюткой оставаться? — Девушка лукаво взглянула на него, и во рту у нее сверкнули три золотых зуба. — А тебе идут усы!
— А тебе — золотые зубы!
Девушка махнула рукой.
— Свои никакое золото не заменит!.. Это — на практике. Грохнулась с трактора и выбила…
— И хорошо! Разговорчивей будешь, с золотом-то!
— Куда уж!.. Язык устал на собраниях да на совещаниях!.. Только и знаю выступать! То радио, то телевидение, то комсомольский актив… Чуть не каждый месяц в Баку вызывают… — Она махнула рукой. — Солмаз видел, как приехал?
— В каком смысле? — Умид удивленно поглядел на девушку — вот ведь как повернула разговор.
— Ну… Соседи же. Я просто так спрашиваю.
— Видел раз…
— На медсестру учится. В институт не захотела. В техникум-то еле уломали. Мы ведь уговорились на механизаторов учиться. Ну, а дядя Халык… — Тубу поглядела на стоявший на дороге мотоцикл. — Твой?
— С орденом тебя, Тубу! — сказал Умид, сделав вид, что не слышит.
— Спасибо, — она застенчиво улыбнулась.
Умид, не отрываясь, глядел в ее глаза, такие живые, ясные… Девушка сжалась под его пристальным взглядом.
— Заболталась я, — она отвернулась и решительно направилась к трактору.
— Слушай, а нельзя без комбинезона? — спросил вдруг Умид. Хотел добавить, что без него лучше, что в комбинезоне она похожа на парня, но не добавил.
— И так сойдет! — бросила Тубу. Прыжок — и она уже сидела за рулем.
Умид не понял, почему следом за ней тоже вскарабкался на трактор. «Вот чертовщина!.. Подумает еще, что пристаю!» Хотел было спрыгнуть, да вспомнил вовремя: «Сесть на ишака — горе, упасть с него — вдвое!..»
— Давай прямо на озеро!
Он не представлял себе, как выглядит, произнося эти лихие слова, знал только, что шутки шутить не мастер. Тубу посмотрела на него серьезно, без улыбки, и Умид почувствовал, как вытянулось у него лицо. Стиснул зубы, чертыхнулся про себя. Но отступать было поздно.
— А оттуда на яйлаги махнем!..
— Ты что, солдат, ошалел? Яйлаги!.. — Тубу грустно вздохнула и рванула рычаг.
Трактор, подрагивая, шел меж рядами хлопчатника. Подрагивали руки Тубу, лежавшие на руле, подрагивали ее скрытые под комбинезоном груди. Умид знал, какие они круглые, какие белые — гораздо белей остального тела. Как хотелось ему, чтобы девушка сбросила свой комбинезон и стала как там, в речке. Но он боялся, что если представит ее себе такой, как вчера, его, как вчера, начнет колотить дрожь. И чтобы избавиться от наваждения, приблизил губы к уху Тубу и крикнул, стараясь перекричать рев мотора:
— А что, такое уж счастье — на яйлаг попасть?
— Мой яйлаг тут! — крикнула Тубу, не отрывая глаз от рядов хлопчатника. — С рассвета до темна солнечные ванны принимаю!
Он снова приблизил губы к ее маленькому красивому уху:
— Потому и тверда как сталь!
Девушка вздрогнула от коснувшегося ее дыхания, отклонила голову и, чтобы не рассмеяться, прикусила губу.
Умид чуть не оглох от тарахтения. Ему хотелось поболтать с девушкой, вовлечь ее в непринужденный разговор, но шум не давал подумать, найти подходящее слово. Нужно было кричать, надрывая глотку, и девушка должна была отвечать ему криком. Он представил себе, что трактор замер, убрал мысленно рев мотора, и в поле стало тихо. Только они с Тубу орут, орут в полной тишине, орут так, что слышно на другом конце поля. Это было смешно, но Умид не успел засмеяться. Потому что к их с Тубу выкрикам прибавился еще один, услышанный несколько лет назад: «Ровню себе ищи! Ишак!»
А что, если взять и погладить Тубу по голове. «Ведь это ты мне ровня?» Что бы она сделала? Скорей всего, ухватила бы его за ухо смуглыми пальцами и крутанула бы изо всей силы. Он взглянул на тонкие пальцы девушки, крепко сжимавшие штурвал, и почувствовал, как горит ухо.
Трактор описал круг. Сейчас Умиду видны были работавшие в поле девушки. Издали он не мог различить, да, по правде сказать, не очень они его интересовали.
— Что это за девушки? — спросил он. Так, чтоб сказать что-нибудь.
— Моя бригада, — с гордостью ответила Тубу и, на мгновение оторвав взгляд от рядов, обернулась к нему. — Ты их всех знаешь. В нашей школе учились.
Умид почему-то сразу вспомнил, что пора возвращаться.
— Отец беспокоится! — сказал он, соскакивая с трактора. — Будь здорова, Тубу!
Трактор остановился.
— Чего ты? Давай с нами обедать. Вон и девушки идут!
— Не хочу, — сказал Умид. — Сыт.
Он завел мотоцикл, сел, но приятно почему-то не было. Наоборот — противно. Будто не на мотоцикле ехал, а делал что-то постыдное.
Когда мотоцикл с ревом ворвался во двор, стоявшие у колодца обернулись. Уперши руки в бока, Халык с таким видом глядел на мотоцикл, словно старался вспомнить: вроде он его видел где-то, вот только где?.. Умид облегченно вздохнул. Он боялся, что Халык бросится на него: «Ты что это, сукин сын?! Кто тебе разрешил, а?!»
Поставил мотоцикл на место, посмотрел на Пири. Тот был абсолютно спокоен, вроде даже посмеивался.
— Я слышал, Асли подарила тебе его… — Халык кивнул на мотоцикл. — И правильно… Чего зря пылиться! — он повернулся к дому. — Гюлендам! Давай побыстрей!
Гюлендам принесла ведро горячей воды и поставила в саду под деревом, рядом с большим медным тазом.
Халык подошел к матери, дремавшей на своем тюфячке, взял ее в охапку. Старушка открыла крохотные красные глазки, взглянула на небо. Запавшие губы ее дрогнули, и она пискнула, как грудной младенец.
— Сейчас вымоем нашу мамочку! — сказал Халык, усаживая старуху в большой медный таз.
Он до локтя засучил рукава. Попробовал, не горяча ли вода. Мылом, похожим на яичный желток, намылил белую старухину голову.
— Поливай, Гюлендам!
Вода лилась с головы на морщинистое тело, и старуха часто-часто моргала лишенными ресниц глазами. В тазу она была похожа на ребенка.
Меджид-киши сидел у колодца, потирал намазанные глиной руки и смотрел на Халыка.
— Никогда не видел, чтоб вот так за матерью ходили… — Пири покачал головой. — Каждую неделю сам моет… Уже десять лет…
Он подождал, что скажет на это Меджид-киши, но тот ничего не сказал. Не спеша поднялся, взял длинную толстую веревку, один конец привязал к дужке ведра, другой протянул Умиду.
— Ну, подошла твоя очередь. Теперь не проси пощады!
— Не попрошу.
— Глубоко… Лопатой не выбросить. — Отец осторожно спустился в колодец. — Давай ведро!
Умид опустил ведро в колодец. Повернул голову, взглянул на Халыка. Тот вытирал старуху белоснежным полотенцем.
Подошел Пири, заглянул зачем-то в колодец.
— Хорошо ходит? — спросил он, не отрывая глаз от затылка Меджида-киши.
— Кто? — не понял Умид.
— Мотоцикл.
— Неплохо…
Меджид-киши дернул за веревку.
— Эй ты, заснул?! Тяни давай!
Перехватывая руками веревку, Умид вытянул ведро наверх, вывалил из него влажную землю.
— Нравится он тебе? — вполголоса спросил Пири.
— Кто?
— Мотоцикл?
— Ты что?! — снова крикнул Меджид-киши. — Руки отсохли?! — Из колодца высунулась седая, измазанная глиной голова. — Чего под руку суешься? — окрысился старик на Пири. — Когда ты за рулем, к тебе не лезут!..
Пири отпрянул, шутливо прикрыв руками голову.
— Ухожу, ухожу! — Он хлопнул Умида по плечу, шепнул на ухо: — Катайся, парень! Живи, пока живется!
Халык осторожно опустил на тюфячок завернутую в покрывало старуху.
— Спи, мамочка! Отдыхай! Добрых тебе снов!
Меджид-киши положил руки на край колодца, взглянул на бабушку Миннет. Покачал головой.
— Ей не колодец — могилу копать пора, — наклонился и стал наполнять ведро землей.
Через полчаса у Умида заныла спина. Нестерпимо саднило ладони. Веревка была как железная, на пальцах оставались глубокие синеватые вмятины.
— Долго еще копать будем?
— «Будем»! — Меджид-киши усмехнулся. — Ты разве копаешь?
— Ну, землю вытаскиваю…
— Копать и вытаскивать — это, брат, небо и земля!
— Что-то ты больно весел, отец! Вроде бы не до шуток…
— А почему? За бозбашем-то любой веселиться может. А ты пуп надрывай, а сам шути, тогда я скажу: мой сын!.. Не по вкусу работенка, а? Что лучше: борщ варить или колодец бабке копать?
— И то, и другое — чушь собачья! — Перехватывая руками веревку. Умид вытянул наполненное до краев ведро. С каждым разом оно становилось тяжелее.
Он в тоске поглядел на шелковицу. Лечь бы возле бабушки Миннет, положить голову на голубую мутаку!.. Умид погладил затекшие плечи, рукавом рубашки вытер пот, стекавший за ушами… Вспомнил, как улыбалась Тубу, как сверкали ее золотые зубы… Стоит небось сейчас на берегу… Потом войдет в воду, поглаживая мускулистые руки… Вот бы оказаться там, на реке!..
— Дядя Меджид, вылезай! — крикнул с айвана Пири. — Обед!
Умид блаженно прикрыл глаза — словно прохладной водой окатил его голос Пири.
За обедом они сидели друг против друга. Пири был совершенно спокоен, ел с неменьшей охотой, чем вчера, во не отрывал глаз от Умида — боялся, как бы у того не выскочило изо рта что не надо.
Халык казался озабоченным, после каждого куска вздыхал.
— Чего это ты, председатель? — не выдержал Меджид-киши. — Не ладится что?
Халык глубоко вздохнул.
— Да как оно может ладиться, дядя Меджид?.. Сам себе муку выдумал. Разве мне до науки? Перо некогда в руки взять… Вот сейчас… Руководитель — он у меня в Кировабаде — требует, чтоб явился к нему. А как я уеду в самую прополку? Придется завтра соврать что-нибудь секретарю райкома и с утра пораньше — в Кировабад. Больше ничего не придумаешь…
Халык заочно окончил Институт сельского хозяйства и возмечтал стать ученым. Поговаривали, что диссертацию за него пишет преподаватель из института. «Скоро Халык весь скот переведет, — в сердцах сказал как-то Кямран, — каждый месяц вынь да положь ему пару овечек!.. И все в Кировабад!.. Овцы за него институт кончили. Теперь звание ученое добудут!»
Халык нехотя проглотил несколько штучек долмы и отодвинул тарелку. Выпил стакан айрана, почмокал губами…
— Вы ешьте… На меня на смотрите… Я сегодня сам себе хозяин. Жена не стоит над душой.
Меджид-киши поглядел по сторонам.
— Со вчерашнего дня хозяйки не видно. Не приведи бог…
— Да, дядя Меджид… — печально кивнув, перебил его Халык. — Заболела. Давление поднялось, а у нее как давление — все…
Пири изменился в лице. Толстый нос едва не касался тарелки — так низко он опустил голову. Косанул глазом на Умида и тут же отвел взгляд. От этого испуганного, сторожкого взгляда у парня перехватило дух. Да, сердце у этого Пири дрожит сейчас как овечий хвостик!.. Никого на свете не боится он так, как его, Умида. Вот возьмет да и шепнет председателю: мучает, мол, меня одна тайна, сердце мое терзает. А поскольку не хочу я в молодых годах помереть от разрыва сердца, вынужден открыть тебе эту тайну. А тайна заключается в том, что Барсук-Пири средь белого дня в твоем собственном доме, с твоей собственной женой… вот такое дело. Умид ни минуты не сомневался, что Халык, недолго думая, сдерет шкуру и с жены, и с Барсука, как с тех бессловесных овечек, что два раза в месяц отправляет в Кировабад.
— Достается ей… — озабоченно сказал Халык. — И о муже заботится, и о детях, и по дому хлопочи… Сколько лет на курорте не была… Народ-то наш, сами знаете… Отправь попробуй жену на курорт, сразу начнется: люди с ног сбились, дохнуть некогда, а председательша на курортах прохлаждается! — Халык безнадежно махнул рукой и низко опустил голову. Двойной подбородок его, расплющившись, выпер за щеками. — Вот кончит Тофик, устрою его прокурором. Тогда мне хоть трава не расти. Плюну на председательство, возьму Асли и…
— Председатель, — перебил Халыка Пири — видно, не мог больше слушать, — прораба забрали.
Халык нахмурился.
— Знаю, — бросил он, не глядя на Пири.
— Какой такой прораб? — поинтересовался Меджид-киши, отодвигая пустую тарелку.
— А так, бездельник один… Везет нам на них, три года баню построить не можем. Пять прорабов сменили. Последний — вот этот — из Акчабада прислали. И проработал-то всего ничего. Пьянчуга… Надрался как-то, завалился в кусты, весь день найти не могли. А засыпался на взятках. Из-за паршивой тридцатки за решетку угодил!..
— А не бери мало! — весело сказал Пири. — Кто мало берет, того всегда посадят! — Он уже оправился и чувствовал себя уверенно. — Попробуй ухвати, кто тысячи хапает… — Пири прищелкнул толстыми пальцами.
Халык неприязненно покосился на своего водителя, и Умиду стало жаль председателя. Он вдруг заметил, что лицо у него отечное, бледное. И волосы редкие, с проседью. Состарился раньше времени… Он снова представил себе крашеную голову Асли, волосатую спину Пири и едва удержался, чтоб не заехать Барсуку в скулу.
— Пойдем, отец! — вставая, сказал Умид.
— Дядя Меджид! — окликнул Халык, когда они сходили по лестнице. — Вы в такое пекло не работайте, не надо… Утречком да под вечер, как жара спадет… Зачем себя мучить?..
Меджид-киши не ответил.
— Председатель, — сказал он, остановившись на нижней ступеньке. — В колодце жижа пошла. Босиком плохо… Нет в доме каких сапог?
— Есть, дядя Меджид, есть! Даже совсем новые. Пири! Возьми в нижней комнате мои охотничьи, дай ему…
Умид опустил в колодец ведро и, согнувшись, низко наклонился к отцу.
— Вот ты человек пожилой, бывалый. Скажи, кого на свете больше: подлецов или честных?
— На всем свете не считал, а про нашу деревню точно могу сказать.
— Ну и что? Каких больше?
— Тяни давай! — Меджид-киши сердито дернул веревку. — Тяни!
Еще солнце не разгорелось, еще не выгнали в поле скотину. Только-только слетели с насеста куры.
Умид был уверен, что в такую рань у Халыка никто еще не вставал, что зря они приперлись так рано.
Меджид-киши осторожно толкнул калитку, та, скрипнув, отворилась. Гюлендам и Джафаркулу возились возле веранды, заворачивали в белую ткань баранью тушу. «Халык в Кировабад едет!» — сообразил Умид.
Колодец был уже довольно глубокий, когда отец спустился туда, головы видно не было.
Умид подал отцу ведро, лопату — и пошло!.. Одно ведро, второе, третье…
Что-то тяжело шмякнулось на дно колодца.
— Ты что, косорукий?! — услышал Умид раздраженный отцовский голос.
Грязь попала отцу на макушку. Он, ворча, принялся стирать ее, но грязь была густая, липкая, как клей; седые волосы прилипли к макушке.
— Ты бы не доверху… — виновато сказал Умид, опуская в колодец пустое ведро.
— Еще учить будешь!.. — отец проворчал это, наклонившись, голос его приглушен был глубиной. — Тянуть надо по-человечески!
Умид не выспался, вчерашняя боль еще не вышла из тела. Стоило шевельнуться — начинало ломить руки, спину… Мокрая веревка скользила, норовила вырваться из рук… Проклятое ведро было сегодня какое-то особенно тяжелое.
Умид вытянул очередное ведро, перевернул. Темная жижа потекла меж пожелтевших кустиков пырея. Штаны и рубашка покрылись коростой засохшей грязи. Больше Умид не сомневался: просиди отец в этой яме до конца своей жизни, ему не отыскать жилу, и придется ведро за ведром вычерпывать из-под земли всю жижу, какая есть…
Меджид-киши выглянул из колодца. Лицо его сплошь было заляпано глиной, зато глаза сияли.
— Ну, жижа пошла!.. Теперь скоро.
— А ты ж говорил, глубокий будет.
— Если б все выходило, как я говорю, горя не ведал бы!.. Земля — секретная кладовая, поди узнай, что на какой полке! С семнадцати лет колодцы копаю, а все дивлюсь ее чудесам!..
— А много за свою жизнь ты колодцев выкопал?
— Больше, чем у тебя волос на голове! — Перепачканной в глине рукой старик погладил стенку колодца, словно штукатурил ее. — Теперь-то они никому не нужны. Которые и выкопал — осыпались… Я ведь какие колодцы копал — сорок аршин глубиной… Ничего нет на свете дороже воды… — В голосе Меджида-киши слышны была боль, тоска. И глаза, засиявшие было, померкли. — Наверное, последний мой колодец. Может, раньше Миннет туда отправлюсь. А память останется… колодец… Вспомнишь отца, придешь… Детишек приведешь. Вот, скажешь, дедушка ваш этот колодец выкопал…
Умид потянул носом.
— Хватит тебе — до слез доведешь!
— Такого доведешь — как же!.. Тяни давай!
Напрягая все силы, Умид потянул из ямы ведро.
Пекло уже вовсю. Гюлендам и Джафаркулу куда-то исчезли. И место бабушки Миннет под шелковицей было пустым. Даже Патрон исчез, лежал, видно, где-нибудь в тенечке…
Умид поглядел на веранду. Сейчас ему хотелось увидеть Асли, услышать, как прозвучит ее голос. Только не столкнуться лицом к лицу. Этого он не хотел — совестно.
— Умаялся? — спросил отец.
— Печет очень…
— Зато у меня здесь как в погребе.
— Кончай, отец, а! К вечеру пришли бы… Ведь дядя Халык сказал…
— Полодырничать тянет?
— Тянет…
— Ну, давай… Только не очень долго…
Умиду не терпелось погонять на мотоцикле. Привел машину к себе во двор и начисто протер тряпкой. Вымылся, переоделся. Нарвал в саду абрикосов, черешни…
На этот раз девушки были вместе. Заслышав треск мотоцикла, все разом обернулись. Умид уже раскаивался, что приехал.
— Чего стыдишься? — крикнула ему Тубу. — Иди сюда! Может, прогнать их, а? Наедине потолковать хочешь?
Девушки захихикали.
Никак он не ожидал от Тубу такого выпада. «Сговорились? Посмеяться решили?» Хотел уже развернуться, но Тубу вдруг спросила:
— Что это у тебя в корзине?
Пришлось отвязать корзину.
— Вот привез вам — абрикосы, черешня…
— Спасибо! — улыбнулась Тубу, принимая корзину. — Только зачем?.. И без гостинцев мог бы…
— Тоже мне гостинцы!
Девушки улыбались, перешептывались… Надо ехать. Подумают еще, что он с целью. А какая у него цель? Нет у него никакой цели. Просто жара, а они весь день на солнцепеке — хоть освежатся немного. И потом, Тубу — не простая девушка, можно сказать, гордость всей деревни. Любой должен оказывать ей внимание.
— Счастливо, я пошел!
— Куда это ты спешишь? — спросила Тубу.
И что-то такое было в голосе девушки, так явно она была огорчена, что Умид сразу понял: «Нет, не смеется. Не станет она потешаться над человеком».
— Дел полно, Тубу! — весело бросил он и помахал девушкам рукой.
— Спасибо за гостинец! — крикнула ему вдогонку Тубу.
Умид шел к мотоциклу, спиной чувствуя, что девушки глядят ему вслед; почему-то заплетались ноги… Далеко, оказывается, оставил он мотоцикл…
Никто вроде и не заметил его прихода. Халык с миской в руках на корточках сидел возле матери. Пири и Джафаркулу стояли тут же, под шелковицей.
Халык взял чайную ложечку катыка, поднес матери ко рту.
— Поешь, мамочка… Прошу тебя…
Бабушка Миннет молча смотрела на сына крошечными красными глазками.
— Поешь! Ну, прошу!.. — Халык всунул ложку в провалившийся старухин рот. — Покормлю мою родную, как она меня раньше кормила!..
Сморщенная, зажатая меж плечами старческая шея дрогнула от глотка.
— Вот так! Хорошо! — сказал Халык и взял вторую ложку катыка.
Пири повернулся к Меджиду-киши, в изнеможении присевшему в сторонке, и громко, так, что услышала даже подметавшая айван Гюлендам, сказал:
— Каждый день сам кормит… Десять лет!.. Вот человек!..
Меджид-киши молчал, разглядывая измазанные глиной руки.
Пири подошел к Умиду:
— В Кировабад хочешь?
— В Кировабад? Зачем?
— Так, прокатиться… Вечером обратно.
Не дожидаясь ответа, он подошел к Халыку и, наклонившись, что-то шепнул ему. Тот обернулся с ложкой в руках, мельком глянул на Умида. Отвернулся, пробормотал что-то… Пири снова зашептал ему на ухо. Халык пожал плечами, потом поставил миску на скатерть, поднялся и обернулся к Умиду.
— Асли велит тебя с собой взять. Что-то больно ты моей жене полюбился… — он усмехнулся, мешки под глазами еще больше набрякли.
— А как же колодец? — Умид взглянул на отца.
— Джафаркулу поможет, — ответил за отца Халык.
Джафаркулу сунул за щеку кусок чорека, который только что взял со скатерти. Щека надулась и заблестела.
— Как же я?.. У меня… это… грыжа…
— Ничего! — бросил Халык. — Семерых детишек настрогал, не говорил — грыжа!
Джафаркулу с трудом проглотил большой кусок.
— При чем тут?.. Разные вещи… Земля вон какая тяжелая!..
— Ладно, все! Будешь помогать дяде Меджиду.
— А грыжа-то…
— Отстань! — оборвал его председатель. — Не порть кровь — к научному руководителю еду!..
Пока машина не выехала из деревни, никто не произнес ни слова. Когда свернули на шоссе, Халык повернулся к Умиду. Бледное его лицо порозовело, словно от сильного напряжения.
— Знаешь, чего ради Асли тебя ко мне приставила? Думает, гулять еду… Кто про что, а вшивый все про баню!.. — Халык повернулся к водителю. — Затянулась моя наука… А злыдень этот покоя не дает. Пристал как репей! На дню два раза звонит!..
По тому, как образовались морщины на щеке Пири, Умид понял, что тот осклабился.
Свернули к винодельческому совхозу, прихватили бочонок коньяка. Похоже, научный руководитель Халыка — не дурак выпить…
В Евлахе заехали на базар. Купили зелени, помидоров с огурцами, фруктов. Что ж, все правильно: коньяк, баранина — без зелени не обойтись.
Зашли в промтоварный магазин. Халык взял семь метров дорогой парчи. Видимо, для жены или дочери научного руководителя.
Халык отозвал Пири в сторону. Они говорили вполголоса, но председатель то и дело поглядывал на Умида, и тот понял, что разговор о нем. Халык был чем-то обеспокоен, даже растерян немного, он что-то быстро-быстро говорил Пири, но тот лишь пожимал плечами.
Наконец Халык пальцем поманил к себе Умида.
— Хочешь остаться здесь, погуляй… На обратном пути захватим. — Он достал из бумажника десятку, протянул Умиду: — В ресторан куда-нибудь зайди.
— Спасибо, — сказал Умид. — Деньги у меня есть. Только я лучше с вами.
Халык молча пошел к машине. Сел, хлопнул дверцей.
Он ни разу не обернулся, ни разу не взглянул на Умида. Все было ясно — это Барсук. Он уговорил Халыка отдать Умиду мотоцикл. И на заднее сиденье машины он сунул Умида, он, Пири! Старается Барсук. Из кожи вон лезет!..
От Евлаха свернули вправо. Проехали мост через Куру, и Умид понял, что дорога не та. Он два раза ездил в Кировабад: ни Куры не было, ни моста…
Машина нырнула под арку с надписью «Мингечаур».
Умиду не доводилось бывать в этом городе, он только успевал крутить головой. Широкие улицы, высокие дома… С балконов и из окон домов выглядывали светловолосые женщины… Город был чем-то похож на Барнаул, возле которого стояла их часть. Побыть бы здесь хоть полчасика!.. Походить, посмотреть… Жалко, что сейчас проскочат его и — в Кировабад!..
Машина остановилась против одного из финских домиков, разбросанных на берегу Куры. Кругом высоченные развесистые чинары. Чинары — да, чинары похожи на кировабадские…
Мясистая рука Пири нажала кнопку сигнала. Резкий звук далеко разнесся по пустынной улице. Халык недовольно поглядел на водителя.
— Потише нельзя? Пожар?
В окне домика, стоявшего в глубине двора за невысокой, заросшей вьюном оградой, показалась полная улыбающаяся женщина.
Халык отворил калитку, вошел во двор и скрылся в деревянном домике.
Будь на месте Умида кто-нибудь другой, подогадливей, он, вероятно, прикусил бы палец и пробормотал: «Так вот оно что…» Но Умид не прикусил палец. Стоял, повернувшись лицом к Куре, и размышлял: «И только из-за этого дядя Халык хотел от меня отделаться?..»
Пири взял из машины корзину с гостинцами, сверток и потащил в дом. Потом вернулся и, тяжело отдуваясь, плюхнулся на сиденье.
— Пересаживайся! — он кивнул на место рядом с собой.
Умид перебрался вперед.
— А в Кировабад-то поедем?.. — спросил он, когда выехали из города.
— В Кировабад?.. А чем он лучше этого города? Видал, какие красотки?.. И все культурные…
Остановились у шашлычной на берегу озера.
Купающихся было полно — пальцем ткнуть некуда. Одни загорали, растянувшись на песке, другие плескались, плавали, что-то кричали друг другу… Чуть подальше сновали ярко окрашенные лодки.
Козырьком приставив ко лбу ладонь, Умид стал внимательно разглядывать купальщиц. Розоватые, желтоватые, белые-белые, словно из хлопка, тела… И ни одной похожей на Тубу, бронзово-золотистой, как поспевающий баклажан…
Пири тоже прикрыл ладонью глаза, поглядел на девушек, облизнулся…
— Живут люди, а!.. А мы копошимся в грязи с утра до ночи… Жалко, трусов нет, обязательно искупался бы!..
Сели за столик. Пири подозвал официанта:
— Четыре порции шашлыка из рыбы!
— Куда четыре? — запротестовал Умид. — Много!
Пири, не отвечая, показал официанту растопыренную пятерню:
— Пять порций. И вина… Сухого. — И, когда официант ушел, сказал, усмехнувшись: — Ты видел их порции? Три кусочка! А я за раз сотню умну!..
Пить Пири не стал.
— За рулем не могу. Будет случай, в деревне посидим, с удовольствием с тобой выпью. А сейчас — хоть убей.
Умид стакан за стаканом тянул прохладное вино — Пири то и дело подливал ему — и не заметил, как опустела бутылка. По всему телу разлилась приятная тяжесть, совсем не похожая на ту, от которой ломило тело, когда он тащил из колодца ведро, полное влажной земли… Все сейчас, даже волосатое лицо Пири, было того же цвета, что и вино. Умид поглядел, как шевелятся круглые щеки Пири, жующего шашлык, перевел взгляд на пучки волос, торчащие на мочках ушей, и спросил, не очень-то соображая, что говорит:
— Чего тебя Барсуком прозвали, а?
Пири поперхнулся, проглотил непрожеванный кусок. Усмешка тронула его губы. Недоброй показалась она Умиду.
— Черт их знает!.. Делать нечего, вот и придумывают. А что, похож я на барсука?
— Похож, — Умид кивнул.
— Что ж, спасибо… а ведь каждый на кого-нибудь походит.
— И я?
— Конечно.
— А на кого?
— Ты? Кузнечик!
Перед взглядом Умида, затуманенным винными парами, возникли вдруг голые мальчишки, речка, кусты… Отчетливо прозвучала оплеуха…
— Шучу, шучу!.. — поспешно сказал Пири. — Ты парень классный!
Умид подумал, что Пири испугался — не обидел ли его, и со слезами на глазах будет сейчас молить о пощаде. «Если ты скажешь, что видел меня в постели Асли, я пропал. Халык из нас с ней котлету сделает!» Вынет из кармана смятый платок и станет вытирать слезы. И Умид сжалится над ним. «За кого ты меня принимаешь? — скажет он. — Эту тайну я унесу в могилу. Но признайся: ты поступил подло!» Пири опустит голову и скажет: «Ты прав, Умид. Я негодяй! Подлец из подлецов! Клянусь пятью своими детьми, больше этого не повторится!»
Но Пири совсем не похож был на кающегося грешника. Он вел себя так, словно на нем ни пятнышка, и Умид уже начал сомневаться: а видел ли он Пири в постели председательской жены? Может, померещилось?
Пири поставил локти на стол, перегнулся к Умиду:
— Ну, пускай Барсуком прозвали. Пускай Барсук! Что с того? Ты в сердце мне загляни! Знаешь, какое у меня сердце? Для людей стараюсь! Если б не я, Халык такого бы натворил!.. Да вот отец твой колодец копает. Думаешь, Халык сам? Я его надоумил! Пораскинь умом; нужен бабке этот колодец? А? Нужен ей колодец?
— Не нужен.
— Вот. А дяде Меджиду заработать надо. Я и заплатить заставлю больше, чем положено. Я добрый… — Пири примолк, огляделся по сторонам и сказал негромко, но внушительно: — У меня одна плохая черта. Мстительный я. Что есть, то есть. Не прощаю. Подставил мне ножку — берегись! — И Пири пристально поглядел на Умида.
Но глаза у парня прикрыты были отяжелевшими веками, и Пири не смог найти в них ответа на свои слова. А потому отвернулся с таким равнодушным видом, будто все сказанное не имеет к Умиду ни малейшего отношения, будто это так, для разговора…
— Если кто мне поперек дороги стал — пеняй на себя!
— И что ж ты сделаешь? — Умид грудью навалился на стол. — Убьешь?
Пири отломил кусочек хлеба и, зажав его двумя пальцами, поднес к полузакрытым глазам Умида.
— Хлебом клянусь: убью! — негромко сказал он. — Уж если мне жизнь поломают!..
В затуманенной вином голове Умида мелькнуло, что это правда, Барсук запросто может прикончить человека. Подстережет как-нибудь на дороге, разгонит свой газик… И все. Сам виноват — неосторожен!..
Умид поднялся из-за стола.
— Пошли.
Пири встал. Обхватил Умида за шею.
— Мы с тобой братья! Точно? До гробовой доски! — и поцеловал его в щеку.
Они долго бродили по городу. На некоторых улицах побывали по нескольку раз. Умид начал трезветь, но голова была как налитая, под глазами надулись мешки. С каким наслаждением прилег бы он где-нибудь на тюфячке!.. Да и без тюфячка сойдет! Хоть на голой земле!.. Хоть валетом с бабушкой Миннет!..
— Когда обратно-то? — слабым голосом спросил он Пири.
— Я знаю, тебе Солмаз нравится… — не отвечая на вопрос, сказал вдруг Пири. — Ты ей письма писал.
Умид обалдело молчал. Он протрезвел мгновенно.
— Чудное чего-то городишь… — испуганно пролепетал он.
И тут Пири рубанул сплеча:
— Ты из-за нее с Тофиком дрался!
Пири нарочно сказал «дрался». Не «получил от Тофика», а «подрался». Боялся все-таки, не хотел задеть самолюбие.
— Асли тоже в курсе дела.
— Ну, ты даешь!.. — спокойно сказал Умид.
Пири снял с руля руку, трахнул себя в грудь кулаком:
— Жизнью клянусь, в курсе!.. Детьми клянусь!..
— Ерунда!.. Как это можно: Солмаз и я!..
— А что? Чем ты хуже других?! Ничем! Хочешь, проверну дельце? Лишь бы Асли согласилась, Халык и не пикнет!
— А Солмаз?
— Что — Солмаз?! Бога должна благодарить, что такого парня отхватит! Только сам не зевай!
— В каком смысле?
— Повидайся с девушкой, потолкуй… Хочешь, организую?
— Нет, нет! Спасибо, — поспешно сказал Умид.
Сказал так, от смущения сказал. Сказал и испугался. Значит, все? Значит, он окончательно потерял Солмаз? Останутся только сны, запутанные, непонятные?.. Снова он будет хватать ее ускользающие руки, но не ощутит ни их тепла, ни аромата каштановых волос. Потому что в снах нет ни запахов, ни тепла… Как ему надоело жить снами!..
Пири взглянул на часы.
— Пора.
Халык вышел из-за увитой вьюном ограды сразу, как только машина остановилась против калитки. Будто давно, с тех самых пор, стоит тут и ждет. Не спеша открыл дверцу, не спеша расположился на переднем сиденье, в нос Умиду ударил резкий запах духов.
Настроение у Халыка было превосходное. Никогда еще Умид не видел председателя таким радостным, оживленным. Лицо разрумянилось, мешки под глазами исчезли. Халык что-то негромко напевал. Потом, когда уже проехали полдороги, он вдруг замолк и обернулся назад.
— А ты вроде хороший парень, Умид… — Несколько секунд председатель не спускал с него внимательных глаз. — Учти: как только будет подходящий момент, Асли учинит тебе допрос.
Умид чуть было не сказал, что не будет допроса — Асли при нем и пикнуть не смеет. Вовремя спохватился.
— Станет Асли тебя допрашивать, куда ездили… Как ты скажешь? Куда?
— В Кировабад.
— К кому?
— К вашему научному руководителю.
— Этот умеет держать язык за зубами, — с усмешкой сказал Пири, и волосатые уши его покраснели.
— Ну и молодец!.. — Халык повернулся вперед и снова стал негромко напевать.
Умид зажег свет на айване. Отец лежал с открытыми глазами.
— Что ж так поздно-то, сынок? — он приподнялся, опершись на локоть.
— В Кировабад ездили. Туда-сюда — шесть часов… — Умид отвернулся, чтоб отец по лицу не увидел, что он врет.
Меджид-киши зевнул и почесал грудь.
— Сегодня не стал комаров выкуривать… Двинуться силы нет… Есть хочешь?
— Сыт. Шашлык из рыбы ели.
— Повезло!.. — Отец снова опустил голову на мутаку.
Ночь была спокойная. Перемигивались звезды. Ветерок бы — комаров разогнать… Над ухом послышалось противное жужжание. Умид потряс головой.
— А как от них спасаться?
— А чего, они тоже божьи твари… Создал зачем-то всевышний. Без надобности не стал бы… Вот возьми: змея мерзкая тварь, да? А говорят, правительство постановление издало: не истреблять. Нужны зачем-то. Может, и эти для чего-то надобны. Людишек дрянных ведь не истребляют. Потому что и те нужны: не будет плохих, хороших не оценишь.
Умид подумал, что отец не прав, злится он, а когда злится, все наоборот говорит: белое у него черное, черное — белое. Кому нужны плохие люди? Если таких, как Пири, миллион будет? Миллиард?
— Что-то ты вроде не в духе, отец?
— Чего мне быть не в духе? Слава богу, живой, здоровый, кусок хлеба есть… — Меджид-киши вдруг открыл глаза, улыбнулся: — Тебя тут дочка Хайрансы спрашивала… Тубу.
— Чего это?
— Говорит, корзина осталась, пускай заберет… Какая корзина?
— А, ерунда!.. Отвез им как-то абрикосов да черешен.
— Чего ж сама-то не могла принести? — Меджид-киши опять оперся на локоть. — Парень! А может, тебе Халык задачу задал? Может, жениться надумал? Дело хорошее…
— Брось ты!.. — Умид махнул рукой.
Свет зажигать он не стал. Лег, закрыл глаза. Почему-то вспомнился Патрон. Некому покормить пса, кости никто не бросит. Еще сдохнет с голода. Не может ведь перемахнуть через стену…
Завтра надо обязательно захватить ему еды.
Улучив минутку, Умид подошел к сараю. Вытащил из кармана кусок лепешки, бросил псу. Патрон поднял голову, глянул на него… Умид подвинул лепешку ближе.
— Ешь, Патрон, ешь — чего ты?
Пес прянул ушами разок-другой, но согнать мух, облепивших ему глаза, не смог. Понюхал лежащий перед ним кусок. Лепешка была не свежая, но и не совсем сухая. Она вполне была ему по зубам, но пес почему-то не стал ее есть. Положил голову на лапы и снова закрыл глаза. Зеленые мухи тотчас облепили ему губы, нос…
Из колодца вылез Меджид-киши, с него текло. Перепачканной в глине рукой он мазнул Умида по щеке и громко сказал:
— Вода!.. — Потом повернулся к айвану и крикнул: — Вода!.. Вода!..
Первым к колодцу подошел Пири, за ним Халык.
Меджид-киши вытянул из колодца ведро мутной воды. Зачерпнул ладонью, попробовал.
— Сла-а-дкая!.. — он зажмурился.
Пири тоже зачерпнул пятерней, попробовал.
— Золотые у тебя руки, дядя Меджид!
Халык подошел к дремавшей под шелковицей старухе:
— Мама! Колодец твой готов! Сам бог велит тебе жить еще сто лет!..
Меджид-киши выплеснул из ведра воду на землю.
— Мутная… К вечеру отстоится. Как слеза будет.
Умид вдруг заметил, что Асли на веранде; стоит, облокотившись о перила. Издали мучнисто-белое ее лицо казалось белее обычного. Голова обвязана была зеленым платком. Постояла и ушла в комнату, плотно закрыв за собой дверь.
Халык подозвал Пири:
— Займись кобелем! Давай прямо сейчас. Отвези куда-нибудь подальше от дороги. Асли мне все уши прожужжала!..
Пири взял обрывок веревки, но направился не к псу, а к Умиду.
— Сварганил тебе кое-что, — сказал он и усмехнулся. — В Агдам поедешь.
— Чего я там не видел?
— Брось дурака валять! Я чуть из шкуры не вылез, пока дело обделал!..
Халык поправил одеяло на бабушке Миннет и подошел к Умиду.
— Пойдем-ка, сынок! Просьба к тебе есть…
И повел его на веранду, легонько подталкивая в спину.
— Понимаешь, — сказал Халык, — от Солмаз три недели ни слуху ни духу. Асли извелась вся, давление поднялось, плачет, ждет весточку от дочери. Я ехать не могу. Пири при мне. На тебя вся надежда.
Халык бросил взгляд на окно. Там, за забранным решеткой окном, стояла Асли, и все, что Халык говорил, он говорил для нее.
— Жена просит, чтоб ты съездил к Солмаз.
Умид смотрел на Пири. Привязав псу на шею веревку, шофер тянул его к воротам. Патрон упирался всеми четырьмя лапами, но Пири все туже и туже затягивал веревку, еще чуть, и казалось, он оторвет собаке голову. Как хотелось Умиду, чтоб пес хоть сейчас залаял, хоть раз в жизни подал бы голос!..
— Ну, что скажешь, сынок?
— Что я могу сказать? — ответил Умид, не отрывая глаз от обрубка хвоста, отчаянно колотившего по воротам. — Я…
— Это же рядом — Агдам. Хочешь, езжай на мотоцикле. Час — туда, час — обратно!
Калитка в воротах захлопнулась. Умид молча пожал плечами.
— Ну, счастливого тебе пути! — Халык хлопнул его по спине.
Спустя полчаса Умид катил по шоссе на янтарно-желтом мотоцикле.
На багажнике в черной кожаной сумке стоял котелок с пловом. Плов был горячий. Халык велел гнать вовсю, чтоб еда была доставлена горячей. Еще Умид должен был передать Солмаз деньги и письмо: письмо ему сунули в карман.
Не верилось ему, что он едет к Солмаз. Казалось, все это сон, но не обычный, не такой, где он бестелесен и легок как перышко. Здесь были и запахи, и звуки, и краски яркие… И было страшно: вдруг этот сон прервется, и он увидит себя на кровати, купленной Кямраном, а от пахнущего, осязаемого, разноцветного сна останется лишь тоска на сердце… Ветер трепал волосы, от теплого его дыхания по телу пробегал трепет. Умид чувствовал, как напряжены его мышцы, как натянута каждая жилочка. «Я еду к Солмаз! Как мне говорить с ней? Как она меня встретит?..»
Вроде Солмаз обрадовалась ему:
— Вот здорово! Какими же это судьбами?
— Дядя Халык прислал… Погляди, не остыл плов там, в казанке…
На казанок Солмаз не взглянула. Взяла письмо, стала читать. Дочитала до середины, усмехнулась. Прикусила нижнюю губу и лукаво посмотрела на Умида.
— Что это с мамой? Пишет, чтоб приняла тебя поласковей. Вроде я тебя никогда не обижала… Обижала, Умид?
— Да при чем тут?! — смущенно пробормотал Умид.
Солмаз дочитала письмо. Умид смотрел на ее тонкие, словно нарисованные брови и думал, что, войдя в года, Солмаз будет такая же бледная, как мать. В девушках-то и Асли небось была румяная, и волосы были такие же каштановые, блестящие… А вот фигурой Солмаз не в мать, Солмаз будет грузная. И сейчас уже второй подбородочек, и руки полные, и грудь…
Они стояли возле общежития техникума. Почему-то Солмаз не предложила ему войти. Да Умид и не пошел бы — стеснялся: мимо них то и дело сновали девушки.
Солмаз сложила письмо.
— Спасибо, что приехал… — сказала она. Взглянула на дверь общежития, потом на прислоненный к стене мотоцикл, кажется, не узнала его…
Она глядела поверх головы Умида, глядела и улыбалась. И ему казалось, что улыбается она нехорошо, недобро, над ним смеется, над тем, что написала ей мать.
— Когда в деревню приедешь?
— Двадцатого последний экзамен. Сегодня пятнадцатое. Через пять дней… Скажи отцу, чтоб прислал машину…
— Может, записку ему напишешь? Я подожду…
— Нет, так передай.
Солмаз опять взглянула на дверь общежития. Видно было, что ей не терпится уйти, но она стояла и улыбалась. Какая-то не ее была улыбка… Будто Солмаз достала ее из письма матери и напялила себе на лицо.
— Пири Патрона увел… Завезет куда-нибудь подальше и бросит… Чтобы дороги домой не нашел. Не найдет, пожалуй…
— Не найдет, — спокойно согласилась девушка.
И он понял, что Солмаз надоело стоять здесь, потому она и поспешила согласиться. Самое интересное, что Умид почувствовал вдруг: и ему тоже надоело, и почему-то ни капли не удивился.
— Ну, я поехал, — сказал он.
Солмаз кивнула.
— Передавай привет нашим!..
Усталость сковала тело, в тяжелой, словно налитой свинцом голове мелькали обрывки мыслей… Мотоцикл, два часа назад мчавшийся по этой дороге резво, как застоявшийся конь, сейчас натужно ревел, спотыкаясь на каждой рытвине. Может, от хриплого этого рева и болела так страшно голова…
За поворотом начался спуск. Умид убрал газ и облегченно вздохнул — кажется, мотоцикл шел почти бесшумно.
Далекий собачий вой донесся откуда-то справа, из зарослей ивняка.
Собака?.. Откуда она здесь?.. До деревни километров десять. А может, волк?.. Умид усмехнулся нелепости своей догадки — за всю его жизнь в этих местах не убили ни одного волка. Залаяла… Какой уж тут волк!..
И вдруг его словно током ударило — Патрон!..
Умид свел мотоцикл на обочину, прислонил к дереву и, раздвигая колючие кусты, пошел в темноту…
Туго натянутая веревка, которой Пири привязал Патрона, была настолько короткой, что пес не мог перегрызть ее — голова его вплотную была прижата к дереву.
Умид опустился на колени.
— Эх, ты!.. — он потрепал пса по холке. — Оказывается, можешь лаять-то… Чего ж до сих пор молчал?!
Но Патрон уже не лаял, не выл — лишь тонко повизгивал и, словно сердясь на то, что Умид медлит, нетерпеливо бил обрубком хвоста по соседнему дереву. Пса колотила дрожь.
— Слава богу, услышал тебя… — Умид гладил и гладил трясущуюся собаку, стараясь успокоить ее. — Голос-то у тебя оказался дай бог! Ничего, Патрон, сто лет теперь будешь жить — назло врагам!
Узел не поддавался. А может, пальцы не слушались. Умид зубами впился в вонючую веревку.
— Во, бандит!.. Надо ж так затянуть! Ничего… Сейчас мы его… Это раз плюнуть!.. Вот только как добираться будем?.. На багажник тебя не посадишь… А?.. Вот, все!
Почувствовав свободу, Патрон вдруг радостно гавкнул и, подпрыгнув, лизнул Умида в лицо.
— Вот это да! Выходит, ты еще молодец! Тогда все! Тогда порядок!
Но радовался Умид напрасно — ходоком Патрон был никудышным: он то и дело останавливался и, вывалив язык, молча смотрел на Умида.
Когда они добрались до деревни, Умид не хуже Патрона готов был вывалить язык… Он проклинал и пса, и себя, и мотоцикл… Главное — мотоцикл: два часа волочить такую махину!..
Светало…
Стараясь не скрипнуть, Умид отворил калитку, впустил собаку.
Не звякнув, взял ведро, налил в миску воды, поставил перед Патроном. Патрон лакал жадно, не отрываясь. Налакался и без сил растянулся рядом с миской.
— Прибавилось, стало быть, едоков?
Умид вздрогнул: отец стоял у айвана в пиджаке, наброшенном на нижнюю рубаху, и, почесывая заросшую щетиной щеку, смотрел на собаку.
Умид опустил голову.
— С мотоциклом не знаю, что делать… — пробормотал он. — Поставить надо, ворота заперты…
Он не сказал отцу, что, если бы ворота и не были заперты, он все равно не вошел бы к Халыку. Никогда больше не войдет он в этот двор.
Отец нахмурился.
— Чего это ты? Конь копытом ударил? Твой мотоцикл-то. Тебе подарен.
— «Подарен»!.. Не бойся! Халык зазря не подарит! Ну как, Патрон, не хочешь больше? — Умид взял миску, выплеснул остатки воды.
— Дурак он, что ли, — пустую воду хлебать?
Волоча шлепанцы, Меджид-киши поднялся на айван. Долго звякал посудой.
— Ешь! — сказал он, ставя перед собакой большую миску с кашей. — На молоке сварена — вкусная!..
Патрон, не вставая, лениво лизнул кашу, потом еще раз, еще… Вскочил — и давай…
— Вот так! — Меджид-киши усмехнулся. — А ты говоришь — вода!
Почти совсем рассвело. Меджид-киши поежился, плотней запахнул пиджак. Привычно взглянул на небо.
— А день будет не особо жаркий. Хороший сегодня будет день!..
Лейла там, за стеной, сердито хлопнула дверью, и Джебраил подумал вдруг, что этой осенью он умрет, и, странное дело, мысль эта нисколько не потрясла его, наоборот, он вдруг почувствовал удивительную легкость, показалось даже, что в груди отпустило.
Он сидел на кровати, вытянув ноги, прикрытые легким одеялом с ситцевым верхом, и щурил сонные глаза на дверь, но в утреннем полумраке не мог разглядеть дверь, ведущую в соседнюю комнату; разобрать, что там говорят, тоже было нельзя. Пока глаза не привыкли к полумраку, он так и сидел в кровати, не двигаясь… Теперь он уже видел дверь, видел и медную ручку, но голоса за дверью разобрать не мог.
По спине побежали мурашки, и Джебраил почувствовал, что замерз.
Сунул руку за ворот нижней сорочки, погладил, помассировал грудь. Потом вскинул голову и укоризненно посмотрел на потолок, словно холод сеялся оттуда, с потолка этой узкой длинной комнаты. От толстых стен исходил запах сырости, и вылезать из теплой постели не хотелось. Джебраилу казалось, что стоит ему коснуться ногами пола, они тотчас оледенеют. Но он понимал, что дальше нет смысла валяться, уснуть не удастся, голос Лейлы становился все громче. Джебраил разбирал только отдельные фразы и слышал громкие шаги Лейлы, но точно знал, что жена отчитывает Таги. Чего ж он-то не подаст голоса? Цыкнул бы на жену как следует. Или сказал бы хотя: «Радость моя, замолчи-ка! За дверью мои родители, старые, больные люди, чего ты им спозаранок покоя не даешь?!»
Джебраил взглянул на окно, стекла постепенно белели: казалось, с наружной стороны к ним прилепилось рыхлое белое облако и свет проникает в комнату сквозь него. Белесые отсветы падали на седую голову и бледное, худое лицо Рейхан. Она лежала лицом к нему, до подбородка укрывшись одеялом, и тяжело дышала. Смеженные темные веки ее подрагивали. Джебраил понял, что Рейхан не спит и тоже прислушивается к голосу за дверью.
В той комнате осторожно отворилась и затворилась дверь. Потом в коридоре у вешалки послышалось шуршанье. Шуршанье это Джебраил слышал каждое утро и знал, что шуршит плащ Таги. Звякнула цепочка наружной двери, дверь дважды щелкнула, открываясь и закрываясь. Когда шаги на лестнице затихли, темные веки Рейхан дрогнули, и она тяжело вздохнула. Джебраил снова сунул руку за пазуху и, поглаживая холодной рукой холодную грудь, подумал: «Опять ушел, не пивши, не евши…»
Он сбросил одеяло; шаря ногами по полу, нашел стоявшие у кровати шлепанцы. Сегодня он не мог залеживаться в постели, сегодня было воскресенье третьей недели октября, а в воскресенье третьей недели октября у Джебраила была ежегодная встреча с друзьями. Сорок восемь лет подряд третья неделя октября, и нельзя, чтобы на сорок девятый год встреча не состоялась. А что ж это Рейхан не шевелится? Она ведь прекрасно знает, что значит для него этот день.
Облако ушло, отлепившись от окна, но в комнате все еще было сумрачно. Джебраил направился к темневшему у стены шифоньеру. Одним глазом поглядывая на Рейхан, тронул дверцу. Дверца скрипнула, и Рейхан натянула одеяло на голову. «Что это она? — думал Джебраил, на ощупь стараясь отыскать висевший на плечиках костюм. — Всегда вставала чуть свет. Мы оба ждали этот день… А вчера гладит мой костюм, а сама ни слова, не напомнила даже… Может, забыла? Нет, помнит, не стала бы костюм наглаживать. Чего ж она не встает? Расстроилась из-за Лейлы? Не в первый раз, пора привыкнуть. Каждое утро устраивает Таги выволочку».
Джебраил надел нейлоновую сорочку, и стало совсем знобко: сорочка была такая же стылая, как стены этой комнаты. Преодолевая озноб, Джебраил повязал галстук, надел костюм, новые туфли и, остановившись у шкафа, внимательно посмотрел на жену. Рейхан по-прежнему не высовывала головы. Он глянул в окно: видны были оголенные ветви высокой акации. Зря он поторопился, встреча в десять, а сейчас не больше семи. Но на душе было неспокойно, тревожно, и от пребывания в полутемной комнате беспокойство только росло. Пожалуй, надо сходить за молоком. Все равно покупки на нем; не будь его, никто в дом куска не принесет…
Улица была пуста — ни машин, ни людей. Погода мерзкая, еще чуть — и черная, закрывшая небо завеса станет водой и ринется на землю. У Джебраила похолодел нос, замерзли уши. Он поднял воротник сразу отсыревшего плаща и подумал, что без толку — нос воротником не согреешь.
Джебраил ступал осторожно, словно по озеру, только-только затянутому льдом, — вдруг не выдержит его тяжести. Улица шла под уклон, зимой — и говорить нечего — беда, да и осенью в такой вот мокрый денек не так-то просто спуститься. Не дай бог ноги подведут, хлопнешься на тротуар, голову расшибешь, руки-ноги переломаешь. А тогда уж пиши пропало, в семьдесят два года сломанные кости не срастутся. Сколько их летом на бульваре, ровесников его, в домино сражаются, — до самой смерти на костылях.
Джебраил продвигался вперед, держась за стену пятиэтажного дома. На углу улицы Гуси Гаджиева стена кончилась.
Возле крытого рынка стоял грузовик с помоечными контейнерами. Два рослых мужчины в больших рукавицах и длинных фартуках волокли к машине скрежещущие по асфальту железные ящики. Джебраил посмотрел на этих тяжело работающих мужчин и почему-то вспомнил Таги: «Опять ушел, не пивши, не евши».
Молочная была еще закрыта, перед ней — ни души. Джебраил взглянул на часы, венчающие башню музея: семь уже, пять минут восьмого. Откроют в восемь. Сперва хотел подождать, но подумал: целый час на ногах, кости заноют. И далеко не уйдешь: привезут молоко, и через полчаса как не бывало. А ему без молока нельзя, молоко для него лекарство. Рейхан его вечером вскипятит, и он перед сном, обжигая губы, выцедит два стакана. Без молока он до самого утра будет кашлять, в груди так жжет — ни минуточки не уснешь. (Последнее время Рейхан и сама стала пить по вечерам молоко. И внучку заставляет. Когда девочка, кривясь от отвращения, возвращает ей стакан, она говорит ей: «Нет ничего полезнее молока».)
Джебраил направился к бульвару; пройдется туда-обратно, магазин и откроют.
Осенний дождик холодными капельками сыпался на лицо. Джебраил не любил дождливую сырую погоду. В дождь у Рейхан всегда начинало ломить кости, и она, превратившись в одну сплошную боль, не могла уже подняться с кровати.
А Лейла, конечно, уже ушла. Сейчас она, кляня и дождь, и мужа, спешит к площади Азернефть. Там она сядет на автобус и поедет в Лекбатан. (Лейла до замужества работала преподавательницей в Лекбатанской музыкальной школе, сменить место работы ей так и не удалось.) Вечером вернется усталая, злая и начнет донимать Таги: «Сдохну когда-нибудь в этом автобусе!.. Каждый день талдычишь ему: устрой меня где-нибудь поближе; в одно ухо влетает, в другое вылетает. Повезло с мужем, ничего не скажешь!» Она нарочно говорит это как можно громче, чтобы они с Рейхан слышали в своей комнате. Услышат: Джебраил, поглаживая грудь, взглянет на Рейхан; Рейхан, растирая коленку, поднимет глаза к потолку. Потом Лейла начнет проверять у дочери домашние задания: «Что это такое: курица лапой водила? Чтоб девочка так писала!.. У меня в твоем возрасте как жемчуг были буковки!» Когда с этим будет покончено, Лейла встанет и громко произнесет слова, которые вот уже несколько лет произносит ежевечерне: «Все. С завтрашнего дня знать не знаю никакого Лекбатана! Возьму пять учеников и буду давать домашние уроки. По пятьдесят рублей с человека — мне вот так хватит!» Не дожидаясь мужа, она уляжется спать, а завтра, встав рано утром, снова будет спешить на площадь Азернефть.
