© Е. М. Доброхотова-Майкова, перевод, статья, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Сесил Скотт Форестер (Сесил Льюис Траутон Смит, 1899–1966) написал более двух десятков книг. Во время Второй мировой войны писатель много времени провел на американских и британских боевых кораблях, что отразилось в романах «Корабль» (1943) и «Добрый пастырь» (1955). Его книги многократно экранизировали. Особенно известны фильмы «Капитан Хорнблауэр» (1951) с Грегори Пеком в главной роли и «Африканская королева» (1951) с Хамфри Богартом (за эту картину он получил свой единственный «Оскар») и Кэтрин Хэпберн. В 1953 году английская королева предложила наградить Форестера орденом Британской империи, но тот отказался, сказав, что не заслужил такой чести. Форестер был любимым писателем Уинстона Черчилля и должен был стать его официальным биографом, но смерть автора не позволила этому замыслу осуществиться.

Английского писателя Сесила Скотта Форестера (1899–1966) в России знают главным образом по приключениям капитана Горацио Хорнблауэра, действие которых происходит во время Наполеоновских войн. Теперь, благодаря фильму «Грейхаунд», наши читатели смогут познакомиться с одним из главных его романов – «The Good Shepherd» (1955). Название романа отсылает к евангельской притче о добром пастыре (Ин. 10: 11): «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец», или в переводе на современный русский язык: «Я – хороший пастух, ведь хороший пастух отдает свою жизнь за овец» (перевод Российского библейского общества). Капитан эскадренного миноносца «Килинг» (в фильме – «Грейхаунд», то есть «Гончая») Джордж (в фильме – Эрнест) Краузе – хороший пастух; он во главе группы охранения из двух эсминцев и двух сторожевиков ведет свое стадо – конвой – через Атлантику, защищая его от волчьей стаи немецких подводных лодок. «Волчья стая» в данном случае не поэтическая метафора, а военный термин. Тактика волчьей стаи была разработана к 1938 году адмиралом Карлом Дёницем (1891–1980), который в 1939-м стал командующим подводным флотом, а в 1943-м – главнокомандующим ВМФ нацистской Германии. «Волчья стая» из шести–девяти подводных лодок выстраивалась в завесу на пути предполагаемого следования каравана. Как только одна из лодок обнаруживала вражеские суда, она начинала преследование, при этом отправляя координаты и курс своего движения в штаб подводных сил, который на основании полученных данных координировал действия подводных лодок. Атака объединенными силами «стаи» осуществлялась ночью из надводного положения; благодаря низкому силуэту в темноте субмарины были почти незаметны среди волн. Начало 1943 года, когда происходит действие книги, – время последних триумфальных побед Дёница, за которыми последовал катастрофический разгром. Одной из главных причин этого разгрома стало усовершенствование радара – с переходом на сантиметровый диапазон глубина перестала быть надежным убежищем для подлодок.

С. С. Форестер знал жизнь военного флота не только как автор морских романов, но и по собственному опыту. Как многие британские писатели, которым возраст или здоровье не позволяли идти на фронт, он с началом войны поступил на работу в Министерство информации – правительственный орган, существовавший в Британии с сентября 1939-го по март 1946-го. Его отправили в Соединенные Штаты писать статьи, рассказы и сценарии, которые поддерживали бы симпатии американцев к Англии и способствовали бы вступлению США в войну. Как журналист, он часто бывал на военных кораблях. Самая значительная его книга этого периода, «Корабль» (1943), основана на интервью с офицерами и командой британского легкого крейсера «Пенелопа», который в романе выведен под названием «Артемида». В том же сорок третьем году, когда вышел «Корабль», американское Адмиралтейство отправило Форестера на линкор «Теннесси» под командованием адмирала Кинкейда, атаковавший японские базы вблизи Алеутских островов. Здесь, стоя на мостике линкора рядом с капитаном, писатель впервые ощутил сильную боль в ногах и поначалу решил, что от сырости и холода схватил ревматизм. Однако это оказалась тяжелейшая болезнь – атеросклероз. В перспективе у Форестера была ампутация ног, на ближайшее же время ему велели превратиться в овощ: ничего не делать, ни из-за чего не волноваться и ни о чем не думать. Не думать он не мог, поэтому начал писать следующую книгу – «Коммодор», о приключениях Хорнблауэра в России в 1812 году. Несмотря на некоторое количество «развесистой клюквы», эта книга исполнена восхищения перед мужеством русских солдат и офицеров. За время работы над «Коммодором» развитие болезни чудесным образом остановилось, и Форестер научился жить со своей инвалидностью – настолько, что в 1944-м вернулся к деятельности военного пропагандиста и журналиста. Свою следующую книгу он закончил у берегов Японии на борту британского крейсера «Свифтшур».

В «Добром пастыре» Форестер вновь вернулся к событиям Второй мировой войны. Двое суток из жизни американского капитана описаны с документальной подробностью и достоверностью. Помимо прочего, упомянуто многое из того, что впоследствии помогло союзникам выиграть Битву за Атлантику: радар, высокочастотная радиопеленгация, криптография. Кроме американского эсминца и двух сторожевиков – канадского и британского, – в охранение входит польский эсминец. Сама Польша к тому времени была оккупирована гитлеровскими войсками, однако часть польского флота за несколько дней до начала войны эвакуировали в Британию в ходе операции «Пекин». Из четырех польских эсминцев три, «Бужа», «Блыскавица» и «Гром», добрались до Эдинбурга и в дальнейшем принимали активное участие в боевых действиях совместно с Королевским флотом (четвертый, «Вихер», после героического сопротивления был потоплен немцами на третий день войны). «Бужа» и «Блыскавица» пережили войну и были возвращены Польше. «Блыскавицу» и сегодня можно видеть в порту Гдыни как корабль-музей.

Горизонт в этот ранний час казался ближе обычного. Между блеклым небом и серым морем не было четкого перехода, просто две родственные стихии сливались в сгущении облачной пелены. За пределами этого хмурого кольца море уходило во все стороны на тысячу миль, глубина его составляла две мили – такие масштабы трудно охватить умом, хотя мы легко принимаем их как научный факт. В двух милях внизу лежало морское дно, темнее самого длинного и темного туннеля, когда-либо созданного человеком, под давлением, какого не достичь на заводе или в лаборатории, неведомое и неисследованное; никто из людей его не видел, и лишь их мертвые тела попадали туда в стальных гробах раздавленных кораблей. А сами корабли, в глазах ничтожных людишек такие большие и прочные, оседали в холод и мрак вековечного ила, словно пылинки на паркет бального зала.

На поверхности моря, ограниченной близким горизонтом, качалось множество кораблей. Длинные серые валы катили с северо-востока нескончаемой чередой, и каждый показывал свою безграничную мощь. Каждому корабли отвешивали почтительный поклон, кренясь на борт, затем начинали подъем, задрав нос к небу, чтобы, достигнув вершины, качнуться на другой борт и заскользить с высокого склона – нос опущен, корма задрана, и так снова и снова, переваливаясь с борта на борт и с носа на корму. Глядя на корабли, идущие параллельными линиями и колоннами, можно было проследить направление и позицию каждого вала – наискось через колонны и линии: корабли взбирались на гребень и соскальзывали вниз, так что на виду оставались только верхушки мачт, кренились на правый борт и на левый, друг к другу и друг от друга, сколько хватало терпения смотреть.

Корабли были самые разные: грузовозы и танкеры, большие и малые, старые и новые, с грузовыми полумачтами и стрелами кранов. Все они упорно двигались на восток, будто направляемые единой волей, их пенные следы были строго параллельны; а если пронаблюдать за ними, можно было заметить, что через долгие неравномерные промежутки времени они поворачивают на несколько градусов вправо или влево, задние вслед за передовыми. Однако вскоре наблюдатель убедился бы, что, несмотря на изменения курса, в целом строй кораблей движется к осту, упорно и неуклонно, час за часом преодолевая по нескольку миль из тысячи, отделяющей его от неведомой цели на востоке. Все эти корабли направлял единый дух.

Впрочем, пронаблюдав подольше, можно было бы заметить, что дух этот не совсем непогрешим, а корабли – не безупречные машины. Почти каждое изменение курса тридцати семи кораблей сопровождалось какой-нибудь накладкой. Опытного наблюдателя это бы нисколько не удивило, даже будь корабли просто механизмами, потому что каждый отличался от соседних, каждый по-своему слушался руля, по-своему реагировал на волны, набегавшие спереди, со скулы или с траверза[1], по-своему сносился ветром. А поскольку корабли шли на расстоянии четверть мили в линии и полмили в колонне, мелкие расхождения были чреваты самыми серьезными последствиями.

Корабли бы вели себя по-разному, даже будь они безупречны сами по себе, а они были далеко не безупречны. Моторы в каждом работали не совсем равномерно, топливо было не совсем однородным, трубы со временем засорялись, клапаны открывались не полностью, и винты, приводимые в движение моторами, вращались с разной скоростью. Компасы тоже не бывают абсолютно точными. А поскольку по мере расходования топлива и припасов менялась осадка, тяга винтов давала бы разные результаты, даже если бы каким-то чудом их скорость вращения оставалась одной и той же. Каждая из переменных создавала расхождение относительных позиций не больше нескольких футов за минуту, но в плотном строю кораблей несколько футов в минуту за двадцать минут могут привести к катастрофе.

А помимо механических переменных, существовала человеческая переменная, самая переменчивая из всех. Человеческие руки вращали штурвал, человеческие глаза наблюдали за датчиками, от человеческого умения зависело, сильно ли дрожит стрелка на картушке компаса. Люди были разные: с быстрой реакцией и с замедленной, осторожные и бесшабашные, с многолетним опытом и почти зеленые новички. И разница между людьми была важнее разницы между кораблями. Разница между кораблями могла привести к катастрофе за двадцать минут, но человеческая переменная – необдуманный или неверно понятый приказ, перекладка руля не в ту сторону или погрешность в расчетах – могла привести к катастрофе за двадцать секунд. Сменой курса руководил головной корабль центральной колонны; спуск двух флажков, реющих на его сигнальном фале, означал начало поворота – одного из серии, распланированной днями раньше. Легко было повернуть не туда, еще легче – засомневаться на миг, куда поворачивать, так же легко было усомниться в компетентности мателота. Осторожный человек мог чуть-чуть промедлить с отдачей приказа, ожидая, что сделают другие, и таким образом подставить свой борт под нос корабля из соседней колонны. И любая такая ошибка грозила смертью.

В сравнении с огромностью моря корабли выглядели крошечными, незначительными; могло показаться чудом, что они пересекают эту огромность пред лицом сил природы и уверенно достигают цели. Это сделал возможным изобретательный человеческий ум, опыт и знания, накопленные со времен первого кремневого орудия и первых наскальных знаков. Теперь изобретательный человеческий ум добавился в число опасностей. Низкое небо и серые валы несли в себе угрозу, однако корабли продолжали сложные маневры в тесном строю на волосок от беды, ибо, прекрати они маневрировать и разойдись на безопасное расстояние, их бы подстерегали еще худшие беды.

Там, куда шли корабли, ждали мужчины, женщины, дети. Они не знали о существовании именно этих кораблей, не знали их названий, не знали, как зовут людей, отделенных от холодной огромности моря лишь тремя четвертями дюйма стальной обшивки. Если эти и тысячи других кораблей не дойдут до цели, мужчины, женщины и дети будут страдать от голода, холода и болезней. Их может разорвать на куски бомбой. Их может постичь еще худшая участь – участь, которую годы назад хладнокровно сочли худшей; они могут подпасть под гнет тирана, лишиться своих свобод, а если так – они чувствовали это инстинктивно, даже если и не могли обосновать логически, – пострадают не только они сами, но и весь человеческий род, мир в целом станет менее свободным.

Некоторые на кораблях это знали, даже если необходимость держать курс и место в строю вытесняла у них из головы подобные мысли, но многие ни о чем таком не думали и переживали опасности и тяготы по другим причинам, а то и вовсе без причин: люди, желавшие денег, выпивки, женщин или той уверенности в завтрашнем дне, что дают иногда деньги; люди, которым многое надо было забыть, и недоумки, которым нечего было забывать; кого-то погнала на флот необходимость кормить детей, кто-то бежал от неразрешимых проблем.

Одни обеспечивали вращение винтов, другие – сохранение места в строю, третьи поддерживали рабочее состояние корабля, а четвертые кормили тех, кто всем этим занят. Но покуда они исполняли свой долг – из высоких побуждений или из низких, а кто-то и вовсе сам не зная зачем, – они были просто деталями своего корабля. Деталями, в силу человеческого разнообразия не обработанными до единого стандарта, – и они, или их корабли (не разделяя корабль и команду), оставались материальными объектами, которые одна сторона защищает, а другая пытается уничтожить, объектами, которые проведут через океан или отправят в ледяные глубины.

В конвое было почти две тысячи человек, в эскорте из двух эсминцев и двух сторожевых кораблей – более восьмисот. За три тысячи жизней и материальное имущество на пятьдесят миллионов долларов (бесполезное численное выражение неоценимого) отвечал кавторанг ВМС США Джордж Краузе, сорока двух лет, рост пять футов девять дюймов[2], вес сто пятьдесят пять фунтов[3], телосложение среднее, цвет глаз серый, командующий эскортом и капитан эсминца «Килинг» типа «Мэхен» водоизмещением пятнадцать тысяч тонн, спущенного на воду в 1938-м.

Это голые факты, а факты порой ничтожны. Позади, в середине конвоя, шел танкер «Хендриксон». По балансовой отчетности компании-владельца танкер оценивался в четверть миллиона долларов, а груз нефти – еще в четверть миллиона, и все это не значило ровным счетом ничего, а вот тот факт, что, доставленный в Англию, его груз обеспечит час под парами всему британскому флоту, означал неизмеримо много – как оценить в деньгах час свободы для мира? Человеку, мучимому жаждой в пустыне, безразлично, сколько банкнот у него в карманах. Вес кавторанга Краузе был фактом вполне существенным, так как влиял на время, за которое тот успеет добраться до мостика в критической ситуации, и даже мог косвенно указывать, что ему хватит сил оставаться там, сколько потребуется, невзирая на физическую нагрузку. Это было куда важнее балансовой стоимости «Хендриксона» даже для владельцев танкера, хотя те никогда не слышали про кавторанга ВМС США Краузе. И уж тем более их не волновало, что он сын лютеранского пастора, воспитан в строгой вере и очень хорошо знает Библию. Однако все это было чрезвычайно важно, поскольку на войне личность и характер командира влияют на события больше, чем мелкие материальные вопросы.

Он был у себя в каюте, только что вышел из душа и теперь вытирался. Возможность помыться выдалась впервые за тридцать шесть часов, и следующая могла представиться не скоро. То было блаженное время после отмены предрассветной боевой тревоги. Краузе надел толстые шерстяные кальсоны и фуфайку, рубашку и брюки, носки и ботинки. Он только что закончил причесываться – действие скорее формальное, поскольку жесткий русый ежик пригладить было невозможно. Краузе глянул в зеркало – убедиться, что выбрит как следует. Его глаза (не то чтобы совсем серые, скорее неопределенного серо-болотного цвета) встретились со взглядом отражения равнодушно, как если бы смотрели на кого-то чужого. Краузе и был чужаком для самого себя, кем-то, о ком следует не думать или думать отстраненно. Его тело служило не более чем орудием для выполнения долга.

Душ, бритье и чистая рубашка так поздно утром – отклонение от правильного порядка вещей, вызванное превратностями войны. Краузе уже три часа был на ногах. Он поднялся на мостик в темноте до объявления предрассветной тревоги, чтобы заранее быть готовым к опасности, которую сулило это время суток, и стоял там, покуда ночная чернота медленно сменялась серой зарей, а корабль и команда ждали в полной боеготовности. Когда стало совсем светло – если можно так сказать про нынешнюю тоскливую серость – и боевую тревогу отменили, Краузе смог прочесть принесенные радистом сообщения, принять рапорта у командиров отделений, осмотреть в бинокль подчиненные ему боевые корабли по правому и левому борту, а также маневрирующий сзади конвой. Час после восхода – самое безопасное время, и Краузе мог ненадолго уйти к себе в каюту. Встать на колени и помолиться. Позавтракать. А затем принять душ и сменить рубашку, хоть и странно было делать это сейчас, а не в начале нового дня.

Убедившись, что тщательно выбрит, он отвернулся от чужака в зеркале и замер на мгновение: рука на спинке стула, глаза смотрят на палубу под ногами.

«Вчера и сегодня и во веки»[4], – тихонько проговорил он, как всегда, когда заканчивал себя инспектировать. Этот стих из тринадцатой главы Послания к Евреям отмечал тот факт, что Краузе начал новый отрезок жизненного пути к смерти и вечной жизни за гробом. Он уделил этим мыслям должное внимание, и покуда мозг был занят ими, тело машинально сохраняло равновесие, поскольку эсминец качало, как может качать только эсминец – и как его качало без перерыва последние несколько дней. Палуба под ногами вздымалась и падала, сильно наклоняясь вправо и влево, вперед и назад, порой словно передумывая на полпути и резким содроганием нарушая ритм, в котором скудная обстановка каюты дребезжала от вибрации винтов.

Краузе окончил Аннаполис двадцать лет назад, из них тринадцать провел в море, по большей части на эсминцах; его тело прекрасно сохраняло равновесие на кренящемся корабле, даже если сам Краузе в эти мгновения думал о бессмертии души и бренности всего сущего.

Он потянулся к свитеру, который собирался надеть следующим, но тут звонок в переборке издал резкую ноту, а из переговорной трубы раздался голос лейтенанта Карлинга, заступившего на вахту после отбоя тревоги.

– Капитана на мостик, сэр, – сказал Карлинг. – Капитана на мостик, сэр.

В голосе слышалось волнение. Краузе не стал брать свитер, а сразу снял с вешалки китель. Другой рукой он отодвинул стеклотканевую занавеску на двери и в одной рубашке, с кителем в руке взбежал на мостик. Семь секунд прошло от звонка до того мгновения, когда Краузе вошел в рубку. Еще секунды, чтобы осмотреться, у него не осталось.

– Гарри установил контакт, сэр, – сообщил Карлинг.

Краузе метнулся к радиотелефону – рации межсудовой связи:

– Джордж – Гарри. Джордж – Гарри. Прием.

Говоря, он глядел на вздымающееся море по левому борту. В трех с половиной милях слева шел польский эсминец «Виктор», в трех с половиной милях за ним – британский сторожевой корабль «Джеймс»; он был на раковине «Виктора», далеко за кормой, так что едва виднелся над углом надстройки и на таком расстоянии часто пропадал из виду, когда одновременно с «Килингом» оказывался в подошве волны. Гарри – позывной «Джеймса». Как раз когда Краузе поймал его взглядом, радиотелефон заблеял. Никакие помехи не могли скрыть характерные английские интонации.

– Дальний контакт, сэр. Пеленг три-пять-пять. Прошу разрешения на атаку.

Одиннадцать слов, из которых одно можно было бы опустить. Однако они составляли невероятной сложности задачу, в которой требовалось учесть десятка два факторов, – а решение надо было найти за наименьшее число секунд. Краузе отыскал глазами репитер, и привычный ум мгновенно упростил один фактор. Контакт по пеленгу три-пять-пять, на данном отрезке зигзага это впереди от левого траверза. «Джеймс», крайний из четырех кораблей эскорта, в трех милях левее конвоя. В таком случае немецкая подлодка – если контакт и впрямь указывает на присутствие немецкой подлодки, что далеко не факт, – должна быть в нескольких милях от каравана и немного впереди по левому траверзу. Взгляд на часы: через четырнадцать минут очередная смена курса. Поворот вправо, то есть конвой пойдет прочь от подлодки. Довод за то, чтобы оставить ее в покое.

Были и другие доводы в пользу такого решения. Завеса состояла всего из четырех кораблей; когда они находились на позициях, их только-только хватало, чтобы прощупывать гидролокаторами весь огромный фронт конвоя. Отряди один – или два, – и завесы, считай, не останется, только дыры, куда могут проскользнуть другие подлодки. Помимо этого весомого фактора, оставался другой, еще более весомый, тревоживший каждого флотского офицера со времен парусного флота. «Джеймсу» придется идти полным ходом, он сильно отклонится от курса каравана. Поиск может занять много часов, и, вне зависимости от результата, «Джеймс» вынужден будет догонять конвой. Это означает час, два, три полного хода, при котором сожгутся дополнительные тонны топлива. Резерв топлива есть, но небольшой. Оправданно ли сейчас, в самом начале действий, тратить этот резерв? Всю профессиональную жизнь Краузе учили, что разумный офицер бережет резерв для решающего сражения. Это был довод – всегдашний довод – в пользу осторожности.

С другой стороны, есть контакт. Возможно – и даже вероятно, – подлодку удастся уничтожить. Уничтожение подлодки – значительный успех сам по себе, а последствия могут быть даже более важными. Если дать подлодке уйти, она всплывет и по радио сообщит своему командованию о судах в этой точке Атлантики – судах, которые могут быть только конвоем союзников, а значит – мишенью для немецких торпед. И это еще не худшее; подлодка может всплыть и, пользуясь тем, что на поверхности скорость у нее вдвое больше, чем у каравана, держать его под наблюдением, определить его скорость и основной курс, вызвать – если командование это еще не сделало – волчью стаю других подлодок для перехвата и массированной атаки. Уничтожив ее, можно все это предотвратить; даже если она просто не всплывет в ближайшие час-два, то конвой успеет оторваться, и найти его немцам будет куда труднее. При большой удаче они и вовсе не сумеют его найти.

– Все еще поддерживаю контакт, сэр, – проквакала рация.

Прошло двадцать четыре секунды, с тех пор как Краузе поднялся на мостик, пятнадцать – с тех пор как сложнейшая задача встала перед ним во всей своей полноте. Хорошо, что долгими часами на мостике, долгими одинокими часами у себя в каюте Краузе тщательно обдумывал сходные задачи. Сколько ни думай, невозможно предусмотреть любую обстановку; нынешние обстоятельства – пеленг контакта, количество топлива, положение конвоя, время суток – составляли одну из тысяч возможных комбинаций. А были и другие факторы, которые Краузе анализировал заранее: он – американский офицер во главе союзного каравана. По чисто формальной причине (бо́льшая выслуга) ему, не слышавшему ни одного вражеского выстрела, поручили командовать молодыми капитанами, у которых за плечами два с половиной года войны. Это добавляло множество значимых факторов, не имеющих численного выражения, в отличие от расхода топлива или даже вероятности уничтожить немецкую подлодку после обнаружения дальнего контакта. Что подумает о нем капитан «Джеймса», если не дать разрешения на атаку? Что подумают о нем моряки в конвое, если другие подлодки прорвут завесу, ослабленную по его приказу? Станет ли одно правительство, получив рапорта, жаловаться другому на его, Краузе, безрассудство? Или на его излишнюю осторожность? Будут ли офицеры одного флота презрительно качать головой, а офицеры другого – неискренне его выгораживать? Слухи в вооруженных силах разносятся быстро, и то, что говорят моряки, рано или поздно доходит до конгрессменов и членов парламента. Добросоюзнические отношения в какой-то мере зависят и от его решения, а от добросюзнических отношений зависят победа и свобода всего мира. Эти стороны задачи Краузе тоже обдумал загодя, но сейчас они не влияли на его решение, лишь увеличивали бремя ответственности на его плечах.

– Разрешаю, – произнес он.

– Есть, сэр, – ответила рация.

И тут же заквакала снова:

– Орел – Джорджу. Прошу разрешения помочь Гарри.

Орел – позывной польского эсминца «Виктор» на левом траверзе «Килинга», между ним и «Джеймсом», а голос принадлежал молодому британскому офицеру, переведенному на «Виктор» для радиотелефонной связи.

– Разрешаю, – сказал Краузе.

– Есть, сэр.

«Виктор» повернул практически сразу, как прозвучали эти слова; его нос рассек волну фонтаном брызг, и эсминец накренился на корму, все еще поворачивая, набирая скорость, чтобы присоединиться к «Джеймсу». «Виктор» и «Джеймс» – тандем, уже осуществивший в предыдущем походе одно «вероятное потопление». На «Джеймсе» стоит новый гидроакустический дальномер; у них с «Виктором» отработана система совместной охоты. Эти два корабля – боевые товарищи; Краузе с момента донесения о контакте знал, что, отпуская один, должен будет отпустить и второй, чтобы повысить шансы на успех.

С вызова из каюты прошло пятьдесят девять секунд; меньше чем за минуту Краузе принял трудное решение и отдал приказы, претворяющие решение в действие. Теперь требовалось наиболее эффективно расположить оставшиеся два корабля – «Килинг» и канадский «Додж» на его правой раковине, то есть попытаться двумя кораблями заслонить тридцать семь. Конвой занимал три квадратных мили моря, огромная цель для пущенной наугад торпеды, а выпустить ее результативно можно было из любой точки полукруга обхватом в сорок миль. Даже наилучшая попытка создать охранение из двух кораблей была бы жалким компромиссом, но и эту попытку еще только предстояло сделать…

Краузе снова заговорил в рацию:

– Джордж – Дикки.

– Сэр! – тут же проквакала рация. Очевидно, «Додж» ждал приказа.

– Займите позицию в трех милях впереди головного судна правой колонны конвоя.

Размеренный тон приказа еще больше подчеркивал немелодичность его голоса.

– Три мили впереди головного судна правой колонны, – отозвалась рация. – Есть, сэр.

Канадские интонации звучали привычней британских. Можно не опасаться недоразумений. Краузе глянул на репитер и повернулся к вахтенному офицеру.

– Курс ноль-ноль-пять, мистер Карлинг.

– Есть, сэр, – ответил Карлинг и обратился к рулевому: – Лево руля. Курс ноль-ноль-пять.

– Есть лево руля, – повторил рулевой. – Курс ноль-ноль-пять.

Это был Паркер, рулевой третьего класса, двадцатидвухлетний, женатый и бестолковый. Карлинг это знал и смотрел на репитер.

– Скорость восемнадцать узлов, мистер Карлинг, – сказал Краузе.

– Есть, сэр, – ответил Карлинг и отдал команду.

– Есть восемнадцать узлов, – отрепетовал вахтенный у машинного телеграфа.

«Килинг» повернул под действием руля; дрожь, ощущаемая ногами через палубу, участилась. Корабль шел к новой позиции.

– Машинное отделение отвечает: «Есть один-восемь узлов», – сообщил вахтенный у телеграфа.

Он был новенький на корабле, переведен к ним во время захода в Рейкьявик, и служил второй срок. Два года назад он в увольнительной попал в нехорошую историю: ведя машину, спровоцировал аварию и сбежал с места происшествия. Краузе не помнил его фамилию. Это надо будет исправить.

– На румбе ноль-ноль-пять, – объявил Паркер со всегдашней нагловатой бесшабашностью, которая раздражала Краузе и свидетельствовала о ненадежности Паркера. Никаких действий не требуется; просто сделать мысленную отметку.

– Восемнадцать по ГДЛ, сэр, – доложил Карлинг.

– Очень хорошо.

Это были показания гидравлического лага. Теперь предстояло отдать еще приказы.

– Мистер Карлинг, займите позицию в трех милях впереди головного судна левой колонны конвоя.

– Три мили впереди головного судна левой колонны конвоя. Есть, сэр.

«Килинг» уже шел к новой позиции наиболее экономичным курсом, и сейчас было самое время проверить конвой, вдоль которого они двигались. Но прежде Краузе мог позволить себе надеть китель, который до сих пор так и держал в руке. Он влез в рукава и, расправляя их, нечаянно ткнул телефониста в живот.

– Извините, – сказал Краузе.

– Ничего, сэр, – пробормотал телефонист.

Карлинг держал руку на выключателе звонков боевой тревоги и глядел на капитана в ожидании приказа.

– Нет, – сказал Краузе.

По тревоге каждый встанет на боевой пост. Никто не сможет поспать и почти никто – поесть; обычная корабельная жизнь нарушится. Люди будут усталыми и голодными, всевозможные работы по кораблю, которые нужно выполнить рано или поздно, придется отложить. Такое положение нельзя сохранять долго – это опять-таки боевой резерв, который нельзя тратить без крайней надобности.

Есть и еще один довод: если постоянно требовать чересчур много без объяснения причин, некоторые, даже многие, начинают работать вполсилы. Краузе знал это и по личным наблюдениям, и теоретически, по книгам, как врач знает о болезнях, которыми сам никогда не страдал. Он должен был делать скидку на человеческие слабости подчиненных, на ветреность человеческого ума. «Килинг» и так находился в режиме готовности номер два: личный состав почти на всех боевых постах, водонепроницаемые переборки задраены, несмотря на помехи, создаваемые этим для повседневных корабельных работ. Готовность номер два означает постоянную нагрузку, что плохо для корабля, но ее можно выдерживать сутками, а боевую тревогу – не больше нескольких часов.

Не стоит объявлять боевую тревогу из-за того, что «Джеймс» с «Виктором» преследуют контакт вдали от конвоя; до конца перехода таких рапортов о контактах могут быть еще десятки. Потому Краузе и ответил «нет» на невысказанный вопрос Карлинга. Взгляд, решение и ответ заняли не больше двух-трех секунд. Чтобы изложить все доводы словами, Краузе потребовалось бы несколько минут; минута-две – чтобы мысленно их сформулировать. Однако привычка и опыт позволяли решить быстро, а саму ситуацию он давно продумал заранее.

И все же он отметил про себя этот инцидент, даже если сразу перестал о нем думать. Факт, что Карлинг хотел объявить тревогу, добавился к мысленному досье Карлинга у Краузе в голове. В какой-то едва ощутимой мере это повлияет на то, насколько Краузе доверяет Карлингу как вахтенному офицеру, и может в конечном счете сказаться на «рапорте о годности», который Краузе будет составлять на Карлинга (если, разумеется, оба доживут до составления такого рапорта), и особенно на пункте о «годности к командованию». Крохотный инцидент, один из тысяч, составляющих сложное целое.

Краузе взял бинокль и направил на конвой. Из тесной рубки смотреть было неудобно, и он вышел на левое крыло мостика. И сразу в ушах засвистел норд-ост, дующий на этом курсе почти в лоб. Когда Краузе поднял к глазам бинокль, левую подмышку ожгло холодом. Если бы ему дали спокойно пробыть в каюте еще минуту, он успел бы надеть свитер и полушубок.

Они проходили мимо флагмана конвоя, старого пассажирского судна с более высокими надстройками, чем у остальных. Оно несло брейд-вымпел командира конвоя, пожилого британского адмирала, который вернулся из отставки с началом войны. Он нес свою трудную, монотонную, опасную и незаметную службу добровольно, как, разумеется, и должен был поступать, покуда есть силы, даже если это значило оказаться в подчинении у молодого кавторанга другой страны. Сейчас его обязанностью было вести конвой в возможно более ровном строю и тем облегчить эскорту его защиту.

За флагманом неровными линиями шел остальной конвой: Краузе обвел его биноклем. Линии и впрямь были неровными, но уже не такими неровными, какими он увидел их с первым светом зари. Тогда третья колонна справа разорвалась, и последние три корабля (в этой колонне их было пять, в остальных по четыре) тянулись далеко в кильватере, полностью нарушив ордер. Теперь разрыв почти исчез. Очевидно, у судна номер три, норвежского «Короля Густава», ночью случилась поломка в машинном отделении и он отстал; радиомолчание и затемнение соблюдались строжайшим образом, а сигнальные флажки в темноте не видны, так что «Король Густав» не мог сообщить о ЧП и отставал все дальше, а значит – отставали и следующие за ним корабли. Надо думать, поломку устранили, и три корабля медленно возвращались на свои позиции. «Саутленд», идущий в кильватере «Короля Густава» (Краузе проверил название по списку вскоре после зари), сильно дымил, видимо, в попытке выжать еще пол-узла и быстрее сократить разрыв, да и некоторые другие корабли дымили больше допустимого. По счастью, при сильном ветре дым стелился низко и быстро рассеивался. При слабом ветре дымовое облако конвоя было бы видно миль за пятьдесят. Коммодор поднял флажный сигнал, почти наверняка тот самый, что часто поднимают на любом флоте, – «Меньше дымить».

Однако в целом состояние каравана можно было оценить как хорошее: всего три корабля сильно отстали, дым хоть и есть, но немного. Оставалось время быстро оглядеть «Килинг»; существенно, что первой заботой Краузе был конвой и лишь потом – собственный корабль. Он опустил бинокль и глянул в сторону носа. Ветер с каплями воды из-под водореза ударил прямо в лицо. Высоко над головой непрерывно вращалась плоская радарная антенна, а мачта из-за бортовой и килевой качки описывала перевернутые конусы всех мыслимых размеров. Впередсмотрящие стояли на своих постах, все семеро, и смотрели в установленные перед ними бинокли, медленно поворачивая их влево и вправо, прочесывая каждый свой сектор. Каждому раз в несколько секунд приходилось останавливаться и стирать с объективов брызги, летящие из-под носа корабля. Краузе ненадолго задержал взгляд на впередсмотрящих; Карлинг, занятый переходом на новую позицию, не мог уделить им внимания. Вроде бы все выполняли свои обязанности добросовестно. Иногда – как ни трудно в такое поверить – впередсмотрящие, устав от монотонной работы, несмотря на частые смены, теряют бдительность. Эту обязанность надо исполнять крайне тщательно, не отвлекаясь ни на секунду, – перископ немецкой подлодки показывается над водой на фут-два и от силы на полминуты, и хоть какой-то шанс его различить есть лишь при непрерывном наблюдении. Впередсмотрящий, заметивший вражеский перископ, может изменить судьбу конвоя. А если он увидит белый след несущейся торпеды, то успеет спасти «Килинг».

Дольше Краузе на крыле мостика оставаться не мог – половина эскорта уходила для боя с подводной лодкой, и надо было находиться рядом с межсудовой рацией – руководить «Виктором» и «Джеймсом», если потребуется. Молодой Харт подошел к левому пелорусу снять для Карлинга курс. Краузе кивнул ему и вернулся в рубку. Относительное тепло сразу напомнило, что снаружи, без свитера и бушлата, он промерз до костей. Рация булькала и блеяла: «Джеймс» и «Виктор» переговаривались между собой.

– Пеленг три-шесть-ноль, – сообщил английский голос.

– Дистанцию можете измерить, старина? – спросил другой.

– Нет, черт возьми. Контакт слишком нечеткий. Вы его еще не засекли?

– Еще нет. Дважды прочесали этот сектор.

– Приближайтесь малым ходом.

С того места, где стоял Краузе, «Джеймс» – маленький, с низкими надстройками – был неразличим в дымке близкого горизонта. «Виктора», который был больше, выше и ближе, Краузе по-прежнему различал, но уже смутно. При такой плохой видимости и притом что корабли быстро расходятся, он скоро потеряет из виду и поляка, хотя на экране радара тот будет читаться довольно отчетливо. В ушах внезапно раздался голос Карлинга: видимо, тот что-то говорил и раньше, но его слова не имели отношения к сиюминутной задаче, поэтому Краузе, занятый рацией, их не слышал.

– Право руля. Курс ноль-семь-девять, – сказал Карлинг.

– Есть право руля. Курс ноль-семь-девять, – отрепетовал Паркер.

Очевидно, «Килинг» был уже на новой позиции либо почти на ней. Он поворачивал практически кормой к «Виктору». Теперь расстояние между кораблями будет увеличиваться еще быстрее. Неожиданно «Килинг» резко накренился на правый борт; все заскользили по палубе, цепляясь за опоры. Повернув, эсминец оказался в подошве следующей волны без возможности на нее взобраться. Через долгую секунду он выровнялся и так же резко накренился на левый борт на проходящей под килем волне. Все заскользили в другую сторону, и Карлинг налетел на Краузе.

– Извините, сэр.

– Ничего страшного.

– На румбе ноль-семь-девять, – объявил Паркер.

– Очень хорошо, – ответил Карлинг и обратился к капитану: – Следующий зигзаг через пять минут, сэр.

– Очень хорошо, – ответил Краузе, в свою очередь.

По одному из его постоянных приказов-инструкций ему за пять минут сообщали о каждом предстоящем маневре конвоя. После поворота «Виктор» и «Джеймс» останутся у конвоя точно за кормой. «Джеймс» отделился от строя девять минут назад, сейчас он больше чем в трех милях от позиции, и с каждой минутой расстояние будет увеличиваться на четверть, а то и на половину мили. Максимальная скорость «Джеймса» при таком волнении не больше шестнадцати узлов. Если отозвать его сейчас, ему потребуется полчаса для возвращения на позицию – полчаса максимального расхода топлива. Каждая минута, на которую Краузе откладывает этот приказ, означает, что «Джеймс» будет догонять конвой на пять минут дольше. Другими словами, если протянуть еще пять минут, «Джеймс» вернется на позицию через час. Еще одно решение, которое надо принять.

– Джордж – Гарри, – сказал он в рацию.

– Слышу вас, Джордж.

– Как ваш контакт?

– Не очень хорошо, сэр.

Гидролокаторы печально известны своей ненадежностью. Есть вполне ощутимая вероятность, что «Джеймс» преследует не подлодку. Может быть, даже косяк рыб, но скорее слой более холодной или более теплой воды, учитывая, что гидролокатор «Виктора» ничего не обнаружил.

– Стоит продолжать поиски?

– Ну, сэр… думаю, да.

Если там и впрямь подлодка, немец уже понял, что его засекли. В таком случае он резко поменял курс, а сейчас маневрирует и меняет глубину; этим можно объяснить неудовлетворительный контакт. У немцев есть новое устройство, позволяющее оставить за лодкой скопление пузырей, которое гидроакустик примет за саму лодку. Может, есть какое-нибудь другое новое устройство, еще более вводящее в заблуждение. Так что там и впрямь может быть подлодка.

С другой стороны, если подлодка там есть и если отозвать «Джеймса» и «Виктора» сейчас, то всплыть она отважится не раньше чем через несколько минут. Ее командир не будет знать точно, где сейчас конвой, уходящий прямо от нее, и уж, безусловно, в такое волнение она не разовьет на поверхности больше шестнадцати узлов, а возможно, и шестнадцати не разовьет. За несколько минут преследования опасность подлодки для конвоя значительно снизилась. Оставался вопрос, как воспримут решение Краузе его польские и британские подчиненные; они могут обидеться, что им не дали продолжить перспективную охоту, и это скажется позже, но в ответе на последний вопрос не слышалось энтузиазма, даже принимая в расчет британскую сдержанность.

– Вам лучше возвращаться, Гарри, – произнес Краузе ровным безличным голосом.

– Есть, сэр. – Тон ответа повторял его собственный.

– Орел, Гарри, возвращайтесь к конвою и займите прежние позиции.

– Есть, сэр.

Невозможно угадать, обиделись ли они на его решение.

– Коммодор сигналит смену курса, сэр, – доложил Карлинг.

– Очень хорошо.

Тихоходные караваны идут зигзагами не так, как быстрые, иначе переход бы чересчур затянулся. Курс меняют через большие интервалы времени, и капитаны торгового флота не сумели бы так долго сохранять позиции в сложном строю пеленга, принятом у быстроходных караванов, – им даже простые колонны и линии сохранять трудно. Соответственно, каждая смена курса означала медлительный поворот вправо или влево, всего на десять-пятнадцать градусов, но это была серьезная операция. Одно крыло должно было поддерживать скорость, другое – сбросить. От головных кораблей требовалось поворачивать плавно, и казалось, что следующие за ними суда так никогда и не усвоят простой принцип: перекладывать руль (например, вправо) надо ровно в то мгновение, когда корабль впереди завершил поворот. Поспешишь – окажешься с правого борта лидера и создашь угрозу для кораблей в правой колонне, замешкаешься – пойдешь прямиком на суда левой колонны. В обоих случаях придется маневрировать обратно на позицию в колонне, а это непросто.

Более того, при общем повороте корабли на внешнем фланге должны были идти быстрее, чем на внутреннем. На практике это означало (поскольку корабли на внешнем фланге и так шли на максимальных оборотах), что корабли правой колонны должны сбросить скорость. Каждому капитану выдали большой, отпечатанный на мимеографе буклет со стандартными пропорциональными уменьшениями скорости для каждой колонны, но, чтобы эти инструкции выполнить, приходилось лихорадочно листать буклет, а найдя нужное место, производить быстрый расчет. И даже когда нужное число получено, неопытным машинистам трудно сбросить скорость ровно на указанную величину. А еще каждый корабль по-своему отзывался на перекладку руля, у каждого были свои элементы циркуляции.

За каждым поворотом конвоя следовал период неразберихи. Линии и колонны растягивались, что значительно увеличивало площадь, которую следовало охранять эскорту, кто-то отставал, а опыт показывал, что отставший от строя корабль почти наверняка потопят. Краузе вышел на правое крыло мостика и навел бинокль на конвой. Цепочка флажков на сигнальном фале флагмана как раз пошла вниз.

– Сигнал к исполнению, сэр, – доложил Карлинг.

– Очень хорошо.

Карлинг обязан был доложить, что флажки спущены, хотя Краузе и сам это видел. То был сигнал к маневру. Карлинг назвал рулевому новый курс, «Килинг» начал поворот, и Краузе пришлось вести биноклем вбок. Головное судно правой колонны в шести милях от эсминца удлинилось, а три «островка» его надстроек разошлись, поскольку теперь оно было видно почти с траверза. Тут «Килинг» сильно накренился, судно исчезло из поля зрения, и Краузе обнаружил, что смотрит на вздымающееся море; пришлось, балансируя, заново направить бинокль на конвой. Там уже началась неразбериха. Почти идеальная шахматная доска линий и колонн превратилась в мешанину случайно разбросанных судов: одни выходили из линии, другие пытались в нее вернуться, колонны сдвоились, задние напирали на передних. Краузе старался держать в поле зрения весь конвой, хотя дальние суда едва различались в дымке; столкновение могло потребовать немедленных действий с его стороны. Пока он ничего такого не видел, но в центре определенно наблюдалось несколько опасных ситуаций.

Шли секунды, минуты. Фронт конвоя представлял собой ломаную линию. Колонн было не девять, как положено, а десять, одиннадцать, нет, двенадцать. На правой раковине флагмана появилось судно, которому там было не место. Несколько судов вполне ожидаемо обогнали головной корабль правой колонны. Если хотя бы одно из них не исполнило приказ в точности, не сбросило скорость в нужный момент, повернуло слишком рано или слишком поздно, десять других вынуждены были нарушить строй. На глазах у Краузе один из самых дальних кораблей повернулся к нему кормой. Кто-то по необходимости или по разгильдяйству описал полный круг, пытаясь вернуться на позицию, с которой его вытеснили. А где-то у края конвоя под серыми катящимися валами может быть немецкая подлодка. Отбившееся судно станет идеальной добычей для ее торпед, и ни один из кораблей эскорта не успеет прийти на помощь. Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить[5].

По фалам коммодорского корабля бежали флажные сигналы – очевидно, приказы выровнять строй. Неопытные люди пытались читать их в допотопные подзорные трубы, стоя на кренящейся палубе. Краузе повернулся к левой колонне за раковиной «Килинга». Там неразбериха была ожидаемо меньше. Краузе глянул дальше. В дымке на горизонте различалось пятнышко: это «Виктор» на всех парах спешил вернуться на позицию. «Джеймс» с его жалкими шестнадцатью узлами заметно отстал.

Когда Краузе снова повернулся в сторону конвоя, в глаз ему блеснула резкая вспышка, серия вспышек с коммодорского корабля. Тот сигналил прожектором, направленным прямо на «Килинг». Значит, сообщение для него. Л-Ю-Б… Краузе сбился; для него передача была слишком быстрой. Он глянул на своих сигнальщиков: те разбирали морзянку без труда, один диктовал буквы, другой записывал. Длинное сообщение, значит не очень срочное. И на спешные случаи есть более быстрая связь. Наверху мигнул сигнал подтверждения.

– Сообщение для вас, сэр, – доложил сигнальщик, подходя с блокнотом в руке.

– Читайте.

– «Комконвоя – комэскорта. Не могли бы вы любезно направить ваш корвет с правого фланга для помощи в восстановлении ордера конвоя? Был бы премного вам благодарен».

– Ответьте: «Комэскорта – комконвоя. Подтверждаю».

– «Комэскорта – комконвоя. Подтверждаю». Есть, сэр.

Видимо, комконвоя должен формулировать свой сигнал именно так: он обращается с просьбой к равному, а не отдает приказ подчиненному. Слова твои да будут немноги[6], говорит Екклесиаст; офицеру, формулирующему приказ, следует держать в голове этот совет. Однако отставному адмиралу, когда тот обращается к командиру эскорта, следует помнить псалмы и стремиться, чтобы слова его были нежнее елея[7].

Краузе вернулся к рации.

– Джордж – Дикки, – сказал он четким бесцветным голосом.

Ответ прозвучал сразу, что хорошо говорило о готовности «Доджа».

– Оставьте позицию, – приказал Краузе, – и… – Он прикусил язык, но тут же вспомнил, что обращается к канадскому судну, а значит, можно не опасаться непонимания, как в случае с «Джеймсом» и «Виктором», – подстегните конвой с правого фланга.

– Есть, сэр.