Выйдя из подземного перехода, Джебраил увидел на бульваре несколько человек. Оделись потеплее и с утра пораньше — дышать морским воздухом. Пожилой мужчина задумчиво шел по аллее, ведя рядом похожую на волка собаку. Какой-то человек стоял, опершись на парапет, и смотрел на море. Человек был толстый, в длинном плаще. Сзади и не разберешь, мужчина или женщина. Возле этого человека тоже крутилась собачка, кудрявая, черная, ростом не больше кошки. Собачка нюхала землю, вертелась, прыгала, повизгивая, потом возвращалась и терлась мохнатой головой о ноги хозяина.
— Не балуй, Чарлик! — оборачиваясь, произнес человек в плаще.
Все-таки оказалась женщина. Пожилая, постарше Рейхан, а ни руки, ни ноги себе не трет, хотя погода — хуже не бывает. Щеки румяные, голубоватые глаза блестят, видно, этой и в непогоду удовольствие возиться с собачкой. А Рейхан, бедная, стонет сейчас, согнувшись в Три погибели. Постанывая, она ставит на плиту чайник, подогревает молоко. Сейчас, наверное, уже одевает внучку. И тоже постанывает. Заставив девочку съесть бутерброд и выпить чая с молоком, она проводит Севинч в школу, снова ляжет в постель и будет стонать…
Мелкие капли усыпали Джебраилу ресницы и брови. Он вытащил из кармана руку, вытер глаза и подумал — в который раз! — что Лейла вправе сердиться. В самом деле, на что это похоже: муж работает на одном конце Апшеронского полуострова, жена — на другом. Когда Таги приходит домой, дочка и жена уже спят. Мать свою девочка хоть по вечерам видит, а отца, дай бог, раз в неделю. Нет, не надо было ему идти в нефтяники. Домой приходил бы вовремя. А вот уперся — и ни в какую! Хочу быть нефтяником, как отец! Сейчас дремлет себе в электричке — на работу едет. А ведь знал, сколько отъездил той же дорогой отец, утром и вечером кемаря в электричке. Правда, он знал, что его мать никогда не ворчала, не ругала мужа за его работу. Думал, что и твоя притерпится? Нет, сынок, Рейхан с Лейлой не сравнишь, да нынешние жены — они вообще другие. Совсем другие.
Джебраил закинул голову вверх. Уже не капало, небо постепенно очищалось. Странное дело… Осенний дождик обычно уж как зарядит, так и сыплет, сыплет, пока не изведет человека. А это что же? Не полил всласть и уже кончился?
У деревьев, как у лысеющих мужчин, прежде всего обнажаются макушки. Их было уже полно, деревьев с лысеющими макушками.
Грустные стояли они рядом с вечнозелеными красавцами, никогда не теряющими наряда, и Джебраилу было жаль их, потому что они были голые и ничто не защищало их от дождя и холода. Опавшие с них листья намокли и, прилипнув к асфальту, уже не шуршали под ногами у прохожих.
Все кругом было чистое, промытое. Повсюду стояли лужицы, и на поверхности их вздувались пузырики, похожие на куриный глаз. На третьей неделе октября не должно бы стоять такой погоды. В эту пору солнце светит вовсю, дни стоят теплые, прозрачные, ясные. Когда они, бывало, выходили из «Интуриста» на этот самый бульвар, ласковое тепло октябрьского дня превращало их, солидных и немолодых, в озорных мальчишек, в студентов, вчера только положивших в карман диплом. Нет, тогда в эту пору не бывало плохой погоды. А может, была, может, и хуже стояли дни, просто им было ни к чему? Столько света было в душе, столько жара в сердце, что день казался теплым и ясным, деревья — зелеными, вода хрустально-чистой… Когда сорок восемь лет назад они кончили институт, все девятеро были не женаты. Постепенно переженились, обзавелись детьми, потом внуками… Но и молодые парни, и солидные отцы семейств, и деды — они все равно приходили на свою встречу. Сорок восемь лет! Нет! Сорок восемь минус четыре года, будь они прокляты, эти годы!.. В сорок первом взяли в армию Гаджи, Серхана, Касума, Джафара. В сорок втором добровольцем ушел Гуммет. Абдулла, Джебраил, Малик, Мири остались — фронту нужна была нефть.
А кто ж это предложил встречаться каждый год? Кому тогда, в тридцатом году, пришла в голову эта идея?.. Малик! Он — самый маленький и ростом, и годами. И они дали друг другу слово, что, где бы кто ни был, какую бы должность ни занимал, они каждый год будут встречаться. В октябре. Октябрь — подходящий месяц, спокойный, теплый… Каждую осень, третья неделя октября, воскресенье, десять часов утра, Губернаторский сад…
Джебраил почувствовал, что озябла лысина, снял кепку с длинным козырьком, посмотрел. Промокла… Он отряхнул кепку о колено, снова надел. Хотел было сесть, передохнуть, но скамейки все были мокрые. В такую погоду ровесников его не увидишь на сквере. В такую погоду старики не сидят в клубе пенсионеров, не режутся в домино, не ведут беседы о болезнях, лекарствах и о новых снотворных. Разве что Машаллах — этот все равно выйдет, отправится в чайхану. Тому хоть буран снежный, хоть земля свечой плавься — все едино. Если Машаллах хоть один день не побывал в чайхане, ему ни сна, ни покоя. Бодрый мужик, не приведи бог сглазить, сейчас уже наверняка торчит в очереди у молочной…
Вспомнив про молоко, Джебраил повернул обратно.
Перед молочной было полно народа. И когда эти женщины набежали, двадцать минут назад ни одной не было!.. Джебраил встал в самый хвост, осмотрел очередь и примерно посередине ее увидел Машаллаха — по папахе узнал. Странная у него была папаха: издали на шляпу похожа, вблизи — на чабанский тельпек. Сшита она была из лохматой бараньей шкуры, верх плоский, а цвета розовато-коричневого. Машаллах считал свою папаху бесценной — ее подарил ему любимый брат.
Поглядывая на папаху, Джебраил с сожалением думал, что не стоило ему прохаживаться по бульвару, сейчас был бы первым.
Но Машаллах этот — будто глаза на затылке — углядел Джебраила.
— Ты это чего там притулился? — Машаллах улыбнулся Джебраилу и махнул рукой. — Сюда давай: я тебе очередь занял.
Побаиваясь женщин, Джебраил не решался идти к Машаллаху, но тот настаивал:
— Иди! Иди, говорю! Занял я для тебя очередь!
Под недоброжелательными, осуждающими взглядами Джебраил зашаркал к Машаллаху.
— Здравствуй! — чуть слышно сказал он, пряча глаза и от Машаллаха и остальных.
— Здравствуй, здравствуй! — громко сказал Машаллах, пожимая ему руку.
И в этот момент послышался громкий визгливый выкрик:
— Куда это ты лезешь, дядя?!
Джебраил замер, не подавая голоса.
— Не вякай! — небрежно бросил Машаллах. — У него тут очередь.
В очереди ворчали: кто вполголоса, кто погромче.
— Бабушка! — позвал Машаллах сгорбленную морщинистую старушку, стоявшую позади него. — Говорил я тебе, что за мной один мужчина? Ну? Говорил? Бабушка!
— Какая я тебе бабушка? — прошамкал синеватый сморщенный рот. Старуха искоса поглядела на Джебраила и сиплым голосом промямлила: — Стоял он тут, стоял…
— Ловчат! — сказал кто-то. — А еще старики!
Джебраил чуть не кинулся на старое место в конце очереди, потом разозлился: почему это в конец?! Он первый пришел! Раньше всех. Идти домой без молока и всю ночь подыхать от кашля?!
Вспомнил, и сразу его начал бить кашель, да так, будто ножом грудь режет. Он уж и губы стискивал, и руками рот зажимал — ничего не помогало. Лицо посинело, жилы на шее вздулись, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.
Когда Джебраил наконец перестал кашлять, Машаллах сказал:
— И что за люди!.. Из-за двух кружек молока растерзать человека готовы, — и сокрушенно покачал головой.
Машаллах был до смерти рад, что Джебраил появился: он постоянно нуждался в собеседнике, и ему было хорошо известно, что второго такого слушателя, как Джебраил, терпеливого и доброжелательного, днем с огнем не сыщешь. Партнеры по домино, с которыми Машаллах каждый день встречается на бульваре, не больно-то его слушают. Его бесконечные рассказы о двух людях — младшем его брате из Гориса и о Хандадаше, директоре чайханы в Пионерском саду, — всем крепко надоели.
День холодный, а Машаллах одет легко. Старый, поношенный пиджак, шея обмотана длинным шарфом, концы которого болтаются на груди. Щеки пылают, как у женщины, пекущей чореки в раскаленном тендире. Густые седые брови лежат ровно, как два колоска пшеницы. Глаза блестят, кожа тугая, чистая, словно он каждое утро моется в бане и крепко-крепко растирает мочалкой лицо и шею. Два года знает его Джебраил — на сквере и познакомились — и ни разу не видел этого человека озабоченным, недовольным. Порой казалось, Машаллах вообще не ведает горя.
Машаллах взглянул на дверь, запечатанную сургучом, на часы, украшающие здание музея, на Джебраила… И Джебраил понял, что Машаллах уже истомился молчавши, сейчас начнет. Уж хоть бы не про младшего брата!..
— А я пришел, гляжу, нет тебя, удивился. Что-то, думаю, не похоже на него. Может, думаю, не дай бог, заболел?
Джебраил промолчал, он знал, что отвечать не обязательно и даже не нужно. Машаллах просто брал разбег.
— Ты вчера как ушел, я Хорену «козла» забил. Сам знаешь, он клянется, что в домино его никто не переиграет…
Машаллах долго рассказывал, с каким блеском обставил он Хорена. Джебраил не слушал, но сочувственно кивал головой…
— Чего киваешь? — услышал он вдруг голос Машаллаха. — Я спрашиваю, чего ты нарядный, а ты только головой трясешь. — Значит, рассказ про домино кончился. — Галстук на нем, костюм… Вот только кепка… Почему папаху не надел? — Он тронул рукой свою шапку. — Нравится? Могу такую устроить.
— Есть у меня папаха! — сказал Джебраил.
— Так куда ж ты собрался? — понизив голос, многозначительно спросил он.
— Встреча у меня, — неохотно промямлил Джебраил. И покосился на часы, моля бога, чтоб Машаллах поскорей отвязался.
— Встреча? Это с кем? С пионерами? Я тут как-то выступал в школе. Так слушали с открытыми ртами… Только председатель какой-то болван, все на часы глядел, кончай, мол. Что значит кончай? Ты меня пригласил, попросил выступить, рассказать ребятишкам про жизнь: что видел, что пережил, — чего ж ты мне рот закрываешь? Восемь минут, говорит, у вас времени. Восемь минут! Могу я за восемь минут привить детям любовь к труду?.. Нет, правда, куда собрался?
Джебраил давно уже перестал слушать и не сразу сообразил, чего Машаллах от него хочет.
— Встреча у меня…
— Завел, что ли? — Машаллах подмигнул ему. — Вроде годы твои…
Нет, так просто от него не отвяжешься.
— У меня встреча с институтскими товарищами. Каждый год, третья неделя октября, воскресенье, десять часов утра. Собираемся в Пионерском саду, идем в «Интурист». Проводим день вместе, потом расходимся… Каждый год… Друзья юности…
— Хорошо! — Машаллах далее причмокнул. — Ох, хорошо! И сколько ж вас, друзей?
— Девять человек.
Машаллах еще что-то спрашивал, говорил что-то, но Джебраил не слышал, не видел его…
…После четырехлетнего перерыва они наконец собрались в октябре сорок пятого. Джафара не было, не вернулся с фронта, Гуммет пришел на протезе, культя еще не зажила, и каждое движение доставляло ему боль. Лоб и правую бровь Гаджи пересекал широкий красный шрам. Серхан и Касум вернулись с войны без единой царапины.
Это были не прежние беззаботные парни. Волосы поредели, на висках светилась седина… Все крепко натерпелись за эти годы…
На столе было бедновато, зато сердца полны. Они говорили торопясь, перебивая друг друга, словно все, чем переполнилась душа за долгие четыре года, не терпелось им выплеснуть за этим столом.
Вспоминали Джафара, лежавшего в далекой чужой земле. Он стал для них дорогим воспоминанием, причиняющим острую боль. Они звали его Черный Джафар — уж больно смуглый он был. Еще Зубрилой дразнили — очень уж много занимался. Кино, театры — это он не любил. Джафар и Баку-то не успел толком узнать; сколько лет прожил в городе, а где какая улица, представления не имел. Занимался.
Поднялся Абдулла-Аксакал. Он был среди них самый старший. И самый высокий, самый крупный. Со студенческих лет Абдулла привык верховодить, прозвище Аксакал он получил еще тогда.
— Ребята! — Абдулла взял свой бокал. — Джафара нет среди нас. Погиб наш Джафар. Принял славную смерть — за Родину. Мы никогда не забудем друга. Но сегодня… Сегодня, ребята, будем веселиться! Четыре года мы не могли посмеяться от души.
Малик взял с соседнего столика бокал, наполнил водкой и поставил посреди стола.
— Это Джафару, — сказал он. — Будем считать, что он тут, с нами.
Малик уже хотел произнести тост, но Гуммет опередил его:
— Постой, Малик! Можно, я скажу первый? Я и постарше тебя, и потом, — он положил руку на орден, — фронтовик. Конечно, вас не удивишь орденами, вон они и у Гаджи, и у Серхана, и у Касума. Нефть была тот же фронт. Я не о том… — Он покрутил головой. — Откуда он взялся, этот Гитлер?! Почему наш Джафар должен был погибнуть в двадцать пять? Почему я остался без ноги? Почему?! Раньше с утра до вечера ходишь по буровым, а теперь в конторе сидеть?.. Проклятая война! Другое все стало. У хлеба другой вкус, у воды… Вернулся, снял саз со стены, тронул струны, а песни нет. Только стон, плач… — Гуммет закинул голову, уставившись взглядом в потолок. Потом вздохнул и, коснувшись своим бокалом стоявшей посреди стола рюмки, сказал только: — Эх, Джафар, родной ты наш!.. — И опрокинул водку в рот.
…Машаллах настойчиво тянул его за рукав.
— Ты что, не слышишь? Я говорю, со вчерашнего дня за мной ходит. Прилип как смола. Ради бога, говорит, давай еще сыграем. Я ему: никогда больше я с тобой в домино не сяду, а он…
Сегодня Джебраилу было особенно невмоготу слушать Машаллаха. Хотелось подумать, повспоминать, уйти в себя… Боже милостивый, неужели этот человек ничего не чувствует?
— Ты слушаешь? — Машаллах все говорил, говорил, время от времени толкая Джебраила в бок, чтобы привлечь внимание. — Иду вчера к чайхану к Хандадашу, гляжу, а этот увязался… Да, кстати, ты ведь знаешь, что мы с ним друзья, с Хандадашем? Говорил я тебе?
— Раз сто… — Джебраил отвернулся с безнадежным видом.
— Ага. Значит, знаешь, как дело было. Ну, я все равно расскажу, стоим ведь, делать-то нечего. Значит, иду я как-то в чайхану, которая в Пионерском саду… Со мной еще кто-то был…
— Ахмедия из Шеки, — подсказал Джебраил.
— Точно, Ахмедия. Спасибо тебе. Умер бедняга недавно от грыжи, да будет земля ему пухом, хороший был человек. Сидим, чай пьем, вдруг чувствую, глядит кто-то на меня. Поворачиваю голову: стоит человек и смотрит на меня не отрываясь, не на меня, а на мою папаху. Кто это, думаю, может быть?
— Это был Хандадаш, — со вздохом сказал Джебраил.
— Спасибо, именно Хандадаш, но тогда-то я еще не знал, что он Хандадаш… Кто это, думаю, может быть?..
Машаллах все говорил, говорил… Потом снял папаху, ласково оглядел ее и снова надел на голову. Значит, идет рассказ про папаху и про то, как чайханщик Хандадаш, влюбившись в его папаху, бесплатно поит Машаллаха чаем.
— Каждый день туда хожу, ни разу денег не взял. Даже если и не один приду. Вчера Корен за мой счет чай пил…
Что бы случиться чуду!.. Оказался бы в очереди разговорчивый человек, отвлек бы Машаллаха… Не тронь ты меня сегодня, Машаллах, отпусти с миром, не до тебя мне, не здесь я, не возле молочной, я со своими друзьями, с ребятами, с теми, кого уже нет, чей прах смешался с землей…
…В октябре следующего года на встречу не явился Гуммет. Добила старая рана. Похоронили его, как он просил, в родном Казахе и, как он просил, опустили в могилу под звуки саза.
Коса Мухаммед, лучший ашуг Казаха, стоял в изголовье его могилы и играл…
Теперь за столом в «Интуристе» стояли посреди стола уже два бокала. Гаджи чокнулся своим бокалом с бокалом Гуммета…
— Ну скажи, ради бога, прав я или нет?
— О чем ты? — жмурясь, точно спросонья, сказал Джебраил.
— Скажи, почему у одного и того же отца, у одной и той же матери родятся такие разные дети? Мой средний брат ни на кого не похож, ни в отца, ни в мать. Вот, смотри! — Машаллах раскрыл рот и продемонстрировал Джебраилу вставные челюсти. — Третьего дня ел пити, решил косточку разгрызть — ну хочется иногда, сам знаешь, — верхний протез раз — и пополам! Пошел к брату. Понимаешь, говорю, без зубов-то какая жизнь, а до пенсии еще далеко, одолжи тридцатку, протез в ремонт отдам. Думаешь, дал? На хлебе поклялся, что нет у него ни копейки. Хотел я ему сказать, если ты такой бедный, на какие шиши «Жигули» купил?
«А ты что ж хотел? Чтоб он ради твоего протеза «Жигули» продал?» — Джебраил понимал: избавиться от Машаллаха нельзя, но это хоть тема новая…
— «Жигули»!.. — Машаллах так и взвился. — Думаешь, у него денег нет? Э-э-х! — Машаллах со вздохом махнул рукой. — Я ему, подлецу, последний кусок отдавал! Ты ж нефтяник, начальником был, лучше меня знаешь, как в войну на промыслах доставалось! А я ему помогал!.. Он без меня с голоду сдох бы!.. В сорок третьем привезли нас в Баку…
Дальше Джебраил все знал. Привезли в Баку, часть — в армию, часть послали на промыслы. Машаллах попал на промысел Бибиайбат рабочим. Сперва жил в общежитии, потом построил хибарку. Обзавелся кое-чем, решил жену подыскать. Присмотрел молодую вдову с ребенком, привел в хибарку. Одну дочку она с собой привела, троих родила от тебя. «Так, Машаллах, так. Я столько раз слушал твою биографию, что знаю ее лучше тебя. В селе дела шли неважно, ты взял к себе среднего брата, ему тогда было девять лет. Жил он у тебя, дочек твоих нянчил, а когда ты уходил в ночную смену, вроде и дом не без мужчины… Что зря говорить, брат тебе всем обязан. Вырастил его, выучил. Устроил в Байлове в пожарную команду. Только дело это ему не понравилось, огня уж очень боялся. Где жарко — он не любил, он где тепло любил — в баню устроился кассиром. Квартиру получил, женился. И уже не кассир — директор бани. Который год работает, и ничего, не снимают, шустер твой братец… Знаю я все это, Машаллах, знаю. Знаю, что дочек ты выдал замуж, живете вдвоем с женой, пенсии сто двадцать рублей хватает… Все это я знаю, не знал только, что ты к брату за деньгами ходил. Что ж, брат не хочет одолжить, другие родственники есть. Четыре зятя…»
— Настоящий мужчина станет у зятя взаймы просить?
Джебраил оторопело глянул на Машаллаха: «Как он узнал, о чем я думаю?»
— Нет, к зятьям я не пойду! Лучше смерть, чем к зятю руку протягивать. Вот младший мой брат, узнай он сейчас, что у меня протез сломался, все зубы повыдергал бы и мне послал!.. А почему? Я ему и не помогал особенно, так, иногда пошлешь посылочку… Потому что в жилах у него мужская кровь!
Подъехала крытая машина — привезли молоко. Близилось избавление.
— Да, с этим братом у меня все! — Машаллах решительно махнул рукой и стал смотреть, как из машины выгружают проволочные корзины, уставленные пакетиками с молоком. — Ноги моей больше у него не будет. Пока еще никому не кланялся, даже богу…
Становилось тепло. Джебраил расстегнул плащ. Поглядел и увидел: солнце вышло, ярко-красное солнце. Увидел, что с неба струится свет, тепло струится и стекла в окнах соседних домов сверкают и серебрятся. Светлел асфальт — земля начинала просыхать. Джебраил повернулся к музею, щурясь, взглянул на часы и удивился — впервые заметил, что часы трехгранные: с боков тоже были циферблаты.
…Серхан, самый нетерпеливый из них, то и дело поглядывал на часы:
— Интересно, где это Мири застрял?
Мири ждали уже минут сорок. Нужно было ждать еще двадцать минут — с самого начала уговор: собираемся с десяти до одиннадцати. Абдулла из Мардакян на электричке приехал, и то вовремя, а этот…
— И чего Мири так опаздывает?
— Начальство не опаздывает, а задерживается, — грустно заметил Касум. — Целым управлением командует наш Мири.
— Ничего, я ему покажу, что значит командовать! — Абдулла выразительно сжал кулак.
Напротив у сквера остановилась большая черная машина. Из нее вышел Мири, что-то сказал шоферу. Машина уехала, а Мири, улыбаясь, направился к приятелям.
— Простите, ребята! Столько дел!..
— Что еще за дела в воскресенье? — окрысился на него Серхан.
— Интересный разговор! — обиженно отозвался Мири. — Ты что, не на промыслах работаешь? Воскресенье — не воскресенье…
Абдулла положил ему на плечо сжатый кулак.
— Это особое воскресенье, — негромко сказал он. — Особый день. Постарайся не оставлять на него другие дела…
Мири не сиделось за столом. Он все больше отмалчивался и лишь сдержанно улыбался, когда друзья его весело хохотали. Если за столом становилось уж очень шумно, он начинал настороженно озираться по сторонам. Все видели, что Мири томится, не по себе ему, но помалкивали. Не выдержал наконец Серхан:
— Чего ты все по сторонам смотришь?
— Люди же кругом… — Мири недовольно поморщился. — Половина из них знают нас. А вы как мальчишки. Орете, гогочете!..
Абдулла положил локти на стол и пристально посмотрел на Мири.
— Да, мальчишки. Сегодня мы все мальчишки. Почему бы раз в году не побыть детьми? А ты, бедняга, закаменел весь от собственного величия! Никак не можешь забыть, что заведуешь управлением?
— Скажешь тоже!.. — Мири поморщился и украдкой взглянул на часы.
Абдулла взял его руку, снял с запястья часы и сунул ему в карман.
— Пойдешь домой — наденешь.
Когда они вышли из «Интуриста», черная машина уже дожидалась Мири.
— Идите, ребята, — сказал Абдулла, — мы сейчас. Догоним. — И он потянул Мири за угол.
Прошло минут пять. Джебраил не выдержал, пошел туда, за угол. Так и есть! Захватив в кулак галстук и воротник Мири, Абдулла с силой притиснул его к стене. Мири не смел, не пытался вырываться. Лишь улыбался виновато и растерянно.
— Ну ладно тебе… Брось, Абдулла… Смотрят же… Ну виноват. Признаю, исправлюсь. Ну хватит, Абдулла!..
Джебраил схватил Абдуллу за руку, намертво сжимавшую воротник приятеля.
— Ты что, обалдел?!
— Это он обалдел! — Абдулла наконец отпустил Мири. — Зазнался! Из грязи — да в князи!.. А если его еще повысят? Совсем наплюет на старых друзей? На дружескую встречу в служебной машине приезжает! Учти, начальство: если что, приду, прямо в кабинете тебя излуплю! Ну, иди! — Он поправил на Мири галстук. — Машина ждет. Насовсем убирайся! Знать тебя не желаем.
— Да хватит, Абдулла! — Мири обхватил Абдуллу за шею, поцеловал. — От всего на свете откажусь, только не от старых друзей. — Он поцеловал и Джебраила. — Понимаешь, вчера в «Азнефти» такой нагоняй дали!..
— Ну и что? — Абдулла был непреклонен. — У нас, что ли, неприятностей нет? Затем и придумали эти встречи, чтобы хоть раз в год забыть про свои неприятности.
Черная машина все еще стояла у тротуара. Мири кивнул водителю: «Езжай!»
Пошли по скверу, догоняя остальных.
— Ребята! — Мири прижал к груди обе руки. — Простите меня. Подпортил сегодня праздник. Если когда что-нибудь подобное, хватайте за ноги, за руки и в море!..
…— А, господи, разве это молоко? Не успеешь на плиту поставить, а оно уже свернулось. Из чего только его делают!.. Из чего, а? Джебраил!
— А? Из чего? — Джебраил с трудом оторвался от воспоминаний. — Молоко?.. — Он достал из кармана сетку. — Слушай, Машаллах, что ты, в самом деле! Не нравится тебе молоко, не бери, а ворчать-то зачем? Не пей — никто не заставляет.
— «Не заставляет»! Конечно, не заставляют, а что делать? Написать в Горис, чтоб оттуда молока прислали? И чего они молоко в бумажные пакеты наливают? Вчера купил, иду домой… Обернулся, а за мной след тянется! Лопнул пакет, и течет молоко родничком. Выбросить вроде жалко. Остановился посреди улицы и давай сырое пить… А ночью — представляешь себе?.. — две таблетки принять пришлось.
Джебраил коснулся его локтя:
— Вставай на место, очередь подходит.
Машаллах занял место впереди Джебраила.
— А какое молоко в наших местах!.. Сливки в два пальца!.. Хотел бы я знать, понимают они, вот они, — Машаллах показал на стоящих в очереди, — разницу между долмой и буламой? А? А карамаз? Карамаз?.. Ты карамаз пробовал: мешаешь молоко с катыком… Нет, в Горисе не просто молочные продукты — это наслаждение! Упоение!.. Пах, пах, пах!..
Не переставая восторженно восклицать: «Пах, пах, пах!» — Машаллах сунул в сетку три пакетика молока, заплатил и, увидев, что продавец изумленно смотрит на него, с сожалением покачал головой.
— Не удивляйся, сынок. Мое «пах, пах, пах!» не к этим пакетикам относится. К барашкам относится. С большим курдюком барашки, пасутся на горных склонах…
Обеими руками держа сумку за ручки, Джебраил с улыбкой смотрел на молочные пакеты, которые клал ему в сумку продавец. В противоположность Машаллаху, пакеты с молоком не раздражали его, а вызывали улыбку. Мысленно он называл их «молочные письма», вспоминал солдатские треугольники — письма военных лет. Только эти были потолще и вместо слов заполнены молоком. А так похоже…
Молоко было куплено, до встречи осталось полчаса. Если отнести молоко домой, можно опоздать. Ладно, хоть и не больно-то удобно с сумкой. Джебраил бросил Машаллаху «До свидания!» и свернул налево. Но тот мигом догнал его, схватил за руку:
— Ты что, не домой?
— Нет, — Джебраил отдернул руку. — Я же сказал: встреча. Мне в другую сторону.
— Жалко… Хоть немножко вместе прошли бы… Может, кругом пройдешь?
— Нет, нет, тороплюсь! Опоздать могу!
Толстые губы Машаллаха тронула недоверчивая улыбка. «Мудрит чего-то старик!.. Болтает, будто ребенок… Эх, старость, старость, и что с людьми делаешь!..» Себя Машаллах стариком не считал, потому жалел всех стариков и думал, что бедняге Джебраилу, пожалуй, не протянуть этот год.
Джебраил устремился вперед мелкими частыми шажками, он почти бежал. Он дал себе слово не останавливаться, даже если не Машаллах — всевышний его окликнет.
Только выйдя на Проспект нефтяников, Джебраил замедлил шаг, отдышался. Сейчас он наконец решился обернуться: Машаллах не преследовал его.
На проспекте было уже людно. И в ту, и в другую сторону торопливо шли люди. И ничто не занимало их, кроме желания дойти куда-то, и не было им никакого дела до облаков, медленно проплывающих в небе, ни до ярко-красного солнца. Похоже, только одного Джебраила радовали теплый день, ласковый ветерок и солнце, один лишь он шел спокойно и неторопливо, мешая торопившимся людям своей сеткой с молочными пакетами. И вдруг от суеты, спешки, мелькания лиц у Джебраила закружилась голова. Он будто сидел в огромной бочке, а бочку эту катили по тротуару. Джебраил прислонился к стене…
…— Ребята, я твердо решил: на будущий год переезжаю в Шушу. Не могу я в Баку. Тошно мне тут, скучно. Уеду!
Все засмеялись, потому что и в прошлом, и в позапрошлом году, и еще раньше Малик говорил то же самое. И никто уже не верил ему. Подшучивали только: «Ну, что нового у вас в Шуше? А тебе на пользу Шуша! Выглядишь прекрасно. Конечно, в Шуше такой воздух!..» Малик терпеливо выслушивал все это и заявлял: «Смейтесь, смейтесь! Все равно уеду. Хоть за день до смерти, а перееду в Шушу!»
…— Вам плохо? Дедушка! Плохо вам?
Джебраил открыл глаза.
— Нет, сынок… все в порядке. Который час?
— Без десяти десять.
Джебраил улыбнулся мальчику, кивнул ему… Чтобы меньше сталкиваться с прохожими, засеменил по самой кромке тротуара. Прошла минута, другая, и люди превратились в серые тени, слились, а потом и вовсе пропали. И никакого шума… По широкому тротуару не спеша шел Джебраил, и с ним были только его воспоминания…
…В тот раз встреча была внеочередная. Поводов для пикника было сразу два: недавно Мири получил орден Ленина, а вот теперь был избран депутатом.
Никого домашних на даче не было, Мири так и задумал — «мальчишник». Поэтому готовить пришлось самим.
Касум принес стул, поставил его на крыльце и усадил Мири.
— Сиди и не рыпайся. Ты виновник торжества, тебе не положено суетиться.
Абдулла недовольно взглянул на Касума, подошел к Мири и вынул из-под него стул.
— Депутат — слуга народа, — сказал он. — Не слушай подхалимов. Принеси угля для мангала.
— Видишь, как получается, — Мири виновато улыбнулся и стал засучивать рукава. — Такие вот подхалимы и сбивают людей с толку. Ведь так тебе все разобъяснит, что будешь в полной уверенности: и пальцем шевелить не должен. А что я могу поделать? Сами видели, как он ко мне подлизывался.
— «Подлизывался»! — не переставая расставлять тарелки, Касум сокрушенно покачал головой. — Истинное человеческое уважение не можешь отличить от подхалимства. — Он помолчал и, вздохнув, добавил: — И то сказать, не очень ты виноват, трудно стало различить, где уважение, где подхалимство…
Джебраил в стороне чистил зелень и время от времени поглядывал на друзей. Вроде и не видались только год, а как все постарели!.. Может, раньше он просто не обращал внимания?.. Ясноглазые, чернобровые, с роскошными шевелюрами, — когда они превратились в этих лысоватых, морщинистых, пожилых людей? У Абдуллы волосы были — пальцами не продерешь, а сейчас вон кожа просвечивает… И как-то он весь усох, ссутулился. Особенно после заграничной командировки. Работал заведующим промыслом, послали за границу. Через пять месяцев вернулся. Белки глаз желтые, лицо желтое — подхватил какую-то лихорадку. Она ему и теперь покоя не дает…
А Серхан! Не только волосы — даже усы белые. Раньше всех поседел наш Серхан. И тут терпения не хватило. Не было случая, чтобы хоть какое-нибудь дело Серхан выполнил не торопясь, спокойно. Бывало, готовят еду в общежитии, а он то и дело в кастрюлю тыркается, полусырое хватает. В театре никогда до конца не высидит. А сколько раз его штрафовали — на ходу спрыгивал с трамвая!.. Да что трамвай, женился и то наспех. Как-то позвонил: приходите, у меня завтра свадьба. Какая свадьба? Оказывается, в понедельник познакомился с девушкой, в среду послал к ней домой сватов, а в воскресенье — свадьба. Недели не походил в женихах.
— Да, на следующий год переезжаю в Шушу. На родину. Точно вам говорю.
Сперва никто не отреагировал на слова Малика, потом рассмеялись.
— Нет, честное слово! Вот сына женю, дочь замуж выдам, и все. Я же тогда сдуру нефтяником стал. Надо было такую профессию выбирать, чтоб в Карабахе жить можно… Ничего, найдется для меня работа и в Шуше. В садовники пойду… Клянусь, хоть за день до смерти, а уеду на родину!
Абдулла покачал головой.
— Как институт кончили, всё уезжает. Пока на месте.
— Ну я же не треплюсь! — Малик положил шампур, на который нанизывал баранину. — Я действительно все время хотел уехать. Потому и в начальство не лез. Вон вы все начальники! Мири — депутат, Касум — кандидат наук, все промыслами командуете, а маленький Малик всю жизнь на маленькой должности. Мастер по подземному ремонту скважин. Потому что… Шуша! Смеетесь?.. Я знаю, Джебраил мне верит. Веришь, Джебраил?
Джебраил, улыбаясь, полоскал в большом тазу зелень и складывал на поднос. «Верю, верю!» — он качнул головой, хотя не верил нисколько. Просто ему почему-то стало вдруг жаль Малика: маленького, худого, болтливого… Сзади взглянуть — подросток. А морщин полно, и волосы с проседью. Волосы у него густые, хорошие, а вот усов нет. А усы — его страсть, мечта. «Были бы у меня настоящие усы, не принимали бы за мальчишку!» Сколько раз бедняга пытался отпускать усы, но сразу же сбривал, усы получались паршивые, реденькие, как неухоженная грядка. Вот у Гаджи усы! В три пальца толщиной, весь рот ему закрывают. На голове уже порядочные залысины, а усы все гуще, будто волосы, выпадающие на лбу, застревали у Гаджи в усах. Малик только вздыхал: «Хоть бы половину! Хоть четверть!.. Одной пары твоих усов хватило бы всем моим потомкам по мужской линии!..»
Сейчас снова усы отпускает. Бедняга! Лицо выбрито, а над верхней губой торчат какие-то сивые волосики. Джебраил улыбнулся, хотел было подшутить над приятелем, но тут к нему подсел Абдулла. Повернулся так, чтобы никто не видел его лица, и Джебраил поразился: Абдулла так часто и тяжело дышал, будто только что сбросил с плеч тяжесть. Сейчас на ярком свету было особенно заметно, какие у него желтые белки.
— Ты что, Абдулла? — негромко спросил Джебраил.
Абдулла поднес к губам палец: «Помалкивай!»
Он закинул голову и, глядя на небо, стал делать глубокие редкие вздохи — ему не хватало воздуха. Отдышался немного, подмигнул Джебраилу.
— Воды принести, Абдулла?
— Тут водой не поможешь, — Абдулла покачал головой. — Не надо было мне в Индию ездить… Не подходит мне никакой другой климат, кроме нашего Апшерона. Три раза уезжал я отсюда и каждый раз помирал потом. Первый раз еще в детстве мать возила меня к замужней сестре. Вернулись — чуть концы не отдал. Другой раз в Гянжу ездил на свадьбу. Опять заболел. Месяц отвалялся. А уж теперь, под старость лет, совсем не стоило… за границу рыпаться… Уговорили… Опытный нефтяник, помочь нужно, то да се… Все равно вернули раньше срока. А теперь… — Абдулла махнул рукой и умолк.
— Может, приляжешь? — Джебраил кивнул на стоявшую на балконе тахту.
— Не стоит, — Абдулла поморщился. — Ребята встревожатся. — Он снова закинул голову, несколько раз глубоко и жадно глотнул воздух и улыбнулся. — Я думаю, это у меня с тоски, болезни мои. Уж больно я Апшерон люблю.
— Вы чего это уединились? — окликнул их Серхан. — Секреты завели?
— А Серхану узнать не терпится! Не дал бог терпения, — Касум рассмеялся. — Ты вот что скажи, — он обернулся к Серхану, — как тебе в материнском чреве девять месяцев высидеть удалось?
— Я думаю, не досидел. Хоть на недельку, а выбрался раньше срока. А вот Ягненок наверняка лишний месяц отсидел. Как он при его деликатности мать мог потревожить?
«Ягненок» было старое прозвище Джебраила. Обходительный, мягкий, деликатный, он никогда не выходил из себя, никогда не повышал голоса. Больше всего он боялся оказаться несправедливым — обидеть человека, почему-либо несимпатичного, неприятного ему. Джебраил никогда не спешил, никогда не высовывался вперед, больше помалкивал, чем говорил. Он и сейчас ничего не ответил.
А Касум продолжал балагурить, приставал к Серхану:
— Я теперь понял, чего ты Гаджи на Нефтяные Камни перетащил. Работал себе человек. Чтоб одергивал тебя, как зарвешься. За ниточку: дерг, дерг!.. Дергал ты его, Гаджи?
— Да, приходилось иногда… — пробормотал Гаджи, поглаживая роскошные усы.
— Ну вот, как у того падишаха, знаешь? Был один глупый падишах, заметь, очень глупый. И у него был умный визирь. И вот этому самому визирю и другим придворным то и дело приходилось краснеть за шаха. Кругом всякие посланники, а он как ляпнет что-нибудь!.. И сам не рад. А что можно сделать — дурак дураком! И подговорил визирь придворных, чтоб согласился его величество к ноге ниточку незаметную привязать и чтоб конец той ниточки во время официальных приемов был в руках у визиря. Как, мол, начнете, ваше величество, завираться, он вас сразу — дерг! Согласился! Слушай, а тебя в детстве что — никто не лупил за торопливость?
— А кому лупить? — Серхан добродушно усмехнулся. — Я в семье, считай, самый мирный. Остальные и вовсе кипяток.
Все охотно смеялись. Джебраил молчал. Забыв про зелень, которую ему поручили вымыть, он не отрывал глаз от лица Абдуллы. Лицо было серовато-желтое, нехорошее.
Абдулла взглянул на него, увидел ужас, застывший в больших круглых глазах, и покачал головой.
— Ну чего ты? Решил — скоро умру? Умру. Ну и что? — Бледные губы Абдуллы скривились в больной улыбке. — Не очень-то я ее боюсь… — задумчиво проговорил он. — Троих сыновей вырастил, молодец к молодцу. С чистой совестью могу переселяться в лучший мир. — Абдулла поднял голову, долгим взглядом окинул безоблачное небо и, взглянув на Джебраила, улыбнулся: — Да, Ягненок, подошла моя очередь.
…В следующий раз на столе в «Интуристе» стоял еще один бокал без хозяина.
Со стороны казалось, что Джебраила перекосило под тяжестью сумки, но не пакетики с молоком согнули его на сторону. Последнее время, стоило ему только задуматься и перестать следить за собой, его перекашивало на сторону. Под грузом нелегких лет согнулась его спина.
Заметив, что одно плечо у него опять поднялось выше другого, Джебраил старательно выпрямился: «Вот старость. Никак от нее не спасешься. Прямо на холку давит!..»
На остановке возле Пионерского сада Джебраил взглянул на часы: пять минут одиннадцатого. «На пять минут опоздал! — огорченно подумал он. — Ну, ничего, простят». И он торопливо засеменил к площадке посреди сада, где они всегда собирались.
Вокруг площадки расставлены были скамейки. Джебраил опустился на первую из них, положил рядом сетку с пакетиками и, закрыв глаза, отдышался. «Ну вот я, ребята… Здравствуйте… Давно не видались… Как вы? Дома как, все в порядке?..»
Никто не ответил Джебраилу на эти вопросы, и он, словно испугавшись безмолвия, быстро открыл глаза и оглянулся.
На площадке было почти пусто. Лишь на одной скамейке сидела старушка интеллигентного вида; опустив очки на кончик носа, она увлеченно читала книгу. В нескольких шагах от нее возился на земле тепло укутанный мальчик. Малыш стоял на коленях и, положив перед собой длинноухую шапку, похожую на буденовку, старательно ссыпал в нее сухие листья, собранные тут же, поблизости. Старуха из-за книги взглянула на ребенка и вдруг закричала густым, мужским голосом:
— Ты что ж это вытворяешь, поросенок ты этакий? Я же тебе все чистое надела. Встань! Встань сейчас же!
Мальчуган продолжал сосредоточенно заниматься своим делом, он словно и не слышал ее крика. Старуха захлопнула книгу, в досаде стукнула ею по коленке и, положив книгу на скамейку, сверху положила очки.
— Ты перестанешь безобразничать?! Вставай, слышишь! Слышишь, дрянной мальчишка?! Ладно, я все маме скажу! Она с тобой разберется!
Джебраил подумал, что старуха с мужским голосом, наверное, бабушка. Чужому ребенку она не решилась бы сказать «поросенок». А вот Рейхан, как бы ни рассердилась на внучку, никогда не назовет ребенка «поросенок».
Покричав на мальчика, старуха снова нацепила на нос очки и погрузилась в чтение. В глубине сада виднелась чайхана, издали бросались в глаза удобные ярко-красные полукресла. Хорошая чайхана, всегда подают крепкий душистый чай. И расположена красиво: вплотную примыкает к высокой, внушительной стене Старого города, и потемневшие от веков камни щербатой крепостной стены придают чайхане экзотический вид. Площадка, на которой расположены столики, со всех сторон обложена гладко обтесанными четырехугольными камнями, чистая всегда, как стеклышко. Что ж, вполне можно понять Машаллаха: такая чайхана, да еще чай бесплатный. А в самом деле, хорошая это вещь — чайхана! В таком городе, как Баку, их должно быть как можно больше. Ведь ходят сюда охотно. И старые, и молодые. Сидят, пьют чай, отдыхают, беседуют… Не будет поблизости чайханы, пойдут в закусочную или кафе, там уж они не чай будут пить…
Солнце светило вовсю, и асфальт был уже совсем светлым. Упавшие на скамейку листья тоже были сухие и чистые-чистые, промытые дождем. Влага осталась лишь кое-где на деревьях, с теневой стороны их темнели серые пятна. Все, как всегда, в этот день: и солнце, и воздух, и желтые листья… Только вот ни криков, ни смеха.
Они появлялись с разных концов сада, шумные, громкоголосые, настроенные на радость и веселье. Они шумели о себе, для себя, но проходившие мимо не могли не обращать на них внимания. Некоторые недоуменно пожимали плечами, другие невольно задерживали шаг, с изумлением глядя на немолодых и вроде бы совершенно трезвых мужчин, ведущих себя так неподобающе шумно. Некоторые презрительно кривили губы. «Неужели не стыдно?!» Но им не было стыдно, им даже не приходило в голову, что это может быть стыдно. В этот день они видели и слышали только друг друга, забывая обо всем остальном.
Дорого дал бы Джебраил, чтобы увидеть их всех сейчас, веселых, дурашливых, ошалевших от радости… «Привет, Джебраил! Как ты, Ягненок?!» Но кругом было тихо-тихо…
Джебраил вдруг почувствовал, что прерывисто дышит, колотилось сердце. И сразу заныло в груди и напал кашель, тот самый, что каждый вечер перед сном разрывает ему нутро. Уже второй раз сегодня. В очереди так прихватило, что даже Машаллаху стало его жаль — по глазам видно было.
Джебраил заходился кашлем: глаза вытаращились, язык не помещался во рту, жилы на шее вздулись. И, подыхая от кашля, Джебраил видел, что старая женщина, прижав к себе книгу, морщится, глядя на него. Не понять только, жалеет или противно ей… Мальчик, накладывавший в шапку листья, бросил свое дело и внимательно наблюдал за ним…
Наконец отпустило. Перед глазами мерцали светящиеся точки. Огромное множество ярких точек, словно бесчисленные светлячки дождем сыпались с неба…
Джебраил в изнеможении закрыл глаза и уронил голову на плечо.
…Сразу, как кончилась защита, они обступили Касума, обнимая, целуя его. Родственники и коллеги терпеливо ждали в сторонке, понимая, что тут первыми должны быть старые друзья.
— Держи! — Малик торжественно протянул Касуму букет роз. — Сам вырастил.
Мири, конечно, не удержался. Прижался лицом к букету, жадно вдыхая аромат, и с невинным видом спросил:
— В собственном саду нарвал? В Шуше?
Малик взглянул на Мири, раздумывая, что бы ему такое сказать, но Серхан замахал на них рукой:
— Кончайте, ребята! Сегодня такой день!.. Наш Касум защитил докторскую! Докторскую! Это вам не кот наплакал! — и довольно чувствительно ткнул новоиспеченного доктора кулаком в бок. — Ты молодец, Касум! Ты — наша гордость!
— Даже не верится! — Гаджи изумленно смотрел на друга. — Учился-то ведь не очень!
— Тихо! — Касум с комическим испугом обернулся и взглянул на стоявших поодаль родственников. — Я жене все уши прожужжал, что лучшим студентом был!
— А чего, и был, — Мири одобрительно кивнул другу. — Дело ведь не в отметках. Ты в глубину шел. Я, как помнишь, тоже не из отличников, а вот… — Мири вдруг поперхнулся, как бы не схлопотать за нескромность.
Касум был необычным парнем. Неровный какой-то. Веселый, жизнерадостный, он вдруг впадал в задумчивость, становился рассеянным и исчезал. Друзья знали: пропадает в библиотеке. Учился он рывками, у него было много «хвостов», особенно по предметам, не имеющим отношения к специальности, но уж если его увлекала какая идея, проблема.. Он сутками не спал, забывал поесть, побриться…
«Профессором будет наш Касум!» — смеялся Серхан. Никто, разумеется, не верил в такую возможность, считалось, что профессора и ученые получаются только из самых старательных и аккуратных студентов. А вот поди ж ты — доктор наук!
«Нелегкое, видно, это дело, — думал Джебраил, глядя на покрытый морщинами лоб Касума. — Ведь ему не больше пятидесяти пяти, а выглядит чуть не на семьдесят. Облысел, уцелевшие волосы почти все седые, даже в бровях пробилась седина… Говорят, веселые люди меньше старятся, а Касум… Видно, наука такая вещь, с ней не повеселишься…»
Старший сын Касума, кудрявый парень, в очках с массивной оправой, несмело подошел к ним:
— Папа! Ждут! — и виновато улыбнулся друзьям отца.
— Касум! Иди сюда, Касум! — какой-то высокий, толстый мужчина, возвышавшийся над группой родственников, энергично махал рукой, подзывая Касума.
— Назимчик! Открой ротик! Ну! Открой!
Давешняя старуха в очках, зажав внука коленями, пыталась что-то всунуть ему в рот. Мальчишка сопротивлялся, отчаянно мотая головой.
— Ну, Назимчик… Ну, ты же умница… Открой ротик! Ну! Открывай рот, поганец!
Мальчишка равномерно мотал головой, не обращая внимания ни на уговоры, ни на угрозы. Казалось, не еда, которую бабушка пытается впихнуть ему в рот, а сам ее голос вызывает у мальчика отвращение.
Старуха резким движением сбросила внука с колен и плюхнула рядом на скамью.
— Ладно! Все маме расскажу!
На противоположной стороне площадки, на крайней скамье, появились двое: девушка в брюках и парень с длинными лохматыми волосами. Сидели они как-то странно; сперва Джебраилу показалось, что девушка расположилась на коленях у парня, но потом он увидел: нет, она сидела, прижавшись лопатками к его груди, а парень обхватил ее руками. Ее откинувшаяся голова лежала на плече у парня, девушка глядела на вершину высокого платана, но, кажется, не видела дерева. Похоже, она вообще ничего не видела и не слышала, кроме того, что нашептывал ей ее косматый, — это было видно по ее счастливой отсутствующей улыбке. А он зарылся лицом в волосы девушки и что-то все шептал, шептал и целовал ее волосы. Оба были очень молоденькие, почти подростки. И оба были красивы, и девушка и ее лохматый, но поза их, их поведение… Джебраил отвернулся. «И зачем они так? Самое сокровенное, самое дорогое! Выставлять напоказ близость! Да ведь это же словно на сцене. Неужели они что-то чувствуют? А может, я просто отстал от жизни? Иначе живут, иначе чувствуют, любят…»
Любил ли он Рейхан, когда женился на ней? Рейхан, ставшую самым близким, самым необходимым в жизни человеком? Не будь уста Хейбара, он вообще не встретил бы ее. Он попал на этот промысел сразу после окончания института. Под начало к этому удивительному «врачевателю скважин», который не то что дипломов не имел — расписывался с трудом. Джебраила поставили к нему помощником: «Набирайся ума, опыта, повысить всегда успеем».
Уста Хейбар оказался человеком общительным. В первый же день он знал, что Джебраил родом из Карабаха, что он сирота, в Баку жил в общежитии, а сейчас снимает угол у одной старушки, а питается?.. Когда что придется: то в столовую зайдет, то сосисок купит.
Уста Хейбар не стал разводить долгих дискуссий. На следующий же вечер он прямо после смены повел парня к себе. За вкуснейшим бозбашем и маринованными баклажанами хозяин дома во всеуслышание заявил, что гость их — парень толковый и умный, не так-то просто, будучи сиротой, обретаясь в общежитиях, получить высшее образование.
Уста Хейбар жил за городом, в поселке Гала: садик, огород, артезианский колодец. Джебраилу понравилось в этом уютном доме, и вскоре он пришел снова, потом — в третий раз. И вот только тогда, в третий раз, увидел в доме уста Хейбара черноглазую стройную девушку. Оказалось, дочь хозяина — Рейхан. Уста Хейбар ничего о ней не рассказывал, и Джебраил думал, что он бездетен.
Джебраил зачастил к уста Хейбару. Он приходил так часто, как позволяло приличие. А через два года, когда он стал заведующим промысла и ему дали квартиру, ту самую, где они живут и теперь, Джебраил женился на черноглазой Рейхан, дочери бывшего своего начальника. Мир праху уста Хейбара и жены его Меликнисы, прекрасную вырастили дочку. Скромная, порядочная, застенчивая. Друзья его придут — прячется. На базар идет — на встречных не взглянет. Стыдливая, не то что нынешние. Глаза б на них не глядели…
Джебраил покосился на лохматого парня и девушку в джинсах и вдруг подумал, что ведут они себя не на публику, просто им ни до кого нет дела, никого, кроме друг друга, не видят они сейчас. И странное, неведомое раньше чувство вдруг охватило Джебраила. Зависть? Да, зависть. Он видел, как сильный, красивый парень обнимает красивую девушку, и жалел, что стар. Зачем они нужны, старики? Ему показалось вдруг, что и ласковое солнце на небе, и свежий воздух погожего осеннего дня, такой чистый, прозрачный и светлый, создан только для них, для молодых… А он прожил долгую жизнь и стоит теперь на вершине горы, на которую шаг за шагом взбирался всю свою жизнь. Впереди — пропасть, он стоит у самого края, всего несколько шагов отделяют его от конца пути, а позади!.. Вон она, его дорога, его жизненный путь. То, белея, взбирается на вершины, то пропадает в ущельях, то вновь взбирается по взгорку его ногами проложенная дорожка… А там, вдали, чуть заметная тропка, ее начал торить вот этот парень, лохматый и рослый, у всех на виду обнимающий свою девушку. Тянуться и тянуться его тропе… А что, если б можно было спуститься туда вниз и начать все сначала? Каким путем пошел бы он, Джебраил? Да тем же самым! Все было правильно. Пусть уж он, волосатый, прокладывает новый путь; и пусть когда он окажется тут, на вершине горы, у края пропасти, не будет у него сознания, что не той, не своей дорогой пошел, что зря прожита, загублена жизнь.
…Давно не было в Баку такого ветра, старики не помнят, чтоб столько было вырвано с корнем молодых деревцев, чтоб кренились расшатанные ветром электрические столбы. Кончался февраль, март на подходе, а весной даже и не пахло; в низинках в тени домов лежали сугробы снега. Улицы опустели, люди отсиживались в домах, поплотнее закрыв окна и двери. А в море, на Нефтяных Камнях, работали люди. Этим некуда было укрыться от чудовищного урагана.
Он еще не успел стихнуть, когда в тщательно закупоренные двери пудовым кулаком забарабанила черная весть: пять человек погибло ночью на Нефтяных Камнях…
Тела Гаджи и Серхана нашли только через несколько дней. Те, кто был там, с ними, кто видел, как все получилось, уверяли, что Гаджи погиб из-за Серхана. Если бы Серхан утерпел бы, не вылез бы из будки, если бы Гаджи, забеспокоившись, не вышел вслед за ним, если бы не бросился в море, когда порывом ветра Серхана оторвало от опоры и швырнуло в воду… Если бы, если бы…
В том октябре их встреча уже не была ни шумной, ни веселой.
— Дедушка! А дедушка!
Джебраил поднял голову: лохматый парень и девушка стояли рядом с его скамейкой и, улыбаясь, поглядывали на него.
— Молоко течет, — сказал парень, указывая на сетку Джебраила.
Но Джебраил даже не взглянул на свое молоко. Он не мог оторвать глаз от нежного полудетского лица девушки. Щеки ее раскраснелись, губы как спелая вишня, а глаза!.. Миндалевидные, светло-карие глаза, казалось, освещали весь мир, и, закрой она их, наступит тьма. Голубые, небесного цвета, брюки обтягивали ее без всякой скромности, но, ей-богу, было красиво. Плечом прислонившись к милому, она смотрела на Джебраила и улыбалась ласково и застенчиво. Джебраилу подумалось, что не его она видит, — нельзя так улыбаться, глядя на желтого, морщинистого старика, — перед глазами у нее другое, другой мир, полный света, любви, гармонии… Парень, стоявший рядом, тоже был очень юн. Его по-девичьи нежные щеки, похоже, еще не знали бритвы. И усики (наверняка первые!) он не сбрил, чтоб выглядеть хоть немного постарше.
Хороши они были, молодые, ясные, бесхитростные. Так хороши, что Джебраил едва удержался, чтоб не встать, не погладить обоих по голове: «Хорошая вы пара, ребятки. Дай бог вам счастья! Простите старика, что в душе поворчал на вас. Такие уж мы все, старые…»
— Дедушка, молоко течет, — негромко, словно боясь испугать странного старика, повторил юноша. — Видно, пакет рваный.
Старик не ответил, и парень, взглянув на подругу, чуть заметно пожал плечами. А Джебраил не отрываясь смотрел на него: «На кого он похож? Очень похож, очень, вот только на кого? Господи! Да на Таги! Вылитый. Точно таким был он на первом курсе. И кожа как у девушки, и такие же густые, вразлет, брови. И усики так же выхаживал… Вот только волосы. Волосы у него, конечно, не такие были. Космы тогда были не в моде. «Как тебя зовут, сынок?» — хотелось спросить Джебраилу — вдруг Таги?! Но-он не спросил, постеснялся, сказал только:
— Который час, сынок? — хотелось услышать его голос.
— Половина одиннадцатого, — ответил парень свежим, приятным баритоном и положил руку на плечо девушке.
Девушка вопросительно взглянула на него: «Пойдем?» — и они, кивнув Джебраилу, медленно пошли вниз по саду.
Только теперь Джебраил посмотрел наконец на сумку и увидел, что один из пакетов был почти пуст; под скамейкой белела небольшая лужица, от нее, прихотливо извиваясь, бежала светлая струйка. Джебраил поглядел по сторонам, отыскивая урну, но урны поблизости не было и бросить пакет было некуда.