– Следуйте указаниям коммодора, – продолжал Краузе, – и верните отставших в строй.

– Есть, сэр.

– Прощупывайте гидролокатором тот фланг. Сейчас это самое опасное место.

– Есть, сэр.

Говорю одному: пойди, и идет; и другому: приди, и приходит[8]. А как насчет «великой веры» сотника? «Додж» уже разворачивался к правому флангу. Однако следовало принять и другие меры. Фронт конвоя, и без того недостаточно защищенный, теперь был практически открыт для атаки. «Килинг» должен был курсировать вдоль всего пятимильного фронта, прочесывая гидролокатором сперва одну сторону, потом другую в смелой попытке выявить всех потенциальных врагов на пути конвоя, покуда «Додж» будет сновать на правом фланге, его капитан – до хрипоты кричать в рупор на отбившихся от стада (слова мудрых – как иглы[9]), а гидроакустик – выискивать противника позади. Я был глазами слепому и ногами хромому[10].

«Килинг» снова поворачивал, и Краузе перешел с левого крыла мостика на правое. Он хотел держать конвой под наблюдением, хотел сам оценить, когда «Додж» завершит свою задачу на правом фланге и когда «Виктор» сможет приступить к патрулированию фронта. Даже на крыле мостика, в вое ветра, Краузе различал (когда задумывался об этом) монотонное пиканье корабельного гидролокатора, посылающего импульсы в безответную воду. Звук этот слышался непрерывно, днем и ночью, так что ухо и мозг переставали его замечать, если не задуматься специально.

На коммодорском корабле снова мигал прожектор: новое сообщение. Краузе глянул на сигнальщиков. Резкое хлопанье затвора на их прожекторе означало, что те не поняли и просят повторить. Краузе сдержал раздражение. Быть может, коммодор употребил витиеватую английскую любезность, которую сигнальщики не знают. Однако на сей раз сообщение прошло быстро, а значит, было коротким.

– Сообщение для вас, сэр.

– Читайте.

Сигнальщик, как и в прошлый раз, подошел с блокнотом в руке, но в голосе его слышалась легкая неуверенность.

– «Комконвоя – комэскорта», сэр. «ВЧРП…»

Вопросительная интонация в голосе сигнальщика и новая пауза.

– Да, ВЧРП, – резко ответил Краузе. Это означало высокочастотную радиопеленгацию; видимо, сигнальщик еще не сталкивался с этой аббревиатурой.

– «ВЧРП выявила иностранный радиообмен на пеленге ноль-восемь-семь, дистанция от один-пять до два-ноль миль», сэр.

Пеленг ноль-восемь-семь – это почти прямо по курсу конвоя. Иностранный радиообмен здесь, в Атлантике, мог означать только одно: немецкую подлодку в пятнадцати-двадцати милях отсюда. Левиафан, змей извивающийся[11]. Нечто куда более определенное, чем неподтвержденный контакт «Джеймса». Как обычно, требовалось мгновенное решение, и, как обычно, надо было учесть два десятка факторов.

– Ответьте: «Комэскорта – комконвоя. Иду в атаку».

– «Комэскорта – комконвоя. Иду в атаку». Есть, сэр.

– Погодите. «Иду в атаку. Спасибо».

– «Иду в атаку. Спасибо». Есть, сэр.

Два шага – и Краузе в рубке.

– Я приму управление, мистер Карлинг.

– Есть, сэр.

– Право помалу. Курс ноль-восемь-семь.

– Есть право помалу. Курс ноль-восемь-семь.

– Обе машины вперед самый полный. Двадцать два узла.

– Есть обе машины вперед самый полный. Двадцать два узла.

– Мистер Карлинг, объявите боевую тревогу.

– Боевая тревога. Есть, сэр.

Карлинг включил звонки боевой тревоги, и по всему кораблю раздался рев, способный разбудить покойника. Сейчас спящие подвахтенные вскочат с коек, каждый человек на корабле побежит к своему боевому посту, вверх по трапам устремится поток матросов. Кто-то стремительно натягивает одежду, кто-то бросает неоконченное письмо, кто-то хватает снаряжение. Сквозь рев прорвались слова рапорта:

– Машинное отделение отвечает: «Есть самый полный», сэр.

«Килинг» накренился на повороте. «Килинг-Качалинг» называли его матросы между собой.

– На румбе ноль-восемь-семь, – доложил Паркер.

– Очень хорошо. Мистер Харт, пеленг на коммодора?

Мичман Харт сейчас стоял у пелоруса.

– Два-шесть-шесть, сэр! – отозвался он.

Практически точно за кормой. Пеленг по ВЧРП должен быть точным. Нет надобности прокладывать курс к предполагаемой позиции немецкой подлодки.

В рубку уже набились телефонисты и рассыльные – закутанные по-зимнему фигуры в касках. Краузе шагнул к рации:

– Орел, я иду по пеленгу ВЧРП курсом ноль-восемь-семь.

– Ноль-восемь-семь. Есть, сэр.

– Займите мою позицию как можно быстрее и прикройте фронт конвоя.

– Есть, сэр.

– Гарри, вы меня слышите?

– Слышу вас, Джордж.

– Прикройте левый фланг.

– Есть прикрыть левый фланг, сэр. Мы в четырех милях от последнего судна, сэр.

– Знаю.

Не меньше получаса, прежде чем «Джеймс» вернется на позицию, почти пятнадцать минут до того, как «Виктор» займет свою. Все это время конвой будет защищать только «Додж» на правом фланге. Риск был одним из двух десятков факторов, которые Краузе взвесил, получив сообщение коммодора. С другой стороны, показания ВЧРП очень надежны, так что впереди точно есть враг. Плохая видимость скроет «Килинг», но не помешает его радарам. Надо загнать противника под воду, надо его потопить. Даже в двадцати милях впереди «Килинг» будет для конвоя какой-никакой защитой.

Лейтенант Уотсон, штурман, доложился, что пришел сменить Карлинга. Двух фраз хватило, чтобы объяснить ему обстановку.

– Есть, сэр.

Красивые голубые глаза Уотсона блеснули из-под каски.

– Я взял управление на себя, мистер Уотсон.

– Есть, сэр.

– Рассыльный, мою каску.

Краузе надел ее – так требовалось, но одновременно вид тепло одетых людей вокруг напомнил ему, что он по-прежнему в кителе и за время, проведенное на крыле мостика, продрог до костей.

– Спуститесь в мою каюту и принесите оттуда полушубок.

– Есть, сэр.

Из штурманской по переговорной трубе доложился старпом. Там был оборудован доморощенный боевой информационный центр по типу тех, что ставились на большие корабли. В ту пору, когда «Килинг» спускали на воду, гидролокация была в зачаточном состоянии, а радар еще, наверное, и не придумали. С лейтенантом-коммандером Коулом Краузе связывала давняя дружба.

Краузе изложил ему ситуацию:

– В любую минуту вы можете увидеть ее на радаре.

– Да, сэр.

«Килинг» вибрировал, несясь вперед на всех парах. Он кренился и вздрагивал, рассекая носом волну. Однако волны накатывали достаточно регулярно и еще не достигли той формы, при которой мешали бы кораблю сохранять нынешнюю высокую скорость. В восемнадцати милях впереди или ближе находилась всплывшая немецкая подлодка, радарная антенна могла засечь ее в любой момент, все боевые посты отчитались о готовности. Люди, которых оторвали от личных дел, даже те, кому пришлось бросить обычную работу по кораблю и бежать на посты, не знали, из-за чего тревога. В машинном отделении сейчас наверняка гадают, почему приказано дать самый полный ход. Расчеты у пушек и стеллажей с глубинными бомбами надо предупредить, чтобы были готовы действовать в любой момент. Секунду-две на это потратить можно. Краузе шагнул к устройству громкой связи. Дежуривший там боцманмат при виде капитана положил руку на переключатель. Краузе кивнул. По всему кораблю разнеслись слова:

– Всем внимание, говорит капитан.

Он говорил ровным голосом; по этому бесцветному голосу никто бы не догадался, что внутри него бурлит волнение, которое прорвалось бы наружу, позволь себе Краузе хоть на миг ослабить всегдашний самоконтроль.

– Мы преследуем немецкую подлодку. Каждый должен быть готов к немедленным действиям.

Чувство было такое, словно весь корабль пробила дрожь возбуждения. Когда Краузе повернулся, все глаза в тесной рубке были устремлены на него. Воздух как будто наэлектризовался суровой яростью. Они на всех парах неслись убивать, а может быть – навстречу собственной смерти, хотя большинство в рубке не думало ни о том ни о другом – только что впереди у «Килинга» бой, что они либо потопят немецкую подлодку, либо нет.

Что-то назойливо лезло Краузе в глаза. Ах да, полушубок. Молодой рассыльный принес его из каюты и теперь протягивал капитану. Краузе потянулся к полушубку.

– Капитан!

Краузе метнулся к переговорной трубе.

– Цель на пеленге ноль-девять-два. Дистанция пятнадцать миль.

Голос Чарли Коула был непритворно спокойным. Он произносил слова с неторопливой тщательностью заботливого родителя, говорящего с возбудимым ребенком, хотя вовсе не считал, что Краузе – возбудимый ребенок.

– Право помалу. Курс ноль-девять-два, – сказал Краузе.

У штурвала теперь стоял рулевой первого класса Макалистер, тощий низкорослый техасец; Краузе был его дивизионным офицером еще в старые дни на «Гембле». Макалистер давно стал бы старшиной, если бы не пара нехороших случаев в Сан-Педро в начале тридцатых. По тому, как сухо Макалистер отрепетовал приказ, никто бы не угадал, что во хмелю его неудержимо тянет в драку.

– На румбе ноль-девять-два, – сообщил Макалистер, не сводя глаз с репитера.

– Очень хорошо.

Краузе вновь повернулся к переговорной трубе:

– Что можете сказать о цели?

– Прямо по курсу, сэр. Видно не очень четко.

Эти радары «Сладкий Чарли»[12] были очень плохи. Краузе слышал про новый радар, «Сладкого Джорджа», и, хотя никогда его не видел, страстно мечтал о таком для «Килинга».

– Маленькая, – продолжал Чарли Коул. – Низкая.

Немецкая подлодка, вне всяких сомнений. И «Килинг» несется к ней со скоростью двадцать два узла. Мы заключили союз со смертью и с преисподнею сделали договор[13]. Радист комконвоя очень большой молодец, если так точно оценил расстояние по силе сигнала.

– Пеленг немного меняется, – сказал Чарли Коул. – Ноль-девять-три. Нет, ноль-девять-три с половиной. Дистанция четырнадцать миль. Должно быть, она практически на встречном курсе.

Дистанция сократилась на милю за минуту шестнадцать секунд. Как и сказал Чарли, подлодка, вероятно, идет прямо навстречу «Килингу». Ад преисподней пришел в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоем[14]. Еще пять миль за семь минут – уже меньше чем за семь, – и она будет в радиусе поражения пятидюймовок. Однако у «Килинга» всего два орудия, способных бить прямо по курсу. Лучше не открывать огонь на пределе дальности. При сильном волнении, быстро меняющейся дистанции и сомнительной точности радара вероятность попасть первым же залпом из двух орудий очень мала. Лучше выждать и дождаться, когда «Килинг» вылетит из тумана и обнаружит противника на виду на малой дистанции.

– Дистанция тринадцать миль, – сказал Чарли. – Пеленг ноль-девять-четыре.

– Право помалу, – скомандовал Краузе. – Курс ноль-девять-восемь.

Судя по всему, подлодка шла прежним курсом. Повернув, «Килинг» пойдет на перехват, и цель будет у него по левому борту, а не прямо по носу. И затем потребуется лишь небольшой дополнительный поворот, чтобы навести на нее и кормовые орудия.

– На румбе ноль-девять-восемь, – сообщил Макалистер.

– Очень хорошо.

– Прекратить шум! – внезапно рявкнул Уотсон.

Он гневно смотрел на телефониста, девятнадцатилетнего младшего матроса, насвистывающего в микрофон, который держал перед собой. По тому, как виновато вздрогнул телефонист, было видно: он и не подозревал, что насвистывает. Однако резкий окрик Уотсона прозвучал в напряженной атмосфере рубки, словно пистолетный выстрел.

– Дистанция двенадцать миль, – сказал Чарли. – Пеленг ноль-девять-четыре.

Краузе повернулся к телефонисту:

– Капитан – артиллерийскому офицеру. «Не открывайте огонь без моего приказа, если только не увидите противника».

Телефонист нажал кнопку на микрофоне и повторил приказ. Краузе внимательно слушал. Приказ был не идеальный, но единственно возможный в данной ситуации, и можно было положиться на Фипплера, что тот поймет правильно.

– Артиллерийский офицер ответил: «Есть, сэр», – сказал телефонист.

– Очень хорошо.

Мальчишка – недавний призывник, только что из учебки, однако на него возложена обязанность передавать сообщения, от которых, возможно, зависит исход боя. Но на эсминце мало постов, не требующих ответственности, и корабль должен сражаться, даже если на его борту семьдесят пять новобранцев. По крайней мере, у телефониста законченное среднее образование – минимальное требование для его поста. И только время покажет, отвечает ли он остальным требованиям – сможет ли исполнять свой долг среди мертвых и раненых, будет ли передавать приказы без запинки среди огня и разрушения.

– Дистанция двадцать тысяч, – сказал телефонист. – Пеленг ноль-девять-четыре.

Это знаменовало важный момент. То, что дистанцию называют в тысячах ярдов, а не в милях, означает, что враг почти в пределах максимальной дальности пятидюймовок. Краузе видел, как орудия поворачивают, готовясь мгновенно открыть огонь. Чарли разговаривал по внутрикорабельной связи с КП артиллерийской части и капитаном. А пеленг по-прежнему не менялся; «Килинг» шел курсом столкновения с подлодкой. Решающий момент близился. Какова видимость? Семь миль? Двенадцать тысяч ярдов? Очевидно, что-то около того. Но на эту оценку нельзя полагаться: где-то туман реже, где-то плотнее. В любое мгновение подлодка может показаться там, куда указывают орудия, и тогда снаряды полетят в цель. Подлодку надо уничтожить прежде, чем ее команда при виде эсминца успеет спуститься и задраить за собой люк, прежде чем она погрузится, выставит над собой щит из ярда воды, непроницаемый для снарядов «Килинга», как ярд стали, и вооружится невидимостью. Укройся на мгновение, доколе не пройдет гнев[15].

– Дистанция один-девять-ноль-ноль-ноль. Пеленг устойчивый ноль-девять-четыре, – сказал телефонист.

Устойчивый пеленг. Эсминец и подлодка сближаются почти с максимальной возможной скоростью. Краузе оглядел тесную рубку, напряженные лица в тени касок. Молчание и неподвижность свидетельствовали о хорошей дисциплине. Впереди комендоры сорокамиллиметрового орудия правого борта смотрели туда, куда указывали пятидюймовки. Их наверняка обдавало брызгами из-под носа «Килинга», но никто не прятался. В позах чувствовался азарт.

– Дистанция один-восемь-пять-ноль-ноль. Пеленг устойчивый ноль-девять-четыре.

Тишина еще больше впечатляла из-за того, что впервые за полтора суток умолкло пиканье гидролокатора. На скорости в двадцать два узла гидроакустика бесполезна.

– Дистанция один-восемь-ноль-ноль-ноль. Пеленг устойчивый ноль-девять-четыре.

Можно открывать огонь. Пятидюймовки застыли, устремив дула высоко за серый горизонт. Одно слово – и они выбросят снаряды вперед и вверх. Есть вероятность, что хотя бы один попадет в корпус подлодки. Одного хватит. У Краузе есть шанс. И если этот шанс упустить, вина будет на нем.

– Дистанция один-семь-пять-ноль-ноль. Пеленг устойчивый ноль-девять-четыре.

На мостике подлодки должен быть офицер и один-два матроса. Снаряд обрушится на них из тумана; только что они были живые, а в следующую секунду уже погибнут, даже не поняв, что произошло. Под ними в рубке немцы будут оглушены, ранены, отброшены к переборкам; в других отсеках команда услышит грохот, ощутит толчок, зашатается вместе с содроганиями лодки, с ужасом увидит хлещущую в пробоины воду – все это в последние мгновения до того, как лодка затонет, пуская огромные пузыри вытесненного водой воздуха.

– Дистанция один-семь-ноль-ноль-ноль. Пеленг устойчивый ноль-девять-четыре.

С другой стороны, оба снаряда могут упасть в море в полумиле от подлодки. Всплески будут ясным предупреждением. До следующего залпа она уйдет под воду – невидимая, недостижимая, смертоносная. Лучше дождаться полной уверенности. Это всего лишь радар «Сладкий Чарли».

– Дистанция один-шесть-ноль-ноль-ноль. Пеленг устойчивый ноль-девять-четыре.

Теперь в любую секунду. В любую секунду. Начеку ли впередсмотрящие?

– Цель исчезла, – сообщил телефонист.

Целых две секунды Краузе таращился на него, не понимая услышанного. Однако телефонист твердо выдержал капитанский взгляд; он полностью осознавал, что́ сейчас произнес, и не собирался брать свои слова обратно. Краузе метнулся к переговорной трубе:

– Что там, Чарли?

– Боюсь, она погрузилась, сэр. Похоже по тому, как исчез эхосигнал.

– Это не радар сломался?

– Нет, сэр. Никогда он так отлично не работал.

– Очень хорошо.

Краузе отвернулся от переговорной трубы. Люди в рубке переглядывались из-под касок. По их позам, даже в громоздкой теплой одежде, было видно, что все разочарованы: они как будто обмякли, просели в своих толстых коконах. Все смотрели на капитана. Две с половиной минуты в его власти было открыть огонь по всплывшей немецкой подлодке; каждый офицер ВМФ США мечтал о такой возможности, и он ее упустил. Но времени сожалеть не было; некогда было гадать, есть ли в этих взглядах укоризна. Многое требовалось сделать. Много решений принять.

Краузе глянул на часы. «Килинг» был примерно на семь миль впереди своей позиции в завесе. «Виктор», должно быть, уже там, пытается прочесывать гидролокатором пять миль фронта. Конвой наверняка выстроился, «Додж» на правом фланге свободен нести противолодочную службу, «Джеймс» быстро подходит к другому флангу. Тем временем «Килинг» по-прежнему несется прочь от них со скоростью двадцать два узла. А противник? Что делает противник?

– Они не могли нас увидеть, сэр, раз мы их не видели.

– Возможно, – ответил Краузе.

Впередсмотрящие «Килинга» стояли высоко наверху; если бы они различили подлодку, с нее были бы видны лишь верхние части надстроек «Килинга». Однако видимость – дело случая. Есть крайне малая вероятность, что в одном направлении она лучше, чем в другом, и что с подлодки их заметили раньше, чем они ее увидели. И она сразу погрузилась.

Однако возможны и другие теории, без числа. На подлодку могли поставить радар – все ждали, что это рано или поздно произойдет, так что, может, как раз и произошло. Это будет обсуждать разведка ВМС, когда получит рапорт. А может, подлодке сообщили местоположение и курс конвоя, и она ушла на перископную глубину сразу, как оказалась точно на его пути, – ее курс до исчезновения с радара был явно проложен на перехват каравана. Хорошая тактическая вероятность, скорее всего, самая правдоподобная. Впрочем, не исключены и другие объяснения. Может, лодка погрузилась по какой-нибудь штатной причине. Например, командир проводил учения. Или еще банальнее: пришло время обеда, кок сказал, что не может готовить, пока лодку швыряет по волнам, и командир решил погрузиться ниже уровня волнения. Любая гипотеза возможна, лучше не останавливаться на одной, а просто помнить, что примерно в восьми милях впереди находится немецкая подлодка. И быстро решить, что делать дальше.

Первое и главное: надо подвести «Килинг» как можно ближе к немцу, на дальность действия гидролокатора. Значит, пока следует идти полным ходом. Место, где погрузилась лодка, известно; оттуда она может идти со скоростью два узла, четыре узла, восемь узлов. На карте в штурманской окружности будут расходиться, как круги от брошенного камня. Подлодка будет внутри самой большой окружности. За десять минут она легко проделает милю. Площадь круга диаметром в милю – около трех квадратных миль. Чтобы тщательно прочесать три квадратных мили, нужен час, а за час внешняя окружность отодвинется и будет охватывать сто квадратных миль.

Вряд ли немец задержится там, где погрузился. Он движется куда-то, в каком-то направлении, по одному из трехсот шестидесяти расходящихся от центра лучей. Однако вроде бы разумнее всего допустить, что под водой он идет тем же курсом, что на поверхности. Даже просто немецкая подлодка, рыщущая по Атлантике в поисках добычи, не мечется бесцельно: она проходит большой отрезок в одну сторону, потом большой – обратно. Если немец погрузился по какой-то штатной причине, он почти наверняка сохранит прежний курс. Если он погрузился для атаки, то опять-таки почти наверняка сохранит прежний курс, учитывая, что конвой именно в той стороне. Если он идет любым другим курсом, искать его с одним кораблем бесполезно. «Бесполезно» – единственное верное слово. Не «трудно», не «утомительно», не «почти невозможно», а именно «бесполезно».

Так стоит ли вообще пытаться восстановить контакт? Если ни подлодка, ни «Килинг» не повернут, их курсы пересекутся минут через десять. Конвой идет следом, значит «Килинг» может вести поиски, а его возвращение на позицию затянется немногим больше чем на эти десять минут. Альтернатива – прямо сейчас вернуться в заслон и надеяться, что подлодка угодит в засаду. Оборона или нападение? Меры или контрмеры? Вечная проблема военных. Есть резон попытаться атаковать, есть резон провести поиск – так хладнокровно решил Краузе, стоя в тесной рубке под устремленными на него взглядами подчиненных. Ищущий обрящет[16].

– Дайте мне курс на пересечение, если цель делает шесть узлов прежним курсом, – сказал он в переговорную трубу.

– Есть, сэр.

Курс будет очень мало отличаться от нынешнего. На поверхности подлодка делала узлов двенадцать. Краузе мог бы довольно точно прикинуть в уме.

– Курс ноль-девять-шесть, – сообщила труба.

Незначительная поправка, но при такой скорости она за десять минут даст расхождение в милю. Краузе отдал приказ рулевому, затем вновь повернулся к трубе.

– Предупредите меня, когда останутся две мили, – сказал он.

– Есть, сэр.

– На румбе ноль-девять-шесть, – сказал Макалистер.

– Очень хорошо.

Еще минут девять. Лучше сообщить команде, что происходит. Он снова заговорил по громкой связи.

– Подлодка нырнула, – произнес он в безразличный аппарат. – Вернее, по всей видимости, нырнула. Мы ее ищем.

Человек более чуткий, чем Краузе, наделенный телепатическими способностями оратора, возможно, ощутил бы атмосферу разочарования, охватившего корабль после его слов. Он снова глянул на часы и вышел на крыло мостика. Норд-ост, еще усиленный двадцатидвухузловой скоростью корабля, чуть не сбивал с ног, брызги обдавали ледяным дождем. На корме несчастные у бомбосбрасывателей жались к надстройке; хорошо, что по боевому расписанию они часто сменяются. Он поднял бинокль. В тумане смутно угадывалась характерная фок-мачта «Виктора», кусочек чуть более плотного серого среди общей серости. Больше с кренящегося мостика в сплошной пелене брызг ничего различить не удалось, хотя Краузе и обвел биноклем весь горизонт. Радар сообщил бы, где конвой, но ему было нужно другое. Он хотел своими глазами увидеть поле сражения, на случай если по немыслимо счастливому стечению обстоятельств подлодка окажется между «Килингом» и «Виктором». Он повернулся и заново обвел биноклем горизонт; та же серая мгла, та же нечеткая граница между небом и водой. Но если подлодка всплывет на расстоянии дальности сорокамиллиметровок, ее мостик будет хорошо виден и впередсмотрящим, и комендорам, и командиру артчасти.

Краузе, глядя на часы, вернулся в рубку. Рассыльный бросился к нему, по-прежнему держа полушубок, за которым Краузе послал давным-давно. Давным-давно? Не так уж и давно, считая в минутах. Он сунул руки в рукава, и тяжелый полушубок прижал одежду к телу. Краузе промерз, но одежда при сорокаузловом ветре промерзла еще сильнее. Его затрясло. Это было невыносимо. Руки, ноги, все тело окоченело, зубы стучали. Идиотизм – выйти на мостик без теплой одежды; он даже свитер под китель не надел. Поймай он на такой глупости мичмана Харта, устроил бы тому выволочку. Даже и сейчас Краузе не был одет как следует; недоставало свитера, перчаток и шарфа.

Он кое-как совладал со стучащими зубами и в относительном тепле рубки обнял себя поверх полушубка, пытаясь скорее согреть оживающим телом толстое шерстяное белье. Сейчас надо будет послать за остальной одеждой. Тут его позвала переговорная труба.

– Две мили, сэр.

– Очень хорошо. – Он повернулся, от холода не в силах выговорить стандартную фразу целиком. – Средний ход.

– Есть средний ход, – отрепетовал вахтенный у телеграфа. – Машинное отделение отвечает: «Есть средний ход».

Это ощутилось мгновенно. Вибрация исчезла, сменившись более размеренной дрожью, которая по контрасту воспринималась почти как плавная. Теперь «Килинг» не рассекал с разбегу бьющие в нос волны, а переваливал через них, так что опять-таки по контрасту его движение казалось почти скользящим.

– Включить гидролокатор, – приказал Краузе.

Не успел он договорить, как раздалось первое «бип», затем второе, третье, четвертое, так что ухо, давно привыкшее к этому звуку, скоро бы перестало его замечать, если бы сейчас все в рубке не прислушивались к нему, гадая, обнаружит ли акустик противника. Каждое «бип» – импульс, прощупывающий темную воду в поисках врага, что крадется в глубине; луч медленно смещается вправо, затем медленно влево, ни на миг не прекращая поиска. Это ухо слышащее из двенадцатого стиха двадцатой главы Притч, сменившее глаз видящий радара.

Было ли последнее «бип» немного иным? Очевидно, нет, поскольку сообщения не последовало. За локатором сидел акустик первого класса Том Эллис. Он окончил школу акустиков на базе Ки-Уэст и был на корабле с начала войны. Очевидно, его хорошо подготовили. Все эти месяцы он слушал пиканье гидролокатора, слушал каждую свою вахту все время, что «Килинг» провел в море. Это не означает, что он как специалист стал лучше с тех пор, как выпустился из школы; возможно, наоборот. В Ки-Уэст он прошел краткий курс: слушал эхо дружественных субмарин, учился отличать вариации тона, когда субмарина меняет курс под водой, отсидел пару лекций о контрмерах противника, а затем его отправили в море слушать эхо. И ни разу с тех пор он этого эха не слышал, импульс локатора ни разу не вернулся к нему отраженным от подводной лодки, дружественной или вражеской; у него не было случая освежить опыт, и уж точно он не играл в смертельные прятки с противником. Вполне возможно, что сейчас он не узнает эхо, даже если услышит, или не сможет сделать по звуку выводы, необходимые для успеха атаки. Глубинная бомба, сброшенная в десяти ярдах от цели, может принести победу, та же бомба в двадцати ярдах точно не причинит противнику вреда. Разница между десятью и двадцатью ярдами определяется в том числе разницей между быстрой реакцией опытного акустика и медлительностью неопытного.

И это еще если не принимать в расчет вопрос возможного мандража. Пока неизвестно, нервный Эллис или хладнокровный, а это не то же самое, что трусливый и храбрый. Человек может запаниковать от одной мысли о неудаче, даже не задумываясь еще о разносе со стороны дивизионного офицера или капитана. Ловкие становятся неуклюжими, сообразительные – тугодумами оттого лишь, что многое зависит от точности движений и быстроты решений. Эллис не может не знать, что успех или неудача зависят исключительно от него, от того, как он поворачивает верньер и какие выводы сделает из характера эха. От такого могут одеревенеть мозги, пальцы или то и другое. И дело не в том, что в случае неуспеха торпеда может уничтожить и Эллиса, и его прибор. Настоящая трусость встречается куда реже идиотизма, так же как хладнокровных людей много меньше, чем просто храбрых. Краузе постарался вспомнить Эллиса – светловолосого молодого человека самой обычной внешности, если не считать легкого косоглазия. За все время он говорил с Эллисом от силы раз десять, в основном на инспекциях. Несколько фраз от молодого моряка, замершего по стойке «смирно» и неотличимого от других в шеренге, ничего не говорили о человеке, от которого теперь зависело все.

Секунды ползли, «Килинг» качался с борта на борт и с носа на корму, преодолевая волны, Краузе балансировал на кренящейся палубе в тишине рубки – тишине, несмотря на вой ветра и грохот валов снаружи. Слова телефониста прозвучали совершенно неожиданно:

– Локатор докладывает контакт.

Телефонист был приземистый, коренастый, с кривым носом; непомерно большая каска (чтобы помещались наушники) придавала ему сходство с гномом.

– Очень хорошо.

Общее напряжение удвоилось. Уотсон сделал шаг вперед, другие переступали с ноги на ногу. Нет надобности отвлекать Эллиса вопросами, это может выбить его из колеи. Пока противоположное не доказано, надо считать, что Эллис знает свои обязанности.

– Контакт на пеленге ноль-девять-один, – сообщил телефонист.

Что ж, первую проверку Эллис прошел.

– Дистанция неопределенная.

– Очень хорошо.

Краузе не смог выдавить из себя ничего другого. Он испытывал то же напряжение, что и остальные, чувствовал учащенное биение сердца и внезапную сухость во рту. Он глянул на Уотсона и указал большим пальцем, зная, что руки задрожат, если не следить за собой. Охотничья лихорадка, вот что это такое. Уотсон метнулся к репитеру и отдал приказ Макалистеру, глядящему на репитер компаса.

– Контакт прямо по курсу, сэр, – доложил телефонист. – Дистанция по-прежнему неопределенная.

– Очень хорошо.

Телефонист молодец. Каждое слово произносит четко, без выражения. Словно школьник повторяет вызубренное без всякого понимания. Эмоции у телефониста – крайне нежелательное качество.

– Контакт прямо по курсу, сэр, – повторил телефонист. – Дистанция две тысячи.

Значит, они идут прямиком на подлодку. Краузе держал в руке часы: секундная стрелка бежала так быстро, что трудно было снимать отсчет.

– Дистанция тысяча девятьсот ярдов.

Сто ярдов за четырнадцать секунд? Притом что «Килинг» делает двенадцать узлов? Что-то абсолютно невозможное. Как раз за это время «Килинг» должен был пройти те самые сто ярдов, а подлодка вряд ли стоит на месте. Любое другое число было бы более многообещающим. Оценки дистанции целиком зависят от слуха Эллиса. Они могут быть кардинально неверны.

– Дистанция тысяча восемьсот ярдов.

– Очень хорошо.

– Контакта нет, сэр. Контакт утерян.

– Очень хорошо.

Если телефонист повторяет за Эллисом слово в слово, можно считать, что Эллис не запаниковал. По крайней мере, пока.

– Капитан – локатору. «Ищите слева по носу».

Телефонист отпустил кнопку:

– Локатор отвечает: «Есть, сэр».

– Очень хорошо.

Что это был за контакт? Какой-то случайный эффект от холодного слоя? Пилленверфер[17], оставленный подлодкой? А может, и настоящий контакт, утраченный из-за какой-то помехи. Важно, что контакт установлен почти там, где ожидалось исходя из данных радара. В таком случае подлодка шла курсом под небольшим углом к курсу «Килинга» в направлении от его левого борта к правому. Наиболее вероятно, что она сохранила этот курс после выброса пилленверфера, но не исключено, что она очень медленно двигалась поперек носа «Килинга» (так медленно, что дистанция какое-то время оставалась постоянной), а затем совершила резкий маневр уклонения, ушла вниз и повернула. Куда? Локатор продолжал медленно пикать, минуты уходили, бесценные минуты. Пять минут означали, что «Килинг» сейчас в последней назначенной позиции и что подлодка в полумиле от него, если не больше. Еще это могло означать, что она наводит торпеду в брюхо «Килинга».

– Локатор докладывает контакт, сэр. Левый траверз, дистанция неопределенная.

Значит, он ошибся в предположении, что лодка шла прежним курсом и сейчас справа. Однако времени думать об этом не было.

– Лево на борт.

– Есть лево на борт, – ответил Макалистер.

Ужасно хотелось прибавить скорость, бросить «Килинг» по пеленгу нового контакта, но это было бы неразумно. Даже теперешняя черепашья скорость была на пределе той, при которой может работать гидролокатор.

– Докладывайте пеленги в курсовых углах, – приказал он.

– Контакт слева пять-ноль, сэр.

– Очень хорошо.

«Килинг» поворачивал; к моменту возвращения эха он еще не указывал носом на прежнее положение лодки.

– Контакт справа ноль-пять, сэр. Дистанция тысяча двести ярдов.

Превосходно. «Килинг» ползет с черепашьей скоростью, но подлодка движется еще медленнее.

– Контакт справа один-ноль. Дистанция тысяча двести ярдов.

Подлодка тоже поворачивает. В погруженном состоянии циркуляция у нее будет значительно меньше, чем у «Килинга».

– Право на борт.

– Есть право на борт.

Скорость наверху против маневренности внизу. Но при круто повернутом руле «Килинг» будет терять скорость; возможности противников уравниваются. Сплошная масса воды перехлестывала через низкий шкафут «Килинга», накренившегося на повороте.

– Контакт справа один-ноль. Дистанция устойчивая тысяча двести ярдов.

– Очень хорошо.

Они поворачивают синхронно. Волнение снижало маневренность «Килинга»; недолгое затишье дало бы ему шанс повернуться резче.

– Дистанция тысяча сто ярдов.

Они сближались с подлодкой.

– Курсовой? – рявкнул Краузе и тут же пожалел о своем вопросе. Телефонист может лишь повторять то, что слышит в наушниках.

– Курсовой справа один-ноль.

– Очень хорошо.

Пеленг постоянный, дистанция сокращается. Большая скорость «Килинга» побеждает меньшую циркуляцию подлодки. Скоро… скоро «Килинг» пройдет поперек ее курса, пройдет над ней, уничтожит ее.

– Контакт справа ноль-пять. Дистанция тысяча.

Дистанция и курсовой меньше! «Килинг» лучше слушается руля. Победа ближе, чем он думал. Сейчас «Килинг» несся по белой воде: он, описав полный круг, пересекал собственный кильватерный след.

– Контакт справа ноль-пять. Дистанция тысяча сто ярдов. Уходит, сэр.

– Лево на борт! – гаркнул Краузе.

Подлодка его обдурила. В момент последнего доклада она поворачивала в противоположную сторону и сейчас идет совершенно другим курсом, а «Килинг» по-прежнему отворачивается от нее. Она наверстала свои сто ярдов и наверстает еще, прежде чем «Килинг» успеет повернуть. Макалистер яростно крутил штурвал. «Килинг» накренился, вода вновь перехлестнула через борт.

– Контакт слева один-ноль. Дистанция тысяча двести.

Подлодка уходит. Она сполна использовала свою превосходящую маневренность и то, что известие о ее повороте доходит до противника с опозданием. «Килинг» получает скудные сведения, да и те медленно, так что выводы могут оказаться ложными – мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем[18]; немцу хорошо известны слабости «Килинга».

– Контакт слева один-пять. Дистанция неопределенная.

– Очень хорошо.

Абсолютно точно немец его обдурил: выиграл расстояние и увеличил курсовой угол. Три минуты назад Краузе поздравлял себя с тем, что настигает подлодку, теперь ему страшно, что она уйдет совсем. Однако «Килинг» быстро поворачивал.

– Контакт слева один-пять. Дистанция неопределенная.

– Очень хорошо.

Руль был вывернут до предела, «Килинг» вращался, словно ловя свой хвост. Наблюдателю, не знающему о смертельной схватке с невидимым врагом, аналогия с котенком показалась бы самой близкой.

– Контакт слева один-пять. Дистанция тысяча двести ярдов.

Вот она, мера того, что он проиграл. Если его обдурят еще раза два, они с подлодкой вполне могут оказаться на противоположных курсах и она уйдет до того, как он завершит следующий поворот. Телефонист громогласно чихнул раз, другой. Теперь все смотрели на него. Исход боя зависел от того, справится он с собой или нет; чихание одного матроса способно изменить судьбу империй. Телефонист выпрямился и нажал кнопку:

– Повторите.

Все ждали, когда он снова заговорит.

– Контакт слева один-три. Дистанция тысяча сто ярдов.

Значит, «Килинг» сокращает разрыв.

– Это повторится? – спросил Краузе.

– Нет, сэр. Не думаю, сэр.

Телефонист вытащил носовой платок, но не пытался высморкаться – мешал микрофон. Если он снова расчихается, лучше бы его сменить. Краузе решил, что пока рискнет его оставить.

– Контакт слева один-один. Дистанция тысяча.

– Очень хорошо.

У подлодки тоже есть свои слабости, и они сказываются. Увеличив разрыв с «Килингом», она теперь шла по более широкой дуге, и «Килинг» мог поворачивать вместе с ней, восстанавливая утраченное равновесие. Подлодка и эсминец вновь вращались друг вокруг друга, как планета и спутник. Равновесие может нарушиться, только если подлодке повезет и контакт разорвется или если «Килинг» благодаря умелому управлению сблизится с противником. А время работает на обе стороны: если погоня затянется, у подлодки могут сесть аккумуляторы и закончиться воздух, но и «Килинг» может оказаться так далеко от конвоя, что вынужден будет вернуться. Игра в салки, игра в прятки, но такая игра, где ставка – жизнь.

– Контакт слева один-один. Дистанция тысяча.

– Очень хорошо.

Эсминец и подлодка кружат друг вокруг друга. Пока эта ситуация сохраняется, преимущество у «Килинга». Время на его стороне: аккумуляторы подлодки не вечные, и шансы, что «Килинг» рано или поздно ее догонит, выше, чем шансы, что подлодка все-таки ускользнет. Как и в прошлый раз, сейчас настал момент, когда подлодка должна что-нибудь предпринять.

– Контакт слева один-один. Дистанция устойчивая тысяча.

– Очень хорошо.

Краузе принял внезапное решение:

– Право на борт.

Пауза в пятую долю секунды перед ответом Макалистера; едва уловимая нотка удивления или протеста в его голосе. Могло сложиться впечатление, будто «Килинг» выходит из боя. Макалистер вращал штурвал по часовой стрелке. «Килинг» вздрогнул, накренился на борт и черпнул тысячу тонн воды, резко гася вращение и меняя его на противоположное.

Двое детей бегут вокруг стола, один гонится за другим. Старая как мир стратегия для преследователя: развернуться, чтобы преследуемый вбежал прямиком в его объятия; дело преследуемого – разгадать этот трюк и развернуться одновременно. Эсминец в погоне за подлодкой такой маневр повторить не может: он разворачивается слишком медленно, по слишком большой дуге, и при обратном развороте подводная лодка просто исчезнет с его локатора – другими словами, он, как и подумал Макалистер, выйдет из боя. Однако это еще не вся история. В такой погоне неожиданный маневр – дело подлодки, поскольку, если кружить бесконечно, ее рано или поздно нагонят.

На самом деле у нее есть лишь один возможный маневр – резко повернуть в другую сторону. Один раз немец этот трюк успешно осуществил. В любом случае он поворачивает быстрее эсминца и может выиграть время. Пройдут секунды, прежде чем Эллис заметит изменение пеленга. Секунды, пока он доложит об изменениях в рубку. Секунды на приказ о перекладке руля и долгие, долгие секунды, в течение которых «Килинг» будет менять курс. Подлодка начинает поворот по единственному слову капитана, в то мгновение, когда тот решит. Эсминец начнет повторять ее маневр через полминуты, а полминуты на почти противоположных курсах – это разрыв в первые сотни ярдов, огромный выигрыш для подлодки. Ей надо лишь повторить этот маневр несколько раз, чтобы выйти за дальность локатора и ускользнуть.

Но что, если эсминец предвосхитит маневр и повернет за секунду-две до подлодки? Тогда в эти секунды или дольше, пока на ней не заметят, что сделал преследователь (а там те же сложности с получением и передачей сведений, что на эсминце), она будет нестись прямо к нему в объятия, словно ребенок, бегущий вокруг стола. Детская стратагема, простая до примитивности, как бо́льшая часть военных стратагем. Для ее исполнения требовалась не только быстрота мыслей, но и решимость. Надо было сделать выбор, сопоставить риск с возможным выигрышем, не страшась одного и не ослепляясь другим. В тот миг, когда Краузе приказал положить руль на борт, подлодка была от них на дальности гидролокатора, и он даже без радикально нового маневра имел малый, но все-таки шанс настичь противника. Краузе рисковал этим шансом. Если лодка продолжит идти прежним курсом, контакт будет утерян почти наверняка и она получит возможность атаковать приближающийся конвой, как и когда захочет ее командир. Такую ставку сделал Краузе в этой игре. Однако ставка была совсем не так велика, как могло показаться, поскольку, продолжая кружить вслед за подводной лодкой, запаздывая на каждом повороте, он бы постепенно отстал. Он рисковал не определенностью ради зыбкого шанса, а одним зыбким шансом ради другого.

Были и другие соображения, которые могли бы повлиять на Краузе; могли бы, но не повлияли. Он управлял кораблем, так сказать, на глазах у закаленных боями моряков польского эсминца и двух корветов, британского и канадского. Они участвовали в десятках сражений, он – ни в одном. Им будет очень любопытно, на что годится янки, особенно если он уже отозвал их из погони. Может, они усмехнутся, может, исполнятся презрения, может, даже обозлятся. Кто-то принял бы такие соображения в расчет. Краузе точно не принял.

Чтобы проанализировать все тактические элементы ситуации и все моральные факторы, побудившие Краузе скомандовать: «Право на борт», быстрому уму потребовалось бы минут семь, а Краузе принял решение меньше чем за секунду-две без всякого сознательного анализа, как без раздумий поворачивает ребенок, бегущий вокруг стола. У фехтовальщика парирование переходит в рипост за десятую-пятнадцатую долю секунды; сравнение, быть может, оправданное, поскольку Краузе, хоть и редко вспоминал об этом сейчас, восемнадцать и четырнадцать лет назад входил в олимпийскую сборную по фехтованию.

«Килинг» накренился на повороте, черпнув воды.

– Пеленг контакта неопределенный.

– Очень хорошо.

Ничего удивительного, учитывая, как перепахана вода. «Килинг» завершал поворот.

– Отводи. Одерживай, – приказал Краузе.

«Килинг» завершил поворот. Макалистер отрепетовал команду, и «Килинг» выровнялся на новом курсе.

– Контакт слева ноль-два. Дистанция восемьсот ярдов, – сказал телефонист.

– Очень хорошо.

Маневр принес успех. Поворот «Килинга» упредил поворот подлодки. Теперь противник был почти прямо по курсу, и выигрыш составил двести ярдов.

– Так держать, – сказал Краузе.

Подлодка могла еще поворачивать и даже, скорее всего, еще поворачивает; раз так, пусть пройдет поперек курса «Килинга», еще сокращая разрыв.

– Контакт прямо по курсу. Доплер выше[19], – сказал телефонист.

Значит, лодка продолжила поворот и оказалась еще ближе к эсминцу. Доплеровский эффект указывал, что они с «Килингом» на одной линии, идут одним курсом, другими словами, «Килинг» у лодки на хвосте и догоняет ее за счет разницы в скорости, узлов примерно на шесть, и это на расстоянии менее полумили. Четыре минуты такого преследования, и они ее нагонят. Было искушение врубить все сорок тысяч лошадиных сил «Килинга», преодолеть разрыв почти что одним прыжком. Однако поддаваться искушению было нельзя, поскольку при увеличении скорости оглохнет гидролокатор.

– Контакт справа ноль-один. Дистанция семьсот. Доплер выше.

Они быстро ее нагоняли. Доплеровский эффект и незначительность в смещении пеленга указывали, что на момент последнего эха лодка не поворачивала. Ее командир, завершив маневр, должен был дождаться рапорта своего гидроакустика. Возможно, он не поверил первому сообщению, возможно, хотел проверить, не поворачивает ли «Килинг» дальше, возможно, секунду-две решал, что теперь делать, и потерял время – время и расстояние. Он вывернул из круга на курсе, который должен был увести лодку в безопасность, и наверняка опешил, обнаружив, что нос противника указывает прямо на него. Теперь он должен маневрировать снова – еще три минуты на нынешнем курсе, и ему конец. Он может повернуть вправо, а может влево. Упредить его еще раз, и «Килинг» настигнет подлодку. Прошлый раз она повернула вправо. Что сделает ее командир? Инстинктивно вильнет влево или проявит хитрость: снова повернет вправо? У Краузе было две секунды, чтобы это обдумать, много больше, чем у фехтовальщика, когда тот, клинок к клинку, угадывает, сделает противник выпад или финт.

– Право руля.

– Есть право руля.

Одновременно с ответом рулевого раздался голос телефониста:

– Контакт справа ноль-два. Шестьсот ярдов.

Дистанция между ними всего шестьсот ярдов, значит угол поворота должен быть меньше.

– Отводи.

– Есть отводить.

Пришло время поймать взгляд лейтенанта Нурса, командира торпедно-минной части и замкомандира артчасти.

– Приготовиться. Средняя глубина.

– Есть, сэр.

Нурс заговорил в микрофон. Краузе проглотил вставший в горле комок. Бой приближался. Когда управляешь кораблем, время перед решительным моментом всегда ускоряется. Две минуты назад бой казался далеким. Сейчас они в любую секунду начнут бросать глубинные бомбы.

– Контакт справа один-один. Шестьсот ярдов.

Курсовой сместился за счет поворота «Килинга», остановленного в тот миг, когда Эллис получил эхо. Следующее сообщение определит всё. Нурс напряженно ждал. Расчеты бомбометов и матросы у стеллажей с глубинными бомбами наверняка уже пригнулись в полной готовности. Переводя взгляд с Нурса на телефониста, Краузе наткнулся на еще одну пару глаз. Посмотрел снова. Это был Доусон, связист, с планшетом в руке. Он поднялся в рубку со своего поста, а значит, пришла радиограмма, настолько секретная, что передать ее можно только лично. Секретная, а следовательно, важная. Но даже она не так важна, как дело ближайших двух секунд. Краузе жестом велел Доусону отойти в сторону. Телефонист заговорил снова:

– Контакт справа один-один. Пятьсот ярдов.

Курсовой угол постоянный, дистанция сокращается. Он упредил поворот лодки. Сейчас они с «Килингом» неслись к точке рандеву – рандеву, на котором третьей будет смерть. Краузе вновь глянул на Нурса. Сжал кулаки.

– Контакт прямо по курсу. Дистанция близкая!

С телефониста слетела вся его гномья невозмутимость. Голос по-мальчишески дал петуха.

– Первый – пли! – заорал Краузе и выбросил в сторону Нурса руку с выставленным указательным пальцем.

Нурс заговорил в микрофон. Сейчас они с Краузе пытались убить пятьдесят человек.

– Первый – пли! – скомандовал Нурс. – Второй – пли! Третий – пли!

Резкое изменение курсового угла могло означать только одно: командир подлодки, поняв, что его маневр опять раскусили и два судна стремительно сближаются, снова положил руль на борт и устремился прямо на противника, чтобы проскочить его на встречном курсе и максимально сократить опасное время. «Дистанция близкая» – это ярдов триста, минимум, на котором действует гидролокатор. Быть может, подлодка прямо сейчас проходит под эсминцем, точно под ногами у Краузе. Глубинные бомбы, тяжело уходящие в темную воду, возможно, уже запоздали и взорвутся у лодки за кормой, не причинив ей вреда. Но может быть, она сейчас прямо перед «Килингом», скользит к его корме, и тогда – если глубина задана хоть сколько-нибудь правильно – бомбы взорвутся вокруг нее, круша хрупкий корпус. Однако она может проходить и не под эсминцем, а в ста ярдах справа или слева. Двойной рык бомбометов сообщил Краузе, что бомбы выстрелены с обоих бортов именно на этот случай. Может, и получится. Вся надежда на то, что хоть одна из четырех глубинных бомб взорвется достаточно близко. Это все равно что палить из обреза в темной комнате по мечущемуся человеку. И так же безжалостно.

Краузе вышел на крыло мостика. Как раз тут выстрелил бомбомет на полуюте. Неуклюжий цилиндр, мелькнув перед глазами, с плеском ушел под воду. И в то же мгновение море далеко в кильватере разверзлось огромным серым кратером, из середины кратера встал столб пены, и пока он рос, до Краузе донесся мощный, но глухой раскат подводного взрыва. Столб еще стоял, готовясь опасть, когда разверзся второй кратер и второй столб встал посреди моря, а за ним еще два – с правого борта и с левого. Он кипятит пучину, как котел[20], сказал Иов. Казалось, ничто живое не может уцелеть в длинном эллипсе вспененной воды, однако ничего видно не было: ни мокрого корпуса, ни огромных пузырей, ни пятен топлива. Десять против одного, что ни одна из глубинных бомб не взорвалась вблизи цели. Было бы удивительным везением, если бы первая же серия глубинных бомб – первая попытка Краузе убить человека – оказалась успешной.

И впрямь! Вбегая в рубку, он ощутил мучительный укол совести. Ему вообще не следовало выходить на мостик. С последнего взрыва прошло пять секунд – пять секунд, за которые немец мог проделать целых сто ярдов на пути к безопасности. Снова охотничья лихорадка. И безответственность.

– Право на борт, – скомандовал он.

– Есть право на борт.

Рулевой отрепетовал приказ.

– Курс назад к точке сброса бомб.

– Есть, сэр.

– Одерживать на курсе, противоположном нынешнему.

– Локатор докладывает, аппаратура временно не функционирует, сэр, – сообщил телефонист.

– Очень хорошо.

Локатор, нежный, как человеческое ухо, на время оглушен подводными взрывами. «Килинг» разворачивался по узкому кругу, но не так быстро, как хотелось Краузе. На полный разворот эсминцу требовалось несколько минут, а подводная лодка – если она не повреждена – уходит на полном ходу. К тому времени, как нос «Килинга» вновь укажет на нее, она может быть в миле и больше, на расстоянии, на котором локатор не сумеет ее поймать. А Доусон вновь совал под нос свой планшет. Краузе и забыл, что тот принес радиограмму три минуты назад. Он взял планшет и первым делом прочел слова в середине сообщения.

Значения широты и долготы выглядели подозрительно знакомыми. Чтобы подтвердить это подозрение, хватило доли секунды. С точностью до мили-двух числа соответствовали нынешнему положению «Килинга». Они были посреди волчьей стаи немецких подлодок. Адмиралтейскую радиограмму, адресованную ему как командиру эскорта, составили два часа назад. До него она добралась почти в рекордное время; служащие Адмиралтейства с его картами и прокладочными планшетами отправили ее в надежде на почти немыслимое стечение обстоятельств. Если бы радиограмма каким-то чудом пришла быстрее, а караван запаздывал бы на час-два, то еще оставалось бы время повернуть и увести его от волчьей стаи. А сейчас? Исключено. Отставшие, надо надеяться, уже подтянулись, и конвой тяжелой неповоротливой громадой ползет вперед. Приказы коммодору можно передать за несколько секунд, но пройдут минуты, прежде чем эти приказы сообщат каждому судну конвоя и убедятся, что они правильно поняты. А сам маневр приведет к повторению недавней сумятицы, какие-то корабли снова отстанут… разброд будет даже хуже, чем в прошлый раз, поскольку маневр произойдет не по расписанию.

– Обратный курс, сэр, – доложил Уотсон.

– Очень хорошо. Начинайте локацию.

И даже безупречный поворот ничего бы не дал: волчья стая уже знает о караване. Маневр стал бы лишь тратой времени, опасной и бесполезной.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Очень хорошо.

Оставалось одно: с боем прорваться через волчью стаю и продолжить путь через Атлантику. По крайней мере, его предупредили, но предупреждение ничего, по сути, не изменило, поскольку и эскорт, и конвой постоянно были начеку, как если бы волчья стая находилась близко. По той же причине Краузе не счел нужным передавать известие подчиненным и коммодору. На их действиях оно не скажется, а чем меньше людей знает, как точно Адмиралтейство умеет определять концентрацию немецких подлодок, тем лучше.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Очень хорошо.

Значит, надо пробиваться вперед, прорубать проход для медлительного конвоя в кордоне немецких подводных лодок. А что насчет радиограммы у него в руках? Как быть с этими несколькими словами из внешнего мира, такого бесконечно далекого от его узкого горизонта? Их придется оставить без ответа; нельзя нарушать радиомолчание, чтобы просто сообщить о невозможности исполнить рекомендацию. Придется вести бой, пока штабные в Лондоне и Вашингтоне, на Бермудах и в Рейкьявике остаются в неведении. Ибо каждый понесет свое бремя[21], и это бремя – его. Текст из Послания к Галатам, Краузе помнил, как учил его давным-давно. Надо просто исполнять свой долг, и зрители для этого не нужны. Он был один со своей ответственностью в набитой людьми рубке, во главе каравана. Бог одиноких вводит в дом[22].

– Локатор докладывает отсутствие контакта на тридцать градусов справа и слева по носу, сэр.

– Очень хорошо.

Краузе повернулся от одной проблемы прямиком к другой.

– Право помалу.

– Есть право помалу.

– Рулевой, называйте курс.

– Есть, сэр. Один-три-ноль. Один-четыре-ноль. Один-пять-ноль. Один-шесть-ноль. Один-семь-ноль.

– Одерживать. Так держать.

– Есть одерживать. Есть так держать. На румбе один-семь-два, сэр.

Краузе вернул планшет.

– Спасибо, мистер Доусон.

Он отсалютовал в ответ на салют Доусона, но уже не видел его. Не видел взгляда Доусона, не заметил смены выражений на молодом круглом лице связиста: удивление, затем восхищение и, наконец, что-то вроде жалости. Помимо капитана, только Доусон знал, как серьезно полученное известие. Только Доусон мог восхищаться капитаном, который прочел такую радиограмму, сказал: «Спасибо» – и как ни в чем не бывало вернулся к прежнему занятию. Краузе не понял бы этого всего, даже если бы заметил. Для него не было ничего особенного в человеке, исполняющем свой долг. Он перевел взгляд на горизонт еще до того, как Доусон отвернулся.

Контакт, без сомнения, потерян, а они провели поиск на тридцать градусов в обоих направлениях от курса, которым подлодка шла в момент последнего контакта. Теперь Краузе продолжал поиски в новом секторе, в правом, а не в левом, без каких-либо оснований для такого выбора. Однако поворот вправо был в сторону конвоя, уже различимого на горизонте. Если подлодка ушла влево, она идет прочь от пути каравана и временно неопасна. Теперешний курс вернет «Килинг» на позицию в завесе и позволит прочесать область, в которой подлодка представляет наибольшую угрозу.

– На румбе один-семь-два, сэр, – доложил Уотсон.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Очень хорошо.

Сейчас они шли к центру конвоя. «Виктор» был отчетливо виден справа по носу – он патрулировал фронт, а вот «Джеймс» на левом фланге был пока что неразличим. Краузе уже подумывал дать отбой тревоги; нельзя забывать, что он тратит боевой резерв энергии и внимания команды.

– Локатор докладывает дальний контакт, сэр! – Голос телефониста звенел от волнения. – Справа два-ноль. Дистанция неопределенная.

Ослабевшее было напряжение в рубке снова вернулось.

– Право руля. Курс один-девять-два.

– Есть право руля. Курс один-девять-два.

«Килинг» повернул. Краузе смотрел в бинокль на второй эсминец. Вопрос был: использовать «Виктора» для выпада или оставить здесь, где тот сможет парировать?

– Локатор докладывает дальний контакт на пеленге один-девять-ноль. Дистанция неопределенная.

Еще один приказ, еще один крошечный поворот. Было искушение дергать Эллиса вопросами и приказами, спросить, не может ли он все же определить дистанцию. Однако за последние минуты Краузе много узнал об Эллисе и чувствовал, что тот выкладывается по полной без понуканий. И есть опасность, что от понуканий он занервничает.

Дикий вопль впередсмотрящего с мостика:

– Вижу перископ! Вижу перископ! Прямо по курсу!

Еще до того как прозвучало последнее слово, Краузе был на мостике и держал у глаз бинокль.

– Дистанция?

– Уже исчез, сэр. С милю, наверное, сэр.

– Исчез? Ты точно его видел?

– Точно, сэр. Прямо по курсу, сэр.

– Перископ или бурун от перископа?

– Перископ, сэр. Точно. Ни с чем не спутаешь. Футов на шесть торчал, сэр.

– Очень хорошо. Спасибо. Продолжай наблюдение.

– Есть, сэр.

Очень вероятно, что впередсмотрящий действительно видел перископ. После сброса глубинных бомб командир подлодки знает, что далеко оторвался от преследователя. Наверняка он знает и о близости каравана и охранения, так что ему жизненно необходимо всплыть на перископную глубину и найти противника. Это настолько вероятно, что можно считать точным. И при таком волнении перископ придется выставить высоко. Шесть футов – вполне правдоподобная цифра. Темную трубу, рассекающую волны, узнает даже новобранец. И даже то, что перископ показался ненадолго – только на один полный оборот, – подтверждает слова впередсмотрящего. Краузе вернулся к рации.

В рубке царило сильнейшее напряжение. Даже Краузе при всей своей нечуткости ощущал его как волны, бьющие о скалу; сам он был взволнован не меньше, но за необходимостью принять срочное решение этого просто не замечал. Он заговорил по рации:

– Джордж – Орлу. Джордж – Орлу. Слышите меня?

– Орел – Джорджу, – проблеяла рация. – Вас слышу. Уровень сигнала четыре.

– У меня контакт прямо по курсу, пеленг один-девять-ноль.

– Пеленг один-девять-ноль, сэр.

– Дистанция примерно миля.

– Дистанция примерно миля, сэр.

– Минуту назад я видел его перископ.

– Да, сэр.

– Оставьте позицию и помогите нам.

– Оставить позицию и помочь вам. Есть, сэр.

«Виктор», если захочет, преодолеет расстояние между ним и подлодкой за пятнадцать минут.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу, сэр. Дистанция неопределенная.

– Очень хорошо.

Покуда контакт прямо по курсу, «Килинг» его нагоняет. Краузе снова обвел горизонт биноклем. Конвой, насколько его было видно, двигался куда более ровным строем. Краузе вновь подошел к рации.

– Джордж – Гарри. Джордж – Дикки. Слышите меня?

Он выслушал блеющие ответы.

– Я в семи милях от конвоя на пеленге ноль-восемь-пять от него. Вызвал Орла ко мне для преследования контакта.

– Да, сэр.

– Да, сэр.

– Прикройте конвой.

– Выполняю.

– Есть, сэр.

Телефонист сбоку от Краузе заговорил:

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Очень хорошо. – Краузе произнес это через плечо, прежде чем снова заговорить по рации: – Гарри, патрулируйте всю левую половину, фронт и фланг.

– Левую половину. Есть, сэр.

– Дикки, за вами правая половина.

– Есть, сэр.

– Отбой.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр, – снова сказал телефонист.

– Очень хорошо.

Последние слова прозвучали почти как ирония. Отозвав «Виктора» от конвоя, растянув завесу до крайности, он узнаёт, что контакт утерян. В любом случае Краузе оставалось лишь продолжать начатое и надеяться, что контакт будет восстановлен. По крайней мере, он мог положиться на Эллиса. «Виктор» был уже гораздо виднее. Он быстро приближался на курсе, который должен был пересечься с курсом «Килинга» на некотором расстоянии впереди.

– Капитан – локатору: «Примерно через семь минут наш курс пересечет дружественный эсминец».

Телефонист повторил сообщение, и Краузе вернулся к рации.

– Джордж – Орлу. Джордж – Орлу.

– Орел – Джорджу. Вас слышу.

– В настоящее время контакт утрачен.

– Есть, сэр.

Телефонист заговорил снова:

– Локатор докладывает… – Он оборвал фразу, услышав в наушниках новое сообщение. – Слабый контакт. Один-девять-четыре.

– Очень хорошо. – У Краузе не было времени радоваться. – Джордж – Орлу. Контакт восстановлен на нашем курсовом пять. Поворачиваю к нему.

– Есть, сэр.

Без сомнения, подлодка маневрирует и меняет глубину в попытке уйти от преследования. Приближение «Виктора» на ней еще услышать не могли.

– Орел – Джорджу.

– Джордж – Орлу. Прием, – сказал Краузе.

– Сбрасываю скорость до одного-двух узлов.

– Одного-двух узлов. Очень хорошо.

Замедлив ход, «Виктор» сможет использовать локатор, а подлодке будет труднее услышать его приближение. «Виктор» повернул так быстро, как это только возможно для эсминца, – он был ветераном противолодочной охоты.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Очень хорошо.

«Виктор» был, по оценке Краузе, милях в четырех, справа по носу. Его характерная фок-мачта была уже видна во всех подробностях. Корабли сближались. В рубке слышался лишь грохот волн и монотонное пиканье гидролокатора.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Очень хорошо.

С последнего контакта «Килинг» прошел почти милю. Если в тот момент лодка резко сменила курс, пеленг сейчас будет смещаться очень сильно.

– Два-ноль-пять! – выкрикнул телефонист.

Все в рубке снова напряглись. Краузе собирался заговорить по рации, но тут сообразил, что́ услышал. Фальшивая нота. Он глянул на телефониста.

– Вас не так учили докладывать, – рявкнул он. – Следите за собой. Повторите.

– Локатор докладывает контакт два-ноль-пять, сэр, – пристыженно повторил телефонист.

– Очень хорошо.

В рубке «Килинга» боевой лихорадки быть не должно; лучше потратить секунду сейчас, чем допустить разброд позже.

– Примите управление, мистер Уотсон, – бросил Краузе; ему надо было управлять двумя кораблями. Сам он, поворачиваясь к рации, был совершенно спокоен: преимущество нечуткости. Чужое волнение добавляло ему хладнокровия. – Джордж – Орлу. Контакт снова у меня справа по носу. Поворачиваю к нему.

– Орел – Джорджу. Есть, сэр.

Краузе показалось, что он вроде бы видит, как изменился курс «Виктора», но на таком расстоянии и таких относительных курсах уверенно определить не мог. Однако нужды отдавать «Виктору» приказы не было. Польский капитан свое дело знает. Незачем говорить терьеру в крысиной норе, как тому действовать.

– Локатор докладывает контакт на пеленге два-один-ноль, сэр, – сообщил телефонист. – Дистанция две тысячи ярдов.

– Очень хорошо.

– На новом курсе, сэр! – доложил в это же мгновение Уотсон.

– Очень хорошо. Так держать, мистер Уотсон. Джордж – Орлу. Контакт по-прежнему пересекает мой курс слева направо, дистанция одна миля.

– Орел – Джорджу. Есть, сэр.

Краузе говорил ровным бесцветным голосом с отчетливыми паузами между словами. Британский связист на «Викторе» отвечал так же хладнокровно, насколько Краузе мог заключить при его непривычном выговоре и помехах связи. Теперь он видел, как «Виктор» поворачивает вправо – румбов на восемь, если не больше, так что на миг Краузе увидел его правую скулу. Терьер бежал отрезать крысу от норы.

– Локатор докладывает контакт на пеленге два-один-ноль, сэр. Дистанция две тысячи ярдов.

– Очень хорошо.

Повторялась прежняя ситуация – подлодка кружила, и «Килинг» кружил за ней. Но только теперь был «Виктор», и он шел на перехват.

– Орел – Джорджу, – раздалось в ту секунду, когда Краузе сам собирался заговорить. – Контакт, сэр. Справа по моему курсу. Дистанция неопределенная.

– Очень хорошо. И у меня справа по носу. Дистанция одна миля.

Крыса бежала прямо в зубы терьеру. Два корабля быстро сближались, а лодка была между ними.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу, сэр.

– Очень хорошо.

Похоже, лодка начала разворачиваться в противоположную сторону, прочь из круга. Неизвестно, знали ли на ней о присутствии «Виктора», но, судя по маневру, знали. «Виктор» уже повернул вправо. Значит, у него хороший гидроакустик.

– Орел – Джорджу. Орел – Джорджу. У меня близкий контакт справа по носу. Иду на сближение.

– Джордж – Орлу. Слышу вас.

И вновь этот феномен разного течения времени. При таком расстоянии между кораблями секунды ускорились; даже за время короткого обмена фразами ситуация успела измениться.

– Орел – Джорджу. Прошу разрешения атаковать.

– Джордж – Орлу. Приступайте. Разрешаю атаковать.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу, сэр, – сказал телефонист. – Дистанция неопределенная. Помехи от другого корабля.

– Очень хорошо. Джордж – Орлу. Контакт от меня прямо по курсу.

Надо оставаться на этом курсе еще немного, чтобы с «Виктора» успели взять пеленг, а затем повернуть, чтобы избежать столкновения. В какую сторону? Куда повернет преследуемая лодка, уходя от атаки «Виктора»? Куда повернуть, чтобы перехватить ее, если она уцелеет? «Виктор» взял еще чуть правее. Когда атаковал «Килинг», лодка – насколько знал Краузе – свернула прямо перед ним и легла на противоположный курс. Тогда это был лучший для нее маневр, лучший он и сейчас.

– Пятнадцать градусов вправо, мистер Уотсон.

– Есть, сэр. Право руля. Курс…

– Орел – Джорджу. Глубинные бомбы пошли.

«Килинг» поворачивал. Перед его левой раковиной встал первый столб воды; дальше и еще дальше, в кильватере «Виктора», вставали другие. Донеслись приглушенные взрывы.

– Локатор докладывает, контакт заглушен, сэр.

– Очень хорошо. Капитан – локатору: «Ищите слева по носу».

Снова сильное искушение скомандовать: «Полный вперед» – и остаться без данных локатора. Искушение надо перебороть. Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни[23]. На этом курсе они пройдут на достаточном расстоянии от воды, перепаханной глубинными бомбами «Виктора». «Виктор» круто поворачивал вправо, заходя для новой атаки.

– Локатор докладывает близкий контакт на пеленге один-восемь-два.

– Держать на контакт, мистер Уотсон!

Уотсон отдал приказ, когда Краузе говорил по рации:

– Джордж – Орлу. Не приближайтесь. Начинаю атаку.

– Есть, сэр.

– Ставлю на среднюю глубину. Вы ставьте на большую.

– Большая глубина. Есть, сэр.

– Средняя глубина, мистер Нурс.

– Есть, сэр.

– Локатор докладывает близкий контакт прямо по курсу. Доплер много выше.

– Очень хорошо. Джордж – Орлу. Думаю, контакт на курсе обратном моему.

– Орел – Джорджу. Обратный курс. Есть, сэр.

– Локатор докладывает потерю контакта, сэр.

– Очень хорошо. Мистер Нурс!

Триста ярдов при скорости сближения, скажем, восемнадцать узлов; тридцать секунд. Минус пятнадцать на время, за которое бомба уйдет на среднюю глубину. Десятисекундный интервал до и после.

– Первый – пли! – скомандовал Нурс.

«Виктор» был близко, его нос указывал прямо на «Килинг»; он развернулся кругом с таким расчетом, чтобы пройти сразу за кормой у «Килинга». Будь это учения в мирное время, польского капитана распекли бы за создание опасности для обоих кораблей. Бомбометы стреляли с обоих бортов, их кашляющие выстрелы совпали с глухими раскатами первых глубинных бомб. Выждать еще пятнадцать секунд.

– Право руля, мистер Уотсон.

В этот раз Краузе не замешкался, не потратил бесценные мгновения, глазея на взрывы глубинных бомб, а сразу отдал приказ. Теперь, когда «Килинг» начал поворот, можно было выйти на крыло мостика. Последний водяной столб оседал во вспененное море. «Виктор» начинал разворот к краю области, которую прочесал своими бомбами «Килинг»; на глазах у Краузе с кормы «Виктора» сбросили первую бомбу.

– Одерживать, мистер Уотсон! Так держать!

Лучше пока не приближаться, лучше пройти по периферии, где локатор «Килинга» оглохнет не так сильно и где при первом же новом контакте будет простор для поворота в ту или другую сторону. Море снова взорвалось, огромные водяные столбы взметнулись к серому небу. Краузе пристально наблюдал за «Виктором»; сбросив последнюю глубинную бомбу, тот тоже повернул вправо. Взметнулся столб от последней бомбы. Теперь пора было завершать круг.

– Право руля, мистер Уотсон!

Два эсминца кружили друг вокруг друга. Оставалось лишь надеяться, что подлодка – в области, образованной пересечением этих двух кругов. Краузе, стоя на краю мостика, по-прежнему смотрел на польский эсминец, когда меньше чем в двух ярдах от него впередсмотрящий завопил:

– Вот она! ПЛ на правом траверзе!

Краузе увидел ее. В тысяче ярдов из вспененной воды встал длинный конический нос немецкой подлодки. Волна разбилась о нее пеленой брызг. Лодка выровнялась, опустилась и удлинилась. Показалось орудие. Круглый мостик. Подлодка вздрогнула, будто в агонии, – собственно, так оно и было. Ударили пушки «Килинга» – словно невыносимо громко хлопнули двери. Бамм. Бамм. Бамм. Впередсмотрящий рядом с Краузе вопил от возбуждения. Трудно было навести на лодку бинокль. Вдоль нее как будто прокатилась волна, и лодка исчезла.

Краузе метнулся назад в рубку:

– Право руля, мистер Уотсон.

– Руль на борту, сэр, – сообщил Уотсон.

«Килинг» начал поворачивать в тот момент, как с него заметили лодку.

Телефонист пытался отрапортовать. Сперва он захлебывался от волнения, потом овладел собой.

– Артчасть докладывает. ПЛ замечена справа по носу, дистанция тысяча. Сделано пятнадцать выстрелов. Попаданий не отмечено.

– Очень хорошо.

Первая попытка лейтенанта Фипплера убить человека оказалась безуспешной.

– Вы взяли пеленг, мистер Уотсон?

– Только приблизительно, сэр. Мы в этот момент поворачивали.

Говорите истину каждый ближнему своему[24]. Гораздо лучше ответить честно, чем притвориться, будто знаешь точный ответ.

– Поворачиваем до курса один-девять-пять, сэр, – добавил Уотсон.

– Есть, сэр.

Лодка, когда ее заметили, шла почти тем же курсом, что «Килинг». Даже если она повернула сразу, как погрузилась, на поворот ушло время и расстояние. Лучше взять курс на перехват. Повернул немец вправо или влево? Трудно сказать. Ушел он на глубину или остался близко к поверхности? Возможно, это угадать проще.

– Локатор докладывает контакт на пеленге один-восемь-ноль, сэр. Дистанция четыреста ярдов.

– Очень хорошо. Лево десять градусов, мистер Уотсон. Ставьте большую глубину, мистер Нурс.

После нештатного всплытия первым инстинктивным порывом будет уйти на глубину, а команда сейчас не в том состоянии, чтобы пересилить инстинктивный порыв. И за тридцать секунд немец должен был успеть погрузиться на максимум. «Виктор» поворачивал, но видно было, что на этот раз он не успеет пройти в кильватере «Килинга».

– Первый – пли, – сказал Нурс в микрофон.

Краузе шагнул было к рации, но передумал. Нет надобности говорить «Виктору», что он атакует. Это самоочевидно.

– Второй – пли, – сказал Нурс. – Бомбометы – пли.

Установленные на большую глубину бомбы взорвутся с дополнительной задержкой. Они дольше будут уходить до требуемого уровня, и рассеяние получится более хаотичным. Обтекаемые глубинные бомбы были бы лучше нынешних неуклюжих цилиндров; такие уже производили, и Краузе жалел, что их у него нет.

Звук взрывов на большой глубине был более низким и приглушенным. Краузе дождался последнего. Теперь он уже не выскакивал на крыло мостика. Охотничья лихорадка немного отпустила.

– Право руля, мистер Уотсон.

– Есть, сэр.

У него промелькнуло искушение повернуть не вправо, а влево, обмануть подлодку неожиданным маневром, но сейчас это исключалось: слишком велик шанс столкнуться с «Виктором». Краузе направил бинокль на вспененное море за правой раковиной. Ничего. Из рации раздалось:

– Орел – Джорджу! Орел – Джорджу!

Британец на «Викторе» проявлял недолжное волнение.

– Джордж – Орлу. Прием.

– Вы ее потопили, сэр! – Короткая пауза, затем англичанин заговорил спокойнее, почти с растяжкой, но чувствовалось, что это требует от него усилия. – Вы ее потопили. Мы только что слышали, как она треснула.

На «Викторе» слышали, как треснула подлодка, смятая давлением воды, словно бумажный листок. Краузе молча стоял перед рацией. Человек он был жесткий, но его молчание отчасти объяснялось мыслью, что две минуты назад далеко в кильватере «Килинга» пятьдесят человек умерли страшной смертью; быстрой, но ужасной. Впрочем, главным образом молчал он от несформулированного понимания, что это пик его профессиональной карьеры: он достиг того, к чему готовился больше двадцати лет. Он совершил убийство; уничтожил вражеское судно. Так может онеметь студент, узнавший, что выиграл награду. Однако присутствовало и другое понимание, равным образом несформулированное и еще менее осознанное: за его триумф заплачено пятьюдесятью жизнями. Это было почти как если бы на соревнованиях его рапира – тупая, с шариком на конце – проскочила сквозь защиту противника и вдруг оказалось, что она заточена и пронзила того насквозь.

– Джордж, вы меня слышите? – проблеяла рация.

При этом звуке мгновенный столбняк прошел; теперь Краузе снова был профессиональным военным с огромной ответственностью на плечах, человеком долга, принимающим быстрые решения.

– Слышу вас, Орел.

В ровном бесцветном голосе не было и следа эмоционального потрясения. К последнему слову Краузе уже полностью стал собой. Он выискал наиболее подходящие выражения для ответа представителю союзной державы.

– Отлично, – сказал он, и, поскольку слово показалось недостаточно сильным, добавил: – Великолепно.

Это прозвучало немного вычурно. Краузе судорожно придумывал ответ. Вспомнились формулировки из британских сообщений, полученных за последнее время, и это его спасло.

– Мои самые сердечные поздравления капитану, – сказал он. – И пожалуйста, передайте ему мою самую искреннюю признательность за образцовое содействие.

– Есть, сэр. – Пауза. – Будут приказы, сэр?

Приказы. Решения. Нельзя терять ни секунды даже в миг торжества. Волчья стая рыщет вокруг слабо охраняемого каравана.

– Да, – сказал он. – Как можно быстрее вернитесь на позицию в завесе.

– Есть, сэр.

Краузе уже собирался отойти от рации, когда она вновь потребовала его внимания.

– Орел – Джорджу. Орел – Джорджу. Прошу разрешения поискать доказательства потопления.

Это, должно быть, реакция польского капитана на переданный ему приказ. Доказательства и впрямь важны. Штабистам в Лондоне и Вашингтоне будет удобнее писать отчеты, если уничтожение подлодки надежно подтверждено. И Адмиралтейство, в отличие от Министерства ВМФ США, не признает победы без убедительных подтверждений: шутили, что оно не считает лодку потопленной, если ему не предъявят подштанники немецкого командира. Карьера и профессиональная репутация Краузе до определенной степени зависели от убедительности его притязаний на победу. Однако конвой почти не охранялся.

– Нет, – тяжело произнес он. – Возвращайтесь на позицию в завесе. Отбой.

Последнее слово поставило в разговоре точку. Можно было отвернуться от рации.

– Мистер Уотсон, займите позицию в завесе, в трех милях впереди головного корабля второй колонны справа.

– Есть, сэр.

В ответе Уотсона сквозила чуть различимая вопросительная интонация; все в рубке смотрели на Краузе. Они слышали часть сказанного им по рации, и новый приказ вроде бы подтверждал их подозрения – их надежды, – но уверенности не было. В голосе Краузе никакого ликования не слышалось.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр, – сказал телефонист, и Краузе понял, что уже несколько раз слышал этот доклад, не обращая внимания.

– Очень хорошо, – сказал он телефонисту и повернулся к остальным в рубке. – Мы ее потопили. Поляки слышали, как она треснула после нашей последней серии.

Лица в тени касок расцвели улыбками. Нурс тихонько проговорил: «Ура». Такой искренней была общая радость, что Краузе и сам улыбнулся. Совсем другое дело по сравнению с официальной международной вежливостью!

– Это лишь первая, – сказал он. – Мы должны потопить еще много.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр, – сказал телефонист.

– Очень хорошо.

Надо сообщить о победе всему кораблю и отдельно поблагодарить Эллиса. Краузе подошел к громкой связи и подождал, когда боцманмат призовет личный состав к вниманию.

– Говорит капитан. Мы ее потопили. На «Викторе» слышали, как она треснула. Это наша общая победа. Все отлично поработали. Теперь мы возвращаемся на позицию в завесе. До конца пути еще далеко.

Он отошел от громкой связи.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр, – сказал телефонист.

Эллис по-прежнему исполнял свой долг.

– Капитан – локатору. «Отставить отрицательные рапорты до обнаружения нового контакта». Погодите. Я сам с ним поговорю.

Он заговорил по внутренней связи:

– Эллис? Говорит капитан.

– Да, сэр.

– Вы слышали, что мы ее потопили?

– Да, сэр.

– Вы отлично работаете. Рад, что могу на вас положиться.

– Спасибо, сэр.

– Можете отставить отрицательные рапорты.

– Есть, сэр.

Атмосфера в рубке по-прежнему была приподнятая, но теперь все впередсмотрящие докладывали разом. Краузе торопливо вышел на правое крыло мостика.

– Топливо, сэр! Топливо! – сказал матрос, тыча за борт рукой в варежке.

Краузе глянул; мертвая рыба белым пузом кверху – и да, вытянутое пятно топлива, но не такое уж и большое. Грязная темная полоса была от силы ярдов пятьдесят шириной, длиной раза три по стольку. Краузе прошел через рубку на левое крыло мостика. Тут топлива не было совсем. Вернулся на правое – пятно уже осталось далеко позади. Когда волна прошла под ним, оно растянулось только от гребня до подошвы. Краузе пытался представить, как подбитая лодка уходит в бездонные глубины. Вероятнее всего, она скользила, словно по длинному склону. Полные цистерны лопнут не сразу; может пройти долгое время, прежде чем топливо вырвется на поверхность. По рапортам Краузе знал, что процесс занимает до часа. Это пятнышко – то, что было в почти пустой цистерне на момент взрыва. А сильно поврежденные подлодки часто оставляют небольшой топливный след, даже если еще способны маневрировать. Разведка ВМС предполагала, что иногда немцы нарочно выпускают немного топлива, чтобы сбить с толку преследователей. Однако Краузе был по-прежнему уверен в правильности своего решения: не оставлять эсминец кружить на месте в поисках доказательств, быть может, на целый час. Нет. О пятне топлива надо забыть. Может быть, удастся извлечь из него некоторую пользу через минуту-две, когда будет больше времени. Прежде всего надо положить конец истощению боевого резерва.

– Вы ее точно потопили, сэр, – сказал правый впередсмотрящий.

– Да, конечно, – ответил Краузе.

Это не панибратство. В минуту торжества Краузе мог простить матросу отступление от служебного этикета, тем более что сейчас надо было думать о многом другом. Однако о безопасности корабля забывать было нельзя.

– На посту не отвлекаться.

Он вернулся в рубку и по переговорной трубе обратился к старпому:

– Чарли, отмените боевую тревогу. Готовность номер два, и посмотрите, может, получится накормить подвахтенных горячим.

– Есть, сэр, – ответил Чарли.

Громкая связь разнесла приказ по кораблю. Теперь половина личного состава сможет поесть, отдохнуть, согреться. Краузе глянул на часы. До сих пор он посматривал на них иначе, считая минуты, и сейчас с ужасом отметил, сколько прошло времени. Было тринадцать с чем-то; больше четырех часов с тех пор, как его вызвали из каюты, почти три часа боевой тревоги. Ее вообще не следовало объявлять. Он не многим лучше Карлинга. Но прошлого не воротишь, и некогда себя корить.

– Дайте мне блокнот с бланками и карандаш, – сказал он рассыльному.

Люди в рубке менялись: новая вахта заступала на посты.

Краузе попытался писать и сразу выронил карандаш. Пальцы задубели от холода и ничего не чувствовали. Полушубок-то он надел, а свитер, перчатки и шарф – нет. Руки окоченели, да и сам он промерз до костей.

– Напишите за меня, – бросил он рассыльному, досадуя на себя. – «Килинг» – «Виктору». Обнаружил топливное пятно, подтверждающее уничтожение… Нет. – Он смотрел рассыльному через плечо. Через «дэ». П-О-Д. И потом «тэ». Да, так… подлодки. Точка. Большое спасибо за ваше высокопрофессиональное… Два «эс» в слове «профессиональное», черт возьми… содействие. Отнесите на сигнальный мостик.

Когда рассыльный вернется, надо отправить его за перчатками и шарфом. А пока уточнить ситуацию. Краузе снова вышел на мостик. Там уже стояли новые впередсмотрящие. Сменившиеся комендоры еще отходили от орудий и пробирались по палубе, пригибаясь, чтобы их не накрыло брызгами, и выжидая время для перебежек с учетом качки. «Килинг» приближался к фронту конвоя. Британский корвет на левом фланге тяжело переваливался на волнах. Первая линия шла довольно ровно, и, насколько Краузе мог разглядеть, задние подтянулись. Справа был канадский корвет; приближалось время отдать приказ о возвращении на позиции в завесе. Над головой захлопал затвор прожектора – передавали сообщение «Виктору». Краузе глянул за корму: польский эсминец шел полумилей дальше. Сейчас он сильно накренился в подошве волны, наклонив свою странную фок-мачту к самой воде, сперва в одну сторону, потом в другую.

«Виктор» приближался к позиции. Пора отдавать приказы. С тем же успехом можно было и не выходить на холод, но долг командира – приглядывать за подчиненными, да и в любом случае Краузе не чувствовал бы себя спокойным, если бы этого не сделал. Он кое-как сумел разжать пальцы, отпустил бинокль, дав тому повиснуть на ремешке, и на закоченелых негнущихся ногах вернулся к рации.

– Джордж – эскорту. Вы меня слышите?

Он дождался подтверждения, Орел – Джорджу, Гарри – Джорджу, Дикки – Джорджу. Позывные были выбраны превосходно, ударные гласные разные, не спутаешь даже при сильных помехах. Краузе ровным голосом отдал приказ:

– Занять позиции согласно стандартной дневной схеме охранения.

Все один за другим ответили: «Есть», и Краузе положил трубку.

– Сигнальный мостик докладывает, что «Виктор» подтвердил ваше сообщение, сэр.

– Очень хорошо.

Он уже собирался послать за перчатками и шарфом, однако Найстром, только что заступивший на пост вахтенный офицер, потребовал его внимания.

– Прошу разрешения выключить второй и четвертый котлы, сэр, – сказал Найстром.

– Черт побери, вы знаете регламент действий при отмене боевой тревоги. Это решает вахтенный офицер, не дергая меня.

– Извините, сэр. Но я подумал, раз вы здесь, сэр…

Голубые, чуть навыкате глаза Найстрома выражали отчаяние. Этот молодой офицер боится ответственности, болезненно воспринимает критику, медленно соображает. Стандарты Аннаполиса теперь не те, что раньше, решил Краузе, окончивший эту академию двадцать лет назад.

– Продолжайте выполнять свои обязанности, мистер Найстром.

– Есть, сэр.

«Додж», в миле впереди от «Килинга», поворачивал к своей позиции на правом фланге. «Килингу» почти пора было занимать место во главе второй колонны справа. Краузе глянул за корму: «Виктор» уже был на позиции, «Джеймс» шел к левому флангу. Краузе решил пронаблюдать, как Найстром выполнит маневр.

– Головной корабль второй колонны на пеленге два-пять-пять, сэр, – доложил Сильвестрини от пелоруса.

– Очень хорошо, – ответил Найстром.

Маленький, бойкий мичман Сильвестрини недавно окончил офицерское училище, а до того учился на факультете иностранных языков в университете на восточном побережье.

– Лево руля. Курс ноль-девять-два, – скомандовал Найстром, и рулевой отрепетовал приказ.

«Килинг» повернул к позиции. Все шло хорошо и как надо. Краузе решил не посылать за одеждой. Он так и так собирался в гальюн, а тут еще ему пришла мысль о чашке кофе. И тут же страстно захотелось этого кофе, горячего, бодрящего, успокаивающего. Чашку? Две чашки. К тому же он слегка проголодался; мысль о сэндвиче к двумя чашкам кофе внезапно показалась очень соблазнительной. И несколько минут в тепле плюс возможность надеть наконец перчатки и шарф. Просто замечательная идея. Подошел Уотсон с полуденными координатами, которые из-за боевой тревоги не сообщил вовремя. Краузе принял рапорт; полуденные координаты не были для него новостью, они близко совпадали с предполагаемой позицией волчьей стаи в адмиралтейской радиограмме. Однако тут подошел старший механик Ипсен с полуденной сводкой о расходе топлива. Ее пришлось прочесть внимательнее. Пришлось обменяться с Ипсеном несколькими словами. И даже на этом кратком разговоре не удалось вполне сосредоточиться, поскольку Краузе краем глаза увидел, что «Додж» сигналит прожектором. К тому времени, как Ипсен отсалютовал, перед Краузе уже стоял сигнальщик с рапортом – полуденной сводкой «Доджа» о расходе топлива. Это сообщение тоже пришлось изучить внимательно. Все хорошо: у «Доджа» еще приличный резерв. Пока Краузе изучал эту сводку, принесли две другие: «Виктора» и «Джеймса». Читая сводку «Джеймса», Краузе нахмурился. «Джеймсу» придется максмально ограничить время на полном ходу. Краузе, тщательно подбирая слова, продиктовал ответ.

– «Комэскорта – „Джеймсу“. Примите все возможные меры для экономии топлива».

Из штурманской рубки поднялся улыбающийся Чарли Коул и поздравил с затопленной подлодкой. Приятно было перекинуться словечком с Чарли, но затем тот подошел ближе и понизил голос, чтобы другие в рубке не услышали.

– С Флуссером надо решить, сэр, – заметил Чарли.

– Черт, – сказал Краузе. Резкое слово показывало, как сильно раздосадовала его новая задержка.

Вчера Флуссер двинул старшине по физиономии и теперь сидел под арестом за это тяжелейшее преступление. На корабле, где регулярно объявляют боевую тревогу, присутствие арестанта в карцере – вечная головная боль. А Устав ВМС требует разбирать такие дела как можно скорее.

– Больше суток прошло, – напомнил Чарли.

– Черт, – повторил Краузе. – Ладно. Мне надо в гальюн и съесть сэндвич. Потом…

И тут-то телефонист и сообщил:

– Кормовой впередсмотрящий видит две белые ракеты со стороны конвоя, сэр.

Это была неожиданность – хуже, чем на Олимпиаде в Антверпене, когда француз провел рипост и Краузе ощутил прикосновение шарика к груди в тот самый миг, когда собирался сделать решающий выпад. Целых две секунды Краузе стоял в столбняке, хотя умом сразу осознал, что две белые ракеты означают торпедную атаку. Две секунды он смотрел на телефониста, потом выбежал с биноклем на крыло мостика. Ничего толком было не видно: «Килинг» шел в трех милях от головных судов, в пяти – от замыкающих. Краузе окликнул впередсмотрящего:

– Что видите?

– Две белые ракеты, сэр.

– Где?

– Где-то в конце, сэр. Примерно где последний корабль в линии.

– Сигнал коммодора, сэр, – крикнули с сигнального мостика. – Общая тревога.

– Очень хорошо.

«Килинг» высоко поднялся на волне. Теперь Краузе видел, что третий корабль во второй колонне нарушил строй, а следующий поворачивает, уходя от столкновения. Если отрядить канадский корвет, тот отстанет и при своем малом запасе скорости догонять будет долго. Нужен эсминец. Выбирать приходилось между «Килингом» и «Виктором», а «Килинг» был ближе. Краузе вернулся в рубку:

– Я принимаю управление, мистер Найстром.

– Есть, сэр.

– Право на борт. Курс один-восемь-ноль.

Рулевой повторил приказ, и Краузе шагнул к рации.

– Джордж – Орлу. Джордж – Дикки. Иду в тыл конвоя. Сблизьтесь для защиты фронта.

– Есть, сэр.

– Выполняю.

Пока Краузе говорил, «Килинг» повернул и теперь шел курсом столкновения с «Доджем».

– Право руля. Курс два-семь-пять.

– Есть право руля. Курс два-семь-пять.

«Килинг» повернул, направляясь носом в просвет между «Доджем» и конвоем.

– Обе машины вперед самый полный.

– Машинное отделение отвечает: «Есть вперед самый полный», сэр.

– На румбе два-семь-пять, сэр.

Краузе быстро глянул вперед и убедился, что они пройдут вдоль правой линии почти впритирку. На встречных курсах «Килинг» миновал головное судно на дистанции в сто ярдов. Оно тяжело переваливалось, встречая носом волны не так решительно, как боевой корабль. На обшарпанных бортах проглядывала ржавчина. Кто-то помахал «Килингу» рукой. Эсминец миновал это судно почти в мгновение ока, затем второе и третье. Все они шли вперед, оставив позади подстреленного, быть может, смертельно раненного товарища, но им ничего не оставалось, кроме как фаталистично двигаться прежним курсом. В просвете между третьим и четвертым мелькнули надстройки сильно отставшего судна. По фок-мачте и дымовой трубе Краузе узнал спасательное судно «Кадена». Тут четвертое судно прошло, и тыл конвоя стал виден снова. Ничего, кроме «Кадены» милях в трех справа по носу. Хотя нет: вот на волне поднялись две шлюпки. А это что поднимается на волне? Длинное и прямое, словно плывущее по реке бревно, только несравненно больше любого бревна. Оно снова приподнялось в плотной завесе брызг: судно почти кверху килем, а длинная прямая линия – его скула. Оно опрокинулось на три четверти и на девять десятых затонуло, однако еще держалось на плаву.

– Обе машины вперед полный.

– Есть обе машины вперед полный.