Он опять посмотрел вслед уходящей парочке. Да, Таги… И улыбка у него была точно такая, застенчивая, чуть виноватая, когда признавался в какой-нибудь провинности. Потом все изменилось. И улыбка стала другая, и кожа стала грубая, обветренная, иной раз украшенная многодневной щетиной. А Лейлу свою обнимал он когда-нибудь на улице? Едва ли… Ну, обнимал, не обнимал — неизвестно, а вот что с ума по ней сходил — это точно. Придет со свиданья, ни есть, ни пить не может. И сразу замкнется, закаменеет, над переносицей собираются морщины — лучше не подходить. Сам выбрал, сам полюбил, родители не перечили — женись. Все, может, и получилось бы, если б не заупрямился Таги — не захотел жить отдельно от родителей. Кто, мол, за ними приглядывать будет? А прошло несколько лет… Не тянет его домой, благо заведующий промыслом, предлог для задержки всегда найдется. Лейла ворчит, а он помалкивает. Потому что чувствует: рыльце в пушку. Вот ведь как получается. Заведующий передовым промыслом, то и дело в газете пишут, потомственный нефтяник, достойно продолжает дело отца, а дома рта не откроет. Совестливый человек, вину свою чувствует. Да и притерпелся, кожа, видно, дубовая — не прошибешь.
Этот парнишка женится, видно, на своей, в брючках. Пойдут дети. Неужели она тоже будет день и ночь точить его, как ржа железо, и он будет искать повода, чтоб попозже прийти домой? И отмалчиваться, как отмалчивался Таги?.. А может, нет? Может, из него выйдет настоящий муж, хозяин дома с твердой рукой и спокойным, уверенным голосом? Не похоже. Уж больно кожа нежна на щеках, больно руки белы. Да и мало их стало, настоящих мужчин в доме, выводятся… А впрочем, с чего это он решил, что парень должен точь-в-точь повторить судьбу Таги. Внешнее сходство ничего не решает. Вон Малик всегда утверждал, что похож на Наполеона. Что ж, похож немного, во всяком случае — ростом. Но только о Наполеоне, покорившем чуть не весь мир, написаны горы книг, а имя Малика, кроме выплатной ведомости, нигде никогда не упоминалось. Или Мири взять. И рост, и осанка, и манеры — ни дать ни взять Александр Македонский. А что вышло? Правда, дошел до начальника управления. А вот двенадцатого апреля, когда весь мир ликовал, поражался, восхищался, преуспевающего, известного, почти знаменитого Мири вдруг сняли с работы.
С неделю уже ходили слухи, что с Мири неблагополучно, неладно, но того, что вышло, никто, прежде всего сам Мири, не ожидал. Джебраил звонил, спрашивал: «Что у тебя там, Мири?» — «А, ерунда, с кем не бывает. Помурыжат, не без того. Но ничего страшного, не беспокойся, Ягненок».
Через неделю, вечером того самого удивительного апрельского дня, Мири пришел к Джебраилу. Вошел улыбаясь, весело пожал руку: «Что на свете-то творится, Ягненок!»
Он был, как всегда, тщательно выбрит, великолепно одет, в новом галстуке. Волосы, волнистые, чуть тронутые на висках сединой, красиво зачесаны назад. Джебраил то и дело украдкой поглядывал на него — как-никак сняли с работы, но не только волосы и костюм — даже взгляд у Мири был веселый и праздничный, как почти у всех людей в этот день.
Они сели за стол, Рейхан принесла чаю, спросила Мири, как жена, ребятишки, внуки, и вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.
Мири осторожно прикоснулся губами к стаканчику, словно боялся обжечь губы, и поставил его на блюдечко.
— Что только не творится на свете, а, Джебраил?
— Ты о чем, Мири?
— Как о чем? О Гагарине.
— Да… Даже и представить трудно. — Джебраил понимал, что нужно поддержать эту тему, чтоб Мири было легче заговорить о том, ради чего пришел он к нему сегодня. — Я, как Лайка слетала, все думаю: скоро кто-нибудь из наших парней пойдет в космос. Такой день!..
— Да… Жалко, не все наши дожили, не все увидели. Джафар, Гуммет, Абдулла, Серхан, Гаджи… и вообще… Вот я вчера сидел, думал, пятьдесят шесть мне. Немного, конечно, если с долгожителями равняться, да ведь пережито-то сколько! На две, на три жизни хватит. Так что в случае чего можно и итог подвести… — Мири отодвинул армудик, огляделся по сторонам. — Выпить у тебя не найдется?
— Выпить? Тебе? — Джебраил не верил своим ушам. — Ты же не пьешь.
— Не пью, а сегодня можно. С тобой, Ягненок. Только с тобой.
— Так я сейчас… Магазин еще открыт. Дома не держу, знаешь…
— Сиди! — Мири нажал ему на плечо, усадил на место. — Не уходи, не надо. Я так. Обойдусь.
Мири поставил локоть на стол и подпер рукой голову. Джебраилу показалось, что он сделал так потому, что шел не держит голову. Сидел он сгорбившись, глаза смотрели куда-то далеко, будто сквозь стену.
— У Касума был… — задумчиво сказал Мири, трогая пальцем аккуратно подстриженные усики. — Интересный мужик… Обнял меня, расцеловал, а потом стал доказывать, что правильно меня сняли, сам виноват. Я было объяснить попытался, да куда там!.. Зря, говорит, с работы не снимут. Ты тоже небось так считаешь?
— Не знаю, Мири, что тебе сказать. Я ведь совсем не в курсе. В чем дело-то?
Мири улыбнулся и взглянул Джебраилу прямо в глаза. Слабая улыбка скользнула на его губах.
— Понимаешь, Ягненок, когда человек управляет большим делом, всегда можно найти в его работе кучу недостатков. Согласен?
— Конечно.
— Но в моем случае выявились не просто недостатки — очковтирательство получилось. Да, так уж вышло. Понимаешь, в декабре не дотянул план, а тут конец года, годовой план летит… Одним словом, показал несколько больше в отчете, думал, следующим месяцем покрою. А в январе еще хуже пошло! Я опять вру. Ну и обнаружилось… Самое противное, что ведь не моя инициатива, я таких вещей не люблю. Вышестоящие присоветовали. Проще сказать — приказали. Ну, а когда обнаружилось — меня к ответу. Они ведь приказов не писали. Пленки магнитофонной тоже нет. Честно говоря, вот эта несправедливость и мучает больше всего. Слушай, я не надоел тебе? Скажи честно.
— Да что ты! Я сам хотел тебя расспросить.
— Да, Ягненок, велика подлость человеческая. Начали разбираться, так мы, говорят, знать не знаем, ведать не ведаем. И такими на меня ясными глазами глядят. Думаю, может, и правда, не говорили? Пригрезилось? Я и не пытался оправдываться. Вина моя при мне, никуда от нее не денешься, а что подлецы из воды сухими выйдут, что ж, тут уж, видно, ничего не поделаешь. Хорошо, хоть из партии не исключили. Строгача дали с занесением в карточку. Такие дела, Ягненок.
— Брось переживать! — Джебраил махнул рукой. — Пройдет полгода, год — снимут выговор. Зато умней будешь. За битого, говорят, двух небитых дают.
— Нет, Ягненок, не по мне все это. Ты знаешь, самолюбивый я, не смогу на побегушках…
— Так уж и на побегушках?..
— Эх, Ягненок! — Мири улыбнулся и покачал головой. — Не понять тебе это, ты ведь у нас почти что ангел. А я мужик заносчивый, к уважению привык. Да ведь оно заслуженное, уважение-то, сам знаешь. Выходит, работаешь, работаешь, а споткнулся — и мордой о мостовую?!
Джебраил молчал. Он понимал, что Мири не прав, и не знал, что ему сказать. Упрекать, как это сделал Касум? Утешать, как ребенка? Не помогут ему слова, тут только время поможет.
Мири закурил, в глазах его промелькнуло что-то похожее на улыбку.
— Забавная есть история… — Он усмехнулся, покрутил головой. — Решил один раз всевышний взять к себе туда, наверх, на небо, любимчика своего. Глядит, глядит, плохо ему оттуда видно. Потом вроде нашел. Протянул руку, схватил за пояс, поднимает потихонечку в небеса. Поднимает, поднимает, несколько лет поднимал — небо как-никак, давление меняется и все такое, человек радуется, а остальные глядят снизу, завидуют счастливчику. Ну, скрылся он за облаками, на которых всевышний располагался, а тот подносит его поближе: мать честная — не тот! И бросает его вниз. Тут уж без всякой осторожности, не думает про давление. Тот так и шмякнулся! А аллах опять искать начинает, по земле шарить, отыскивать того счастливчика. Уж сколько веков ищет. Возьмет, поднимет туда, к себе, вглядится: нет, не тот — и бросает. Ну ладно, Ягненок, заболтался я, пойду…
— Куда ты? Рейхан там наверняка готовит что-нибудь. Обидишь.
Мири, похоже, не слышал его слов. Уже взявшись за ручку двери, он вдруг остановился и обернулся к Джебраилу:
— Что дома говорить, понятия не имею. Две дочери у меня, зятья… Вчера старший внук спрашивает: «Дедушка, а почему за тобой сегодня машина не приехала?» — «Не будет, говорю, больше приезжать». — «Сломалась, да?» Да, Ягненок, сломалась моя машина… А Касум — зря. Правда, зря. Ну, Ягненок, будь здоров, дорогой. Дай бог тебе всего, всего! Хорошо, что я повидал тебя. Ну, я пошел…
Ночью его разбудил телефонный звонок:
— Джебраил! Это я, Малик… Беда случилась… Мири… Шел вечером, задумался, видно… В общем, трамваем его. Пока везли, умер… Я тут… у него… Приезжай. Только скорей, ради бога!
…Это ж надо, чтоб человек так смеялся!.. Сухой, будто деревяшки сыплются. Где ж он хохочет, этот тип? А, в чайхане. Да, в чайхане. Там уже полно набралось. Джебраил поискал взглядом Машаллаха, но того пока не было, Джебраил сразу увидел бы его знаменитую папаху. Скоро явится — денег занять у Хандадаша. И тот даст — уж больно ему мила папаха Машаллаха. И Хорен, наверное, придет. Придет и, пользуясь знакомством с Машаллахом, будет пить чай бесплатно, и, пока тот будет не спеша цедить чай, Машаллах будет гордо поглядывать на него, и все мысли Машаллаха будут только о том, чтоб обыграть Хорена, взять реванш. Забыл поговорку: начал учиться в сорок лет, играть будешь в могиле. Хотя лет сто он проживет, уж точно. Интересно устроен мир. Мири прожил всего пятьдесят шесть, хотя вроде бы жить и жить ему, а этому пустобреху ни черта не делается!.. Всю жизнь только и знал — болтать. Такие долговечны, всех своих сверстников на тот свет отправит и братьев своих — и среднего, и младшего. А среднему от него еще крепко достанется. В бане заправляешь, и денег нет? А на какие шиши «Жигули» купил?
У Касума тоже были «Жигули». И дача в Бильгя, где посреди сада был бассейн с золотыми рыбками, и двухэтажный дом на родине, в Шеки. После защиты докторской Касум начал обзаводиться дорогими вещами. Как это у него получалось, Джебраил старался не думать. Кстати, может, Мири и показалось таким обидным, что именно Касум стал учить его честности…
У Касума было четверо детей, две дочери и два сына. Детей своих он обожал и именно для них строил дачи и покупал машины. Руководствовался расхожей мудростью людей нашего поколения: «Я ничего не имел, пусть дети мои нужды не знают».
Первую машину Касум гробанул сам. Как жив остался? Только руку сломал. Но ездить уже боялся, стал его возить старший сын. Он вроде у него математик, с детства ходил в очках с толстыми стеклами? Где он работал, Касум как-то никогда не говорил. Но похоже, главная его работа, этого «математика», была возить отца.
В декабре семьдесят четвертого сын повез Касума в Шеки, и поездка эта оказалась последней для Касума. Его очкарик так долбанул машину о перила Ханабадского моста, что из машины Касума вынули уже мертвого…
Женщина в длинном зеленом фартуке, надетом поверх мужского пиджака, с такой яростью подметала асфальт, что из метлы ее во все стороны разлетались листья. Она остановилась перед Джебраилом, мрачно поглядела на него, на молочную лужицу под лавкой, на сетку с пакетиками, и Джебраилу показалось, что она сейчас хватит его метлой по голове.
Но женщина не хватила его метлой по голове.
— Помойку устроил! — громко сказала женщина и, с омерзением поглядев на Джебраила, снова стала изо всей силы шаркать метлой по асфальту.
Джебраил хотел было извиниться, объяснить, что нет его вины ни в том, что пакет оказался дырявым, ни в том, что нигде поблизости нет урны, а пить сырое молоко: «Чем добру пропадать, пусть лучше утроба лопнет», — это нет, это он не согласен. Женщина не собиралась выслушивать ни извинений, ни оправданий. Она поносила его самозабвенно, с наслаждением:
— Дома у них щепку брось — на части разорвут, а тут!.. Нашли себе прислугу!.. Старый человек, понимать должен, а он вон что! Чего ж тогда от молодых ждать? Лейте, бросайте, сорите! Пусть Хурма сдохнет, убирая за вами!.. Она для того и на свет родилась! Пришли-ка сюда свою размалеванную дочку, пусть-ка денек метлой помашет! Они думают, дворник, значит, не человек!..
Женщина с одинаковым проворством работала и языком и метлой; казалось, она сорит бранными словами и тут же подметает их. Джебраил уже не мог различить отдельных слов, слышал только — ругается.
Зря она сердится: где человек, там и мусор, так уж заведено. Хотят, чтоб ни бумажки, ни щепочки, — пускай обнесут сад крепостной стеной и никого не пускают. Было время, стоял вокруг этого сада забор из чугунных решеток, украшенный пиками-остриями… Мало кто решался перемахнуть через него, а прутья решетки были нагорожены так часто, что и детской голове не просунуться. Ворота, и нижние, и верхние, запирались сразу, как заходило солнце. Сад этот, заложенный бакинским губернатором еще при Николае, долго назывался Губернаторским садом (старики и сейчас его так зовут), потом его переименовали в Пионерский, а раз Пионерский — пионерам в темноте делать нечего.
Но вот, видимо, однажды какой-то неглупый человек подумал и решил, что не стоит закрывать сад по вечерам. Почему бы пионерам не погулять тут с мамой и папой? И исчезли не только ворота с замками, но и чугунная ограда вокруг сада.
А сад хороший. Тени много. Деревья такие есть, что под каждым отара разляжется. С того края уголок здоровья устроили — старики с утра до вечера занимаются физкультурой, прочищают закопченные годами легкие. Вечером здесь особенно многолюдно — чайхана, фонтаны, цветы… Сидишь, вода журчит, баюкает тебя, цветы благоухают. Сколько же здесь цветов!.. Цветы, цветы… Что может быть лучше цветов?..
Вот Малик их любил!.. Вся квартира всегда заставлена цветами: в комнате цветы, в коридоре цветы, на кухне, в лоджии — повсюду горшки с цветами.
Когда Джебраил последний раз пришел навестить Малика, от аромата цветов в спальне было трудно дышать.
Малик сам попросил Джебраила прийти в тот день, хотя он навещал его и вчера и третьего дня. Позвонил и сказал: «Приходи обязательно».
Застав друга в постели, Джебраил понял, что дела плохи, Малик, даже совсем больной, всегда встречал его за столом. Сидел на диване, перебирая четки, беззаботно улыбался, и лишь иногда лицо его каменело от нестерпимой боли.
Малик лежал на спине, голова утопала в подушках.
— А, пришел! — сказал он хрипловатым голосом и улыбнулся. — Ты мне нужен. Душеприказчиком будешь.
— Я смотрю, дурака валяешь? — с максимальной беззаботностью спросил Джебраил, пододвигая стул к кровати.
— Нет, Ягненок, не дурака. Умирать собрался. А помирать надо как положено, в собственной постели. А если сидя, как потом челюсть на место ставить? Отвалится ведь.
В комнате было так много цветов и так было нарядно, красиво, весело, что разговор о смерти казался нелепым.
Джебраил огляделся, покачал головой.
— Значит, обставился цветами, лег и кейфуешь?
— Да… — Малик невесело усмехнулся. — Устроил себе рай в миниатюре. В настоящий-то меня ни за что не пустят. Грешен.
— И когда это ты успел нагрешить, что даже друзья не знали?
Малик не ответил. Джебраил встревоженно взглянул на него: лицо у Малика сморщилось, а кадык быстро-быстро ходил, как у сотрясаемого рыданиями человека.
— Никому я зла не причинял, — после приступа боли, отдышавшись, сказал Малик. — Себя всю жизнь истязал. Душу свою. А разве это малый грех? — Он без сил откинулся на подушку. — С того дня, как уехал из дома, тоска по Шуше постоянно грызла меня. И ведь хотел, честно хотел вернуться домой! Всегда что-нибудь мешало… Наверное, и не рос с тоски, а то, может, не хуже тебя под потолок вымахал бы…
«Ну, Малик, если это самый большой твой грех, тогда ты праведник», — подумал Джебраил и сказал:
— Чудило ты. Что ж ты тут — на чужбине?
— Не в том дело… — Малик досадливо поморщился. — Просто я из тех, у кого корни глубоко пущены. Не приживаются такие на новом месте. Ведь я свою Шушу чуть не каждую ночь во сне видел. То будто стою на краю ущелья, внизу Дашалты бежит по камням… То будто на Джидырдюзю лошадиные скачки смотрю… То Исабулагы приснится, то Туршсу… Как наваждение какое. Хотел было завещать, чтоб похоронили меня в Шуше, потом вспомнил… — Малик махнул рукой и, спрятав руки под одеяло, закрыл глаза.
Хотя окна были распахнуты настежь, в комнате было душно. Но Малик духоты не чувствовал. Он лежал, укрытый теплым одеялом, и ни капли пота не выступило на его окостенело-желтом лбу. Дышал он редко, с трудом, словно слабой его груди недоставало сил приподнимать тяжелое одеяло.
— Месяца три назад… — снова заговорил Малик, — да, в мае, поехал я в Шушу. Чувствую, недолго осталось, дай, думаю, погляжу в последний раз на родные места. Дом мой знаешь где стоит? В красивейшем месте, на самом краю Чидырской равнины. Выйдешь утром во двор!.. — Малик вздохнул и помотал головой. Долго молчал. — А не был я в Шуше давно, лет пять. Дом пустой стоял, сестра незамужняя жила, умерла еще до войны, одним словом, брошенный дом. Ну вот… Приехал, иду потихоньку, да не по улице, задами прошел, стыдно как-то… Подхожу, а сердце!.. Ну сейчас из груди выпрыгнет! Подошел: ограда обвалилась, крыша рухнула, вместо окон и дверей только дыры зияют… А по двору… — Малик сморщился, застонал от нестерпимой боли. — …по двору бараны ходят, штук пять. У ограды мальчонка сидит с книжкой, пасет, видно. «Что это, говорю, ты тут делаешь?» — «Овец пасу». — «Кто ж это тебя учил на чужом дворе овец пасти?» — «Какой двор? Тут и хозяев-то нет, давно все поумирали». Вот так, Ягненок, «давно все поумирали»! Ну, я сразу повернул — и к автобусной остановке…
Малик устал полулежать на подушках, устал говорить. Джебраил смотрел на умирающего друга и вспоминал, как весной сорок третьего к нему поздно вечером вдруг явился Малик. Джебраил удивился не тому, что поздно — работали тогда по двенадцать — четырнадцать часов, — тому, что вообще пришел, не хватало у людей сил ходить в гости друг к другу.
«Ну, чего смотришь, Ягненок? Не ждал? День сегодня какой? Воскресенье, третья неделя октября». — «Господи, совсем из ума вон! Все дни, все недели перепутались. Ночью на промысле…»
Малик вынул из кармана бутылку. «Выпьем за нас за всех! Чтоб фронтовым нашим друзьям удача, а чтоб Гитлеру окаянному скорей капут!»
Джебраил принес два граненых стакана. Закусить было нечем. После долгих поисков Рейхан нашарила в буфете две горсти сушеного инжира. Инжир был твердый как камень, но если подольше подержать во рту… Ничего, съели. И каждый раз, поднимая стаканы, повторяли одно: «За нас! За победу! Чтоб всем нам встретиться на тот год в третью неделю октября. Гитлер не одолеет нас, нет! Нет нам смерти!»
— Да… — негромко, словно самому себе, тихо произнес Малик. — Родились мы в разных местах, а умираем в Баку. Бакинские кладбища ширятся за счет пришельцев…
— Слушай, Малик, ну что ты завел, в самом деле? Ни с того ни с сего помирать надумал! Я лучше пойду! — Джебраил встал со стула.
Малик открыл глаза.
— Не уходи, Ягненок… Я вот еще что… — Он чуть приподнялся на локте. — Вот уже три года мы с тобой вдвоем этот день проводим: воскресенье, третья неделя октября. Я каждый раз все думал: кто же последний будет? Боялся, я окажусь… Придется тебе. Это справедливо, Джебраил. Ты тихий, ты наш Ягненок, но силы душевной у тебя на льва хватит. Дай бог тебе долгой жизни, чтоб подольше вспоминал нас… Чтоб было кому поднять бокал…
Солнце уже стояло прямо против Джебраила, слепило глаза, разогревало, выпаривало из тела жижу. Грудь у Джебраила стала совсем мокрая, из-за ушей текли струйки пота. Надо бы снять плащ, развязать галстук, сунуть его в карман, но ничего этого Джебраил делать не стал, он вдруг заторопился: «Опаздываю!»
Мимо проходили два парня.
— Который час? — спросил Джебраил.
— Две минуты двенадцатого, — ответил один из них.
Джебраил поднялся, взял сетку с молочными пакетами. «Все, братцы, сколько положено — ждал!» И, подальше отставив руку с измазанной молоком сеткой, он мимо чайханы направился к Проспекту нефтяников.
Он уже подходил, чуть семеня, к зданию «Интуриста», но вдруг представил себе, как одиноко будет ему сейчас там, в огромном, по-утреннему полупустом ресторане. И зябко передернул плечами. Вспомнил, что тут, совсем рядом, есть кафе с симпатичным названием «Улыбка». Ему не доводилось бывать там, но он слышал, что кафе неплохое, подают хингал, шашлык, люля-кебаб и прочие хорошие вещи. Только не нужна ему вкусная эта еда, другое, совсем другое нужно ему… Но «Улыбка» — это уже хорошо. Интересно, кто там больше улыбается: посетители или официанты?
Джебраил дождался зеленого света; аккуратно ступая, по «зебре», пересек проспект и оказался на Приморском сквере.
В кафе было немноголюдно, кое-где сидели за столиками по одному, по двое. Официант стоял возле буфета, облокотившись на стойку, и время от времени поглядывал на сидевших за столиками.
Джебраил прошел в самый угол. Положил на стол злосчастную свою сетку. Снял плащ, поискал глазами вешалку, не нашел и бросил его на спинку стула. Сел, распустил галстук, поглядел по сторонам. Тесновато, зато светло, приветливо. Стеклянные стены задернуты были кремовыми шелковыми гардинами, смягчавшими яркость полуденного солнца. Хорошо, один только недостаток — кухней пахнет, ну тут уж ничего не поделаешь, тесно.
Парень в белой, довольно чистой куртке отделился от стойки и не спеша подошел к Джебраилу.
— Хингал имеется, почки, люля… — лениво, словно успел уже бесконечно устать, проговорил он.
— Бутылку водки принеси, — негромко произнес Джебраил, не глядя на парня.
Видимо определяя тип посетителя, официант оглядел сетку с пакетами, брошенный на спинку плащ, опрятный костюм и почтенную лысину Джебраила.
— У нас водку не подают… — неуверенно сказал он. — Запрещено. Вот если шампанское…
— Давай шампанское.
— А на закуску?
— Закуски не надо. Только вино.
Официант внимательно посмотрел на Джебраила и пошел к стойке. Что-то сказал буфетчику, тот быстро взглянул на Джебраила и, чуть заметно пожав плечами, полез в холодильник.
Официант умело открыл бутылку, наполнил принесенный бокал и уже хотел отойти, но Джебраил сказал:
— Принеси еще восемь бокалов.
— Сколько?
— Восемь.
— Вы с друзьями. Подойдут?
— Они уже здесь. За столом.
Рыжеватые брови парня вздернулись. Он растерянно обернулся, взглянул на буфетчика (тот слышал, следил за ними); буфетчик фыркнул и, чтобы скрыть смех, низко наклонившись, стал переставлять тарелки.
Официант принес восемь бокалов, подумал, не зная, как поставить, и все кучкой поставил перед Джебраилом.
— Получите, — сказал Джебраил, протягивая официанту десятку.
— Зачем спешить?
— Возьмите, мне так удобнее.
Официант отошел, чуть заметно пожав плечами.
Джебраил стал разливать шипящее вино. Налил всем. Взял свой бокал.
«Дорогие, незабвенные мои друзья!..» Дальше тост не получался. Нет, все-таки это непорядок, Малик должен был «закрывать собрание», знают же, Джебраил не умеет произносить тосты. Ни разу в жизни тамадой не был.
Он со вздохом поглядел по сторонам, словно ища помощи, и увидел, что официант и буфетчик, облокотившись на стойку, не отрывают от него обалдело-испуганных глаз. Они недоуменно разглядывали его старомодный, но совершенно новый костюм, его длинное лицо с лиловыми мешками под глазами, поношенную кепку, из-под которой выглядывают седые завитки, и думали, что старик этот конечно же сумасшедший и как бы не влипнуть в историю.
Джебраил снова приподнял бокал. Не получится у него торжественной речи, не сумеет он высказать друзьям все, что за многие годы накопилось в сердце, ну да ничего, люди свои, простят. Ничего, Джебраил, скажи, как умеешь, тут все свои…
«Ну что ж, ребята… — не отрывая глаз от бокала, Джебраил внимательно разглядывал снующие в вине пузырьки воздуха. — Сегодня двадцать второе октября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Жизнь продолжается… Все идет своим путем, как от века положено, одни уходят, другие приходят… Так-то оно так, а все-таки плохо мне без вас, тоскливо, ребята… Пусто… А так что ж… и Рейхан, слава богу, жива, и сын хороший, и внучка… И пенсия нормальная. Только вот с грудью плоховато, иной раз так ночью начнет резать, ну, думаешь, все, каюк тебе, Ягненок! А Рейхан ногами мается, когда непогода. Сегодня, слава богу, вон как солнечно, не будут у нее ноги ныть. В такую погоду жить да радоваться. А вас нет… Не видите вы этого ясного дня… Ну что ж, ваши внуки живут, растут ваши побеги. Только Джафар, бедняга, юным ушел на тот свет, не осталось на земле его побегов. Героем погиб наш Джафар! А мы не были героями, жили, трудились как могли и умерли без шумихи, спокойно. Но жизнь мы прожили не впустую, не зря мы топтали с вами землю…»
Чувствуя на себе взгляды многих людей, Джебраил поднял голову. Зрителей было уже четверо. Толстая женщина в грязном белом халате и высокий старик в белой куртке стояли рядом с парнями, их, видно, специально позвали из кухни — полюбоваться. Они стояли, сбившись в темную группу, и не шевелились, словно фотографировались на память.
Джебраил взглянул на свой бокал. Пузырьки уже не бегали, пена осела. Бокал дрожал в руке, и Джебраил никак не мог справиться с проклятой дрожью.
«Ну, пора трогаться, Что ж, ребята, я, пожалуй, пойду. Не знаю уж, как получится, но, думаю, свидимся еще… До встречи!»
Он коснулся своим бокалом стоявших кружком бокалов. Выпил свой. В груди, под костью, защемило, заныло, потом боль захватила всю грудь, и Джафар начал кашлять. Кашлял он долго, мучительно, задыхаясь, как ребенок при коклюше, казалось, сейчас выкашляет, выдерет себе все нутро. Перед глазами прыгали искрящиеся точки, и сквозь мерцание этих точек он различил, что у стойки уже человек семь-восемь — видимо, весь штат кафе.
Наконец отпустило. Джафар поднялся, надел плащ. Зачем-то пересчитал оставшиеся на столе бокалы: «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять…»
Взял сумку с пакетиками, искоса поглядел на толпящихся у стойки людей и вышел из кафе…
Вокруг было так ясно, так светло!.. А теплынь!.. Он даже не помнил в конце октября такого ясного, теплого дня. Не останавливаясь, Джебраил одной рукой развязал галстук, сунул в карман плаща, снял плащ, взял его на руку. И зашагал быстрее: проголодался, да и Рейхан наверняка уж беспокоится. Стоит у окна и поглядывает на улицу.
Вот уже двадцать лет работает Багир объездчиком в лесу, зеленой полосой протянувшемся вдоль Куры. Сторожка его стоит шагах в тридцати от громадного вековечного дуба, и по ночам Багир слышит, как постанывает могучий старик.
Под тенью старого дуба Багир и ел, и отдыхал, а в душные летние ночи и спал тут же на деревянном топчане под мощным сводом ветвей. И думается Багиру, что дуб этот древен, как мир, и так же, как мир, вечен. Иногда ему кажется даже, что, кроме этого старого богатыря, нет в лесу ни одного стоящего дерева и все эти двадцать лет он только его и охраняет. Может, тыщу, может, мильон раз прислонялся Багир спиной к корявому, потрескавшемуся стволу, а вот на крону его как-то не глядел, не приходилось. Да нет, глядел, но только никогда не видел того, что довелось вдруг увидеть в это летнее утро.
Утро было как утро: как всегда, неспешно поднялось солнце, медленно, но неотвратимо надвигалась духота, и, как всегда по утрам, Багир собирал в огороде огурцы и помидоры. Наполнив два ящика, он распрямился и, как всегда, взявшись руками за поясницу, перевел дух. Взглянул на голубое небо, на ярко-красное солнце, и ему, как всегда, показалось, что вылезает оно из-под деревьев на краю леса. Потом взгляд Багира скользнул по кроне дуба, и он замер: «Сохнет!..» Багир вгляделся: нет, ветка не надломлена, цела ветка, а листья все до единого желтые. Среди пышной, яркой зелени листьев эта небольшая ржавая веточка торчала, словно взятая с другого дерева и нарочно воткнутая сюда. Багир долго не отрывал от нее взгляда. «Ты что ж это, Дед, помирать собрался? И думать не моги! Уж если ты покачнешься да рухнешь, на что ж тогда в этом мире опереться?»
Словно ища помощи, Багир поглядел вокруг и неподалеку увидел нескладную, длинную фигуру. Нурджаббар стоял над Курой не шелохнувшись, похожий на воткнутое в землю пугало. И голова его, и рубашка на нем были одного грязно-белого цвета, и между ними обугленной головешкой чернела тонкая шея. Звать Нурджаббара было бессмысленно, когда он вот так, замерев, стоит над рекой, он вроде и не в себе; маленькие косоватые глазки его не видят сейчас ничего, кроме этой мутной, молчаливо текущей воды.
Багир недовольно покачал головой. «Вот человек!.. Седьмой десяток пошел, а словно дитя малое. Ну чего он уставился на реку? Чего ей бормочет? Вода, она и есть вода. Течет себе… Нурджаббара на свете не было — текла и после него так же течь будет. Гляди не гляди…»
Четвертый год Нурджаббар тут в лесу. Объездчиком числится, как и Багир, хотя делать тут двоим нечего. И ведь, как появился, дня не было, чтоб не торчал вот так, пугалом на берегу. Раньше хоть только вечером, в сумерках, ходил к реке, а повадился сюда Пити-Намаз, стал утром ходить. Только тот свой «Москвич» поставит у огорода, Нурджаббар прямиком на берег. Не хочет он видеть Пити-Намаза, за человека его не считает. Да тот, похоже, все понимает, но виду не подает.
Вон как он аккуратно ставит в багажник ящики. Багир взглянул просто так, мысли его заняты были пожелтевшей веткой, но, кажется, долго смотрел, очень долго, больше положенного, потому что заметил вдруг, что и Намаз внимательно глядит на него.
Намаз был весь мокрый, капли пота сверкали у него в бровях и на ресницах, и, меж сверкающими капельками пота щурились в улыбке глаза. Так хотелось Багиру сказать: вот, сынок, наш дуб сохнет, занемог дедушка дуб, но уверен был: плевать Намазу на вашего Дедушку. Пусть хоть сейчас на землю рухнет — и бровью не поведет. Знал это Багир, прекрасно знал, да уж больно хотелось поделиться с кем-нибудь бедой. Может, хоть для вида посочувствует. Совсем уж было начал: «Намаз, сынок, Дедушка-дуб наш…» — да испугался вдруг. Взгляда его испугался, испугался улыбки, скользящей в прищуренных глазах. Знал Багир этот взгляд!.. Прошлым летом так же Намаз к нему приглядывался, точно так посмеивался хитренько, так же морщинилась под глазами кожа. «Продал бы ты мне свой дом, дядя Багир, на что он тебе? Все равно из лесу не вылазишь?» Багира тогда не слова — улыбка его, взгляд его насторожили. Показалось ему, что улыбка эта, маслом разлитая по лицу Намаза, растворит, растопит, околдует его: очнется, а дело сделано — дома родного нет. А ведь он не вечен, и ему, Багиру, придет час помирать. Откуда же вынесут его тело? Где соберутся люди, чтоб проводить, оплакать Багира? Не зверь лесной, чтоб в лесу умирать. И не бобыль какой — и дочка, и внучка, и зять имеются, с чего это ему дом продавать?
Он тогда ничего не ответил Пити-Намазу, только усмехнулся, а вот как усмехнулся, этого он не знал. Если б мог он посмотреть на себя со стороны, то увидел бы: и щеки дергаются, и рот на сторону перекосило — паралитик, да и только. Потому Намаз и скис сразу, и замолчал.
Чего ж он сейчас-то вытаращился? Не иначе, надумал что-нито, вон как глазищи сверкают!.. Багир напрягся, весь обратившись в слух. Сейчас услышит он вкрадчивый голос: «Ну как, дядя Багир, не надумал мне дом продать?» Багир так напряженно ждал этих слов, что загудело в ушах, и он понял, что не только каких там слов, из пушки пальни — не услышит. А Намаз, сукин сын, и говорить не говорит, и глаз не отводит. Достал из кармана платок, лицо обтирает, а у самого улыбка до ушей — терпение испытывает, подлюга.
Наконец Намаз отвел взгляд. Не переставая улыбаться, сунул платок в карман, наклонился, взял ящик с помидорами и, хотя жилы у него на шее вздулись от натуги, по-прежнему продолжал улыбаться.
Страх, охвативший было Багира, сменился острым, колючим беспокойством. Намаз посмеивается не зря. Вон глазищи так и сверкают! А поди узнай, что у него, у прохиндея, на уме!..
Багир подошел к сторожке. Кинул взгляд на берег. Там все торчит счастливец: ни морды Намазовой не видит, ни ухмылочки его подлой. А что ему, Пити-Намаз на его дом не зарится. Во-первых, Нурджаббаров дом далеко, на краю села, да и дом-то не дом — развалюха из сырого кирпича. Ограды нет, двор сорняком забило, колючки, пырей, лопух… Да и внутри позариться не на что. Такой дом: приплати Намазу — не возьмет. Он себе Багиров дом облюбовал: красного кирпича, с печкой, и двор прибранный, и сад ухоженный. А главное — соседи они, ограда, по грудь высотой, только и разделяет участки.
Ветка шелковицы, что на краю двора, свешивается над оградой, и ягоды, и спелые и зеленые, сыплются прямо во двор к Намазу. А тот как начнет шашлык жарить, в каком бы углу ни поставил мангал, белесый дым, клубами стелясь над землей, плывет прямо к дому Багира; просачиваясь в окна и двери, он наполняет дом и все в нем пропитывает шашлычным духом. Когда Багир, наведываясь домой, отпирал дверь, сразу ударял в нос шашлык! Он выходил на веранду и подолгу стоял там, сердито поглядывая на большой, крытый шифером дом с застекленной верандой. Потом переводил взгляд на ограду, и снова, в который раз, охватывал его страх при мысли, что однажды Намаз-Пити просто-напросто навалится на нее грудью и порушит. Ему же брата женить, дом нужен, сад. Ведь если брат стоящий, зачем его от себя отпускать? А у Намаза брат и работает в шашлычной, доходы общие, они друг дружке опора и защита. Да, боялся Багир, что в один прекрасный день повалит Намаз ограду между домами, а потому больше всего опасался зловещей его ухмылочки.
Багир сел на большой круглый пень, поглядел на дуб и выругался про себя. Пропади они пропадом, Намаз с его братом, Дедушка-дуб сохнет — вот беда так беда! Деревья гибнут — понятное дело, то одно, то другое начинает желтеть; сколько он их спилил, сохлых, но чтоб Дедушка-дуб!.. Даже и помыслить страшно! А Нурджаббар торчит себе на берегу, ему и горя мало! А ведь сам нарек дерево Дедушкой. В первый день, как явился в лес, увидел богатырское дерево — и бух перед ним на колени! Багир тогда подумал, не в себе мужик: стоит перед дубом на коленях, о кору щекой трется и бормочет не поймешь что: «Стар ты, Дедушка-дуб! Велик ты и щедр, прародитель здешнего леса! Живи же на радость нам! Тысячу лет живи! Пусть тысячу лет простирается над нами сень твоя!..»
А может, ничего, обойдется?.. Может, это так, не погибнет великан? Что ему, такому, засохшая ветка? Пускай половина засохнет, Дедушка-дуб выдюжит. Вон у него какая сила! Ствол какой, корни! Не должен он пропасть, нет! Да если он сгинет, весь лес с горя зачахнет!
Багир сам усмехнулся своим мыслям. Который год живет он в лесу, а что-то не видел, чтоб деревья помирали с горя. Как убивают их — видел, много раз видел он смерть деревьев. Сколько их раньше было, господи! Без конца, без края… И стояли вплотную один к другому — солнечный луч не проникал. И дубов полно было, и шелковиц, и лип, и карагачей…
Лес этот Багир знал с младых лет, на охоту ходил. По закраинам, на полянках можно было поднять турача, фазана. Он тогда работал на хлопкоприемном пункте. Работал, работал и вдруг чувствует — тоска заела. В лес хочется, в тишину, в прохладу — так хочется, сил нет! Укладывает вилами кипу на кипу, а мысли далеко, перед глазами лес зеленый-презеленый… Птицы поют, листва шелестит под ветром… А потом, еще сон этот…
Снилось Багиру, что сидит он на берегу Куры, прислонился спиной к старому дубу, ружье между ног поставил. Сидит, а Кура журчит тихо-тихо, словно колыбельную напевает.
Птицы и те затихли, слушают. Багира видят, а не улетают, не боятся его. Подходит к нему фазан: хохолок на голове, хвост зеленый-зеленый, по земле стелется… Клюнул ствол ружейный, потерся о Багировы ноги, а потом положил головку ему на колени да и уснул. Умилился Багир: «Спи, милый!» — погладил шелковистые перышки и вдруг видит: совсем это не фазан, это дочка его Назлы, которую он давным-давно похоронил. Поднял ее головку, нет, не живая Назлы, не дышит… Не заплакал Багир, потому что не осталось у него слез, столько пролил он их тогда по дочке. Стал под дубом могилку копать. Похоронил дочку, глядит — а рядом вторая могила — жены его покойной Галям. Сидит он между родными могилами, а Кура журчит-поет нежно-нежно, словно утешает его…
Стал Багир работать в лесу… Весь день ходил он по лесу и к вечеру так выматывался, что еле домой добирался. Потом перестал каждый день домой ездить. Что хорошего в доме, если пустой он? Дочку взяла тогда сестра; раз в неделю приезжал он проведать ребенка. Неподалеку от дуба, от того самого великана, что приснился ему в ту ночь, и построил Багир сторожку.
Да, когда-то лес этот был другим. Иной раз уйдет в чащу пришлый какой-нибудь человек, два дня ищешь — найти не можешь. Великанов, как Дедушка-дуб, тогда было немало: пять плечистых парней в ряд поставь — не увидишь. А птицы было!.. Куда все подевалось — и птицы эти, и деревья?..
В один прекрасный день обнаружил Багир, что от леса осталась лишь неширокая полоса вдоль реки и что поредевшие деревья шумят уже не так, как прежде. Да и Кура вроде присмирела, не лижут волны крутой берег. Молчит река, будто обиделась на что, тихо течет, словно украдкой.
Позже невдалеке от райцентра заложили другой, новый лес, понатыкали саженцев. Багир в новый лес не пошел, уперся — и ни в какую: «Дайте здесь умереть».
Закинув голову, Багир так долго смотрел на пожелтевшую ветку, что в глазах зарябило, и показалось, будто весь старый дуб, от верхушки до корня, покрыт желтыми-прежелтыми листьями.
— Тьфу, дьявол! — зажмурившись, пробормотал Багир.
— Чего ругаешься? — услышал он хрипловатый голос.
Багир вздрогнул и открыл глаза, но увидел не Нурджаббара, а его длинную узкую тень. Тень, двигаясь, тянулась по привядшей траве, потом уперлась в ствол молодого деревца и замерла.
Нурджаббар опустился на землю против Багира, обхватил руками острые, будто палки, колени, поерзал, усаживаясь, как для долгого разговора, и уставился на Багира глубоко запавшими глазами.
— Чего ты дьявола поминал?
Желтая пелена, затуманившая Багиру глаза, еще не совсем сползла; казалось, что все кругом желтое-желтое и что сам он представляется Нурджаббару желтей желтого. Багир часто-часто заморгал, сгоняя с глаз пелену.
— Да вот… — он покачал головой. — Дедушка-дуб сохнет.
Багир думал, после такого известия Нурджаббар всполошится, бросится к дубу, но тот и бровью не повел, глазом не косанул на Дедушку-дуба. Ничего не понимая, Багир посмотрел на темное лицо с торчащими скулами и запавшими щеками, на шею, обугленной головешкой торчащую из воротника рубахи. «Чудной человек!.. Воробья с перебитым крылом увидит — рыдать готов, а Дедушка-дуб гибнет — ему хоть бы что! Ведь сам же перед ним на колени бухался!»
— Дедушка-дуб сохнет, — громко повторил Багир.
Нурджаббар плотнее обхватил руками колени и стал молча раскачиваться из стороны в сторону. Он будто нарочно томил Багира молчанием.
— Ты что, глухой? — обиженно спросил Багир.
Не переставая раскачиваться, Нурджаббар вскинул голову, глянул в небо, двигая острым подбородком, утыканным редкими седыми волосками, пробормотал что-то, потом засмеялся и в упор поглядел на Багира:
— Ты и есть дьявол!
— Это почему же? — Багир удивленно вскинул густые мохнатые брови.
Нурджаббар откинулся назад, локтями опершись о землю, и вытянул ноги; костлявое плечо торчало из-под рубашки, как кулак. Жила, бегущая от уха к шее, вздулась узлами, так вздулась, что казалось, посиди он в таком положении пять минут, жила не выдержит, лопнет. Надо же, ни крошечки плоти нет в бедняге. В чем только душа держится?
Багиру ни за что бы не догадаться, что в этот самый момент Нурджаббар с неменьшим вниманием разглядывает его самого. Чего у Багира такие короткие руки? Ворочает с утра до вечера, столько рукам работы дает — до колен бы отрасти должны. И огород на нем, и скотина, и овцы, и ульи. Это кроме основной работы. А может, работа и сделала его таким: стиснула, уплотнила, прижала к земле, ноги скривились под непосильной ношей? Зато здоровье у Багира на зависть. Никаких немощей не ведает. В желудок хоть гальку забрось — переварит.
— Так почему же я дьявол?
— А потому! — Нурджаббар вдруг вскочил, да так быстро, что где-то в глубине его тела щелкнула, сдвинувшись с места, кость. — Не разведи ты тут огород, этот прохиндей не повадился бы в лес! А где его нога ступит, все живое в прах обращается! — Нурджаббар кивнул на «Москвич», стоявший возле огорода. — Ты паши, паши для него! Паши, а он жрать будет!..
Багир даже растерялся. Да что это с Нурджаббаром? Будто не знает, что не своей волей завел он этот огород. На кой ему столько овощей? Забыл, видно, что над Багиром начальство есть, что его это огород, начальника? Кто он такой, Багир, чтоб приказа не слушать? Идрисов сказал — все, потому как он тут за все в ответе, и за хорошее, и за плохое. Захочет — огород разведет, захочет — деревья вырубит. А захочет — в одну минуту вышвырнет отсюда их с Нурджаббаром. Будто не знает. Все знает. Знает, что из восемнадцати овец четыре — Багировы, а четырнадцать — Идрисова. Из трех коров одна Багирова, две — Идрисова. Из двенадцати ульев Багировых только пара. Да и огород его, Идрисова, чего уж там!.. Нурджаббар сам слышал, как Идрисов сказал, заводи, мол, огород, разрешение оформлю. Не на базар же ездить за килограммом помидоров. Разводи огород, сажай что надо, и сами сыты будете, и меня накормите. Идрисов и семена дал, и рассаду привез. Он человек неплохой, Идрисов, очень даже неплохой. Как такому откажешь? А что Пити-Намаз на огород повадится, откуда ж было знать? Каждое утро является, подлец, отберет что получше и к себе, в шашлычную. Конечно, он Идрисову платит. Что ж, на здоровье. Свое продает, не наше. И как иначе-то? Не зря говорится, кто мед держит, тот и пальцы облизывает.
Украдкой от Нурджаббара Багир почему-то взглянул на свои пальцы. Пальцы были короткие и вроде кривоватые, не разогнешь толком. Ладони в мозолях все, кожа задубела, потрескалась… Мозоли вдруг зачесались, Багир поскреб правую ладонь, но ничего не почувствовал, будто не руку свою чесал, а что-то чужое, отдельное: камень или деревяшку какую… Да положи ему на ладонь раскаленный уголь, и то не почувствует. А ведь до огорода не такие были у него руки. Столько земли перелопатить!..
Почесывая зудящую ладонь, Багир подумал, что Нурджаббар тоже хорош, ничего не скажешь. Ни одной грядки не вскопал, ни единого росточка в землю не ткнул. Товарищ называется! Сидит с утра до вечера под Дедушкой-дубом да бумажки свои пишет. А чего писать? Кому они нужны, его бумажки? Не будет из него ни поэта, ни ученого. Бездельник и есть бездельник. Повесил его Идрисов Багиру на шею. Ему бы, дурню, бога молить за Идрисова, что на работу определил, а он!..
— Насчет огорода Идрисов велел, — сказал Багир. — Ты ведь знаешь.
— А прикажет тебе Идрисов в Куру броситься — бросишься?
Багир пожал плечами.
— Может, и брошусь. — И, чтобы заткнуть Нурджаббару рот, спросил быстро: — А чего ж ты помидоры и огурцы эти ешь? Не ел бы, раз не по нраву.
На Нурджаббара будто холодной водой плеснули. Он так глубоко вздохнул, что впалые щеки его запали еще сильнее.
— Я твое ем, — сказал он, больше ему сказать было нечего. — Не все же тебе, бугаю, подлецов кормить.
— Ну вот уж и бугаем стал! — Багир усмехнулся. — Только успевай поворачиваться!
Нурджаббар, похоже, не слышал. Подставив солнцу лицо и шею, он словно старался впитать в себя солнечный свет, всосать его, как молоко. Круглое солнце, вися над самой сторожкой, глядело Нурджаббару прямо в лицо и, будто радуясь тому, что прогревает Нурджаббаровы косточки, купало его в золотистых своих лучах.
— Жалко мне тебя… — сказал Нурджаббар каким-то разомлевшим голосом. — Для тебя лес — это деревья, и все. А ведь он живет, дышит, у него голос есть. У деревьев ведь и душа, и язык, и сердце…
Багир взглянул на его лицо с закрытыми глазами и сокрушенно покачал головой. Чудной какой-то мужик… От безделья, что ли, дурь в голову лезет? Лес дышит, лес думает, лес говорит!..
— Как же это так, Нурджаббар? Я двадцать лет тут, в лесу. Каждое деревце знаю, сколько на каком веточек, сколько листочков. Ты всего три года, как появился, а лес, выходит, лучше меня понимаешь?
— Тут не в годах дело. — Нурджаббар сидел с закрытыми глазами, подставляя солнцу иссохшую грудь. — Кожа у человека должна быть тонкая. Сердце чуткое…
Багир растерянно заморгал, потом насупился, выказывая свою обиду, и сказал сдержанно:
— Пускай я толстокожий, пускай ничего не чувствую. Ты-то, тонкая душа, почему не заметил, что Дедушка-дуб сохнет?
Нурджаббар нехотя приподнял веки:
— Я заметил, когда первый листок пожелтел. Целую ветку и слепой углядит.
На дуб Нурджаббар не глядел, он вообще ни разу не бросил на него взгляд. Глядел он далеко-далеко, поверх головы Багира. Багир заглянул ему в глаза и понял, что перед взором Нурджаббара совсем не то, что он видит. Может, перед ним Кура, а может, Дедушка-дуб с его пожелтелой веткой… Крылья горбатого носа чуть дрогнули, и Багиру показалось, что Нурджаббар заплачет. Охваченный жалостью, он сразу забыл свою обиду. Да и не хотел Нурджаббар обидеть его, яснее дело, не хотел, чего он от него плохого видел? Расстроенный он сегодня, вконец расстроенный, все ему не мило, не любо, вот и срывает зло на каждом, кто под руку подвернулся. Он ведь мужик добрый. Чудной — это другое дело, а злости, зависти — такого в нем нет.
— Умрет Дедушка-дуб, — произнес Нурджаббар, глядя все так же поверх головы Багира.
Багир посмотрел на дерево и покачал головой:
— И как у тебя язык поворачивается?
— Остановится скоро сердце его, — не отвечая, проговорил Нурджаббар и большим пальцем через плечо показал на дерево.
Оба молчали. Вдруг Нурджаббар повернулся, взглянул Багиру в лицо.
— Я вчера сказку начал писать, — сказал он. — Про Куру и про Дедушку-дуба. Хочешь, прочту?
Багир хотел ответить: какие еще сказки по утрам? Вечером сказки сказывают. Но почему-то не сказал, не осмелился.
Нурджаббар вернулся из сторожки с обтрепанной ученической тетрадкой. Сел на топчан рядом с Багиром и начал листать тетрадку. Красивый у него почерк или нет, Багир не понимал, но буковки были крошечные, с кунжутное зернышко, и так плотно прилегали друг к дружке, что на бумаге не было ни кусочка пустого. И как он тут разбирается?
— Отсюда буду, — сказал Нурджаббар, перелистав страниц пять, — с середины… Все равно еще не закончено. — И не своим, заунывным и грустным голосом начал читать: — «…Пришел крошка дуб на берег Куры, видит, река течет. Упал он перед ней на колени, прижал руки к груди: «Кура-матушка, умирает Дедушка-дуб!.. Пожалела ты воды для него, от жажды пропадает старик! Спаси его! Ведь если умрет Дедушка-дуб, небеса разверзнутся! Земля перевернется!..»
Нурджаббар оторвался от тетрадки, взглянул, нравится ли Багиру. Тот сидел, замерев, и в круглых глазах его было изумление. Ни разу еще не слыхал он таких слов, такого голоса. Ведь это что ж!.. Ведь это плакать хочется, как он читает!.. И сказано точь-в-точь, как он сам, Багир, чувствует, только слов таких ему не найти. Ну прямо будто прижал Нурджаббар саз к груди и поет. Так бы ее и слушал, эту песню!..
— «…Вздохнула Кура и сказала печально: «Не моя в том вина, сынок, нет больше сил у меня подняться к корням Дедушки-дуба, стянули петлю на шее моей… Не могу больше поить Дедушку-дуба. Погибнет наш великан, нету ему спасенья…»
Рядом заработал мотор «Москвича», Нурджаббар вздрогнул, нахмурился и, закрыв тетрадку, стал судорожно искать, куда бы ее спрятать. Сунул за пазуху, потом, словно решившись на что-то, достал и, свернув трубочкой, взял в руку.
А с лица Багира все не сходила улыбка, тихая и умиленная, в ушах еще звучала сказка… Он, похоже, не слышал мотора.
— И чего он тут торчит, свинья жирная? — сквозь зубы пробормотал Нурджаббар. — Забрал свое и мотай! Одна у тебя забота — деньгу наживать! Вот и давай! Подлюга!.. У матери грудь отрежет да на вертел нанижет!
Багир только сейчас вернулся к действительности. Он еще не очень понимал, чего Нурджаббар ругается, но улыбка, сиявшая на его лице, уже сползла. Он повернул голову и совсем рядом увидел «Москвич».
Пити-Намаз, высунувшись из окошечка, глядел прямо на Багира. Глядел и улыбался своей хитрой, беспощадной улыбочкой. Страшась услышать недобрую весть, Багир весь сжался и превратился в слух. Но Пити-Намаз не говорил ни слова, он только кивнул на Дедушку — и усмехнулся.
— Сохнет старик. Вот дров-то будет!.. На целый год мне хватило бы.
Нурджаббара Намаз не замечал, будто того здесь и не было. Оглядев дуб, он снова уставился на Багира острыми как колючки глазами и, словно стараясь перекричать шум мотора, весело крикнул:
— Подарок с тебя, дядя Багир! Дочка приехала!
У Багира враз отлегло от сердца, расслабленно опустились плечи.
— Как — приехала? — спросил он, стараясь казаться спокойным. — Одна?
— Нет, с дочкой. Поедем! Подвезу.
Багир покачал головой.
«Москвич» взревел, развернулся, чуть не задев Багира осевшим от тяжести багажником, и укатил, приминая траву и кустарник.
Некоторое время Багир молчал, растерянно глядя вслед «Москвичу». Потом перевел взгляд на Нурджаббара. Тот сжимал в руке свернутую трубочкой тетрадку и не отрывал глаз от Дедушки-дуба.
Багир медленно поднялся.
— Если задержусь допоздна, позаботишься о скотине, — сказал он и направился к опушке, где, стреноженный, пасся его жеребец.
Каждый раз, подъезжая к райцентру, Багир слегка натягивал поводья, жеребец замедлял ход, и глаза Багира могли вдосталь налюбоваться родными местами. Сейчас уздечку не тронули, не возникло привычной боли в углах темных, покрытой пеной губ, но конь, решив, видно, что седок просто задремал, привычно перешел на шаг.
Багир оглядел торчавшую справа трубу хлебозавода, высокую толстую ограду построенного недавно сыроваренного завода, потом перевел взгляд на молодой лесок, тянущийся до самого горизонта. Перед леском, ростом похожим на кустарник, высились штук семь могучих раскидистых деревьев; под ними темнела приплюснутая крыша шашлычной Пити-Намаза. В шашлычной с утра до вечера густо дымили мангалы, и каждый раз, проезжая здесь, Багир думал, что это шашлычная душит лесок дымом, не дает саженцам набрать рост. Сколько ни ходи за деревцами, сколько ни поливай их, если они с утра до вечера вдыхают дым мангалов и водочную вонь, слушают матерщину и пьяные выкрики, толку не будет…
Миновав кладбище, Багир вдруг поймал себя на мысли, что даже не взглянул в его сторону. Обычно он всякий раз привставал в седле, глядел туда, где неподалеку от дороги высились рядом две могилы с подгнившими деревянными надгробьями — могилы жены и первой дочери, и шептал: «Да будет земля вам пухом!..» А вот сейчас не благословил покойных, забыл, потому что внезапный приезд дочери сбил его с толку, хотя настоящей радости не было, что-то подсказывало Багиру, что не к добру этот неожиданный приезд. Назлы редко наведывалась домой, раз в два-три года, всегда с мужем. И предупреждала заранее: скоро приеду, в таком-то месяце, такого-то числа. А теперь почему-то не предупредила. И явилась без Музаффара.