– Машинное отделение отвечает: «Есть вперед полный», сэр.

– Возобновить гидролокацию.

Обе шлюпки были уже подле «Кадены». Она покачивалась в подошве волны подветренным бортом к ним, и с нее спустили десантные сети. «Килинг» прошел поперек курса «Кадены». Теперь Краузе видел ее правый борт и в бинокль различил черные точки – карабкающихся людей.

– Торпеда слева!

Кричал впередсмотрящий с левой стороны.

– Право руля.

Краузе отдал приказ мгновенно, не отрывая бинокля от глаз, – инстинкт парировать выпад сработал быстрее мысли. Скорее всего, торпеда идет со стороны ближе к корме, чем к носу. Поворот влево, к опасности, мог бы направить «Килинг» на пересечение с курсом торпеды. Учитывая недавнее уменьшение скорости, поворот вправо снижал риск с чуть большей вероятностью. Краузе побежал к левому крылу мостика.

– Там, сэр! – крикнул впередсмотрящий, указывая за раковину.

Белая дорожка на вздымающейся волне – почти наверняка след торпеды. Краузе оценил направление, сопоставляя с курсом «Килинга» до поворота. Скорее всего, она и так прошла бы мимо близко от носа. Дело в уменьшении скорости, – вероятно, торпеду выпустили за несколько секунд до того, как он отдал команду машинному отделению. Если выпущено несколько, это должна быть самая правая.

Краузе продолжал соображать, стоя на отупляющем ледяном ветру. Подлодка должна быть там, куда указывала сейчас корма «Килинга». В таком случае – каждый следующий шаг рассуждений был неизбежно более гадательным, однако требовалось составить план и действовать соответственно, причем быстро, – подлодка приблизилась с фланга, за краем области, которую прочесывал локатор «Доджа», и выпустила торпеды по конвою. Они прошли между кораблями внешней колонны и поразили судно в следующей. Затем немец решил атаковать отставшую «Кадену». «Килинг» появился между ним и целью (возможно, неожиданно), и немец выпустил торпеды по нему, дабы устранить помеху. Надо держаться между подлодкой и «Каденой», пока та не вернется в строй. И маневрировать как можно более непредсказуемо.

– Лево руля! – приказал он, торопливо входя в рубку.

– Есть лево руля, сэр! – ответил рулевой, и «Килинг» пошел выписывать вторую половину «S».

Над «Каденой» выросла узкая струя пара, и Краузе на мгновение замер от идиотского дурного предчувствия. Струя исчезла, появилась снова – «Кадена» сигналила тифоном. Звук первого сигнала только что дошел против ветра. Четыре выброса пара.

– Сигнал «Ф» торгового судна, сэр.

– Очень хорошо.

Краузе заглянул в машинописный список на приборной панели. Это означало: «Спасательная операция завершена».

– Левый поворот продолжается, сэр, – доложил Найстром.

– Очень хорошо.

Завершив оборот, он поместил «Килинг» на удобную позицию.

– Рассыльный! Пишите. Комэскорта – «Кадене». К-А-Д-Е-Н-Е. «Возвращайтесь конвою максимальной скоростью. Курс – переменный зигзаг». Отнесите на сигнальный мостик. И скажите передавать не слишком быстро.

– Сигнальный мостик. Есть, сэр.

Для сигнальщиков передавать как можно быстрее – вопрос чести; они гордятся, если их сообщение не успели разобрать и просят повторить. В данном случае сообщение принимает матрос торгового флота, не обученный быстро читать сигналы, а сообщение важное. Краузе быстро обвел взглядом море: «Кадену», конвой и то место, где предположительно должна была находиться невидимая подлодка.

– Отводи.

– Есть отводить.

– Локатор докладывает слабый контакт на левом траверзе, сэр.

На левом? Еще одна подлодка? Краузе глянул в ту сторону. Нет. Это корпус тонущего судна.

– Так держать, – бросил он рулевому.

Судно по-прежнему было опрокинуто на три четверти, но теперь оно осталось довольно далеко за кормой. Значительная часть носа килем кверху торчала из воды под небольшим углом, остальное было невидимо. Волны разбивались о нос, как о скалу.

– На румбе ноль-девять-пять, – сообщил рулевой.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает громкий треск.

– Капитан – локатору. «Звуки, которые вы слышите, идут от тонущего судна. Ищите в других направлениях».

Нос тонущего корабля задирался все выше. Треск, который слышит акустик, означает, что груз, двигатели и паровые котлы катятся вниз к корме. Теперь оно накренилось, по-прежнему носом кверху, на поверхности показались надстройки, с которых водопадами хлестала вода. Показались и тут же исчезли, словно билось в судорогах морское чудище.

С сигнального мостика доставили сообщение:

– «Кадена» – комэскорта. «Скорость одиннадцать запятая пять узлов».

– Очень хорошо.

Лучше, чем он рассчитывал. Но… следующий взгляд на конвой несколько охладил его радость. Уже шесть миль, прикинул он. «Кадена» вернется на свое место в строю не раньше чем часа через два. Последний взгляд на тонущее судно. Оно теперь болталось вертикально, над водой виднелось только футов двадцать носа. Скоро затонет совсем. Милях в двух от него взмывали и падали на волнах две брошенные спасательные шлюпки, с которых команда подбитого судна перебралась на «Кадену». Им повезло. Однако Краузе внезапно понял, что не знает, сколько людей погибло при торпедной атаке. На воде качались и обломки от подбитого судна – горькие свидетельства фашистской победы.

– Право десять градусов, – резко скомандовал Краузе рулевому.

Некогда думать о тонущем судне, как и о рапорте, который придется писать. Рядом подлодка на расстоянии дальности хода торпед, и «Килингу» нельзя долго сохранять курс.

– Одерживай. Так держать.

Хорошо бы и «Кадене» идти зигзагом, но тогда она будет возвращаться в строй бесконечно долго. Сейчас «Килинг» между ней и подлодкой – по крайней мере, Краузе надеялся, что это так, – и эсминец не даст немцу приблизиться на дальность хода торпеды.

– На румбе один-ноль-шесть, – сообщил рулевой.

– Очень хорошо.

При такой облачности к пяти совсем стемнеет. «Кадене» непросто будет встроиться в ордер конвоя. Брызги на стекле рубки мешали смотреть, и Краузе шагнул к одному из двух вращающихся дисков на окне, которые за счет центробежной силы оставались свободными от брызг. Диск не вращался, видно через него было не лучше, чем через остальное стекло.

– Мистер Найстром!

– Сэр!

– Велите починить. Вызовите электромеханика.

– Есть, сэр.

Второй диск вращался, но медленно, так медленно, что не очищался от брызг. Проще было снова выйти на крыло мостика. На пронизывающий ветер. Но тут его внимания потребовала рация.

– Гарри – Джорджу! Гарри – Джорджу!

– Джордж – Гарри. Прием.

– Эхосигналы на радаре, сэр, пеленг ноль-девять-один. Дистанция десять миль, сэр. Два эхосигнала. Похоже на ПЛ.

– Очень хорошо.

– Приказы, сэр?

– Дикки – Джорджу! – ворвался в разговор «Додж».

– Джордж – Дикки. Прием.

– У нас тоже эхосигнал. Пеленг ноль-девять-восемь. Дистанция четырнадцать миль. Тоже похоже на ПЛ, сэр.

– Очень хорошо.

«Джеймс» на одном фланге, «Додж» на другом докладывают о подлодках впереди. Еще одна у него справа по носу, близко, погруженная. Где будет труп, там соберутся орлы[25]. Отправить подчиненных в атаку? В наступающей темноте? Притом что «Джеймсу» надо экономить топливо? Возможно, так было бы лучше.

– Орел – Джорджу! Орел – Джорджу!

– Джордж – Орлу. Прием.

– У нас оба эхосигнала Гарри, сэр, пеленг ноль-восемь-пять. Но у нас есть еще один, на пеленге ноль-девять-ноль, дистанция тринадцать миль.

Это не эхосигнал «Доджа». Четыре подлодки перед конвоем. По меньшей мере одна в его кильватере.

– Очень хорошо.

– Гарри – Джорджу. Расстояние быстро сокращается. Дистанция девять миль для одного эхосигнала. Пеленг ноль-девять-ноль. Второй на пеленге ноль-девять-два. Дистанция девять миль.

– Очень хорошо.

Пришло время подумать о собственном корабле.

– Лево руля! – крикнул Краузе через плечо и снова заговорил по рации.

– Джордж – эскорту. Сохраняйте позиции. Стреляйте, как позволит дистанция.

И снова рулевому:

– Одерживай. Так держать.

«Килинг» зашел на новый отрезок зигзага. Говоря по рации, нельзя забывать, что на расстоянии торпедного залпа маневрирует подводная лодка.

– На румбе ноль-девять-четыре, сэр.

– Очень хорошо.

Эскорт по рации подтвердил, что его приказы получены.

– Удачи вам.

При таком числе подлодок нельзя отправлять эскорт вперед для атаки. Слишком много дыр появится в и без того слабой завесе.

Теперь внимания Краузе требовал электромеханик. За спиной у того стояли старшина-электрик и его ученик. Диски по-прежнему не крутились.

– Еще не починили? – спросил Краузе.

– Это не электрическая поломка, сэр. Они примерзли.

– Брызги замерзают на стекле, сэр, – объяснил Найстром.

Через стекло рубки не было видно практически ничего.

– Так займитесь этим! – рявкнул Краузе.

Нет, так не пойдет. Задание для Найстрома сложное, а сообразительностью он не отличается.

– Поставьте двух матросов с ведрами и швабрами, – сказал Краузе. – Теплая вода. Не кипяток. Да, и пусть будет соленая – как можно солонее.

– Есть, сэр.

– Свободны, мистер Рюдель.

Краузе ответил на салют Рюделя, глядя через его плечо на далекий конвой впереди, потом влево на «Кадену» и вправо, откуда – возможно – смотрела на него немецкая подлодка. Через стекло рубки уже почти ничего было не разглядеть, и Краузе вышел на правое крыло мостика.

– Лево руля! – приказал он и стал следить, как корабль поворачивает.

– Одерживай! Так держать!

Важно было постоянно лавировать, причем совершенно непредсказуемо.

– На румбе ноль-восемь-ноль.

– Очень хорошо.

Сейчас они с «Каденой» шли слегка сходящимися курсами. Руки на поручне онемели от холода почти до потери чувствительности, но все же не до полной потери, поскольку Краузе заметил нечто новое: поручень снаружи был скользкий и гладкий от ледяной корки. Это и пронизывающий ветер напомнили ему, что он так и не послал за теплой одеждой. Буквально не было и секунды. Сейчас наступила передышка. Передышка на расстоянии хода торпеды от немецкой подлодки.

– Рассыльный!

Вспышка. Вспышка. Вспышка. Впереди, едва различимый в сгущающейся тьме, сигналил прожектор. Скорее всего, коммодор. Даже наверняка.

– Да, сэр.

Это был рассыльный. За последние несколько секунд Краузе начисто о нем позабыл.

– Спуститесь в мою каюту. Увидите там меховые перчатки, свитер и шарф. Принесите их мне. Погодите. И еще башлык. Он во втором ящике стола. Перчатки, свитер, шарф, башлык.

– Есть, сэр.

Сверху защелкал затвор – сигнальщики подтверждали сообщение коммодора. Краузе глянул на «Кадену». «Килинг» ее обгонял. С сигнального мостика, гремя трапом, сбежал рассыльный.

– Очень хорошо.

Подлодки впереди переговариваются, составляют план атаки. А может, докладывают в Лорьян[26], откуда… как же его? Дёниц… откуда Дёниц координирует их усилия. Краузе смертельно замерз.

– Рация, сэр! – крикнул Найстром. – Орел.

Входя в рубку, Краузе решил, что лучше сменить курс сразу, не дожидаясь конца разговора.

– Измените курс на десять градусов вправо, мистер Найстром.

– Есть, сэр.

– Джордж – Орлу. Прием.

– Все эхосигналы смещаются, сэр. Три слева, из них два на пеленге ноль-восемь-пять, один на пеленге ноль-восемь-один. Дистанция постоянная десять миль. Два справа, на пеленге ноль-девять-восемь и один-ноль-четыре. Дистанция одиннадцать миль. Держатся впереди от нас. И передают все время, сэр. Радиопереговоры идут постоянно. И вроде бы мы поймали еще один эхосигнал, сэр. Пять минут назад. Прямо по курсу, дистанция пять миль. Исчез почти сразу, как мы его заметили, но мы в нем практически уверены.

– Какая у вас видимость?

– Примерно пять миль, сэр. Впередсмотрящие ничего не видят.

– Очень хорошо. Сохраняйте позиции. Отбой.

Подлодки впереди даже не прячутся.

– На румбе один-ноль-четыре, – доложил Найстром.

– Очень хорошо.

И одна – по меньшей мере одна – ближе, под водой. В засаде, готовая действовать, как только эскорт устремится в атаку или переместится во фронт конвоя. Она всплыла на мгновение, возможно, передать сообщение либо вообще ненамеренно показалась над поверхностью, всплывая на перископную глубину. Краузе подумал было предупредить «Виктора», но тут же отказался от этой мысли. Поляки и без него будут начеку. Те подлодки, что на поверхности, наверняка ждут темноты, чтобы атаковать. Язва, ходящая во мраке[27].

Подошел Чарли Коул, отсалютовал.

– Корабль обмерзает, сэр. Я обошел палубу. На корме возле стеллажей скользко.

– Глубинные бомбы не примерзли?

– Нет, сэр. Я приказал протянуть туда паровые шланги.

В таких делах на Чарли можно положиться: он ничего не упустит. Если глубинные бомбы примерзнут к стеллажам и их нельзя будет скатить (а такое случалось), «Килинг» утратит девять десятых своей полезности в охранении.

– Спасибо, – сказал Краузе.

– Спасибо вам, сэр. – Чарли отсалютовал со всегдашней своей четкостью.

Перед Краузе стоял рассыльный с охапкой одежды.

– Отлично! – Краузе начал расстегивать полушубок. Тут его позвали к переговорной трубе штурманской. Краузе был у нее еще до того, как умолк звонок.

– Эхосигнал на пеленге два-ноль-семь. Дистанция одиннадцать тысяч.

Сильно позади правого траверза. Должно быть, та подлодка, от которой он закрывал «Кадену». Немец понял, что отстал, и всплыл на секунду-две оценить ситуацию. Повернуть и атаковать его? Можно ли твердо сказать, что это не уловка с целью отманить эсминец дальше от конвоя? Да, можно. Пока в этом секторе эхосигналов еще не было. Будь там две подлодки, они не могли составить общий план.

– Право руля. Курс два-ноль-семь.

– Есть право руля. Курс два-ноль-семь.

– Капитан – артчасти. Готовьтесь открыть огонь по радарному пеленгу.

Телефонист повторил приказ.

– Артчасть отвечает: «Есть, сэр».

– На румбе два-ноль-семь.

– Очень хорошо.

– Пеленг цели два-ноль-восемь. Дистанция приблизительно один-ноль-пять-ноль-ноль.

Говорил Чарли Коул. Видимо, он спустился в штурманскую, как только услышал про эхосигнал. Большое облегчение знать, что он там за всем присмотрит.

– Что значит «приблизительно», Чарли?

– Экран нечеткий и прыгает, сэр.

Чертов радар «Сладкий Чарли»!

– Лейтенанту Рюделю немедленно прибыть в штурманскую, – сказал Краузе боцманмату у громкой связи. Может быть, Рюдель убедит радар дать чуть больше определенности.

– Пеленг смещается, сэр. Два-ноль-девять. Два-один-ноль приблизительно, сэр. И, я думаю, дистанция уменьшается. Дистанция один-ноль-четыре-ноль-ноль.

Мозг Краузе, привыкший оперировать судами на разных пеленгах, нарисовал текущую ситуацию. Подлодка совершила обходной маневр, переместившись с правой раковины «Кадены» на ее левую раковину. При таком волнении она вряд ли делает больше двенадцати узлов. Ну пусть четырнадцать. Нет, это маловероятно. Она почти в шести милях за кормой «Кадены», идущей со скоростью одиннадцать с половиной узлов. В десяти милях от каравана. В таком случае она не опасна в ближайшие два, три, может быть, четыре часа. И небольшой ценой это время можно еще увеличить.

– Право руля десять градусов. Курс два-два-ноль, – приказал Краузе и снова обратился к Чарли: – Я ее упреждаю.

Как охотник целит в точку впереди летящей утки, так он направлял «Килинг» в точку по курсу подлодки.

– На румбе два-два-ноль, – сообщил рулевой.

– Очень хорошо.

– Пеленг приблизительно два-один-два, – говорил Чарли. – Дистанция один-ноль-три-ноль-ноль, насколько я могу оценить.

И снова та же проблема, что и утром. Для пятидюймовок «Килинга» расстояние уже небольшое. Но стоит ли стрелять по невидимому врагу, пока тот – всего лишь прыгающая точка на экране радара? Не сто́ит, если скоро может представиться возможность получше.

– Пеленг вроде бы постоянный, сэр, – сказал Чарли. – Два-один-два. Да, и дистанция уменьшается. Один-ноль-два-ноль-ноль. Один-ноль-один-ноль-ноль.

«Килинг» и подлодка шли сближающимися курсами; с каждой минутой расстояние сокращалось на сотню ярдов.

– Дистанция десять тысяч, – сказал Чарли.

Десять тысяч ярдов; шесть миль. Видимость в сумерках… Краузе глянул на горизонт… миль пять? Четыре? Вне зависимости от того, откроет ли он огонь по данным радара или по прямому наблюдению, времени попасть в цель будет немного – подлодка сразу погрузится. Прямое наблюдение куда надежнее.

– Дистанция девять-восемь-ноль-ноль, – сказал Чарли. – Пеленг два-один-два.

– Капитан – артчасти. «Не стрелять, пока цель не будет замечена».

Рассыльный с охапкой одежды по-прежнему стоял рядом.

– Разложите на радиаторе, – махнул рукой Краузе. Он так промерз, что мог мечтать о тепле даже на сходящихся курсах со всплывшей подводной лодкой.

– Пеленг смещается, сэр, – сказал Чарли. – Быстро смещается. Два-ноль-пять. Два-ноль-три. Дистанция девять-три-ноль-ноль. Девять-два-ноль-ноль.

– Лево руля. Курс один-девять-ноль, – скомандовал Краузе.

Он разворачивался на встречный курс. Немец до всплытия долго был под водой и – обнадеживающая мысль для человека в окружении неприятелей – знал о ситуации значительно меньше него.

– Пеленг смещается, – сказал Чарли. – Дистанция девять тысяч… нет, восемь-восемь-ноль-ноль.

Скоро они друг друга увидят.

– На румбе один-восемь-ноль, – сообщил рулевой.

– Очень хорошо.

– Цель на пеленге два-ноль-один. Дистанция восемь-шесть-ноль-ноль. Восемь-пять-ноль-ноль.

Орудия поворачивали вправо. В любое мгновение из тумана справа по курсу могла проступить подводная лодка.

– Пеленг два-ноль-два. Дистанция восемь-три-ноль-ноль.

Много меньше пяти миль. И тут это произошло. Крик впередсмотрящего. Краузе онемевшими от холода руками поднял бинокль. Бам, бам, бам – громыхнули орудия. Краузе навел бинокль в не совсем правильном направлении – он ориентировался по всплескам от снарядов. И тут он увидел: прямоугольный серый силуэт мостика подлодки вдали, всплески от снарядов чуть сбоку. Всплески приближались к ней. Бам, бам, бам. Теперь они были вокруг подводной лодки, скрывали ее из виду. Краузе видел ее от силы секунду-две. Затем оглушительный грохот стих, в поле зрения бинокля осталась лишь серая вода, которая с креном «Килинга» пошла вверх, затем вниз. Все закончилось. Он застиг противника врасплох. Видел, как его снаряды сыплются на обескураженного врага, но не заметил… он заставил себя взглянуть на дело реалистично… не заметил ни одной вспышки и краткого зарева, которые означали бы попадание.

– Артчасть – капитану. «Открыт огонь по цели на пеленге один-девять-девять, – сказал телефонист. – Дистанция восемь тысяч. Выпущено двадцать семь снарядов. Попаданий не отмечено».

Ни одного попадания.

– Очень хорошо.

И снова надо принимать решение, и снова каждая секунда на счету, идет ли речь о противнике в четырех милях по одному пеленгу или о полудюжине в двадцати милях по другому.

– Лево руля, – приказал Краузе. – Курс один-ноль-ноль.

«Килинг» поворачивал прочь от врага. Краузе видел взгляды, которыми обменялись те в рубке, кто понял значение приказа. Было искушение резкой начальственной фразой убрать с их лиц это выражение, однако, разумеется, он сдержался. Он не станет злоупотреблять капитанской властью. И оправдываться тоже не будет.

Можно было бы устремиться туда, где погрузилась подлодка. Через полчаса он был бы в этой точке. Возможно, удалось бы установить контакт гидролокатором, но десять против одного, пятьдесят против одного, что этого не произойдет, а во все время поисков конвой будет удаляться. А впереди конвоя три других корабля вот-вот вступят в бой с превосходящими силами противника. Надо, не теряя ни секунды, поспешить им на помощь. Они обстреляли лодку, и она погрузилась. Едва ли она скоро отважится всплыть после встречи с врагом, который возник внезапно, паля из всех орудий. Она уже и так сильно отстала, а к всплытию отстанет еще сильнее. Даже зная положение и курс конвоя, немец будет догонять его бо́льшую часть наступающей ночи. Краузе вывел ее из боя на много часов. Лучше сразу повернуть туда, где точно будет схватка, чем мешкать здесь в надежде извлечь что-нибудь из малообещающей ситуации. Даже если… даже если какой-нибудь из его снарядов все-таки поразил подлодку. Прочные корпуса субмарин выдерживают прямое попадание. Да, была исчезающе малая вероятность, что сейчас она у самой поверхности, не может погрузиться глубже, истекает топливом, которое выдаст ее местоположение. Эту вероятность не стоило принимать в расчет; он поступил правильно.

– На румбе один-ноль-ноль, – сообщил рулевой.

Время, за которое «Килинг» совершил поворот, было мерой того, за сколько секунд инстинкт и выучка Краузе пришли к решению, на логическое обоснование которого потребовалось бы несколько минут.

– Очень хорошо.

– Капитан, сэр, – раздался голос Чарли из переговорной трубы.

– Да?

– Здесь лейтенант Рюдель. Можно ему с вами поговорить?

– Очень хорошо.

– Капитан, – сказал Рюдель. – Я могу попробовать наладить радар, но не думаю, что станет много лучше. Если вообще что-нибудь изменится.

– Это все, что вы можете сказать?

– Я подал вам письменный рапорт четыре дня назад, сэр.

– Да, – признал Краузе.

– И мне придется его отключить, сэр.

– На сколько?

– Часа на два, сэр. И даже в таком случае я, как уже сказал, не гарантирую результатов, сэр.

– Очень хорошо, мистер Рюдель. Оставьте как есть.

Лучше не вполне исправный радар, чем никакого. Приходит ночь, когда никто не может трудиться[28]. А дел еще много.

В гальюн хотелось смертельно, и сейчас вроде бы выдался удачный момент, первый с тех пор, как его вызвали из каюты. Нет, сперва еще одно срочное дело. Он отправил «Кадену» добираться до конвоя самостоятельно. Ее капитан не должен думать, будто его бросили на произвол судьбы. Он, в отличие от самого Краузе, не знает тактической ситуации, и его надо успокоить.

– Рассыльный! Пишите. Комэскорта – «Кадене». «ПЛ сейчас в семи милях за кормой. Удачи и счастливого пути». Отнесите на сигнальный мостик. Мистер Найстром, примите управление.

Он ринулся вниз. Несмотря на острую нужду, мысли по-прежнему занимало последнее сообщение. Тяжелый случай, когда известие о вражеской подлодке в семи милях за кормой отправляется с целью ободрить. Однако капитан «Кадены» поймет, что это означает, и, перестав лавировать, на всех парах бросится догонять конвой.

– Сигнальный мостик докладывает: «Кадена» подтвердила сообщение, сэр. – Этими словами приветствовал рассыльный Краузе, когда тот вновь поднялся на мостик.

– Очень хорошо.

Теплая одежда лежала на радиаторе, и уже один ее вид поднимал настроение. Краузе снял полушубок – сколько времени прошло с тех пор, как он первый раз собрался это сделать и даже расстегнул верхнюю пуговицу, – и китель. Надевая свитер, он обнаружил, что так и не снял каску. Все остальные на корабле сняли свои после отбоя боевой тревоги, несколько часов назад, а у него самого не было на это ни секунды. Он так и бегал в каске, словно мальчишка в военной форме старшего брата.

– Повесьте, – рявкнул он, срывая каску с головы и протягивая рассыльному.

Однако свитер – горячий, только что с радиатора, – сразу принес умиротворение. И шарф тоже. Краузе надел китель поверх этого упоительного тепла. Башлык тоже был теплый и мгновенно согрел замерзшую голову и уши. Защелкивая застежку на шее, Краузе ощущал благодарность к доброму и щедрому миру. Теперь полушубок. Краузе прижал заледенелые руки к радиатору, подержал, сколько смог выдержать – недолго, – потом натянул восхитительно теплые перчатки. Чудо, насколько две минуты могут изменить мироощущение к лучшему – или к худшему.

Перед ним стоял Найстром, дожидаясь его внимания.

– Докладываю о смене с вахты, сэр, – произнес тот, отдавая честь. – Курс один-ноль-ноль. Назначенный ход двенадцать узлов. Мы делаем двенадцать узлов.

– Очень хорошо.

Значит, уже четыре. Пятый час. Вахта сменилась. Те, кто сейчас освободился, были на постах с тех пор, как он по недомыслию объявил боевую тревогу. Теперь они смогут отдохнуть, и он восстановит неразумно потраченный резерв. Впереди долгое трудное время, и нельзя тратить этот резерв без крайней необходимости. Надо сражаться, как сражался он сейчас, в готовности номер два; половина личного состава свободна и отдыхает, насколько можно отдыхать под грохот орудий и взрывы глубинных бомб. Опыт говорил ему, что американский моряк умеет спать и в таких условиях.

Чарли Коул, как и ожидалось, был при смене вахты на мостике.

– Коммандер, проследите, чтобы четвертое и пятое отделения получили горячую пищу.

– Есть, сэр.

Старпом с явным одобрением отметил, что капитан наконец-то в перчатках, шарфе и башлыке, но болтать времени не было – «Килинг» мчался к новому сражению. Да и двигался он не так быстро, как следовало бы. Еще упущение. Когда они поворачивали прочь от подлодки, Краузе забыл, начисто забыл прибавить скорость. Даже «двенадцать узлов» в рапорте Найстрома его не насторожило. Он потерял по меньшей мере пять минут.

Управление кораблем принял у Найстрома Харбатт, самый молодой из несущих вахту офицеров. У него было свежее розовое лицо, а мальчишеские глаза смотрели из-под башлыка с почти младенческой невинностью. Выглядел он подростком, которому даже лодку в Центральном парке доверять рано.

– Мистер Харбатт!

– Сэр!

– Прибавьте скорость. Попробуйте, как пойдет на двадцати четырех узлах.

– Двадцать четыре узла. Есть, сэр.

На удвоенной скорости они нагонят конвой в четыре раза быстрее. Сейчас Краузе не мог сказать, пройдут ли они этим курсом вдоль правого фланга конвоя.

– Двадцать четыре узла по ГДЛ, сэр.

– Очень хорошо.

Увеличение скорости сразу ощутилось по ударам волн. Как ревут сильные воды[29]. Из рубки Краузе скорее слышал и чувствовал, чем видел, как идет корабль. Вроде бы неплохо.

– Рассыльный!

– Да, сэр.

– Принесите мне чашку кофе. Кофейник. Большой кофейник. И сэндвич. Скажите буфетчику, пусть приготовит мой фирменный.

– Есть, сэр.

В сумерках еле-еле различались последние суда конвоя, упрямо идущие вперед. Теперь Краузе вновь позвала рация. Пришлось расстегнуть башлык, чтобы поднести трубку к уху.

– Дикки – Джорджу! Дикки – Джорджу!

– Джордж – Дикки. Прием.

– Гидроакустический контакт, сэр. Дальний контакт, у нас слева по носу.

– Давайте за ним. Я подхожу к вам сзади.

– Орел – Джорджу. Мне присоединиться к нему, сэр?

«Виктор» и «Додж» были на расстоянии трех миль друг от друга, контакт – между ними, ближе к «Доджу», чем к «Виктору». Если отрядить оба корабля, в завесе получится дыра. Но подлодка всего в трех милях от каравана. Чтобы до него добраться, ей нужно всего двадцать минут. Если бы только «Килинг» был впереди и мог прийти на помощь!

– Очень хорошо, Орел. Приступайте. Удачи.

Краузе изводился от нетерпения.

– Мистер Харбатт! Попробуйте прибавить еще два узла. Посмотрим, как будет идти.

– Есть, сэр.

Они были близко к раковине последнего судна правой колонны и быстро его обгоняли. Краузе вышел на левое крыло мостика глянуть на конвой. Тут «Килинг» сильно накренился на борт, палуба ушла из-под ног. Краузе ухватился за поручень, попытался выпрямиться и снова чуть не упал, когда «Килинг» качнулся на другой борт. Перчатки едва не соскользнули с поручня, и Краузе лишь судорожным усилием удержался на ногах. Палубу и поручень покрывала ледяная корка. Просто чтобы устоять, требовалось постоянно быть начеку. Волна ударила в правую скулу «Килинга», перехлестнула через борт, прокатилась к корме и разбилась о лафеты пятидюймовых орудий. Взметнувшаяся стена воды обдала Краузе лицо. «Килинг» глубоко накренился и с упорством безумца ринулся на следующую волну. К тому времени, как Краузе восстановил равновесие и раздышался, они уже миновали последнее судно колонны и приближались к следующему. Стемнело, и корабли дальше в колонне, всего в полумиле впереди, различались только как более плотные сгустки туманной серости. А вскоре стемнеет еще сильнее. «Килинг» снова черпнул воду и содрогнулся от удара волны. Краузе полувошел, полувъехал в рубку по скользкой палубе.

– Уменьшите немного скорость, мистер Харбатт. Слишком сильно заливает.

– Есть, сэр.

В полутьме с трудом угадывался филиппинец-буфетчик в белом халате. Он держал накрытый белой салфеткой поднос. Так его научили подавать еду, и так он ее подавал, вне зависимости от того, есть ли на горизонте подводные лодки. Он, очевидно, пытался водрузить поднос на прокладочный стол в рубке, и его, также очевидно, с возмущением шуганул рулевой, оберегающий карты и штурманский инструмент. Теперь несчастный буфетчик держал поднос, раскачиваясь вместе с кренящимся кораблем. Краузе точно знал, что под салфеткой кофе и сливки – ему всякий раз упорно приносили сливки, хотя давно могли бы запомнить, что он никогда их не добавляет, – плещут на поднос. А в любой миг может случиться худшее. «Килинг» перевалил через гребень волны; поднос взмыл вверх и ухнул вниз. Краузе представил, как бесценный груз летит с подноса на палубу. Мысль эта была невыносима. Он схватил кофейник и чашку, балансируя, налил себе полчашки. На мгновение во всем мире не осталось ничего желаннее этого кофе. Во рту пересохло, хотя лицо все еще было мокрым. Он жадно отхлебнул обжигающий напиток, отхлебнул снова и залпом допил чашку. По горлу разлился блаженный огонь. Краузе причмокнул губами, как дикарь, налил себе еще полчашки и, выбрав момент, опустил кофейник на поднос.

– Поставьте поднос на палубу и не спускайте с него глаз, – распорядился он.

– Есть, сэр.

Краузе выпил следующий большой глоток. С завтрака прошло всего девять часов, но голод и жажда были какие-то невероятные. Одна мысль, что можно влить в себя неограниченное количество кофе, а потом утолить этот зверский голод, наполняла его ликованием.

– Впередсмотрящий видит орудийные выстрелы по левому борту, сэр.

Краузе подскочил к рации. Он ослабил внимание на целых три минуты. Орел и Дикки быстро переговаривались, фразы летали туда-сюда, английская невозмутимость трещала по швам.

– Пеленг два-семь-ноль от меня.

– Он у меня на экране.

– Пускаю осветительный снаряд. Приготовьтесь.

Орудийный огонь. Осветительный снаряд. Значит, подлодка на поверхности. Пеленг два-семь-ноль. То есть она между завесой и конвоем, идет в атаку. Темнота впереди левого траверза внезапно преобразилась: высоко в небе зажегся осветительный снаряд, слепящая белая звездочка на парашюте. Вспыхнули гребни волн. Близко на левом траверзе проступил черный на этом фоне силуэт головного судна колонны. «Килинг» снова был в бою.

– Джордж – Дикки! Джордж – Дикки! Поворачиваю поперек курса конвоя. Приготовьтесь.

– Выполняю.

– Я приму управление, мистер Харбатт.

– Есть, сэр.

– Лево на борт. Одерживай. Так держать.

– На румбе…

Краузе не стал слушать цифры. Ему довольно было видеть, что «Килинг» проходит на минимальном безопасном расстоянии от сумеречного конвоя. Осветительный снаряд погас. Сбросить скорость и начать локацию? Нет времени, да и нужды, раз подлодка на поверхности. Он нажал звонок переговорной трубы, но тут начался сам бой.

– ПЛ справа по носу. Дистанция три-пять-ноль-ноль.

– Капитан – артчасти. «Не стрелять без приказа».

Затем в трубу:

– Смотрите, чтобы мы прошли аккурат вдоль конвоя.

Он вернулся к рации и чуть не споткнулся о буфетчика-филиппинца, который по-прежнему охранял поднос.

– Ступайте вниз!

В рацию:

– Джордж – Дикки. Джордж – Дикки. Еще осветительный снаряд.

Снова на правое крыло мостика, стараясь не поскользнуться на предательском льду.

– ПЛ на пеленге ноль-четыре-два. Дистанция три-два-ноль-ноль.

Меняется и пеленг, и расстояние. В темноте прямо впереди подлодка идет поперек курса «Килинга», прорываясь к конвою. «Килинг» накренился носом вперед. Вот оно! Золотистая черта на темном небе, затем – чудо повисшего в небесах света, озаряющего море, гребни волн, суда; ослепительная белизна, ярче лунной. И справа по курсу «Килинга», меньше чем в двух милях впереди, обтекаемая серая форма, скользящая по серебристой воде, волк, опрометью бегущий к стаду.

– Артчасть. «Открыть огонь!»

Для немца это будет неожиданностью: тот еще не знает, что наперехват ему поперек курса конвоя мчится эсминец. Ослепительная вспышка и грохот орудий. Краузе закрыл рукой глаза, продолжая другой цепляться за скользкий поручень. Дистанция, хоть и близкая, быстро менялась, и пеленг тоже; «Килинг» и лодку мотало на волнах. И все равно шанс попасть в цель был. Раскаты выстрелов стихли, и Краузе глянул снова: его в числе немногих на корабле не ослепили вспышки. Серая форма была ближе к эсминцу и к конвою, и она изменилась – отчетливо виднелась белая носовая волна. Подлодка изменила курс прямо перед конвоем. Осветительный снаряд в небе горел почти так же ярко – у британцев лучшие осветительные снаряды из всех, что Краузе перевидал на своем веку. Снова грохот и вспышка, оглушающие, слепящие. Теперь стреляли и сорокамиллиметровки правого борта, добавляя бухающие раскаты к лихорадочному бамканью пятидюймовок. Краузе, не отнимая руки от глаз, ощупью вернулся в рубку.

– Цель меняет курс, – сообщил сквозь грохот телефонист.

Орудия умолкли: ослепленные комендоры потеряли цель. Краузе отнял руку от глаз и посмотрел вперед.

– Судно прямо по курсу! Судно прямо по курсу!

Крик снизу был бы слышен даже без переговорной трубы.

– Лево на борт! – заорал Краузе.

И в тот же миг он сам увидел это жуткое зрелище. Головное судно одной из колонн сильно вырвалось вперед – по меньшей мере на кабельтов. Черная громада шла поперек их курса.

«Килинг» сильно накренился, поворачивая на высокой скорости с положенным на борт рулем; телефонисты и офицеры зашатались, силясь устоять на ногах. Казалось, весь корабль застонал от напряжения.

– Руль лево на борту, – раздался в темноте голос рулевого.

Темная громада впереди все приближалась и приближалась, несмотря на то что «Килинг» поворачивал.

– Впередсмотрящий видит судно прямо по курсу, – сообщил телефонист. Запоздалое предупреждение прозвучало почти комично.

«Килинг» соскользнул с волны, но он уже повернул, громада торгового судна была совсем близко, его надстройки – рядом с мостиком. На торговом судне кто-то орал во всю глотку, слышно было отчетливо. Сохранялась опасность, что «Килинг», даже отвернув нос, врежется в него правой раковиной.

– Одерживай! Право на борт! Одерживай!

Торговое судно резко исчезло из поля зрения; теперь «Килинг» летел в проходе между двумя колоннами. Близко с обоих бортов угадывались темные махины судов.

– Обе машины вперед средний.

Сообщение передали.

– Машинное отделение отвечает: «Есть обе машины вперед средний, сэр».

Дрожь «Килинга» унялась, а с этим и как будто отпустило напряжение.

Слабо светился репитер и буквы машинного телеграфа. «Килинг» шел по перепаханному конвоем морю; во внезапной тишине казалось, будто можно различить плеск воды под носом идущих судов. Однако тишина длилась не больше двух секунд. Справа по борту взмыла и рассыпалась ракета. Застрекотали пулеметы. На правой раковине в небо взметнулась стена алого пламени, и рубка содрогнулась от страшного взрыва. Лодка, которую они чуть было не перехватили, мчалась через колонну от них, сея разрушения. Черточки оранжевого огня справа по курсу, вот они уже короче и ярче. И сразу вокруг дробно застучало и залязгало, послышался мелодичный звон бьющегося стекла. Кто-то на последнем судне колонны со страху принял эсминец за подлодку и открыл по нему огонь из пулемета пятидесятого калибра. Очередь прошла по рубке прямо у Краузе над головой. В разбитое стекло хлынул ледяной воздух. Первые пули, настигшие «Килинг» в бою, первые, угрожавшие жизни Краузе, были выпущены своими. Однако думать об этом не оставалось времени.

– Пострадавшие есть? – машинально спросил Краузе, но ответа дожидаться не стал.

– Право на борт!

Мостик подлодки над водой.

– Есть право на борт!

Она выскочила из-за следующей колоны одновременно с «Килингом».

– Одерживай! Так держать!

Волна поднялась, и подлодка исчезла. Погрузилась? А видел ли он ее вообще? Краузе не сомневался, что видел – в тысяче ярдов там, куда указывал тогда нос «Килинга». Краузе сощурился, всматриваясь в часы:

– К сбросу бомб товьсь! Средняя глубина.

Голос за спиной повторил приказы в рупор. Младший лейтенант Понд, стажер-помощник командира артчасти.

– Начать локацию.

Лодка под водой направится под защиту шумов конвоя.

– Право руля. Отводи. Прямо руль.

– Локатор докладывает сильные помехи, сэр.

Еще бы, когда винты тридцати судов вращаются одновременно. Тысяча ярдов, скорость двенадцать узлов. Учесть движение самой подлодки. Получается три минуты – бесконечно долго для человека, которому надо добраться до предсказанного места подлодки, бесконечно мало, когда нужно учесть столько факторов.

– Мистер Понд!

– Первый – пли! – сказал Понд. – Второй – пли!

Краузе повернулся и увидел рядом с Пондом Нурса. Правильно, хорошо. Рявкнули бомбометы. Море в кильватере «Килинга» внезапно озарилось изнутри взрывом глубинной бомбы; пылающая бездна, и следующий разрыв, и следующий, на большой площади – это бомбы из бомбометов рвались на глубине тридцать морских саженей одновременно с теми, что сейчас скатили с кормы. От подводного пламени на сетчатке осталось пятнышко, но вот исчезло и оно. Вспененное море слабо отражало алые отблески горящего судна.

– Право руля. Мы сбросим еще серию на обратном пути, мистер Понд.

– Есть, сэр.

– Отводи. Так держать.

По горящему судну было удобно определять позицию и курс «Килинга». Краузе собирался забросать глубинными бомбами область между той, где взорвалась последняя серия, и уходящим конвоем. Это была самая вероятная область, хотя он мог и ошибаться на милю.

– Мистер Понд!

– Первый – пли, – сказал Понд. – Второй – пли.

Они шли прямо на горящее судно. Оно увеличивалось и становилось ярче, сзади с грохотом и вспышками рвались глубинные бомбы. Краузе даже не пытался опознать судно – оно все было охвачено высоким пламенем. Тут огонь полыхнул с чудовищной силой и взвился в небо. Краузе ощутил взрывную волну, затем оглушительно громыхнуло. И сразу – ничего. Мрак. Тишина. Ослепленные глаза и оглохшие уши утратили способность что-либо воспринимать, пока постепенно не вернулись чувства: сперва слух отметил шум рассекаемой воды, затем зрение начало смутно регистрировать испещренное пеной море со всех сторон. Молчание в рубке нарушал лишь чей-то нервный кашель.

– Судно впереди, сэр, – сообщила переговорная труба. – Пеленг один-семь-пять, дистанция одна миля.

Это, должно быть, «Кадена» собирает уцелевших. При таком пеленге она пройдет близко от правой скулы «Килинга». Не долго она пробыла на своем месте в строю конвоя – вот ей уже снова нашлось дело.

– Как конвой?

– Три судна сильно отстали от остальных. Ближайшее на пеленге один-шесть-ноль, дистанция две мили.

Удивительная, очень хорошая новость, что всего три судна, не считая «Кадены», находятся вне позиций, учитывая, что через конвой прошли эсминец и подводная лодка, а внутри него торпедировали судно.

Крик со стороны моря – вопль; отчаянный голос, зовущий на помощь. То, что доносился он издалека, слабый и в то же время вполне отчетливый, придавало мольбе особую пронзительность.

– Предмет близко слева по носу! – доложил впередсмотрящий левого борта.

Это было что-то темное на темной поверхности воды, и оттуда снова донесся дикий вопль. Уцелевшие – по меньшей мере один уцелевший – дрейфуют на обломках судна или на спасательном плоту; счастливцы, которые успели спрыгнуть за борт до взрыва и нашли спасательный плот, возможно, сами и сбросили его заранее. Им повезло, что судно продолжало идти по инерции, так что их не убило взрывом. Повезло? Через несколько минут они замерзнут до смерти. Сообщить о них на «Кадену»? Она в миле отсюда, и сообщить можно единственным образом – подойти близко и кричать в мегафон. Возможно, она и не отыщет крохотный плот, а оправданно ли отзывать ее на милю, когда на расстоянии дальности торпед рыщет немецкая подлодка? Нет, «Кадена» стоит больше одной, двух, пяти жизней, даже если бы их можно было спасти наверняка. Спасти их самому? Во имя христианского милосердия? В Северной Атлантике нет христианского милосердия. Это значило бы рисковать кораблем. «Килинг» и его команда ценнее тысячи моряков торгового флота, быть может – ценнее двух тысяч. И все же… насколько велик риск? Даже одна или две жизни что-то да стоят. И если пройти мимо, об этом скоро узнает вся команда. Как это на нее подействует? Плохо. А международная дружба? Спасение этих жизней укрепит солидарность между союзниками. Если он спасет потерпевших, новость мало-помалу достигнет тех кругов, для которых важна союзная солидарность.

– Право на борт, – скомандовал он, потом – в переговорную трубу: – Дайте мне курс, чтобы туда вернуться.

Приказ был отдан быстро: так острие рапиры выписывает круги, готовое встретить выпад. А благодаря сотне учений «человек за бортом» в мирное время Краузе, по крайней мере, усвоил накрепко и нужную последовательность действий, и то, с какими сложностями это связано.

– Обе машины вперед треть хода. Обороты на шесть узлов.

– Есть шесть узлов, сэр. Машинное отделение докладывает: «Есть шесть узлов».

– Кто младший вахтенный офицер?

– Я, сэр, – донеслось из темноты. – Уоллес, сэр.

– Быстро к левому борту. Приготовьте тросы. Обвяжите двух добровольцев булинями и спустите их за борт, как будет пора.

– Есть, сэр.

– Крикните мне сразу, как всех поднимете.

– Есть, сэр.

Теперь дело за мастерством судовождения. С положенным на борт рулем скорость «Килинга» быстро уменьшалась. Чарли Коул по переговорной трубе довел их до места, но даже когда темный предмет снова увидели, пришлось поворачивать дальше, чтобы плот оказался с подветренной стороны левого борта; следующий приказ Краузе отдал ровно в тот момент, когда дующий с траверза ветер, давя на высокий полубак, начал разворачивать «Килинг»; и это тоже требовалось учесть. На учениях «человек за бортом» у них были бы прожекторы, готовые к спуску шлюпки, светящийся буй, чтобы отметить место.

– Обе машины назад две трети хода.

– Есть обе машины назад две трети хода. Машинное отделение отвечает: «Есть обе машины назад две трети хода», сэр.

– Обе машины стоп.