Багир за уздечку ввел жеребца в ворота, кинул взгляд на веранду: окна были распахнуты, но никого видно не было, и голосов не слышно. Что-то не то. С приездом Назлы дом, словно согретый ее теплом, всякий раз оживал, наполнялся голосами, Назлы смеялась, и всем было хорошо от ее смеха. Двор улыбался ей. А когда Назлы принималась хозяйничать на веранде, становилось светло, так светло, что глазам было больно, люди за сто шагов видели этот свет и знали, что к Багиру приехала из Баку дочь. Где ж этот свет? Темно, тихо, холодно, все так, как он оставил, уезжая…
Осторожно, словно боясь напугать кого-то, Багир поднялся по ступенькам и остановился в дверях. Высоко подоткнув подол, Назлы мыла пол. Почувствовав присутствие отца, она обернулась, выпрямилась и, не отрывая от него глаз, бросила в ведро мокрую тряпку.
— Папочка! — Назлы улыбнулась, и от этой улыбки на лице ее проступила тоненькая морщинка.
Влажными, холодными руками Назлы обвила отцовскую шею и покрыла поцелуями небритое лицо. Она была не похожа сама на себя. Исхудала, личико с кулачок…
— Родной! Как же ты узнал, что мы приехали?
— Намаз сообщил, — ответил Багир, слегка отворачиваясь, словно ему было совестно смотреть на поблекшее лицо дочери. И подумал, что Намаз знает причину ее неожиданного приезда, иначе не усмехался бы так хитро. Нет в мире секрета, чтобы Намаз его не знал. Носом чует: землю нюхает, небо нюхает, воздух нюхает — все вынюхивает.
Назлы расправила подол платья, смутилась.
— Ключ на всегдашнем месте был, под лестницей. Не боишься, что обворовать могут?
Багир покачал головой. Забыла дочка: не в городе, это там на десять минут уходят, на пять замков запирают.
— До чего ж все грязью заросло… — сказала Назлы, глядя на ведро.
Багир молча смотрел на дочь, но не потому, что удивился ее словам, — грязищи в доме и впрямь хватает, — его поразило количество вещей, сваленных в углу веранды: чемоданы, ящики, узлы… И голос Назлы. В ее голосе чувствовалась дрожь, словно она с трудом подавляла рыдания. Не из-за грязи же готова она расплакаться; всегда, бывало, пошутит только: «Женись, папа, ты ведь у нас еще молодец!»
Пряча глаза от отца, Назлы взяла тряпку и снова принялась за пол.
Багир стоял в дверях и смотрел на ее выпирающие под платьем лопатки, на красные, потрескавшиеся, огрубелые руки, не похожие на руки горожанки.
— А где маленькая?
— Спит, — не поднимая головы, ответила Назлы. — Ночью в вагоне никак уснуть не могла.
— Голодная небось?
Назлы бросила тряпку в ведро, провела мокрыми руками по волосам, улыбнулась, и снова мелкие морщинки разбежались по ее маленькому, усохшему личику.
— Да уж в доме хоть шаром покати. Червячка заморить нечем.
Багир укоризненно покачал головой.
— Ну вот. И так в чем душа держится, а ты ее голодом моришь!
Снимая с лошади потертый, старый хурджун, Багир вспомнил, что не спросил про зятя. И она ни словом не обмолвилась. «Ну если б какая беда, сразу сказала бы. Не иначе, поссорились…»
Багир перебросил хурджун через плечо и решил сейчас же спросить дочь про мужа, хотя ему и казалось, что стоит упомянуть его имя, Назлы разрыдается.
Он пристроил хурджун у двери и уже обернулся к Назлы, чтоб спросить, уже рот открыл, но тут вдруг заметил седую прядь в каштановых волосах дочери, и язык у него присох к горлу. Широкая, в палец, седая полоса шла ото лба через всю голову. «Да как же это? Ей всего двадцать пять… Что ж с ней через десять-то лет будет?» Багир откашлялся, чтобы охрипший вдруг голос не выдал его волнения.
— Там пендир и лепешки, — сказал он.
Назлы присела на корточки напротив отца, проворно развязала хурджун.
— Пендир сам делал? — спросила она, доставая миску с домашним сыром.
— Сам, — сказал Багир и снова откашлялся.
Назлы извлекла из хурджуна пяток мягких тонких лавашей.
— Ой, если б ты знал, как я их люблю!.. Как давно лаваша не ела!..
— Сам пек… На сажде, — сказал Багир, косясь на седую прядь.
Назлы достала из хурджуна литровую банку с медом.
— Это мед. Из моего улья… Прошлый месяц посылал вам такой.
— Да весь дочке скормили.
— Ну хоть на пользу пошло? — Багир бросил взгляд на закрытую дверь.
— Не поймешь, — продолжая копаться в хурджуне, Назлы покачала головой. — Растет очень. Кормишь весь день, и все равно одни кости.
Багиру нестерпимо захотелось увидеть внучку.
— Помидоры, огурцы выложи в какую-нибудь посудину. — Он на цыпочках пошел к двери, ведущей в комнату. — Тоже сам вырастил, — добавил он и тут же подумал: а важно ли это для Назлы?
Назлы опустила занавеску, в комнате стоял полумрак, но и в полумраке заметно было, что и тут чистота и порядок. От недавно вымытого пола шел запах сырых досок. Стены, крашенные масляной краской, блестели: ни пыли, ни паутины. И на потолке не было паутины. Комната перестала быть нежилой, ничейной, и Багир поразился, что эта полузабытая им комната могла так преобразиться. Но самое странное было то — и это еще больше поразило Багира, — что начисто исчез запах шашлыка, что ударял в нос всякий раз, стоило только отворить дверь.
Девочка спала на спине, сложив на груди маленькие руки. Личико у нее было такое же бледное, как у матери. Шейка тонкая-тонкая, не толще Багирова запястья. Ему даже показалось, что, качни внучка посильней головой, шейка ее переломится. Багир наклонился, коснулся губами потного лобика и на цыпочках прокрался из комнаты…
Багир ушел на край двора под шелковицу. Делать тут было нечего, но он уже понял, что наедине с дочерью его охватывает безотчетная тревога. Седина в каштановых волосах, тонкая, как плодоножка вишни, шейка внучки — все это рождало в Багире страх перед ожидавшей его — он не сомневался — горькой новостью. Покончить с этой странной тревогой можно было лишь одним способом — спросить у Назлы, почему приехала. Но как раз этого он сделать не сможет — Багир знал себя. Как можно спросить, зачем приехала, если дочь вернулась к тебе, в отчий дом? Это же ее дом. В один прекрасный день ты умрешь, и все, что что тут есть, будет принадлежать Назлы. Приехала и приехала, домой приехала. Добро пожаловать, доченька! Но эта седая прядь… И грусть, затаившаяся в глазах… Будто не приехали они из большого города, а вернулись из больницы, где долгие годы пролежали в постели. Но может быть, шумная, веселая Назлы стала степенной и немногословной просто потому, что повзрослела: года идут, уходит и детская непоседливость. Изменился характер, не девчонка уже, а мать. А мать так и поседеть может, и волосы начнут выпадать, и спина сутулиться. К тому идет. И выбрось из головы недобрые мысли, Багир. Приехала к тебе дочка, приехала повидаться, побыть в родном доме, насладиться его теплом.
Мысль эта успокоила Багира; опершись спиной о ствол шелковицы, он уже спокойно раздумывал о том, что нет у него никого дороже Назлы, и если суждено камню упасть ей на ногу, пусть лучше падет тот камень ему на голову. Назлы — единственное, что останется после него на этом свете. Он мечтал иметь много детей, а вот — одна, Назлы.
Покойная Галям родила ему двух дочек. Первая умерла пяти лет от роду. Багир хоронил дочку, и казалось ему, что никогда не выплакать ему горя, что согнется его спина, не выдержав тяжести свалившейся на него беды. Девочку звали Назлы, как покойную мать Багира, он настоял, чтоб дали ей это имя. По ночам, плача, Галям твердила одно: «Если б ты не дал ребенку имя матери, была бы жива наша дочка. Не хочет твоя покойная мать никому отдавать свое имя».
Но время берет свое. Высохли слезы на глазах Багира, и спина не согнулась, остался таким, каким был, — сильным, здоровым, работящим. Родилась вторая дочка, и снова Багир нарек ее Назлы. Галям жила в вечной тревоге: «И эта помрет! Нельзя было давать ей имя твоей матери!» Но дочка не умерла, а умерла Галям, когда маленькой едва сравнялось три года. Ничем она не болела, ни на что не жаловалась, легла с вечера веселая, а утром не добудились ее…
Жеребец ударил передним копытом о землю, будто для того, чтоб оторвать Багира от размышлений. Он приподнялся, взглянул туда, где привязан был конь. Жеребец, дремотно глядя на него, снова ударил копытом. Есть хочет, а во дворе ни травинки. Двор и садик Багир содержал в порядке, и в нечастые свои наезды старательно выдирал сорняки, мел двор, окапывал деревья. Делал он это не только потому, что не умел сидеть без дела, но и для того, чтоб не гляделся его дом брошенным и запущенным, как оставленное гнездо. Все деревья у него плодоносные — яблони, груша, слива, айва, абрикос… Вдоль забора рядком стоят невысокие гранатовые деревца; осенью, если не подпереть жердями, отяжелевшие ветки клонятся до самой земли. Да и как не клониться — каждый плод с детскую голову. Только вот пропадает много… Сколько он может съесть? Часть осыпается, гниет, часть засыхает… И в Баку отправляет дочери, и Идрисову в дом посылает, и соседям раздает. Да будь этот сад не его, а Пити-Намаза, тот и неспелое за зрелое выдал бы и сбыл на базаре. Да чего на базаре — прямо у себя в шашлычной. Потому и зарится он на Багиров участок.
А, вот и он, легок на помине! Тарахтит. То и дело домой шастает! Одно уносит, другое приносит. А может, он, подлец, за Багиром следит? Чуть он в дом, и этот тут как тут. Мало того, что в лесу каждый день глаза мозолит, и тут от него спасенья нет.
А Намаз будто почуял, что Багир, сидя под шелковицей, мысленно честит его. На ограде появились сперва руки, потом голова Намаза — подложил что-то под ноги и встал. Постоял, поглядывая то на Багира, то на коня, хвостом отгонявшего мух, и усмехнулся.
— Людям дай волю, самолет купить готовы, а ты никак с одром своим не расстанешься!
А ведь прав, во всем районе никто, кроме Багира, не ездил уже верхом. Зато он даже помыслить не мог, как это он может без коня. Конь, он ведь не просто чтоб ездить, он тебе первый друг.
— Дядя Багир! Пошли ты своего жеребца подальше! Мотоцикл купи!
Багир посмотрел на широкую грудь Намаза, навалившуюся на ограду, и ничего не ответил. Да что ему отвечать? Сравнил коня с мотоциклом! Что мотоцикл? Железо, оно и есть железо. Дороги не видит, не слышит ничего, не понимает. Конь и перед арыком остановится, и в грязь не полезет, и дорогу сам знает. И ест он траву да сено, а этого, слава богу, в лесу хватает. Да мотоцикл и не пройдет там, где конь пройдет. Где тебе, дурню, коня понимать — ни разу в жизни в седле не сидел!
— Дядя Багир! Хочешь машину купить? Денег дам.
Багир терпеливо переносил сегодняшние заигрывания Намаза, но эти последние слова его встревожили. Багир повернулся, взглянул в лицо Намазу. Он что, так с утра ни разу и не сморгнул? Та же усмешечка?
— Ты вот что, сосед, намотай себе на ус: дом я тебе не продам. Распростись с этой думкой.
— Какой еще дом? — Намаз-Пити удивленно пожал плечами. — Я хоть слово сказал про дом? Был у нас как-то разговор, ты отказался, вопрос исчерпан. Я про твой дом и думать забыл.
Багир пристально разглядывал грудь Намаза-Пити. А что, если придет ему на ум, сможет он повалить ограду? Грудь у мужика, похоже, каменная. Свалит, нажмет покрепче, и все.
— Заришься ты на мой дом, Намаз, — сказал Багир. — Я тебя насквозь вижу — заришься.
Смеется, подлец! Серьезный разговор, а он его в шутку обратить норовит. Плевать ему, что человек расстраивается!
И, уже не скрывая гнева, Багир сказал:
— Глаз ты положил на мой дом. Только не выйдет!
Намаз даже бровью не повел.
— Пусть лопнет тот глаз, что на твой дом зарится! — спокойно возразил он. — Домов, что ли, нет продажных? Слава богу, этого добра хватает. Да я твой дом, умолять будешь, не куплю. Могилой деда клянусь!
Клятве этой была грош цена, Багир понимал. Да Намаз и сам понимал, что зря клянется. В другое время он легко заговорил бы старику зубы, но сегодня тот вроде не в себе. Очень даже понятно: дочка-то с вещами приехала. С вещами, а без мужа. Намаз-Пити окинул взглядом веранду Багирова дома, словно отыскивая что-то, и повторил негромко:
— Не куплю я твой дом, дядя Багир.
Голова Намаза исчезла за оградой.
— И не купишь! — пробормотал Багир, едва вслед за головой и руки Намаза-Пити соскользнули с ограды. — Не купишь, чтоб мне с места не сойти!
Все, с завтрашнего дня он на этого бугая ворочать не будет! Не нанимался. Что за дурь, в самом деле: один пашет, другой денежки гребет! Хочет Идрисов угодить Намазу, пускай приходит и сам для него помидоры и огурцы снимает. Этот наглец совсем осатанел!
А ведь какой был-то! Молоденький, когда еще не Пити-Намаз, просто Намазом звали. Тоненький такой был парнишечка, обходительный, скромный. Кто куда ни пошли — бежит. Кончил он не то семь, не то шесть классов, отец помер, а в доме мать и братишка маленький. На свадьбах стал прирабатывать, на поминках подручным у повара. Заведующий одной шашлычной взял его из милости на работу. Сперва картошку чистил, лук резал, мангалы разводил, а потом и сам стал кухарить. Посетители заметили вдруг, что, когда пяти варит Намаз, суп получается — пальчики оближешь. Слух пошел, замечательно парень пити варит. С тех пор и прилепилась к нему кличка Намаз-Пити, Намаз отъелся, вошел в тело, мясистый стал, видный из себя. Усы отпустил такой густоты, что не пристало ему с такими усами с утра до вечера у плиты стоять.
Люди и мигнуть не успели, Намаз себе шашлычную строит, только пити больше уже не варит, повара варят. А он дела делает. Весь день снует по району, зато в шашлычной у него — все. Все, что только могут пожелать посетители. Далеко стлался белый дым его мангалов, пеленой закрывший молодой лесок. Вскоре дым этот обратился двухэтажным домом под шифером, новеньким «Москвичом», кирпичным гаражом, одним словом, вознесся Намаз на белом дыме мангалов до самого седьмого неба. А уж как дотронулся там рукой до аллаха, объявил, что он аллахов племянник. И стали все люди сиротами перед сиротой Намазом…
Нос учуял запах шашлыка, и тут же послышался голос дочери:
— Папа! Чего ты там спрятался? Иди сюда!
Назлы накрыла стол на веранде. Подала на тарелках привезенные Багиром мед и пендир, поставила блюдо с лавашами, сложив каждый вчетверо. Нарезанные дольками огурцы и аккуратные кружочки помидоров тоже лежали на тарелках. Посреди стола на белоснежной скатерти стояла полная доверху солонка. Весело пофыркивал небольшой самовар. Солнце освещало скатерть, от белизны ее слепило глаза, но Багиру казалось, что это не солнце — руки Назлы освещают стол.
И тепло, и свет заботливых женских рук, проникнув в душу Багира, коснулись самого заветного, задели давно молчавшую струну. Печальный звук этот услышал он один, и комком подступили к горлу рыдания. Стараясь подавить их, Багир вдруг первые подумал, что, по существу, нет между ними разницы, между ним и Нурджаббаром: при живой дочери бобылем остался. Что в Нурджаббаровой хибаре ни тепла, ни света, что и в его, Багировом доме. А дом, где не зажигается вечером свет, где не горит очаг, — это уже не дом. Господи, как давно не сидел он за таким вот накрытым скатертью столом! Все на ходу, все куски. Не знаешь, куда руки деть, разучился есть по-человечески.
Назлы заметила его нерешительность.
— Ты что ж это, папа? Ешь. А то и мне кусок в горло не полезет.
Багир стал есть. Осторожно отрывал небольшие кусочки от лепешки, откусывал от нарезанных кусками огурцов, клал в рот кружочки помидоров, и ему казалось, что он не проглотил ни крошки.
Вот так когда-то сидели они с ней за столом, с маленькой Назлы, отец и дочка. Назлы осиротела совсем малышкой и не понимала, не чувствовала, что нет у нее матери. Может быть, потому, что сестра его, Бегим, заменила ей мать. У Бегим никого не было. Муж пропал без вести, и она одиноко жила в своем доме, все ждала-ждала… До самой смерти ждала. Назлы она баловала отчаянно…
Бегим умерла, когда Назлы училась уже на втором курсе библиотечного техникума.
А когда она перешла на третий курс, Багир получил от нее письмо, читая которое впервые в жизни пожалел, что разрешил Бегим избаловать дочку.
«Папа, — писала ему Назлы, — здесь есть один парень, Музаффар, он очень меня любит. Музаффар кончил курсы киномехаников, работает в клубе одного из больших заводов. Сам он из Массалы, но у него там только мать и маленькая сестренка, больше никого нет.
Я выхожу за Музаффара, потому что тоже люблю его. Он порядочный, честный парень. Уверена, он и тебе понравится. Всяких там сватов — ничего такого не будет, нет у Музаффара подходящих для этого родственников. Мать сколько лет все болеет, с постели не встает, приехать к тебе в такую даль ей не под силу. Целую тебя, дорогой папа. Твоя Назлы».
Поначалу Багир расстроился: что ж это за мода — вот так, без всякого, замуж идти? Сватами у него, видишь ты, послать некого! Будто Назлы безродная какая! Растили, холили… Неужто трудно прийти да сказать: благослови, мол, старик, дай свое разрешение. Да будет тебе во здравие твой хлеб, да благословен будет труд твой, по велению аллаха, по шариату пророка берем твою дочь за нашего сына. Не нашлось, видишь ты, подходящих уважаемых людей!.. Именно на нашу долю должен попасться зять без рода, без племени, без уважаемых родственников! Есть обычай, порядок есть, зачем им пренебрегать? Это ж насмешек не оберешься! Чудит девчонка!..»
Но так или иначе, письмо дочери было как бы вестью о помолвке, и Багир стал ждать свадьбы. Готовился понемножку. «Вдруг нагрянут!»
Ждал, ждал, но про свадьбу ничего слышно не было. Он уже стал забывать про это дело, думал, не сладилось, как вдруг получил новое письмо:
«Папа, из общежития я уехала, Музаффар — тоже. Снимаем небольшую комнату. Обстановки у нас, конечно, пока нет, но все устроится. Живем неплохо, на еду Музаффаровой зарплаты хватает.
Я тоже скоро кончаю, буду работать, тогда вообще все наладится. И квартира у нас будет, и мебель, все, что нужно. Так что не беспокойся обо мне. Целую тебя, дорогой папочка…»
— Белье собери, постираю, — Назлы налила отцу чаю, поставила перед ним. — Мыло есть?
— Куплю.
Багир давно уже отодвинулся от стола, а Назлы все пощипывала то одно, то другое, но все как бы нехотя. Иногда она вдруг застывала, глядя куда-то вдаль, и забывала жевать. Чем-то она была подавлена. Эта ее подавленность, да еще жарища, да этот мерзкий, невыносимый запах шашлыка, наполнивший все вокруг!.. Багир то и дело вытирал платком лицо и думал, что это не солнце, а жар мангала, дымящего в соседнем дворе, вытапливает из него душу. А Нурджаббар сидит себе сейчас под дубом, дремлет, а может, в тетрадке своей строчит. Дуб широко раскинул над ним ветви, солнце не проникает сквозь толщу листьев, — хорошо!.. И так его потянуло в прохладную тень дуба! Вдохнуть всей грудью его свежий запах! Багир невольно потянул носом, и сразу же рот, нос и все нутро его наполнилось запахом шашлыка.
Наверное, дочка тоже учуяла запах горелого мяса, потому и ест вяло.
Багир заглянул в неподвижные глаза дочери и в глубине их увидел такую тоску, такое страданье, что понял — не в шашлыке дело. Сидит как в воду опущенная. А ведь всегда была такая веселая, и нечему вроде радоваться, а ей радостно. Багиру казалось иногда, что Назлы и понятия не имеет, какие они такие, беды-горести. Что ж это ее так скрутило?
— Тетя Назлы! Тетя Назлы!
Не вставая, Назлы поглядела в ту сторону, откуда кричали.
Багир тоже оглянулся. Из-за ограды высовывалась кучерявая головка младшей дочери Намаза — вечно кудряшки на глаза лезут. Черные завитки и сейчас закрывали ей пол-лица, одного глаза совсем не было видно. Двумя руками девочка крепко держала стоявшую на ограде миску. Она и одним глазом прекрасно видела и Назлы, и Багира — до ограды было пять шагов, — но кричала так громко, словно звала кого-то издалека.
— Тетя Назлы!.. Тетя Назлы!!!
Назлы встала и пошла к ней.
— Вот, тетя Назлы, папа велел передать. Сказал, чтоб горячий ели. Сказал, сестрица Назлы издалека приехала, а дома, может, ничего не сготовлено…
Багир не смотрел в ту сторону, но слышал каждое слово. Он был уверен, что дочка не примет угощения, но та вошла на веранду повеселевшая, держа в руках миску с шашлыком.
— Ты бы тоже поел, папа.
— Нутро такую еду не принимает.
Да, зря она. Зря не вернула ему шашлык. Теперь чуть что — опять заведет разговор про дом, да еще попрекать будет: «Пусть мой шашлык тебе боком выйдет!»
Назлы посидела, молча глядя на дымящиеся куски мяса, потом оттолкнула миску в сторону и вскинула тонкие брови.
— Знаешь что, папа, мы с Музаффаром разошлись…
Багир молча глядел на дочь. Странно, но тревогу, которая мучила его, когда он сидел под шелковицей, вдруг как рукой сняло. От одной-единственной ее фразы. Он сам удивился спокойствию, с которым встретил эти слова.
Назлы глядела куда-то поверх головы Багира.
— Устала… Ни кола ни двора… Сколько можно скитаться по углам? Не могу больше. Уехала от него. Навсегда.
Назлы, помаргивая, ждала, что скажет отец, а тот глядел на белую прядь в волосах дочери, думал, что же сказать, и ничего не мог придумать.
Тут из комнаты послышался голос внучки, и Багир облегченно вздохнул.
— Вроде Туну проснулась. Пойду взгляну на нее. — Он встал и быстро пошел в комнату, где спала девочка.
Обычно Багир вставал раньше Нурджаббара, но в то утро, проснувшись, не увидел его в постели.
Возле дома его тоже видно не было. Багир отворил деревянную дверь, привешенную к загону; скотина, отталкивая друг друга, полезла в узкий проход и стадом двинулась к опушке леса. Загон Багир соорудил из жердей карагача и по ночам загонял сюда коров и овец. Опасался — скотина-то в большинстве чужая, а волк, он не станет разбирать.
Пустив в лес стреноженного коня, Багир достал воды из стоявшей перед сторожкой бочки и начал умываться. Умывался и думал, хорошо, что Назлы решила вернуться. Придет ему пора умирать, а дочка рядом. И дом не достанется чужим людям, не пойдет на продажу; дочка, Назлы, будет зажигать свет в его доме. Одно плохо — внучка без отца расти будет, — это огорчало Багира, огорчало сильно, но что делать, бывают, и пострашней беды. Ну в самом деле, чем его дочь хуже других? Всю жизнь скитаться по чужим углам! Собака и та конуру имеет. Нет, если Музаффар настоящий муж, настоящий отец, он поймет, тоже сюда приедет. Чего ему в городе болтаться? Кино крутить — что тут, клуба нет? Крути себе на здоровье! Не хочет в райцентре жить — это другое дело, пусть так и скажет. Столицу ему подавай! Мир перевернется, если он из Баку уедет! Если есть у тебя честь, если ты настоящий мужчина, приезжай и живи с семьей в просторном, хорошем доме. А если нет, если ты так, пустышка, — скатертью дорога, такой нам не нужен: ни зять, ни муж, ни отец.
Вот, ей-богу, не умей человек себя утешить, не выжил бы. В утешениях этих, ясное дело, вранья хватает, ну и пусть, зато оно, как бальзам на рану, врачует душу.
Багир не очень-то вникал сейчас, есть ли ложь в его рассуждениях. Он знал одно: с приездом дочери вернулись в дом покой и уют, тепло и забота и словно коснулось его живое дыхание Галям. С приездом Назлы избавился наконец он от вечного своего страха — умереть в одиночестве…
Умывшись, Багир привычно глянул на дуб и поразился: сухой ветви не было. Даже следа, даже листочка желтого не осталось. Что за чудеса? Мертвая ветка зазеленела?
Послышался шум мотора, и Багир поспешно отвернулся от дерева. Когда из-за деревьев высунулась морда «Москвича», он уже стоял на берегу Куры.
Конечно, Нурджаббар был там.
Мутные воды, рябясь мелкими волнами, неспешно текли мимо, окрашенные в оранжевый цвет солнечного диска; казалось, они возникают там, под сияющим ореолом. Похоже, Нурджаббар говорил сам с собой. Запавший рот его порой шевелился, морщины на темном лице то расправлялись, то собирались гуще. Окликнуть его Багир не решился.
— Чего ты? — не оборачиваясь, спросил вдруг Нурджаббар. — Чего на воду глядишь? Не понимаешь ведь, о чем она речь ведет.
В другое время Багир сказал бы ему, чтоб не валял дурака, какой еще с рекой разговор, но сейчас промолчал.
— Чудо случилось, — негромко произнес он. — Сухая ветка на дубе…
— Я ее срезал! — перебил Нурджаббар Багира и замолчал снова, уставившись на плавающий в воде солнечный диск.
— Как — срезал? — растерянно улыбаясь, спросил Багир.
— Взял маленькую пилу, залез на дерево… и срезал у самого ствола. Со стороны, как ни гляди, не видно.
Надо же, Багиру и в голову не пришло. Вот и разберись в этом Нурджаббаре! Кому еще в голову придет — у дуба ветви срезать? Или вон говорит, у воды свой язык, разговор свой. А она течет себе и течет…
— Доброе утро… — послышалось за спиной, и Багира всего передернуло.
Пити-Намаз взмок, пока дошел сюда от машины.
— Ты чего сбежал, дядя Багир? — Он вытер платком крупные капли пота над бровями. — Боишься, заставлю тебя грузить? Я с утра чуял, что сегодня к тебе не подступиться, привез двух молодцов, в момент загрузят… Так что не бегай от меня, дядя Багир, зря ты меня боишься.
— Чего ему тебя бояться? — не оборачиваясь, сказал Нурджаббар. — Кто ты есть, чтобы страх нагонять? Ангел смерти?
На это Пити-Намаз не ответил.
— Ненавидишь ты меня, — со вздохом сказал он, не переставая водить по лбу скомканным мокрым платком. — Не знаю только — за что? Что я тебе плохого сделал?
Похоже, Нурджаббар ждал этого случая.
— Ты мне — плохого?! — выкрикнул он, обернувшись. — Что ты мне можешь сделать? Что? — Он так рассвирепел, что на тощей шее надулись синие жилы. — Ничего ты мне сделать не можешь! В шашлычной своей обобрать за кусочек мяса? Так я туда ни ногой!
— Слушай, ты! — Кажется, Намаз разозлился. — Я к людям в карман не лезу! Силой деньги не отнимаю. И за шиворот в шашлычную не тащу. Пришел — накормлю, доволен будешь. А не нравится, отправляйся ко всем чертям! — Намаз замолчал. Широкая грудь его ходила ходуном, никак не мог отдышаться. И вдруг он весь сник, мокрое от пота лицо стало жалким. И голос был уже другой, тихий: — Думаешь, мне даром деньги-то достаются? Это со стороны глядеть. Из кожи вон вылезешь, пока соберешь по копеечке. Шашлычная — такой труд!.. Чернорабочим и то в сто раз легче, Надо жить как-то, терпишь…
Нурджаббар не ответил. Он уже не казался разгневанным, лишь чуть заметная усмешечка скользила по его губам. Пити-Намаз заметил усмешечку. И тоже скривил губы:
— Думаешь, я не знаю, чего ты на меня злобствуешь? Денег много! Тружусь — вот и зарабатываю, а ты бездельничаешь, так у тебя, не в обиду будь тебе сказано, гроша медного за душой нет! Вот и злишься, вот и завидуешь. А писанина твоя, сам знаешь — никто за нее копейки не даст.
Намаз знал, что задел за живое, и уверен был, что Нурджаббар не спустит ему. Конечно, Намаз бросил соли на рану, но Нурджаббар ничего, промолчал. Чего с ним базарить? Сказал прохвосту что следует, и хватит. Пусть себе разоряется. Хоть сдохнет.
Из лесу послышались долгие сигналы «Москвича» — «молодцы» управились с погрузкой.
Намаз направился было к лесу, но, пройдя несколько шагов, остановился. На этот раз он пристально поглядел на Багира. Хотел, видно, что-то сказать, заколебался… Сказал все-таки.
— Зря ты со мной так, дядя Багир, — произнес он мягко и вкрадчиво. — Соседи мы, и жить надо по-соседски. Ведь если, не приведи бог, случится что, я ж первый на помощь приду… А если, типун на язык, раньше меня помрешь, мне тебя с земли поднимать. Не будет же тело твое неприбранное лежать. Пока твои подоспеют, все заботы на этом твоем соседе будут! — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Все сделаю, не подлец какой-нибудь!
Он тяжело вздохнул и умолк. Багир ждал, что сейчас он скажет: «Пусть боком тебе выйдет мой вчерашний шашлык», но Намаз лишь горестно вздохнул и, вытирая шею, поплелся к машине.
Нурджаббар, ясное дело, слышал. Рядом стоял, не мог он не слышать Намазовы речи. Багир подождал, может, скажет что, но Нурджаббар даже не шевельнулся. Похоже, он был уже далеко, может, и не слышал Пити-Намаза? Он небось и про Багира забыл? Стоит, заложив руки за спину, прищурился, на берег, на кусты поглядывает…
Так же, как Нурджаббар, Багир заложил руки за спину и задумался, глядя на заросли тамариска. Сперва он думал, почему Нурджаббар страдает, что за боль мучает человека? Шестьдесят два года ему, а скажешь, за сто перевалило: голова вся белая, во рту три зуба торчат. Извело одиночество? Так уж пора притерпеться, с каких нор один. Притерпеться да примириться, чего попусту кровь на воду переводить? А если другая какая беда, чего ж тогда не поделится? Три года день и ночь вместе, а много ли Багир о нем знает? Куре вот бормочет что-то, а товарищу своему — нет чтоб сказать… Так и свихнуться недолго. Вот, Багир, нельзя, видно, близко к сердцу все принимать. Будешь много думать да печалиться, такой же станешь.
А Пити-Намаз-то каков! Пройдоха! И не поймешь, злиться тебе или умиляться?.. «Почему это он, Пити, тело мое с земли подымет? Слава богу, дочка имеется, теперь вот насовсем приехала жить. Такая дочь пятерых сыновей стоит. Так что иди-ка ты! Какой добросердечный нашелся! На дом метишь, сосед, вот тебе весь мой сказ! Смерти моей дожидаешься. Жди, жди, может, еще пораньше сдохнешь, ублюдок! Сорока тебе нет, а десяток шагов прошел, весь в мыле. Сердце-то жиром обросло, а жирное сердце ненадежное. Оно, конечно, и на нормальное особо рассчитывать не приходится! Не в наших руках веревочка, не потянешь…»
Багир не знал, сколько он так простоял у Куры. Широкая и бесконечная, у берегов темно-красная от цветущих тамарисков, река тихо катила волну за волной, вобрав, поглотив все звуки. И все же Кура была не та, что прежде, она сузилась, сжалась. По желтоватым откосам берегов, размытым на куски, испещренным промоинами и складками, было видно, что раньше река протекала по этим местам, что это она холодным быстрым языком излизала, изранила берега.
Багир почувствовал, что припекло шею и спину. Покачал головой — сколько времени проторчал тут даром.
— Как там Идрисова нетель? — вслух подумал он. — Не пропустить бы.
Багир поспешно зашагал к лесу, а Нурджаббар, словно измеряя тропку, неспешным, но крупным шагом пошел за ним…
Когда приехал Идрисов, тень дуба, став широкой и длинной, уже прикрыла сторожку. Идрисов был не из кабинетных начальников, но заботы свои отдавал молодому лесу — «у него есть будущее», и в старый лес наведывался раза два в неделю. Приезжал под вечер и с полным багажником отправлялся обратно. Он никогда не появлялся в разгар рабочего дня, и, увидев его, Багир встревожился: «Не случилось ли что?»
Директор вышел из машины — шофер у него был, но «ГАЗ-69» он водил сам.
— Ну как, не отелилась? — издали, еще не поздоровавшись, спросил он.
— Пока нет, — ответил Багир, только сейчас сообразив, почему Идрисов приехал безо времени. — Думаю, этой ночью.
Сразу успокоившись, Идрисов отошел от машины и, расстегивая ворот тенниски, направился к топчану.
Багир поднялся навстречу директору, Нурджаббар как сидел, так и остался.
Директор стоял, нерешительно разглядывая потертый палас и старые, с торчащей из них шерстью мутаки; похоже, сомневался, садиться ли. Этот длинный широкий топчан Багир притащил сюда несколько лет назад и не убирал его даже на зиму.
Багир пододвинул Идрисову мутаку:
— Располагайся!
Осторожно, словно боясь сломать, Идрисов присел на краешек топчана.
— Багир-кардаш, водички не найдется?
Багир взял кружку, лежавшую под дубом, принес воды. Он поливал Идрисову из кружки, а тот, прямо тут, сидя, пригоршнями набирал воду и умывался. Вымыл лицо, шею.
— Ну, как дела? — спросил он, влажными пальцами расчесывая рыжеватые волосы. И, не дожидаясь ответа, повернулся к Нурджаббару: — Ты тут как?
Прежде чем ответить, Нурджаббар, вскинув голову, оглядел крону дуба.
— Да не жалуюсь, — сказал он, двигая острыми, как у кузнечика, коленками.
Директор набрал в рот воздуха и, оттянув тенниску, подул себе на грудь.
— Тут у вас благодать… Представить себе не можете, что в районе творится: ну подыхаем, и все. Не помню такого лета. А ведь июнь не кончился. Что в июле, в августе будет?
Идрисов был еще молод, но у этого молодого человека росло уже пять дочерей. Поговаривали, что для каждой из них запасено приданое, даже для самой младшей, семилетней, все уже приготовлено. Идрисов был нездешний, никто не мог точно сказать, откуда он родом, но он так прижился здесь, что никто уже не считал его чужаком. Ни один праздник, ни свадьба, ни поминки не проходили без его участия. Да и к нему в дом наведывались охотно. Называли его только Идрисов, будто этот человек от роду был наречен одной фамилией. Человек он был веселый, приветливый. Разговаривая с кем-нибудь, Идрисов не переставал улыбаться, и порой казалось, что улыбается он оттого, что не верит своему собеседнику.
Багир считал директора Идрисова человеком головастым, дельным и оборотистым. Только умному, дельному человеку могло прийти в голову держать при лесной сторожке огород, пчел и скотину. Сперва Идрисов привез в лес двух овец. «Пускай попасутся, — сказал он Багиру. — И на свадьбу, и на поминки сгодятся». Через месяц появилась еще пара. «Пусти вместе с теми». Овцы отъедались и множились, а Идрисов все больше проявлял интерес к скотоводству. На той стороне Куры он купил двух коров и буйволицу и тоже доставил сюда, в лес. «Что они, помешают? И не ходить по домам, молока просить». Потом у Идрисова разгорелся аппетит на мед, и в лесу рядком встали пчелиные ульи.
Багир не захотел входить в пай с начальством. Купил двух овец, корову, чуть поодаль от ульев Идрисова поставил свои два улья. И понял, что не плохо придумано: ни на базар не ездить, ни соседские пороги не обивать. А походить за животиной — подумаешь, труд! Лес — божья благодать, зимой и летом пасутся.
Передохнув немного, Идрисов поднялся.
— Поди-ка сюда! — он взял Багира за руку и отвел в сторонку. — У меня дома запасы кончились.
— Я собрал ящик помидоров, — сказал Багир, — И огурцов ящик.
— Ага. Клади в багажник… А пендир не заквашивал?
— Есть. И молоко вчерашнее.
— Давай туда же.
Он постоял, любуясь огородом.
— А ведь хорош, а! Красота!
— А чего ж ему не быть хорошим? Весь навоз из загона сюда перетаскал.
— Молодец, Багир-кардаш! Ничего не скажешь, молодец!
У Идрисова была привычка называть старших по возрасту «кардаш» — «брат». Сперва Багиру претило такое обращение, неуважительно вроде, а потом привык, даже молодел как-то, чувствовал себя ровесником Идрисова…
Как всегда, издали полюбовавшись на пчел, директор, как всегда, справился о скотине, а под конец, как всегда, похвалил Багира.
После его похвалы Багир погрузил в багажник два ящика, ведро самодельного сыра и кувшин молока.
Уже направляясь к машине, Идрисов вдруг остановился, взглянул на крону дуба и недоумевающе покачал головой.
— А где же сухая ветвь? Кто спилил? А?
Оба молчали: и Нурджаббар, и Багир.
Идрисов покачал головой и сел за руль.
— Багир-кардаш, — сказал он, уже включив мотор, — теленок на твоей совести.
Машина тронулась.
Вечером у нетели начались роды. Багир, засучив рукава, сидел позади нее на корточках, а Нурджаббар, держа перед собой керосиновую лампу, свободной рукой поглаживал белое пятнышко на лбу коровы.
Время от времени корова поворачивала голову и смотрела на свой раздувшийся, как набитый мешок, бок. Тяжело и часто дыша, она, словно прося о помощи, несколько раз лизнула Нурджаббару руку горячим шершавым языком.
Пониже опустив лампу, Нурджаббар заглянул в расширенные мукой коровьи глаза, но ему показалось, что в глазах этих не боль, а что-то похожее на гордость, даже радость. Что в голове коровы, доселе доступной лишь самым примитивным чувствам и ощущениям, возникло чувство гордости и сознание, что самая сладкая боль, самая сладкая мука — это мука рождения. И он снова погладил пальцами пятнышко на лбу коровы.
— Терпи, милая, терпи, счастливица…
Наконец Багир принял теленка, дрожащего, словно только что вылупившийся цыпленок.
— Бычок или телочка? — спросил Нурджаббар.
— Телочка, — ответил Багир, поглаживая светлую, покрытую тонкой пленкой спинку теленка.
— Да-а, — произнес Нурджаббар, повыше подняв лампу. — Еще одна девочка в семье товарища Идрисова.
Корова то лизала свои бока, то, вытянув шею, чтобы достать теленка, гладила языком его мордочку. У Нурджаббара было тепло на душе. Вот, думал он, пришло в мир еще одно живое существо. Пускай неразумное, но живое. А зародилось из ничего, из капельки. Самое изумительное, самое потрясающее в этом мире, самое вечное и неизменное — то, что все в нем рожает, размножается, и живое, и неживое. Земля беременна со дня ее сотворения. Она оплодотворяет семя в чреве своем и, одарив его жизнью, вскармливает его. За то и зовут ее мать-земля. За то и любят, и почитают ее, кормилицу. Мир будет жить, пока рожает земля, пока заставляет рожать все живое и неживое… А что сделал он, Нурджаббар, чтоб хоть на миг продлить жизнь этого мира?
Нурджаббар выпрямился и тяжело вздохнул. Внутри была какая-то пустота. Потом пустоту заполнила тоска, рожденная безнадежностью. Тоска была не очень острая, привычная, долгие годы не оставляла она его, лишь по временам ненадолго отступая.
Багир приложил теленка к материнскому вымени, дал ему насосаться, обтер, обсушил и отнес в сторожку.
Когда они наконец расположились на топчане поужинать, было уже к полуночи. И сторожка, и загон, и животные в загоне были отчетливо видны, луна все вокруг залила беловатым светом. Ветра не было, не дрогнет листок, казалось, природа молчит, затаив дыхание.
Ни Нурджаббар, ни Багир не старались нарушить тишину, тишина не мешала им, не вызывала тоски. Они так привыкли к покою, которым пронизано было все вокруг, что теснота, спешка, толкотня многолюдья стали для них непереносимы.
Багир закусывал с аппетитом, зато Нурджаббар жевал без охоты; беспричинная, бесконечная, мутящая душу тоска наваливалась на него. Он мял помидорину беззубым ртом, давил ее нёбом, причмокивал, словно ребенок, сосущий грудь… Потом это ему надоело, он достал «Аврору» и, облокотившись на мутаку, решил подумать о чем-нибудь хорошем, отрадном — отогнать проклятую тоску. Стали донимать комары. И не так мучили комариные укусы — Нурджаббар не выносил их жужжания. Стоило ему услышать за спиной жужжание этого злобного летающего бурдючка, все тело его болезненно напрягалось. Днем комаров еще можно было терпеть, но с наступлением вечера они слетались сюда, казалось, со всего мира.
Нурджаббар шлепнул себя по шее, потом по лбу, до крови расчесал подбородок и принялся за пятку. Но тут чеши не чеши — не дочешешься, все равно что камень чесать или деревяшку какую. Зуд поднимался вверх, постепенно охватывая всю ногу.
— Как, по-твоему, возник этот лес? — спросил Нурджаббар, пытаясь отвлечься от зуда.
Багир проглотил кусок и, чуть подождав, сглотнул слюну. Никогда еще не спрашивали его о таком. А самому как-то не приходилось думать. Сперва он хотел сказать: «Аллах его создал», но подумал, что это глупый ответ и, скажи он так, Нурджаббар будет донимать его насмешками.
— От Куры лес пошел, — подумав, сказал Багир. — Река раньше была, до леса. Вздуется, разольется по берегам, а в воде семена всякие… А раз влага да семена, как тут росткам не быть?
Нурджаббар затянулся, и яркий кончик сигареты на мгновение осветил горбатый нос, маленькие глаза. Багир успел разглядеть в глазах Нурджаббара одобрение и обрадовался.
Да, было время, бушевала, куролесила Кура. По весне, бывало, сладу с ней нет. Иной раз в такое бешенство впадала — все сносила на своем пути. Сколько раз разрушала она Ястыйол, село, что видно отсюда. Со всего района, бывало, сходились сюда все, кто мог лопату держать, чтоб усмирить реку. Теперь она другая, угомонилась. Сошла с нее пена, как построили в Мингечауре плотину.
Нурджаббар бросил папиросу, придавил ее сапогом и спросил:
— Почитать тебе дальше сказку?
Багир бросил на Нурджаббара виноватый взгляд. И как это он запамятовал?
— Сейчас лампу принесу, — сказал он вместо ответа. И поспешно поднялся, словно опасался, что, если помедлит, Нурджаббар передумает.
— Ну… Давай… нам свою сказку, — сказал он, с зажженной лампой усаживаясь на топчан. — А то ведь чем там кончилось-то?..
— А тебе что… интересно? Понравилось? — стараясь скрыть радость, глухо выговорил Нурджаббар.
— Дочерью клянусь, понравилось! — Багир приложил руку к груди.
Лунный свет струился сквозь окошко хибарки. В углу, свернувшись на старой Багировой телогрейке, лежал теленок, в другом углу поблескивал железной крышкой сундучок Нурджаббара.
Нурджаббар опустился на колени. Как всегда, открывая сундучок, произнес «господи благослови!» и, словно прикасаясь к чему-то священному, осторожно приподнял крышку.
Ничего не было у него дороже этого сундучка. Старинный сундучок, разукрашенный узором из цветов, достался Нурджаббару от матери, и Нурджаббар очень дорожил им. В сундучке стопками лежали тетради. Толстые и тонкие, старые и новые. И каждая страничка в них исписана была его мелким, бисерным почерком.
По-настоящему Нурджаббара звали Джаббар. Но в тот день, когда начал писать, он к своему имени прибавил еще половину отцовского — Нурали, получилось Нурджаббар. Кто посчитал, что это от ума, кто — от глупости, посмеивались над ним и явно, и за спиной, но новое его имя прижилось, стали звать Нурджаббаром.
Образования у Нурджаббара было всего несколько классов, а сам вечно с книгой в руках, да все такие толстенные. Длинными зимними ночами он до утра читал, лежа в постели. В одну из таких ночей Нурджаббар почувствовал вдруг, что сам хочет писать. Сердце его было переполнено, и чтобы освободить, облегчить его, не было другого средства… «Господи благослови!» — сказал он и стал писать первую свою сказку. И так он писал и писал до самой войны. Солдаты писали письма домой, а он и тогда, при острой нехватке бумаги, строчил на пожелтевших, мятых обрывках, стараясь писать как можно мельче, чтоб уместилось. С тех пор и стал у него тот бисерный почерк. Но не дописал он до конца ни одной сказки, не время было и не место. Надо было драться с врагом, а Нурджаббар был настоящим солдатом.
Вернувшись с фронта, Нурджаббар наконец закончил сказку. Запечатал, приложил к рукописи письмо на двух страничках и почтой отправил в Баку в «самый большой» журнал.
Сказку не напечатали. Он послал еще две, их тоже отвергли. Больше Нурджаббар не стал никуда слать свои сочинения, писал и рядком складывал в сундучок.
Мать очень любила Нурджаббара, единственного своего сына, и мечтала, чтоб он занялся каким-нибудь достойным делом, женился бы, обзавелся детьми. «Брось ты свои писания, сынок, — говорила она. — Ночью не писать — спать надо, этак ты и глаза, и голову повредишь. Мало ты на войне натерпелся, чтоб теперь еще себя мучить?» Нурджаббар тоже очень любил мать. У него тоже не было никого, кроме матери. Он пытался убедить ее, что мучается не зря, придет день, и о нем заговорят. Потом сказал: «Не могу я не писать, мама. Умру, если брошу свои сказки».
Около года Нурджаббар проработал весовщиком на приеме хлопка. Потом вдруг отказался. «Слишком хапуг много. Мне с ними не столковаться». Месяц-другой послонялся без дела, устроился на сыроваренный завод. Проработал полгода — ушел. «Здесь тоже полно ворья. Крадут что только можно». На следующей своей должности — разносчиком весов на базаре — Нурджаббар продержался пять месяцев. Сбежал и оттуда. «Не место, где торговля. Ведь что делают: даешь им весы как положено, а они тебе в карман деньги суют». На складе пиломатериалов он тоже, разумеется, не прижился. Несколько лет маялся Нурджаббар в поисках подходящей работы и понял, что не найдет ее.
Он был уже не молод, а все сочинял и сочинял сказки. «Женись, сынок, — упрашивала его мать, — женись, милый!» Так и ушла в лучший мир, не допросившись. После смерти матери Нурджаббар целиком отдался сочинительству. «Народу нужно, — говорил он. — Умру — сочинения мои прочтут и оценят». Он представлял себе людей, которые когда-нибудь после его смерти найдут запертые в сундучке сказки, будут читать их, читать и плакать, читать и радоваться. Будет это не скоро, люди тогда станут совсем другими, не похожими на нынешних. Мечтая об этих совсем других людях, Нурджаббар постепенно перестал общаться с окружающими, его стали считать молчуном, нелюдимом…
Еда, одежда — это его не занимало. Мирские дела вообще мало трогали Нурджаббара. И вот, чтоб уйти от суеты, устроился он на работу в лес. Когда он со своим сундучком появился в сторожке на берегу Куры, ему исполнилось пятьдесят девять, голова у него была совсем белая и зубов во рту осталось не больше десятка.
Три года уже работал он с Багиром, и не было случая, чтоб разговорился. Вместе работали, вместе ели, а мысли, мечты — они у каждого свои, так полагал Нурджаббар. А вот сейчас вдруг подумал, что не дурак он, этот Багир, и сердце у него, похоже, есть.
— Так где мы остановились? — спросил Нурджаббар, садясь на топчан.
— Ну… это… — прищурив один глаз, Багир смотрел на лампу. — Как его… Маленький дубок на берегу плачет…
Нурджаббар пододвинулся поближе к лампе и стал читать.
Багир замер, не отрывая глаз от желтоватого язычка пламени.
«…Прости, дорогой мой Дедушка! Умираешь ты на моих глазах, а я не могу помочь тебе. Нет силы в ногах моих, не окрепли еще руки-веточки… Как будем мы без тебя?! Ветры станут выдирать нам листья-волосы, бури будут гнуть до земли… Ты один нам опора и защита, как нам жить без тебя?!» Утер старый дуб его слезы пышной листвою своей: «Не плачь, сынок, не зря я погибну, смертью своей дам знать я, что жаждем мы, умираем от жажды. И дадут вам воды, и напоят вас досыта. Кура рядом, сынок, живая, устала она, замучилась, но живая. Кура придет вам на помощь».
Где-то близко завыл волк. От этого протяжного, вытягивающего душу воя по телу Нурджаббара пошли мурашки. Он нахмурился, закрыл тетрадку.
— Чего это они летом? — пробормотал он.
Багир, поглощенный сказкой, казалось, не слышал воя.
— Пусть себе… — сказал он. — Ты дальше давай.
Нурджаббар покачал головой.
— Не буду. Настроение пропало. Не люблю волков — алчный зверь.
— Так ты ж не ему — мне читаешь.
Нурджаббар помотал головой, положил ее на мутаку и закрыл глаза.
— А чем дело-то кончится? — спросил Багир.
— Не знаю… — Нурджаббар покрутил головой.
— А ты это здорово написал… Ей-богу, здорово!
Нурджаббар приподнялся на локте.
— Вот видишь, понравилось! А сколько на свете таких, как ты! Если люди узнают мои сказки, они по рукам пойдут! Так читать будут!..
— А чего ж не даешь читать?
— Не время еще, — Нурджаббар вздохнул и опустил голову на мутаку. — Я первый раз про дерево пишу. Многих затронул… из нашего района. У меня больше про войну написано. До сих пор стоит перед глазами. И снится часто… Я в артиллерии был. Ты в каких частях?
— Я?.. Я в кавалерии, — смущаясь, сказал Багир. — При лошадях состоял.
— Ну, это одно удовольствие.
— Слушай, а как ты… без бабы? — вдруг спросил Багир. — Тоска не забирает? — Вроде бы понимал, что не надо, не стоит спрашивать, а вот не удержался. Спросил и подумал, что сам-то вот ничего, привык.
— Не забирает… — задумчиво произнес Нурджаббар. — В молодости я всегда был влюблен, только возлюбленные мои не из жизни были, из мечты. Придумаю себе, влюблюсь, а так чтоб… Нет.
И снова знакомая, тупая тоска, придушив, навалилась на Нурджаббара.
— Туши лампу! — нетерпеливо сказал он. — Мошкара донимает! — Он сам задул огонек и лег ничком, обхватив руками мутаку.
Багир тоже прилег, с другой стороны топчана.
— Я все спросить хочу, — сказал он задумчиво. — Чего ты там шепчешь каждое утро, когда у Куры стоишь?
— У Куры?.. Да так, про беды свои рассказываю… — И добавил, предупреждая вопрос Багира: — Тебе говорить — надоест каждый-то день. — Он вздохнул и снова опустил голову на мутаку.
Багир тоже вздохнул и, перевернувшись на спину, посмотрел на небо. Луна стояла совсем низко, зато звезды были далеко-далеко, помигивая, как бесчисленные крошечные глаза. От безмолвия ночи можно было оглохнуть, даже птицы затихли, мошкара не жужжала. И Багир вдруг загрустил. Впервые после приезда бросившей мужа дочери подумал он, что не повезло его Назлы, а седеть начала — в ее-то годы… «Давно бы ей надо вернуться. Послушалась бы меня, все вышло бы по-другому. Я ей дельный совет дал, когда в Баку ездил».
Не для того, чтобы дать Назлы совет, ездил тогда Багир в Баку. Месяца через три после известия об ее замужестве, когда затихла обида и поостыл гнев, стал он собираться к дочери. Хочешь не хочешь, а навестить нужно, пусть не думают, что какая-нибудь безродная. Да и на зятя взглянуть надо, что за птица такая, из какого гнезда вылетела. И вот, прихватив с собой подарки, Багир двинулся в путь.
Назлы с мужем снимали комнату в Старом городе. Войдя в крохотную каморку, Багир просто не поверил, что здесь можно жить, что они прожили уже три месяца.
«И за то спасибо, — объяснила ему Назлы. — Знаешь, как сейчас найти комнату?»
Комната была два шага в ширину, пять в длину. Дверь такая, что, входя, нужно наклонять голову. Единственное окошко глядело на узкую улочку, солнечный свет никогда не проникал в каморку, и стены ее исходили сыростью. Мебели было: железная кровать, тумбочка, две табуретки, больше ничего не поставишь. Кроме этой комнаты в маленький дворик выходили двери еще нескольких комнат, там тоже жило по семье, и Багир представить себе не мог, как же все эти люди здесь помещаются. «Доченька, почему же ты должна так жить?!» — чуть не вырвалось у Багира, но сказал он другое: «Бог в помощь вам, доченька!»
Зять Багиру понравился. Высокий, смуглый, худой, настолько худой, что, казалось, именно из-за худобы глаза у него такие огромные. И характер дочка описала точно: скромный, застенчивый, вежливый парень. Первый не заговорит, а спросят — глаза опускает. Одно только пришлось Багиру не по душе: у зятя была привычка накручивать на палец волосы, закрывавшие ему лоб.
Собираясь в Баку, Багир намеревался погостить недельку, а пробыл один день. На ночь его уложили на кровати. Музаффару постелили на полу, поставив тумбочки одну на другую. Вообще-то Багир считал неприличным спать в одной комнате с зятем, но тут уж было не до приличий. Постелив мужчинам, Назлы куда-то исчезла, кажется, легла в кухне.
В ту ночь Багир не сомкнул глаз. Стены давили его, с потолка несло сыростью, нечем было дышать, Багиру казалось, что он в могиле, и этот могильный страх до утра не дал ему заснуть.
А чуть рассвело, с улицы послышался громкий, пронзительный голос:
— Мацони!.. Эй, мацони!.. Есть яйца! Яйца…
— С ума можно сойти… — пробормотал Багир, садясь в постели, взглянул на пол и увидел, что зять тоже проснулся.
Когда Музаффар ушел на работу, Багир подозвал Назлы:
— Вот что, дочка, возвращайся-ка ты домой.
— А Музаффар как же? — Назлы застенчиво улыбнулась.
— Так я ж не говорю — одна. Слава богу, дом у нас — хоть на коне скачи. Всем места хватит. Чего в конуре тесниться?
— Нет, папа… Какая в районе жизнь?
— А здесь жизнь? По-твоему, это жизнь?!