– Есть обе машины стоп. Машинное отделение отвечает: «Есть обе машины стоп», сэр.

Теперь несколько опасных секунд, пока «Килинг» дрейфовал без хода; локатор по-прежнему пикал, вода плескала о правый борт, шум ветра почти заглушал звуки с левого борта. Молчание в рубке. Затем крик Уоллеса снизу:

– Все на борту, сэр! Мы их подняли!

– За бортом все чисто?

– Все чисто, сэр!

– Обе машины вперед средний.

– Есть обе машины вперед средний. Машинное отделение отвечает: «Есть обе машины вперед средний», сэр.

– Лево руля. Одерживай.

Это было необходимо, чтобы отвести корму корабля от брошенного позади спасательного плота.

«Килинг» снова ожил, противоестественная ветренная тишина сменилась шумом двигателей. В переговорную трубу:

– Где «Кадена»?

– Пеленг один-восемь-семь, дистанция две тысячи.

– Право руля. Курс один-девять-ноль.

«Кадена», очевидно, все еще ищет потерпевших: судя по дистанции и пеленгу, она ко времени поворота «Килинга» не начала догонять конвой.

– Предметы слева по курсу!

– Предметы справа по курсу!

Обломки досок, решетки и крышки люков, раскиданные взрывом. Никаких голосов. Из темноты возник Уоллес.

– Подняли четверых, сэр. Отправили к врачу. У двоих ожоги, сэр, но не знаю, насколько сильные. Я их не видел.

– Очень хорошо.

К лучшему, наверное, что молодой Уоллес не видел обожженных. Краузе на своем веку видел одного или двух и не хотел бы увидеть снова. Надо не забыть, что Уоллес сработал быстро и точно.

В полумиле справа по курсу вырисовывалась «Кадена». Тщательные наблюдения, чтобы понять, каким курсом она идет, тщательно просчитанный приказ рулевому, чтобы подойти на расстояние окрика. Краузе шагнул к мегафону:

– «Кадена»!

Слабый, едва различимый отклик; судя по качеству звука, кричали в рупор.

– Комэскорта. «Килинг». Мы подобрали четверых уцелевших.

– Мы ни одного, – ответил рупор.

– Догоняйте конвой. Курс восемь-семь. Ищите отставших по курсу.

– О’кей.

– Лево руля. Курс ноль-ноль-ноль.

Курс точно на север не хуже любого другого. Где-то в той стороне может находиться подлодка, которую он преследовал и обстрелял глубинными бомбами, скорее там, чем где-либо еще, хотя это не особенно много значит. Можно прочесать это направление по пути к левому флангу конвоя. За это время он успеет решить, патрулировать ли тыл или вернуться во фронт.

– Артчасть докладывает, сэр, – произнес из темноты телефонист, затем в микрофон: – Повторите, пожалуйста.

Несколько секунд задержки, потом телефонист сказал:

– Артчасть считает, у них было одно-два попадания при последнем обстреле, сэр.

Одно или два попадания. Они не помешали подлодке пройти через конвой, выпустить по меньшей мере одну торпеду и погрузиться, когда он собрался вновь ее атаковать. Или она не погрузилась, а затонула? Нет, это слишком хорошо для правды. Пятидюймовый снаряд может пробить надстройку субмарины насквозь, не взорвавшись и не повредив ее способности к погружению и всплытию.

– Кто докладывал?

– Мистер Кан, сэр.

– Очень хорошо. Подтвердите сообщение.

Кан мог быть прав. Мог честно заблуждаться или набивать себе цену. Он молодец, что дождался передышки, прежде чем сообщить маловажные сейчас сведения. Краузе с сожалением заключил, что плохо знает молодого Кана и не может судить о надежности его предположений.

– Каков пеленг конвоя? – спросил он штурманскую.

– Последнее судно левой колонны у нас на правом траверзе, пеленг ноль-восемь-пять, дистанция три мили, сэр. Пять-пять-ноль-ноль.

– Очень хорошо.

Он еще раз пройдет в тылу конвоя, прочесывая эту область локатором.

– Право руля. Курс один-семь-ноль.

Темная фигура, которая сейчас появилась в рубке и смотрит на репитер, должно быть, Уотсон. Вот он нагнулся над прокладочным столом. Теперь что-то задел ногой – что-то, издавшее металлический звон. Ну конечно же, это позабытый на палубе поднос с кофе и сэндвичем! Краузе тут же ощутил зверский голод и жажду, сперва голод, потом жажду, но жажда была сильнее, хоть он и вспомнил про нее во вторую очередь.

– Это мой поднос, – сказал Краузе. – Давайте сюда.

Уотсон поднял его и поставил на священный стол.

– Уверен, все остыло, сэр, – сказал Уотсон. – Давайте пошлю за новым.

– Рассыльный. Принесите мне еще кофейник. Сами принесите, буфетчику не поручайте.

– Есть, сэр.

Однако теперь, вспомнив про голод и жажду, Краузе был не в силах дождаться нового подноса. Он нащупал кофейник, все еще наполовину полный. Чашка куда-то задевалась, но это не имело значения. Краузе поднес ледяной кофейник к губам. Он пил и пил, а когда почувствовал во рту гущу, то проглотил и ее. Есть хотелось зверски. Рука в перчатке наткнулась на сэндвич. Краузе поднял его обеими руками и жадно в него вгрызся. Сэндвич был как из холодильника, черствый и кляклый одновременно, но Краузе все равно откусил большой кусок и с наслаждением прожевал. Между кусками хлеба лежал большой ломоть солонины, щедро приправленный майонезом, а на солонине – толстые кольца сырого лука. Только один лук и сохранял еще какую-то жизнь; майонез впитался в хлеб, со второго укуса стало ясно, что нижний ломоть промок в расплескавшихся сливках, а с третьего – что на верхний кусок попала морская вода, вероятно брызги, залетавшие в выбитое окно. Однако все это не имело значения. Луковые кольца хрустели на зубах, пусть даже хлеб раскисшей массой прилипал к нёбу. Краузе кусал, жевал и проглатывал в темноте. На четвертом укусе губы подстерегало крайне неприятное ощущение – прикосновение к меховой перчатке, которой он держал сэндвич, а на пятом к вкусу хлеба добавился вкус перчатки.

– Эхосигналы позади корабля! – раздалось из переговорной трубы. – Пеленг ноль-ноль-пять, дистанция две тысячи.

– Руль лево на борт. Курс ноль-ноль-пять, – скомандовал Краузе, по-прежнему держа в левой руке остаток сэндвича.

Это должна быть та же лодка, которую они раньше вынудили погрузиться. Вот же настырный немец! Его дважды обстреляли, потом закидали глубинными бомбами, а теперь он всплыл и, надо думать, спешит снова догнать караван.

– На румбе ноль-ноль-пять, – доложил рулевой.

– Цель смещается на восток, – сказала переговорная труба. – Курс ноль-восемь-пять, насколько я пока могу судить. Пеленг ноль-ноль-шесть. Ноль-ноль-семь.

– Право помалу. Курс ноль-один-ноль, – скомандовал Краузе.

Тактическая проблема, почти идентичная прежней. Отрезать подлодке путь к конвою. Открывать огонь или нет? Лучше придержать огонь до тех пор, пока не удастся подойти на минимальную дистанцию. После первого же залпа она погрузится. В такой кромешной тьме есть шанс подобраться к ней незамеченным.

– Капитан – артчасти. «Огонь не открывать».

Он вышел на крыло мостика. Странно было кричать изо всех сил в темноте и ветреной тишине при всей нелепости страха, что его услышат на подлодке в миле отсюда.

– В миле по курсу – всплывшая ПЛ. Смотрите в оба!

Он сделал неосторожный шаг и чуть было не поскользнулся на обледенелой палубе, а ухватившись за поручень, понял, что раздавил меховой ладонью перчатки недоеденный кусок сэндвича. Вот же мерзость! Краузе порадовался, что не видит этого в темноте. Он попытался вытереть поручень.

– Пеленг цели ноль-ноль-восемь. Дистанция один-восемь-ноль-ноль.

Они сближались с подлодкой.

– Рация, сэр, – сказал Уоллес.

Дикки, Гарри и Орел. У них множество контактов, они ведут ожесточенный бой впереди конвоя, а он снова позади. Однако пока у него тут контакт, он не может прийти им на помощь. Станут ли они думать о нем хуже? Краузе не переживал за себя, но опасался за единство эскорта.

– Экран рябит, сэр, – произнес из переговорной трубы голос Чарли Коула – тот, как всегда в критическую минуту, был в штурманской. – Но пеленг вроде более или менее постоянный. Ноль-ноль-восемь – ноль-ноль-семь. Дистанция один-шесть-ноль-ноль. Один-пять-ноль-ноль.

Впередсмотрящие на подлодке сперва увидят носовую волну «Килинга» – что-то смутно белеющее в темноте. Приглядятся. Краузе пытался вообразить, что они будут делать. Носовую волну они увидят раньше, чем сам корабль, и смогут примерно определить его курс раньше, чем различат надстройки. Это сообщит им практически всю нужную информацию: отставшее от каравана судно шло бы почти на восток, а не почти на север. А скорость – двенадцать узлов, которые делает «Килинг», – доскажет остальное. В «Килинге» опознают противника, взвоют сирены, лодка погрузится еще до того, как с нее увидят сам эсминец или акустик услышит характерный звук винтов. А если изменить курс на более восточный и снизить скорость до восьми узлов? Это может обмануть врага, и на сходящихся курсах они сблизятся еще больше. Краузе отбросил эту мысль, ужаснувшись, что она вообще пришла ему в голову. Так можно получить торпеду; в горячке охоты он позабыл, что враг располагает смертоносным оружием. Он рефлекторно потер нос и запоздало вспомнил о раздавленном сэндвиче. Теперь на носу чувствовался холодный майонез.

– Локатор докладывает контакт, сэр. Ноль-ноль-пять. Дистанция неопределенная.

– Очень хорошо.

Огромная, невероятная удача.

– Вы отметили расхождение пеленгов, Чарли?

– Да, сэр, – сказал Чарли.

Это возможность согласовать радар с куда более точным гидролокатором.

– Дистанция один-три-ноль-ноль. Пеленг ноль-ноль-семь приблизительно.

То, что подлодка дала им подойти так близко, указывает, что ее средства обнаружения не так чувствительны, как у «Килинга». Или что ее команда менее бдительна. Или что у нее рисковый капитан. Еще данные, с которыми может поработать разведка ВМС, когда получит рапорт.

– Эхосигнал исчез, сэр! – сказал Чарли. – Да. Эхосигнал исчез.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-ноль-пять. Дистанция двенадцать тысяч ярдов.

Значит, луч локатора по-прежнему видит подлодку. Краузе взял телефон и заговорил по боевой сети.

– Говорит капитан. Кто у гидролокатора?

– Бушнелл, сэр. И Маннон.

Гидроакустики второго класса, обученные Эллисом.

– Эллис подвахтенный?

– Да, сэр.

– Очень хорошо.

Было искушение вызвать Эллиса и посадить того за гидролокатор. Но нет, не стоит. Впереди еще долгий бой, и готовность Эллиса – ресурс, который пока лучше поберечь.

– Локатор докладывает сильный контакт. Пеленг ноль-ноль-ноль. Дистанция одна тысяча.

Старая игра в прятки, беготня вокруг стола. Положить «Килинг» на курс пересечения с подлодкой.

– Лево помалу до курса ноль-ноль-ноль, – приказал Краузе.

Он будет идти прямо на контакт, пока не выяснит курс подводной лодки.

– На румбе ноль-ноль-ноль.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция восемьсот ярдов.

Значит, «Килинг» точно на хвосте подлодки. Скоро она повернет. Вправо или влево – не угадать.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция семьсот ярдов. Шестьсот ярдов.

– Он неподвижен, сэр, – неожиданно произнес кто-то. Должно быть, Понд.

– Спасибо. Я тоже так думаю.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция пятьсот ярдов.

Подлодка зависла на холодном слое воды? Такое возможно. Но куда вероятнее…

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

Его гнетущее подозрение превратилось в уверенность. Они преследовали пилленверфер. Гнались за пузырьками в то время, как подлодка уходила прочь. Это никак не может быть расстояние, на котором локатор уже не видит контакт, – предыдущая дистанция была слишком велика.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

Провал. Его полностью одурачили. Нет, не полностью благодаря удачному стечению обстоятельств. Если бы пилленверфер продержался чуть дольше, если бы испускал пузырьки еще пять минут, Краузе обстрелял бы его глубинными бомбами, а потом вернулся и обстрелял снова, тратя время и боезапас на обманку. Его подозрения до того, как контакт исчез, не избавляли от этой необходимости.

– Лево руля. Курс ноль-восемь-ноль, – отрывисто бросил он, потом спросил в переговорную трубу: – Где конвой?

– Ближайшее судно на пеленге ноль-восемь-девять, дистанция четыре мили.

– Очень хорошо.

– На румбе ноль-восемь-ноль.

– Очень хорошо.

Надо приблизиться к левой колонне конвоя и еще раз пройти в его кильватере.

– Доложите, когда останется одна миля дистанции.

– Есть, сэр.

По всему кораблю происходило движение, призрачные фигуры вступали в рубку. Менялась вахта. Двадцать ноль-ноль. Он не заметил, как пролетело время. Пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи[30]. Фигура рядом с ним заговорила голосом Харбатта и почти невидимо отдала честь.

– Докладываю о смене с вахты, сэр. Курс ноль-восемь-ноль. Ход назначенный, двенадцать узлов. Готовность номер два. Неисполненных приказов нет.

– Кто заступил на вахту?

– Карлинг, сэр.

– Очень хорошо. Пойдите поспите, пока есть такая возможность, мистер Харбатт.

– Есть, сэр.

– Мистер Карлинг!

– Сэр!

Надо объяснить Карлингу тактическую ситуацию на случай, если он не успел сам сложить ясную картину из сведений, полученных в штурманской по пути на мостик; надо сообщить нынешнее положение и курс подлодки и план вновь ее перехватить. Если потребуется слишком много решений одновременно, управление придется передать Карлингу. А если его, Краузе, свалит сердечный приступ или шальная пуля, Карлинг временно останется во главе корабля.

– Вы поняли? – спросил Краузе. Он постарался изложить все максимально простыми и ясными фразами.

– Да, сэр.

Впрочем, уверенности в голосе Карлинга не слышалось, и кровожадного азарта тоже. Быть может, Карлинг в эту самую минуту сожалел, что пошел на флот. Что же, есть хорошие офицеры, а есть плохие. Зато каким облегчением было услышать следующим рапорт Чарли Коула!

– На вахте третье и четвертое отделение, сэр. Их всех накормили, а первое и второе отделение накормят сейчас.

– Спасибо, коммандер. Вы проследите, чтобы они потом могли отдохнуть?

– Есть, сэр. А как вы сами, сэр?

– Я пока не устал. Не могу сейчас уйти с мостика. Но матросы нужны мне с двенадцати до четырех свежими.

Отдых первого и второго отделения был прерван боевой тревогой; теперь им всем надо по возможности поспать.

– Я за этим прослежу, сэр. Но многие не угомонятся, если их не заставить.

– Заставьте их, Чарли.

– Постараюсь, сэр.

– И сами вздремните.

– Постараюсь, сэр.

– Очень хорошо, спасибо, коммандер.

– Вам спасибо, сэр.

Краузе всмотрелся в циферблат часов. Уже больше пятнадцати минут, как они повернули от пилленверфера; то место осталось в трех с лишним милях позади, но разрыв с конвоем сократился меньше чем на милю. А ему самому вновь остро требовалось в гальюн. Теперь, когда эта мысль пришла в голову, он не мог больше терпеть.

– Мистер Карлинг, примите управление.

– Есть, сэр.

Краузе надел красные очки, торопливо сбежал по трапу и отодвинул стеклотканевую занавеску. Поскольку глаза полностью привыкли к темноте, им не пришлось привыкать заново. Он ощупью нашел вход в гальюн и почти сразу услышал звонок переговорной трубы.

– Капитан, сэр! Эхосигнал на радаре, сэр!

Карлинг говорил так взволнованно и громко, что Краузе услышал даже в гальюне. Промедление было неизбежно; прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем Краузе снова вбежал в рубку. Первым делом он вызвал штурманскую:

– Капитан слушает.

– Эхосигнал на пеленге два-один-девять. Дистанция восемь тысяч.

– Очень хорошо. Мистер Карлинг, я принимаю управление. Какой курс?

– Ноль-восемь-ноль.

– Право на борт. Курс один-семь-ноль. Следующий раз поворачивайте к цели, мистер Карлинг.

– Есть, сэр.

Карлинг потерял время, идя курсом, уводящим прочь от подлодки. Нельзя было уходить вниз, поручив управление Карлингу.

– На румбе один-семь-ноль.

– Очень хорошо.

– Эхосигнал на пеленге два-один-восемь… два-один-семь. Дистанция семь-восемь-ноль-ноль.

Расстояние быстро сокращается, но пеленг смещается. Подлодка идет поперек курса «Килинга», пытаясь снова догнать конвой. Все как он и ожидал. Сбросив пилленверфер, она, видимо, сменила курс градусов на двенадцать вправо и всплыла, как только ее капитан счел себя в безопасности. До нее четыре мили. При последней встрече «Килинг» был справа по носу подлодки. Небольшая перекладка руля, и он смог настичь ее и зайти слева. Однако его заметили, и она успела погрузиться. Теперь лучше зайти сзади. Впередсмотрящий на корме может быть не таким зорким. Опасно пропускать ее между собой и конвоем, но это может принести результат. Сейчас она в четырех милях.

– Эхосигнал на пеленге два-один-шесть. Дистанция семь-пять-ноль-ноль.

Надо было решить тригонометрическую задачу. Краузе закрыл глаза – даже в темноте это помогало сосредоточиться. Выслушал следующие пеленг и дистанцию. В штурманской решили бы задачу за него, но только если объяснить, что́ он хочет. Это заняло бы время, и его все равно могли бы недопонять. После следующих пеленга и дистанции Краузе решился. Он позволит ей зайти чуть дальше границы безопасной области.

Он открыл глаза и отдал приказ:

– Лево помалу до курса один-шесть-пять.

У руля снова Макалистер – опять наступила его смена. Приятно сознавать, что у тебя надежный рулевой, даже если вахтенный офицер оставляет желать лучшего.

– Я попытаюсь обойти ее сзади, мистер Карлинг, – сказал Краузе.

– Д-да, сэр.

Удивительно, но факт: Карлинг не вполне понимает тактическую ситуацию, хотя ничего сложного в ней нет – всякий, бывший в рубке последние полчаса, должен был ее уяснить. До Краузе мало-помалу дошло, что дело не в сложности, а в нервах. Волнение… а может быть, и страх отбили у Карлинга способность соображать. Краузе знал, что такие люди бывают. Он вспомнил собственную охотничью лихорадку сегодня утром. У него тряслись руки, и он виновен в нескольких упущениях. Возможно, Карлинг со временем себя преодолеет, но это утреннее желание объявить боевую тревогу… возможно, он хотел избавиться от ответственности вахтенного офицера. Впрочем, на мысли о Карлинге времени не оставалось. По счастью, мозг Краузе продолжал регистрировать дистанции и пеленги по мере поступления.

– Курс и скорость цели? – спросил он в переговорную трубу.

– Курс ноль-восемь-пять, скорость одиннадцать узлов. Это только прикидки, сэр.

Прикидки или нет, но они сходились с его оценками.

– Где я на этом курсе пройду в ее кильватере?

– В миле за кормой. Больше. Меньше чем в двух.

– Очень хорошо.

Этого он и хотел. Дистанция убывала, хотя пеленг смещался. Итак, снова: орудия или глубинные бомбы? Вспышки орудий ослепляют. Поставить свое зрение в критический момент на кон ради шанса на попадание? С близкой дистанции? Но удастся ли попасть при таком волнении и при быстро меняющейся дистанции? Нет, от орудий придется отказаться.

– Вахтенный командир торпедно-минной части!

– Да, сэр.

Молодой Сэнд. Младший лейтенант. На родине у него была какая-то нехорошая история с женщиной, но его надежность как офицера сомнений вроде не вызывала.

– Приготовьтесь сбросить кучную серию. Мы пройдем над целью на высокой скорости, так что нужна точность. И выставьте малую глубину.

– Есть, сэр. Кучная серия, малая глубина.

Последний приказ увеличивал риск. Подлодка погружается быстро, и, если ее застигли на поверхности, она сразу попытается уйти как можно глубже. Краузе рассчитывал, что она не успеет погрузиться глубоко. Если все пойдет, как он задумал, бомбы взорвутся вокруг нее. Если выставить большую глубину, они сработали бы под ней, не причинив ей вреда.

Он заговорил в телефон:

– Вахтенный старший механик.

Ответил Ипсен. Значит, он не ушел отдыхать.

– Говорит капитан. Старший механик, приготовьтесь сразу по сигналу дать нам двадцать четыре узла.

– Двадцать четыре узла, сэр. Есть, сэр. Волнение довольно сильное, сэр.

– Да. Это всего на две-три минуты. Потом сразу вернемся к назначенному ходу.

– Есть, сэр.

Теперь впередсмотрящие. Краузе повернулся к телефонисту:

– Капитан – впередсмотрящим. «Надеюсь увидеть ПЛ на поверхности прямо по курсу вскоре после нашего следующего поворота. Смотреть в оба».

Он выслушал, как телефонист повторил приказ.

– Впередсмотрящие отвечают: «Есть, сэр».

– Локатор в режим ожидания.

Всегда есть шанс, что лодка поймает сигнал гидролокатора. В следующие минуту-две «Килинг» будет незащищен; придется рискнуть, но это ненадолго. Скоро увеличенная скорость станет ему защитой, а локатор при ней все равно работать не будет. Пиканье смолкло; наступившая тишина казалась неестественной.

– Пеленг цели ноль-восемь-семь. Дистанция два-четыре-ноль-ноль.

– Лево на борт. Курс ноль-восемь-пять.

Это с учетом продвижения при повороте.

– Пеленг цели ноль-восемь-пять. Дистанция два-пять-ноль-ноль.

Прямо по курсу.

– Обе машины вперед самый полный. Дайте обороты на двадцать четыре узла.

– Есть обе машины вперед самый полный. Машинное отделение отвечает: «Есть двадцать четыре узла».

– Очень хорошо.

Вот оно! «Килинг» задрожал сильнее, набирая скорость. Краузе вышел в ревущую тьму на правое крыло мостика. Они сокращали разрыв со скоростью тринадцать узлов. Значит, через четыре-пять минут он будет над подлодкой. Для подлодки в позиционном положении – более чем достаточное время, чтобы нырнуть. Однако Краузе надеялся, что времени у нее будет меньше, потому что «Килинг», заходящий точно с кормы, заметят не сразу. Тогда подлодка не успеет уйти глубоко.

– Пеленг цели ноль-восемь-пять. Дистанция два-три-ноль-ноль.

«Килинг» набирал скорость. Волна с грохотом ударила в левую раковину, весь корабль содрогнулся. Брызги полетели в лицо. «Килинг» лихорадочно скакнул. Если оголятся винты, может сорвать турбину.

– Дистанция две тысячи. Один-девять-ноль-ноль.

Краузе не мог оценить видимость. По его догадкам, она была около полумили.

– Один-восемь-ноль-ноль. Один-семь-ноль-ноль.

Краузе сглотнул. Нет, это только гребень волны, не то, что он высматривал. Стоя на скользкой палубе, сжимая обледенелый поручень руками в меховых перчатках, он наклонился и зажал пелорус под мышками, несмотря на все желание вытянуться и увеличить обзор.

– Один-один-ноль-ноль. Одна тысяча.

«Килинг» бешено накренился; слышно было, как вода прокатилась по главной палубе.

– Вижу ПЛ! Ноль-ноль-пять! Ноль-ноль-пять!

Краузе увидел ее на волне: что-то сплошное в чернильной ночи.

– Право руля! Одерживай!

Тут он увидел ее снова.

– Лево руля! Одерживай! Так держать!

Нос корабля указывал прямо на подлодку, которая приподнялась на волне, когда «Килинг» скользил с другой. И снова Краузе ее увидел. Дистанция четыреста ярдов при скорости четыреста ярдов в минуту. Нырнула? В первый миг он был не уверен. Рядом оказался Сэнд; дважды он начинал скользить на кренящейся палубе, но кое-как удержался за пиллерс.

– Первый – пли! Второй – пли! Бомбометы – пли!

– Обе машины вперед средний. Право руля.

За кормой в черном вспененном море рвались глубинные бомбы, словно молнии в грозовой туче.

– Машинное отделение отвечает: «Есть обе машины вперед средний».

– Очень хорошо. Рулевой, называйте курс.

– Один-один-ноль. Один-два-ноль. Один-три-ноль.

«Килинг», накренившись под действием руля, растерянно качался от перемены курса и убывающей скорости.

– Один-шесть-ноль. Один-семь-ноль.

– Установите большую глубину, мистер Сэнд. Широкий разброс.

– Большая глубина, широкий разброс. Есть, сэр.

– Приготовиться.

– Есть, сэр.

– Два-один-ноль. Два-два-ноль.

«Килинг» завершал круг, чтобы сбросить глубинные бомбы на полосе рядом с той, по которой они только что отмбомбились.

– Возобновить локацию.

– Один-четыре-ноль. Один-пять-ноль.

– Локатор докладывает, показания неразборчивы, сэр.

– Очень хорошо.

В любом случае скорость, вероятно, еще слишком велика, плюс кильватерная волна «Килинга», плюс водовороты от взорванных бомб.

– Один-восемь-ноль. Один-девять-ноль.

Следующая волна накатила с раковины и подняла корму «Килинга» тошнотворным винтообразным движением.

– Два-ноль-ноль. Два-один-ноль.

Происходит ли что-нибудь здесь в черной ночи? Пробитая подлодка всплывает? Или переламывается с треском на глубине? Перепуганные люди барахтаются в воде? Все вполне возможно, но маловероятно.

– Два-два-ноль.

– Локатор докладывает, показания по-прежнему неразборчивы.

– Очень хорошо.

– Два-три-ноль.

Краузе держал в голове схему циркуляции «Килинга»; он хотел пройти параллельно прежнему курсу и отбомбиться по следующей полосе. Разумеется, он не знал, что сделала подлодка после погружения и бомбежки; она могла повернуть в любую сторону, могла находиться на любой глубине. Однако вполне вероятно, что она погрузилась насколько могла.

– Готовы сбросить глубинную серию.

– Очень хорошо. Одерживать на курсе два-шесть-семь.

– Есть одерживать на курсе два-шесть-семь, сэр.

Вокруг не было видно решительно ничего.

– На румбе два-шесть-семь, сэр.

– Очень хорошо.

Ждать и надеяться. Надеющиеся на Господа обновятся в силе[31].

– Локатор докладывает, показания неразборчивы.

– Очень хорошо.

Не стоило, наверное, и мечтать, что вода успокоится и локатор заработает за то время, пока «Килинг» завершит круг. Наверное, пора.

– Давайте, мистер Сэнд.

– Первый – пли! – скомандовал Сэнд. – Второй – пли!

Вновь гром и молнии в воде за кормой. Белые, едва различимые столбы воды в кильватере. Выждать еще минуту после финального взрыва.

– Лево руля. Курс ноль-восемь-семь.

Еще раз пройти параллельным курсом и сбросить бомбы.

– Еще раз глубинная серия, мистер Сэнд.

– Есть, сэр.

– Локатор докладывает, показания неразборчивы.

– Очень хорошо.

– На румбе восемь-семь, сэр.

– Очень хорошо. Давайте, мистер Сэнд.

Еще один эллипс взрывов рядом с предыдущими. Краузе учился на курсах противолодочной обороны в заливе Кескоу, штудировал бесчисленные секретные брошюры с выжимками британского опыта за два с половиной года войны против субмарин. Математики приложили свой талант к тому, чтобы рассчитать вероятность попадания в погруженную лодку. Ученые и конструкторы создали самую чувствительную аппаратуру, самое мощное вооружение. Но еще никто не придумал, как залезть в голову командиру немецкой подлодки и узнать наверняка, повернет он вправо или влево, уйдет на глубину или останется у самой поверхности. И нет механизма, которой снабдит капитана эсминца терпением, упорством и благоразумием.

– Право руля. Курс два-шесть-семь. Еще одна глубинная серия, мистер Сэнд.

– Есть, сэр.

– На румбе два-шесть-семь, сэр.

– Очень хорошо. Мистер Сэнд!

– Первый – пли! – сказал Сэнд.

После этой серии оставалось лишь заново прочесать всю область. «Килинг» прошел через разбомбленный участок по диагонали, на север, обратно на восток, затем на юго-запад, и все это время локатор посылал импульсы в надежде вновь отыскать контакт – и ничего, ничего, ничего. Корабль бесцельно метался туда-сюда в темноте – не сравнить с его недавними упорядоченными маневрами.

– Сэр! – Сэнд стоял на крыле мостика рядом с капитаном и вглядывался в темноту, а ледяной ветер хлестал их обоих. – Сэр! Чувствуете запах?

– Запах? – переспросил Краузе.

– Да, сэр.

Краузе машинально принюхался на ветру, втягивая ноздрями холодный воздух. Нелегко в таких условиях уверенно различить какой-нибудь запах, особенно если изо рта пахнет сырым луком, съеденным в прошлую вахту. Но Сэнд не стал бы говорить про лук.

– Уже не чувствуется, сэр, – сказал Сэнд. – Нет. Вот снова. Можно, я спрошу мистера Карлинга, сэр?

– Если хотите.

– Мистер Карлинг, вы чувствуете какой-нибудь запах?

Карлинг вышел и тоже потянул носом.

– Топливо? – неуверенно спросил он.

– Мне тоже так кажется, – ответил Сэнд. – Чувствуете, сэр?

Топливо! Это означало бы, что подлодка по меньшей мере серьезно повреждена. А целое озеро топлива, бьющего ключом с глубины, было бы почти стопроцентным свидетельством потопления. Краузе снова принюхался. Он не был уверен… точнее, был практически уверен, что ничего не чувствует.

– Вроде бы нет, – сказал он.

– Эй, впередсмотрящий! – окликнул Сэнд. – Чувствуете запах топлива?

– Сейчас нет, сэр. Хотя некоторое время назад чувствовал.

– Видите, сэр? – сказал Сэнд.

Они посмотрели на черную воду, едва различимую с кренящегося мостика. Понять, есть ли там топливо, было совершенно невозможно.

– Вроде нет, – сказал Краузе.

Его скепсис был тем сильнее, чем сильнее ему хотелось, чтобы пятно и впрямь подтвердилось достоверно, хотя Краузе не был склонен к самоанализу и не делал скидки на такую свою особенность. Однако высокие стандарты доказательств, заданные Адмиралтейством, безусловно, на него повлияли.

– Сейчас вроде больше не чувствую, сэр, – сказал Сэнд. – Но мы уже довольно далеко от того места, где я первый раз его унюхал.

– Нет, – ответил Краузе. Он говорил подчеркнуто ровным тоном, поскольку твердо решил не допускать в этом споре никаких эмоций. – Я считаю, к этой теме можно не возвращаться.

– Очень хорошо.

Краузе говорил вполне буквально: он не собирался возвращаться к этой теме и упоминать запах топлива в рапорте. Не в его характере было набивать себе цену, опираясь на недостаточные доказательства. Все испытывайте, хорошего держитесь[32]. Однако сама возможность, что Сэнд уловил запах топлива, стала решающим фактором.

– Давайте возвращаться, – сказал Краузе.

Взвесив все известное, он пришел к выводу, что нет резона оставаться в кильватере конвоя. Подлодка, возможно, затонула, она точно под водой и, скорее всего, всплывет не скоро. Вполне вероятно, она отстала настолько, что будет неопасна еще довольно долго. Самое время вернуться во главу конвоя и поддержать три других корабля. «Давайте возвращаться» было не предложением, которое можно обсуждать, а объявлением решения, что его офицеры прекрасно понимали.

– Примите управление, мистер Карлинг, – сказал Краузе. – Нам надо обойти конвой с левого фланга на максимальной разумной скорости.

– Есть, сэр, – ответил Карлинг и после паузы добавил: – Зигзагом, сэр?

– Нет.

Ему хотелось заорать на Карлинга. Какой зигзаг, если «Килинг» будет делать в темноте двадцать с лишним узлов? Впрочем, самый факт, что Карлинг задал идиотский вопрос, свидетельствует, что тот слегка не в себе. От резкого выговора он, скорее всего, разнервничается еще сильнее. С другой стороны, простой маневр, который он способен выполнить вполне успешно, возможно, вернет ему уверенность в себе и поможет стать хорошим офицером в будущем. Капитан эсминца должен не только уничтожать, но и создавать.

Хотя Карлингу надо было предоставить полную самостоятельность, уходить из рубки тоже не следовало. Краузе должен был как будто не замечать его, но оставаться рядом на случай критической ситуации. Он подошел к рации и стал слушать трубку, спиной к Карлингу, но свободным ухом ловя, что тот говорит. Карлинг действовал совершенно нормально – запросил у штурманской курс, отдал необходимые команды рулевому, велел машинному отделению дать двадцать узлов.

– Джордж – Гарри. Джордж – Дикки. Джордж – Орлу, – сказал Краузе в рацию. Дождался ответов. – Обхожу конвой с левого фланга. Гарри, смотрите внимательно – я появлюсь с вашей стороны.

– Есть, сэр.

– Не думаю, что потопил ту подлодку, что прошла через конвой, – сказал он. – Хотя, может быть, страху им задал.

Британский офицер, читавший курс ПЛО в Кескоу, очень любил цитировать армейский анекдот времен прошлой войны, в котором два пехотинца пропустили одежду через новомодную вошебойку.

– Эх, – с горечью сказал один, осмотрев результат, – они все еще живы.

– Да, – ответил другой, – но страху мы им задали!

Обычно – и даже слишком часто – подлодка выходила из поединка с эсминцем, натерпевшись страху, но без единого повреждения. Чтобы очистить море от этой заразы, требовалось убивать; ничто иное не остановит немецких капитанов, которых гонит в бой фанатичный кастовый дух и железная рука Дёница.

– Это мы тут страху натерпелись, – проквакала рация.

Был ли в этих словах упрек? Краузе ощутил острую боль. Он прекрасно знал, что капитаны, которыми он командовал, воюют уже два с половиной года и, вероятно, страшно досадуют, что они, капитан-лейтенанты, получили в начальники американского кавторанга, не сделавшего в жизни ни единого выстрела, хоть он и на двадцать лет их старше. Конвой должен был выйти в море, союзникам требовалось наскрести для него эскорт, и Краузе оказался старшим офицером. По счастью, они не знали других обстоятельств, которые угнетали Краузе ничуть не меньше, а именно что его дважды заклеймили словами, убийственными, несмотря на свое невинное звучание: «признан годным и оставлен в прежнем звании»; что ему дважды не присваивали в срок очередного звания и капитаном второго ранга он стал только в 1941-м с расширением ВМФ.

Знали они другое: что дважды за сегодняшний день в ответственные моменты их командир исчезал в тылу конвоя. То, что каждый раз он вступал в поединок с подлодкой, что «Килинг» выполнял необходимую работу и в силу своей позиции именно Краузе должен был за нее взяться, – все это было им куда менее очевидно. Возможно, они осуждают некомпетентность – если не хуже – своего капитана. Мысль эта мучительно ранила и в то же время бесила. Краузе мог бы прийти в ярость, но обязан был сохранять спокойствие. Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города[33]. Он обязан оставаться бесстрастным, говорить ровным голосом, четко, раздельно и без тени эмоций.

– Я в шести милях позади вас, – сказал Краузе. – Буду рядом с вами через полчаса. Подхожу с левого фланга. Отбой.

Он отвернулся от рации. Внутри все кипело. Замечание могло быть безобидной шуткой, но оно ранило в самое сердце.

Теперь, когда он обращался к Карлингу, спокойствие надо было изображать по другой причине.

– Думаю, мистер Карлинг, еще по меньшей мере два узла мы выдержим. Давайте попробуем.

– Есть, сэр.

Хотелось есть и пить, и сейчас для этого было самое время. Краузе понятия не имел, что случилось с кофейником, за которым он отправлял рассыльного, знал только, что кофе этот до него не донесли. Последним он пил ледяной кофе из первого кофейника. И при этом, несмотря на голод и жажду, он не чувствовал аппетита; из-за постоянного напряжения даже думать о еде было противно. Однако есть и пить надо, иначе он будет не в силах выполнять свой долг.

– Рассыльный!

– Да, сэр.

– Спуститесь в кают-компанию, принесите мне кофе и сэндвич. Но без лука. Обязательно скажите буфетчику, иначе он непременно положит. Дождитесь, когда он приготовит все, и принесите сами.

– Есть, сэр.

Никакого лука. Если снова будет хоть малейший шанс унюхать топливо, Краузе хотел знать наверняка, есть запах или нет. Может быть, сейчас стоит сбегать в гальюн, хотя еще совсем не приспичило. Нет, раз не приспичило, лучше не оставлять Карлинга одного. Рулевой, склонившись с красным фонариком над столом, писал в черновой вахтенный журнал. Данные будут самые общие, учитывая последние маневры «Килинга» и отсутствие ежечасных рапортов машинного отделения, тем не менее Макалистер строчил прилежно и быстро. По всему кораблю слышались голоса и лязганье трапов. До Краузе дошло, что Макалистер пишет в журнал, потому что сейчас сменится. Рубка наполнилась призрачными фигурами. Еще одна вахта позади. Караван еще миль на тридцать приблизился к безопасности.

– Молодцом, Макалистер, – сказал Краузе сменившемуся с вахты рулевому.

– Спасибо, сэр.

Когда Макалистер был за штурвалом, нос «Килинга» смотрел прямо в кильватер подлодки, точно на нее саму.

Карлинг в темноте отдал честь и отрапортовал о смене с вахты. Он произнес протокольные фразы – протокольные, но важные каждым своим словом – с полным внешним спокойствием.

– Вахту принял мистер Найстром, сэр, – закончил Карлинг.

– Спасибо, мистер Карлинг. Очень хорошо.

Ровный тон; важно не показать недовольства.

– Капитан, сэр, пожалуйста. Я принес ваш кофе.

Голос звучал почти умоляюще. Рассыльный поднялся с подносом по четырем трапам, притом что «Килинг» прыгал на волнах, а трапы заполнили сменяющиеся вахтенные. Теперь он стоял в тесной рубке, где, как всегда, некуда было поставить поднос, кроме как на ревниво охраняемый рулевым прокладочный стол.

– На стол, – распорядился Краузе. – Рулевой, освободите место для подноса. Спасибо, рассыльный.

Из-за того что он потребовал кофе в эту конкретную минуту, рассыльный лишился десяти минут отдыха. Превратности войны для рассыльного, но Краузе дождался бы конца вахты, если бы заметил время. Он снял и сунул под мышку левую перчатку; руки замерзли, но пальцы, по крайней мере, сгибались. На ощупь в темноте налил чашку, отхлебнул. Кофе, несмотря на долгий путь из кают-компании, обжег губы и рот, но все равно вкус и запах сразу включили пищеварительный процесс. Краузе отчаянно хотел этого кофе; он привык выпивать по восемь больших чашек каждый день, виновато отбиваясь от укоров совести, говорившей, что он превращается в кофейного наркомана.

Покуда кофе остывал, он откусил от сэндвича. Никакого лука, только хлеб, холодная солонина и майонез, однако Краузе вгрызся в сэндвич, как волк, лихорадочно откусывая и жуя. За последние напряженные шестнадцать часов он съел полсэндвича. Теперешний исчез почти мгновенно; Краузе, растягивая удовольствие, слизал с пальцев майонез и лишь потом взялся за чашку. Кофе был как раз нужной температуры – горячее, чем пьют другие. Краузе выпил, не отрывая чашку от губ, и с жадным предвкушением налил вторую. Выпил ее уже чуть медленнее, по глоточку; «Килинг» сильно качало, но Краузе в темноте держал чашку ровно, даже когда резкий крен корабля заставлял его переступать с ноги на ногу. Как раз когда он снова поднес чашку ко рту, «Килинг» резко задрал нос; кофе плеснул на верхнюю губу и потек по подбородку, но Краузе допил все и в темноте нащупал кофейник, надеясь, что там осталось на третью чашку. Разумеется, ничего там не осталось – никогда не оставалось, – от силы наперсток на самом дне, который он и допил одним глотком.

Мелькнула мысль послать еще за одним кофейником, но Краузе мужественно отринул искушение. Нельзя себе потакать; порция была почти достаточная, дальше можно и потерпеть. Салфетку он сбросил с подноса, когда жадно схватил кофейник; бесполезно было искать ее в темноте, а носовой платок остался в кармане под слоями теплой одежды. Краузе вытер рот рукой, зная, что никто этого не увидит, и снова надел перчатку. За все время его ни разу не отвлекли, и после кофе с сэндвичем недавняя подавленность улетучилась. Впрочем, отходя от стола, он почувствовал гудящую усталость в ногах – заметил ее впервые за ночь и тут же решил пока не замечать. Ему не впервой балансировать на кренящейся палубе по шестнадцать часов кряду. Долг неумолим, а впереди – бесконечные дни и ночи исполнения долга.

– Что на экране? – спросил он в переговорную трубу.

Кто-то из штурманской назвал пеленги и дистанции; конвой в полумиле позади правого траверза вне зоны видимости. Эхосигнал в трех милях впереди.

– Это британский корвет, сэр.

– Очень хорошо.

– Экран сильно рябит, сэр. И дергается.

– Очень хорошо.

Теперь к рации.

– Джордж – Гарри. Слышите меня?

– Гарри – Джорджу. Слышу вас. Сила сигнала три.

– Вы от меня на пеленге ноль-восемь-ноль. Видите меня на экране?

– Да, сэр, видим вас, пеленг два-шесть-два, дистанция три с половиной мили.

– Очень хорошо. Я пройду у вас за кормой. Сейчас сброшу скорость и начну гидролокацию.

– Есть, сэр.

Краузе положил трубку.

– Мистер Найстром, снизьте ход до назначенного. Начните гидролокацию.

– Есть, сэр.

– Возьмите курс, чтобы пройти за кормой у «Джеймса» и «Виктора». К конвою не приближайтесь.

– Есть, сэр.

К своей досаде, Краузе вновь ощутил усталость в ногах. Не с чего еще уставать. И он с неудовольствием понял, что недавняя еда лишь ненадолго отогнала подавленность. Это стало ясно по внезапной мучительной мысли об Эвелин. Эвелин и ее чернявом красавчике-адвокате из Сан-Диего. Здесь, в черной атлантической ночи, над невидимыми вздымающимися валами, эта мысль была ужасна, нестерпима. Наверное, Эвелин имела право его разлюбить. Он – зануда. И он с ней ругался – и был неправ, просто не мог сдержаться, когда она возмущалась, что он так много времени проводит на корабле. Она не понимала – и он виноват, что не смог объяснить. Кто-нибудь поумнее сумел бы раскрыть ей свои чувства, свои принципы. Три года уже прошло, а воспоминания – все равно как ножом по сердцу.

Думать об этом сейчас было такой же пыткой, как тогда – проживать. «Признан годным и оставлен в прежнем звании» – эти слова так много значили для него и так мало для Эвелин. Ссоры, затем – чудовищная боль при известии об адвокате. Много хуже любой физической боли, что Краузе довелось испытать. Их брак продержался два года: месяц счастья – тихого счастья. Насмешливое изумление Эвелин, когда та поняла, что вышла за человека, который утром и вечером со всей искренностью молится на коленях; ее чуть более раздраженное удивление, что муж не хочет оставить скучные обязанности старпому и пойти в гости, – это немного отравляло радость.

Краузе попытался прогнать воспоминания. Из-за непривычки к самоанализу он не знал, что это типичная тоска ночной вахты, что сожаления всегда накатывают на него в часы между полночью и четырьмя утра, когда ослабевает жизненный тонус. И все равно он с ними боролся. В конце концов, именно из-за этого смазливого брюнета он сейчас в Атлантике. Сам попросился на Атлантическое побережье; боялся случайно встретить Эвелин в Сан-Диего или Коронадо, услышать о ней сплетню. Если бы не смазливый адвокат, Краузе мог бы погибнуть в Пёрл-Харборе, как многие его товарищи.

Мысль эта могла бы ободрить, но не ободрила. Отчасти подавленность Краузе была реакцией на перенапряжение во время недавних боевых действий. Как многие хорошие бойцы, он в схватке испытывал подъем сил, нечто сродни упоению и теперь, в относительно спокойные минуты, расплачивался за это с процентами тем более мучительно, что вчерашний опыт был для него первым. Бесконечная тоска окутала его так же плотно и непроницаемо, как чернота ночи, покуда он бессмысленно терзал себя мыслями об Эвелин и ее адвокате и мечтал о несбыточном, о том, чтобы каким-то фантастическим способом вернуть их браку разом и опыт, и чистоту. Пиканье локатора звучало реквиемом по его мертвому счастью.

– Орел вызывает, сэр, – сказал Найстром, и Краузе подошел к рации.

– Орел – Джорджу! Орел – Джорджу. – В голосе англичанина сквозило нетерпеливое волнение.

– Джордж – Орлу. Прием.

– Контакт на пеленге ноль-пять-ноль от нас. Идем на него.

– Я поверну к нему. Дистанция?

– Самая дальняя.

– Очень хорошо.

Тоска исчезла. Не просто забылась, а исчезла, как не было. Краузе запросил у штурманской курс.

– Я принимаю управление, мистер Найстром.

– Есть, сэр.

– Дикки – Джорджу! Дикки – Джорджу!

Рация позвала Краузе в тот момент, когда он задавал новый курс.

– У нас тоже контакт. Дальний, на пеленге девять-семь. И эхо тоже. Пеленг один-ноль-один, дистанция двенадцать миль.

– Очень хорошо. Подойду к вам после того, как помогу Орлу.

– Джордж! Джордж! – ворвался в разговор новый голос. – Говорит Гарри. Слышите меня?

– Джордж – Гарри. Слышу вас.

– У нас эхо. Дистанция двенадцать миль, пеленг два-четыре.

– Очень хорошо. – Надо было сказать что-то помимо «очень хорошо». – Отправлю к вам Орла, как только он освободится.

Новая атака, возможно – решающая. Запланированная на этот самый темный час, середину ночной вахты, когда энергия и бдительность ниже всего.

– Орел – Джорджу. Контакт поворачивает. Похоже, идет в вашу сторону.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает контакт, сэр. Дальний, пеленг ноль-девять-ноль.

– Очень хорошо.

Почти прямо по курсу. Нет смысла поворачивать.

– Орел – Джорджу. Контакт на пеленге два-семь-один от меня. Дистанция одна миля.

– От меня на пеленге ноль-девять-ноль, дистанция дальняя.

– Ноль-девять-ноль, дальняя. Вас понял, сэр. Идем на него.

– Я изменю курс на ноль-восемь-пять.

– Ноль-восемь-пять. Вас понял, сэр.

Иначе два корабля, между которыми чуть больше двух миль, шли бы в темноте курсом на столкновение.

– Лево помалу до курса ноль-восемь-пять.

– Есть лево помалу до курса ноль-восемь-пять. На румбе ноль-восемь-пять, сэр.

– Локатор докладывает контакт впереди, пеленг неопределенный. Доплер много выше.

Доплер много выше; как Краузе и ожидал, «Килинг» и подлодка в момент наблюдения шли почти прямо друг на друга.

– Орел – Джорджу. Контакт все еще поворачивает. Пеленг два-семь-шесть. Дистанция один-пять-ноль-ноль. Мы по-прежнему поворачиваем за ним.

– Я сохраню нынешний курс.

Два корабля в темноте выполняют сложную фигуру танца. Подлодка может завершить круг, может сделать S-образный поворот и устремиться в противоположную сторону. Задача – либо перехватить ее, либо загнать в сторону «Виктора», не столкнувшись в темноте и не создавая помех для аппаратуры партнера.

– Дикки – Джорджу! Я атакую, – вмешался в разговор канадский голос.

– Очень хорошо.

Все равно что жонглеру удерживать в воздухе три мячика одновременно.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-восемь-семь. Дистанция одна миля. Доплера нет.

– Кто за локатором?

– Эллис, сэр, – ответил телефонист.

Хорошо; меньше шансов принять за подлодку пилленверфер.

– Орел – Джорджу. Похоже, она поворачивает назад.

– Очень хорошо. Я сохраняю курс.

– Локатор докладывает дальние взрывы, сэр.

– Очень хорошо.

– Должно быть, это глубинные бомбы Дикки.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Доплер много выше. Дистанция тысяча пятьсот ярдов.

– Очень хорошо. Джордж – Орлу. Она снова идет прямо на меня. Не приближайтесь.

– Орел – Джорджу. Есть, сэр.

Английский голос был холоден и ровен. Ни намека на охотничье возбуждение.

– Орел – Джорджу. Мы на курсе ноль-один-ноль.

«Виктор» был точно за кормой подлодки и шел ей наперехват на случай, если она повернет вправо.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Доплер много выше. Дистанция тысяча двести ярдов.

Судя по всему, на подлодке еще не знали о приближении «Килинга» – все их внимание было направлено на «Виктора». А может, близость «Виктора» создавала помехи для гидроакустических устройств подлодки. Наверное, сказывалось и то, что ее нос смотрит точно на нос «Килинга».

– Локатор докладывает нечеткий контакт, сэр. Приблизительно прямо по курсу. Доплера нет. Дистанция приблизительно тысяча сто.

– Очень хорошо.

Очевидно, немец заметил «Килинг» и что-то в связи с этим предпринял.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Это «пузырь», сэр. Дистанция тысяча.

Подлодка выбросила пилленверфер, который не обманул Эллиса, но не дал тому определить ее новый курс.

– Локатор докладывает возможный контакт на пеленге ноль-девять-два, дистанция тысяча сто ярдов. «Пузырь» по-прежнему прямо по курсу.

Значит, подлодка, скорее всего, повернула влево; для нее это самый выгодный курс. А благодаря пилленверферу она еще и выиграла дистанцию, оторвалась от «Килинга».

– Право руля. Курс один-ноль-ноль. Джордж – Орлу. Контакт, похоже, повернул влево и сбросил пилленверфер. Я поворачиваю вправо. Курс один-ноль-ноль.

– Один-ноль-ноль. Вас понял, сэр.

– Локатор докладывает нечеткий контакт слева по курсу.

При повороте «Килинга» контакт и должен быть нечетким.

– Орел – Джорджу. Мы видим только пилленверфер, сэр. Других контактов нет.

– Очень хорошо.

Подлодка была между «Килингом» и «Виктором», и, хотя на нынешних курсах они быстро расходились, разумнее было не поворачивать, пока ситуация не прояснится.

– Локатор докладывает нечеткий контакт на пеленге ноль-восемь-пять. Дистанция тысяча двести ярдов. Похоже на «пузырь».

Без сомнения, «пузырь». Трудно было понять, что сделала лодка. Она могла окончательно сбить их с толку, если резко изменила глубину. Лучше идти прежним курсом; даже если на этом курсе и он, и «Виктор» уходят от последнего известного положения лодки.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-восемь-ноль. Дистанция тысяча триста ярдов. Контакт слабый.

В любом случае уже далековато.

– Лево помалу до курса ноль-девять-ноль. Джордж – Орлу. Поворачиваю влево. Курс ноль-девять-ноль.

– Ноль-девять-ноль. Вас понял, сэр.

– На румбе ноль-девять-ноль.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает слабый дополнительный контакт, дистанция неопределенная, пеленг три-пять-ноль.

Три-пять-ноль? Позади его правого траверза, несмотря на поворот?

– Джордж – Орлу. У вас есть что-нибудь на пеленге три-пять-ноль от меня? Дистанция неопределенная.

– Проверим, сэр. Три-пять-ноль.

В этом было что-то очень странное. Но как не быть странному, когда вслепую охотишься на противника под водой.

– Орел – Джорджу! Орел – Джорджу! Что-то есть! Очень слабое. На пеленге два-два-ноль от нас.

– Давайте за ним.

И у «Виктора» позади траверза. Ближе к конвою, где за шумом винтов локатор ее не поймает. Почти за пределами области, очерченной кружащими эсминцами. Подлодка обманула их обоих. Трудно сообразить, что она сделала. Быть может, выпустила два пилленверфера, круто развернулась между ними и ушла на совсем другую глубину. «Виктору» надо было поворачивать не так сильно, как «Килингу». Лучше отправить за контактом его, а самому развернуться и зайти снаружи.

– Право руля. Курс два-шесть-ноль.

«Килинг» повернул, качнулся в подошве волны, накренился, и охота продолжилась. Эсминцы кружили, гоняясь за контактами, уворачиваясь друг от друга, когда приходилось пройти на близком расстоянии. «Виктор» отогнал подлодку от конвоя, «Килинг» упустил ее, когда она описала круг, а «Виктор» – когда она сделала S-образный поворот. Затем более близкие контакты. Глубинные бомбы «Виктора». Глубинные бомбы «Килинга», рвущиеся в ветренной ночи, на миг озарившие бездонную пучину и оглушившие локатор, так что пришлось в томительном напряжении ждать, прежде чем возобновить поиски. Обмен дистанциями и пеленгами между кораблями. Повороты. Немецкий капитан был хитер, как лис. Волны перехлестывали через борт, когда «Килинг» подставлял им беззащитную раковину, ударяли в бак, когда разворачивался к ним носом. Бесконечная погоня, в которой важна каждая мелочь, когда нужно постоянно быть собранным, принимать мгновенные решения на основе недостаточных данных. Рапорты от «Джеймса» и «Доджа» с флангов, где те вели свой бой, но их тоже требовалось держать в голове. «Лево руля». «Право руля». «Есть лево руля». Отмена приказа, когда «Виктор» повернул неожиданно. Игра со смертью – утомительная, но не дающая заскучать и на секунду.

– Право руля. Курс ноль-четыре-ноль.

– Есть право руля. Курс…

– Локатор докладывает, выпущены торпеды, сэр.

Телефонист перебил рулевого, повторявшего приказ, и напряжение в рубке усилилось многократно, хотя еще секунду назад казалось, что оно на пределе.

– Джордж – Орлу. Выпущены торпеды.

– Мы их слышали, сэр.

– На румбе ноль-четыре-ноль, – доложил рулевой. Дисциплина в рубке по-прежнему сохранялась.

Торпеды. У загнанной жертвы ядовитые зубы, и она бросилась на мучителей.

– Локатор докладывает, звук торпед затихает, – сказал телефонист.

Значит, они выпущены не по «Килингу». Краузе с самого начала так предполагал, учитывая смену курса подлодки и дистанцию до нее.

– Орел – Джорджу. Мы поворачиваем. – Связист-англичанин определенно говорил с более, чем обычно, медлительной невозмутимостью. – Курс ноль-семь-ноль. Ноль-восемь-ноль.

Краузе всмотрелся в темноту, где торпеды неслись к «Виктору» со скоростью пятьдесят узлов. Через пять секунд в той стороне может взвиться стена огня и громыхнуть взрыв. Подлодки выпускают торпеды в корабли охранения не так часто, как можно предположить. Эсминцы слишком малы в качестве цели, слишком маневренны, у них неглубокая осадка. И не исключено, что Дёниц приказал подлодкам по возможности использовать все двадцать две торпеды против грузовых судов.

– Локатор докладывает…

– Орел – Джорджу. Торпеды прошли мимо, сэр…

– Очень хорошо. – Он может быть таким же невозмутимым, как англичане. Нет, лучше не притворяться. Лучше установить дружеские отношения. – Слава богу. Я за вас тревожился.

– О, мы можем за себя постоять, сэр. Но все равно спасибо.

Однако драгоценные секунды уходят. Нельзя тратить их на любезности, когда немецкая подлодка пытается вырваться из круга. Краузе через плечо бросил приказ рулевому и лишь потом снова заговорил по рации:

– Мы ложимся на курс ноль-восемь-ноль.

– Ноль-восемь-ноль. Вас понял, сэр. Будем держаться правее.

Вынужденный поворот «Виктора» до опасного увеличил круг, – возможно, именно ради этого немец и выпустил торпеды, а не столько ради призрачного шанса попасть в цель. Надо было сузить круг, продолжить охоту: один эсминец гонит подлодку, другой идет на перехват, затем они меняются ролями, выписывая сложные фигуры в штормовой тьме, – отчаянные маневры, о которых и не помышляли адмиралы несколько лет назад, планируя учения «в условиях, приближенных к боевым». Лево руля. Право руля. Глубокая серия. Грохот, волны, постоянное напряжение. А на левом фланге «Джеймс» пускал осветительные снаряды, и впередсмотрящие сообщали о выстрелах в той стороне, и локатор докладывал о дальних взрывах справа, где сражался с атакующими «Додж», и караван продолжал идти в темноте, держа на восток, все время на восток, к немыслимо далекой безопасности.

Найстром доложился о смене с вахты, когда «Килинг» очередной раз устанавливался на новом курсе.

– Докладываю о смене с вахты, сэр…

Ночная вахта закончилась; выиграно еще тридцать миль. Из четырех часов два прошли в мучительной тоске, два – в лихорадочном напряжении мыслей.

– Очень хорошо, мистер Найстром. Пойдите отдохните, пока есть возможность.

– Есть, сэр.

Отдохните… Слово напомнило Краузе о боли в усталых ногах. Постоянное напряжение ума непроизвольно передавалось мышцам, и они протестовали так же возмущенно, как и суставы, напомнившие о себе, стоило обратить на них внимание. Краузе на негнущихся ногах проковылял к капитанскому стулу в правом углу рубки. Никогда еще он не сидел во время выходов в море. Теория, что капитан не должен садиться, была тесно связана с другой, что нельзя потакать своим слабостям. Но теории порой отметаются практикой. Опускаясь на стул, он едва не застонал от боли и облегчения, но вместо этого скомандовал:

– Право руля. Курс ноль-восемь-семь.

Сев, он сразу понял, как сильно ему нужно в гальюн, а одна уступка своим слабостям потянула за собой другие. Он хотел кофе – много-много обжигающе горячего кофе. Вливать в горло кофейник за кофейником. Однако они быстро сближались с контактом – из-за малой дистанции локатор его уже не слышал. Счет шел на секунды. Краузе вновь принудил усталый мозг соображать четко, угадывать следующее движение немца.

– Мистер Понд!

– Первый – пли. Второй – пли. Бомбометы – пли.

Вновь подводные гром и молнии, вновь необходимость принимать быстрые решения, вновь команды о перекладке руля.

– Локатор докладывает, показания неразборчивы, сэр.

– Очень хорошо. Мистер Харбатт, примите управление.

– Есть, сэр.

Краузе надел красные очки и начал спускаться в гальюн. Ноги с трудом ступали по качающемуся трапу; на обратном пути пришлось подтягиваться руками за перила, чтобы хоть немного уменьшить нагрузку на ватные ступни.

За недолгую отлучку из рубки Краузе успел подумать о других задачах, помимо самой насущной – уничтожить подлодку, за которой они сейчас охотятся. Он отдал приказ с верхней ступеньки трапа и услышал результат по громкой связи, когда входил в рубку.

– Внимание. Внимание. В эту вахту не будет боевой тревоги по расписанию. Если не возникнет чрезвычайная ситуация, у подвахтенных будут для отдыха полных четыре часа.

Краузе порадовался, что вспомнил об этом и принял такое решение. Он был в контакте с врагом весь день и почти все это время прекрасно обходился без боевой тревоги. Незачем лишать людей сна на рассвете, когда корабль и без того действует как отлаженный механизм. Боеготовность номер два – сама по себе тяжелое испытание. На «Килинг» установили дополнительные орудия и приборы. Их обслугу пришлось втискивать в имеющиеся жилые помещения, где и прежде-то было тесно, и все равно обученных специалистов для трех вахт по боеготовности номер два не хватало; а если бы они и нашлись, Краузе не знал бы, где им спать и как их кормить. Недостаток обученных специалистов вынудил его разделить команду на четыре отделения и установить порядок, согласно которому при боеготовности номер два они несли вахту через вахту. Ему не хотелось перегружать их без крайней нужды, хотелось дать им столько отдыха, сколько возможно. С офицерами положение было чуть лучше. По большей части они после четырехчасовой вахты отдыхали по восемь часов, но даже их желательно было избавить от лишней боевой тревоги.

Решение заняло у Краузе все время спуска и подъема по трапу; вернувшись в рубку, он был готов вновь приступить к насущной задаче и, снимая красные очки, как бы символически перенес внимание с корабля за его пределы.

– Локатор докладывает нечеткий контакт, дистанция неопределенная, пеленг приблизительно два-три-один.

– Это первый контакт с моего ухода, мистер Харбатт?

– Да, сэр.

– Где «Виктор»?

Харбатт сказал где. За три минуты ситуация медленно развивалась по стандартному сценарию.

– Я принимаю управление, мистер Харбатт.

– Есть, сэр.

– Право на борт. Курс один-шесть-два.

– Есть право на борт. Курс один-шесть-два.

И вновь он ведет охоту.

– На румбе один-шесть-два, сэр.

– Орел – Джорджу. Иду на сближение курсом девять-семь.

– Очень хорошо.

Эта конкретная охота шла уже три часа. Они не уничтожили подлодку, но, по крайней мере, не дали ей атаковать, оттеснили ее с пути конвоя к флангу. Три часа – не такое уж долгое время; британцы однажды преследовали одну подлодку более суток. И все это время немец расходует аккумуляторы, идя на шести узлах, вместо того чтобы ползти на трех или висеть без движения. Воздуха должно быть еще много, но командир подлодки наверняка уже тревожится за батареи, даже если при первом контакте она только что всплыла и в бой вступила с полными воздушными баллонами и полностью заряженными аккумуляторами (а так оно, скорее всего, и было).

Однако тревоги немецкого капитана, который, истощая батареи, уворачивался от двух эсминцев, не шли в сравнение с тревогами самого Краузе. Он отогнал врага от фланга, но оголил фронт. У «Доджа» и «Джеймса» своих хлопот хватало, судя по рапортам, которые они делали в редкие свободные минуты. Рано или поздно враг отыщет слабое место в их обороне. Двумя эсминцами и двумя корветами защитить весь периметр большого конвоя от решительного, хорошо организованного противника не просто трудно, а невозможно. В следующую передышку, пока сбрасывали новую серию глубинных бомб (двадцать часов боя настолько закалили «Килинг» и Краузе, что сбрасывание глубинных бомб стало временем передышки), он выстроил в голове идеальную картину охранения: еще три корабля, чтобы защищать фронт, пока они с «Виктором» преследуют врага, два на подмогу «Джеймсу» и «Доджу» и один для прикрытия тыла; да и еще один для перехвата не помешал бы. Четыре эсминца и восемь сторожевых кораблей было бы в самый раз. А еще поддержка с воздуха; мысль о поддержке с воздуха пронеслась у Краузе в голове как ракета. Он слышал, что сейчас строят маленькие авианосцы; их самолеты оборудованы радарами, так что волчьей стае особо не развернуться. Америка, Англия и Канада спускают на воду все новые эсминцы, корветы и авианосные крейсеры – так убеждали его газеты и секретные брошюры. Надо думать, каким-то образом для них наберут команду и через год караваны будут охраняться как следует. А покуда его долг – обходиться имеющимися средствами. Каждого дело обнаружится[34].

– Право на борт. Курс ноль-семь-два, – сказал Краузе. – Джордж – Орлу. После вашей следующей атаки я пройду поперек вашего кильватера.

Он забыл сесть, однако ноги про это не забыли и при первом же шаге напомнили о себе резкой болью. Краузе рухнул на стул и вытянул их, убеждая себя, что в темной рубке никто толком не увидит, что их требовательный капитан позволил себе вольготно развалиться. Разум доказывал, что сидеть можно, даже нужно, и все равно он беспокоился, как это скажется на дисциплине и боевом духе команды.

– Кормовой впередсмотрящий докладывает, в конвое пожар, сэр, – сказал телефонист.

Краузе вскочил, не успев даже подумать, что это – кара за уступку своим слабостям. Да, пожар. И только Краузе увидел пламя, как в ночное небо взмыли ракеты; новая алая вспышка озарила надстройки одного судна, очертив черный силуэт другого. Торпеда. И, судя по интервалу между взрывами, не торпедный веер, настигающий разные суда. Нет, подлодка последовательно торпедировала одну жертву за другой.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-семь-семь, – сказал телефонист.

У них тут с «Виктором» одна подлодка; малейшая ошибка ее капитана, и ей конец. Позади гибнут в ночи люди, жертвы хладнокровной снайперской стрельбы. Надо выбирать. Сейчас он переживал самый мучительный в своей жизни миг, хуже, чем когда услышал про Эвелин. Этих людей придется бросить на смерть.

– Глубинные бомбы пошли, – сообщила рация.

Даже если оставить теперешнюю охоту, не факт, что он сможет установить контакт с подлодкой. Скорее всего, не сможет. И в ближайшее время она не опасна.

– Локатор докладывает, контакт заглушен, – сказал телефонист.

Это рвутся глубинные бомбы «Виктора».

Он мог бы спасти несколько человек. Мог бы. Но в темноте и среди сумятицы в конвое даже это маловероятно. И он бы серьезно рисковал кораблем.

– Поворачиваю вправо, – сообщил «Виктор».

– Очень хорошо.

Подлодка, причинившая столько вреда, будет безопасна по крайней мере то недолгое время, что уйдет на перезарядку торпедных аппаратов. Краузе бесила унизительная мысль, что он должен утешаться такими соображениями. Ярость бурлила в душе, слепая ярость, требующая разить без разбора. Дыхание перехватило. Он мог бы рассвирепеть, поддаться гневу, но спасли двадцать четыре года дисциплины. Он всегда держал себя в руках; этому научил его Аннаполис, а может, обожаемый отец в детстве. Краузе заставил себя мыслить холодно и научно, как всегда.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-шесть-восемь.

– Лево помалу до пеленга ноль-шесть-восемь. Джордж – Орлу. Поворачиваю влево для перехвата.

За спиной у него умирали люди, которых он обязался защитить. Но сейчас требовалось быстро и точно решать в уме тригонометрические задачи, отдавать приказы четко, передавать сведения разборчиво и угадывать движения невидимой подлодки, как делал он это со вчерашнего дня. Надо было стать машиной, которая не ведает чувств. Не подвластна усталости. Надо стать машиной, которой безразлично, что подумают о действиях Краузе в Лондоне или Вашингтоне.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-шесть-шесть, дистанция одна тысяча, – сказал телефонист. – Но похоже на «пузырь».

Если это «пузырь», то куда повернула лодка? На какой она глубине? Краузе думал над этими вопросами, покуда за его спиной в конвое гибли люди. Он отдал двухсотую кряду команду на перекладку руля.

Темнота уже не была такой непроницаемой. За бортом различались белые гребни волн, и не только на траверзе, но и впереди, у носа. Новый день подползал с востока, медленный-премедленный переход от черноты к серости: серое небо, серый горизонт, свинцово-серые волны. Вечером водворяется плач, а наутро радость[35]. Неправда. Небеса проповедуют славу Божию[36]. Эти небеса? При виде первого света Краузе вспомнились знакомые стихи, как всегда вспоминались на заре в Тихом океане и Карибском море. Сейчас он произнес их про себя с горькой иронией. Атакованный караван, заледенелые трупы на спасательных плотах, безжалостное серое небо, и эта пытка будет продолжаться, пока у него не кончатся силы ее терпеть, – она уже и теперь невыносима. Хотелось сдаться, отринуть всякую мысль о долге, о долге перед Богом. И тут он переборол искушение.

– Джордж – Орлу. Иду прежним курсом. Будьте внимательны. – Тон ровный и четкий, как всегда.

Сказал безумец в сердце своем: «нет Бога»[37]. Он сам чуть было так не сказал, хотя еще в силах расправить плечи, а ноющие ноги в силах донести его до рации.

– Контакт на пеленге ноль-шесть-семь, дистанция тысяча сто ярдов.

– Очень хорошо.

Еще одна попытка уничтожить невидимого врага. Одна? Нет, десятки, сотни попыток, если потребуется. Покуда «Килинг» шел в атаку, покуда телефонист повторял дистанции, нашлось время склонить голову. От тайных моих очисти меня[38].

– Приготовьтесь сбросить глубокую серию, мистер Понд.

– Есть, сэр.

И снова лодка ушла; команды рулевому, чтобы направить «Килинг» за ней, приказы «Виктору», чтобы отрезал ей путь. Делая добро, да не унываем[39].

– Лево руля. Курс ноль-шесть-ноль.

Ветер по-прежнему дул, волны по-прежнему вздымались, «Килинг» по-прежнему качался с борта на борт и с носа на корму. Краузе казалось, что он балансирует на кренящейся палубе лет сто. Привыкшие к темноте глаза постепенно различили рубку, – несколько часов он видел только одну-две светящиеся шкалы и красный фонарик рулевого. Теперь он видел разбитое окно (одно стекло с аккуратной круглой дырочкой, остальные вдребезги), осколки на полу, пустые подносы – чашка там, мятая грязная салфетка – тут.

– Велите убрать это безобразие, мистер Харбатт.

– Есть, сэр.

И еще было что-то странное в том, как выглядит «Килинг» в брезжущем свете. Надстройки обледенели. Стойки и пиллерсы, торпеды и леерное ограждение – все было в белой изморози. Вымпел не реял на ветру, а примерз к фалу неопрятной петлей. Теперь Краузе видел наконец и «Виктора» после целой ночи разговоров по рации. Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя[40]. Польский эсминец тоже был снежно-белый на фоне серого моря. Сейчас Краузе наблюдал его поворот одновременно с сообщением о смене курса по рации. «Килингу» требовалось повернуть соответственно, но теперь Краузе мог проверять сделанный в голове тригонометрический расчет по тому, что видели глаза.

– Лево руля. Курс ноль-шесть-ноль.

Уже точно совсем рассвело. Вчера в это время он отменил боевую тревогу. Только вчера? Неужели только вчера вечером в рубке свистели пули? По ощущениям, прошел год. И вчера в это время он смог спуститься в каюту, съел яичницу с ветчиной, от души напился кофе. Прочел молитвы, принял душ. Немыслимое счастье. Это напомнило, что за последние сутки он съел только полтора сэндвича и выпил несколько чашек кофе. И почти все это время пробыл на ногах, да и сейчас тоже стоял. Краузе прошаркал к стулу – идти он не мог – и сел. В мышцах пульсировала боль. Во рту и в горле пересохло; одновременно мутило и зверски хотелось есть. Он наблюдал за движением «Виктора», слушал сообщения телефониста.

– Можно дать разрешение курить, сэр? – спросил Харбатт.

Мозгу Краузе пришлось выбираться из сосредоточенности, словно путнику, глубоко увязшему в трясине.

– Можно. Рулевой, одерживай! Так держать!

– Внимание! Внимание! – зазвучало по громкой связи объявление, что с этой минуты можно курить.

Харбатт уже чиркнул спичкой и сейчас делал первую глубокую затяжку, наполняя легкие дымом так, будто вдыхал воздух рая. Краузе знал, что сейчас почти все на палубе с наслаждением закуривают; ночью на постах, где зажженная спичка или сигарета могут быть замечены врагом, курить запрещалось. Струйки табачного дыма, проплывающие мимо ноздрей, на миг вновь напомнили об Эвелин. Она курила, и ее всегда удивляло и немного смешило, что муж не притрагивается к табаку. Возвращаясь с корабля в Коронадо, в их маленький дом, он еще в дверях ощущал слабый запах сигаретного дыма, к которому примешивался тончайший аромат ее духов.

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-шесть-четыре, дистанция тысяча сто ярдов.

Немец снова их перехитрил, повернул влево, когда Краузе намеревался упредить его на левом повороте. Теперь снова придется делать большой круг. Краузе отдал приказ рулевому, затем сообщил сведения «Виктору».

– Рассыльный! Спросите сигнальный мостик, видят ли они уже коммодора.

Бесчисленные обязанности надо выполнять, даже когда кружишь в попытках уничтожить подлодку, которая уничтожит тебя при первой возможности. Новый поворот; «Виктор» не успел сбросить бомбы на лодку, но это сумеет сделать «Килинг», если только немец вновь их не перехитрит.

– Время засекли, мистер Понд?

– Да, сэр.

– Контакт на пеленге ноль-пять-четыре, дистанция восемьсот ярдов.

Они снова промахнулись; подлодку спасла ее меньшая циркуляция. Она на десяти градусах по носу «Килинга», то есть недосягаема для обоих кораблей, как бы круто те ни поворачивали.

– Орел! Говорит Джордж. Десять градусов у меня справа по носу, дистанция восемьсот ярдов, быстро поворачивает.

– Мой локатор дает неопределенную дистанцию. Идем на нее, сэр.

– Очень хорошо. Поворачиваю вправо. Отбой. Рулевой! Право руля. Курс ноль-девять-пять.

– Есть право руля. Курс ноль-девять-пять.

Рядом стоял рассыльный.

– Сигнальный мостик докладывает, коммодор виден, сэр. Сейчас передает сообщение. Длинное сообщение, сэр.

– Очень хорошо.

А вот и розовощекий Доусон, связист, свежевыбритый и подтянутый, с планшетом для сообщений.

– Что-нибудь важное, мистер Доусон?

– Ничего особо важного, сэр.

Слава богу!

– За исключением двух прогнозов погоды, сэр.

Мороз? Снежная буря? Шторм?

– Что там?

– Ветер ослабеет, сэр. К двенадцати часам от южного до юго-западного, три балла.

– Спасибо, мистер Доусон.

Поворачиваясь к рации, Краузе мельком подумал, что Доусон сейчас пойдет в кают-компанию завтракать. Скорее всего, там яичница с ветчиной и гречишные оладьи, толстая стопка, густо политая сиропом. И кофе, галлоны кофе.

– Она развернулась, сэр, – сообщила рация. – Мы поворачиваем влево, курс ноль-шесть-ноль, сэр.

– Очень хорошо. Идите за ней. Я захожу со стороны вашей правой раковины. Отбой. Право руля. Курс один-два-пять.

– Есть право руля. Курс один-два-пять, сэр. На румбе один-два-пять, сэр.

– Очень хорошо.

Мозг отмечал пеленги и дистанции по мере того, как телефонист их сообщал. Сейчас лодку преследовал «Виктор», а Краузе выводил «Килинг» на позицию для атаки на случай неудачи «Виктора». В этой относительно пассивной роли – которая в любой миг могла смениться активной – Краузе был чуть свободней, чем когда он сам гнался за подлодкой. Не то чтобы по-настоящему свободным, но, по крайней мере, он смог наконец взять у рассыльного планшет. И даже, еще не начав читать, ощутить под ложечкой сосущее чувство при мысли о том, что в сообщении.

Четыре названия, записанные корявыми печатными буквами. Дальше Краузе прочел, что конвой сильно растянулся и список может быть не полным. Кого-то с уничтоженных судов подобрала «Кадена». Далее высказывалось предположение, что следует прикрыть тыл конвоя в связи с тем, что некоторые суда отстали.

– Орел – Джорджу! Орел – Джорджу! Она по-прежнему поворачивает. Вы пройдете поперек ее курса, сэр.

– Очень хорошо. Атакую.

Краузе дождался пеленга и дистанции. Сделал в уме тригонометрические вычисления и попытался угадать, как поступит командир лодки.

– Пойду курсом один-два-ноль. Отбой. Лево помалу до курса один-два-ноль.

Однако следующий пеленг показал, что лодка повернула обратно.

– Право руля… помалу.

Он собирался назвать курс, когда его посетило вдохновение. И следующий пеленг подтвердил, что вдохновение не обмануло.

– Одерживай! Лево руля! Так держать!

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу.

Вдохновение и быстрота действий принесли результат. Это был не финт, а двойной финт, и теперь Краузе, обойдя защиту противника, делал выпад.

– Мистер Понд!

– Готовы, сэр.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

– Первый – пли! – сказал Понд. – Второй – пли!

Пошли глубинные бомбы. Глухой подводный рокот, высокие столбы воды. У гидролокатора, при всей его точности и чувствительности, много серьезных изъянов. Он не может даже приблизительно оценить глубину погружения субмарины, не действует на расстоянии меньше трехсот ярдов, работает только на скоростях до двенадцати узлов, а после взрыва глубинных бомб глохнет на несколько секунд. Капитана эсминца можно сравнить с охотником, который получил новое мощное ружье, но при этом на руках у него утяжелители для замедления движений, он лишен средств оценить высоту утиного полета и должен зажмуриться на две секунды до выстрела и не открывать глаза еще полминуты.

– Право руля. Курс два-один-ноль.

Недостатки локатора рано или поздно исправят; улучшат конструкцию, сделают его надежнее. Нетрудно изобрести орудие, которое забрасывало бы глубинные бомбы на четверть мили вперед, но тогда они будут рваться, как раз когда эсминец пройдет над ними, и пробьют его днище.

– На румбе два-один-ноль.

– Очень хорошо.

Громоподобные взрывы и вулканические извержения воды вновь не дали результата. Ни одна из четырех бомб этой серии не сдетонировала в радиусе тридцати ярдов от цели. «Виктор» заходил на следующую атаку, а рассыльный с сигнального мостика по-прежнему стоял в ожидании ответа. Краузе мог ненадолго отвлечься от охоты на одну конкретную лодку и подумать о караване в целом. Он еще раз перечитал то ужасное сообщение. Вероятность подобрать уцелевших. Конвой торпедировали несколько часов назад, уцелевшие, если они есть, отстали на много миль. Если они были на спасательных плотах, то уже умерли от холода. Если в шлюпках… нет, на то, чтобы вернуться, разыскать их и снова догнать конвой, у эсминца ушел бы весь день.

– Орел – Джорджу. Она в десяти градусах справа по нашему носу, сэр.

– Очень хорошо. Поворачиваю к ней.

Прикрыть тыл? Если бы у него был для этого свободный корабль! В списке потерь четыре названия; значит, в целом за сутки боя противник потопил шесть судов. Сотни погибших. А у них на счету одно вероятное потопление и одно с крайней малой степенью вероятности. Сочтет ли Вашингтон выгодным такой размен в этой смертоносной карточной игре? А Лондон? А Дёниц в своем лорьянском штабе? Не важно, кто что подумает, главное – выгоден ли такой размен по сути? И даже это не важно; нужно выполнять свой долг независимо от того, выигрывают они войну или проигрывают. Идти до конца, сколько хватит сил.

– Орел – Джорджу. Атакую.

Усталый мозг машинально отметил названные телефонистом пеленг и дистанцию. Лейтенант Фипплер, начальник артчасти, ждал внимания Краузе. Ему-то что нужно? Рванула первая глубинная бомба «Виктора».

– Право помалу! Одерживай! Так держать!

Сейчас «Килинг» указывал носом на перепаханную полосу воды, готовый, если потребуется, без промедления начать следующую атаку. И Краузе по-прежнему держал в руках планшет, а ветер по-прежнему дул, словно и не собираясь слабеть, а «Килинг» по-прежнему кренился на высоких волнах. Краузе вернул рассыльному планшет:

– Очень хорошо.

Больше ему нечего было по этому поводу сказать. Он делает что может. Сей день сотворил Господь[41].

– Приготовиться, мистер Понд!

– Есть, сэр.

Следующий пеленг показал, что лодка повернула, как он и ожидал.

– Право руля. Курс… три-два-ноль.

Краузе поймал себя на заминке посреди команды и рассердился, насколько позволяло время. Ему пришлось взглянуть на репитер, прежде чем назвать курс, – из-за постоянных отвлекающих факторов не удавалось держать тактическую ситуацию в голове.

– Локатор докладывает отсутствие контакта.

– Очень хорошо.

– Первый – пли! – сказал Понд.

Теперь Краузе повернулся к Фипплеру. Секунды, пока сбрасывали серию, пока глубинные бомбы кувыркались в темной воде, были для него мгновениями свободы, когда можно заняться сторонними вопросами. Важно ничего не ждать и ни на что не надеяться, пока не пройдет время, за которое могут появиться признаки, что лодка повреждена – если она и впрямь повреждена.

– Да, мистер Фипплер?

Краузе отсалютовал в ответ на салют Фипплера. Тот держался очень официально. Плохой знак.

– С вашего разрешения, капитан, я должен сообщить о расходе глубинных бомб.

Глубинные бомбы рвались рядом с ними в это самое мгновение.

– Да?

– Истрачены тридцать четыре глубинные бомбы. Вместе с этой серией – тридцать восемь.

За последние сутки «Килинг» сбросил в море более семи тонн высокоэксплозивных ВВ.

– У нас осталось только шесть, сэр. И всё. В предыдущую вахту я перенес из кубрика запасные.

– Ясно.

Еще одно бремя на плечах. Эсминец без глубинных бомб может быть мудр, как змий, но будет прост, как голубь[42]. Однако теперешнюю серию как раз сбросили. Надо управлять кораблем.

– Право руля. Курс ноль-пять-ноль.

Еще минута – только одна – на решение перед следующим приказом. Вчера он, тогда еще неопытный, потратил бы эти секунды на взволнованное наблюдение, притом что в первые минуты ждать все равно нечего.

– Спасибо, мистер Фипплер. Нам придется отказаться от серий.

– Это я и собирался предложить, сэр.

Осталось всего шесть глубинных бомб? За сутки боя истрачен почти весь запас. Еще чуть-чуть, и бомб не останется вовсе. Однако математики рассчитали: площадь области, которую прочесала серия, пропорциональна квадрату числа глубинных бомб. Уменьши серию вдвое, и шансы поразить лодку уменьшатся в четыре раза. Раздели ее на три, шансы уменьшатся в девять раз. В девять раз. Однако даже один взрыв, услышанный на подводной лодке, оказывает деморализующее действие, сдерживает ее продвижение, вынуждает совершать маневры уклонения по крайней мере на какое-то время.

Если последняя серия поразила цель, то результаты должны быть уже видны. Краузе глянул за правую раковину, туда, где еще не улеглась пена от взрывов. Ничего. «Виктор» готовился продолжить охоту, как только обнаружит контакт.

Касательно будущих серий. К завтрашнему утру он будет в радиусе действия самолетов берегового базирования. И секретные брошюры, и лекторы в Кескоу подчеркивали, что немецкие подлодки крайне неохотно действуют там, где их могут атаковать с воздуха. Если ветер ослабеет, можно надеяться на поддержку авиации. Более того, известно, что последнее время немецкие подлодки не атакуют караваны в восточной части Атлантики. Все виденные им карты потопления по месяцам демонстрируют этот факт.

– Орел – Джорджу! Она снова поворачивает на нас. Справа по нашему носу. Дистанция примерно один-один-ноль-ноль.

Краузе на глаз прикинул дистанции и пеленги:

– Очень хорошо. Атакуйте сейчас вы, а мы в следующий заход.

– Есть, сэр.

– Рулевой, право руля. Курс ноль-девять-пять.

Краузе представил себе серию из трех глубинных бомб в линию, из четырех по вершинам ромба и другую из трех – в форме буквы V. Вспомнил доску в Кескоу, схемы с кружочками «границы области поражения» внутри большого (радиус триста ярдов) круга «границы возможного местоположения подводной лодки». Математически серия из четырех бомб много лучше, чем из трех.

Краузе выслушал сообщение Орла по рации, прикинул его курс, дождался следующего доклада акустика и вновь повернул «Килинг» вправо.

Последние сутки он тратил глубинные бомбы, как мальчишкой – монетки на первой в своей жизни ярмарке. Но в тот день, когда он с пустыми карманами горестно озирал все, что хотел купить, добрый папочка и улыбающаяся мамочка украдкой сунули в его горячие ладошки по десятицентовику – по десятицентовику каждый, а ведь эти деньги были нужны семье на еду. Теперь некому восполнить запас глубинных бомб на «Килинге». Краузе отбросил воспоминая, на целую секунду заполнившие его усталый мозг. Одну секунду в серой промозглой рубке он чувствовал жаркое калифорнийское солнце, запах коров и вкус сахарной ваты, слышал шарманку и крики торговцев – и ощущал уверенность ребенка рядом с любящими родителями. Теперь он был один, и от него требовалось решение.

– Будем бомбить одиночными, мистер Фипплер, – сказал он. – Рассчитывать надо очень точно. Учитывайте последний известный курс подлодки и вносите поправку на время погружения до выставленной глубины.

– Есть, сэр.

– Проинструктируйте офицеров на посту бомбосбрасывания. У меня не будет времени.

– Есть, сэр.

– И скажите мистеру Понду. Свободны, мистер Фипплер.

– Спасибо, сэр.

– Право руля. Курс два-восемь-семь.

Это оптимальный курс на перехват.

– Джордж – Орлу! Иду на нее.

При сбросе одиночной глубинной бомбы нельзя учесть маневр уклонения со стороны противника. Ее надо сбрасывать там, где была бы подлодка, если бы шла прежним курсом. Вероятность, что она будет там, мала, но вероятность в любой другой точке еще меньше. Теперь точность атаки стала еще важнее. Но Краузе и без того старался управлять «Килингом» как можно точнее; большей точности ему взять неоткуда. Надо думать четко, методично, не поддаваясь чувствам, даже если приходится насиловать усталый мозг, даже если опять позарез нужно в гальюн, даже если зверски хочется есть и пить, а суставы болят нестерпимо.

Пора сменить методы; немецкий капитан за последнее время уже привык к его тактике.

– Джордж – Орлу. После следующей атаки я пойду прежним курсом. Держитесь от меня справа по носу и пройдите обратным курсом по моему кильватеру, сразу как я отойду.

– Есть, сэр.

Краузе выслушивал пеленги и дистанции; подлодка абсолютно точно не могла повернуть в сторону «Килинга». Сейчас он сообразил, что некоторое время назад, когда к нему обратился Фипплер, менялась вахта. Его команды рулевому теперь повторял другой голос; кто-то входил в рубку, кто-то выходил. Карлинг ждал возможности доложиться о заступлении на вахту, зато на посту бомбосбрасывания был теперь Нурс, и это радовало.

– Очень хорошо, мистер Карлинг.

Карлинг проспал несколько часов, набил живот яичницей с ветчиной, и ему не требовалось в гальюн прямо сию минуту.

– Контакт на пеленге два-восемь-два. Дистанция близкая.

Хороший перехват, по касательной к окружности, которую, насколько он рассчитал, описывала подлодка.

– Мистер Нурс!

Нурс точно рассчитал момент:

– Первый – пли!

После серий по четыре одиночный взрыв прозвучал странно и неуместно. «Килинг» продолжал идти прежним курсом. «Виктор» прошел левым бортом вдоль его левого борта, быстро превращаясь из силуэта анфас в подробный рисунок обмерзшего корабля в профиль; польский флаг полоскал на ветру, гордо реял вымпел на мачте. Мелькнули закутанные фигуры впередсмотрящих, люди в рубке (Краузе не знал, здесь британский офицер, с которым он говорит по рации, или внизу) и, наконец, расчеты бомбосбрасывателей на открытой ветру корме.

– Орел – Джорджу. Мы по виду такие же замерзшие, как вы?

Значит, он должен не только охотиться за подлодками, но и шутить. Пришлось на ходу вымучивать легкомысленный ответ, а шутить Краузе не умел. Он провел научный поиск в направлении того, что, на его взгляд, должно было считаться смешным, и выдал подобие каламбура.

– Вы похожи на поляков-полярников.

Едва «Виктор» прошел мимо, «Килинг» скользнул носом в его кильватерный след. Снова за дело.

– Джордж – Орлу. Поворачиваю влево. Рулевой, лево руля. Курс ноль-ноль-ноль.

Теперь он кружил в обратную сторону, против часовой стрелки, после нескольких кругов по часовой. Но возможно, командир немецкой подлодки угадал его замысел.

Краузе, осторожно ступая по скользкой палубе, вышел на левое крыло мостика и стал смотреть, как атакует «Виктор». При быстро меняющихся пеленгах трудно было определить на глаз, поворачивает ли тот в преследовании контакта. Краузе вернулся в рубку. Несмотря на выбитые окна, там было теплее, чем на крыле мостика.

– Орел – Джорджу. Она у нас прямо по курсу.

Краузе надеялся устроить немцу неприятный сюрприз: новую атаку сразу после того, как лодка ушла от предыдущей. Еще более страстно он надеялся на успех этой новой атаки, на то, что очередная серия «Виктора» превратит подлодку в неуправляемую груду металла. На глазах у него взорвались глубинные бомбы: всего три, одна в кильватере, две по сторонам. V-образная серия – одна бомба там, где должна находиться подлодка, и по одной сбоку на случай поворота вправо или влево.

– Джордж – Орлу. Поворачиваю влево. Держитесь на расстоянии.

– Есть, сэр.

– Лево на борт. Курс ноль-шесть-девять.

«Килинг» шел в центр магического круга, очерченного его и «Виктора» кильватерным следом.

– Контакт на пеленге ноль-семь-девять. Дистанция дальняя.

Судя по всему, после атаки «Виктора» немец повернул назад. Следующий пеленг подтвердит это или опровергнет, пока же надо держать на цель.

– Право помалу до курса ноль-семь-девять.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция дальняя.

Так лодка на параллельном курсе? Приближается? Удаляется?

– Капитан – локатору. Есть ли Доплер?

– Локатор отвечает: «Нет, сэр».

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция тысяча пятьсот ярдов.

У него закралось подозрение. Если только лодка не покалечена и не висит неподвижно. Нет, это было бы слишком хорошо. Следующий доклад подтвердил догадку.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция тысяча триста ярдов. Локатор докладывает, похоже на «пузырь», сэр.

Значит, оно. Немец уже довольно давно не прибегал к пилленверферам. Куда он потом повернул? Выбросил он пилленверфер до атаки «Виктора» или после? Это представлялось чистой случайностью, но Краузе заставил себя проанализировать ситуацию, глянуть на положение «Виктора», оценить дистанцию, предположить, как поступил немецкий капитан, услышав, что «Виктор» идет прямо на него, и не зная, повернул «Килинг» вправо или влево. Впервые за долгое время «Килинг» повернул влево. Немецкий капитан ждал бы поворота вправо и сам бы повернул влево. Значит, следующий поворот – вправо.