— Ну… Временные трудности. Не всегда же так будет.
— Ладно, дочка. Я вечером уезжаю. А ты сядь и хорошенько обдумай мои слова. Послушаешь меня — не пожалеешь.
Не послушала его дочка, не приехала. А то, может, и седина не пробилась бы, и с мужем не разошлась бы. Хорошо, Галям не довелось дожить, с горя иссохла бы, глядя на дочь. Интересно, помнит Назлы свою мать? На могилу-то сходила, как приехала?..
Первым, кого увидел Багир на веранде, был Музаффар. Багир так и замер в дверях, не зная, входить, не входить.
Музаффар поднялся навстречу тестю.
— Здравствуй, отец! — сказал он, протягивая Багиру руку.
— Здравствуй… — ничего не понимая, нерешительно произнес Багир. Глазами отыскал дочь, увидел, что улыбается, и тогда уже смело протянул зятю руку. — Добро пожаловать!
Он сложил в углу привезенные с собой продукты и уселся за стол напротив зятя. Хотел было спросить, как дела, да замялся: неизвестно еще, с чем Музаффар приехал.
А зять, как всегда, молчал. Он сильно изменился за это время. Его словно опалило огнем: кожа на лице, огрубев, потемнела, выгоревшие волосы, раньше такие черные и блестящие, тоже казались обожженными. Но привычки своей Музаффар не оставил, тотчас же начал накручивать прядь на палец. Багир почему-то разозлился, так разозлился, что чуть не заорал: «Перестань, слышишь!»
Потемневшее лицо зятя было спокойно, в больших глазах тоже не видно было тревоги, на губах блуждала непонятная Багиру улыбка. Не похоже, чтоб разошлись. Если и впрямь развод, чего тогда притащился? Раз и навсегда должен оставить женщину в покое. Раз ты не мужик, раз не смог жене с ребенком сносную жизнь устроить! «Ну, если он про нее что скажет, я ему покажу!.. Все ему выложу! Я дочь не в поле нашел!»
Но напрасно Багир дожидался, чтоб Музаффар заговорил. Зять сидел, опустив голову, и накручивал на палец волосы, слегка уже поредевшие у лба. Тут Багир почему-то вспомнил комнату, которую они с Назлы снимали в Баку, тесную, полутемную, сырую, и ему стало жаль зятя.
— Что нового в Баку? — спросил он. Просто так сказал, для разговора.
Кажется, Музаффар решил, что Багир спрашивает кого-то другого. Словно не веря своим ушам, он недоуменно взглянул на Багира и увидел, что тот ждет ответа.
— Все в порядке, — поспешно ответил Музаффар. — Нормально.
Назлы будто только и ждала, когда мужчины заговорят, стала накрывать на стол.
— Папа! Чай будешь?
— Не буду, — ответил Багир и тотчас же пожалел — внутри все горело от жажды.
Слава богу, Назлы продолжала настаивать:
— Пей, ты же с дороги. Я только что самовар вскипятила. — Она открыла кран, наливая ему в граненый стакан. — Пей на здоровье. Не стоило в такую жару себя мучить.
— Думал, у вас еда кончилась.
— Есть еда. — Назлы поставила перед ним стакан. — Музаффар утром на рынок ходил. — И, перехватив удивленный взгляд отца, добавила: — Он вчера вечером приехал.
Багир ничего не понимал: дочка так ласково произносила имя мужа, словно и речи не было о разводе. В какой-то момент ему даже показалось, что все это странная шутка, что зять и Назлы разыгрывают его.
— Пойди умойся, — Назлы тронула Багира за руку. — Потный, в пыли весь.
Спускаясь во двор, Багир кинул взгляд в соседний двор. Внучка играла с младшей дочерью Намаза. Глядя на девочку, Багир подумал: пусть, если Музаффар сам не заговорит о разводе, он ему ни слова не скажет. Их дело, сами ссорились, сами и помирятся. В семье не без этого.
Назлы до блеска начистила рукомойник. Положила душистое мыло, а на столбе веранды повесила чистое махровое полотенце.
Теплая вода успокаивающе подействовала на Багира, привела в хорошее настроение. Благодушествуя, он вспомнил, что давно не мылся, не менял белье, и дал себе слово на этой неделе обязательно помыться: река-то рядом… Снял старенькую кепку и провел мокрой рукой по лысине, чувствуя, как по всему телу разливается свежесть. С головы до ног омытый этой свежестью, Багир подумал даже: может, зять приехал совсем? Не вынес разлуки, истосковался, плюнул на город, и на городскую свою работу, и на городское житье. Уж хоть бы так: Тунзале не будет расти без отца, не сладкая это участь — безотцовщина.
— Чай стынет, — подходя, сказала Назлы. Взяла у отца полотенце, вытерла ему шею и голову.
От такой заботы Багир окончательно растаял.
— Он как?.. — спросил Багир, покусывая задрожавшие вдруг губы. — Ты его вызвала или…
— Сам, — не глядя на отца, бросила Назлы.
— К добру это?
Назлы пожала плечами, повесила полотенце на гвоздь и сделала вид, будто приезд мужа нисколько ее не интересует. Но Багир видел — напускное это, ненастоящее.
— Чего ж тогда он приехал?
— Говорит, не могу, помру без вас… Он, правда, не может без Тунзале. И она без него просто невозможная. Капризничает, не слушается. Любит отца безумно.
Багир взглянул на веранду и увидел, что Музаффар сидит, как сидел, в задумчивости накручивая на палец волосы.
— Конечно, и его жалко… А он что, насовсем?
— Он? Не-е-ет! Умрет, а из города не уедет!
— Чем же тогда это кончится?
— Не знаю. Пока не будет квартиры, я отсюда не тронусь. А он… сам видишь, разве такой добьется квартиры? Конечно, рано или поздно дадут, но когда это будет…
— Так чем же все это кончится? — повторил Багир свой вопрос.
— Ей-богу, не знаю. В Баку я не вернусь. А если вернусь, только вместе с тобой. — Назлы улыбнулась.
— И куда ж ты меня сунешь? — Багир усмехнулся. — У вас там и курятника нет.
— Ну-у… Квартирный вопрос можно решить… Можно построить кооператив.
— Это что ж такое?
— А это когда покупают квартиру за наличные деньги… — И Назлы, прижав руку к его груди, вздохнула. — Отец, родной!.. Раз уж так случилось, раз зашел разговор, выложу тебе все, что на душе. Если я не права, скажи, отругай. Только чтоб не думал плохого. — Она говорила вроде бы и виновато, но в тоне ее была настойчивость человека, решившего добиться своего.
— Говори, послушаю.
— Давай продадим этот дом.
Ничего не понимая, Багир молча смотрел на нее. Теперь и вторая рука дочери легла ему на грудь.
— Продадим дом, а на эти деньги купим квартиру. Трехкомнатную. Ты переедешь к нам… До каких лет можно работать? Тебе пора отдыхать. Будешь жить в городе, никаких забот. А то я там, ты здесь… Ни днем ни ночью покоя не знаю… Как там отец? Кто его накормит в лесу, кто приберет, постирает?.. Да хоть бы ты и тут, в доме, жил, что одному делать?
Багир все хотел прервать дочь, остановить ее, но у него отнялся язык. Хорошо, сама замолчала. Умолкла, поглядела ему в глаза. Спросила осторожно:
— Что скажешь?
— Говоришь, дом продать? — Багир уже взял себя в руки.
— Продать. И покупателя искать не надо. Намаз хоть сейчас готов. Даст, сколько запросишь.
Багир оторвал от себя ее руки.
— Значит, продать Пити-Намазу родной дом?
— А что тут такого? И тебе будет хорошо, и у нас все наладится.
В ушах у Багира гудело, боль сдавила виски, потом разлилась по всей голове, по шее, и он как бы оцепенел от боли.
— А где же мне помирать, дочка?
— Избави бог! — проникновенно сказала Назлы. — Пусть твои враги помирают. Я же сказала, ты один не останешься, поедешь с нами. Папа, милый!..
— А пока квартиру добудете, где мне обретаться?
— Ну где… Ты же живешь в лесу… А квартира будет самое большее через год.
У Багира перехватило дух.
— Это что ж, Музаффар придумал или… — он задыхался.
— Что ты! Что ты! Музаффар понятия не имеет! Дочкой клянусь!
Багир никак не мог отдышаться, все внутри стронулось с места, перемешалось, перевернулось… Он сам не понимал, что там бушует — отчаяние, гнев, обида?.. Он не знал, как назвать чувство, охватившее его сейчас, не подозревал, что такое бывает: «И это моя собственная дочь?!»
— А если я не согласен? — спросил Багир.
— Ну… Твоя воля… — Назлы вздохнула. — Семья распадается… Внучка твоя останется без отца.
— Вот как… Ну… Если ты… — Чуть не вскрикнув от боли, неожиданно ударившей под лопатку, Багир с трудом выдавливал слова. Еще одно слово. — Считай… нету… у тебя отца…
Он не стал подниматься на веранду. Подошел к шелковице и стал отвязывать жеребца.
Давно уже рассвело. Пити-Намаз уже успел побывать здесь со своими молодчиками. Багир и Нурджаббар, понурившись, стояли возле Дедушки-дуба; в кроне его снова желтела ветвь, уже другая.
Потом Нурджаббар сходил в сторожку за голубой тетрадкой, сел на пенек и, что-то бормоча себе под нос, начал писать.
Багир стоял возле сторожки и смотрел на Нурджаббара. Забава глядеть на него, когда пишет он свои сказки. То строчит быстро-быстро, то замрет с карандашом в руке, то, обратив лицо к небу, грозит кому-то пальцем, то раскачивается всем телом, то сунет в колени голову, то по лбу себя кулаком. Чего только не вытворяет человек!..
Багир подошел к Дедушке-дубу, прошелся рукой по его корявой, потрескавшейся коре. Жив старик. Бродят еще в нем соки, есть влага в теле его. Прав Нурджаббар: такой тыщу лет еще проживет, старейшина, аксакал леса.
Со всех сторон окружали богатыря его отпрыски, но какими жалкими, беспомощными казались они рядом с с ним!.. Словно боясь трудностей, прося об опеке, жались они к мощному стволу старика. Когда еще вырастут они и зеленые их ладони сверху смогут погладить лес? Не видать этого Багиру. Да что Багир — внучка и то не увидит. Ни внучки, ни ее внуков-правнуков не будет уже на свете, когда кто-нибудь из этих малышей станет таким, как Дедушка. Пусть… Но далекие их потомки будут жить, будут стоять здесь, на берегу Куры, лицом похожие на Багира, и с гордостью будут смотреть на своего Дедушку-дуба, — ему они не дадут пропасть.
На миг в тени дуба, с западной его стороны, Багир увидел две могилки. И опять подступила к сердцу тупая боль. Уже два дня не был он дома, уехал, обидевшись на дочь. Разговор с ней казался сейчас дурным сном, и не хотелось ни вспоминать, ни истолковывать его. Но сердце мучилось этой ссорой. «Как они там, вернулись в Баку или нет? Поняла ли Назлы, как обидела отца, раскаивается ли она?.. Ведь заживо похоронить надумала. Да не очень-то она виноватая, Пити-Намаз подбил. Начал ее соблазнять — обхаживать с хитренькой своей улыбочкой, вот девка и загорелась. Она такая, с детских лет доверчивая, в житейских делах не разбирается… Нет, Пити-Намаз! Не видать тебе моего дома как ушей своих. Вот вынесут со двора Багирово тело, тогда пусть, тогда точи зубы на этот дом…»
Боль внутри помаленьку улеглась, отступила, на душе полегчало.
— Эй, хватит тебе дерево подпирать! Иди-ка сюда!
Багир подошел.
Нурджаббар внимательно вглядывался в его лицо.
— Ну ясно, карие! Карие у тебя глаза! А я думал, черные.
— Хорош! — Багир усмехнулся. — Три года тут, и днюем, и ночуем вместе, а ты ни разу в глаза мне не глянул!
Нурджаббар смущенно почесал карандашом голову.
— Ничего, Багир, цвет — это не главное. Главное — я тут в сказку тебя вставил. Ну… написал про тебя. — Он подбородком указал на тетрадку. — Увековечу. Долго жить будешь, сто лет, пятьсот, а может, тысячу… Идрисов помрет, и Пити-Намаз сдохнет, и дети их, и внуки, и правнуки, а ты будешь жить!..
Такие речи всегда сбивали Багира с толку. Поди разбери: подсмеивается он над тобой или всерьез…
— Это как же так — тыщу лет?
— А так. Не плоть, не тело — имя твое будет жить. И узнают люди, что в стародавние времена в лесу, на берегу Куры, жил-был раб божий Багир. Как попал он сюда и увидел, что подлецы почти что свели весь лес, прикидывал он так и этак и понял, что не в силах помочь умирающему лесу. А чем предаваться скорби и горестям, решил он лучше завести скотинку, и огородик, и пчелок и тем заслужить от людей уважение. И вставал тот Багир чуть свет, и ложился позже совы, и работал с темна до темна. Растил он и выхаживал, а плоды срывали другие, обжирались плодами его труда, а ему объедки бросали. И видит аллах такое дело, и прогневался он на Багира. Схватил его за уши: «Эй, ты! Для чего даровал я тебе руки-ноги, глаза и голову? Зачем вложил в нее мозги человеческие. Нет больше моего терпения, обращаю тебя в корову! И дам ей огромное вымя, чтоб надаивали по два ведра в день, чтоб тянули, потягивали, пока не раскровенятся соски…»
— Ишь ты! — Багир обиженно усмехнулся. — Еще и не написал, а уже все знаешь. А чем кончится?
— Пока не знаю. — Нурджаббар улыбнулся. — Но будет конец. Допишу.
— Не пиши, — попросил Багир. — Зачем это людям через тыщу лет?
— А затем. — Нурджаббар сунул тетрадь под мышку. — Затем, чтоб хоть они не гнули спину на других.
Больше Багир ничего не сказал. Чего зря слова тратить? Пустой человек, никчемушный. Жалко его. Если б не сказки эти дурацкие, не бросил бы он свой дом, не стал бы бездомным бродягой. Был бы мужчина как мужчина, и на свадьбах, и на поминках отводили бы Нурджаббару достойное мужчины место…
Рев подъезжающего грузовика нарушил ход его мыслей. Машина подъехала неторопливо и стала напротив сторожки. В кабинке рядом с водителем сидел Идрисов, в кузове — несколько рабочих.
— Ну как, Багир-кардаш, все в порядке? — спросил Идрисов, вылезая из кабинки.
— Все в порядке, директор. Нормально.
— Теленок как? — Идрисов подошел ближе.
— Пасется. Резвая телочка.
Похоже, Идрисов повеселел от известия, что теленок уже пасется. Засмеялся и, повернувшись к стоявшим в кузове, махнул рукой.
— Давайте!
Рабочие сняли с машины большую электропилу и направились к Дедушке-дубу.
— Ничего не поделаешь, — с сочувствием взглянув на Багира, сказал Идрисов. — Пробил его час. Болен неизлечимо. Не уберем — молодняк пострадает. Молодняк очень чувствителен к болезням.
Затарахтела пила, стальные зубы ее впились в ствол Дедушки-дуба. Бригадир отвернулся.
А Нурджаббар стоял словно завороженный и смотрел, как растет белоснежная гора опилок. Лишь когда дуб захрипел, как жертвенный баран под ножом, он повернулся и опрометью бросился к сторожке.
Багир украдкой глянул туда, где виделись ему по временам родные могилы. Их не было — на том месте возвышалась куча трухи — измолоченной плоти дуба.
— Багир-кардаш, попить не найдется?
Багир не понял, о чем он, и долго смотрел в голубоватые веселые глаза Идрисова. Потом по движению губ понял, что требуется директору.
Волоча ноги, он направился к сторожке.
Перед сторожкой на корточках сидел Нурджаббар, рядом с ним стоял сундучок. Нурджаббар одну за другой доставал оттуда тетради и совал их в огонь очага. Тетрадки скрючивались, чернели, превращались в горсточку пепла. Горели сказки, дымом взмывая в небо. Но странное дело — Нурджаббар не стонал, не плакал, он был как человек, годами искавший что-то и наконец нашедший. Двумя пальцами держа горящую тетрадку, он смотрел, как огонь, извиваясь, облизывает ее, и усмехался.
— О, этот тленный мир, не доставшийся даже Соломону!..
Спустя несколько минут Багир стоял на поляне возле своего жеребца и гладил его жесткую гриву. Радуясь ласке, конь помахивал хвостом и вострил уши, слушая Багира:
— Да, милый… Поедем сейчас к Пити-Намазу. Продадим ему дом… Пускай Назлы строит себе дом в городе. А мы с тобой и в лесу проживем…
По дороге домой Ахмед, как обычно, завернул к деревянному мосту с заржавевшими перилами. Неподалеку от моста стояло изваяние каменного барана, которое, по слухам, привезли в райцентр из села Кяхризли и собирались забрать в городской музей, да так и оставили здесь, возле дороги. Баран был вытесан из белого, щербатого от древности камня. Ноги, похожие на столбики, вросли в землю, голова походила на львиную, только изогнутые небольшие рожки напоминали бараньи.
Ахмед сел на барана, свесил ноги и почувствовал тепло разогретого солнцем за день камня. Парень сидел, слушал журчание реки, любовался краем неба, охваченным огнем заката, бросал взгляд на другой берег реки, где в зелени деревьев виднелась двухэтажная библиотека.
Линия горизонта перерезала солнце пополам, и Ахмеду вдруг до слез стало жаль полудиск светила. Подумалось вдруг, как же это — освещает и греет весь мир, а зайдет сейчас за горизонт и заночует где-то одно-одинешенько. И как же ему там будет тоскливо, бесприютно!
Ахмеду еще подумалось: стоит ему вот так сесть на каменного барана, как в голову лезут разные мысли… Он представляет, как за плечами вырастают крылья, возносят его в небо и он кружит над необъятным миром… Но как бы высоко и далеко он ни «летал», наступает момент, когда он «опускается» на землю… И все потому, что красавица Наргиз в эти минуты, возвращаясь с работы домой, всегда проходит мимо каменного барана…
…Вдруг на другом берегу реки хлопнула дверь библиотеки. Ахмед встрепенулся. Он посмотрел на противоположный берег: Наргиз запирала дверь библиотеки. Вскоре она с желтой сумкой через плечо шла по мосту. На ней было зеленое платье с короткими рукавами. Издали Ахмеду показалось, что платье коротковато. Но когда девушка подошла поближе, он не осмелился оглядеть ее внимательней.
Наргиз была, видно, озабочена, шла медленно, думая о чем-то. Поравнявшись с Ахмедом, она улыбнулась, поздоровалась, но не остановилась. Ахмеду достаточно было и этого мгновения, которого он ждал весь день. И теперь, когда Наргиз, улыбнувшись, прошла мимо, кончился сегодняшний день, и начиналось ожидание завтрашнего…
Ахмед, как обычно, не смотрел вслед Наргиз. Каждый раз ему казалось, что девушка поймает его взгляд и обидится, а значит, и улыбаться ему больше не станет. И тогда Ахмеду незачем будет приходить сюда, садиться на каменного барана с львиной головой и ждать. И конечно, не будет улыбки Наргиз. Этого Ахмед не вынесет. И все же юноша не удержался, посмотрел вслед девушке, но уже тогда, когда зеленое платье Наргиз исчезло за поворотом. И Ахмеду почему-то захотелось опять увидеть Наргиз, но уже в желтом платье, в тон сумке.
Солнце уже зашло, а зной все еще не спадал, дышать было нечем. Хотя на улицах резко поубавилось машин, в воздухе висело пыльное марево. Репродуктор перед кинотеатром гремел на полную мощность — это перед сеансом крутили музыку из индийских кинофильмов. Подростки, юноши толкутся перед входом, слушают музыку, лузгают семечки, выпрашивают друг у друга «бычки». «Пойти туда, что ли?» — подумал Ахмед, но теплая спина каменного барана удерживала его.
На мосту с транзистором в руке показался сверстник Ахмеда — Муршуд, рыжеволосый, черный от загара паренек в лихо распахнутой рубашке. Ахмед решил, что в кино он не пойдет, а лучше отправится с Муршудом домой. Муршуд подошел и легонько толкнул его локтем, заставив подвинуться.
Ахмед придвинулся почти вплотную к рогам барана, Муршуд сел рядом и протянул приятелю транзистор — подержи, мол, и тут же, вытащив из кармана пригоршню мятых рублевок, стал расправлять их, аккуратно складывая одну к другой. Покончив с деньгами, Муршуд спрятал их в карман.
— Сегодня двадцать машин помыл, — похвастался он. — С тех пор как в районе появились «Жигули», работенки хватает!
Ахмед знал, что Муршуд с умыслом демонстрировал ему свои рублевки: вот, мол, как нужно жить! Знал и то, что двадцать машин Муршуд сегодня не мыл, потому что моечная, расположенная на окраине райцентра, на берегу реки, была старая лачуга и уж конечно не могла обслужить столько машин. Не зря эту лачугу в насмешку называли «дворцом Геюша». А Геюш был человек хваткий и умел добывать деньги там, где, казалось, и не предвиделось их. Когда в районе появились «Жигули», он первый смекнул, что владельцы таких легких и изящных машин непременно захотят содержать их в лоске и блеске. И вот пока работники района, ответственные за это, думали, где и как установить место для мойки машин, долговязый Геюш быстренько сколотил лачугу на берегу, поставил насос, предмет тоже дефицитный, и стал мыть машины. А вскоре, взяв в подручные Муршуда, сам удалился добывать новые прибыли. А Муршуд изнывал от безделья, так как вначале работы было совсем мало, и он постоянно сетовал на владельцев машин, проезжавших мимо. Возмущался он так громко, что слышно было издалека. Еще вчера Ахмед слышал его жалобы: «Скупердяи, едут в балку и сами моют машины! С копейкой, как с душой, расстаются! И нет им дела до того, что Муршуду надо как-то на хлеб заработать. Какое им всем дело до того, что Муршуд только из армии вернулся! Нет чтобы работенку ему подкинуть, а они — мимо… Ну да ладно, еще два месяца, а в сентябре брат устроит меня на курсы шоферов…»
Муршуд обожал своего старшего брата Бахыша, который служил в милиции и на днях получил звание сержанта. Это был широкоплечий смуглый мужчина, но почему-то неженатый. И если где речь заходила о свадьбах, мать Бахыша говорила, вздыхая: «Такой у нас большой район, а девушки под стать моему Бахышу не можем найти».
Муршуд взял у Ахмеда транзистор и со скучающим видом посмотрел на парня, потом поискал, на всех волнах транзистора хорошую музыку, но, ничего подходящего не поймав, выключил и соскочил со спины каменного барана.
— Сегодня в программе для полуночников будет концерт по заявкам, — сказал Муршуд безразличным тоном. Отойдя немного, обернулся: — Эй! Да ты вроде вместе с бараном из одного камня вытесан, прилип и сидишь тут. Делать тебе, что ли, нечего?
Ахмед хотел было сказать, что через два месяца ему в армию идти, а поэтому нет смысла искать работу, но Муршуд опередил его:
— Шел бы ко мне работать. И деньги тебе, и почет! — и он вразвалочку зашагал в сторону кинотеатра.
Ахмед, глядя ему вслед, подумал, что ведь и Наргиз может наскучить видеть его верхом на каменном баране, и она спросит, как сейчас Муршуд: «Делать тебе, что ли, нечего?»
Ахмед вернулся домой, когда совсем уже стемнело и перед кинотеатром умолк репродуктор. Небо было усеяно звездами. Юноша вошел во двор и остановился перед крыльцом. В доме горел свет. Парень зло посмотрел на распахнутые настежь окна: «Опять явилась». Повернул было обратно, но передумал. Он знал, что мать не уйдет, пока не дождется его.
Мать обычно приходила утром, убирала, мыла грязную посуду и, оставив на столе еду для Ахмеда, уходила… Сейчас паренек догадался, что неурочный приход матери — это неспроста, видно, предстоит какой-то разговор. Ахмед медленно поднялся по ступеням на веранду, постоял и только потом тихо приоткрыл дверь и вошел в комнату.
Мать стояла к нему спиной и поправляла постель. Похоже было, что она слышит его шаги, но старается не реагировать на них. Через мгновение женщина разогнулась, повернулась к нему и улыбнулась. По выражению ее глаз Ахмед понял, что мать только что плакала, ресницы еще были влажные. Она улыбалась через силу, и морщинки возле рта обозначились резче обычного.
Ахмеду стало не по себе от ее взгляда. Он повернулся и собрался уйти, но голос матери остановил его:
— Почему ты не поел довгу? Со вчерашнего дня стоит… — Ее голос дрожал, и Ахмед понял, что пришла она вовсе не для того, чтобы говорить о еде. В глазах сына вспыхнул злой огонь, дыхание участилось, и он едва сдержался, чтобы не крикнуть: «Уйди отсюда! Мне не нужен твой хлеб! И больше сюда не приходи!»
При этом Ахмед понимал, что, не приди сюда мать день-другой, он потонет в грязи и будет голодным. Внезапно он почувствовал двойственность своего отношения к матери: «Ешь хлеб матери, носишь рубаху, постиранную и выглаженную ею, принимаешь деньги и подарки от нее, а вот видеть ее не хочешь!» Теперь он был зол и на себя, свою зависимость от матери.
После гибели отца мать, молодая еще женщина, вышла замуж за другого, и Ахмед до сих пор не мог ей простить этого.
— Ты, по-моему, слишком много бываешь на улице, — наконец тихо заметила мать.
Ахмед уже не раз слышал это и знал, что она закончит сейчас, как всегда: «Не водись с дурными людьми». Но на этот раз мать сказала другое:
— Не упрямься, Ахмед, а переходи и живи с нами… И мне не будет так тревожно, куда пошел, когда пришел…
Парень сообразил, что мать хочет так подойти к осуществлению своей цели. Не доходя до двери, он сел на стул, мать опустилась рядом на табурет.
— Меня сюда Мансур прислал, — осторожно продолжила она. Глаза ее повлажнели, она поспешно отвела их и уставилась в окно, хотя там была кромешная темнота. — Мансур говорит, бросили ребенка одного…
— Я не ребенок… — огрызнулся Ахмед.
— Ребенок не ребенок, а присмотр за тобой требуется, — голос матери зазвучал уже увереннее. — Зачем нам врозь жить? Зачем жизнь отравлять?
— Я из своего дома никуда не уйду. А ты лучше ступай к своему Мансуру…
Мать, всхлипнув, стала перебирать бахрому скатерти.
— Мансур добрый человек. Он о тебе думает… — Голос матери был приглушенный, а тут и совсем прервался, ее напугало внезапно побледневшее лицо сына с горькой улыбкой на тонких губах.
У Ахмеда в горле встал комок.
Так вот оно как! До сих пор Ахмед был уверен, что в душе у матери еще живет память об отце, отличном шофере Алише, и никто и никогда не займет его места. А она, выходит, давно забыла… Ишь ты: «Мансур — добрый человек!»
Ахмед сжал виски ладонями, сердце билось учащенно. «Отец, отец, почему к нам судьба так несправедлива? Почему ты погиб? Как ты был неосторожен!»
Юноше хотелось все это сказать вслух, заплакать в голос. Он посмотрел на увеличенную фотографию, висевшую у изголовья кровати. Это была старая фотография, еще тех времен, когда Ахмеда и на свете не было, а был черноусый, широкоплечий и быстроглазый Алиш и склонившаяся на плечо ему счастливая, улыбающаяся Гамар…
Ахмеду захотелось снять фотографию со стены, отрезать улыбающуюся мать, разорвать на мелкие клочки и выкинуть в окно. Но духу не хватило, не мог он обречь отца на одиночество, хотя и на фотографии. Не глядя в лицо матери, юноша спросил сдавленным голосом:
— Что ты хочешь от меня?
— Зачем ты так? Я ведь мать тебе…
— У меня нет матери… — Голос Ахмеда был гулок, словно шел он со дна колодца. — Никого у меня нет…
Гамар поняла, что, скажи она еще хоть слово, Ахмед разрыдается. Женщина тяжело вздохнула, поднялась с табурета и тихо вышла из комнаты. Вскоре хлопнула калитка, и Ахмед бросился ничком на кровать. Он горевал об отце, думал о словах матери…
Пять лет тому назад Алиш, возвращаясь в проливной дождь из дальнего села, при въезде в районный центр на крутом повороте сорвался на своем «ГАЗ-51» с крутого обрыва. Утром Алиша нашли в пяти-шести шагах от машины уже окоченевшим, с остекленевшими глазами, уставленными в мутное небо. Похоронили шофера тут же, на месте, где случилась авария. Гамар обнесла могилу мужа железной оградой. Целый год она носила траур и ходила, погруженная в горе. Каждый день, вытирая пыль с фотографии, подолгу всматривалась в лицо мужа. Бабушка Новраста, мать Алиша, дни и ночи причитала, оплакивая сына.
Прошел год, и Ахмед с некоторым удивлением отметил, что жизнь идет по-прежнему, так же, как шла до гибели отца.
Мать вернулась на работу в больницу, где прежде работала медсестрой, снова смотрела фильмы и концерты по телевизору, говорила и смеялась, как прежде.
Бабушка Новраста перестала плакать и причитать, хлопотала по хозяйству, ходила за курами. И солнце всходило, как обычно, и луна, и звезды, и шел дождь, и дул ветер. Только отца нет, и по вечерам его машина не подкатывает с грохотом к калитке, и желтоватый свет фар не окрашивает двор.
Ахмед понял, что отца забывают, и его охватило отчаяние. Он поклялся хранить память об отце до конца своей жизни.
Однажды ночью, засыпая, Ахмед услышал из кухни тихий разговор матери с бабушкой.
— Мансур? — спросила бабушка и повысила голос: — Какой еще Мансур?!
— В больнице нашей работает… Завхоз…
Здесь голоса затихли. И вдруг бабушка Новраста вскрикнула:
— Не трогай память сына! Иди куда хочешь! Мальчика я тебе не отдам! Не вздумай возражать! Захочешь взять сына, я такое натворю, что тебе небо с овчинку покажется!
— Тише же, мальчик услышит…
Вечером следующего дня, когда Ахмед вернулся домой, матери уже не было, и бабушка Новраста горестно сказала:
— Нет у меня больше снохи, ушла к Мансуру. Да рухнет его дом, да будет он проклят отныне и вовеки! — Она повернулась к фотографии на стене: — Да разверзнется твоя могила, Алиш, почему ты оставил Ахмеда сиротой?
Ахмед не мог поверить в случившееся. Как мать могла оставить его и уйти к Мансуру? Для чего Мансуру жениться, у него же сын уже взрослый, в институте учится, не сегодня завтра сам женится? Мансур давно уже вдовец, но что из того?
Ахмед несколько дней не выходил из дому. В глаза людям не решался смотреть, так и ждал, что скажут: «Мать Ахмеда замуж выскочила! А куда же он смотрел, ведь уже не маленький — восемнадцать! В землю такого сына закопать!»
«Не печалься, дитя, — утешала его бабушка Новраста. — Ушла — себя унесла. Не сужу я ее, какие ее годы, чтоб во вдовах сидеть? Всего-навсего тридцать шесть… Но вот я зачем своего сына пережила?! Почему я должна все это своими глазами видеть? — Бабушка всхлипнула и, вытерев глаза тыльной стороной ладони, добавила: — А ты не горюй, не убивайся. Пока я жива, я послужу тебе, послужу…»
Но бабушка Новраста недолго послужила внуку. Два месяца назад она неожиданно умерла, и Ахмед остался в доме один.
Все расходы по похоронам бабушки Новрасты взял на себя новый муж матери, Мансур. Но и это не смягчило душу Ахмеда, он не мог простить отчиму своего одиночества. Гамар умоляла сына перейти жить к ней, но слова и слезы матери только раздражали Ахмеда…
И вот опять все сначала. Слезы в глазах матери. И слова, как камнем, оглушившие его: «Мансур — добрый человек».
Ахмед поднялся и сел на кровати. С соседнего двора доносилась веселая музыка — это Муршуд включил свой транзистор.
Ахмед подошел к открытому окну и посмотрел на веранду приятеля. Муршуд, прищелкивая пальцами рук в такт музыке, то и дело высовывался из окна, чтобы поглядеть на веранду дома напротив, где жила Наргиз. Но Ахмед увидел, что там никого не было, только вокруг электрической лампочки, свисавшей с потолка, кружились ночные мотыльки.
Не притронувшись к еде, оставленной на столе, и не раздеваясь, Ахмед прилег на кровать. Транзистор Муршуда ревел на полную мощность. Передавали хоровую песню, и голоса звучали то высоко, то низко.
— Слушай, дашь ты нам спать, наконец? — раздался вдруг сонный голос Алияра-киши, отца Наргиз. — Что за шум среди ночи, что за вопли?! — возмущался он.
— Это не шум, дядя Алияр, — тихо ответил Муршуд. — Это колыбельная. Ко-лы-бель-ная…
Алияр-киши вскипел:
— Да что же это за напасть такая, о господи! Ну мыслимо ли так над людьми издеваться?
Тут, видно, мать Муршуда дала ему затрещину, и транзистор смолк.
«Чего ему от отца Наргиз надо? — сердито подумал Ахмед. — И Наргиз спать не дает. Завтра же скажу ему, чтоб прекратил свои глупые штучки».
Веки Ахмеда отяжелели. В затуманенном сознании возникла мечта — пусть приснится Наргиз! Но платье ее во сне пусть будет не таким коротким и не зеленым, а желтым, в тон сумке.
Не повстречайся Ахмед с каменщиком Сафаром, другом отца, он бы прямиком направился к Муршуду. Он шел, чтобы сказать ему: «Алияр-киши в отцы тебе годится, и оставь его в покое». Но Сафар свернул его с пути. Он встретил Ахмеда у моста и спросил хмуро:
— Куда это идешь?
— Никуда… Просто так…
— Ступай за мной, — коротко бросил Сафар и пошел вперед.
Ахмед послушно последовал за ним. Каменщик Сафар, длинный, худой мужчина, шел, не оглядываясь, и Ахмед терялся в догадках: куда это он его ведет? Сафар был самым близким другом отца, хотя по возрасту был намного старше его. И на похоронах Алиша он плакал горше всех и с тех пор в дом вдовы не ступил ногой.
Говорили, что Сафар прекрасный мастер-каменщик, что неплохой он человек, но почему-то в семейной жизни ему не везло, он дважды был женат и с обеими женами развелся. Детей у него не было. И он, как теперь Ахмед, жил один в четырех стенах. А еще он неплохо играет на гармони.
Они молча дошли до строительной площадки, и Сафар, обернувшись к Ахмеду, сказал что-то, но что — парень не расслышал.
Сафар толкнул ногой дверь и позвал Ахмеда:
— Иди сюда.
В комнате, пахнущей свежеструганым деревом, сидел за столом молодой парень и делал какие-то пометки в календаре. Во рту у него была сигарета, голубоватый дымок клубился над кудрявой головой.
Сафар поставил свою кошелку на чисто выметенный и опрыснутый водой пол и обратился к сидевшему за столом:
— Барат, прими на работу этого паренька. При мне будет…
Барат, не отрывая глаз от календаря, сунул руку в ящик и достал чистый лист бумаги.
— Пусть пишет заявление.
Сафар подтолкнул Ахмеда к столу, пододвинул к нему бумагу, взял со стола ручку и сунул ее Ахмеду:
— Пиши… Прошу принять меня рабочим…
«Вот чудак-человек, — с удивлением подумал Ахмед. — И не спросит, хочу ли я быть рабочим».
Ему вспомнилось вдруг, как вчера Муршуд пересчитывал свои деньги, это нарушило ход его мыслей. И все же Ахмед взял себя в руки, сосредоточился и кое-как вкривь и вкось написал заявление и подписал. Все это он проделал как во сне…
…Работа оказалась нетрудной — Ахмед подавал кирпич мастеру Сафару, который работал молча, не глядя на Ахмеда. Он принимал кирпич, жидким цементным раствором клал ровный слой и на него укладывал кирпич. Время от времени мастер закуривал и, делая глубокие затяжки, поглядывал вниз, на женщину, которая готовила раствор. При этом мастер почему-то недовольно покачивал головой и бормотал что-то себе под нос.
Ахмед тоже посмотрел вниз. Женщина была одета в черное платье, голова ее была покрыта платком, на ногах стоптанные туфли. Лопатой она орудовала легко, чувствовалось, что сильная.
Пока Сафар курил, Ахмед отдыхал и размышлял о случившемся. Все получилось как нельзя лучше: отныне он не нуждается в Мансуровой хлебе, он теперь сам себя прокормит. Он решил пока не говорить матери о своей работе.
Наступит день, когда он получит свою первую зарплату, и тогда он гордо вернет матери принесенный ею обед.
«Не трудись, — скажет он, — я не нуждаюсь в чужом куске хлеба». Интересно, что ответит на это мать? Обрадуется, что он на ноги встал? Или поймет, что рвется последняя нить, соединяющая ее с сыном, и заплачет?
К полудню зной стал нестерпимым. Солнце жгло Ахмеду голову и шею, ладони его горели, саднило плечи. А тут еще Сафар будто в рот воды набрал, молчит, словечком не перекинется. Истомленный молчанием, Ахмед наконец заговорил первым:
— Что мы строим, дядя Сафар?
Мастер ответил не сразу, он смотрел на женщину, стоявшую внизу.
— Здесь будут делать фруктовые соки… — сказал он. — Цех для этого строим… Меньше водки — больше соков! Ведь соки полезны для желудка… Подай кирпич!
Ахмеду хотелось еще поговорить, и, подав кирпич, он спросил:
— А почему не из белого кирпича строим?
— Обожженный кирпич покрепче белого камня будет. Сейчас в Москве большинство зданий строится из обожженного кирпича. Но московский кирпич не таков, как наш. Там, как стеклышко, ровный!
Ахмед знал, что Сафар никогда в Москве не бывал и не мог знать, из чего там дома строят.
— Сам я Москву и в глаза не видел, — словно угадав мысли юноши, добавил Сафар. — Люди рассказывают…
— А кто тут начальник, дядя Сафар?
Сафар ответил серьезно, с уважением:
— Алияр… Ваш сосед Алияр…
— Но разве он… Насколько я знаю, он сторожем на стройке.
— Ну и что с того, что сторож? Ведет он себя как самый заправский начальник. Всюду свой нос сует. — Сафар махнул рукой в сторону конторы: — Прораб — Барат. Не здешний он. Живет в коммунальном доме.
Сафар кинул взгляд вниз, на женщину, швырнул мастерок в ведро и покачал головой:
— Что за толстокожий этот Барат! Дважды я просил его не ставить Заргелем на размес цемента — в одно ухо вошло, в другое вышло. — Прищурив глаза, он посмотрел на солнце и крикнул: — Перерыв!
Спустившись по лестнице вслед за Ахмедом, Сафар поднял с земли свою кошелку, уселся в тени и, достав еду, разложил ее на доске. При этом он вновь кинул взгляд на женщину и вдруг улыбнулся.
— Голубки пришли, — сказал он.
Ахмед обернулся назад и увидел возле женщины двух девочек-близнецов, лет десяти, одетых в одинаковые платьица. Женщина взяла у одной из них узелок, и они втроем пошли под навес, в тень обедать.
Сафар отломил ломоть чорека, взял помидор и посолил его.
— Чтобы камень обрушился на голову портного Мусы, — сказал он. — Такую женщину, деток своих променял на какую-то стерву. И кому только бог детей дает…
Ахмед знал, что Сафар развелся с обеими своими женами из-за бездетности. Но сейчас они обе замужем, и у каждой по трое детей.
Сафар достал из кошелки бутылку «Бадамлы»[3] и стал пить из горлышка. Не отрываясь, выпил всю воду.
Помотал головой и сказал, задыхаясь:
— У меня, наверно, сахарная болезнь. Все нутро огнем горит. В день чуть ли не ведро «Бадамлы» выпиваю. — Он закурил, собрал в ладонь крошки и сказал: — Ты на меня не гляди, ешь. Ешь досыта.
Он курил сигареты одну за другой, и посматривал на двойняшек, обедавших под навесом с матерью. На его лице была тоска. Серый пепел от сигареты осыпался на колени, но он не замечал этого.
Дочери Заргелем ушли, и Сафар, проводив их взглядом, уставился на доску, служившую ему столом. Мысли мастера, видно, витали где-то далеко отсюда.
У Ахмеда ныли плечи и спина. Ладони нестерпимо зудели. Сейчас бы ему растянуться в тени навеса да заснуть, но стесняется мастера. Но тут же он удовлетворенно подумал, что за два-три месяца работы здесь кожа его почернеет, мускулы нальются силой. И тогда он станет ходить, как Муршуд, грудь нараспашку. Мысль эта так понравилась Ахмеду, что он заулыбался. И кто знает, до чего бы еще домечтался Ахмед, если бы не прикатил Барат на своих «Жигулях». Высунувшись из окошка машины, прораб крикнул:
— Сейчас прибудут две машины с лесом. Пусть паренек поможет разгрузить. А я поехал песок выбивать.
Сафар проворчал:
— Слушай, Барат, ты мою просьбу забыл? Не женское это дело — раствор готовить.
Барат, похоже, занервничал. Он ответил нарочито громко, так, чтобы Заргелем услышала его:
— Ну и непонятлив ты, брат. Положим, что прораб не я, а ты. Какую работу ты предложишь ей? Здесь стройка. Здесь хлеб добывают из камня и цемента. Ты же это все сам знаешь.
На это Сафар очень тихо ответил:
— Захочешь — найдешь.
Барат тоже понизил голос:
— Ладно, так тому и быть. Найди кого-нибудь цемент размешивать. У меня лишних людей нет. — Дверца захлопнулась, и «Жигули» тронулись.
Вскоре на строительный участок въехало два грузовика, груженных бревнами и досками. В кабине первой машины рядом с водителем сидел Алияр-киши. Он вышел, внимательно огляделся вокруг, посмотрел на сидевшую в тени навеса Заргелем, затем перевел взгляд на Сафара. Увидел Ахмеда и удивился:
— А ты тут что?
— Работаю.
— Ну и ну! — Алияр стянул с головы запыленную шапку и провел рукой по вспотевшему лбу. — Нутро горит, до того пить хочется, — сказал он, направляясь к бочонку с водой, что стоял возле мешков с цементом.
Ахмед поспешил на помощь рабочим, разгружавшим машины. Проходя мимо навеса, он услышал:
— Эй, парень, поди-ка сюда!
Это Заргелем окликнула его. Ахмед обернулся и удивился — до чего же она, оказывается, молода! Красива! Загорелое лицо, словно налитое яблочко, глаза лучистые. Концы тонких длинных бровей уходят под ситцевую косынку.
— Скажи своему мастеру, — сказала Заргелем, обнажив крепкие белые зубы, — чтобы не просил за меня, не унижался.
Ахмед смутился, пораженный женской красотой, и согласно кивнул, поднялся в кузов и стал сбрасывать доски. Он думал о просьбе Заргелем, и все-таки решил, что лучше будет, если он не передаст ее слова мастеру.
После рабочего дня Ахмед отправился к Муршуду, чтобы рассказать о первом дне работы.
Муршуд только что кончил мыть «Москвич» и протирал его сухой ветошью. В резиновые сапоги, видно, натекло воды, и она хлюпала при каждом его шаге. Брюки тоже промокли насквозь. Муршуд был по пояс голый, и мускулы спины и плеч так и играли. Ахмед с завистью подумал, что работай он от зари до зари, а такого мускулистого тела, как у Муршуда, никогда не будет иметь.
Муршуд провел указательным пальцем по сверкающему капоту машины:
— Блестит как стеклышко… — Он повернулся к водителю «Москвича»: — Готов, езжай!
Получив деньги, Муршуд засунул их, не считая, в карман мокрых брюк и подошел к Ахмеду:
— Ну что, надумал наконец? Работать пришел?
— Я уже работаю…
— Шутишь? Где?
— У дяди Сафара. Строим соковый цех.
— Да ты очумел, как я погляжу! Откуда у тебя силенки, чтобы камни ворочать?
— На стройке женщина вкалывает, а мне-то что сделается?
По транзистору, что стоял перед лачугой, передавали последние известия. Муршуд поднял приемник с земли:
— Посмотрим, что «Араз» передает, — сказал он и щелкнул переключателем. — Ну, что ты скажешь — и там говорят, и тут говорят… Хоть бы приличную музыку!
Муршуд выключил транзистор и присел рядом с Ахмедом на землю.
— Я и тебя хочу на стройку перетащить, — сказал тот.
— Чего я там не видел?
— А здесь что ты потерял? Не противно на Геюша батрачить? Будь у меня твои мускулы, я бы горы ворочал.
Последние слова Ахмеда польстили Муршуду, он полюбовался на литые свои бицепсы и улыбнулся, довольный собой.
— На что это ты подбиваешь меня, а? Какая там зарплата?
— Не знаю. Во всяком случае, побольше, чем ты здесь имеешь.
Муршуд провел рукой по мокрым волосам, пригладил их, но они тут же встали торчком.
— А что я там делать буду? — уставился он на приятеля.
— Цемент с песком размешивать, и все дела…
— Рабочим? — брезгливо скривил губы Муршуд.
— Рабочим разве плохо? А тут ты министр, что ли?
Муршуд задумался и выпалил:
— Но предупреждаю сразу: работать буду только до сентября. В сентябре Бахыш пошлет меня на шоферские курсы.
Ахмед шлепнул друга по скользкой спине и радостно улыбнулся. Он сладил сразу два дела. Во-первых, он будет теперь работать на стройке вместе с другом, а, значит, и дела пойдут веселее. Во-вторых, решится вопрос Заргелем, и мастеру Сафару не придется больше кланяться и просить Барата.
Ахмед вдруг вспомнил, что забыл про вечернюю вахту у моста. Наргиз уже прошла, и он останется сегодня без привета ее и улыбки.
Работу, которую Заргелем выполняла одна, теперь делали Муршуд и Ахмед. По этому случаю Сафар ворчал:
— На всех стройках есть техника, только мы раствор готовим вручную. Барату все трын-трава, сам-то он лопатой не ворочает, по́том не обливается…
Алияр, сидевший в тени навеса, обернулся к Сафару:
— Эй, Сафар, болтал бы ты поменьше, людей от дела не отвращал. Помалкивай в тряпочку и работай себе. Барат что — сам машины делает? Что ему дают, то он нам и доставляет.
— Сторож, а все знает, — поддел Муршуд и включил транзистор.
Алияр обернулся и зло посмотрел на Муршуда. Хотел было что-то сказать, но прикусил губу, сдержался и, хлопнув шапкой по колену, удалился. Он подошел к Барату, который подсчитывал доски, уложенные вдоль ограды, и заносил результаты в книжечку. Прораб и сторож о чем-то зашептались.
Теперь Заргелем подавала кирпич Сафару. Поначалу она было воспротивилась, не хотела переходить на эту работу, но Барат категорически заявил:
— Другой работы нет! Не нравится — бери расчет и сиди дома.
И Заргелем, опустив голову, поднялась по стремянке наверх.
Она прикрыла платком рот и нос, и Сафар видел теперь только ее лучистые глаза, и казалось, свет этих глаз прибавлял ему сил. Мастер работал вдохновенно, то и дело покрикивая вниз:
— Раство-ор!
Алияр подошел к Муршуду и Ахмеду и стал внимательно наблюдать за их работой. Потом, сделав козырьком ладонь, прикрыл от солнца глаза и поглядел снизу вверх на Сафара.
— Ишь ты, — сказал он с усмешкой, — работает что автомат. Давно надо было Барату поставить к нему Заргелем. Смотришь, в два дня кладку закончит.
Муршуд вонзил лопату в раствор и сказал, потягиваясь:
— Не сглазь, дядя Алияр!
Сторож смерил Муршуда злобным взглядом. Ахмед тоже с укоризной взглянул на друга и дал себе слово поговорить наконец с ним всерьез. «По какому такому праву он при мне задевает отца Наргиз?»
Сафар обернулся в сторону «Жигулей», стоявших перед прорабской:
— Барат! Слышь, Барат! Кирпич на исходе! Где машины застряли?!
Прораб с неизменной своей записной книжкой поднялся наверх, оглядел кладку и что-то сказал Сафару. Сафар не расслышал, и Барат уже крикнул Муршуду:
— Выключи свой транзистор! Не на концерт же ты явился?!
Муршуд вопросительно посмотрел на прораба, тыльной стороной ладони отер капельки пота с подбородка и нехотя выключил транзистор. Насупившись, он со злостью стал ворочать тяжелой лопатой.
— Кирпичи привезут завтра, — недовольно сказал прораб и сбежал с лесов.
В обеденный перерыв Сафар достал из кошелки еду, разложил ее на доске, вытащил бутылку «Бадамлы» и на одном дыхании выпил из горлышка; опорожненную бутылку кинул в песок.
Ахмед сегодня принес на обед долму в виноградных листьях, которую оставила ему мать накануне.
Муршуд включил транзистор. Передавали концерт «В обеденный час», и какой-то баритон пел песню «Трехперый журавль».
— Пах-пах-пах! — сказал Сафар, обмакивая помидор в соль. — Кейфуем, брат.
Пришли дочери Заргелем, расстелили салфетку на досках под навесом, уселись обедать с матерью. Один лишь Алияр не обедал, он ходил взад-вперед на другом конце строительного участка. Его никто не замечал.
Муршуд поднял бутылку, брошенную Сафаром, содрал с нее этикетку и сунул в сетку Алияра, которую тот оставил под навесом.
Ахмед заметил и рассердился, но не стал при мастере ругать Муршуда. Собрался было пойти вытащить бутылку из сетки, но Сафар остановил его:
— Кирпич кончился. С позавчерашнего дня толкую об этом, а Барат в ответ мне: некому, мол, на заводе машины грузить. Меж двумя ослами ячменя поделить не может, а туда же, инженером зовется, — ворчливо добавил он. — Не иначе как дядюшка с положением на буксире его тащит.
Пока Ахмед слушал мастера, сетка оказалась уже в руках Алияра. Увидев бутылку, сторож вытащил ее, посмотрел на след от этикетки, и мохнатые сизые брови его гневно поползли вверх. Швырнув бутылкой в Ахмеда, он заорал:
— Болван! Сосунок! Я что, пара тебе, чтобы шутки строить надо мной?!
Ахмед, застывший в растерянности, только и нашелся, что пролепетать:
— Дядя Алияр!..
— Черт тебе дядя!
Ахмед ошеломленно посмотрел на Муршуда. Тот вразвалочку подошел к Ахмеду, поднял валявшуюся у его ног бутылку и отшвырнул ее прочь, обернулся к Алияру:
— Не кричи! Это я сунул ее в сетку! — И, взяв Ахмеда, как маленького, за руку, потянул его за собой под навес.
— Ну что ж, — процедил сквозь зубы Алияр. — Придется мне с твоими родителями поговорить. Сегодня же отправлюсь к Бахышу.
— Что тебе надо от него? — раздраженно спросил Ахмед Муршуда. — Столько лет соседями живете!
— То-то и оно, что соседями! Напомнишь мне потом о нем, я тебе кое-что расскажу…
Мастер Сафар вроде бы и не слышал эту перепалку. Покуривая, он поглядывал на дочек Заргелем, — сегодня девочки пришли в розовых платьицах. Глаза мастера заволокла печаль.
В дверях прорабской показался Барат.
— Кирпич только к вечеру будет! — сказал он. — На сегодня работа окончена!
Прораб ткнул указательным пальцем сперва в Муршуда, затем в Ахмеда:
— Ты… и ты… Садитесь в «Жигули».
Парни переглянулись и полезли в машину. Муршуд взял свой транзистор.
Барат привез приятелей на кирпичный завод и, высадив их во дворе, кивнул на кузовы двух грузовых машин.
— Грузите! — сказал он. — Грузчики не поспевают, придется нам подмогнуть.
Ребята замялись и нехотя вышли из машины. Барат заторопил их:
— Ну же, пошевеливайтесь! Наряды я вам выпишу, получите что положено. Не первый день работаете. — Он шагнул к Муршуду и пытливо посмотрел в глаза: — Я ведь не из тех, что заставляют работать задарма…
Муршуд тоже не сводил глаз с Барата. Он был зол на него за давешний окрик из-за транзистора. Яркие и толстые губы прораба растянулись вдруг в насмешливой улыбке, словно в ответ на злой, пронзительный взгляд Муршуда он решил нарочно показать ему два ряда ровных белых зубов. Медленно расстегнув ворот рубахи, прораб провел пальцами по смоляным кудрям, откинул их со лба назад. Глядя на белое лицо Барата, на открытую, без единого волоска грудь, Ахмед подумал, что прорабу следовало избрать себе другую профессию. С такой белой кожей нельзя работать под знойным солнцем…
Барат, что-то выжидая, вдруг повернулся и сказал шоферам, игравшим в нарды в тени, чтобы те за игрой не забыли о работе, сел в свою машину и укатил.
Ахмед, поплевав себе на ладони и улыбаясь своим мыслям, сказал:
— Начали!
Муршуд снова включил транзистор, поставил его на подножку грузовика и предложил другу:
— Полезай в кузов. Я буду подавать, а ты складывай.
Скоро загорелое тело Муршуда покрылось красноватой кирпичной пылью. Покончив с погрузкой, ребята сели в машины, каждый рядом с водителем. Ахмед ехал на первом грузовике. Муршуд — на следующем. Под шум мотора Ахмед задремал и сквозь дрему думал о том, что сегодня он непременно пойдет на мост к каменному барану, увидит улыбку Наргиз… И тогда, наверно, у него сразу перестанут ныть мускулы, пройдет боль в ногах.
Машина остановилась, и Ахмед очнулся. Грузовик стоял в незнакомом дворе, огороженном камышовой изгородью. В глубине двора был старый шалаш, а в центре — каменный фундамент будущего дома. Барат стоял у ворот, прислонившись к «Жигулям», и давал какие-то указания полному мужчине средних лет, одетому в пижаму.
— Где мы? — ничего не понимая, спросил Ахмед у шофера.
Водитель с удивлением оглядел Ахмеда.
— В деревне, — ответил он. — Видишь вон толстяка? Это колхозный бухгалтер Керим. Строит дом для младшего брата.
Барат обернулся в сторону грузовиков и крикнул:
— Давайте, ребята, разгружайте! Живо!
Шоферы с равнодушным видом вышли из кабин, отошли к ограде и присели на корточки, закурили.
Парни, ничего не понимая, все еще сидели в кабинах.
Барат окликнул Муршуда:
— Ну, чего нос повесил? Тебя ведь ждут! — Он взглянул на ручные часы. — Рабочий день пока что не окончен, а наряд вам выпишут, зарплату свою вы получите!
Мужчина в пижаме позвал кого-то громко:
— Эй, Пири! Эй, Мири! Ступайте сюда!
Из шалаша выскочило двое парней, одинаково плотных, коренастых. Они подбежали к Кериму и встали перед ним, всем своим видом выражая готовность.
— Помогите ребятам! — коротко бросил им Керим, и парни в мгновенье ока оказались в кузовах машин.
Муршуд нехотя вылез из кабины, оставив транзистор на сиденье
…Домой приятели возвращались молча. В районном центре у артезианского колодца умылись, отряхнули пыль с одежды. Муршуд надел рубаху навыпуск и сказал:
— Зря я на стройку пришел. На прежней работе было лучше.