– Право помалу до курса ноль-восемь-девять.

Покуда рулевой повторял команду, телефонист сообщил:

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу. Дистанция тысяча сто ярдов. По-прежнему похоже на «пузырь», сэр.

– Джордж – Орлу. Она выбросила пилленверфер. Поворачиваю вправо. Идите по моему левому траверзу и ведите локацию.

– Есть, сэр.

Подлодка выиграла себе передышку в две-три минуты. Или даже в четыре-пять.

– Локатор докладывает контакт с «пузырем» на пеленге ноль-девять-девять. Дистанция девятьсот ярдов.

Знай он, сколько эти штуки держатся, ему было бы проще оценить ситуацию. Но сколько Краузе ни напрягал память, перебирая все, что слышал или читал, ничего так и не вспомнилось.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

Значит, пузырьки кончились: пилленверфер уже не колышется среди воды, увлекаемый вверх пузырьками и вниз – силой тяжести. Сила тяжести победила, и загадочный предмет теперь уходит в темные морские глубины.

– Локатор докладывает отсутствие контакта, сэр.

Круги на воде расширялись; радиус «области возможного местоположения подлодки» рос с каждой секундой.

– Джордж – Орлу. У меня нет контакта.

– И у нас нет, сэр.

Быть может, последняя атака «Виктора» достигла цели и глубинная бомба поразила подлодку сразу после сброса пилленверфера; быть может, та пошла на дно, не оставив следа. Нет; это настолько маловероятно, что такое предположение можно отбросить сразу. Подводная лодка по-прежнему где-то близко и все так же опасна. Однако на скорости двенадцать узлов «Килинг» был практически на периферии круга, за пределы которого подлодка еще не могла выйти, а «Виктор» пересекал этот круг по диаметру.

– Лево руля. Рулевой, называйте курс. Джордж – Орлу. Поворачиваю влево. Тоже поворачивайте влево.

– Есть, сэр. Локатор получает эхо от холодных слоев, сэр.

Очень правдоподобно. Быть может, капитан немецкой подлодки, примечая по термометру температуру забортной воды, увидел резкую смену температур, отыскал холодный слой, затаился глубоко-глубоко; подлодка, удифферентованная до миллиграмма, беззвучная, лежит на невидимой опоре более плотного слоя. Господь – во святом храме Своем: да молчит вся земля пред лицем Его![43] Кощунственная мысль.

– Ноль-четыре-ноль. Ноль-три-ноль. Ноль-два-ноль.

«Килинг» поворачивал; секунды летели быстро, и каждая была драгоценна. «Виктор» за левой раковиной поворачивал чуть медленнее, прочесывая еще не исследованный сектор.

– Три-четыре-ноль. Три-три-ноль. Три-два-ноль.

«Виктор» справа по носу. Теперь прямо по курсу.

– Локатор докладывает отсутствие контакта.

– Очень хорошо.

– Два-восемь-ноль. Два-семь-ноль. Два-шесть-ноль.

– Локатор докладывает эхо, сэр. Контакта нет.

– Очень хорошо.

То же эхо, что «Виктор» наблюдал чуть дальше. Многочисленные холодные слои, отражающие луч гидролокатора, как если бы там и впрямь затаилась неподвижная подлодка. Но быть может, она ускользнула незамеченной. Быть может, она в двух, трех милях отсюда и ее команда потешается над тем, как два эсминца кружат, кружат, кружат, ища то, чего здесь давно нет.

– Два-ноль-ноль. Один-девять-ноль. Один-восемь-ноль.

Они завершали круг. Есть ли смысл продолжать поиски? Краузе анализировал вопрос строго и беспристрастно, как ежевечерне перед молитвой анализировал свои поступки за день. Будет ли малодушием и безответственностью прекратить поиски? Он сознавал свою усталость; позволит ли он ей влиять на свое решение? Ему хотелось в гальюн, хотелось есть и пить. Не поддается ли он человеческим слабостям, не пытается ли из-за них увильнуть от долга? То был единственный известный ему способ самоанализа. Мысленным взором он созерцал извивающегося червяка, слабое и грешное создание, какое представлял собой кавторанг Краузе, слабовольный перед лицом искушений, вечно норовящий сбиться с пути. И все же он нехотя должен был признать, что в данном случае жалкое существо право.

– Один-два-ноль. Один-один-ноль.

– Держать на румбе ноль-восемь-ноль, – скомандовал он и заговорил по рации: – Иду на восток во главу конвоя. Мой курс ноль-восемь-ноль.

– Ноль-восемь-ноль. Вас понял, сэр.

– Прочешите здесь еще раз, затем возвращайтесь охранять отставших.

– Охранять отставших. Есть, сэр.

– На румбе ноль-восемь-ноль, сэр.

– Очень хорошо.

Он не помнил, когда точно начал эту охоту, но, должно быть, часов семь назад. Теперь ее пришлось бросить. На Краузе накатила горечь. Неужели он совсем ни на что не годится? Он не первый, кто бросил охоту за подлодкой; такое случалось довольно часто. Однако это не смягчало чувство поражения. Слева по борту «Килинга» – от траверза до раковины – на самом горизонте виднелся конвой. Он и впрямь сильно рассыпался после ночной торпедной атаки; он тянулся, словно дым из трубы. «Виктору» нелегко будет прикрывать уязвимый фланг и подгонять отставших. Краузе тяжело опустился на стул. Икры, колени и тазобедренные суставы – все болело страшно, а в первые секунды после того, как он сел и кровь снова побежала по жилам, стало еще хуже. Перед болью и усталостью на какое-то время отступили и горечь поражения, и укоры совести. Много часов назад он сказал «Джеймсу», что пришлет на подмогу польский эсминец, а «Доджу» – что «Килинг» подойдет тому помочь. Дал легкомысленные обещания, добавив: «Как только он освободится» и «Когда помогу Орлу», – даже не подозревая, насколько долгой и бесплодной будет охота. Краузе связался с «Доджем» и «Джеймсом» по рации, выслушал их отчеты, изо всех сил стараясь вникать в услышанное. «Додж» был в семи милях справа по носу – так далеко увела его ночная операция – и возвращался на позицию после утери контакта с противником. Наведя бинокль, Краузе увидел его: пятнышко в дымке на горизонте. «Джеймс» был на левом фланге за конвоем, вне зоны видимости, но близко к своей позиции.

– Минуточку подождите, сэр, – сказала рация.

Слова, так похожие на фразу телефонистки междугородней связи, странно контрастировали с британским акцентом. В трубке раздался новый голос:

– Говорит капитан-лейтенант Род, командир корабля, сэр.

– Доброе утро, капитан, – ответил Краузе.

Официальность обращения не сулила ничего хорошего.

– Как только будем в пределах видимости, я подам вам рапорт, сэр. Пользуюсь случаем привлечь к нему ваше особое внимание.

– Не можете ли сказать сейчас, сэр? – спросил Краузе.

– Нет, сэр. Фрицы в эту ночь несколько раз были на нашей частоте. У них есть говорящий по-английски радист, который влезал с грубыми замечаниями, и я бы не хотел, чтобы он это услышал.

– Очень хорошо, капитан. Буду ждать вашего рапорта.

Новости могли быть только дурными. Нехватка топлива почти наверняка, нехватка глубинных бомб – очень вероятно. Но сейчас у него была личная проблема, неотложная нужда спуститься в гальюн. Он откладывал это несколько часов, но сейчас, когда вспомнил, чувствовал, что не вытерпит и минуты.

В рубку вошел Чарли Коул.

– Подождите меня минутку, Чарли, – сказал Краузе. – Мистер Карлинг, примите управление.

– Есть, сэр.

Пока он, держась за перила, тяжело спускался по трапу, его немного утешала мысль, что Коул в рубке, пусть даже формально управление передано Карлингу. Так же тяжело Краузе поднялся обратно. Его корабль, знакомый до последней мелочи, казался сейчас чужим. Привычные звуки и запахи как будто угрожали ему, словно острые рифы в узком неисследованном проливе. Он так долго пробыл в рубке в таком сильном напряжении мыслей, что реальный мир утратил реальность; более того, нельзя было впускать этот мир в мысли, чтобы не нарушить их ход.

Он с огромным усилием преодолел последний трап и без всякого стыда рухнул на стул в рубке, где ждал Чарли Коул.

– Я велел, чтобы вам принесли сюда поесть, сэр, – сказал Коул. – Как я понимаю, шансов вытащить вас в кают-компанию нет.

– Верно, – ответил Краузе, продолжая складывать в голове детали того, как обеспечить наилучшее управление кораблем.

Он пристально вгляделся в Коула: загорелое мясистое лицо осунулось от усталости. Щеки покрывала густая щетина, что совершенно не походило на всегда подтянутого и аккуратного лейтенант-коммандера Коула.

– Вы провели в штурманской всю ночь, – укоризненно сказал Краузе.

– Бо́льшую ее часть, сэр.

– Сами что-нибудь ели?

– Не особенно, сэр. Сейчас пойду.

– Да уж. Позавтракайте как следует, Чарли.

– Есть, сэр. Только загляну на корму и…

– Нет, коммандер, я вам не разрешаю. Плотный завтрак, а затем спать по меньшей мере два часа. Это приказ, коммандер.

– Есть, сэр.

– По меньшей мере два часа. Свободны, Чарли.

– Есть, сэр.

Чарли Коул, замешкавшись меньше чем на полсекунды, отдал честь. Ему не хотелось оставлять капитана в рубке – бледного, осунувшегося, с остановившимся взглядом. Однако бесполезно оспаривать приказ. Это дисциплина, которой они все подчиняются, и превратности войны лишь делают ее строже. Пока враг в непосредственной близости, долг Краузе – находиться на мостике, и ему немыслимо отсюда уйти. Устав ВМФ говорит об этом совершенно определенно. Любая попытка измыслить другой вариант приведет к фантазиям более диким, чем бред сумасшедшего. Краузе должен вызвать в рубку врача, чтобы тот его освидетельствовал и признал негодным к исполнению долга, тогда он сможет оставить свой пост и отдохнуть. Только сумасшедший предположил бы, что офицер добровольно подвергнется такому унижению, и даже сумасшедшему не под силу вообразить, что на такое пойдет Краузе с его упрямой гордостью и несгибаемым чувством долга. Разумеется, даже зародыш такой мысли не мог возникнуть в мозгу Краузе. Она была так же далека от него, как халатное отношение к своим обязанностям, то есть не существовала вовсе.

Появился рассыльный с подносом.

– Старпом велел отнести это сразу, не дожидаясь остального, сэр, – сказал он.

Кофе. Как всегда, с молочником и сахарницей, к которым он никогда не притрагивался, но сейчас Краузе смотрел на поднос, как сэр Галахад – на святой Грааль. Он снял перчатки и схватил кофейник. Пальцы не гнулись, руки немного дрожали. Он налил чашку и выпил не отрываясь, налил еще и тоже выпил. Вместе с теплотой, расходящейся изнутри, пришло осознание, что он замерз: не окоченел как ледышка, но продрог до костей и уже никогда в жизни не согреется.

– Принесите еще кофейник, – сказал он, ставя чашку обратно на поднос.

– Есть, сэр.

Но едва рассыльный вышел, его место занял филиппинец-буфетчик, тоже с подносом в руке; поднос был накрыт белой салфеткой, а горы и долины на ткани намекали, что под ней много всего. Краузе поднял салфетку и увидел дивные дива. Яичница с ветчиной… нет, яичница с ветчиной и ломтиками жареной картошки! Тосты, конфитюр и еще кофе! Чарли Коул – замечательный человек. Однако так сильна была усталость в ногах, что Краузе некоторое время сидел в раздумье, созерцая всю эту роскошь и думая, как быть. Держать поднос на коленях, сидя на высоком стуле, неудобно; значит, надо было есть, стоя перед столом, и Краузе засомневался, прежде чем на это решиться.

– На стол, – приказал он наконец и вслед за буфетчиком проковылял к столу.

Однако перед подносом Краузе вновь ощутил сомнения. Есть не хотелось совсем; он чуть было не велел буфетчику унести все обратно. Впрочем, стоило начать, как это чувство прошло. Он ел быстро, не обращая внимания на холодный ветер из разбитого окна. Не очень-то сподручно есть яичницу, стоя на кренящейся палубе, но Краузе игнорировал неудобства, даже когда желток капнул ему на полушубок. Он ложкой запихал картошку в рот. Намазал конфитюр на хлеб перемазанным в желтке ножом. Подобрал с тарелки остатки последним кусочком хлеба и съел его тоже. Затем выпил третью чашку кофе – не одним глотком, как первые две, а понемножку, смакуя, как и положено настоящему кофеману. Сознание, что впереди четвертая чашка, еще добавляло удовольствия, которое не омрачила даже внезапная мысль о неисполненном долге. Краузе склонил голову:

– Благодарю Тебя, Господи, за благодеяния Твои…

Был когда-то добрый и понимающий отец, который только улыбался мальчишеским шалостям, хотя сам вел жизнь праведника. Краузе не видел греха в том, что прочитал молитву перед едой, когда сама еда почти окончена. Это простится. Буква убивает, а дух животворит[44]. Единственным строгим и непреклонным судьей, державшим Краузе в страхе, был сам Краузе, но, по счастью, этот судья не карал за формальные погрешности в ритуале.

Он прикончил третью чашку, налил четвертую и, повернувшись, увидел рядом рассыльного с еще одним кофейником на подносе. Краузе велел принести кофе еще до того, как узнал про поднос с завтраком, и теперь слегка опешил.

– Я не смогу это сейчас выпить. – Он огляделся, ища, кто бы ему помог. – Мистер Карлинг, хотите чашечку кофе?

– Не откажусь, сэр.

Карлинг простоял в холодной рубке целых два часа. Он налил себе кофе и добавил сахар и сливки, показав свою сущность.

– Спасибо, сэр, – сказал Карлинг, отпивая.

В нынешнем благодушном состоянии Краузе мог даже обменяться с ним улыбками.

Вспышка-вспышка-вспышка; краем глаза он увидел прожекторные сигналы у самого горизонта на севере. Видимо, «Джеймс» шлет рапорт, о котором предупредил заранее. Тем не менее Краузе допил четвертую чашку с прежним удовольствием. Он вновь натянул перчатки на замерзшие руки, велел буфетчику забрать поднос и проковылял обратно к стулу. Еда немного сняла усталость, а сел он нарочно, чтобы не утомляться без необходимости. Целые сутки боя превратили его в ветерана.

Сообщение с сигнального мостика принесли, как только он сел.

Все как Краузе и ожидал. У «Джеймса» осталось до опасного мало топлива и только девять глубинных бомб. День полного хода или получасовая схватка с врагом оставят его беспомощным. В сообщении были только эти голые факты; никаких оправданий, кроме первой фразы, никаких просьб. Если сейчас отправить его вперед, он на экономичной скорости благополучно доберется до Лондондерри. Если оставить… большой вопрос, доберется ли вообще. Краузе представил маленький беззащитный корвет у северного побережья Ирландии, легкую добычу для врагов (а их может быть много) в воздухе, под водой и даже на воде. И все же «Джеймс» по-прежнему важный элемент охранения. Его орудия позволяют выдержать бой со всплывшей подлодкой. Девять глубинных бомб, сброшенных по одной в точно рассчитанный момент, могут не подпустить подлодку к конвою на несколько часов. Локатор «Джеймса» может направить «Килинг» или «Виктор» в решающую атаку; и даже просто его постоянно работающий локатор, услышанный гидроакустиком субмарины, может предотвратить ее нападение.

Если они протянут сегодняшний день и следующую ночь, завтра есть надежда получить поддержку с воздуха, и тогда не так уж безумно сложно будет взять его на буксир – с этим справится какое-нибудь торговое судно. Краузе взвесил возможные выгоды и возможные потери. Капитан «Джеймса» совершенно правильно привлек внимание комэскорта к состоянию корабля; не сделать этого было бы упущением. Теперь вся ответственность лежит на Краузе. Он взял планшет и начал писать ответ. Даже несколько чашек кофе так его и не отогрели; окоченевшие пальцы еле-еле выводили печатные буквы.

Эти слова написались легко, поскольку решение было уже принято. Но хотелось добавить что-нибудь ободряющее. Удивительно, как мозг, все еще способный воспринимать и анализировать факты, упирался, словно мул, когда от него требовали что-то еще. Краузе написал: «МЫ НЕ МОЖЕМ БЕЗ ВАС ОБОЙТИСЬ» – и тут же вычеркнул фразу тремя жирными линиями, чтобы точно не передали. Это была чистая правда, но чуткий или обидчивый адресат мог прочесть ее как ответ на невысказанную просьбу освободить корвет от участия в защите конвоя, а в сообщении «Джеймса» такой невысказанной просьбы не содержалось. Краузе не стал бы сознательно задевать чувства другого человека, кроме как для пользы дела, а в данном случае это определенно было бы только во вред. Держа карандаш над планшетом, он силился придумать нужные слова. Вдохновение не приходило. Оставалось лишь прибегнуть к самому банальному и заезженному выражению, раз мозг не может выдать ничего лучше.

Краузе уже было протянул планшет рассыльному, когда его осенило.

Это чуть смягчит суровую официальность. Краузе теоретически знал, что в таких случаях полезна нотка человеческой теплоты, хотя сам в ней не нуждался. Он был готов пойти в бой и умереть по коряво сформулированному приказу вышестоящего и не огорчился бы отсутствию вежливых слов. Чувствовал он сейчас одно: зависть к капитану «Джеймса», который должен лишь следовать приказам и ни за что не отвечает, кроме как за наилучшее их исполнение. Он отдал планшет рассыльному. Будь верен до смерти[45]. Краузе чуть было не произнес это вслух. Рассыльный, уже собиравшийся отсалютовать, увидел, как капитан открыл и тут же закрыл рот, и замер в ожидании, что тот скажет.

– На сигнальный мостик, – резко произнес он.

– Есть, сэр.

Рассыльный ушел, и Краузе испытал новое странное чувство. В данную секунду от него ничего не требовалось. Впервые за сутки с лишним он не должен был быстро принимать важные решения. Оставались сотни мелких задач, но между ними можно было выбирать неспеша. В теперешнем усталом состоянии он осмыслял этот удивительный факт, как во сне – не в кошмаре – осмыслял бы новое странное событие. И даже то, что подошел Карлинг с сообщением, ничего не изменило.

– Следующий поворот через десять минут, сэр, – сказал Карлинг.

– Очень хорошо.

Речь шла о штатном повороте всего конвоя, и Карлинг напомнил о нем в соответствии с постоянным приказом-инструкцией. Конвой повернет без всякого участия Краузе. И все же… возможно, стоит вмешаться. Конвой идет в беспорядке, который вследствие маневра еще усилится. Возможно, лучше вообще не поворачивать. Краузе мысленно составил приказ для передачи прожектором командиру конвоя. «Отставить поворот, двигаться прежним курсом». Нет. Пусть все идет своим чередом. Конвой ждет поворота, отмена приказа может привести к сумятице. А когда придет время следующего маневра, капитаны запутаются, новый выполнять или пропущенный. «Приказ, контрприказ, раскардаш». Краузе не раз слышал это изречение на лекциях в Аннаполисе, а за двадцать лет службы многократно убеждался в его справедливости. Он не будет ничего отменять.

– Коммодор поднял сигнал к изменению курса, сэр, – сказал Карлинг.

– Очень хорошо.

Что это? Еще что-то новое и странное. В полутемной рубке непривычно посветлело. Серая утренняя мгла рассеивалась – невозможно поверить. В небе, впереди правого траверза, проглянуло солнце – более похожее на луну, но все же солнце, едва различимое за высокими, быстро бегущими облаками. Солнце; пять секунд оно светило так, что за пиллерсами появились слабые тени. Они успели пробежать слева направо, затем справа налево, пока корабль качнулся туда-обратно, затем исчезли. Бледный диск окончательно скрылся за облаком. Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце[46].

– Сигнал к исполнению, сэр, – сказал Карлинг.

– Очень хорошо.

Краузе слышал команду рулевому и ответ. В следующий (как ему показалось) миг он почувствовал, что падает со стула, заваливаясь на бок, падает бесконечно, – так иногда случалось в его кошмарах. Он выпрямился еще до того, как успел качнуться на дюйм-два. Это был не кошмар. Он действительно заснул и чуть не упал со стула. Краузе в полном ужасе от своего поведения резко расправил плечи. Сонливость оденет в рубище[47]. Стыд и позор, что он позволил дремоте застигнуть себя врасплох. Всего тридцать часов, как он проснулся к вчерашней боевой тревоге после двух часов крепкого полноценного сна. Нет абсолютно никаких оправданий тому, чтобы клевать носом. Но зато он предупрежден. Он увидел коварство врага, против чьих козней должен сражаться. Больше он такого не допустит. Краузе встал со стула и выпрямил спину. Боль в ногах не даст ему уснуть. Ступни заныли, стоило на них опереться; казалось, за ночь они увеличились на размер и ботинки – привычные, разношенные – стали малы. У Краузе мелькнула мысль разуться и послать в каюту за шлепанцами, но он задушил ее в зародыше. Капитан должен подавать пример; негоже ему стоять на посту в шлепанцах, да и любое потворство своим слабостям, физическим или моральным, до добра не доводит, – он только что получил тому подтверждение, когда уснул сидя. И… и может быть, если стоять достаточно долго, ноги онемеют и перестанут так сильно болеть.

– Мистер Карлинг, нам стоит сменить курс на один-два-ноль и пройти вдоль фронта конвоя.

– Один-два-ноль. Есть, сэр.

Несколько минут назад монотонное пиканье локатора было колыбельной, навевающей дрему. Теперь оно стало суровым неумолчным напоминанием о долге. Не дам сна очам моим и веждам моим – дремания[48]. Глаза вовсе не слипались, не требовалось усилия, чтобы держать их открытыми. Видимо, его сморило после плотной еды – еще пример, как опасно потворствовать своим желаниям.

Все это Краузе забыл, когда брякнул звонок рядом с переговорной трубой. Он шагнул ответить и даже не почувствовал боли в ногах.

– Капитан слушает.

– Капитан, сэр, сейчас появился эхосигнал. По крайней мере, я думаю, это он, сэр. Экран сильно рябит. Эхосигнал на пеленге ноль-девять-два, дистанция девять миль, сэр. Теперь исчез. Не уверен, сэр.

Повернуть в ту сторону или сохранять прежний курс? Сейчас они движутся к пересечению потенциального эхосигнала с конвоем; лучше идти тем же курсом.

– Кажется, снова он, сэр. Точно не уверен.

Несколько дней кряду радар работал почти идеально, так что сейчас ему было самое время сломаться. А на таком расстоянии – Краузе знал числа, но все равно машинально извлек квадратный корень и умножил на коэффициент – лодку в позиционном положении увидеть на радарном экране почти невозможно. Так или иначе, этим курсом можно идти еще несколько минут.

– На каком пеленге этот сигнал от «Доджа»? – спросил Краузе в трубу. Он мог бы прикинуть в уме и в пылу боя положился бы на свой расчет, но сейчас, удивительное дело, время не поджимало.

– Ноль-семь-ноль, дистанция тринадцать с половиной миль, сэр.

Радарная антенна у «Доджа» ниже, чем у «Килинга», и подтверждения он дать не сможет. Значит, пока нет надежды получить перекрестный пеленг.

– Очень хорошо, – сказал Краузе.

– Если это эхо, сэр, – сказала труба, – то дистанция и пеленг не меняются. Может быть, это что-то с экраном.

– Очень хорошо.

Возможно, это дефект радара, а с другой стороны… Краузе вышел на правое крыло мостика и поглядел за раковину. Конвой неприлично сильно дымил. Капитаны выжимали лишние узел-два, стремясь занять место в строю, и вот результат. Ветер слабеет и меняет направление, так что дым поднимается выше, чем вчера; его должно быть видно миль за пятьдесят. С подлодки в девяти милях вполне могли заметить дым, и, если она продолжает наблюдение за конвоем, пеленг и дистанция вполне могут оставаться постоянными. Что пользы в радаре, если суда, которые он должен защищать, видны противнику далеко за радиусом действия радара?

В душе Краузе, когда он задавал себе этот вопрос, не было горечи. Эта стадия осталась позади, как и стадия охотничьей лихорадки. Последние сутки значительно его закалили. Правильное воспитание в детстве, учеба в Аннаполисе, долгий опыт в море; все это не так важно, как двадцатичетырехчасовая схватка с врагом. С поручня, за который он держался, откололась корочка льда. Под релингом висели капли воды. Стремительно теплело. С оттяжек капало. Вымпел оттаял и плескал на ветру, как и положено. Краузе был совершенно спокоен, несмотря на возможное присутствие немецкой подлодки в пределах дальности его орудий. И разница между этим спокойствием и вчерашним волнением вовсе не была следствием усталости или апатии.

В рубке его ждало новое сообщение по переговорной трубе.

– Я больше не вижу того эхосигнала, сэр.

– Очень хорошо.

«Килинг» по-прежнему шел по диагонали поперек фронта конвоя. «Додж» был отчетливо виден на своей позиции за правым флангом.

– Разрешаю, – сказал Карлинг в телефон, затем поймал взгляд Краузе и объяснил: – Я разрешил переключить рулевые кабели, сэр.

– Очень хорошо.

Согласно постоянному приказу-инструкции Краузе, это решение принимал вахтенный офицер, и Карлинг поступил правильно, не став спрашивать капитана. Если на расстоянии дальности радара находится немецкая подводная лодка, то время, возможно, выбрано не самое удачное. Однако переключение надо производить ежедневно, а на данный момент контактов нет. Карлинг молодец, что взял на себя ответственность; быть может, последние сутки чему-то его научили.

С нынешней позиции «Килинга» удобно было оглядеть правую половину конвоя. Видимость составляла никак не меньше девяти миль. Суда, которые Краузе наблюдал в бинокль, самой разной конструкции и окраски, по-прежнему далеко растянулись; сразу за ними он различал характерную фок-мачту подгоняющего их «Виктора». Строй постепенно смыкался. Краузе, удовлетворенный увиденным, отдал приказ:

– Пора поворачивать обратно, мистер Карлинг.

– Есть, сэр.

Краузе говорил абсолютно спокойно; его долг узнать, как поведет себя Карлинг.

– Лево руля. Курс ноль-шесть-ноль, – сказал тот.

Не слишком трудное задание – направить «Килинг» обратным курсом вдоль фронта конвоя, – но главное, что Карлинг исполнил его быстро и правильно. При нынешних темпах расширения флота через полгода Карлинг, вполне возможно, будет командовать эсминцем в бою – если доживет.

– На румбе ноль-шесть-ноль, – доложил рулевой.

Краузе подумалось, что стоит, наверное, сходить в гальюн – час назад он выпил четыре чашки кофе.

– Перископ! Перископ! – завопил впередсмотрящий правого борта. – На правом траверзе!

Краузе выбежал на крыло мостика и обвел биноклем море на правом траверзе.

– Все еще там, сэр!

Впередсмотрящий, не отрываясь от бинокля, лихорадочно тыкал пальцем в сторону моря.

– Ноль-девять-девять! Три мили – четыре мили!

Краузе медленно повел биноклем вверх, и поле зрения двинулось прочь от корабля. Он увидел перископ… потерял… снова увидел, балансируя вместе с кораблем. Тонкий серый цилиндр скользил над маленьким белым буруном, словно голова плывущей змеи, исполненный такой же безграничной угрозы.

– Право на борт! – взревел Краузе и еще не договорил, как ему пришла в голову новая мысль. – Отставить! Так держать.

Карлинг стоял рядом.

– Проверьте пеленг! – бросил Краузе через плечо.

И тут перископ медленно-медленно, как будто с презрительной самоуверенностью, ушел под воду. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его[49].

– Один-шесть-ноль, сэр, – сказал Карлинг и после короткой паузы сознался честно: – Точно не уверен, сэр.

– Очень хорошо.

Краузе смотрел в бинокль: хотел убедиться, что перископ не появится снова. Он заставил себя медленно сосчитать до двадцати.

– Курс один-семь-ноль, мистер Карлинг, – сказал он.

– Один-семь-ноль. Есть, сэр.

Все время, пока перископ был виден, «Килинг» и подлодка шли почти противоположными курсами. Краузе отменил приказ к повороту, чтобы на подлодке не догадались, что ее заметили. Когда немцы последний раз видели «Килинг», он шел прочь от опасной точки; пусть они дальше верят, что проскользнули незамеченными между «Килингом» и «Доджем» и без помех могут подойти к очень важной стратегической точке вблизи конвоя и выпустить серию торпед с его уязвимого траверза.

– Джордж – Дикки! Джордж – Дикки! – сказал Краузе в рацию. – Слышите меня?

– Дикки – Джорджу. Слышу вас. Уровень сигнала четыре.

– Минуту назад я засек перископ, дистанция три-четыре мили, пеленг примерно один-шесть-ноль от меня.

– Три-четыре мили. Один-шесть-ноль. Да, сэр, – произнес спокойный канадский голос.

– ПЛ идет, предположительно, курсом два-семь-ноль к флангу конвоя.

– Два-семь-ноль. Да, сэр.

– Иду курсом один-семь-ноль на перехват.

– Один-семь-ноль. Да, сэр. С вами будет говорить капитан, сэр.

В трубке раздался резкий голос:

– Это Комптон-Клоуз. – Капитан «Доджа» принадлежал к числу немногих канадцев – обладателей двойной фамилии. – Мой вахтенный офицер принял ваши данные, сэр. Я поворачиваю на курс ноль-два-ноль для перехвата.

– Очень хорошо.

Силуэт надстроек «Доджа» укоротился: корвет поворачивал. Краузе подумалось, что, возможно, и не следует идти непосредственно на последнее известное положение лодки. Очевидно, Комптон-Клоуз счел, что курс на перехват действеннее, и, возможно, он прав. Главное – отогнать подлодку от конвоя. Уничтожить ее – важная цель, но не единственная. Особенно учитывая… Краузе заранее знал, что сейчас скажет Комптон-Клоуз.

– Если будет возможность атаковать, сэр, я вынужден буду сбрасывать глубинные бомбы по одной. У меня мало осталось.

– У меня тоже, – ответил Краузе.

Сравнение с охотником, вынужденным зажмуриваться перед выстрелом, можно было немного развить. Утяжелители на руках и необходимость зажмуриваться остались, но теперь ему предстояло сменить дробовик на винтовку.

– Надо ее отогнать, – сказал Краузе. – Задержать, пока конвой не пройдет.

– Да, сэр. Мой полуденный рапорт по расходу топлива вам скоро передадут.

– Очень все плохо? – спросил Краузе.

– Положение серьезное, сэр, но я бы не сказал, что очень плохое.

Отрадно было слышать, что хоть в чем-то положение всего лишь серьезное.

– Очень хорошо, капитан, – сказал Краузе.

Даже он ощущал некую нереальность ситуации: они спокойно разговаривают, в то время как оба корабля несутся к невидимой подлодке. Как будто банкиры обсуждают положение на финансовом рынке, а не флотские офицеры готовятся вступить в бой. Однако суровая явь порой обретает нереальный оттенок; ничто уже не могло его удивить или огорчить, как не удивляют безумца галлюцинации. Отчасти спокойное хладнокровие Краузе (и Комптон-Клоуза, вероятно) определялось усталостью, но еще сильнее сказывалось умственное пресыщение. Краузе совершал первые ходы нынешнего сражения, будто согласился позабавить чужих детей и теперь механически выполняет предписанные игрой движения, что-то, что надо сделать, но у него самого никакого душевного отклика не вызывает.

– Удачи нам обоим, сэр, – сказал Комптон-Клоуз.

– Спасибо, – ответил Краузе. – Отбой.

Он по переговорной трубе обратился к штурманской:

– Через какое время мы пересечем предсказанный курс ПЛ?

– Через двенадцать минут, сэр.

Голос Чарли Коула. Он приказал Коулу идти спать; неужели прошло два часа? Краузе решил не спрашивать. Коул услышал бы, что заметили перископ, даже если спал мертвым сном, и никакие силы не удержали бы его вдали от штурманской.

Впрочем, похоже, и впрямь прошли два часа: снова менялась вахта. Карлинг отдал честь и произнес положенные ритуальные фразы.

Одно дело следовало исполнить безотлагательно.

– Мистер Найстром, примите управление.

– Есть, сэр.

Краузе на усталых ногах доковылял до громкой связи:

– Говорит капитан. Для заступающих на вахту сообщаю, что десять минут назад мы заметили перископ. Сейчас идем на перехват. Всем сохранять боеготовность.

Краузе порадовался, что отменил вчера боевую тревогу. Иначе бы все на корабле устали так же, как он, а это не дело. Краузе знал, что есть люди, которые, чувствуя усталость, даже не пытаются выкладываться по полной.

Он вышел на крыло мостика оценить ситуацию. В начале охоты «Додж» находился чуть впереди головного судна правой колонны. Да и «Килинг» был неподалеку от правой части фронта. Вот оно опять, ускорение времени. Долгое бездействие, а затем события развиваются все быстрее и быстрее, пространство сокращается, время спешит.

– Локатор докладывает дальний контакт на пеленге один-шесть-ноль, сэр, – внезапно произнес телефонист.

Уже? Значит, подводная лодка в погруженном состоянии шла не оптимальным для себя курсом.

– Контакт у меня в десяти градусах по носу, – сообщил Краузе в рацию.

– Вас понял, сэр.

– Я принимаю управление, мистер Найстром.

– Есть, сэр.

Получалось, они с подлодкой идут практически курсом на столкновение. Это как первое касание клинков в бою с новым противником. В былые дни, когда шарик на кончике рапиры стремительно двигался перед его маской, а ощущение от встречи клинков отдавалось в запястье и дальше к локтю, Краузе должен был как можно быстрее оценить противника, силу его руки, быстроту движений и реакции. То же самое он делал сейчас, принимая во внимание, что перископ был над водой чересчур долго и под водой лодка взяла не лучший курс. Командир подлодки, которая сегодня утром ушла от «Килинга» и «Виктора», был опытен и хитер. Этот не такой – менее искусен, менее осторожен. Может быть, он новичок, может быть, чересчур самоуверен. Может быть, даже сильно устал.

– Локатор докладывает дальний контакт на пеленге один-шесть-один, – сказал телефонист.

Пеленг сместился так незначительно, что поворачивать пока не нужно. Лучше подождать.

Рядом стоял Нурс.

– Мне лучше бомбить одиночными, сэр? – спросил он.

Это было утверждение с вопросительным знаком на конце. Нурс мог высказать, что, по его мнению, лучше, но ответственность лежала на Краузе. У охотника на уток был выбор: один выстрел из дробовика или шесть из винтовки. Краузе вспомнил все серии, сброшенные без всякого результата. Цель – замедлить подлодку, ослепить, дать конвою время пройти мимо. Но одна правильно нацеленная серия может уничтожить ее сразу, и сейчас представится удачная возможность. Искушение было почти непреодолимое. И тут Краузе подумал, что будет, если он растратит все глубинные бомбы и промахнется. Он останется практически беспомощным, бесполезным, а цели так и не достигнет.

– Да. Одиночными, – сказал Краузе.

Он забыл про усталость в ногах, про ноющие ступни; на этот раз напряжение нарастало не так быстро, но теперь, когда требовались быстрые решения, он вновь был напружинен и собран.

– Локатор докладывает…

– Перископ! – перебил другой телефонист. Одновременно с его словами все в рубке услышали крик впередсмотрящего. – Баковый впередсмотрящий видит перископ прямо по курсу.

Краузе поднял бинокль. В то же мгновение заработала сорокамиллиметровка правого борта, чуть впереди мостика. Затем тишина. Краузе только успел заметить всплески от сорокамиллиметровых снарядов, как два телефониста заговорили разом.

– Локатор первый, – распорядился Краузе.

– Локатор докладывает контакт на пеленге один-шесть-четыре, дистанция две тысячи ярдов.

– Баковый впередсмотрящий докладывает, перископ исчез.

– Орудие сорок два открыло огонь по перископу прямо по курсу. Попаданий нет.

У этого немца определенно свои методы. Он не доверяет гидроакустике. Не в силах устоять перед искушением всплыть и посмотреть в перископ. Как он поступит, обнаружив, что нос «Килинга» указывает прямо на него? Скорее всего, круто повернет. Но куда? Поперек курса «Килинга» или машинально назад? И уйдет вниз или останется на перископной глубине? Уйдет вниз, скорее всего.

– Установите большую глубину, мистер Нурс.

– Есть, сэр.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу, дистанция тысяча пятьсот ярдов.

Значит, подлодка идет поперек его курса. Вероятно, повернула влево.

– Право помалу до курса один-восемь-ноль.

– Есть право помалу до курса один-восемь-ноль. На румбе один-восемь-ноль.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу, дистанция тысяча триста ярдов.

Значит, он угадал маневр подлодки. Она круто повернула. Лучше добавить еще десять градусов.

– Право помалу до курса один-девять-ноль. – Затем в рацию: – Контакт идет поперек моего курса, дистанция тысяча триста ярдов. Я поворачиваю вправо.

– Вас понял, сэр.

– На румбе один-девять-ноль.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает контакт на пеленге один-восемь-ноль, дистанция тысяча сто ярдов.

Десять градусов влево? Подозрительно. Впрочем, если бы гидроакустик одновременно доложил о доплеровском эффекте, было бы еще подозрительнее. Ждать. Ждать.

– Локатор докладывает контакт на пеленге один-семь-пять, дистанция тысяча двести ярдов.

Вот оно. Немец поворачивает прочь. Последняя команда была не просто ненужной – Краузе потерял время и увеличил разрыв. Он ощутил досаду на себя, но это чувство сразу прошло. Насколько сильно повернет лодка? Поворачивать за ней или упредить?

– Лево руля. Курс один-семь-пять. – В рацию: – Контакт поворачивает. Я поворачиваю влево.

– Вас понял, сэр.

– Контакт на пеленге один-семь-два, дистанция тысяча двести ярдов.

Ждать. Ждать. Ждать.

– Контакт на пеленге один-шесть-шесть, дистанция постоянная тысяча двести ярдов.

Значит, она поворачивает кругом и очень медленно.

– Лево на борт. Курс один-пять-пять. – В рацию: – Я все еще поворачиваю влево.

– Вас понял, сэр.

– Локатор докладывает контакт прямо по курсу, дистанция тысяча.

Он отыграл очко. Сократил разрыв на двести ярдов, и цель по-прежнему прямо по курсу. Надо развить успех, еще раз упредить подлодку.

– Лево на борт. Курс один-четыре-ноль.

Они продолжали кружить, приближаясь к точке равновесия.

– Дикки – Джорджу! Дикки – Джорджу! Контакт, сэр. Пеленг ноль-шесть-четыре, дистанция тысяча.

– Давайте на него.

Крыса увернулась от одного терьера и бежала прямо в пасть другому. Жаль, что оба терьера практически беззубые. Краузе смотрел, как «Додж» лег на новый курс, затем чуть повернул раз и другой вслед за подлодкой. Думать надо было быстро. Через сто восемьдесят секунд на теперешних курсах корабли столкнутся. Долгие секунды в охоте на подводную лодку, отчаянно короткие, когда под прямым углом сходишься с другим кораблем. Надо уступить дорогу, причем так, чтобы оказаться в наиболее выгодной позиции, если атака «Доджа» не достигнет цели.

– Право на борт. Курс ноль-восемь-пять. Идите прежним курсом, Дикки. Я поворачиваю вправо.

– Вас понял, сэр.

И вновь долгие секунды, когда можно только наблюдать, побежит ли крыса в зубы другому терьеру или вновь увернется, слушать пеленги по локатору, решать, оптимален ли нынешний курс. «Додж» все еще поворачивал вправо. Пора ли снова повернуть влево?

– На румбе ноль-восемь-пять.

– Торпеды! – крикнул телефонист.

Секунда на раздумье. Корма подлодки указывала точно на правый траверз «Килинга», а нос, насколько Краузе мог судить, не был повернут к «Доджу». «Додж» далеко, «Килинг» близко. Немец знает, что «Килинг» рядом, а о приближении «Доджа», возможно, не знает. Клинки сошлись. Одна секунда – одна десятая секунды – на раздумье. Торпеды выпущены по «Килингу».

– Право на борт. Курс один-семь-ноль.

Поворот на угол чуть меньше прямого. Торпеды выпущены так, чтобы пройти чуть впереди нынешней позиции эсминца; с учетом продвижения он будет сейчас почти параллельно их курсу.

– Все машины вперед самый полный!

– Торпеды приближаются! – сказал телефонист.

– Докладывайте, как вас учили, – рявкнул Краузе. – Повторите.

– Локатор докладывает, торпеды приближаются, – запинаясь, выговорил телефонист.

Абсолютно необходимо, чтобы телефонисты рапортовали по форме, иначе начнется хаос.

– На румбе один-семь-ноль, – сообщил рулевой.

– Очень хорошо.

Теперь можно подойти к рации, которая требовала его внимания.

– По вам выпущены торпеды, сэр! – взволнованно произнес канадский голос. – Я вижу, вы повернули.

– Да.

– Удачи, сэр.

Пожелание удачи человеку, который может погибнуть через десять секунд. Пожелание удачи кораблю, который вскоре может вспыхнуть огнем или пойти на дно. Краузе сделал лучшее, что мог, – развернул корабль параллельно курсу торпед. По команде «самый полный ход» винты «Килинга» принялись вращаться еще быстрее, преодолевая инерцию корабля, – это может отклонить движущиеся на них торпеды, особенно если те были выпущены в расчете на неглубокую осадку эсминца. В любом случае ускоренное вращение винтов уведет «Килинг» на несколько ярдов дальше от точки, в которую целила подлодка, а каждый ярд, каждый фут на счету. Даже дюйм может определить разницу между жизнью и смертью, хотя, конечно, важны не жизнь или смерть сами по себе, а победа или поражение.

– Локатор докладывает, сигналы неразборчивы, сэр, – сказал телефонист.

– Очень хорошо.

– Торпеда по правому борту!

– Кормовой впередсмотрящий докладывает…

– Торпеда слева!

Впередсмотрящие кричали, телефонисты говорили. Краузе одним прыжком оказался на правом крыле мостика. Вдоль борта «Килинга» на расстоянии меньше десяти ярдов тянулся невыразимо угрожающий след. По счастью, то была торпеда старого типа, без самонаводящихся устройств, которые, по слухам, начали выпускать немцы.

– Другая прошла вон там, сэр, – сообщил впередсмотрящий левого крыла мостика, неопределенно показывая рукой.

– Насколько далеко?

– В добрых ста футах, сэр.

– Очень хорошо.

Обратно в рубку.

– Все машины вперед полный. Лево на борт. Курс ноль-восемь-пять.

С начала тревоги прошло сорок секунд. Сорок долгих секунд, и в это время он проявил преступную халатность: не смотрел на «Додж», который продолжал поворачивать. У него замечательно маленький радиус циркуляции. Он маневреннее «Виктора», значительно маневреннее «Килинга». На этих сторожевиках страшно неудобно жить из-за тесноты, одна торпеда может разнести их на куски, и все равно они – отличное противолодочное средство. Сейчас «Додж» заходил на новый круг. До чего же приятно, наверное, управлять кораблем, который способен развернуться внутри циркуляции подлодки.

Пора была двинуться к наиболее вероятной точке пересечения.

– Лево руля. Курс ноль-два-ноль.

Поворот и даже полминуты самым полным ходом сильно увеличили разрыв.

– Дикки – Джорджу. Он прямо впереди нас. Скоро сбросим бомбу.

– Очень хорошо.

– Рад, что они по вам промахнулись. Очень рад.

– Спасибо.

– Мы снова поворачиваем вправо.

– Очень хорошо.

Краузе повернулся к рулевому.

– Лево руля. Курс три-три-ноль.

Конвой был чересчур близко. Скоро акустик начнет жаловаться на помехи. Новый противник – опасный человек, не жалеет торпед. Надо быть очень осторожным и не поворачиваться к нему боком надолго, что значительно усложнит маневрирование. Зато теперь у немца на две торпеды меньше – он на десять процентов менее опасен для каравана. В Лорьяне – если, конечно, он доживет до возвращения на базу – Дёниц может устроить ему выволочку за напрасно потраченные торпеды. Может спросить, почему тот не выпустил целую серию или зачем вообще тратил боеприпас на маневренный быстрый корабль с неглубокой осадкой. Разумно ли тратить торпеды на корабли охранения – сложный вопрос для немцев. Глупая и в то же время заманчивая мысль: спровоцировать противника, чтобы тот израсходовал все свои торпеды. Нет, мысль не просто пустая, но и вредная: из оставшихся восемнадцати торпед хоть одна да попала бы в цель. Это какое-то помрачение рассудка, что она вообще пришла ему в голову. Может быть, от переутомления.

– Дикки – Джорджу. Сбрасываем бомбу.

– Очень хорошо. Иду наперехват. Право руля. Курс один-один-ноль.

Одинокий водяной столб в кильватере «Доджа». Всего одна бомба, но и она на время оглушила локатор канадцев.

– Локатор докладывает подводный взрыв, сэр.

– Очень хорошо.

– Локатор докладывает сигналы неразборчивы, сэр.

– Очень хорошо.