Он взял транзистор и медленно пошел домой. Ахмеду хотелось догнать друга и сказать ему, что во всех неприятностях сегодня виноват он один. Ахмед прибавил шагу, нагнал Муршуда и осторожно тронул его за плечо.
— Раскаиваешься? — спросил он.
— Терпеть не могу Барата! Заставлять нас работать по чужим дворам, точно мы амбалы. Жулик проклятый!
— Но так ведь не всегда… Это только сегодня… — неловко оправдывался Ахмед.
— Лиха беда начало. Теперь он будет помыкать нами как захочет. Геюш не отпускал меня: все равно, мол, вернешься, рано или поздно, а я ему: у мужчины слово едино, ухожу — и все тут! Плюнул в колодец — теперь уж не пить из него.
Когда они поравнялись с мостом, Ахмед замедлил шаг:
— Я не домой… Дело у меня…
Но Муршуд вроде бы и не расслышал, продолжал свою мысль.
— О Барате мы еще поговорим. Будь здоров! — сказал он и ушел, покачивая транзистором в правой руке.
Когда Ахмед пришел в библиотеку, там было три человека. Наргиз ходила между рядами полок и выбирала нужные книги.
Ахмед сел за угловой столик, взял первую попавшуюся газету и стал листать ее. Мысли его мешались, он не мог сосредоточиться, чтобы прочитать хоть слово. «Я должен, должен, должен… — говорил он себе. — Я должен сказать ей наконец. Иначе откуда ей знать, почему я каждый вечер прихожу к каменному барану».
А ведь однажды его тайну чуть было не узнала вся школа. Ахмед тогда учился в седьмом классе, а Наргиз — в десятом. Он поджидал ее по утрам у калитки, и они вместе шли на занятия. На переменах он держался поближе к десятому классу и сильно расстраивался, если ему случалось увидеть, как Наргиз говорит и смеется со своими сверстниками. Но после занятий Ахмед неизменно дожидался Наргиз у школьных ворот, и домой они возвращались вместе. В такие дни Ахмед всю дорогу молчал, и, сколько ни допытывалась Наргиз, причину своего плохого настроения он не объяснял.
Иногда подросток заходил к Наргиз домой, но всякий раз потом горько жалел об этом. Наргиз здесь была совсем не такая, как по дороге в школу. Она чувствовала дома себя взрослей и обращалась с Ахмедом как с ребенком. Однажды Наргиз посоветовала Ахмеду пораньше ложиться спать, потому что детям, сказала она, следует спать не меньше восьми-девяти часов в сутки. И вот тогда-то подросток понял, что он любит Наргиз, любит безответно. И он никогда не посмеет открыться в своей любви. Его засмеют, задразнят, если узнают, что он влюбился в девушку тремя годами старше себя.
Ахмед твердо решил хранить свою тайну от всего мира. Наргиз никогда не узнает о ней. Пусть она осветит, осчастливит собой чужой дом и чужую жизнь. Пусть у нее, самой красивой, родится десятеро детей… Ахмед все равно будет любить ее.
Окончив десятилетку, Наргиз уехала в Баку и поступила в библиотечный техникум. И теперь дорога от дома до школы стала для Ахмеда бесконечно длинной.
Вечерами он подолгу смотрел на веранду дома Наргиз, днем все прислушивался и выскакивал на каждый звук, скрип. «Не Наргиз ли приехала?»
Как-то раз учитель математики Тахмаз-муаллим задал ребятам контрольную по алгебре. Ахмеду попался такой трудный пример, что он отказался от возможности решить его. Вырвав листок из тетради в клетку, он подпер рукой подбородок и написал:
«Дорогая моя, любимая Н.! Ты уехала, и я не свожу глаз с дороги. Дорогая моя, любимая Н.! Каждую ночь я вижу тебя во сне».
Как ни переполнено было сердце Ахмеда любовью к девушке, слов у него больше не находилось.
Вдруг длинные, костлявые пальцы схватили с парты листок в клетку. Пока Ахмед сообразил, что произошло, Тахмаз-муаллим был уже у классной доски и читал письмо.
«Только бы не вслух! Только бы не вслух!»
Тахмаз-муаллим уселся на стул и, сдвинув реденькие брови, оглядел класс. Ахмеда затрясло мелкой дрожью, он не смел поднять глаз на учителя.
— Кто решил пример? — как всегда спокойно, спросил учитель и оглядел класс.
Все замерли и опустили головы. Пример никто не решил.
Тахмаз-муаллим снова подошел к парте, за которой сидел Ахмед, и, улыбаясь, пристально посмотрел на него. У Ахмеда захватило дыхание.
— Решил пример? — спросил лукаво Тахмаз-муаллим.
Ахмед судорожно проглотил набежавшую слюну и качнул головой. И тогда Тахмаз-муаллим поднял руку и помахал листком.
— Кто эта Н., а? — спросил учитель и тотчас расплылся в глазах Ахмеда, обратился в мутное пятно, которое крикнуло пронзительным голосом: — Кто эта Н.?
Потом учитель громко и внятно прочитал:
— «Дорогая моя, любимая Н.! Каждую ночь я вижу тебя во сне!» Кто же эта Н., что сны твои отравляет, дитя мое? — издевался Тахмаз-муаллим.
Весь класс затаив дыхание не сводил глаз с тетрадного листка, трепетавшего в длинных пальцах учителя.
Ахмед молчал, и Тахмаз-муаллим вышел из себя:
— Ты что, Меджнуном стал?! Молоко на губах не обсохло, а туда же — любовные послания пишешь! Уроки бы лучше учил! А то смотришь в книгу… — он не договорил.
Учитель еще что-то кричал, но Ахмеду стало вдруг все безразлично, он уже никого и ничего не боялся. Он мог бы, пожалуй, в тот момент и нагрубить учителю. Если бы захотел…
Три дня после этого случая Ахмед не ходил в школу и постепенно охладел к учебе. В прошлом году он кое-как окончил десятый класс, но в институт документы подавать не решился…
…Посетители забрали свои книги и ушли. У Ахмеда отчаянно забилось сердце, он был впервые наедине с любимой девушкой. Путаясь и подгоняя мысли, юноша решил сказать Наргиз, что работает на стройке, а там, слово за слово, и разговор завяжется.
Наргиз взглянула на Ахмеда, но, против обыкновения, не улыбнулась, а удивилась:
— Ты — и вдруг в библиотеке? Какими судьбами?
Ахмед встал и с безразличным видом подошел к перегородке, за которой царственно восседала девушка.
Наргиз была в зеленом платье, и Ахмед вдруг подумал, что в последнее время она не снится ему по ночам, ни в зеленом, ни, как он загадывал, в желтом.
— Я слышала, ты работаешь, — равнодушно сказала она.
— От кого слышала?
— Отец говорил.
— Надоело бездельничать, — небрежно ответил юноша.
— Поумнел наконец? — Наргиз улыбнулась, и Ахмед вдруг осмелел и открыто посмотрел на нее. Он словно впервые заметил, что глаза у нее чистые-чистые, карие, красиво очерченные губы, брови черные, длинные и тонкие, похожие на брови Заргелем.
Но тут его вновь охватил столбняк, и, поняв, что он так ничего и не скажет Наргиз, Ахмед решил уйти. А еще Наргиз бросила взгляд на ручные часы.
— Книгу хочешь? — снова равнодушно спросила девушка.
— Сейчас — нет.
— Приходи завтра, найду интересную книгу, — разговаривая с ним, она смотрела в окно.
Ахмед проследил за взглядом девушки — под окном стояли знакомые по стройке «Жигули»… Ему стало жарко. Он пожалел, что пришел.
Отворилась дверь, и на пороге показался Барат. Наргиз отвернулась, и это получилось у нее как-то чересчур поспешно и нарочито резко.
Увидев Ахмеда, Барат замешкался и тут же вышел. Послышался шум отъезжающей машины, Ахмед посмотрел в окно: на том месте, откуда отъехали «Жигули», висело желтое облако пыли. Он еще заметил, что лицо девушки просветлело.
— Ой, как я устала, — сказала она, зевнула, прикрыв красивый рот рукой. — Домой пора… — И она вытащила из желтой сумки зеркальце, погляделась в него, пригладила рассыпавшиеся по плечам волосы.
Не зная, как себя вести, Ахмед решил подождать Наргиз на улице. Она вышла почти вслед за ним и долго запирала дверь, возясь с замком.
— До свидания, — сказала она и поспешно пошла прочь от Ахмеда. И пошла не домой, а совсем в другом направлении.
Юноша, ничего не понимая, удивленно долго смотрел ей вслед и потом медленно зашагал в свой пустой дом. Но дома ждала его мать. Он хотел рассказать ей о своей работе, но смолчал. По озабоченному лицу сына Гамар поняла, что он сильно расстроен чем-то. Однако ничего не стала спрашивать, молча поставила ему еду на стол и стала гладить белье. Ахмед впервые ел с аппетитом, не оговаривая мать. Тамар краешком глаз нежно поглядывала на сына, на его тонкую шею, мягкие, спадающие на лоб черные волосы. От ее взгляда не ускользнуло, что за последние дни Ахмед осунулся и загорел, опалился под солнцем. И пушок усов вроде бы обозначился резче. Гамар обратила внимание и на вздувшиеся на руках вены, и пыль на одежде, но ни о чем спрашивать не стала.
Поев, Ахмед почувствовал, как он устал, а к рукам словно тяжеленные камни привесили. Он с усилием поднялся со стула и заставил себя раздеться. За окном, по обыкновению, гремел на всю округу транзистор Муршуда. Сегодня Ахмеду не хотелось ни музыки, ни поглядывать на веранду Наргиз, что обычно он позволял себе перед сном. Он лег в постель и тотчас заснул, опять ничего не сказав матери.
Гамар аккуратно сложила на спинку стула отутюженную одежду, погасила свет и ушла.
Наутро сторож Алияр-киши встречал рабочих и каждому сызнова начинал рассказывать о постигшем его горе.
— Да рухнет дом того негодяя! — неистовствовал он. — Откуда же мне знать, люди добрые, что в наше время есть еще подлецы и воры, расхитители общественного добра! А виновато во всем начальство! Сколько раз говорил им: не могу, мол, в двух местах сторожить с одной парой глаз! И выходит, не зря я глотку надрывал! Чуяло мое сердце, что бедой это обернется… Встал я, значит, в полночь и отправился на главный склад. Погляжу-ка, думаю, как там да что, шутка ли сказать, на добрый миллион добра государственного лежит без призору. И всего-то я отсюда на полчасика отлучился, не боле. Туда и обратно. И что вы думаете, люди добрые? Возвращаюсь, а тут — готово, доски все подчистую вывезены. Ищи теперь ветра в поле.
Каждый как умел успокаивал Алияра, и только Сафар и Муршуд выслушали его молча, не сказав ни слова, будто онемели вдруг. Муршуд уселся на пустой бочонок, обхватив руками свой транзистор, и, улыбаясь, хмурил узкие глаза. А Сафар, прислонившись плечом к недостроенной стене, спокойно попыхивал сигаретой.
Ахмеда злила лукавая улыбка Муршуда. Ему хотелось схватить друга за ворот и заорать: «Закрой пасть! Чему радуешься?!»
Сафар бросил недокуренную сигарету, носком чувяка притушил ее и недоуменно дернул плечом.
— Как же это в полчаса две машины досок вывезти можно? — спросил он, не глядя на сторожа, словно бы обращаясь к себе самому.
Алияр-киши, казалось, обрадовался голосу Сафара.
— А я о чем толкую? — торопливо сказал он и, воздев глаза к небу, обрушил на воров град проклятий: — Чтобы те доски на гроб вам сгодились! Чтобы в тех досках вас в землю опустили! Мошенники, дети мошенников!
Голос Алияра поднялся до визга.
И тут не выдержала добрая душа Заргелем:
— А ты подумай, Алияр-киши, вспомни, может, не полчаса прошло? Может, больше?
Алияр-киши вздернул сизые брови и приподнял козырек своей пыльной шапки.
— Ей-богу, не знаю, что и сказать… Очень возможно, что чуть больше. За полчаса, понятное дело, мне бы никак не обернуться… — Алияр нерешительно взглянул в глаза Сафару, который был по-прежнему спокоен.
На пороге конторы показался Барат и позвал всех в прорабскую. Подождав, пока собравшиеся рассядутся, он, почесывая мизинцем белый лоб, начал проникновенно:
— Я тут думал-гадал, как быть нам, какой выход найти. Положим, согласно закону, заявим на Алияра-киши в милицию. Но человечно ли это с нашей стороны? Можем ли мы допустить, чтобы ветеран войны, кровью защищавший Родину, честный семьянин, порядочный человек, из-за какого-то негодяя пошел под суд? Я составил акт о пропаже досок… — Он долго искал необходимую бумагу, вытер ладонью пот со лба и, взяв карандаш и постукивая им по столу, прочитал проект акта: — «Мы, нижеподписавшиеся, явившись на работу, обнаружили пропажу строительных материалов…» — Барат посмотрел на окружающих и тихо уже сказал: — Я подсчитал, товарищи, количество и стоимость материалов и предлагаю вычитать из зарплаты Алияра-киши в течение года. Таким образом, у нас и волки будут сыты, и овцы целы. Согласны?
Рабочие молчали, уставившись в пол. Барат поспешно добавил:
— Само собой, Алияр-киши получит административное взыскание еще… — и придвинул бумагу к Ахмеду: — Подписывай!
И паренек, волнуясь так, как если бы он спасал отца Наргиз от пожара, и оттого еще, что впервые ставит свою подпись на официальном документе, неловко расписался и передал акт Заргелем. Женщина медленно и трудно вывела свое имя и протянула акт Муршуду. Тот тоже подписал и, не глядя, подвинул бумагу к Сафару.
Мастер сидел, положив ногу на ногу, и курил, поглядывая на потолок.
Барат молча ждал, кидая вопросительные взгляды на Сафара. Но каменщик вроде бы и не замечал недовольства прораба.
Ахмеда задело такое поведение мастера, и он, перехватив его взгляд, с надеждой посмотрел на мастера. Но Сафар будто бы ничего не видел и ничего не слышал.
Барат взял акт и сложил его вчетверо.
— Можете идти, — сухо буркнул он.
Сафар вышел первым. За ним потянулись остальные.
До полудня работы не было, машины, отправленные за кирпичом, почему-то задержались.
Сафар, покуривая одну сигарету за другой, ворчал:
— Очень мне интересно знать, что люди в зарплату получат, если мы только и делаем, что простаиваем? О чем только Барат думает, ума не приложу.
— Прораб вчера две машины кирпича отправил бухгалтеру Кериму, — отозвался Муршуд.
Услышав это, уста Сафар почему-то сердито взглянул на Ахмеда, и тот, хоть и не знал за собой вины, неожиданно потупился.
Наконец прибыли машины с кирпичом, из кабины вышел Алияр-киши и невероятно ласково обратился к Ахмеду:
— Иди-ка, голубчик, помоги разгрузить, работа стоит.
Муршуд громко захохотал.
— Чего ты ржешь, образина? — вздрогнув, сорвался Алияр-киши.
Муршуд состроил серьезную мину.
— Чего ты пугаешься, дядя Алияр? Смех — это рефлекс, вроде кашля и чиханья. Не веришь? У врача спроси. В организме человека есть три главные жилы. — Муршуд стал поочередно загибать пальцы: — Жила кашля, жила чиханья, жила смеха. Усек? Так вот, как ослабнет одна из этих жил, так человека то в кашель кидает, то в чих, а то — в смех. Сейчас, видишь, жила смеха у меня слабину дала. Это вроде как болезнь, понимаешь? А ты-то сам разве не смеешься никогда?
Лицо Алияра посерело, но связываться с Муршудом ему явно не хотелось. Он стянул шапку с головы, отряхнул ее об колено и снова натянул на голову.
— Будь ты неладен, каверзник чертов! — ответил он и пошел смотреть за разгрузкой.
Уста Сафар посмотрел ему вслед насмешливо и спросил у Муршуда:
— Где же это ты изучил про науку о жилах?
— Я-то? Нигде. Будь у меня терпение науки изучать, я бы десятилетку окончил. — Муршуд поднял транзистор и поставил себе на колено. — А я шестой класс насилу одолел.
К мастеру подошел Барат и упрекнул:
— Ну вот и кирпич тебе. А то разворчался.
Сафар, продолжая сидеть, задрал голову к небу.
— А солнце где, видишь? Что это за работа, когда люди от жары сомлели? В утреннюю прохладу начинать надо.
— Не выступай! Ораторствуешь ты много, Сафар, на это тебя никто пока не уполномочивал.
Сафар поднял вверх длинный козырек кепки, надвинутой на самые брови, и сказал:
— По твоей вине мы два дня бездельничали, Барат. И ты мне рта не затыкай, понял? А то ведь я не погляжу, что ты начальник.
Барат несколько опешил от такого отпора.
— Что поделаешь, если кирпичный завод не поспевает за строительством? — примирительно заговорил он. — При чем тут я…
— А две машины кирпича, что ты давеча бухгалтеру Кериму продал? — перебил его Сафар. — Если б ты доставил их сюда, мы бы не сидели без дела.
Ни один мускул не дрогнул на лице Барата. Осторожно почесывая холеным мизинцем подбородок, он спросил, улыбаясь:
— А ты уверен, что я продал? Может быть, подарил?
— А ты свое дари, а государственное не тронь! — отрезал уста.
Барат кинул быстрый взгляд на Муршуда — тот с безразличным видом щелкал переключателем транзистора.
— Хороший у тебя агент, мастер, — сказал прораб, направляясь в контору, но шага через два остановился и обернулся к Сафару: — А что, может, поменяться нам местами, Сафар? Ты становись прорабом, а я…
— Не торопись, Барат, — прервал его мастер. — Ты ведь каждый день руки свои простоквашей мажешь, чтоб, не дай бог, не почернели. Не твоими руками кирпич класть. — Он встал на ноги, схватил свою потрепанную кошелку и рубанул: — Ухожу я, Барат. А ты становись на мое место да повкалывай. Посмотрим, что из этого выйдет.
Прораб деланно улыбнулся.
— Скатертью дорога, Сафар, — сказал он. — Поглядим, на что жить станешь.
— А это не твоя забота… Я себе гармоникой на жизнь заработаю.
Случилось все так быстро и неожиданно, что все повскакали с мест, но никто не преградил дорогу уста Сафару. Уходя, мастер оглянулся на Заргелем. Прикусив уголок своей косынки, она смотрела на него во все глаза.
Муршуд тронул Ахмеда за локоть:
— Что делать будем?
Но, как ни тихо спросил Муршуд, Барат расслышал.
— Не беспокойся. Для тебя работа всегда найдется, — усмехаясь, он почти вплотную подошел к Муршуду. — Возьми ведро воды, чистую тряпку и вымой как следует мою машину…
Муршуд крепко прижал к груди транзистор, стараясь унять дрожь в руках. Он не знал, что ответить.
Ослепительно белые зубы Барата сверкнули в улыбке:
— Какая тебе разница, за что зарплату получать? Работа есть работа.
У Ахмеда от волнения пересохло в горле, он видел, что терпение Муршуда на исходе.
Барат явно перегнул, и это понимали все, и даже Алияр-киши, изумленно схватившийся за козырек своей пыльной шапки, и Заргелем, в лучистых глазах которой читалась тревога…
— Разве ты не мойщик машин по специальности? — издевательски улыбаясь, спросил Барат.
— Уймись, Барат! — судорожно проглотив противный ком в горле, глухо сказал Муршуд. — Я не слуга тебе!
Вдруг прораб ладонью легко шлепнул Муршуда по губам:
— Ты — доносчик!
Глаза Муршуда сузились. Ахмед посмотрел на гладкий пухлый подбородок прораба, как ему показалось, специально созданный для того, чтобы быть разбитым в кровь железным кулаком Муршуда. Но Муршуд не двигался. Покусывая нижнюю, губу, он смотрел на белозубый рот Барата.
Ахмед понял, что Муршуд не поднимет руку на начальника, и почему-то с сожалением вздохнул. Мускулистые руки Муршуда на глазах у него словно бы превратились в тряпичные, набитые соломой; литое, бронзовое тело лишилось вдруг своей красоты и силы. Ахмеду до слез стало жаль друга.
Барат взглянул на транзистор, хрипевший в руках Муршуда.
— Выключи! — приказал он, теперь уже явно желая унизить парня.
Муршуд усилил звук.
Барат заорал:
— Выключи, говорю тебе!
Муршуд довел громкость до предела. Музыка заглушила все шумы на строительной площадке. Столкнувшись взглядом с Муршудом, Барат вдруг замолчал, повернулся и отошел в сторону.
Как сговорившись, Ахмед и Муршуд вышли на шоссе и молча зашагали рядом. Ахмед шел, опустив глаза в землю, ему было стыдно, стыдно и нехорошо, как если бы это он ни за что ни про что дал в зубы Муршуду. Но Муршуд… Почему он проглотил оскорбление? Почему не влепил как следует Барату?
— Из-за брата, — словно угадав мысли друга, сказал Муршуд. — Боюсь, Бахышу из-за меня неприятность будет, могут, чего доброго, из милиции выгнать. Не то так бы отделал этого мужика, что он костей не собрал бы.
Друзья были расстроены до того, что разговора дальше не получилось. Так и разошлись.
Ахмеду не хотелось домой. И не было желания видеть Наргиз, вспомнился приход Барата в библиотеку. Никого он сейчас не хотел видеть. И каменный баран изрядно ему уже надоел, и мост с железными перилами…
Ничего ему не хотелось, безразличие и вялость охватили Ахмеда. Вдруг стало давить грудь в том месте, где было сердце. И думать не хотелось. Так и шел он, без мысли и цели, пока не пришел к могиле отца, забранной железной решеткой, неподалеку от голубой въездной арки. Ахмед не помнил уже, когда был здесь в последний раз. Облокотившись на ограду, он стал смотреть на потемневшую могильную плиту. Потом перемахнул через ограду и стал выпалывать сорную траву.
Чуть поодаль группа ребят с криком и шумом гоняла мяч.
В тот год, когда погиб Алиш, эти места были пустынны. Теперь каменные дома перешагнули через въездную арку.
«Кому же это пришло в голову похоронить здесь Алиша, кто додумался отлучить его от общего кладбища? Спустя год-другой, — подумал Ахмед, — каменные дома дойдут досюда, и тогда могилу перенесут или, чего доброго, оставят на милость бульдозеру…»
— Да будет земля тебе пухом, шофер Алиш! Через год-другой тебя потревожат. Не обижайся… — Последние слова Ахмед сказал вслух.
Уста Сафар решил, видно, сдержать слово и вот уже несколько дней не появлялся на стройке. Стены бокового цеха не поднялись даже на кирпич. Люди занимались мелочами: носили мусор, убирали битые кирпичи, стекла… Главная работа стояла, и Барат день ото дня становился все беспокойнее. Время от времени он подходил к незавершенной кладке и говорил, качая головой:
— В таком громадном районе каменщика не найдешь, надо же! А Сафар тоже хорош, нашел время ссориться!
В день зарплаты Заргелем отвела Ахмеда в сторону:
— Уговорил бы мастера вернуться к нам, а?
— Не знаю, — ответил Ахмед. — Станет ли дядя Сафар слушать меня?
Заргелем вздохнула легонько, ее длинные брови приподнялись и вдруг остро напомнили Ахмеду Наргиз.
— Ну, а если тебя не послушает… — Заргелем остановилась, понадеявшись, что Ахмед и так поймет, что она хочет сказать. Но Ахмед не понимал, и женщина договорила: — Если тебя не послушает, скажешь, что Заргелем, мол, просит вернуться. — Она потупилась и добавила: — Нельзя нам без него.
— Хорошо, — сказал Ахмед. — Сегодня же пойду к дяде Сафару.
Возвращаясь с работы в приподнятом настроении, Ахмед то и дело запускал руку в карман, чтобы потрогать новенькие, хрустящие деньги. Сегодня он вернет обед, принесенный матерью. Отныне он мужчина, он сам себя прокормит!
Муршуд шел рядом и понимающе улыбался. Он неожиданно предложил пойти в шашлычную, где заказал четыре порции шашлыка и графинчик водки.
— Первую зарплату следует обмыть, — назидательно сказал Муршуд.
Ахмед наотрез отказался от водки.
— В жизни спиртного не пробовал, — краснея, оправдывался он.
— Тем более надо попробовать! — настаивал Муршуд.
— Нет, — сказал Ахмед. — Пусть мне вина принесут!
Когда они вышли из шашлычной, солнце уже зашло. От выпитого вина у Ахмеда кружилась голова. Когда они дошли до артезианского колодца, Ахмед подставил разгоряченную голову под мощную струю холодной воды. Ему стало легче. Он растянулся на траве неподалеку от колодца.
Муршуд стал поднимать друга:
— Вставай, нехорошо, люди подумают, что мы пьяные.
— А мы и есть пьяные, — смеялся Ахмед.
Муршуд сел возле друга и вдруг начал:
— Ты не был в армии, Ахмед, жизни армейской не знаешь. Я в Воронеже служил, туда из нашего района человек десять попало, большинство так и осталось там, женились и остались. Я тоже не хотел возвращаться. И работа была, и девушка хорошая. Но поди ж ты, этот пыльный, знойный край тянул меня обратно. Человек тоскует по родине, знаешь?
У Ахмеда в голове прорезалась мысль.
— Скажи-ка, — заговорил он, поднимаясь, — ты почему задираешь дядю Алияра?
— Алияр бесчестный человек, — ответил Муршуд и вдруг поскучнел. — Сегодня я без транзистора — и сам не свой. Вроде бы потерял что. Брат не велит ходить с транзистором. Говорит, позоришь меня.
— Ты мне зубы не заговаривай, — продолжал Ахмед. — Отвечай!
— Алияр бесчестный человек! — повторил он. — И запомни это.
— Да почему же?
— Он Барата по ночам в гости к себе водит. Сколько раз я их у дома встречал.
Ахмед ничего не понимал.
— Ну и что в том дурного? Барат — приезжий, ему не к кому ходить…
— Кто же устраивает пиршества в полночь? Тайком ото всех? Подумай сам! — ткнул друга пальцем в грудь Муршуд.
— Да что с того?
— Ну и тупица же ты! — не выдержал Муршуд. — Наргиз заневестилась, понимаешь? Алияр ей жениха подыскивает. Клиента подходящего…
Муршуд не успел договорить, как Ахмед схватил его за ворот рубахи:
— Стой! Наргиз не нуждается ни в каких клиентах! Ты не смеешь так говорить, слышишь?
— Ты и вправду пить не умеешь, — отстранил друга Муршуд. — Лыка не вяжешь… Не веришь мне? А какой же иначе Барату расчет такую волю Алияру давать? Старик же в каждую дырку затычка! Как если бы начальством был.
Ахмеду вспомнилось, что и уста Сафар говорил так об Алияре: «Всюду свой нос сует».
Снова вспомнился день, когда он заходил в библиотеку: как показался в дверях Барат и тут же исчез; как Наргиз гляделась в зеркальце и поспешно ушла с работы, и не домой пошла, а совсем в другом направлении, туда, куда до этого укатил Барат на своей машине.
Гул в ушах Ахмеда нарастал, и сквозь него откуда-то издалека донесся пронзительный голос Тахмаза-муаллима: «Кто эта Н., что сон тебе отравляет? Меджнуном стал?!»
И тотчас он увидел тетрадный листок в клетку, трепетавший в длинных пальцах Тахмаза-муаллима, увидел ребят, их глаза, устремленные на листок в клетку. Ахмед увидел вдруг и Барата в своем классе — стоит у окна, смотрит на листок в руке Тахмаза-муаллима и улыбается ехидно, показывая два ряда белых зубов. И блеск их слепит Ахмеду глаза.
— Куда ты?! — Муршуд дернул его за руку. — Вон твой дом.
— Я не домой! — сказал Ахмед и пошел прочь. Ему хотелось побыть одному, хотелось выплакаться, смыть слезами боль в саднящем сердце. Подумалось вдруг, что Наргиз выйдет замуж и не станет больше улыбаться ему, а если и станет, то не будет в ее улыбке прежнего тепла, она станет холодной. И холод той улыбки Ахмед унесет с собой домой, и стены в доме обледенеют, и с потолка свесятся ледяные сосульки…
Глаза Ахмеда затуманились. Ему показалось, что он шагает в пустоту, что еще один шаг — и он упадет в бездонную пропасть.
Тьма напугала его, ему вспомнилась одинокая могила у въездной арки. Ахмед подумал, что несчастнее шофера Алиша — его отца — нет никого на свете и что шофер Алиш потому самый несчастный человек, что о нем никто не помнит. Умер безвременно и забыт. Ахмеду хотелось плакать, но слез не было. Там, где только что он ощущал мягкий, больной комок сердца, сейчас был камень. И виноват в этом отчим Мансур: если бы не он, Алиш не был бы предан забвению и сердце Ахмеда не окаменело бы. Туманное сознание парня прорезала резкая, как ножевой удар, мысль: «Мансур мне ответит за все!»
Теперь он знал, куда ему идти. И, пошатываясь, Ахмед шел к дому, шиферная крыша которого отливала в сумерках серым цветом…
Ахмед дошел до ограды, сложенной из речного камня, и, приподнявшись на цыпочки, заглянул во двор. За густыми кронами деревьев увидеть что-либо было невозможно.
Нагнувшись, он пошарил рукой по земле и нащупал у края тротуара шероховатый камень. Оглянулся по сторонам — прохожих не было. Ахмед подошел к деревянной калитке и громко постучал в нее. Кто-то щелкнул выключателем на веранде, над калиткой засветилась лампочка, и длинная тонкая тень Ахмеда, перерезав тротуар, легла на пыльную дорогу.
Отворилась калитка, в проеме появился Мансур. Увидев Ахмеда, он смутился, стал поспешно застегивать ворот пижамы. Парень посмотрел на Мансура, внимательно разглядывал пижаму, но какого цвета полосы — определить не мог. И вдруг вспомнил, что пришел сюда вовсе не для того, чтобы рассматривать все вокруг. Он шагнул назад и теперь уже в упор смотрел на отчима.
Мансур растерялся под этим пронзительным взглядом и смущенно улыбнулся. И тут он заметил камень в руке Ахмеда, но ничем не выдал своего беспокойства. Он оглядел пыльные брюки юноши, прилипшие к потному лбу волосы, вопросительно посмотрел в округлившиеся глаза Ахмеда. Мансур все еще улыбался и, чтобы скрыть улыбку, дотронулся рукой до серебристых своих усов. Улыбка эта вывела Ахмеда из себя, и он поднял руку с камнем, целясь в широкий, выпуклый лоб Мансура — сейчас этот белый, сияющий в электрическом свете лоб окрасится кровью! Ахмед зажмурился и что есть силы кинул камень. Раздался глухой удар. Ахмед стал терять сознание. Колени его медленно подогнулись, и, погружаясь в темноту, он ощутил, как чьи-то руки схватили его за плечи, приподняли и понесли куда-то.
Ахмед, очнувшись, увидел большую люстру на потолке. С трудом повернул гудящую голову, посмотрел на тюлевые занавеси на высоких окнах и, сообразив, что он не дома, вскинулся, сел на кровати. В висках заломило, в затылке нарастала тупая боль, нутро горело, во рту была странная горечь.
Ахмед осмотрел просторную комнату, и как ни жарко грело солнце сквозь тюлевые занавески, от стен, покрытых масляной краской, веяло бодрящей прохладой. Пол в комнате был только что вымыт.
Как ни напрягал свою память Ахмед, а вспомнить, что же было после того, как они расстались с Муршудом, никак не мог…
На веранде послышалось звяканье посуды.
Дверь в комнату отворилась и, бесшумно ступая, вошла мать. «Ага! — сообразил парень. — Вот где я очутился!»
— Добрый день! — сказала Гамар и отдернула тюлевые занавески, — лучи солнца хлынули в комнату и ярко осветили ее.
Ахмед промолчал. Мать постояла и вышла. Как только она покинула комнату, Ахмед схватил со спинки стула свою одежду и поспешно стал одеваться. Вскоре мать внесла на подносе стакан чаю и стакан молока.
— Выпей, сынок, свежезаваренный чай, — жалостливо сказала она.
Ахмед присел на краешек стула, сделал два глотка молока и поперхнулся.
«Да как же это я сюда попал? Как?!»
Женщина вышла на веранду и вернулась, принесла чорек и тутовый дошаб[4] в пиале, все это она поставила перед сыном.
— С вечера бозбаш остался, — сказала она. — Разогреть?
— Не хочу.
Гамар пододвинула к сыну пиалу с дошабом.
— Спал ты как убитый… Не смела разбудить, ждала все, когда сам проснешься, и на работу опоздала. — Легко она это сказала, не в упрек.
Но Ахмед подумал, что мать совсем очерствела к нему, слов ласковых ему не говорит, слез при его виде уже не льет, о переселении разговора не заводит, потому что забыла она шофера Алиша, а теперь постепенно и родного сына забывает. И все потому, что любит она Мансура, который изгнал из ее сердца Алиша, а вскоре изгонит и его, Ахмеда.
Эти мысли точно подстегнули Ахмеда. Он вскочил, с ненавистью оглядел чистую, очень уютную квартиру.
— Я пошел, — буркнул он.
— Да куда ты? Поешь же… — взмолилась мать.
— К дяде Сафару я… — уже мягче ответил он. Ему вспомнился вдруг наказ Заргелем.
И тут Гамар подошла к сыну, обняла его за плечи, погладила по мягким волосам. Голубые глаза ее увлажнились.
— Сынок, родной мой, обещай, что никогда больше этой отравы пить не будешь.
Чтобы не затягивать разговор, Ахмед сказал коротко:
— Не буду, — и вышел.
Мать, как ниточка за иголочкой, последовала за ним. Так, молча, Гамар шла за ним до калитки, где робко и тихо спросила:
— А вечером придешь?
Пряча глаза от матери, он ответил тоже шепотом, но твердо:
— Нет! — и быстрыми шагами удалился.
Женщина не знала, что еще сказать, она кусала губы, глаза были полны слез.
Ахмед не застал каменщика дома. Узнав от соседей, что Сафар пошел на свадьбу, парень отправился туда.
Свадебный шатер стоял под развесистым тутовым деревом. Ахмед заглянул вовнутрь — людей было маловато. Похоже, что свадьба шла к концу и гости уже разошлись. У входа в шатер сидели два парня и торопливо ели. Они, видать, были заняты приемом гостей, и только сейчас им выпало время перекусить самим. Во главе длинного стола сидел уста Сафар, возле него приютился толстенький человек с бубном. Уста Сафар играл на гармони, а толстячок виртуозно бил пухлыми пальцами в бубен.
Ахмед осторожно вошел в шатер и встал в углу. Сафар играл, прижав небритый подбородок к гармони и устремив глаза в землю. Грубые, длинные пальцы мастера перебирали перламутровые клавиши, синюшные жесткие губы двигались в такт музыке. Ахмед понял, что Сафар играет сейчас для себя одного, что мыслями он далек отсюда.
В шатер уверенно вошел портной Муса, бывший муж Заргелем, и, кинув косой взгляд на Сафара, подсел к парням.
Парень в белой рубахе, проглотив кусок, спросил Мусу:
— Кто же так поздно на свадьбу является?
— Работы много, — ответил Муса, — едва успел побриться.
Уста Сафар, увидев бывшего мужа Заргелем, перестал играть, поставил гармонь на колени и, медленно вытащив из пачки сигарету, закурил.
Ахмед, стоявший напротив Мусы, который уперся своим круглым брюшком в угол стола, стал разглядывать его, пытаясь на лице портного найти ответ на вопрос, почему он бросил Заргелем и двух чудесных дочек.
Но портной, казалось, никого не замечал, он смеялся, говорил что-то, его большой рот раскрывался до ушей, и при этом были видны тридцать два золотых зуба. И трудно было понять, он веселится искренне или просто зубоскалит. Кивнув на бутылку водки на столе, Муса подмигнул парню в белой рубахе:
— Плесни-ка граммов сто.
Парень удивился:
— Ты же вроде непьющий.
Портной осклабился во весь свой золотой рот.
— А я не для себя. Угостить хочу кое-кого.
Парень догадался, кого портной имеет в виду, и не стал наливать водку.
— Уста Сафар не пьет, — отрезал он.
Муса нахмурился.
— А тебе что за печаль? Я у тебя в гостях и прошу сто граммов водки. Хочешь — заплачу? Этот бездельник за моей спиной языком треплет почем зря. Что ему за дело, что я жену бросил? Он мне кто — дядька? Наливай, я угощу его. Он ко мне со злом, а я к нему с добром.
Парень нехотя налил стопку водки.
Взяв рюмку, Муса, косолапо переступая с ноги на ногу, подошел к уста Сафару и поставил рюмку перед ним на стол.
— Выпей за мое здоровье! — потребовал он.
Сафар даже не взглянул на него, он спокойно курил.
— Выпей, Сафар! — повторил Муса.
Мастер, сделав затяжку, выпустил дым прямо в стопку с водкой. Сосед его, с бубном, заерзал на стуле.
Муса, не зная, как вести себя дальше, вдруг полез в карман брюк, нашарил там двугривенный и звякнул им об стол.
— Сыграй-ка мне песню «Буйвол в сад забрел…», — снова осклабился он. — А я послушаю.
Ахмед увидел, как у Сафара мелко затряслись пальцы, раздулись ноздри, заалели щеки. Парню так стало жалко каменщика, что хотелось схватить стул и ударить им золотозубого портного по голове.
«Чего Сафар сидит? — удивился Ахмед. — Почему не встанет и не врежет как следует этой гадине?»
А Муса снова полез в карман, достал металлический рубль и кинул на стол. Монета, покатившись, звякнула о стопку с водкой.
— Сыграй мне… «Цветок айвы», — куражился Муса, — я плясать хочу… Играй же, говорят тебе, у меня зуд в ногах!
Уста Сафар сидел съежившись, крепко прижимая к груди гармонь, точно ему было холодно.
— Слушай, ты здесь для чего сидишь? — медленно, с расстановкой спросил Муса. — Для того чтобы играть по заказам гостей, не так ли? Ну, так играй же — я плачу!
Сафар уставился налитыми кровью глазами в золотозубый рот портного Мусы, сделал несколько судорожных затяжек; не замечая пепельницы, бросил окурок на землю и притушил его носком ботинка. Потом взял стопку и выплеснул водку в лицо портному. Муса закрыл глаза, сжал кулаки…
Открыв глаза, портной увидел перед собой бледного Ахмеда, который тяжело дышал и с ненавистью смотрел на него. Портной еще заметил, как на тонкой шее парня билась голубая жилка. Такая решимость Ахмеда испугала Мусу. Он кинул взгляд на Сафара — тот сидел, обняв гармонь, в глубоком раздумье.
Парень в белой рубахе тронул портного за плечо.
— Я же говорил тебе — не надо!
Ладонью белой пухлой руки Муса утер с подбородка капли водки и смерил взглядом Ахмеда. Парень в белой рубахе потянул портного к выходу. Муса, упираясь, оглянулся на Ахмеда и наконец выпалил в сердцах:
— Нет, вы только поглядите на Алишева сироту, с кем он дружбу водит.
Потом Ахмед с уста Сафаром молча шли по пыльной дороге. Ахмед нес гармонь, и гармонь, казалась ему тяжелой. Напрягшиеся мышцы расслабились, и во всем теле ощущалась вялость. Ноги подкашивались.
Сафар шел, думая о чем-то своем. Лишь дойдя до дома, он вдруг схватил парня за руку.
— Ты думаешь, я от нужды хожу играть? — спросил он горячо у Ахмеда. — Да я их всех деньгами засыпать могу. Я потому хожу… Я потому играю… — Мастер махнул рукой. — Да что говорить, тебе этого не понять.
Он круто повернул к своему дому, но, сделав шаг-другой, обернулся.
— Дом гнетет меня, — сказал он, — стены давят.. Невмоготу одному.
— Я ведь тоже один, дядя Сафар, — Ахмед подумал, поискал, что бы еще сказать в утешение мастеру, и наконец нашел: — Вон ведь и солнце в небе одиноко, дядя Сафар. Одно-одинешенько — что днем, что ночью…
Уста Сафар посмотрел на юношу и улыбнулся:
— Между нами говоря, ты, видать, в школе был изрядный тупица. Неужто же учителя не объясняли тебе, что там, где солнце, — ночи не бывает? Что солнце нигде не ночует? Никогда. И ему не приходится, как уста Сафару, натягивать на себя каждую ночь старое одеяло.
Ахмед смутился. Вот болван, подумал он о себе, мог бы и сам сообразить, это же каждому первоклашке известно. Хорошо, что с этакой башкой в институт не подался, — вот смеху-то было бы!
Они вошли во двор с развалившимся плетнем и поднялись на веранду. Сафар пнул ногой дверь — она отворилась. В комнате мастер сел на табурет, зажал голову ладонями и закрыл глаза.
Ахмед положил гармонь на стол и сказал:
— Устал ты, дядя Сафар, ложись-ка спать.
Постель была разобрана. Судя по всему, кровать тут никогда не застилалась; край одеяла касался пыльного, давно не метенного пола, наволочка на подушке потемнела от грязи. Стены тоже были серые от пыли. Бог ведает, когда их в последний раз белили! В комнате стоял нежилой дух.
Ахмед стал прибирать со стола остатки засохшей еды, разбросанные вперемешку с окурками.
Сафар приоткрыл один глаз и буркнул:
— Не трудись, зря это.
Он опять закрыл глаза, но вдруг, вспомнив что-то, вскинулся на Ахмеда.
— Слушай, — сказал он, — а ты знаешь, что такое для молодой женщины остаться вдовой? Знаешь, почему так рано седеют одинокие женщины? Не смей осуждать мать и Мансура, слышишь? Они правы! — Сафар помолчал. — Да упокоит аллах душу Алиша… Жить бы ему и жить… Да ведь Мансур в этом не виноват. Будь человеком, пойди и помирись с Мансуром. Это он попросил, чтобы я взял тебя на работу…
Ахмед оцепенел. Он с обидой подумал, что мать о Мансуром обошлись с ним как с несмышленым ребенком, втайне от него распорядились его судьбой. И выходит, вчерашней своей зарплатой Ахмед опять же обязан Мансуру? И зря, значит, скрывал он от матери, что работает.
Сафар зевнул, прикрыв рот ладонью.
— Ступай, — сказал он. — Я спать буду.
— Дядя Сафар, вернись на стройку. Не можем мы без тебя.
— Не вернусь… Плевать мне на Барата!
— А ты плюнь на Барата, а на стройку вернись. Не на Барата же мы работаем, верно? Кто он такой — Барат?
— Мал ты учить меня.
— Мы все тебя просим, не я один.
Сафар покачал головой, и Ахмед решил прибегнуть к последнему доводу:
— А знаешь, кто меня к тебе послал? Заргелем. Передай, сказала, чтобы вернулся мастер, без него, мол, никак…
Сафар недоверчиво улыбнулся:
— Врешь ты все….
— Истинная правда, уста.
Сафар весь подобрался, встал, уперся руками в край стола, вроде бы речь произнести собрался.
— Клянись! — сурово сказал он. — Клянись могилой Алиша!
— Клянусь могилой отца, — сказал Ахмед, — что меня к тебе Заргелем послала.
Мастер сел и глубоко вздохнул:
— Ахмед, чертенок, сердце ты мне растревожил.
Он провел рукой по глазам, потом тяжело поднялся, вытащил из-под кровати пыльный чемодан, открыл его и достал что-то розовое.
— Я купил косынки дочкам Заргелем, — сказал он, — а отдать не решаюсь. Боюсь, не обидеть бы Заргелем. Видишь, в цвет платья — розовые… А как отдать?
— Я передам.
— А Заргелем на меня не рассердится?
— Заргелем обрадуется.
— Ох, врешь ты все…
— Сам увидишь.
— Ну, так тому и быть, бери. Умница ты у меня. Сердечко у тебя умное.
Ахмед взял с тумбочки старую газету и завернул в нее розовые косынки. У двери Сафар схватил его за руку и зашептал на ухо:
— Ты скажешь мне потом, как она примет это, — ладно?
— Понятное дело. А ты завтра смотри же приходи на работу!
— Какой разговор! До первых петухов на месте буду.
Ахмед пошел домой. На удивление, возле калитки его ждал Муршуд. Увидев Ахмеда, он бросился к нему:
— Ты куда пропал? Со вчерашнего-то дня? У меня сердце изныло…
— Прораб не ворчал, что я на работу не вышел?
— Барату сейчас не до тебя, — Муршуд кивнул на дом сторожа Алияра. — Сегодня здесь большой сабантуй будет…
— А по какому случаю?
— Сваты приехали.
— Наргиз обручают?!
— А ты думал — сватам от ворот поворот дадут?
Ахмед попытался представить себе, как радуется сейчас Наргиз, и ему захотелось вдруг увидеть ее, заглянуть в светящиеся счастьем глаза. Но заглядывать в окна, пока что тихие и ничего вроде бы не предвещавшие, Ахмеду было неудобно. Он пошел к себе во двор, а Муршуд говорил ему в спину:
— Сегодня хороший концерт по телику.
— Он у меня не работает, — отозвался, не оборачиваясь, Ахмед.
— А что же ты мне не скажешь? Я ведь могу починить, я разбираюсь в телевизорах.
Но Ахмеду сейчас было не до концерта. Он вошел в комнату, включил свет, кинул сверток на подоконник.
Мать конечно же побывала здесь сегодня. На столе стояла тарелка, прикрытая миской. Ахмед вытащил из кармана деньги, скомкал их в кулаке и с силой швырнул об миску.
Муршуд удивленно взглянул на Ахмеда, пожал плечами и оставил друга одного.
Первыми, кого увидел Ахмед наутро на стройке, были уста Сафар и Заргелем. Мастер вел кладку легко, красиво, с настроением. Заргелем стояла внизу и не отрывала глаз от узкой его спины.
Всякий раз, как Сафар выпрямлялся, Заргелем отводила глаза.
Ахмед, спрятав за спину газетный сверток, прошел под навес и поманил к себе Заргелем. Женщина улыбнулась и медленно подошла к парню.
— Кого ты любишь больше всех в мире? — тихо спросил ее Ахмед.
Заргелем сдвинула длинные брови, изумленно посмотрела на него.
— Деток своих люблю, — ответила она наконец.
— Так вот, заклинаю тебя твоими детками, — не возвращай это, — Ахмед протянул ей сверток.
— Что здесь? — спросила Заргелем, хлопая глазами.
— Это мастер купил твоим дочкам. Не подумай чего дурного, Заргелем, у дяди Сафара чистое сердце… Я прошу тебя…
Ахмед с такой надеждой смотрел в глаза Заргелем, как если бы от ее решения брать или не брать подарок зависели его жизнь или смерть.
Заргелем боязливо взяла сверток, и Ахмеду показалось, что в глазах женщины поубавилось света, что ресницы ее увлажнились.
— Да воздастся сторицей… мастеру… — слова застревали в ее горле, рука, принявшая сверток, дрожала.
Ахмед испугался, что она заплачет, и, поспешно отойдя от Заргелем, стал взбираться по деревянной лестнице.
— Взяла, — кивком головы поздоровавшись с мастером, сдавленно сказал он.
Глаза уста Сафара сощурились, по губам пробежала легкая улыбка. Нагнувшись, он взял мастерок, положил его обратно, поднял кирпич и спросил:
— Сказала что-нибудь?
Ахмед присел рядом с уста Сафаром на корточки:
— Сказала: да воздастся мастеру сторицей. И еще сказала: чего мастер стесняется, не ребенок, мол, мог бы и сам свой подарок вручить.
— Мастер… мастер… — от радости язык у Сафара заплетался. — А ты бы ей в ответ: немеет, мол, перед тобой мастер. Безъязыким становится… как стена… — он украдкой поглядел на Заргелем.
— Дядя Сафар, сказать ей, как ты вчера водку Мусе в лицо выплеснул?
— Закрой рот, дурачок! Нашел чем хвастать!
— Я подумал, может, ей надо знать это, а?
— Не к чему ей это знать. А мужчина, запомни, не должен быть болтлив.
Мастер поднялся на ноги, затянул за спиной завязки брезентового фартука и, посмотрев вниз, постучал мастерком о пустое ведро.
— Начи-най-ай! — крикнул он. — Муршуд, голубчик, пошевеливайся!
Муршуд, включив транзистор, поставил его на кирпич и упрекнул спустившегося к нему Ахмеда:
— Какой же ты друг, мимо шел — и не позвал? Я на работу проспал.
Он снял с себя рубаху, отбросил ее прочь, расправил мускулистую грудь и хитро сощурил черные глаза:
— Обманул все-таки брата, утянул транзистор из дома, — рассмеялся он. — Узнает — осатанеет.
Муршуд вошел в деревянную пристройку, где хранился цемент, и вышел с тяжелым мешком на плече.
— Удивительное дело, — сказал он, скинув мешок на землю. — Вчера было пятьдесят мешков цемента, а сегодня всего три, — и Муршуд кинул взгляд на Алияра, стоявшего под навесом. — Не нравится мне этот тип, — заключил он. — Не иначе, наш сторож стал тестем прораба. Аппетит у него не в меру разыгрался.
Пепельного цвета «Жигули» встали перед конторой. Барат вышел из машины, Ахмед придирчиво оглядел его: прораб выглядел озабоченным.
А он-то решил, что теперь, после обручения с Наргиз, тот с утра до ночи будет смеяться, зубы свои красивые всем показывать. И вот поди ж ты — Барат такой же, как и был. Строгий, хмурый, с зеленой папкой под мышкой; не глядя ни на кого, он прошел к себе в контору. Интересно, подумал Ахмед, замечал ли Барат, что длинные черные брови Заргелем так напоминают Наргиз?
А ведь прошедшую ночь Ахмед глаз не сомкнул — думал о Наргиз. Едва он закрывал глаза, как видел ее, молчаливую, у своей кровати. Он обнимал пустоту и, дотронувшись рукой до своей груди, приходил в себя: «Что же ты делаешь, Наргиз? Куда ты уходишь? Зачем? Господи, дай мне силы выдержать это… Какая ты безжалостная, Наргиз, безжалостная, ах, какая безжалостная…»
От бессонной ночи у Ахмеда резало в глазах, руки едва удерживали лопату. Он выпрямился, перевел дыхание и почему-то с раздражением взглянул на Алияра, который в тени навеса обмахивал себе лицо пыльной шапкой. Ахмед посмотрел на редкие, седые волосы старика и поймал себя на том, что ищет причину внезапно возникшего отвращения к нему.
«Странный я все-таки человек, — упрекнул он себя. — Что он мне дурного сделал? Ничего. Дочь замуж выдает, ради ее счастья готов из кожи вон вылезти… Ну и что? Долг свой отцовский выполняет, только и всего».
— Чего стал? — Муршуд легонько подтолкнул друга. — Все глаза проглядел — ждешь кого, что ли?
— Простудился я, — потягиваясь, ответил Ахмед. — Весь как избитый.
Муршуд, размешивая цемент с песком, заметил:
— Не от простуды это, брат, от любви. Ты у нас нынче вроде как Яныг-Керем[5]. Любовь — это, брат, такой огонь… — Муршуд подумал, поискал слово, чтоб закончить мысль, но не нашел и заключил: — Беда это, брат, беда!
Неужто Муршуд проник в его тайну? Но как? Может, он пьяный сболтнул чего? Спросить у друга Ахмед не решался. Муршуд, возможно, и понятия ни о чем не имеет, а так, темнит по привычке? Ахмед вспомнил Тахмаза-муаллима — перед глазами у него затрепетал тетрадный листок в клетку, в ушах раздался пронзительный голос учителя: «Кто эта Н.?»
— Выключи транзистор! — резко бросил он вдруг Муршуду.
— Почему?
— Голова трещит.
— Да ты хуже Барата, как я погляжу! — парировал Муршуд.
— Я прошу тебя, — взмолился Ахмед.
— Ну, если просишь… — И Муршуд выключил транзистор.
И тут на строительную площадку прибыли две машины с лесом, Муршуд, глядя в сторону конторы, где сидел Барат, громко пригрозил:
— А вот я приду ночью и подстерегу вора. И поглядим тогда, кто материалы наши разворовывает. За одну ночь стянули такую прорву цемента, словно корова языком слизнула.
По хитрющим глазам друга Ахмед понял, что Муршуд не придет подстерегать вора, а так, старика поддразнивает.
Алияр, зло посмотрев на Муршуда и стряхнув шапку об колено, надел ее на голову. Муршуд громко расхохотался.
В полдень, как всегда, пришли дочки Заргелем, расстелили под навесом салфетку, уселись с матерью обедать. Девочки были в розовых коротеньких платьицах.
Сафар примостился в тени, курил. Он почему-то сегодня не принес еды, а от приглашения ребят пообедать вместе отказался.
— Аппетита нету, — сказал он.
Девочки то и дело поглядывали на Сафара, и тогда мастер смущенно улыбался и судорожно затягивался сигаретой.
Заргелем шепнула что-то одной из дочек, та вскочила с места и подбежала к мастеру.
— Пойдемте с нами обедать, — робко пригласила она.
Сафар растерялся.
— Я? — спросил он. — Нет… Я не хочу есть… Спасибо, доченька, не хочу.
— Идите же, дядя Сафар, вас мама зовет, — настаивала девочка.
Сафар вконец смешался и беспокойно посмотрел на Ахмеда.
Тот улыбнулся и подмигнул ему: не теряйся, мол.
Мастер загасил сигарету о землю, живо поднялся и, положив руку девочке на плечо, пошел с ней к Заргелем.
Некоторое время спустя оттуда раздался звонкий смех девочек — Сафар рассказывал что-то смешное.
Ахмед лежал на спине, смотрел в чистое, безоблачное небо и, услышав этот смех девочек, почему-то успокоенно вздохнул.
…И этой ночью ему не удалось заснуть. Стоило положить голову на подушку, как в ушах начинался гул, а глазах появлялась резь, точно под веки песку насыпали.
«Неужто вправду на стройку вор повадился? — думал Ахмед, ворочаясь с боку на бок в постели. — Две машины леса в полчаса исчезло… А цемент? Куда цемент испаряется? Муршуд сказал: подстерегу. Надо бы…»
Ахмед поднялся с постели, оделся в темноте на ощупь и вышел со двора.
Было уже за полночь. Люминесцентные лампы окрасили пустынные улицы в молочный цвет. Стояла тишина, и Ахмед старался ступать бесшумно, но асфальтированный тротуар отвечал на каждый шаг стуком, и стук этот, как казалось Ахмеду, разносился по всему спящему поселку. Вдали показались две собаки, и Ахмед остановился — он боялся бродячих собак. Стоял и смотрел, как собаки принюхивались друг к другу, потом подрались и, сцепившись в тугой ком, покатились в темный угол. Оглядываясь по сторонам, паренек продолжал путь и, дойдя до строительного участка, затаив дыхание, пошел на цыпочках. Сюда не провели еще «дневного света», и над дверью в контору горела обычная электролампочка.
А в небе светила луна, и тень от недостроенной стены протянулась до опор деревянного навеса. Кладовка, в которой хранили цемент, была на замке. Ровным штабелем лежали бревна, привезенные днем. Но сторожа не было.
«Все ему нипочем, — удивлялся Ахмед. — Бросил и ушел».
Ахмед прошел на строительную площадку и встал в тени под навесом. Он решил приходить сюда по ночам, чтобы подстеречь вора. Муршуд подозревает Алияра, но отец Наргиз не может быть вором, и Ахмед докажет это. И Муршуду придется заткнуться.
Внезапно кто-то крепко схватил Ахмеда за запястье. «Вот он!» — подумал Ахмед, обернулся с бьющимся сердцем и удивился. Перед ним стоял Барат и улыбался, но руки Ахмеда не выпускал.
— Испугали вы меня, — тоже сделав попытку улыбнуться, сказал Ахмед.
Но прораб крепче сжал ему руку.
— Кто боится, тому нечего бродить здесь по ночам, — бросил он и крикнул в темноту: — Дядя Алияр, поди сюда!
Алияр выскочил Из прорабской и подбежал, заноси руки для удара.
— Попался, доносчик! — Но рука его так и застыла в воздухе: разглядев Ахмеда, сторож растерялся. — Ты? Но ведь это Муршуд грозился… — Алияр вопросительно посмотрел на Барата.
Ахмед понял, что они тут вдвоем ждали Муршуда. Он попытался высвободить руку, но Барат сжал ее как тисками и не выпускал.
— Что ты тут делаешь? — сурово спросил Барат.
— Я… ничего… просто так…
— Где ворованные материалы? С кем воровал? Кто тебя сюда послал?
У Ахмеда язык отнялся. Глаза от изумления стали большими, он переводил их с Барата на Алияра и обратно.
Наконец Барат выпустил его руку и грозно потребовал:
— Пойдем в милицию… Там признаешься…
— Отпусти его, — сказал Алияр зятю, — пусть уходит.
— Ну нет, пусть ночку в милиции проведет, авось поумнеет.
— Никуда я не пойду! — заупрямился Ахмед.
— Пойдешь или я вызову милицию, хуже будет, — пригрозил прораб.
— А-а-а! Черт с тобой, пошли! — сказал паренек и первым двинулся в сторону милицейского участка.
Барат с Ахмедом молча дошли до милицейского участка. Барат пошептал что-то дежурному милиционеру и ушел. Ахмед притулился в углу. Высокий молодой милиционер звонил то по одному, то по другому номеру и о чем-то внушительно спрашивал. Потом положил трубку, вздохнул умиротворенно и улыбнулся Ахмеду.
— В нарды играешь? — спросил он.
— Чуть-чуть.
— А в домино как?
— Совсем не умею.
— Что же нам с тобой, с тоски подыхать? — милиционер покачал головой. — Чего же поймали тебя, если ты ничего не умеешь? Ложись, спи.
Ахмед лег на узкую скамью, подложил руки под голову и заснул так глубоко, как если бы лежал в своей мягкой и теплой постели. Утром его разбудил густой бас Бахыша:
— Ты как здесь?!
Вскочив, Ахмед потер глаза. В окно светило яркое солнце. В передней слышался шум, чьи-то голоса. Ахмед посмотрел на густые усы Бахыша, широкий нос и смуглое лицо, и впервые на ум ему пришло, что Муршуд ни капельки не похож на старшего брата.
Бахыш потряс его за плечо:
— С тобой я или нет? Как ты сюда попал?!
— Не знаю.
Бахыш схватил его за руку и потащил за собой из комнаты, по узкому коридору к выходу. Под тяжестью шагов Бахыша прогибались половицы. Он вывел Ахмеда во двор и слегка подтолкнул его:
— Катись отсюда, дурачок!
За воротами к Ахмеду бросился Мансур.
— Мать волнуется, — сказал он. — Иди скорее. Она прямо убивается о тебе. — Мансур шлепнул Ахмеда по спине: — Не расстраивайся, с кем не бывает? — и заспешил на работу.
Но Ахмед пошел не домой, а направился в другую сторону.
…На строительной площадке было шумно. Никто не верил в причастность Ахмеда к пропаже стройматериалов, все ругали Алияра и Барата.
Сафар отшвырнул мастерок, скинул передник, сбежал вниз по лестнице и догнал прораба, садившегося в свою машину.
— Эй, Барат! Ты знаешь, чьего роду-племени Ахмед? То-то, что нет. Сын шофера Алиша помрет с голоду, а чужого не возьмет. По какому праву ты его в участок посадил?
Барат изменился в лице и промямлил, глядя куда-то в сторону:
— Ну уж и посадил! Его уже выпустили. Пошутили мы.
И тут Муршуд шагнул вперед и вытащил из кармана платок.
— Хороша шутка! — Он развернул платок, достал обрывки бумаг и сунул их под нос Барату: — Узнаешь? Вот тот самый акт, который ты заставил нас подписать. О пропаже материалов и возмещении их стоимости из зарплаты Алияра. В тот же вечер ты разорвал этот акт и выкинул в корзину. А я, видишь, собрал и храню. Ну, что скажешь?
Барат молча ожег ненавистным взглядом Муршуда и захлопнул дверцу «Жигулей», машина тронулась.
Под навесом стоял оцепеневший Алияр.
Сафар кинул на него косой взгляд, взял топор, лежавший поверх бревен, и медленно пошел на сторожа.
— Сафар!!! — вскрикнула Заргелем.
Мастер вроде бы и не слышал ее.
Алияр схватился за подпорку навеса и, оглядывая стоявших вокруг рабочих, молил о помощи. Заргелем бросилась к мастеру.
— Умоляю тебя, Сафар, — сказала она и всхлипнула, — не наделай беды!
— Отойди, Заргелем, у меня с этим бесстыжим свои счеты.
Сафар обеими руками схватился за топорище и расставил ноги, как если бы собирался дрова рубить.
— Мы с тобой войну прошли, Алияр, мы с тобой смерти в глаза смотрели. Кто из того ада живым вышел, тот не смеет быть сволочью! Как ты стал сволочью, Алияр? Почему?
Алияр, глядя на холодный блеск топора, судорожно сглотнул слюну.
— Да в чем же вина моя? — выдохнул он.
Сафар занес топор над его головой:
— Скажи, где разворованные материалы!
— Сжалься, Сафар… я…
— Скажи, где материалы или, клянусь честью, раскрою тебя надвое, как тот пень!
Алияр посмотрел в налитые кровью глаза Сафара, на его губы, в углах которых билась пена, поискал глазами Заргелем, перевел взгляд на дорогу, по которой уехал Барат…
Сафар крикнул в нетерпении:
— Говори же, негодяй!
Топор дрогнул в руках мастера, и Алияр, прикрыв голову руками, присел на корточки.
— Все во дворе у Керима… У бухгалтера Керима… — быстро пролепетал он.
Сафар бросил топор на землю и обернулся к Муршуду:
— Пошли в милицию!
Вот уже два дня, как Алияра и Барата то и дело вызывают в милицию и допрашивают. А потом и бухгалтер Керим зачастил туда. Возвращаясь мимо строительного участка, он остановился и зло крикнул Сафару:
— Предатель ты! Душегуб! Но я-то из воды сухим выйду, а вот ты так и останешься ни с чем.
Керим завелся надолго, но мастер и головы не повернул. Стоял к нему спиной и спокойно делал свое дело.
Спустя два дня перед районным отделением милиции остановилась зеленая «Волга».
Из «Волги» вышел высокий белокожий мужчина в соломенной шляпе. Он пробыл в отделении около часу, и больше его никто в районе не видел. Говорили, что это муж старшей сестры Барата, что он приехал уладить дела шурина и перевести его на работу в Баку.
Говорили, что в Баку, в кооперативном доме, Барат купил себе трехкомнатную квартиру и спешит со свадьбой, чтобы увезти с собой Наргиз.
На стройке только и обсуждали это.
В обеденный перерыв Муршуд поделился с Ахмедом:
— Бахыш не велит мне идти на шоферские курсы. Что за мода, говорит, чуть кто из пеленок, так сразу в шоферы. Оставайся, мол, на стройке, изучи профессию каменщика.
— А ты не хочешь каменщиком?
— Таким, как уста Сафар, хочу. Кто же не захочет таким мастером стать? А только — смогу ли?
Помолчав немного, Муршуд зашептал, словно бы доверяя тайну:
— Сегодня в исполкоме дело Барата решается. Бахыш сказал.
Услышав это, Ахмед вдруг вскочил и, натянув рубаху, бросился к зданию райисполкома…
Добежал, остановился, заглянул в высокие занавешенные окна. Огляделся вокруг, узнал среди машин «Жигули» Барата и подошел к ним.
Из здания райисполкома поспешно вышел Барат и возле своей машины столкнулся с Ахмедом. Барат поглядел на пыльные туфли Ахмеда и спросил:
— Ты почему здесь?
Ахмед кивнул на занавешенные окна:
— Что тебе там сказали?
Барат вздохнул:
— Уволили меня.
— И все?!
— И все.
— В Баку переедешь?
— А ты откуда знаешь?
— Ты квартиру купил в кооперативе?
Барата позабавило волнение в голосе парня.
— И Наргиз с собой заберешь?
Белое лицо Барата порозовело, зубы сверкнули в насмешливой улыбке и тут же скрылись за плотно сжатыми губами.
Но и мгновенного их блеска было довольно, чтоб Ахмеду кровь бросилась в голову. Подпрыгнув по-петушиному, юноша схватил Барата за ворот новенькой батистовой сорочки и, дернув изо всех сил, разодрал ее до самого пояса. Задыхаясь от ярости, Ахмед заколотил кулаками по груди Барата. Открыв наконец глаза, он увидел вдруг, что Барат стоит, потерянно улыбаясь, подняв руки вверх. И эта улыбка остудила Ахмеда. Оставив Барата, он бросился прочь.
Ахмед вошел в районное отделение милиции и пошел по коридору, открывая двери одну за другой и заглядывая в кабинеты. Бахыша он нашел в самой последней комнате.
— Братец Бахыш… Я побил Барата… Вот, сам пришел…
Бахыш тяжко поднялся со стула, взяв Ахмеда за руку, вывел его из комнаты и потащил за собой по коридору. Как и в прошлый раз, под тяжестью шагов Бахыша прогибались половицы.
Бахыш открыл входную дверь и подтолкнул Ахмеда к выходу.
— Убирайся вон, и чтобы я тебя здесь больше не видел!
…Когда Ахмед добрел до моста с железными перилами, солнце уже клонилось к закату. Он сел боком на скользкую спину каменного барана и свесил ноги. Долго слушал журчание воды и думал, что скоро уйдет в армию и на прощанье подарит свой телевизор уста Сафару. И поручит ему присмотреть за домом. А вернувшись с военной службы, сам, собственноручно, отремонтирует дом, подправит подгнившее крыльцо, подновит веранду. Он не допустит разорения отцовского дома. Очаг шофера Алиша не погаснет…
Ахмед вдруг вспомнил Наргиз. Понятное дело, Наргиз тогда уже в районе не будет. Она будет жить в Баку, в кооперативной квартире Барата. И тут он вспомнил Барата, и странное желание вдруг овладело им: ему захотелось взлететь птицей и, кружа над людьми, крикнуть им: «Эй, люди, виновен не Барат, а тот мужчина в соломенной шляпе. Не позволяйте ему увозить Барата в Баку. А не то и в Баку станут воровать доски и цемент. И в Баку дома останутся недостроенными! Люди! Выселите из зеленой «Волги» человека в соломенной шляпе!»
Ахмед поднял голову и посмотрел на пламенеющий закат с полудиском солнца. Но прежней жалости к заходящему солнцу не испытал. Он знал уже, что солнце нигде никогда не ночует. Знал, что там, где солнце, ночи не бывает…
Дядя Алемдар то и дело поглядывал на небо, ожидая, когда медлительное осеннее солнце доберется наконец до места, где положено ему быть в полдень. А солнце, как назло, было такое нерасторопное, ленивое; неподвижно висело над равниной, покрытой сухой, пожелтевшей травой. Потом солнце скрылось за белым облаком. Облако было огромное, вполнеба. Дядя Алемдар стал поворачивать стадо к ферме.
— А ну, двигай, хорошие мои! А ну, давай!
Опустив головы, коровы лениво похрустывали сухим пыреем. И сколько ни размахивал Алемдар посохом, стадо не двигалось с места. Пастух разозлился:
— А чтоб вы сдохли!.. Шевелись, чтоб вас волк сожрал!.. — Дядя Алемдар размахнулся и изо всех сил огрел палкой подвернувшуюся под руку корову.
Корова хлестнула себя хвостом по спине и повернула к пастуху меченную звездочкой голову. Обида стояла в ее холодных стеклянных глазах: «Чего лезешь? Совсем обалдел? Я две с половиной тыщи литров даю!»
Другим коровам тоже пришлось попробовать палки. Переставая жевать, они удивленно поворачивались: «Ты что, дед? Неймется тебе? Чего не даешь наесться?»
Дядя Алемдар положил посох на плечо.
— Я, что ли, виноват? — он вздохнул. — Велели, чтоб к полудню на ферме быть. Товарищи из Баку приехали, кино снимать. Повезло вам — по телевизору показывать будут.
Коровы глянули на небо, увидели, что не только еще не вечер, но даже еще не полдень, и протестующе замычали. Палка со свистом описала круг в воздухе, и коровы, сообразив, что дело плохо, умолкли…
По тому, как сердито взглянул на него заведующий фермой, Алемдар понял, что запоздал. При посторонних Дерках не мог отругать его, но по лицу ясно было — недоволен. «Плюешь на мои распоряжения! Хочешь, чтоб люди подумали, на ферме никакого порядка?»
Гостей было четверо, впрочем двоих вроде бы и не назовешь гостями. Бахрама, водителя «ГАЗ-59», Алемдар видел здесь частенько. Если кто-нибудь из райкомовских работников в зимнюю распутицу хотел посетить ферму, всегда приезжал на Бахрамовом газике. Парень в шляпе и при галстуке, то и дело шептавший что-то Деркаху, тоже был знаком Алемдару. Это был Хази-муаллим — один из райкомовских работников, его даже старшие по возрасту уважительно называли муаллимом.
Остальных двух Алемдар не знал, но сразу понял, что тощий парень, сидевший на деревянном ящике, и другой, коренастый, восторженно глазевший по сторонам, — из Баку.
Хази-муаллим подошел к коренастому.
— Эти каменные дома мы построили для работников фермы. Конечно, у них и в деревне хорошие дома. Дети там учатся, в деревне.
Но коренастый мужчина вроде бы и не слышал Хази. Широко открыв рот, словно только что опалил его перцем, он набрал полную грудь воздуха, перевел дух и сказал:
— В таких местах жить — сто лет проживешь!..
Алемдар понимал, что сказать это может лишь горожанин, только человек, приехавший из большого города, может с такой жадностью глотать воздух. Сам он всю жизнь провел тут, на горных пастбищах, всегда дышал чистым воздухом и ни разу в жизни не задумался, какой он, этот воздух…
Парню, сидевшему на ящике, вроде ни к чему были ни воздух, ни просторы. Сидел и палил сигареты: одну от другой прикуривал. Пальцы будто хной выкрашены, крупные редкие зубы почернели. «Зря парень себя изводит, — подумал Алемдар, — столько дыму в нутро тянуть. И так в чем душа держится!»
Дерках подошел к Хази-муаллиму, осторожно коснулся его руки.
— Стадо в коровник загнать или?..
Хази-муаллим покачал головой.
— Не надо. В коровнике темно, нельзя снимать.
Дерках обернулся к Алемдару.
— Пригнать! К коровнику! — громко скомандовал он, словно перед ним был не один-единственный пастух, а целая толпа народа.
Дядя Алемдар согнал скотину к длинному каменному коровнику и тут заметил, что вокруг коровника все выметено, вычищено, от навозных куч и следа не осталось.
Хази-муаллим снова приблизил рот к отвислому уху Деркаха, что-то шепнул. Дерках подошел к коровнику и крикнул в большое окно:
— Выходите!
В дверях появилось несколько человек, одетых в белые халаты. В руках у каждого сияло чистотой ведро. Поначалу Алемдар даже и не узнал этих людей, решил — привезли откуда-то. Но вгляделся и увидел: свои, все с фермы, только уж больно вид у них переменился. Наби-Усач вышел вперед и встал перед доярками. Он, похоже, смущался малость и от смущения все улыбался. Наби и родился, и вырос здесь, на ферме, теперь, слава богу, имел уже четверых детей; он был знатным дояром, ни одна женщина не могла угнаться за ним.
Навалившись грудью на посох, дядя Алемдар удивленно разглядывал людей в белых халатах. Увидел среди них жену и не стерпел — рассмеялся.
— Ох, Савад! До чего ж ты в этом халате на ветеринаршу похожа!
Савад глянула на мужа, прыснула, потом кинула взгляд на завфермой, видит: не по вкусу начальству смешочки, и не стала больше глядеть на мужа.
Дерках подошел к коренастому. Устремив вдаль круглые глаза, бакинец старательно дышал полной грудью. Выдохнул, перевел взгляд на красноватое лицо Деркаха.
— В таких местах жить — сто лет проживешь!..
Дерках молча кивнул на собравшихся перед коровником доярок. Только теперь коренастый вроде бы вспомнил, зачем они здесь. Видит, коровы стоят, траву пощипывают, перед ними люди в белых халатах, в руках ведра. И, обернувшись к сидящему на ящике тощему парню, сказал:
— Можно начинать.
Тощий не спеша поднялся с ящика, бросил на землю окурок, примял его носком ботинка. Наклонился, чтоб вынуть из ящика аппарат, и тут на него напал кашель. Дядя Алемдар слушал, как из впалой груди парня вырывается сухой, хриплый кашель, и думал: «Ишь как его бьет, ему бы молоко горячее по утрам пить, очень при кашле помогает».
Коренастый, показывая руками, что-то объяснил женщинам, и все сразу пришло в движение. Возле каждой коровы присела на корточки доярка. Савад пристроилась возле той, со звездочкой. Корова стояла отвернувшись: ни траву не щипала, ни смотреть ни на кого не смотрела.
Коренастый поднял руку:
— Приготовились!.. Начали!..
В ведра, журча, полилось молоко, ведра позвякивали, казалось, дождь бьет по железной крыше. Дядя Алемдар подошел к Хази-муаллиму.
— Нельзя было на пастбище коров снять? — негромко, чтоб не слышали гости, спросил он.
— Товарищей прежде всего интересуют новые коровники, — так же тихо ответил Хази-муаллим.
Алемдар хотел было сказать, что бессовестно это — с полдня скотину с пастьбы угонять, но и рта открыть не успел, потому что та, со звездочкой, вдруг как поддаст копытом и опрокинула ведерко. Савад ее и так и сяк — знать ничего не желает. В другое время Савад сумела бы уговорить, улестить корову, но при чужих людях из Савад — хоть ей голову режь! — слова не выжмешь.
Алемдар отшвырнул посох и бросился к корове. По голове погладить, холку потрепать хотел, но коренастый как зыкнет: «Куда?! Зачем в кадр лезешь?!» — дядя Алемдар так и замер на месте.
Поздно замер. Тощий парень поставил на землю аппарат, начал сердито чиркать спичкой, и дядя Алемдар понял, что испортил дело. Дерках с укором покачал головой. Один Хази-муаллим улыбался. Поэтому дядя Алемдар к нему и обратился:
— Видал, фокусы выкидывает? — Он смущенно покачал головой, поднял посох и подумал, до чего ж зловредная скотина, помнит, что по боку ее огрел.
Коренастый сделал знак дояркам, те взяли ведра и отошли в сторону. Хази-муаллим подозвал Усача, достал из кармана листок и стал медленно, слово за словом читать, что там было написано. Наби-Усач слово за словом повторял то, что ему читали, — учил выступление.
Потом коренастый взял в руки какую-то железную штуку, похожую на посох с набалдашником, поднес набалдашник ко рту Наби, и тот начал медленно произносить только что заученные слова:
— Наша молочная ферма одна из передовых. Я обслуживаю семнадцать коров. В настоящее время работаю в счет будущего года. Мы создали хорошие условия для животных…
Наби говорил, а Хази-муаллим следил глазами по листочку и согласно кивал головой.
Дядя Алемдар поглядел на коров, на небо. Увидел, что облако, недавно обложившее полнеба, уже рассеялось и солнце перевалило за полдень. Жалко ему стало коров.
Коренастый поставил перед Наби пустой молочный бидон, дал в руки полное ведро молока и велел тихонечко переливать это молоко в бидон. И сказал, чтоб не смотрел в аппарат, ты, мол, занят своим обычным делом, ты только что надоил это молоко. Сказав так, коренастый внимательно поглядел на усы Наби, и тот сразу пошевелил усами…
Потом коренастый поглядел вокруг, и взгляд его задержался на пастухе. Дядя Алемдар выпрямился, взял в руки посох, на который опирался, как на костыль. «Неужто опять напортил чего?!» Хотел попятиться назад, но коренастый подозвал его и показал на пустой бидон, стоявший неподалеку от Наби.
— Давай-ка берись за него! За ручки, ясно? Двумя руками! Будто он тяжелый, молока полно, а ты его поднять должен. Но поднимать не надо, понял? Просто для виду…
Дядя Алемдар взглянул на Савад. Та стояла в сторонке, огорченная до невозможности. Алемдар сокрушенно покачал головой: «Не надо бы животину обижать. Теперь вот на жене отыгралась…»
Алемдар поставил ноги вместе, наклонился, обеими руками ухватил ручки бидона и тотчас почувствовал, как полыхает лицо и наливается кровью шея. Да еще, как назло, папаха эта, полпуда в ней, не иначе!.. Снять или уж не снимать? Спросить Алемдар не решился. Хази-муаллим подошел и сам снял с него папаху. Макушке сразу стало прохладно. Алемдар косанул глазом на Деркаха. Лицо у завфермой блестело, будто парикмахер чем-то натер ему щеки. Алемдар вспомнил, что неделю не брился, и у него даже зачесалось лицо. Если бы не гости, бросил бы сейчас этот бидон и всласть поскреб щеки и подбородок…
Аппарат нацелился в Наби, и тот начал осторожно переливать молоко в бидон. Услышав журчание молока, Алемдар повернул голову. Увидел большие руки, державшие ведро, оттопыривающиеся на локтях рукава халата. И что-то похожее на зависть тронуло его сердце. В первый раз в жизни — а скорей всего, и в последний — снимают человека в кино, а он черт-те в чем. А рубашка новенькая, неразвернутая дома лежит… А все Савад — не дала сразу надеть. «Вот вымоешься…» Он бы уж давно вымылся, да ей все неохота вечером воду греть…
— О чем думаешь, дядя Алемдар? — громко сказал Хази-муаллим.
Алемдар вздрогнул, очнулся: тощий парень навел аппарат прямо на него. И сразу все из головы выскочило, имя спроси — не сообразит. Только одна мысль: «Моргать можно или нет?» Коренастый-то ни слова про это не сказал. Смотреть или не смотреть в аппарат и то не дал указания. Дядя Алемдар не удержался, глянул в нацеленный на него стеклянный глаз аппарата, но зато ни разу не моргнул. Ноги у него тряслись от напряжения, согнутая спина ныла.
Тощий закончил свое дело, спрятал аппарат в ящик и тотчас же достал сигарету.
А дядя Алемдар все еще сжимал ручки бидона.
Хази-муаллим подошел, напялил ему на голову папаху.
— Завтра по телевизору себя смотри. «Экран дня», в девять часов…
Поднимая с земли посох, дядя Алемдар чувствовал, как замлели пальцы. Он так сжимал ручки бидона, что на посиневших ладонях остались белые полоски. Хотел было присесть, передохнуть, да завфермой начал торопить:
— Давай гони стадо на пастбище. Больше здесь тебе делать нечего.
Коровы будто только того и ждали. Стоило дяде Алемдару крикнуть: «А ну, давай!..» — они, тесня и бодая друг друга, ринулись в сторону пастбища. Алемдар торопливо шел следом, ни разу не обернулся. Боялся, как бы не передумали, не вернули бы. Заставят опять скотину перед аппаратом выстраивать. А тогда хоть плачь — некормленые коровы останутся, всю ночь в хлеву мычать будут. Ни Дерках, ни Хази-муаллим, ни эти, из Баку, конечно, не услышат их мычания, а уж ему-то не будет сна, это точно…
Стадо сразу разбрелось по пастбищу. Коровы так набросились на траву, словно сто лет ее не видели.
Только теперь дядя Алемдар поглядел назад. Издали белели шиферные крыши построенных возле фермы домов. Потом дядя Алемдар взглянул на небо. Солнце опять затянуло облаками, пахло дождем. Алемдар твердо решил — пригонит сегодня стадо позже. Пускай Усач ведрами громыхает, пускай Дерках из себя выходит — главное, чтоб скотина сыта была.
Он прилег на пырей, подпер рукой голову. Лежал, слушал, как коровы щиплют траву. Ишь, будто косой косят!..
Вскоре Алемдар забыл и усталость, и ломоту в спине и начал тихонечко напевать. Он напевал ту песенку, которую затягивал всякий раз, когда весной впервые выгонял скотину на пастбище.
Для Акбара не было теперь ничего труднее, чем оставаться наедине с отцом, он боялся, что не вынесет тоскливой тесноты купе и отцовского выспрашивающего взгляда, скажет ему все, как есть.
Хорошо, что в купе появились соседи — женщина и мальчик лет пяти. Взмокшая под тяжестью ноши, женщина выразительно взглянула на Акбара, тот быстро поднялся и положил наверх два больших черных чемодана.
Мальчик подошел к окну и без застенчивости, обычной в его возрасте, протянул руку старому человеку.
Отец, улыбаясь, пожал его ручонку.
— А мы к сестричке ездили, — затараторил мальчик быстро, словно читал наизусть стихотворение. — Она в Баку учится. А папа не смог, его с работы не отпустили. У него машина есть, он нас на станции встречать будет.
Отец усмехнулся, и тут вдруг внутри у него что-то как лопнуло, вырвавшись глухим хрипом. Он отвернулся к окну, губы его дергались от боли. Только что отдышавшаяся женщина в тревоге посмотрела на него, потом на сына… На круглом белом ее лице проступило брезгливое беспокойство: «Господи, больной! Так и есть: кожа да кости. А если заразный? Надо же, попали в купе!..»
Она через силу улыбнулась и сняла с колен большую белую сумку.
— Иди ко мне, детка, поспишь немножко.
— А что сейчас, ночь? — не оборачиваясь, спросил мальчик и прижался к сухим, как деревяшки, коленям старика.
Старик осторожно коснулся его плеча и тут же отдернул руку.
— Значит, тебя зовут Джейхун. У меня тоже есть внук Джейхун. Только он поменьше.
Поезд тронулся. Поднявшись на цыпочки, мальчик махал рукой стоявшим на перроне чужим людям. Махал и махал, пока вокзал не остался позади. Потом отвернулся от окна и, глядя на покрытый морщинами стариковский лоб, спросил:
— А тебя как зовут?
— Меня? Абдулла. — На сером лице промелькнула улыбка, глаза прищурились, и морщины на лбу стали еще глубже. Акбар никак не мог отвести от них глаз, словно впервые увидел эти темные, глубоко прорезанные морщины. Казалось, в них записана была история отцовской жизни: долгое прошлое с его радостями и невзгодами, настоящее, полное боли и муки, и будущее — несколько месяцев, а может, несколько дней…
Акбар знал: отца скоро не будет. Странно, но до позавчерашнего дня эта чудовищная история не казалась такой ужасной. Позавчера же, когда врач бакинской больницы отвел его в сторону и сказал: «У вашего отца рак», у Акбара задрожали ноги, потемнело в глазах и отнялся язык. Его потрясла эта бесцеремонная откровенность. Наутро состоялся консилиум. Седовласые медики подтвердили диагноз, не оставив Акбару никакой самой малой надежды: «Лечение бесполезно. Да и зачем мучить человека, жить ему всего ничего».
Акбар ушел и плакал тайком, плакал, пока не наплакался всласть. Тогда только, рассудив спокойно, решил, что плакать бессмысленно, отца не спасешь. И странно — мысль эта принесла ему некоторое успокоение. Теперь оставалось ждать, ждать, когда жизнь, вспыхнув в последний раз, угаснет как свеча. Акбар хотел одного, только об одном заботился он теперь: отец ничего не должен узнать. «Врачи говорят, простыл сильно, будешь аккуратно принимать лекарство — пройдет». Он сказал это легко, весело, губы его кривила притворная улыбка, но в глубине глаз — он этого не знал — стыло безмерное отчаяние.
— Твой Джейхун умеет рисовать? — спросил мальчик. И, не дожидаясь ответа, повернулся к матери: — Дай-ка мою тетрадку!
Покачав головой, женщина вытащила из сумки толстую тетрадь и карандаш.
— Смотри! — мальчик с гордостью протянул старику тетрадь.
Абдулла внимательно разглядывал страницы, украшенные странными, смешными рисунками. Вот петух. Огромные глаза, густые брови, уши… Старик от души смеялся. Акбару показалось даже, что у него чуть порозовели щеки. Он осторожно следил за больным, стараясь уловить живой блеск, время от времени появлявшийся в глубоко запавших глазах. Вот опять блеснули зрачки, и сразу мелькнула мысль: «Нет у него никакого рака! Врут эти врачи. Ошибаются. Бывают же иногда ошибки!»
— А ты молодец… Хорошо рисуешь. За это тебе…
Старик сунул руку в карман, где лежали купленные для внука конфеты, но перехватил взгляд женщины, отвел глаза, улыбнулся и, вытащив из кармана пустую руку, хлопнул мальчика по плечу:
— За это ты молодец!
Плотно сжав губы, Абдулла закрыл глаза. Акбар видел, что отец собирает все силы, чтоб одолеть терзающую его боль. Видел, как он истаивал на глазах, понимал, что это конец, отец исчезает, уходит… И ничего невозможно сделать. И эта невозможность, это сознание собственного бессилия душили Акбара. Он прикусил губу, стараясь подавить ярость. У отца дрогнули веки, он открыл глаза. Акбар заглянул в них — мутные, красные, они не хранили и следа только что промелькнувшего света.
— А теперь ты нарисуй! — мальчик протянул Абдулле тетрадку и карандаш.
— Что ж тебе нарисовать?
Мальчик подумал. И ткнул пальцем в окно:
— Вот это!
Абдулла посмотрел в ту сторону. На опушке леса грузили сено на две арбы. Быки лениво пощипывали траву. Абдулла поглядел на скирды и глубоко вздохнул, словно отсюда, издали, хотел уловить аромат свежего сена.
— Слава богу, в этом году сенокос что надо, — сказал он сыну. — Позапрошлый год помнишь засуху?
— Еще бы. Пырея не найти было…
— Бог даст, на следующий год клевер посею. Лучше нет корма.
— Да брось ты! Одна-единственная корова, и из-за нее клевер сеять!..
— А чего? Вот бог даст… — Отец листал тетрадку мальчика. — Обязательно посею… Ну так что ж тебе нарисовать? — Он улыбнулся Джейхуну. — Хочешь, поле нарисую?.. Вот, смотри… — Старик не спеша водил по листу красным карандашом.
Впервые за последние дни у Акбара вдруг стало радостно на душе, и от радости этой перехватило дыхание. Он знал, что, если заговорит сейчас, получится выкрик. Так было в детстве, когда отец покупал обновку: что-то делалось с глоткой, и, как ни старался он говорить вполголоса, обязательно выходил крик. «Слава богу, не знает он ничего! Не знает о своей болезни. Надеется жить. А надежда — это такая вещь!..»
Детский смех оторвал его от раздумий. Мальчик хохотал, глядя на рисунок. Скирда, которую Абдулла изобразил на поле, больше была похожа на холм, а человек с серпом в руке и вовсе не получился.
Акбар, улыбаясь, взглянул на мальчика и вспомнил, как по вечерам отец проверял у него уроки. Когда-то, еще до рождения Акбара, отец был учителем в первом классе — настоящих учителей в деревнях можно было тогда пересчитать по пальцам. Потом учителей стало достаточно, в Абдулле уже не было нужды, он стал работать в сельсовете, по все по-прежнему звали его учителем.
…Акбару было два года, когда умерла мать. Отец сам кормил его, стирал ему белье. А когда Акбар немного подрос, он заметил, что некоторые подсмеиваются над отцом: «Учитель Абдулла сам глину мешает…», «Учитель Абдулла лучше женщины готовить умеет…» Представляя кому-нибудь Акбара, иногда говорили: «Учителя Абдуллу знаешь, его сын», «Абдуллу-великомученика знаешь, вот его сын».
Двадцать шесть лет тянул отец лямку вдовца. Выучил сына, женил его, у него уже был внук Джейхун.
— А теперь нарисуй машину… «Волгу»! — мальчик перевернул страницу.
Абдулла улыбнулся и вдруг задумался, глядя в окно. Поезд миновал длинный дощатый забор. Старик шевельнулся, ткнул пальцем в окно:
— Красиво — дощатый забор… Каменная ограда — не то. Этот покрасить можно… А смотри, какие тут деревья!.. Дрова из них!..
— Я вижу…
«Думает о дровах… Не придется ему погреться их теплом… И как мы все будем без отца?..» Акбар словно сейчас только понял, какая это будет огромная потеря. Ему вдруг показалось, что на следующий день после смерти отца все сразу развалится, деревья в саду повалятся набок…
Как сказал старый врач: «Жить ему всего ничего». Акбар вздохнул. «Ничего… ничего… ничего… ничего…» — стучали колеса.
— Значит, «Волгу» нарисовать?
— Нарисуй, дедушка Абдулла!
— Холодно стало! — мать набросила мальчику на плечи шерстяную курточку.
— Не хочу! Мне жарко!
— Ты холода берегись, — наставительно говорил Абдулла, рисуя в тетрадке мальчика. — Вот я не остерегся, схватил простуду. Видишь, какой стал худой, бледный? И дышать трудно. Врачи в районе даже и лечить не стали. Запустил, говорят, болезнь… Да, милый, простуда — штука плохая… Берегись простуды.
— Ой, чего это?! — Мальчик разочарованно надул губы. — «Волга» такая не бывает!
Акбар, вытянув шею, взглянул на отцовский рисунок. У него перехватило горло. Снова взглянул: на белом листе красовался рак. Красный, красный. Казалось, он сейчас поползет…
Акбар глотнул подступивший к горлу комок и взглянул на отца. Мутные глаза измученного болезнью человека глядели печально и безнадежно. А на тонких морщинистых губах играла веселая улыбка…
Парень стоял в дверях уже давно. Появившись, он сразу же громко поздоровался, но заведующий отделом писем, похоже, не заметил его и, держа перед собой машинописную страницу, внимательно вчитывался в текст. Молодая блондинка, сидевшая за большим столом справа, беспокойно поглядывала то на парня, то на заведующего отделом. Она видела, что парень смущен, и ей было неловко, ей хотелось, чтобы заведующий поднял наконец голову, взглянул бы на посетителя, стоявшего в дверях.
— Это, кажется, к вам товарищ… — сказала она наконец тоненьким голосом, соответствующим ее хрупкому сложению.
Парень взглянул на блондинку, так похожую на красоток, что стоят в витринах магазинов, и с удивлением заметил, что девушка покраснела. Ярко-розовые пятнышки румянца проступили на ее бледных щеках.
— Это товарищ… — снова начала она.
Заведующий отделом вскинул на парня большие, навыкате глаза с покрасневшими белками, но, кажется, не увидел его, поглощенный только что прочитанным. Когда же он наконец вернулся к действительности, то прежде всего заметил пышную шевелюру. Волосы были больным местом заведующего отделом. Каждое утро сердце его обливалось кровью, потому что каждое утро он оставлял на подушке щепотку своих волос и понимал, что на их месте уже не вырастут новые.
«На что ему столько волос? И ведь цены им не знает?» — с досадой подумал он, глядя на тщательно причесанные волнистые густые волосы, вспомнил, что на дверях висит табличка: «Прием посетителей с двух часов дня», и так как до двух было еще далеко, первым его побуждением было отослать парня. Но он окинул взглядом широкие в полосочку брюки, пиджак с торчащими плечами, аккуратно повязанный галстук посетителя и подумал, что этот вышедший из моды костюм долгое время пролежал в сундуке и парень надел его впервые, так же как впервые в жизни повязал нынче галстук.
— Я вам письмо послал, — торопливо сказал парень, боясь, что этот человек снова уткнется в бумагу.
Тут заведующий отделом заметил, что густые волосы посетителя уже чуть побелели на висках, и подумал, что ему лет тридцать пять.
— И когда же вы послали свое письмо?
— Неделю назад.
Заведующий отделом сердито фыркнул. Каждый день отдел получает больше сотни писем. Могут они ответить за неделю? Скрывая досаду, он отвел взгляд от грубоватого смуглого лица.
— В свое время вы получите ответ.
Парень судорожно глотнул, и сотрудница отдела, похожая на красотку с витрины, увидела, как из ворота нейлоновой сорочки выпер острый кадык. Парень хотел что-то ответить, по промолчал.
— Понимаете… — он дважды несмело кашлянул, — я приехал издалека… Отпросился… Может быть… — Глаза у него были полны мольбы.
Не думая уже о том, что заведующий отделом будет ругать ее за самоуправство, девушка вынула из стола журнал регистрации почты.
— Как ваша фамилия? — спросила она, листая журнал.
— Коюшев. Гумбет Коюшев.
Девушка водила пальцем по строчкам, а парень стоял над ней и следил за ее пальцем.
— Вы писали из деревни Кабирли? — Палец задержался на середине страницы.
— Да, да! — обрадованно отозвался он. — Из Кабирли. Я механизатор, — добавил парень, полагая, что к механизаторам в редакциях относятся с особым уважением — нет журнала или газеты, где бы каждый день не хвалили механизаторов.
Девушка встала и, достав из старого шкапа толстую папку, отыскала среди пачки писем одно и положила его перед заведующим отделом. Тот взглянул на нее с холодным удивлением, потом перевел взгляд на парня, запыхавшегося от нетерпения. Взял листок, вырванный из тетрадки в линеечку, и стал читать:
«Уважаемая редакция! В последнем номере вашего журнала помещен цветной рисунок. Называется «Победа». Там показывается разгром нашими войсками фашистского логова. И на стене подписи, сделанные нашими солдатами. Среди этих подписей одна азербайджанская — Мархамат Коюшев. Это имя моего отца. Уважаемая редакция, я точно уверен, что это написал отец. Не мог другой написать. Во-первых, Мархамат — имя редкое. Во-вторых, мы получили известие, что отец мой пропал без вести в последние дни войны. Это же быть не может! Пропасть, когда конец войне! Я уверен, что мой отец Абульфат оглы Мархамат Коюшев дошел до Берлина. И написал на стене свою фамилию. Почерк-то ведь его, он был малограмотный, по буквам расписывался. Уважаемая редакция! Говорят, будто из нашей деревни никто не дошел до Берлина. Я это представить себе не могу. Такая большая деревня, и чтоб ни один не дошел!.. Это мой отец точно, вот только потом что случилось? Почему он с войны не вернулся? И еще, уважаемая редакция, может, город на картинке не Берлин? Тогда скажите — какой? Очень вас прошу, ответьте мне как можно быстрее. С нетерпением жду ответа. Матери еще ни слова не сказал. Выяснится, тогда обрадую.
Коюшев Гумбет Мархамат оглы. Механизатор. Деревня Кабирли, 20 марта 1978 года».
Несколько дней назад, читая сотруднице это письмо, заведующий и смеялся и злился. «Надо же, не отличить фотографию от рисунка!..» Сейчас злости не было, но и смеяться не хотелось. Рисунок он помнил. Рисунок был помещен к годовщине Советской Армии. Хороший рисунок, Теюб-заде делал: на крыше рейхстага трепещет красное знамя, а внизу на полуразрушенной стене бесчисленные солдатские подписи.
— Да… — Заведующий отделом вернул девушке письмо и почесал подбородок. Так не хотелось разочаровывать парня, и он искал слова помягче. — Понимаете… — Заведующий отделом улыбнулся, пригладил редеющие волосы. — Это рисунок. Не фотография. То есть… не правда.
У парня округлились глаза. Всем телом подавшись вперед, он большими ладонями уперся об угол стола.
— Как — не правда? — Он снова судорожно глотнул, и снова кадык выпер из-под нейлоновой сорочки. — Там же написано… Имя моего отца. И почерк… Малограмотный…
Заведующий отделом покачал головой.
— Это рисунок, понимаете. Работа известного художника Теюб-заде. Все имена придумал он сам.
— Художническая фантазия, — виновато улыбаясь, прибавила сотрудница отдела.
Парень резко обернулся к девушке. Теперь у него был совсем другой взгляд: вместо надежды и робости — отчаяние, возмущение, гнев… Сотруднице стало не по себе, и она пожалела, что вмешалась в разговор.
— Какая может быть фантазия?! — раздраженно бросил парень. — В таком деле — фантазия!.. Там имя моего отца! И написано его рукой!
Ни девушка, ни заведующий отделом не ответили. Парень не уходил. Он будто застыл на месте. Не было у него сил выйти из этой комнаты. Хорошо хоть, не сказал никому. Ни матери, ни председателю… Только Садаге. На улице сидит, ждет…
— Но я так далеко ехал… — негромко произнес он, обращаясь к девушке.
Та промолчала, лишь дрогнули чуть подкрашенные губы.
Парень медленно направился к двери… Подумал о чем-то, остановился. Взглянул на папку с письмами, лежавшую на столе сотрудницы; отец его, до сегодняшнего дня живший в его сердце, навсегда похоронен теперь в этой пухлой пачке бумаг.
Заведующий отделом перехватил его взгляд, вздохнул.
— Вы бы встретились с художником Теюб-заде… — сказал он. И, понимая, что говорит зря, что ничего не даст парню эта встреча, добавил: — Спросите в Союзе художников… Улица Хагани, девятнадцать…
Волоча ноги, парень вышел в полутемный коридор. Девушка догнала его у выхода.
— Вы знаете, где Союз художников? Вот по этой улице до проспекта Кирова, потом…
Он не слышал, что она там говорила, эта девушка с витрины. Кивнул молча, перешел мостовую. На парапете садовой ограды сидела молодая женщина. Он сел чуть поодаль и обхватил руками колени. Женщина молча смотрела на него, ждала, что скажет. Он ничего не сказал. Она повернула голову и сердито взглянула на блондинку, стоявшую в дверях редакции. Потом тоже обхватила руками колени и подняла лицо к серому небу.
В Борчалы Агарагим провел всего одну ночь. Тоже глупость, ей-богу, вчера приехал, сегодня кати обратно. Хоть бы денька три погостить здесь, отдохнуть от бакинского шума, от городской суеты, подышать чистым воздухом, попить вкусной родниковой воды. Когда он, нехотя подойдя к машине, сел за руль, теща снова стала упрашивать, чтоб не уезжал, но ей ответила Перване: «Нельзя, мама. В понедельник у него дела». «Плевал я и на их дела, и на понедельник!» — тронув машину, мысленно выругался Агарагим, но тут же подумал, что не очень-то на них плюнешь, в понедельник он должен принимать экзамены у заочников…
Агарагим глядел на плоские сероватые холмы, тянувшиеся вдоль шоссе, и думал, какая это, в сущности, мука — часами одному сидеть вот так, за рулем. Когда ехали в Борчалы и рядом были жена и дочка, те же самые холмы не казались такими безрадостно-серыми, и дорога не была такой закрученной, и асфальт не так слепил глаза. Колеса и то шуршали иначе, сейчас прямо как фонтан какой плещет, баюкает, сон навевает. Подумать только: больше четырехсот километров! Крути и крути баранку… Агарагим сразу затосковал, но тут же одернул себя: нельзя, четыреста километров тосковать да злиться — сердце лопнет. Успокоиться надо, отвлечься. А в конце концов, подумаешь — далеко!.. «Жигули» новые, что им четыреста километров? Колеса шумят? Включи приемник. Запусти магнитофон. Чего ради ты японский магнитофон доставал, тысячу отвалил спекулянту?
Агарагим нажал клавишу, и грубоватый, низкий голос турецкой певицы, похожий на голос подвыпившего мужчины, наполнил салон, заглушив водопадное журчание колес.
Агарагим слушал грустную песню, и мысли у него были невеселые. Да… Целый месяц куковать одному в трехкомнатной бакинской квартире. Целый месяц ни жены, ни дочки. Сам себе чай вскипяти, сам обед свари, приберись, на базар съезди… Ну зайдет иногда старший брат, все равно: одиночество есть одиночество.
Каждый год повторяется одно и то же. Перване, как кончились в школе занятия, берет дочку и — к своим в Борчалы, а он один торчит в Баку в ожидании отпуска. Это лето впервые отправил семью не поездом, сам отвез на новеньких «Жигулях». Хорошая вещь машина, где захотел, там и остановился — отдыхай себе. И езжай куда хочешь: в горы, в сад, в лес… Вот только характер у Перване: вроде бы молодая женщина, а чтоб куда-нибудь на курорт… Он бы куда хочешь жену повез, хоть за границу. Путевку достать — раз плюнуть, позвонил, и все. Так нет же, ничего ей не надо, кроме Борчалы. «Но, понимаешь, старики так ждут! Побуду с ними два месяца в году, для них это счастье. Ведь у них никого, кроме нас! Ну сам подумай!»
Агарагим прекрасно понимал жену. Конечно, два месяца в году погостить у родителей, порадовать стариков — хорошее, благое дело. И все же сейчас он пришел к решению: нельзя до такой степени быть под башмаком у жены, больше он не согласен весь отпуск торчать в Борчалы. Раньше хоть машины не было, руки связаны, теперь, слава богу, и машина имеется, и деньги есть. Погостили у стариков недельку-другую, хватит, сели в «Жигули» и в путь — смотреть новые места. А иначе чего ради покупать машину? Кучу денег потратили! «Вы уж меня простите, дорогие тесть с тещей, но я хочу жить своим умом».
Агарагим облегченно вздохнул, как человек, пришедший наконец к трудному решению, поглядел на дорогу и увидел, что подъезжает к Казаху. Впереди стоял памятник — самолет, он так сверкал на солнце, что казалось, не самолет, а крылатое солнце опустилось на постамент. Это был памятник первому летчику-азербайджанцу. «Молодцы казахчане, не забыли в повседневной суете о погибшем герое-земляке!»
Возле памятника дорога раздваивалась. Налево уходило главное шоссе — на Казах; это была его, Агарагима, дорога. Направо ответвлялась дорога поуже, и на ней вдалеке желтело что-то похожее на копну сена: Агарагим разглядел, что это не копна, а грузовая машина, до такой степени заваленная сеном, что не видно даже кабины.
Подъехав к развилке, Агарагим выключил магнитофон, сбавил скорость, объехал стоящую у развилки машину, и вдруг — удар!.. Правое стекло разбилось, осыпав осколками сиденье. Сперва Агарагим не понял, что случилось, а когда понял, почувствовал вдруг такую боль, будто в спину ему вонзили нож. Он с трудом вылез из машины, ноги не держали.
Правое переднее крыло было смято, передняя дверца вогнута внутрь, правый фонарь разбит вдребезги. Еще не придя в себя, с бьющимся сердцем Агарагим взглянул на грузовую машину. У подножки кабины, замерев от ужаса, стоял тщедушный парнишка. Он был настолько худ и хлипок, что, если б не черные, в ниточку, усы, можно было бы подумать — мальчишка.
Боль не отпускала, руки тряслись, коленки подгибались…
— Ты что же наделал, а?! — сказал Агарагим, и ему показалось, что слова эти не выговорились — застряли где-то внутри.
Но парень его услышал.
— Не знаю, дядя… — сказал он дрожащим голосом. — Не видел! Ей-богу, не видел!
От роду он такой глазастый или от страха глаза таращит? А ведь, пожалуй, и у него сейчас глаза не меньше. Бывало, в жизни туго приходилось, и страшные моменты случались, но эта боль!.. Такой боли Агарагим не испытывал никогда. Хотелось лечь прямо тут. И лег бы, если б не замухрышка этот. При нем Агарагим не мог разрешить себе расслабиться. Ну вот что делать? Изматерить этого недоноска или излупить его? И откуда она на его голову, эта машина с сеном?!
И тут Агарагим поневоле вспомнил Перване. Сколько раз жена говорила ему: «Повесь в машине талисман: от сглаза охранит и от беды спасет». Разумеется, Агарагим не верил ни в сглазы, ни в талисманы, ни в прочие подобные глупости, а вот сейчас пожалел, что не послушался жену.
— Ты что, слепой? — спросил Агарагим, стараясь не показать, что его всего колотит. — Не видел, что я еду?
— Не видел! В том-то и дело. У меня заднего зеркала нет… Да еще сено… Хотел свернуть… — Немного осмелев, паренек подошел ближе. — Слава богу, хоть вы целы. — Он оглядел смятое крыло, вдавленную дверцу. — Это мы выправим. Клянусь! Только, дядя… Не поднимай скандала! А? Ради бога!
Агарагим поглядел по сторонам. Всегда такое движение, а тут, как назло, пусто. Никого, чтоб засвидетельствовать, что он, Агарагим, нисколько не виноват в происшедшем.
Парень тоже поглядел вокруг.
— Дядя! Уедем, пока зеваки не собрались! — он глядел на Агарагима большими испуганными глазами.
Агарагим покачал головой.
— Будем ждать автоинспектора.
— Зачем? Починю я твою машину! Все расходы на мне. Починю! Даже и следа не останется.
Но Агарагим прекрасно понимал, что машине прежней не быть, и это приводило его в бешенство. Накричать бы как следует на этого разиню, но голос Агарагима звучал мягко, укоризненно, и он сам не понимал почему. От бессилия перед случившимся, от собственной слабости Агарагиму хотелось реветь.
— Что ты тут выправишь? — сказал он, махнув рукой. — Изуродовал машину. А я завтра в Баку должен быть. Ну что теперь делать?
Парень молчал. Сказать ему было нечего.
— А может, поедем к нам? — неуверенно проговорил он. — Сегодня же и починим.
Агарагим не ответил, и парень чуточку осмелел:
— Дядя! Ну что тебе проку, если я из одной беды — да в другую?.. У меня и так все ни к черту… Отнимать у человека кусок хлеба?.. Прошу тебя, едем. Пока не набежали… — Парень затравленно огляделся. — Езжай за мной, а? — Он встал на подножку грузовика. — И не сомневайся ты, ради бога, все будет в порядке.
Агарагим был как со сна, когда еще не совсем воспринимаешь окружающее. Ехать за машиной или ждать? Кого ждать, чего ждать? Автоинспекцию? До вечера тут проторчишь. Да что проку от инспекции? Не дадут же они ему новую машину. А этот заморыш, может, и впрямь починит? Да…
Грузовик постепенно удалялся. Агарагим смотрел ему вслед, не зная, на что решиться. И ехать за парнем было глупо, и здесь торчать бессмысленно. Сам не понимая как, Агарагим оказался в машине. И вдруг грузовик исчез из виду. Агарагим нажал на стартер. «Еще удерет, чего доброго!..» Но машина остановилась за поворотом дороги, и парень, высунувшись из кабины, махал ему рукой: сворачивай!
Они проехали несколько деревень, почти сливающихся одна с другой. Потом с асфальтированной дороги свернули на узкую грунтовую. У самой деревни Агарагим увидел дощечку с названием, бросил на нее косой взгляд: «Алпоуд», вздохнул и покачал головой. «Уж если деревня так называется, можно себе представить ее обитателей. «Алпоуд» — надо же!..
Они въехали во двор, обнесенный живой изгородью. Парень выпрыгнул из машины.
— Добро пожаловать! — сказал он, подходя к Агарагиму, уныло сидевшему за рулем. И, обернувшись к дому, крикнул: — Мама! У нас гость!
Агарагим вылез из машины и увидел, что на веранде на деревянном топчане сидит тучная пожилая женщина. Женщина взяла лежащую рядом косынку, повязала голову и, кряхтя, поднялась.
— Милости просим! — сказала она, выйдя на крыльцо. Двигалась женщина трудно, будто стреноженная; казалось, ноги не в силах выдержать тучное ее тело. Длинное широкое платье делало женщину еще массивней. Подойдя, она протянула Агарагиму руку и, тяжело дыша, сказала:
— Здравствуй, дорогой!
Агарагим молча кивнул. Не обязан он вступать в беседу с незнакомыми людьми. Зачем они ему? Если б не этот поганец с сеном, он, может, никогда в жизни и не узнал бы, что есть на свете деревня Алпоуд, не увидел бы эту толстуху с ее брюхом, мощными складками свисающим под платьем, с ее огромными, тяжко колышущимися грудями. И жил бы, горя не знал. Обитают эти люди в одной с ним стране или на другом материке — в Африке, например, ему от того ни холодно ни жарко.
— Проходи, пожалуйста! — приветливо повторила женщина, видя, что Агарагим остановился в нерешительности. У нее было совершенно круглое темное лицо, грубоватое, похожее на мужское, один глаз до половины затянут был белой пленкой.
Агарагим что-то пробормотал себе под нос.
— Невестушка! — крикнула хозяйка, обернувшись к дому. — Стул гостю!
Молодая женщина появилась так быстро, будто со стулом в руках стояла наготове за дверью. Проворно поставила стул под грушей и так же быстро вернулась в дом.
Агарагим подозрительно огляделся: чего это они так встречают незнакомого человека? Поискал глазами парня. Тот стоял возле грузовика и сосредоточенно курил, к нему жалась девочка лет трех; держа в руках куколку, она снизу вверх смотрела на парня, но тот, похоже, не замечал ее. Агарагим тоже не понял, откуда взялся ребенок. Впрочем, размышлять об этом было некогда, нужно было быстрей привести в порядок машину.
Носком ботинка парень придавил окурок и, раскинув руки, пошел на поклевывающих зерно кур. Куры, кудахча, бросились за хлев. Через минуту парень появился с двумя петушками в руках.
У Агарагима пересохло во рту, внутри горело; казалось, в тот момент, когда машины столкнулись, в животе у него вспыхнул огонь и теперь медленно поджаривал его изнутри.
— Воды не найдется? — спросил Агарагим, когда парень прирезал петушков. — Попить…
— Конечно! — парень просиял. — Сейчас! Хоть пей, хоть плавай! — И, взбежав на веранду, он налил из кувшина стакан воды.
Отвернувшись, Агарагим жадно пил, и ему казалось, что, протекая внутрь, вода шипит там на раскаленных углях. Он мог бы выпить еще, но просить не хотелось. Возвратил парню стакан, хотел было поблагодарить, но тоже не стал.
— Как тебя зовут, дядя? — несмело спросил парень.
Агарагим нехотя назвал себя.
— А меня зовут Биннет. — Парень улыбнулся, словно радуясь состоявшемуся знакомству. — Ты тут пока отдохни, а я за мастером… Только бы дома застать! Его же на части рвут. Любую машину может. И выправит сам и покрасит… Такой мастер!
Агарагим промолчал скептически. Не верилось, чтобы в деревне с названием «Алпоуд» мог оказаться хороший мастер.
Биннет поднялся на веранду и что-то сказал дремавшей на топчане женщине. Та заохала, хлопнув ладонями по коленкам.
— Да не ругайся ты! — бросил парень, сбегая по ступенькам. — Я ж не нарочно.
Биннет ушел, а Агарагим уселся под грушей. От нечего делать оглядел двор и отметил, что он большой, даже очень. Правда, кроме дома и старого хлева, других строений нет. За домом тянулся сад с фруктовыми деревьями, тоже большой, подумаешь — колхозный. «Хозяин такого сада не должен оказаться без денег. Вон у них и кур бессчетно. А раз хлев, значит, и корова имеется, может, и буйволица, овцы… Не бедняки».
Молодая хозяйка поставила перед Агарагимом табуретку, накрытую чистой салфеткой. Принесла чай в армудике.
Ни разу даже краешком глаза не взглянула она на гостя. Зато он успел рассмотреть ее и диву давался, что в деревне с названием «Алпоуд» может жить такая красавица. Губы как спелая вишня, глаза ясные, чистые. Быстрые движения, высокая грудь…
Присев на корточки возле веранды, молодая женщина стала ощипывать петушков. Агарагим искоса поглядывал на нее. «И эта красотка — жена Биннета? И чего ради вышла за такого плюгаша?»
Стоя возле «Жигулей», девчушка ныла, выпрашивая что-то. Женщина оставила работу, подошла к ребенку и осторожно отворила дверцу. Девочка мигом сунулась в машину и вскарабкалась на переднее сиденье. Агарагим разозлился: «Надо же! Как своим добром распоряжаются!»
К чаю он не притронулся. Томясь бездельем, встал, подошел к «Жигулям». Не взглянуть на машину — на нее глядеть было нечего — на девочку. В машине было жарко, но девочка сидела смирно, замерев с куклой в руках. Она была похожа на отца, особенно глаза — огромные, как черешни. Короткие кудрявые волосы вились у нее мелко, как у новорожденного ягненка. А кукла… Кукла была необычная, Агарагим таких не видал. Тряпочная голова надета была на палочку, на круглом лице нарисованы нос, рот, глаза… Плеч у куклы не было, на их месте были приделаны пышные рукава. Платье сшито было из нарядной гофрированной ткани, и Агарагим почему-то подумал, что эту смешную куклу смастерила красивая женщина с красными, как спелая вишня, губами.
— Ты откуда сам-то, сынок?
Агарагим вздрогнул и обернулся. За спиной у него, тяжело переводя дух, стояла толстуха.
— Я бакинец.
— Служишь там?
— Преподаю в строительном институте… Физику…
— И слава богу! — Видимо, женщине тяжело было стоять. Упираясь руками, она опустилась на траву. — Мать, отец есть?
— Нет, только старший брат.
— Тоже служит?
— Да, — ответил Агарагим и почувствовал, что сказал мало, пусть не думают, что он сирота какой-нибудь. — Высокий пост занимает, — прибавил Агарагим.
— Дай бог еще выше занять!
Агарагим понимал, что хозяйка пытается завести разговор, хочет сказать что-то ему, не притащилась бы на другой конец двора, едва передвигая ноги.
— Женатый, сынок?
— Да. И дочка есть… Пять лет…
Женщина поглядела на «Жигули», вздохнула.
— Чтоб у него руки отсохли!.. — она покачала головой. — И что за невезучий парень! Как родился — одни только беды. До десяти лет всеми болезнями переболел, всеми!.. Говорили, не выживет, — выжил… А толку? Вон какой получился. Наказал бог… У других дети выучатся, на должность поступают. Этому и ученье-то никак не давалось. И то сказать, отца нет, чтоб палку взять да к ученью приохотить. Пять годочков ему было, погиб наш кормилец. Отару перегонял… А я что ж… В совхозе работала — не в совхозе, тогда еще колхоз был, — уйдешь утром, вернешься затемно…
Агарагим спросил — и чего взбрело на ум? — сколько Биннету лет.
— Ему-то?.. Стало быть, так… — вслух начала подсчитывать старуха. — Старшему моему, Эфенди, сорок исполнилось. Дочка младше его — в соседнее село замуж выдана, четверо детей уже, — она, стало быть, на три годочка моложе. А Биннет через три года после нее родился.
Получалось, что Биннету тридцать пять лет. «Всего на три года младше меня, — подумал Агарагим, — а зовет «дядей». Плюгавый, щупленький, а маленькая собачка до смерти щенок».
Женщина вздохнула, обратив лицо к небу. Агарагим подумал, что ее затянутый пленкой глаз ничего не видит и что, наверное, второй глаз постигнет та же участь.
— Уж натерпелась я, пока их вырастила… Теперь-то на пенсии, двадцать три рубля получаю… Да хоть бы и не получала… Много ли мне надо? Эфенди в совхозе трактористом, свой дом, мать не оставляет, возьми всевышний от моей жизни да ему прибавь! И на дочку жаловаться грех. А вот этот… — Уголком косынки женщина вытерла слезу, скатившуюся из здорового глаза. — Ноги-то у меня, видишь… ревматизм замучил… И он, несчастный, век мой укорачивает…
У Агарагима не было ни малейшего желания выслушивать ее жалобы. Зная себя, он боялся смягчиться, пожалеть парня. Раздраженно взглянув на часы, он хотел отойти, но женщина, почувствовав его намерение, шмыгнула носом и снова заговорила:
— Работать никак не приладится. Сперва в совхозе работал, потом на железную дорогу подался. Потом уж Эфенди к себе его взял, на тракторе обучил… И оттуда сбежал. Бросил трактор. Слонялся, слонялся. Слава богу, в армию взяли. Вернулся, бумагу привез — шофер, выучили там. Дали ему в совхозе старенький грузовик. Ничего, одумался вроде, стал работать. Что ж, думаем, раз такое дело, женить надо парня. Высватали ему хорошую девушку, — старуха кивнула на веранду… — Дочку ему родила, вон в твоей машине сидит — забавляется… Вторым тяжелая ходила, а тут опять ему, невезучему, беда: машина перевернулась. Подбили его спекулянты, глупого, деньгами поманили… Нагрузили капустой машину да и погнали ночью в Армению. Только, видно, бог-то следил за ними, свалилась машина в ущелье. Один аферист руку сломал, другой ногу покалечил, а наш хоть бы нос раскровенил!.. Посадили, год дали. А невестка, как посадили его, давай горевать!… С утра и до ночи льет и льет слезы, никак успокоиться не может. Горевала, горевала и мертвенького родила… Мальчик был…
Агарагим взглянул на невестку хозяйки и подумал: как же должен быть ненавистен он этой женщине, если даже не взглянула ни разу, «здравствуйте» не сказала. И эта, толстая, тоже зла на него, беду в дом принес. Он едва удержался, чтобы не начать оправдываться, объяснять, что ни в чем не виноват, что, желай он им зла, он их Биннета инспектору передал бы. Вот тогда уж помучился бы…
— Пришел из тюрьмы, — вздохнув, продолжала старуха, — просил, уговаривал, чего только не делал, чтоб машину дали. Дали!.. Только машиной-то не назовешь, дыра на дыре, заплата на заплате. День работает, пять дней чинит… Сегодня утром и говорит мне: выходной, мол, поеду, сенца привезу скотине. А я как чувствовала, не надо, говорю, сынок. Я сон плохой видела. Да и знаю, всегда же с ним что-нибудь… Поехал. Ну вот, что теперь делать с ним? Где у него деньги за ремонт платить?
У Агарагима кончалось терпение. Солнце уже ушло со двора и виднелось лишь вдалеке на горах. Немного погодя оно скроется за вершиной, упирающейся в самое небо, и наступит вечер.
Старуха взглянула на него, вздохнула и, с трудом переставляя непослушные ноги, направилась к дому. Видимо, все сказала, что хотела. Теперь уж как гость решит…
Взревывая и отчаянно дымя, во двор ворвался «Москвич».
— Слава богу! — выпалил Биннет, выскакивая из машины. — Вот он, Аждар!.. Нашел…
Сидевший за рулем человек отворил дверцу машины, спустил ноги и, как старому другу, во весь рот улыбнулся Агарагиму; спереди у него было всего три зуба: два снизу, один вверху. Голубовато-мутные, пьяные глазки его светились радушием. Он был такой же тощий, такой же невидный, как Биннет, и так же трудно было определить его возраст.
— Ну выходи же, ей-богу! — поторопил его Биннет.
— Добро пожаловать… дорогой гость… — держась рукой за дверцу, с трудом выговорил Аждар. Шагнул вперед и протянул Агарагиму руку. — Ты не тужи, браток… Машина… Это я мигом… Эта машина? Эта, да? — Аждар, пошатываясь, направился к «Жигулям».
Биннет вынул из машины дочку, стряхнул с сиденья осколки стекла.
Упершись одной рукой в бок, Аждар пристально рассматривал «Жигули», а Агарагим тем временем оглядывал его «Москвич». Битый, погнутый, весь в заплатах… Ни задних сидений, ни стекол в дверцах; на ходу неплохо продувает — не машина, а утильсырье. Не верилось, чтоб хозяин такой машины был мастером по ремонту автомобилей.
— Так… — Аждар внимательно оглядел побитые места. — Это пустяки… — сказал он Биннету. — Ерунда, слово даю, ерунда. — Он уселся на траву и вытянул ноги. — Я… это… закурить… хочу, — и он сунул в рот «Аврору».
— Слушай, да он же пьян! — шепотом сказал Биннету Агарагим.
— А он всегда такой, — так же шепотом ответил Биннет. — Он же на винном заводе работал… Только он все равно… он соображения не теряет. Он, знаешь… Он за пятерых один сделает и не охнет. Руки золотые… Ты не волнуйся, он ее за час. Как новая будет!
— Эй!.. Биннет, — Аждар глубоко затянулся и оперся на локти. — Чего там шепчетесь? Он думает, пьяный? Ха, пьяный!.. Я Аждар, не кто-нибудь… Ведро выпью, а иголочное ушко прострелю. Ты скажи ему… гостю, скажи… Скажи, это Аждар! — он стукнул себя кулаком в грудь.
— Да я уж сказал, — Биннет засмеялся.
— Ну тогда водички принеси, нутро горит.
Биннет пошел за водой. Аждар, послюнив палец, загасил папиросу, бросил окурок через плечо и сел.
— Браток… ты… это… ты не горюй. Ясно? Чего горевать, если есть Аждар? Сейчас… Как новая будет… Со склада… Биннет мне родня, ясно?.. Я все сделаю… и ни копейки… ясно? С родственников не беру… Деньги… Что они, деньги? — Он вздохнул, поскреб заросший щетиной подбородок, взглянул на «Жигули», потом на небо, потом повернулся и поднял глаза на гору за деревней. — Вон гора, видишь?.. Гокезен называется… Не слыхал?.. Видишь, вершина?.. Как пика. А я залезу! Точно говорю — залезу! Просто время нет… Залезу и шибану там стаканчик!
Обливая шею и грудь, Аждар с наслаждением выпил принесенную Биннетом воду. Агарагим облизал губы, но просить воды не стал.
— Ну… господи благослови!
Аждар поднялся, достал из багажника «Москвича» деревянную кувалду и лом. Можно было подумать, что лом этот годами валялся где-то в грязи, столько на нем было ржавчины. Встав на колени возле машины, Аждар поставил лом под поврежденное крыло. Ударил снаружи кувалдой разок, другой. Крыло, затрещав, лопнуло по всей длине. Аждар отпрянул.
— Э-э-э!.. Что ж это такое? Треснуло… Не металл, а бумага… Я не виноват…
Агарагим кинул яростный взгляд на Биннета. Сейчас он был раздосадован больше, чем когда Биннет повредил ему машину. Он чуть не отшвырнул Аждара от «Жигулей».
Аждар сам отошел в сторону. Бросил лом и кувалду.
— Чего-то руки дрожат… — Он усмехнулся. — Давай, Биннет, принеси немножко.
Биннет побежал в дом, а Аждар снова опустился на траву.
— Поправим… — сказал он. — Тут главное — терпенье… Про трещину ты не думай. Залатаем, будет как новенькая. Аждар — это Аждар. Я, правда, больше по грузовым… с этими… не приходилось… Ничего… Ты, главное, не сомневайся. — Аждар все бормотал, бормотал, и чувствовалось, что уговаривает он не столько клиента, сколько себя самого.
Появился Биннет: в одной руке стакан водки, в другой помидор. Аждар принял у него из рук водку и помидор.
— Мне пятьдесят два, — сказал он, глядя на водку, — тридцать два года с ней дружбу веду… Думаешь, я это чего не влез на гору? Влезу! Клятву дал… что выпью там, на горе! Господи, прости меня, грешного!.. — Он обратил лицо к небу. — Прости и помилуй. Ты знаешь, нету на мне больших грехов… А если мелочь какая… ну их на водку спиши…
Он отпил полстакана, сморщившись, откусил от помидорины и проглотил, не жуя.
Биннет не смел взглянуть на Агарагима. Он мысленно молил бога, чтоб тот надоумил Аждара, чтобы Аждар сделал, выручил бы его из беды.
А Агарагим молчал, с омерзением поглядывая на Биннета. «Нашел кому поверить!.. Ничтожество! Жарища, а этот мозгляк вон какую кепку напялил!.. Надо же, с кем судьба свела!..»
Аждар расстегнул сатиновый пиджак, почесал впалую грудь. Майки на нем не было. Ребра торчали наперечет, живот, казалось, прирос к позвоночнику.
— Ну, господи благослови! — Аждар поднялся с земли, взял в руки лом, кувалду. — Начнем… — сказал он, но видно было, что начинать ему очень не хочется.
— Не надо, — сказал Агарагим.
У Аждара будто гора с плеч свалилась, та самая, которую он столько лет собирался покорить. Но он не показал виду.
— Чего, браток? Давай! Я это мигом…
Вот тут уж Агарагим не выдержал.
— Хватит! — выкрикнул он. — Не умеешь — не берись! Хуже только машину изувечил. А ты!.. — Он обернулся к Биннету. — Взрослый человек! Чего ты меня сюда притащил? Поиздеваться решил?! Я тебе такое устрою! Хочешь? Это я могу!
— Ну зачем?.. Ну что ты… — Биннет испуганно хлопал глазами. — Вышло так… С кем не бывает? Я за братом послал, приедет, решим, как что…
— Они решат! А я завтра в Баку должен быть! Понимаешь ты это?
— Ну… Раз мастер тебя не устраивает, может, в Баку починишь… Скажи сколько. Я заплачу.
Агарагим медлил, боясь назвать сумму. Он понятия не имел, во сколько может обойтись ремонт.
— Тысячу! — бросил он, не глядя на Биннета.
— Да ты что?! — Аждар швырнул лом и кувалду. — За что ж тут тысячу брать?!
— За что? Машина новая, четырех месяцев не ездил!
— Пускай новая, но тыщу… — Аждар покрутил головой.
— Тысячу, — повторил Агарагим, тоном своим показывая, что не собирается устраивать торговлю.
Застегивая сатиновый пиджак, Аждар направился к веранде. Сел на топчан к хозяйке и стал что-то говорить ей, разводя руками.
Биннет молча стоял перед Агарагимом. Курил, лихорадочно затягиваясь сигаретой. Наконец поднял голову, спросил несмело:
— Может, сбавишь? А, дядя?
— Я сказал! — Агарагим повысил голос.
Отворилась калитка, и во двор вошел невысокий коренастый человек, обритый наголо. Он шел, чуть раскачиваясь, помахивая руками… В нем не было ни малейшего сходства с Биннетом, но Агарагим сразу догадался, что это и есть Эфенди, старший брат.
— С приездом! — приветливо сказал Эфенди и крепко сжал руку Агарагима твердой и жесткой рукой. — А чего это ты стоишь? Эй, мама! Кто же так гостя встречает?! Где ваши хлеб-соль? Где стол накрытый?
Он поднялся на веранду. Аждар, сокрушенно качая головой, что-то сказал ему. Мать запричитала, ударяя себя по коленям, и, похоже, это не понравилось Эфенди.
— Перестань! — раздраженно бросил он. — Слава богу, я еще не умер. Есть давайте, с голоду помираем!.. Невестушка, ты где запропастилась?
Молодая женщина поспешно вышла на веранду. Эфенди взглянул на нее и ладонью похлопал по столу. Молодая женщина мгновенно исчезла в комнате, и Агарагим понял, что в этом доме Эфенди — хозяин и слово его — закон.
Принеся белоснежную скатерть, женщина накрыла стол.
— Поднимайся сюда! — позвал Агарагима Эфенди, — Я вижу, они тебя совсем довели… А ты, — он обернулся к стоявшему в стороне брату, — пойди и принеси Аждаров саз. Пускай побренчит, послушаем…
На веранде было не жарко. Солнце село, жара спала…
Агарагим пил чай и думал: хорошо, что пришел этот Эфенди. С его появлением он как-то сразу перестал беспокоиться, на сердце стало легко, неизвестно откуда взялась вдруг уверенность, что все образуется, обойдется. Он смотрел на румяные щеки Эфенди, на его густые кустистые брови, на потрескавшиеся толстые пальцы и думал, что вот такой человек может все.
Биннет принес саз и пристроился с краю стола. С тех пор как пришел брат, он не проронил ни слова. Говорили Аждар и Эфенди. Толковали о том, о сем, обо всем на свете, только не о разбитых «Жигулях».
Молодая хозяйка принесла большую миску куриной чихиртмы — из тех самых петушков, — поставила графин красного вина и бутылку водки. Накрыла на стол и снова исчезла.
Эфенди стал разливать вино по стаканам.
— А ты, дорогой, — он взглянул на Аждара, — прикладывался уже сегодня?
— А как же! — Аждар усмехнулся, показав три передних зуба.
— Губишь себя. Не бросишь водку, так и помрешь, не достигнув своего желания. Ну да мы твою заботу на себя примем: тело твое снесем на гору, зароем там, а на могилу ведро водки.
— Вот за это спасибо! — Аждар весело потер руки. — Договорились: помру раньше тебя, сделаешь, как обещал! — Он поднял стакан. — За здоровье нашего гостя! Пусть всегда светлым будет его путь, пусть лает его собака, пусть пылает в его доме очаг! — В несколько глотков Аждар опустошил стакан.
Биннет поднял свой только после того, как Эфенди сделал ему разрешающий знак. Выпил, но еды в рот не взял ни крошки.
Агарагим был голоден, но что-то стояло в горле, мешало есть, он с трудом проглотил кусок, другой. Он все ждал, когда Эфенди скажет ему наконец: «Ешь спокойно, о деньгах не волнуйся. Деньги здесь, у меня в кармане». Но Эфенди вел себя так, будто здесь все свои, собрались случайно. Не спросил даже, кто он, откуда, куда ехал.
Было уже поздно, но свет не зажигали: луна светила так ярко, что все было отчетливо видно.
Биннет то и дело поднимался из-за стола и уходил куда-то. Сперва Агарагим думал, что он так, по нужде, но потом увидал, что из-за угла, за которым скрылся Биннет, поднимается дымок; не решаясь закурить при старшем брате, Биннет подальше уходил с папиросой.
Аждар вынул саз из чехла, приник к нему подбородком и закрыл глаза…
Агарагим не очень-то жаловал саз, годами не слышал его и не скучал. Но игра Аждара потрясла его. Немыслимо было поверить, что грязные, потрескавшиеся пальцы жалкого, тощего, погибающего от водки мужичонки могут извлекать из саза эти поразительные звуки. Почему-то Агарагим вспомнил дочку, жену, ему захотелось плакать…
Биннет не отрываясь смотрел на своего гостя. Он видел нежную кожу чисто выбритого лица, такую белую и прозрачную, словно ее никогда не касался луч солнца. Видел волосы, черные, густые, волнистые. Светлые глаза гостя были ясны и красивы, как у молоденькой девушки. Он был высок и широк в плечах — вполне можно выкроить трех таких, как Биннет. Сорочка на нем была белоснежная, накрахмаленный воротник ее стоял прямо, и Биннет подумал, что ни разу в жизни не надевал он такой белоснежной, такой твердо накрахмаленной сорочки. Гость был красив, и Биннету казалось, что сердце у такого человека должно быть так же прекрасно, как лицо? «Ну зачем ему эта тысяча? Да будь я хоть наполовину так красив, имей я сто машин, я бы все сто разбил и не охнул. Тысячу запросил! Неужели совести нет? И половины за глаза хватит!»
— Эфенди, дорогой, послушай вот это… Сам сочинил, называется «Вершина Койезен». — Аждар заиграл новую мелодию, но, взяв несколько аккордов, отложил саз. — Ох, судьба-судьбинушка!.. И когда только взберусь на свою вершину?
Ему никто не ответил. Разговор за столом не клеился.
Аждар вылил в рот остаток водки, скривился, крякнул…
— Эфенди, а Эфенди! Тыщу-то где возьмешь?
— Помалкивай! — беззлобно прикрикнул на него Эфенди. — Против смерти средства нет, а это… Был бы ты жив-здоров, а все остальное устроится! — Он провел ладонью по бритой макушке, усмехнулся. — Аждар, а сколько стоит твоя машина?
— Машина? — Аждар пожал плечами. — Разве это машина? Собаку на веревке не затащишь, а я вот ничего, езжу… Ты — ладно… Ты скажи, где тыщу возьмешь?
Агарагима передернуло. Никакого такта у людей, такие вопросы можно и без него обсудить. Эфенди-то не поддерживает разговор, а этот пьянчуга никак не угомонится.
— Нет, ты скажи! Если Биннет весь дом свой на базар сволочет, никто тыщи не даст! Тыща рублей! Это ж подумать!..
— Чего пристал? — Лицо у Эфенди слегка покраснело. — Слава богу, не нищие. У Биннета корова есть, два теленка. У меня в доме ковры найдутся. Сестра у нас есть, любого брата стоит, она поможет. Только бы гость наш обождал немножко.
«И обожду, — решил Агарагим. — Завтра дам срочную телеграмму, что задерживаюсь».
— Сказал бы матери, — Аждар толкнул в бок Биннета. — Пусть хинкал сготовит, утром посидели бы, поели… — Он с трудом сосредоточил взгляд на лице Агарагима. — Ты когда-нибудь ел хинкал с курутом?
— Ел в Борчалы…
— В Борчалы!.. — Аждар покрутил головой. — Такой, как в Казахе готовят, ты нигде есть не мог… Только… условие… Хинкал под кизиловую… Ясно? Ну, я пошел, пускай детишки не думают, что пропал их отец… — Он стукнул себя в грудь кулаком. — Я Аждар! Ясно?! Аждар! И я влезу на эту гору!.. Могилой отца клянусь, влезу! Хоть на четвереньках, а вскарабкаюсь! Меня не зря Аждаром зовут!..
Он, спотыкаясь, спустился по ступенькам, и долго еще со двора доносился его голос: «Меня не зря Аждаром зовут! Да, Аждаром!.. Аждаром!..»
Эфенди взял Агарагима под руку, отвел в сторону.
— Ну, дорогой, ложись и спи спокойно. Как ты сказал, так и будет.
— Вы только поймите меня, — не желая сдаваться, сказал Агарагим. — Машина же совершенно новая… Не обижайтесь…
— Какая может быть обида? Ты на нас в обиде не будь, мы кругом виноваты… Задержали, обеспокоили… Зато утром хинкалом тебя угостим. А деньги… Все будет в порядке. Ну, будь здоров! Спокойной ночи!
Агарагим попросил, чтоб ему постелили во дворе. Из комнаты вынесли койку с металлической сеткой и поставили под грушей.
Агарагим лег как был, одетый, даже туфли не снял. Только сейчас он почувствовал, как устал, все тело ныло, голова была тяжелая, но сон почему-то не приходил. В другое время он с наслаждением выспался бы на воздухе, под деревом, а сейчас лежал, уставившись в ясное небо с снявшими на нем звездами, и слушал, как гудит у него в ушах…
Такая большая деревня — и ни звука, словно ее со всеми домами и жителями опустили в глубокий колодец. Корова и телята, привязанные возле хлева, жевали жвачку и изредка постегивали себя хвостами по бокам. Агарагиму вдруг начало казаться, что вокруг никого, одна только мертвая пустыня, и утро здесь никогда не наступит, и солнце не встанет из-за гор, и он так и будет вечно лежать под деревом, не в силах выбраться из-под сверкающих золотистых звезд.
В саду прокричал удод, где-то далеко ему отозвался другой. Агарагим сел и стал слушать их перекличку. Потом повернулся, взглянул на террасу. Толстуха спала на своем топчане и, несмотря на жару, кажется, закуталась с головой… И тут, в тишине, Агарагим уловил какой-то тихий ноющий звук. Это не птица. И не из сада слышится — с веранды. Он напряженно прислушался. Кто-то плакал. Затаившись, давясь рыданиями, чтоб не было слышно. Женщина на веранде была неподвижна, но Агарагим уже знал: плачет она. Завтра Биннет поведет на базар корову или телят, а деньги на покупку коровы та женщина собирала по копеечке, отрывая от себя. Да и Эфенди не просто будет продать пару ковров. Полгода копи — в пять минут выброси. А почему? Да потому, что так захотел этот бакинец. И ничего не поделаешь. Биннет только-только вылез из одной истории, и, если опять накроется, машины ему не видать как своих ушей. Вот мать и плачет. А может, не плачет, может, ему показалось? Нет, точно. Вот повернулась… плач затих… легла лицом к стене… и опять плачет под одеялом…
Агарагим подумал, что, кроме маленькой кудрявой девчушки, никто сейчас не спит в этом доме. Там, за закрытой дверью, Биннет и его красавица жена лежат рядом и глядят в потолок. Глядят и молчат. Биннет курит, прикуривая одну папиросу от другой, жена плачет. Плачет, покусывая яркие, как вишни, губы, и в душе проклинает Агарагима: «Чтоб жена твоя мертвого родила!»
У него запершило, зажгло в груди. Когда жжение захватило грудь, он услышал плач девочки. Она будет плакать завтра, когда увидит, что корова не пришла из стада: она станет просить молока, а мать прижмет к груди ее кудрявую головку и тоже заплачет. Будет плакать, плакать, а потом, через несколько месяцев, родит мертвого мальчика.
Агарагиму вдруг стало нехорошо. Заныло в груди под костью, тяжесть сдавила сердце.
Слыша, как оно колотится в ушах, Агарагим встал и направился к машине…
Когда «Жигули» проезжали мимо дома, женщина на веранде испуганно вскочила. Агарагим не видел ее лица, но уверен был, что глаза женщины вытаращены от удивления…
В белом свете луны отчетливо была видна каждая выбоина на дороге. Край неба постепенно светлел… От свежего влажного воздуха в машине запотели стекла. Сквозь разбитое переднее стекло врывался прохладный ветерок, приятно остужая лицо.
Подъезжая к памятнику, похожему на летящую птицу, где его «Жигули» ударила машина Биннета, Агарагим взглянул на часы — четыре. Искоса посмотрел на переднее сиденье и улыбнулся: безрукая куколка в ярком платье. «Вот мне и талисман», — подумал Агарагим и ощутил вдруг, что боль, давившая в груди под костью, исчезла.
И нажал кнопку магнитофона.
Переполох поднялся, когда до свадьбы оставалось всего ничего. Абдулла слышал, говорили ему, что тяжкое это дело — выдавать дочку, но он и представить себе не мог, что из-за такой мелочи тяжесть эта может стать неподъемной.
Оказалось, что в приданом отсутствует зеркало. В районе нужного зеркала, большого и красивого, Абдулле найти не удалось. Он объездил все магазины и лавчонки в двух соседних районах и вернулся с пустыми руками, злой и разочарованный. На веранде сидели родственники, человек пятнадцать.
— Будь моя воля, сжег бы все эти магазины! Это же подумать только! Ничего, кроме маленьких, круглых, какие бабы в сумках носят! Зеркала — дефицит! Тьфу, чтоб вы сдохли!..
Неясно было, на кого плевал Абдулла: на тех, кто сделал зеркала дефицитом, или на родственников, пославших его добывать зеркало.
— Больше я зеркало искать не буду, — решительно заявил Абдулла и сел, спустив ноги с веранды.
Родственники молчали.
— Дядя, — подала наконец голос одна из племянниц, — ну какая ж это невеста — без зеркала?
— Зеркало — на счастье… — поддержала ее другая родственница.
— Что я вам, рожу зеркало?! — окрысился Абдулла. — Нету их!
Среди родственников, собравшихся на веранде, присутствовал Насир. Отцы Абдуллы и Насира были двоюродными братьями, и поэтому Абдулла с Насиром тоже звали друг друга братьями. Его, как и других, пригласили помочь, посоветовать, но пока что ни за советом, ни за помощью к нему не обращались.
И вот Насир почувствовал, что пришел его час. Сперва он поворочался на скрипучей табуретке, потом откашлялся и заявил:
— Не думай больше про зеркало. Пускай будет моя забота.
Все разом обернулись к Насиру, но тот смотрел лишь на потное, усталое лицо Абдуллы.
— Зеркало — вещь необходимая. Ты первую выдаешь, порядка не знаешь. У меня четыре дочери — дай бог им всем счастья, — придет время, и они замуж пойдут, я не допущу, чтоб чего-то недоставало. Дочь покидает отцовский дом, пусть покидает довольная, без обиды в сердце. Понимаешь меня?
Абдулла был лет на пять старше Насира, но сейчас казалось, что пожилой, опытный человек наставляет Абдуллу, уча его уму-разуму. Абдулла смотрел на пышные густые усы Насира и согласно кивал.
— Я понимаю… — виноватым голосом сказал он. — Я бы вчетверо, впятеро переплатил. Ну нету их! Если знаешь, где имеются, скажи, сейчас же поеду.
— Знаю, где есть, — сказал Насир и помолчал; сидевшие рядом уважительно смотрели на него. — В Баку зеркало найду. В таком огромном городе да чтоб не нашлось зеркала!.. Поеду и привезу.
Абдулла не верил своим ушам. Он знал, что чайханщик Насир считанные разы выезжал из дома, в соседних районах-то не бывает, не то что в Баку. С утра до вечера стоит у своего самовара. Ни одна свадьба, ни одни поминки без него не обходятся. На этой свадьбе чай тоже был его заботой — это и Абдулла знал, и все родственники. Но у Абдуллы в голове не помещалось, что Насир может собраться в Баку за зеркалом.
— Братец, — сказал Абдулла, недоверчиво глядя на Насира, — а ты знаешь, сколько до Баку? Четыреста километров.
— Ну и что? — Насир усмехнулся, поглаживая усы. — Самолетом час пути… До свадьбы неделя, за неделю я пять раз в Баку слетаю. Сейчас полдень, самолет в два часа, все нормально. Бог даст, куплю сегодня зеркало, а завтра автобусом выеду. К вечеру вернусь. А когда я буду первую дочку выдавать, ты мне из Баку зеркало привезешь. Договорились?
Что можно сказать? Молодец Насир! Настоящий мужчина, для родни ни времени своего, ни сил не жалеет. Так все и сказали. И решили еще, что одного его отпускать не стоит, может, помощь понадобится, надо отправить с ним сына Абдуллы, семиклассника Алибалу. И, учитывая, что путь дальний, до отвала накормили их пловом…
Алибала в первый раз летел на самолете. Он так радовался, что у него дрожал голос, и Насир решил, что мальчику страшно. «Не бойся!» — то и дело повторял он. «А я и не боюсь», — отвечал ему Алибала.
Увидев, что все пристегиваются ремнями, Насир толкнул в бок Алибалу:
— Привяжись. А то сдернет с места, разбиться можно.
Насир стал пристегиваться, но никак не мог разобрать, что куда засовывать.
— Как это тут?.. — раздраженно сказал он, пытаясь понять, в чем дело.
— Вот это просунь вот сюда, — сказал ему Алибала. Сам он давно уже пристегнулся.
— Да не лезет!
— Пролезет! — сказал Алибала и пристегнул Насира.
— Это что-то ремень заело, — сказал Насир. — Сколько раз летал — все нормально…
Запустили моторы, и самолет задрожал.
— Не бойся, — сказал Насир, кладя ладонь на руку Алибалы. — И по сторонам не гляди, затошнит. Ты слушай, что говорю, я сколько раз летал…
Но Алибала не хотел смотреть вперед, он хотел видеть землю: дома, дороги, машины… Маленькое все такое!.. Как игрушечные!..
— Алибала! Не боишься?
— Нет, дядя Насир, не боюсь.
— Ты не бойся, глазом мигнуть не успеешь — в Баку будем.
Алибала снова отвернулся к окну. Самолет накренился, и мальчику показалось, что накренилась земля.
— Алибала! Не тошнит?
— Нет.
— Вперед смотри! Как я.
Но Алибала посмотрел на дядю Насира и увидел, что дядя Насир побледнел, вытаращил глаза и лицо его покрылось испариной. Он сделал несколько судорожных глотков, закрыл рукой рот.
— Вам плохо? — спросил сосед.
Дядя Насир мотнул головой, не отрывая глаз от табло.
— Нажмите кнопку — принесут пакетик. Кнопку Насир не нашел, парень сам нажал ее. Подошел красивый парень в форме, негромко спросил, в чем дело, и дал Насиру бумажный мешок.
Алибале стало жалко дядю Насира.
— Не бойся, дядя Насир, — сказал Алибала, кладя руку ему на плечо. — Скоро прилетим.
— При чем тут — не бойся? — пробормотал Насир, не отнимая пакетика от рта. — Плова я переел, чтоб ему пусто было!
Когда они, выйдя из аэропорта, свернули в чайхану, Насир еще не вполне пришел в себя. Губы у него подергивались, словно он силился улыбнуться, но на улыбку не хватало сил.
После стакана крепкого чая Насир начал отходить.
— Чуть не помер, — вздохнул он. — От скольких слышал: летишь в самолете, не зыркай по сторонам, только вперед. Я и смотрел вперед, а все равно выворачивает… В машине надежней, правда?
Насир наливал чай в блюдечко; подув на него, пил, и с каждым глотком усы его, совсем было обвисшие, вновь становились гладкими, ровными, как два птичьих крыла. Алибала подумал, что не идут Насиру пышные его усы; пол-лица закрывают: лицо у него маленькое, сухое. В Баку с такими усищами, наверное, и показаться стыдно.
Перед тем как уходить, Насир подозвал парня, разносившего чай.
— Чай у вас перестоял. Скажи тем, кто при самоваре.
— Нет, чай свежий, только заварили…
Насир приложил руку к груди:
— Ты еще кому скажи, сынок… А мне… Я по этим делам профессор.
И он положил на стол два новеньких рубля.
— Нарочно лишнее дал, — сказал он Алибале, когда они вышли из чайханы. — Пускай стыдно будет, поймет, что я не чтоб поругаться…
После долгих поисков Насир с Алибалой отыскали зеркало. Настоящее зеркало для приданого, большое, четырехугольное, в нарядной раме. Насир велел получше завернуть его в бумагу и понес, прижимая к груди. Алибале велел идти сзади и держать дистанцию.
— А то ткнешься и разобьешь мне зеркало. Ты сзади, сзади держись! Гостиница недалеко. Меня там все знают, от швейцара до директора.
После долгих просьб и уговоров Насиру удалось добыть номер на одну ночь. Номер был на третьем этаже, но Насир не стал подниматься на лифте.
— Ненадежная штука… Вдруг ни с того ни с сего вниз рванет…
Прижимая к груди зеркало, ничего не видя перед собой, Насир чуть не ощупью ставил ноги на ступеньки, Алибала шел за ним. За столом дежурной сидела пожилая женщина. Насир увидел ее и просиял.
— А, здравствуйте! — Он, улыбаясь, направился к дежурной. Хотел поздороваться за руку, но мешало зеркало. Взглянул на Алибалу, но не решился доверить ему свою ношу. — Ну, как дела, сестра, что нового?
Насир говорил сердечно, как со старой приятельницей, и видно было, что такое обращение удивило женщину. Приглаживая крашенные хной волосы, она смотрела на Насира и, кажется, не узнавала его. Насир же заметил новые морщинки на лице и на белой шее женщины.
— Как дела? — озабоченным голосом повторил он. — Дочка институт кончила?
В глазах у женщины промелькнула улыбка.
— Кончила. Уже и замуж вышла.
— Дай бог счастья! Дай бог! Мы тоже, — он кивком головы показал на зеркало, — для доброго дела приехали. Прошлый раз…
— Извините, — перебила его женщина, — но я никак не могу вас припомнить.
Насир замер, словно услышал страшную новость. Медленно повернул голову, взглянул на Алибалу и понял, что парень смущен больше, чем он.
— Ну как же. Мы в прошлый раз с Гарашем приезжали. Водитель Гараш… Не помнишь?
Женщина покачала головой.
— Не может этого быть, — сказал Насир, еще крепче прижимая к себе зеркало. — Мы с ним как раз на этом этаже ночевали. И как раз ты дежурила. Мы в прошлый раз…
— А когда это было? — перебила его женщина.
— Позапрошлый год… летом…
— Ну, знаешь ли… — посерьезнев, сказала дежурная. — Люди в обед не помнят, что утром ели, а ты хочешь… Я думала, на прошлой неделе… Позапрошлый год!.. Знаешь, сколько с тех пор тут людей перебывало? — И она рассмеялась.
Насир и в комнате не сразу пришел в себя. Как сел на кровати, так и остался сидеть, не выпуская из рук зеркала.
Наконец он положил зеркало рядом с собой и вздохнул.
— «Не могу вас припомнить…»! Как тебе это нравится? Да Гараш ей каждый день по плитке шоколада носил! Я ведь откуда знаю про дочь? Сама говорила. Сказала, на будущий год институт кончает. Чудные какие-то люди… «Не могу припомнить»!.. Да меня тут каждый… Прошлый раз с Гарашем…
Гараш работал на грузовой машине и часто ездил в Баку получать товары на базе. Позапрошлое лето он прихватил с собой Насира. Сказал, знает, где есть армудики и маленькие блюдечки к ним. Блюдечки-стаканчики было не главное, их при желании можно было добыть и в районе, — Насиру хотелось посмотреть Баку. «Хоть разок съездить! Помрешь, в Баку не побываешь». Стаканчики и блюдца они в Баку не нашли, зато Гараш свозил Насира на Кубинку, и там в одном из домишек возле рынка Насир купил чемодан индийского чая «со слоном».
Из этого самого индийского чая он чуть не полпачки отсыпал вот этой самой дежурной. «Хорошая женщина, пусть пьет на здоровье!»
— Сынок! Я сейчас приду, а ты будь тут. Зеркало не трогай.
Алибала стоял у окна, смотрел на залитые светом улицы. Он устал, но все равно с удовольствием побродил бы по бакинским улицам. Но он точно знал: Насир никуда не выйдет, не оставит зеркало без присмотра.
Минут через пять вернулся Насир, довольный, улыбающийся.
— Узнала… Ну а как иначе?.. Я ей напомнил. Пойдем вниз, в ресторан. Голодом тебя заморил.
Прежде чем войти в ресторан, Насир постоял в дверях, озираясь:
— А! Вон туда пойдем, в тот угол.
Заказывая ужин, Насир не отрывал глаз от толстой официантки, будто меню было написано у нее на лице. Но занятая своим делом женщина или не замечала, или делала вид, что не замечает, как пристально смотрит на нее Насир.
По случаю благополучного завершения дела Насир заказал себе сто граммов. Каждый раз, когда официантка подходила к их столику, он пристально смотрел на нее, загадочно улыбался, и Алибала боялся, что сейчас он спросит: «Узнаешь меня?»
За соседним столиком сидели два парнишки.
— Видишь ребят? — Насир кивнул на соседей. — Наверняка студенты. — Он окинул их взглядом и вздохнул. — Откуда-нибудь из района… И выпить ничего не взяли… Студенты, откуда у них?..
Он позвал официантку.
— За этих тоже с меня получите, — сказал он, чуть заметно кивнув на «студентов». — Только не говори, что я, обидятся еще, скажи «получено», и все. А это тебе, — сказал он официантке, засовывая ей в карман фартучка пятерку. И добавил все с той же многозначительной улыбкой: — Я тебя знаю.
— Тут меня все знают, — равнодушно сказала женщина.
— Мы с Гарашем, когда в прошлый раз приезжали, всякий раз за твой столик садились. Как войдем, поглядим, какие столы обслуживаешь, туда и идем. Я сейчас нарочно сел, думал, может, узнаешь? А ты вроде нет…
— Не помню что-то… — сказала официантка, глядя на двух только что вошедших мужчин, отыскивающих себе место.
— Ну как же, — не отставал Насир. — Мы с Гарашем вот тут сидели. Еще дали тебе пятидесятирублевку, а у тебя сдачи не было, в буфет ходила менять. Неужели не помнишь?
— Завидная у вас память… — Женщина улыбнулась вошедшим мужчинам и, ничего больше не сказав, пошла им навстречу.
Насир был обескуражен. Лысина и подбородок у него покрылись капельками пота.
— Бывают люди… — задумчиво сказал он. — Мы же ей каждый день по пятерке на чай давали. Один раз он ей десятку сунул. И не помнит!.. А?.. Мне человек десять копеек передаст, я ему десять раз «спасибо» скажу. А этим сколько ни дай, все равно рожу воротят: «Не помню что-то…» А на чай давать нужно. Нужно. С утра до вечера на ногах, а посетители попадаются — на козе не объедешь! Ладно, Алибала, пошли. Главное — дело сделали. Пошли, спать пора, завтра дорога долгая…
Дорога и правда была долгая, и за всю эту долгую дорогу Насир ни разу не встал с места, сжимая в объятьях зеркало. «Разобьешь», — говорил он Алибале, если тот предлагал подержать. Когда автобус подпрыгивал на рытвинах, Насир напряженно выпрямлялся, чтоб не трясти зеркало. Не в состоянии достать платок, он склонял голову набок, поднимал плечо и вытирал щеку о плечо. Потом — другую…
Есть он тоже не выходил. На стоянке Алибала принес ему из столовой пендир с чореком и покормил, как малого ребенка.
— Ладно, — Насир улыбнулся, — главное — дело сделано.
Наконец приехали.
— Не торопись, — сказал Насир. — Пусть выйдут. Толкнут ненароком…
Когда автобус опустел, он наконец, кряхтя, поднялся с места. Ноги и руки затекли, поясницу ломило. Насир сделал шаг, другой и вдруг — будто кто вырвал из рук — уронил зеркало на пол. В руках осталась только намокшая от пота упаковочная бумага. Замерев в дверях, Насир бросил взгляд на Алибалу, потом на осколки зеркала… Швырнул бумагу на осколки и без сил опустился на сиденье. Прошло минуты три, Алибале казалось, что Насир вечно будет сидеть, глядя на осколки зеркала. Но тот поднял голову и негромко сказал:
— Ты иди домой. Скажешь, Насир отправил меня, а сам остался в Баку. Скажи, зеркало будет. А я прямо сейчас в Агдам, поездом поеду. Бог даст, завтра буду в Баку… Иди, сынок, передай брату, пусть будет спокоен… Я с тобой не вернулся, остался в Баку. Понял? — Насир подмигнул Алибале и улыбнулся, так улыбнулся, что у мальчика тоже дрогнули в улыбке губы.
«Не было б этой проклятой остановки!.. Содрать асфальт, перепахать, засадить тополями!..» Зейнал думал так каждый вечер, хотя понимал прекрасно, что, даже если от этой автобусной остановки не останется следа, легче ему не станет. Будет ждать своего автобуса в другом месте, на другой остановке. Когда живешь в одной стороне города, а работаешь — в противоположной, поездок этих не миновать. И, пока держат его ноги, пока не прервалось дыхание, обречен он ждать своего автобуса. Мало того, и после смерти не избавиться ему от городского транспорта; кладбище так далеко от дома, что немыслимо нести тело на плечах. Правда, та поездка будет намного комфортабельней: гроб поставят на большую открытую машину с обтянутым кумачом бортами, и никто не будет толкать его в спину, наступать на ноги…
Зейнал свернул за угол, к остановке. Народу, как всегда, — ступить некуда, и все беспокойно посматривают туда, откуда должен появиться автобус. Как всегда, Зейнал начал заводиться, и, как всегда, начало давить в груди. И непонятный, но привычный уже страх охватил его. Крепко сжимая ручку старого портфеля, он положил левую руку на грудь и не спеша, мелкими шажками направился к остановке.
Он пристроился с самого края очереди, но, правда, не знал, начало это или ее конец. Сколько лет ждал он по вечерам автобуса на этой остановке и никогда не мог понять, где конец, где начало очереди.
Мимо, шурша, катили машины — «волги», «жигули», «москвичи». Некоторые были совсем пустые, в других по два-три человека. «Вот бы машину! — с завистью думал Зейнал, глядя на людей, небрежно развалившихся на сиденье.
Солнце садилось, но дышать было нечем. Капли пота скользили за шиворот и, щекоча спину, скатывались вниз. Ручка портфеля была совсем мокрая. Зейнал взглянул на электрические часы: ровно двадцать минут торчит он на остановке. «И кто тут их повесил, проклятые?!» И сразу же одернул себя: когда он раздражался, сильнее начинало давить в груди. «Счастливая Джейран-ханум: от дома до работы ста метров не будет…» Пока не появился автобус, Зейнал все думал о Джейран-ханум, остро завидуя ей.
Показался автобус, и в толпу словно бросили бомбу. Автобус еще не остановился, а уже был облеплен человеческими телами. Толпа разделилась на два бурлящих потока: у передней и задней двери. А водитель, подлец, нарочно медлил открывать двери. Конечно, вперед прорвались те, кто покрепче, посильнее. «Живым бы уйти!» Зейналу удалось спиной выбраться из толпы и поставить между ног портфель.
Автобус отошел, набитый до отказа, но народу почти не убыло. «И откуда берется столько людей? Как муравьи. Минута — и снова полно».
Зейнал взглянул на часы: ну вот, пятьдесят минут проторчал. А будь у него машина, он за эти пятьдесят минут мог свезти жену и детей в Пиршаги — на пляж. Да нет, не за пятьдесят — за сорок. Можно считать, уже десять минут жена с детишками плещется в зеленоватых волнах Каспия, а сам он полеживает возле машины, наслаждаясь сухим теплом песка. Уже десять минут, как он отдыхает, начисто забыв о дневной усталости.
Во второй автобус набилось столько, что нельзя было закрыть двери. Зейнал посмотрел на людей, гроздьями висевших на подножках, и пальцем стряхнул с носа капельки пота. «Счастливая Джейран-ханум!»
Когда много лет назад Зейнал поступил работать в архивное управление, первый человек, с которым он познакомился, была Джейран-ханум. И вот уже двадцать лет сидит она за столом по левую сторону от него, и не поймешь, изменилась она за эти двадцать лет или нет: такая же быстрая, подтянутая, ладная, все тот же низкий голос, те же живые глаза. Даже очки те же: толстые стекла в золотой оправе. Вот только волосы… Двадцать лет назад они были как старое серебро, а сейчас белые, как хлопок. Джейран-ханум одинока — никого на свете. Она не держит ни кошки, ни собаки, ни попугая. Мало того, что она не вышла замуж, при ней вообще нельзя заводить разговор о семейной жизни, потому что мужчин, а больше того женщин, любящих мужа, Джейран-ханум презирает всей душой.
Смысл жизни был для Джейран-ханум только в работе. Она никогда не опаздывала на работу, но и не засиживалась после шести. Порой Зейналу приходило на ум, что Джейран-ханум где-нибудь тут и родилась, в полутемных подвалах архивного управления, и тут же когда-нибудь отдаст богу душу.
Подошел автобус, и Зейнал ощутил, что сжат со всех сторон и его несет к двери. «Ну все: или сдохну, или попаду в автобус!»
Обеими руками он обхватил портфель, и портфель крепко вдавили ему в живот. Вслед за толстухой с двумя большими корзинами Зейнал втиснулся в автобус.
Он был почти счастлив, но счастье продолжалось недолго. Вплотную прижатый к мощной спине толстухи, он чувствовал, что все люди, сколько их есть — с боков, спереди, сзади, — висят у него на плечах, и стоит ему шевельнуться, они посыплются друг на друга, как кирпичи рухнувшей стены.
Рука, сжимавшая ручку портфеля, онемела. Острый край корзинки впился ему в коленку.
— Пожалуйста… подвиньте корзинку… Немножко…
— Куда?! — заорала толстуха. — Куда я ее подвину?
— Но она мне впилась в колени!
— В колени ему! Мужик называется!
Зейнал умолк, понимая, что продолжать бессмысленно, но было поздно.
— Мужики пошли! — орала толстуха, все больше входя во вкус. — Не мужчина, а сливочное мороженое: тронешь рукой — тает. Нет терпения, не лезь в давку!
Коленку резало, как ножом. Спина ныла от неподвижности. Зейнал попытался податься в сторону.
— Эй, чего крутишься? — тяжелая рука легла ему на плечо.
Но Зейнал уже не обращал внимания ни на голос, ни на тяжелую руку его обладателя. Стиснув зубы, он изловчился, вылез из-под навалившихся на него тел и стал боком к проходу. Пот, струящийся из-под бровей, заливал лицо, глаза щипало…
Прямо напротив Зейнала было открытое окошко. За окошком тянулись тротуары, мелькали деревья, шли люди, лица которых он не мог различить. Черная «Волга» поравнялась с автобусом. Рядом с водителем сидел мужчина, похожий на Зейнала: такого же возраста и сложения. Задние сиденья были пусты. Откинувшись на спинку, мужчина сидел в удобной, непринужденной позе, но, похоже, устал: глаза у него были как у пьяного…
Беспрерывно сигналя, черная «Волга» проскользнула мимо, унося дремлющего на переднем сиденье пассажира.
«Все! — Зейнал сдул капли пота с верхней губы. — Покупаю машину!»
Дома мысль эта не только не оставила Зейнала, наоборот, завладела всем его существом. За ужином, когда и разговоры, и мысли вроде бы были о другом, черная «Волга» с дремлющим на переднем сиденье человеком упорно стояла перед его глазами. «Куплю! Возьму и куплю машину!» Зейнал даже вздохнул облегченно, представив себе, что никогда больше не сядет в проклятый автобус.
Шафига убрала посуду, принесла чай.
— Я покупаю машину, — сказал Зейнал, когда она поставила перед ним стакан с чаем.
Жена и бровью не повела. Руфат и Назиля строили в уголке дом и, похоже, просто не слышали его заявления.
— Я покупаю машину! — громко повторил Зейнал.
— А ты с ума не сошел? — Шафига ласково улыбнулась.
— Почему? Все покупают!
— Папа, а какую ты купишь? — крикнул из своего угла сын.
«Действительно, а какую?» Как-то он не подумал. Просто забыл.
— «Жигули», — ответил Зейнал. — Надежная машина.
— Урра! Урра-а!
Ребята подняли немыслимый крик, и крик этот немножко отрезвил Зейнала. Он взглянул на жену, та все еще улыбалась, грустно и недоверчиво. Ему не понравилась ее улыбка.
— В чем дело? — сердито спросил ее Зейнал. — Ты что, не веришь?
— Ну, если ты нашел клад…
Зейнал стал обдумывать, как ответить жене, но тут к нему подскочили ребята.
— Папа, а какого цвета?
— Папа, какого?!
«Действительно, какого цвета? Тоже как-то не подумал». И тут он вспомнил человека, дремавшего в «Волге».
— Черную, — сказал Зейнал. — Наша машина будет черная.
— Ой, не надо черную! Купи красную!
— Нет, нет! Папочка, нет! — Назиля обвила ручонками его шею. — Желтую!
— Нет. Машина будет черная.
Руфат надул губы. У Назили тоже навернулись на глаза слезы.
— В чем дело? — Одной рукой Зейнал погладил по голове Назилю, другой — Руфата. — Сейчас самый модный цвет черный… Не надо спорить с папой.
Ребятишки, обиженные, ушли в свой уголок.
Зейнал поглядел на жену. Лицо у нее было изумленное, она уже не улыбалась. Он видел, что жена не верит, но в то же время не считает сказанное шуткой. Может, подозревает, что он просто-напросто заболел, спятил.
— Что ты так смотришь, Шафига?
— Я пойду постелю?
— Сперва уложи детей.
Дети все никак не могли успокоиться. Мальчик кричал: «Красная!», девочка: «Желтая!» Потом оба начали хныкать.
Шафига укоризненно взглянула на мужа.
— И правда, что за цвет ты выбрал? Только детей огорчил.
— Ладно, идите сюда! — Зейнал хлопнул себя по коленям, приглашая ребятишек сесть.
Те мигом взобрались к нему на колени.
— Решаем так. — Он вытер слезы тому и другому. — Ни черная, ни красная, ни желтая. Берем голубую. Никому не будет обидно.
Ребятишки заулыбались, обрадованно шмыгая носами.
— Буду вас в школу на машине возить. Скоро сентябрь, Руфик пойдет в первый класс… А на тот год и Наза станет школьницей. От дома до самой школы, а? В воскресенье садимся в машину и на море… Потом…
Зейнал увидел, что у ребят мигом высохли глаза. Высохли и мечтательно затуманились. И он вспомнил собственное детство. Вспомнил, как, положив голову на бабушкины колени, он сладко дремал, слушая прекрасные сказки. Зейнал взглянул на жену и увидел, что у нее тоже сладко туманятся глаза, а длинные ресницы слипаются. Потом вдруг увидел седые ниточки в ее волосах. «Все побелеют… И будет она седая-седая, как Джейран-ханум. Если не облысею, и я через несколько лет буду весь белый…»
— Маму тоже возьмем с собой, — сказал Зейнал, голос у него был ласковый и грустноватый. — На базар ее отвезем. Хватит ей таскать с рынка корзины. Потом… А потом в самую пору возьму вас всех и — на курорт! В Крым… На Черное море… На Украину…
Зейнал чувствовал, что у него слипаются глаза и по всему телу разливается истома. Он кивнул Шафиге на детей: «Спят…»
В эту ночь Зейнал долго лежал без сна, уставившись в потолок. Шафига тоже не спала и, так же как Зейнал, смотрела в темный потолок. Наконец не выдержала:
— Ты правда решил купить «Жигули»?
Зейнал вздохнул: «Господи, и эта словно ребенок!..»
Не слыша ответа, Шафига тоже вздохнула. Она знала, что муж не спит, не мог он так быстро уснуть.
А Зейнал был сейчас далеко-далеко… Лежал на теплом песке и смотрел, как его ребятишки плещутся в море. Сам он не решался входить в воду, боялся. Боялся — вдруг схватит судорога, и он, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, уйдет на глубину. Когда он был студентом, один парень вот так утонул в море. Зейналу вдруг пришло в голову, что у ребятишек может случиться судорога. Бог мой, вдруг Рафик или Назиля… У него замерло сердце. Встав на колени, он позвал ребятишек и прямо так, мокрых, усадил в машину.
Он ехал на голубых «Жигулях» по длинной широкой улице, требовательно сигналя на автобусных остановках. И все вокруг было такое же, как машина, голубое-преголубое — и улица, и дома, и люди…
В окно он увидел Джейран-ханум. Она стояла на тротуаре в ожидании автобуса. И тоже вся голубая — лицо, волосы, платье… Он хотел затормозить, чтоб пригласить Джейран-ханум в машину, но сонный голос жены извлек его из голубого мира.
— Телевизор опять не работает. Прыгает все… Дети глаза портят… Отработал свое… Когда еще покупали…
— Новый купим.
— В кредит?
— Не знаю…
— Только вот что. Ради бога не бери взаймы. Нет хуже, чем долги отдавать.
Зейнал вспомнил, что утром снова нужно вставать, снова Шафига завернет ему две котлеты, оставшиеся от ужина, положит в его старый портфель, и он тяжелым шагом отправится на автобусную остановку. «Счастливая Джейран-ханум!»
Зейнал боялся, что не заснет и тогда весь завтрашний день будет давить в груди. Он положил руку на сердце, закрыл глаза и пожелал себе голубых сновидений.