Что делал командир подлодки в три секунды своей невидимости для локатора между приближением «Доджа» и сбросом бомб? Повернул вправо? Влево? Показания его собственного локатора тоже должны быть невнятны. И что немец делает сейчас, пока локатор «Килинга» оглушен?

– Локатор докладывает контакт на пеленге ноль-семь-пять, дистанция тысяча четыреста ярдов.

Не угадал.

– Лево на борт. Курс ноль-пять-шесть. Джордж – Дикки. Контакт на пеленге ноль-семь-пять от меня, дистанция тысяча четыреста ярдов.

– Ноль-семь-пять. Вас понял, сэр. Поворачиваю вправо.

Круг. Новый круг. Отправить «Додж» на перехват. Выйти на позицию и сбросить одиночную глубинную бомбу, преодолевая искушение сбросить серию. Помнить, что немец может в любую минуту выпустить торпеды. Подстегивать усталый мозг, не давая ему впадать в ступор. Быстро соображать. Забыть про ноющие колени, про боль в ногах, которые так и не онемели. Не думать про смешную и в то же время назойливую потребность спуститься в гальюн. Снова и снова по кругу в постоянной готовности к чему-нибудь неожиданному.

И неожиданное произошло. «Килинг» и «Додж», каждый в свой заход, сбросили по бомбе. Глупо ждать результатов от такой хилой атаки.

– Впередсмотрящий видит ПЛ за кормой.

Краузе выскочил на крыло мостика. Серая вытянутая форма была полностью на виду, в четверти мили, мостик и заметная часть корпуса над водой. Заработали орудия на корме. Бамм. Бамм.

– Право на борт!

В следующий миг она стремительно погрузилась.

– Одерживай! Так держать.

– Локатор докладывает близкий контакт прямо по курсу.

– Мистер Нурс!

– Подлодка у борта! Подлодка у борта!

Это кричал впередсмотрящий с левого крыла мостика. Лодка была ближе чем в десяти футах, только что не скребла о борт. Краузе мог бы докинуть до нее камнем, будь у него камень. А кинуть было нечем. Ни одной бомбы в бомбомете левого борта, пятидюймовки так низко не опустить. Застрочила сорокамиллиметровка левого борта. Всплески по другую сторону подлодки – орудие стреляло слишком высоко. На мостике подлодки была нарисована эмблема: златовласый ангел на белом коне, в руке поднятый меч, белые одежды развеваются. Лодка вновь круто ушла под воду, мостик исчез. Тра-та-та. Кто-то запоздало стрелял из пулемета пятидесятого калибра.

– Лево на борт!

В кильватере «Килинга» подлодка вновь стремительно всплыла, рассыпая фонтан брызг, и тут же опять исчезла. Очевидно, носовой горизонтальный руль заклинило в положении всплытия. Либо обычное механическое повреждение, либо какая-нибудь из глубинных бомб чудом взорвалась достаточно близко и вывела руль из строя.

– Право на борт! – заорал Краузе так, что его голос был слышен от носа до кормы.

«Додж» шел прямо на них; в волнении из-за всплывшей совсем рядом подлодки Краузе позабыл про идущий в атаку «Додж». Два корабля на расстоянии меньше кабельтова разворачивались навстречу, к точке катастрофического столкновения. Спасла машинальная реакция. Оба корабля медленно остановили поворот; целую страшную секунду инерция продолжала нести их навстречу, затем мощная тяга винтов при положенном на борт руле постепенно развернула корабли друг от друга. «Додж» прошел вдоль левого борта «Килинга» не многим дальше, чем подлодка минуту назад. С мостика «Доджа» кто-то весело помахал рукой, и вот он уже далеко позади. Краузе немного трясло, но, как всегда, времени переживать не осталось – надо было выводить «Килинг» на позицию и атаковать сразу вслед за «Доджем».

– Одерживай! – заорал Краузе. – Лево на борт!

Он вернулся в рубку, принуждая себя мыслить хладнокровно; по счастью, монотонный голос телефониста настраивал на нужный лад.

– Локатор докладывает, сигнал неразборчивый.

Акустик внизу методично выполнял свою работу, то ли не зная, что творится наверху, то ли дисциплинированно не обращая на это внимания.

– Одерживай! Так держать!

Краузе на глаз оценивал курс «Доджа» и пытался угадать следующий маневр субмарины.

– Дикки – Джорджу! Дикки – Джорджу!

– Джордж – Дикки. Прием.

– У нас нет контакта, сэр. Видимо, чересчур близко.

Вчера бы в такой ситуации сбросили полную серию бомб; сегодня об этом не могло быть и речи. Безумие тратить оставшийся боезапас «Доджа» ради одного шанса из десяти, что подлодка окажется в той части трехсотярдного круга, где эти бомбы смогут причинить ей вред.

– Сохраняйте этот курс. Я пройду у вас за кормой.

– Есть, сэр.

– Лево руля! Одерживай! Так держать!

– На румбе… – начал рулевой, но Краузе не слушал цифр. Он надеялся пересечь кильватер «Доджа» на таком расстоянии, чтобы у локатора был шанс поймать эхо подлодки; скорость «Доджа» раза в два больше скорости субмарины, значит в этой области и надо искать. При заклинившем руле субмарина будет удерживаться под водой за счет дифферента балластных цистерн; даже в погруженном состоянии можно исправить поломку…

– Джордж! Джордж! Вот она!

Краузе глянул в сторону «Доджа» справа по курсу и не различил ничего, кроме самого сторожевика, который по виду мирно скользил вперед.

– Слишком близко! – произнесла рация.

И тут в трубке загремела стрельба. Через секунду ее звук донесся по воздуху. «Додж» быстро поворачивал влево. Палили орудия, над водой разносился треск пулеметных очередей. «Додж» повернул. На фоне его борта отчетливо виднелся силуэт всплывшей подлодки, серый на сером, носом к корме корвета; они кружили, словно ловя друг друга за хвост. В тот миг, когда «Додж» повернул к «Килингу» боком, в его борту открылся огромный красный глаз и подмигнул Краузе. Посередине между ними из моря встал водяной столб; что-то черное вырывалось из основания столба и, быстро-быстро кувыркаясь, пронеслось над головой с ревом, словно от стремительно летящего поезда подземки. Четырехдюймовка «Доджа» выстрелила с максимальным углом склонения, и снаряд срикошетил от воды, но, по счастью, пролетел высоко и не задел «Килинг». Трудно винить комендоров: «Додж» быстро поворачивал, «Килинг» пересекал его кильватер, и ситуация менялась ежесекундно – они не могли предвидеть, что «Килинг» окажется на линии огня.

Новые раскаты, новый стрекот со стороны кружащих корвета и подлодки. Немец, видимо, отчаялся исправить поломку и всплыл отбиваться в надводном положении. Лодка подошла к «Доджу» практически борт к борту, артиллеристы выбежали на мокрую палубу и открыли огонь. Их орудия бьют в более высокий «Додж», а тот не может ответить. Четырехдюймовые снаряды крушат маленький хрупкий корвет.

Казалось, прошло всего мгновение, а корабль и подлодка уже описали половину круга; теперь Краузе видел нос «Доджа» и корму субмарины, уже исчезающей за другим бортом корвета.

– Право на борт! – скомандовал Краузе. Он так засмотрелся на происходящее, что позволил «Килингу» уходить прочь от места сражения. – Одерживай! Так держать!

– На румбе…

– Очень хорошо. Командиру артчасти. «Не открывать огонь, пока не будем в хорошей позиции для стрельбы».

Внезапная вспышка на «Додже»; из-под его мостика повалил дым. Значит, у подлодки по меньшей мере одно попадание. Корвет и подлодка снова поворачивали, а Краузе уходил прочь, словно задумавшаяся старушка, чей песик сцепился с чужой собакой.

– Артчасть отвечает: «Есть, сэр».

Надо отойти, повернуть и двинуться назад. Если точно и хладнокровно рассчитать время, он сумеет вмешаться в поединок. Придется пойти на таран – отодрать подлодку от «Доджа», как присосавшегося клеща. Это сложно и опасно, есть риск сорвать «Килингу» днище, но попытаться стоит, невзирая на риск. Они поворачивают против часовой стрелки, лучше зайти с такого же поворота, это увеличит шансы на успех.

– Лево руля!

Долгие, долгие секунды, пока «Килинг» поворачивал.

– Одерживай.

Покуда Краузе внутренне собирался, готовясь идти на таран, ситуация снова изменилась. Напряженный, как струна, он смотрел в бинокль, выбирая подходящий момент, и тут «Додж» словно заколыхался в окутавшем его дыму и остановил поворот. Комптон-Клоуз переложил руль. Это потребовало резкой перемены планов и новой череды команд.

– Право руля! Капитан – артчасти. «Товьсь открыть огонь по цели с левого борта». Одерживай! Так держать!

«Килинг» развернулся левым бортом к «Доджу» и подлодке. Все пять пятидюймовых орудий навелись на цель. Подлодка, застигнутая врасплох резким маневром «Доджа», продолжала поворот, и расстояние между ними увеличивалось. Десять ярдов… двадцать ярдов… пятьдесят ярдов… и, прежде чем подлодка вновь свернула под защиту противника, грянули орудия, словно раскат грома в соседней комнате. Весь «Килинг» сотрясся, как от приступа кашля. Море вокруг серой подлодки как будто вздыбилось, так часто и близко к ней падали снаряды; серый прямоугольный мостик еле различался в середине водяного бугра, словно в стеклянном пресс-папье. И там же, в середине, вновь и вновь возникали оранжевые вспышки рвущихся снарядов. Там же на миг возник алый диск, всего один раз. Сквозь канонаду и вибрацию отдачи Краузе услышал оглушительный треск; «Килинг» содрогнулся так, что все зашатались, а взрывная волна прокатилась по рубке, как вздох. Не успели они восстановить равновесие, как орудия смолкли. Наступила неестественная тишина, и Краузе успел испугаться, что все главные орудия вышли из строя, но взгляд за борт сразу его успокоил. Подлодка исчезла. Во вспененной воде ничего не было. Окуляры бинокля, который Краузе снова поднял к глазам, били по ресницам, пока он не унял дрожь в руках. Ничего? Нет, что-то там точно плавало. И что-то возникло и пропало, возникло и пропало снова – не странные гребни волн, а два огромных пузыря один за другим лопнули на поверхности.

Тут неестественная тишина закончилась, и Краузе услышал звуки вокруг: треск, лязг, крики. Он глянул с крыла мостика на корму и увидел сквозь дым гнездо покореженного металла. Не без усилия он вспомнил, что там должно быть. Барбет двадцатимиллиметрового орудия левого борта сразу за стеллажами для глубинных бомб исчез – исчез начисто. Из-под разорванной и покореженной палубы валил дым, в бледном свете дня различались языки огня, а чуть дальше блестели медные боеголовки торпед в четырехтрубном аппарате. У Краузе пронеслась мысль о Дальгренском эксперименте перед самой войной. Этот эксперимент, к удовлетворению всех (кроме погибших), показал, что тротил взрывается после нескольких минут нагрева.

Петти, командир аварийно-восстановительной части, без фуражки, взволнованный, бежал к огню во главе своей команды. Ему вообще не следовало покидать центральный пост. Его люди тащили шланги. Краузе внезапно вспомнил, что там хранится.

– Отставить шланги! – заорал он. – Там бензин! Тушите пеной!

Две пятидесятигаллонные бочки бензина для вельбота. Краузе мысленно поклялся страшными словами, что в будущем у него будет либо дизельная шлюпка, либо никакой. Во всяком случае, не на бензиновом моторе.

Очевидно, бочки лопнули, бензин вытек. Огонь быстро подбирался к торпедам.

– Выбросить торпеды! – крикнул Краузе.

– Есть, сэр, – ответил Петти, глядя на него снизу вверх, но Краузе сомневался, что тот понял сказанное.

Пламя ревело. Рядом стоял Флинт, пожилой старшина, призванный из резерва. Он выглядел более вменяемым.

Конвой был до опасного близко. Краузе не отваживался выпустить торпеды. Он служил на эсминце почти всю жизнь, много лет провел рядом с торпедами, мог вообразить их применение почти в любой ситуации – но только не в этой. Мечтам о торпедной атаке на колонну линкоров сейчас было не место. Но, по крайней мере, устройство торпед он знал досконально.

– Флинт! – заорал он, и Флинт поднял голову. – Выбросьте торпеды! Избавьтесь от них! Запустите их без включения двигателей! Поднимите курковые зацепы!

Флинт понял. Он сам до такого не додумался, но мог сделать то, что сообразил другой. Он пробежал через огонь к аппарату и методично двинулся от трубы к трубе, выполняя указание. Поднятые курковые зацепы не поднимут курка торпеды при пуске. Бум! Глухой звук, струйка дыма, и первая торпеда плюхнулась за борт, словно пловец с бортика бассейна, но не понеслась вперед, а пошла ко дну носом вниз. Бум! Вторая. Затем третья. Четвертая. Вот и все. Торпеды общей ценой пятьдесят тысяч долларов отправлены на дно Атлантики.

– Отлично! – крикнул Краузе.

Пламя вырывалось из дыр в палубе, но молодой моряк – он был в зимней одежде, и Краузе не мог определить его звание, однако запомнил лицо – пробился на самый край огня и направлял на пламя струи из двух сопел пенного огнетушителя. Появились и другие огнетушители; Краузе мог не сомневаться, что с пожаром справятся. Он прикинул, насколько близко загрузочное отделение артустановки номер три. Нет. Оно достаточно далеко. У него было много других забот. Стрельба закончилась только три с половиной минуты назад, но все это время он выполнял работу своего командира аварийно-восстановительной части. Краузе оглянулся на «Додж», на конвой и вбежал в рубку.

– Дикки вызывает вас по рации, сэр, – сказал Найстром.

Краузе успел отметить, что Найстром не запаниковал. Он говорил всегдашним слегка извиняющимся тоном, из-за которого о нем в других обстоятельствах могло создаться ложное впечатление.

– Джордж – Дикки. Прием.

– Прошу разрешения повернуть и поискать выживших, сэр, – сказала рация.

– Разрешаю. Какие у вас повреждения?

– Мы лишились одного орудия, сэр. Четырехдюймовки. Семеро убитых, несколько раненых. Снаряд попал прямо в артустановку.

– Какие еще повреждения?

– Ничего серьезного, сэр. Снаряды по большей части прошли насквозь, не взорвавшись.

На расстоянии двадцать ярдов снаряды летели практически с дульной скоростью, поэтому и проходили насквозь, если только не ударяли во что-нибудь массивное вроде орудийной башни.

– С пожаром справляемся, сэр, – продолжала рация. – Думаю, уже могу доложить определенно, что он потушен.

– Вы мореходны?

– О да, сэр. При нынешнем слабом волнении более или менее мореходны. Пробоины залатаем в два счета.

– Мореходны, но не боеспособны.

Слова могли бы прозвучать драматично, произнеси их кто другой, а не Краузе с его бесцветным голосом.

– Ну, у нас по-прежнему есть «Бофорс»[50], сэр, и еще две глубинные бомбы остались.

– Очень хорошо.

– Мы приближаемся к разлитому топливу, сэр. Целое озеро… думаю, оно скоро до вас дойдет, сэр.

– Да, я его вижу. – Краузе и впрямь видел округлую область без единого белого гребня. – Обломки есть?

– Там кто-то плывет. Через минуту мы его подберем. Да, сэр, есть обломки. Сейчас я не вижу, что именно, но мы их поднимем. Будут доказательства. Мы точно ее потопили, сэр.

– Да.

– Будут приказы, сэр?

Приказы. Один бой закончен, надо готовиться к следующему, который может начаться в ближайшие десять секунд.

– Мне бы хотелось отправить вас в порт, – сказал Краузе.

– Сэр! – укоризненно произнесла рация.

Комптон-Клоуз знал про сопровождение караванов не меньше самого Краузе, а возможно, и больше. Каждый корабль на счету, даже маленький продырявленный корвет с «Бофорсом» и двумя глубинными бомбами.

– Хорошо, займите позицию в завесе, как только соберете доказательства.

– Есть, сэр. Пловцу сейчас бросаем конец, сэр.

– Очень хорошо. Приказы по его поводу вам известны.

– Да, сэр.

Инструкции по поводу уцелевших членов экипажа подлодки были разработаны очень тщательно; разведка ВМФ нуждалась в любых полученных от них сведениях. Требовалось немедленно изъять любые документы из карманов спасенного, пока тот не успел их уничтожить, и записать все, что он сообщит.

– Отбой, – сказал Краузе.

Топливное пятно теперь дошло и до «Килинга», все чувствовали его резкий запах. Никаких сомнений, что лодка уничтожена. Она затонула, и с ней сорок-пятьдесят немцев. Фашистский капитан погиб как мужчина, даже если (как оно, скорее всего, и было) лодка не смогла погрузиться из-за чисто механической поломки, за которую тот нес полную ответственность. Он дрался до конца, до последнего стараясь причинить противнику как можно больше вреда. И хотя Краузе отвлекся на непрошеную надежду, что и сам, если случится погибнуть, погибнет так же, только за правое дело, сейчас не было времени предаваться таким мечтам. На поверхности подлодка сражалась отлично, маневрировала идеально, куда лучше, чем под водой. Это тоже может стать информацией для разведки ВМФ; возможно, капитан раньше командовал надводным кораблем, а на субмарину его определили без достаточной подготовки. Дисциплина на лодке сохранялась до последнего. Торпеду, поразившую «Килинг», выпустил человек с холодной головой и железными нервами. Среди рвущихся снарядов, возможно при заклинившем механизме наводки, он поймал «Килинг» в прицел при повороте и в последний миг перед смертью нажал педаль пуска. И было умерших, которых умертвил он при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей[51].

Эти умершие были на борту «Килинга», а Краузе уже несколько секунд предавался праздным мыслям, когда столько требовалось сделать. На крыло мостика, оглядеть ущерб. Пожар потушили; клочья пены все еще мотались по палубе с каждым креном судна. Петти тоже был на палубе.

– Вернитесь на свой пост, мистер Петти, и доложите обстановку.

– Есть, сэр.

Аварийно-восстановительная служба «Килинга» не выдержала испытания боем; надо будет принимать меры. Двое матросов с носилками пробирались по искореженной палубе; на носилках лежало привязанное неподвижное тело. Баталер третьего класса Мейер.

К громкоговорителю:

– Говорит капитан. Мы потопили подлодку. Сейчас вокруг нас вытекшее из нее топливо. «Додж» подобрал уцелевшего. Десяток наших снарядов попал в подлодку, в нас попала ее торпеда. Мы потеряли товарищей. У нас есть тяжелораненые. – Предложения не складывались. Краузе не мог заставить себя думать о подобающих фразах. – Эти люди исполняли свой долг. Следующая подлодка нам за них заплатит. Наш поход еще не закончен. Всем сохранять боеготовность.

Речь получилась плохая. Краузе не был оратором, а сейчас, сам того не сознавая, вновь переживал тяжелейшее похмелье после напряженного боя, еще усиленное усталостью. Он замерз под теплой одеждой и одновременно взмок от пота, так что знал: стоит на мгновение расслабиться, его зазнобит. На переборке рядом с громкоговорителем висело зеркальце – реликт мирного времени. Краузе не узнал собственное отражение и оттого вгляделся пристальнее.

Глаза отяжелели, веки покраснели. Незастегнутый башлык болтался на заросших щеках. Краузе не воспринимал это лицо как свое, пока не увидел грязное пятно под носом – след давным-давно размазанного майонеза. На подбородке засох яичный желток. Краузе вытер его перчаткой. Все лицо было противное и липкое. Ему надо было умыться. Принять душ, побриться… стоило об этом подумать, как потребности начали напоминать о себе одна за другой. Краузе, волоча ноги, вернулся в рубку и рухнул на стул, вновь приказывая усталому телу не дрожать. Что теперь? Надо и дальше тянуть эту лямку. Локатор по-прежнему пикал. В Атлантике по-прежнему было полно врагов.

– Мистер Найстром, примите управление.

– Есть, сэр.

– Займите позицию для патрулирования фронта конвоя.

– Есть, сэр.

Петти доложил о проведении аварийных работ. Смотреть Петти в лицо, пока тот говорит. Это была его первая проверка в боевых условиях, несправедливо выносить о нем окончательное суждение. Надо сделать ему выговор, но тщательно подобрать слова, потому что их могут услышать другие в рубке.

– Спасибо, мистер Петти. Теперь, когда вы увидели свое подразделение в действии, вы поняли, какие меры надо принять для улучшения его работы.

– Да, сэр.

– Очень хорошо, мистер Петти.

Фипплер доложил о действиях артчасти во время боя. Он насчитал семь безусловных попаданий из пятидесяти с лишним выстрелов.

– Мне казалось, их было больше.

– Возможно, сэр. Могло быть много попаданий, которых мы не заметили.

– В любом случае отличная работа, мистер Фипплер. Молодцом.

– Спасибо, сэр. И орудие номер четыре по-прежнему заряжено. Прошу разрешения разрядить через дуло.

Фипплер спрашивал разрешения произвести выстрел. Оставшийся в горячем орудии заряд слишком опасно извлекать обычным способом: вызванные нагревом химические изменения делают его нестабильным. Краузе огляделся. Внезапный выстрел может смутить конвой, но вряд ли вызовет панику больше той, что уже есть.

– Разрешаю, мистер Фипплер. – Поблагодарить за все; собрать мысли, ничего не упустить. – Только прежде отправьте кого-нибудь объявить о выстреле по громкой связи.

– Есть, сэр. Спасибо, сэр.

Выстрел может встревожить конвой, но с этим ничего не поделаешь, а вот команду «Килинга» лучше предупредить. Ложных тревог по возможности следует избегать, они притупляют бдительность.

Теперь он наконец-то мог спуститься в гальюн. Краузе не помнил, сколько часов назад подумал было сделать это профилактически; за это время потребность успела превратиться в острую и настоятельную. Спускаясь по трапу, он слышал предупреждение Фипплера по громкой связи, но не отметил его про себя, поскольку думал, надо ли нарушить радиомолчание и сообщить в Лондон о растущей беспомощности эскорта. Вопрос был настолько важный, что не оставил места для других мыслей, так что Краузе начисто забыл про свой недавний разговор с Фипплером, и грохот орудия номер четыре застиг его в гальюне как гром с ясного неба. Напряжение электрическим разрядом прошло по всему телу и тут же отпустило, как только Краузе вспомнил, что произошло. Следом пришла досада на себя, шок от того, как быстро он все забыл, и слабость от пережитого испуга. Тем не менее Краузе сознательно задержался еще на две минуты, тщательно, с мылом вымыл лицо и руки и растерся полотенцем. Сразу стало заметно лучше. Он даже вспомнил взять башлык и перчатки, прежде чем начать утомительный подъем по трапам к мостику.

Снова менялась вахта. Краузе мучительно взбирался по трапу – каждый шаг отдавался болью в ногах, – а навстречу ему спускались подвахтенные, оживленно болтая, словно школьники на перемене. Видимо, последние события их взбудораживали; во всяком случае, усталыми они не выглядели.

– Слышал Краута?[52] – спросил один молодой матрос другого. – Он сказал…

Кто-то приметил Краузе на трапе и ткнул говорящего в бок. Все посторонились, пропуская капитана.

– Спасибо, – сказал Краузе, протискиваясь мимо них.

Он почти не сомневался, что матросы называют его Краутом. Вот и подтверждение. К нему неизбежно должно было прилипнуть именно это прозвище. Только офицеры между собой называли его прозвищем времен Аннаполиса – Упрямый Ганс.

В рубке ему отсалютовали сразу двое – Чарли Коул, разумеется, и Темме, врач.

– Вы ее потопили, сэр, точно, – сказал Коул.

– Да, мы ее потопили, – ответил Краузе.

– Докладываю о потерях, сэр, – начал Темме и глянул на листок бумаги в руке. – Трое убитых. Старшина-артиллерист третьего класса Пизани, матрос второго класса Маркс, стюард второго класса Уайт. Все тела сильно изуродованы. Двое раненых. Матрос второго класса Боннор, баталер третьего класса Мейер. Оба лежачие. У Мейера сильно повреждены оба бедра.

– Очень хорошо, доктор. – Краузе повернулся к Найстрому и принял его доклад о смене с вахты. – Очень хорошо, мистер Найстром.

– Я тут посоветовался с доком и кое-что вам прописал, капитан, – сказал Коул.

Краузе тупо на него уставился.

– Кое-что на подносе, сэр, – пояснил Коул.

– Спасибо, – с огромной благодарностью ответил Краузе. Мысль о кофе озарила его сознание, словно рассветный луч. Однако Коул, очевидно, собирался сказать что-то еще, и врач, не менее очевидно, задержался с тем, чтобы при необходимости его поддержать.

– Насчет похорон, сэр, – сказал Коул.

Да, Краузе и не подумал, что надо похоронить убитых.

– Док считает… – Коул жестом пригласил Темме к участию в разговоре.

– Чем быстрее их похоронить, тем лучше, сэр, – сказал Темме. – Мне сейчас негде хранить тела. У меня, как вы знаете, еще четверо лежачих, сэр, те, кто спасся с горящего судна.

– В любой момент может начаться следующий бой, сэр, – напомнил Коул.

С обоими утверждениями было не поспорить. На эсминце, битком набитом людьми, нет места для изуродованных тел. И Темме приходилось учитывать, что у него на руках может оказаться еще десяток раненых.

– Коммандер сказал мне, до прихода в порт может пройти три дня, если не больше, – продолжал Темме.

– Совершенно верно, – ответил Краузе.

– Рассыльный, ставьте сюда, на стол, – сказал Коул.

Прибыло «нечто на подносе», прописанное доктором и Коулом. Все трое перешли к столу. Коул движением руки попросил рулевого и рассыльных отойти. Краузе поднял салфетку; на подносе был полный обед. Не только кофейник, но и красиво уложенная мясная нарезка, заранее намазанный маслом хлеб, картофельный салат, блюдце с мороженым. На все, не считая кофе, Краузе смотрел так, будто не понимал, что это такое и зачем.

– Прошу вас, сэр, поешьте, пока есть время, – сказал Коул. – Прошу вас.

Краузе налил себе кофе и выпил, потом машинально взял вилку с ножом и начал есть.

– Можно мне подготовить похороны, сэр? – спросил Коул.

Похороны. Краузе выслушал про смерть Пизани, Маркса и Уайта без всякого чувства – слишком многое тогда требовало его внимания. Сейчас он ел во время разговора об их похоронах. Пизани был смуглый молодой красавец, веселый и энергичный. Краузе хорошо его знал. Однако конвой должен продолжать путь.

– До темноты почти два часа, сэр, – продолжал Коул. – Я мог бы подготовить все за две минуты, пока вы обедаете. Другого случая может не представиться.

Краузе, жуя мясо, недовольно поморщился. До того как стать капитаном, он командовал отделением. В ту пору ему тоже случалось подталкивать медлительного капитана к необходимому решению. Теперь такое происходило с ним. В нынешнем состоянии это открытие потрясло его больше, чем мысль о погибших. Он внутренне подобрался.

– Я должен буду провести службу, – холодно произнес он.

– Да, конечно, сэр, – согласился Коул.

Негоже капитану сидеть в рубке, пока кто-то другой хоронит погибших на его корабле. Тех, кто отдал жизнь за свою страну, надо проводить с величайшим почетом.

– Очень хорошо, коммандер, – сказал Краузе. Этой официальной формулировкой он показывал Коулу, что по-прежнему крепко держит бразды власти. – Можете сделать необходимые распоряжения. Спасибо, доктор.

– Есть, сэр.

Краузе не мог отсалютовать в ответ – руки были заняты ножом и вилкой, – так что только кивнул. Сейчас все его мысли сосредоточились на еде. Он доел холодное мясо, хлеб, салат. К тому времени, когда он принялся за мороженое, Коул по громкой связи объявил, что прощание с погибшими пройдет в кормовой части главной палубы и что от их дивизионов на церемонии должны присутствовать такие-то и такие-то, затем в очень правильных словах добавил, что остальные члены команды почтут память товарищей, оставаясь на боевых постах. Краузе подумал, не потребовать ли еще кофейник. Эти трое мертвы. Первые погибшие под его командованием. На войне люди гибнут и корабли идут ко дну.

На самом деле Краузе так устал и был так озабочен другими своими проблемами, что не мог переживать из-за людей, принявших смерть, к которой он сам был вполне готов. Однако в этот миг ужасающей ясности он видел себя бесчувственным и холодным. Сердце кольнула острая боль при мысли, как, наверное, его бесчувственность и холодность огорчали чуткую Эвелин.

– Все готово, сэр, – доложил Коул, отдавая честь.

– Спасибо, Чарли. Побудьте здесь, пока я буду на главной палубе.

Снова вниз по трапам, принуждая себя забыть про Эвелин, про боль в ногах, отложить на время вопрос о нарушении радиомолчания и составить в голове нужные фразы. Трое носилок у борта, поверх них флаги. Тонкая полоска света в западной части горизонта. Мерное пиканье локатора, под которое Краузе произносил положенные слова. Наконец матросы приподняли носилки, шум винтов на несколько секунд умолк, и замотанные тела соскользнули из-под флагов в воду. Чарли Коул образцово все подготовил; видимо, он наблюдал с мостика, чтобы дать сигнал в нужный момент. Ветер ерошил короткие волосы Краузе, покуда тот стоял с непокрытой головой, а трое матросов с винтовками выступили вперед и по сигналу Сильвестрини дали три залпа над безбрежным морем. И снова в рубку, нащупывая ногами ступеньки, втаскивая свое тело по убийственно крутым трапам.

– Спасибо, Чарли. Вы прекрасно все организовали.

Краузе поднял бинокль к глазам, оглядел вверенные ему суда. Похороны были частью его долга, но ему не удавалось отделаться от гнетущего чувства, что это время можно было употребить с большей пользой, хоть он и не знал, как именно. Он обвел биноклем горизонт за кормой; видимость за последние часы заметно улучшилась. Конвой в целом нареканий не вызывал, хотя у коммодора был поднят всегдашний сигнал: «Меньше дымить». «Додж» и «Джеймс» находились на своих позициях, в головной части флангов. Где-то в тылу «Виктор»; Краузе не видел его за конвоем, но вроде бы иногда различал на фоне бледного заката характерную фок-мачту. Прогноз не обманул; ветер был юго-западный, три балла. Очень кстати, учитывая, что у корветов топливо на исходе. Завтра можно надеяться на поддержку с воздуха, и при такой высокой облачности эта поддержка будет по-настоящему эффективна. Хотелось верить, что Лондон не оставит его без помощи.

Сегодня темнело дольше, чем вчера, поскольку облачность была не такая плотная. Можно было надеяться, что завтра раньше станет светло. Вечером скажешь: «О, если бы наступило утро!»[53] Эти два бледных огонька на западе не звезды. Это…

– Ракеты в конвое! – крикнул кормовой впередсмотрящий. – Две белые ракеты прямо за кормой!

Краузе стряхнул накатившую было беспечность. Ракеты означают беду; две белые ракеты означают торпедную атаку, если это не ложная тревога со стороны запаниковавшего капитана. Несколько долгих мгновений Краузе надеялся, что тревога ложная. «Виктор» где-то близко к месту атаки. Надо решать, идти ли ему на помощь. О том, чтобы отправить корвет, нечего и думать – у обоих слишком мало топлива.

– Коммодор сигналит: «Общая тревога», сэр, – доложили с сигнального мостика.

– Очень хорошо.

Были веские доводы за то, чтобы не сворачивать в тыл конвоя. Скорее всего, стемнеет раньше, чем он туда доберется. «Килинг» вновь отстанет и потом будет долго возвращаться на позицию, особенно если строй конвоя серьезно нарушен. Ущерб, который могла нанести подлодка, уже нанесен, и его не исправить. Нет и надежды ей отомстить – слишком мало осталось бомб. Он может подобрать уцелевших, однако «Кадена» и «Виктор» уже на месте, а ему туда добираться не меньше получаса. Но что подумают в конвое, если он спокойно продолжит путь, когда сзади гибнут товарищи? Краузе подошел к рации. «Додж» и «Джеймс» ответили быстро; они знали о происходящем в конвое и запрашивали приказы. Краузе мог сказать только одно: «Оставайтесь на позиции». «Виктор» не отзывался. Краузе сказал: «Джордж – Орлу. Джордж – Орлу. Слышите меня?», но ответа не получил. «Виктор» был в десяти милях от «Килинга», если уже не дальше, так что вполне мог не слышать. Оставалась крохотная вероятность, что не отвечают в пылу боя из-за сумятицы на борту, но ее можно было даже не рассматривать. Краузе стоял с трубкой в руке и мучительно желал услышать ленивый английский голос – хотя бы одно слово. Коммодор сигналил, направив прожектор прямо на «Килинг». Сообщение для него и, видимо, срочное, потому что почти стемнело и переговариваться морзянкой было небезопасно. Коммодор рисковал, передавая в таких условиях, а он был не из тех, кто рискует без крайней надобности.

Кто-то бежал по трапу с сигнального мостика.

– Очень хорошо.

С сомнениями покончено.

– Я принимаю управление, мистер Харбатт.

– Есть, сэр.

– Что на румбе?

– Ноль-девять-три, сэр.

– Право на борт. Курс два-семь-три. Мистер Харбатт, коммодор сообщил, что «Виктор» подбит. Он где-то позади конвоя. Я иду к нему.

– На румбе два-семь-три, сэр.

– Очень хорошо. Все машины вперед самый полный.

– Есть все машины вперед самый полный. Машинное отделение отвечает: «Есть все машины вперед самый полный», сэр.

– Очень хорошо.

Секунда на то, чтобы подойти к рации и сообщить «Доджу» и «Джеймсу», что он делает.

– Вам придется прикрыть и фланги, и фронт, – добавил он. – Берегите топливо.

– Есть, сэр.

Конвой и «Килинг» неслись навстречу друг другу. На западе еще догорал закат, и Краузе различал силуэты кораблей, но за кормой небо уже потемнело, и они не могли видеть приближение «Килинга». И строй конвоя смешался; не осталось безопасных проходов между колоннами. Это означало, что все суда непредсказуемо маневрируют в попытке избежать столкновения или вернуться на место в строю. И все равно надо идти вперед. «Виктор» подбит. Краузе стоял собранный, напруженный, готовый к действию, и внезапно на него накатило нестерпимо острое горе. Он знал, что через несколько секунд насущные задачи вытеснят это чувство. Наполеон, услышав в разгар боя о смерти любимого солдата, сказал: «Как жаль, что у меня нет времени его оплакать». У Краузе было пятнадцать секунд, чтобы горевать. Затем…

– Право руля. Одерживай. Лево руля. Одерживай.

«Килинг» направлялся в просвет рядом с коммодором. Надо будет его обогнуть. Просвет расширялся.

– Право на борт!

Судно за коммодором сильно отклонилось от курса. Краузе быстро прикинул расстояние до темной громады. «Килинг» накренился, поворачивая.

– Одерживай! Так держать! Лево помалу. Одерживай. Лево руля. Одерживай.

«Килинг» пронесся мимо носа одного судна и кормы другого, затем вдоль темного силуэта, и вот они уже за пределами конвоя.

– Все машины вперед полный.

– Есть все машины вперед полный. Машинное отделение отвечает: «Есть все машины вперед полный», сэр.

– Очень хорошо.

Минуты были бесценны, но следовало замедлить ход, чтобы получать данные локатора.

– Возобновить локацию.

– Предмет справа по носу! Близко!

Предмет? Перископ? Краузе с биноклем у глаз выскочил на крыло мостика. Последний свет еще брезжил. Предмет оказался обломком шлюпки – только переломанная носовая часть, уже почти затонувшая. На ней, раскинув руки, лежал лицом вверх человек, еще живой; он попытался приподнять голову и посмотреть, что на него движется. В следующую секунду его накрыла носовая волна «Килинга». Еще раз Краузе увидел его, когда обломок шлюпки проносился мимо борта. Волны все так же перехлестывали через него. Тот темный силуэт впереди, должно быть, «Кадена». Забыть смутно различимое лицо, через которое перекатывают волны.

– Орел вызывает по рации, сэр, – сказал Харбатт.

Орел? «Виктор» вызывает его по рации? Трепет надежды. Краузе схватил трубку:

– Джордж – Орлу. Прием.

– Торпеда попала нам в машинное отделение, – произнес все тот же апатичный английский голос. – Здесь «Кадена». Она берет нас на буксир.

– Я вижу «Кадену», – сказал Краузе.

– А мы сразу за ней, сэр. Машинное отделение залито, электричества нет. Мы только что подключили рацию к аккумулятору.

– Секунду. Мистер Харбатт! «Кадена» берет «Виктор» на буксир. Обходите их на расстоянии полмили.

– Есть, сэр.

Назад к рации.

– Я патрулирую вас на расстоянии в полмили.

– Спасибо, сэр. Мы делаем все, чтобы спасти корабль.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Переборки неплохо держат, сэр, и мы раскрепляем их подпорами. Беда в том, что много пробоин и в других отсеках. Сейчас заделываем их.

– Да.

– «Кадена» забрала у нас сто человек, всех, кто сейчас не нужен. Тридцать погибли в машинном отделении.

– Да.

– У нас пятипроцентный крен на правый борт и осела корма, сэр, но на буксире идти сможем.

– Да. «Кадена» передает буксирный трос?

– Да, сэр. Думаю, еще минут пятнадцать – и двинемся.

– Хорошо.

– Будем использовать ручной рулевой привод, так что до определенной степени сможем управлять кораблем.

– Хорошо.

– Капитан просит доложить вам, сэр, что «Короля Густава» подбили прямо перед нами. Насколько мы видели, в него попали три торпеды через короткие промежутки времени. Похоже, веер, выпущенный с близкого расстояния.

– Да, похоже.

– Он затонул меньше чем за пять минут. «Кадена» подобрала капитана и часть команды, сэр.

– Да.

– Нас торпедировали, когда он тонул. Локатор не услышал торпед, было слишком много помех.

– Да.

– У нас оставалась только одна глубинная бомба, сэр. Мы поставили ее на предохранитель и сбросили.

– Хорошо.

Взрывы глубинных бомб на тонущих судах погубили многих, кто иначе мог бы спастись.

– Капитан просит поблагодарить вас, сэр, за все, что вы сделали. Он говорит, мы славно вместе поохотились.

– Я жалею, что не сделал больше, – ответил Краузе.

Это был разговор как будто с голосом из могилы.

– И еще капитан просит меня попрощаться, сэр, на случай если он больше с вами не увидится.

– Очень хорошо. – Удобно, что есть такая официальная фраза на любые случаи. Однако ее мало, она годится только закрыть паузу. – Передайте ему, что я надеюсь увидеться с ним в Лондондерри.

– Есть, сэр. Буксирный трос закрепили. Скоро потянут.

– Очень хорошо. Доло́жите результаты. Отбой.

Последний свет погас. Стемнело, но темнота была не полная, и Краузе различал на правом траверзе темные силуэты – «Кадену» и «Виктор». «Килинг» обходил их, прощупывая локатором море, радаром – поверхность. Краузе вновь погрузился в расчеты. Окружность диаметром в милю имеет длину около трех миль; «Килинг» совершит круг минут за двадцать. Подлодке в двух милях, за пределами дальности локатора, нужно двадцать минут, чтобы на скорости шесть узлов преодолеть это расстояние и выпустить веер торпед с дистанции в полмили. «Килинг» успеет вернуться раньше. Он достаточно надежно прикрывал оба корабля. И это необходимо. Эсминцы бесценны. Надо сделать все, чтобы «Виктор» добрался до порта. Починить его в десять раз быстрее, чем построить новый, и все его незаменимое оборудование будет спасено. А «Кадена» под завязку набита людьми. За этот переход она спасла десятки жизней; океанские буксиры ее типа немногочисленны и почти так же ценны, как эсминцы. Вне всяких сомнений, его долг – прикрывать «Виктора» и «Кадену», оставив весь прочий конвой на два корвета. Было печальное утешение в мысли, что здесь нет дилеммы, требующей мучительно взвешивать шансы.

Его снова позвала рация.

– Двинулись, сэр. Делаем три узла и попробуем дойти до пяти, но капитан опасается за переборки. Руля слушается… в какой-то степени, сэр.

– Очень хорошо. Курс ноль-восемь-пять.

– Ноль-восемь-пять. Есть, сэр.

Харбатт отсалютовал в темноте:

– Докладываю о смене с вахты, сэр. – Положенные фразы. – Мистер Карлинг заступил на вахту, сэр.

– Очень хорошо, мистер Харбатт. Спокойной ночи.

Рация.

– Больше четырех узлов делать не получается. Если прибавить скорость, сильно увеличивается крен. Думаю, из пробоины выпирает кусок обшивки, он гонит воду внутрь, а это плохо для кормовой переборки.

– Ясно.

– Мы учимся им управлять, сэр.

– Ясно.

Здесь, на «Килинге», царила могильная тишина. Там, за чернотой, люди работали как одержимые. Раскрепляли переборки в кромешной тьме, озаренной лишь слабым светом фонариков. Пытались заделать пробоины в грохоте хлещущей снаружи воды. Пытались управлять кораблем, передавая команды с мостика по цепочке, налегая на ручной рулевой привод, в то время как корабль непредсказуемо рыскал, каждую секунду угрожая порвать буксирный канат.

– Мистер Карлинг!

– Сэр!

Краузе подробно обрисовал положение: курс и скорость «Кадены», необходимость постоянно обходить ее, ведя поиск локатором. «Килинг» должен был описывать вокруг нее серию эллипсов, покуда она ползет со скоростью шесть узлов, каждый эллипс чуть-чуть – почти неощутимо – ближе к безопасности. Легкая и красивая задачка – рассчитать, как «Килингу» на скорости двенадцать узлов кружить вокруг «Кадены» с ее четырьмя.

Другие задачи так просто не решались. С каждым часом они будут отставать от конвоя еще на четыре-пять миль. «Виктор» придется буксировать много дней; топливо у «Килинга» закончится куда раньше. Надо запросить у Лондона помощь, надо нарушить радиомолчание. Это горькое решение он в силах принять. Ничего другого не остается. Но… Есть немецкие радиопеленгаторные станции, есть немецкие подлодки в море. Дёниц к настоящему времени уже знает позицию, курс и даже состав каравана – все это передали подлодки. В этом смысле серьезных причин соблюдать радиомолчание вроде бы нет, но это не так. Как только немецкие системы слежения уведомят Дёница о радиограмме, тот спросит себя, чем она вызвана, и ответ может быть только один: караван в таком плохом состоянии, что запрашивает немедленную помощь. Для Дёница это будет достаточным основанием отправить против него все свободные подлодки. Капитан, выпустивший торпеды по «Виктору», поймет, что они достигли цели и что «Виктор» можно сбросить со счетов. Если конвой будет соблюдать радиомолчание, Дёниц и капитан подлодки не узнают, что он практически беззащитен. Это веский довод.

И все же конвой остался почти без охраны, а «Виктор» придется буксировать много дней, значит помощь необходима. «Доджу» и «Джеймсу» едва ли хватит топлива до Лондондерри. «Килингу» практически нечем будет отбить решительную атаку на «Виктор» и «Кадену». Надо запрашивать помощь, надо проглотить свою гордость, надо рискнуть. Гордость он проглотит, а риск можно свести к минимуму. Если отправить радиограмму прямо сейчас, у Дёница на подготовку атаки будет целая ночь. Впереди семь-восемь часов темноты, и в это время Лондон ничего не сможет предпринять. Лучше отправить радиограмму позже, в час или в два ночи. У Адмиралтейства будет время обеспечить ему воздушную поддержку к утру, а интервал, в который Дёниц сможет направить против него подлодки, значительно сократится. Два часа ночи – достаточно рано; Краузе знал, что его радиограмму сразу передадут главному начальству. Полчаса на это, полчаса на составление адмиралтейских приказов, час на подготовку. Два часа полета; к рассвету у него будет поддержка с воздуха. Радиограмму надо отправлять в два. Может быть, в час тридцать.

Краузе пришел к этому решению, стоя в рубке, покуда Карлинг водил «Килинг» вокруг «Виктора» и «Кадены». Стоял он потому, что, сев, сразу уснул бы. В какой-то момент он даже покачнулся и чуть не упал. Краузе слышал про мексиканского бандита, который во время беспорядков семнадцатого года[54] терроризировал целую округу своим методом расправляться с врагами. Его подручные ставили их, со связанными руками, на нижнюю перекладину телефонного столба и накидывали им на шею веревку, привязанную к верхней перекладине. Человек стоял столько, сколько мог не уснуть. Когда он уставал, ноги соскальзывали и петля на шее затягивалась. Некоторые стояли так по нескольку дней на страх соседям. Краузе был в сходном положении. Если он сядет, то уснет. А пока он стоял… пока он стоял, как сейчас, это было нестерпимо. Ступни, суставы, мышцы – всё пронзала острая боль. Нестерпимо? Надо терпеть. Точка. Надеющиеся на Господа обновятся в силе[55].

Спать было нельзя, поэтому он стоял и принуждал себя думать, как сформулирует утреннюю радиограмму. Сообщение должно содержать все необходимые данные. В таком случае надо сообщить о бедственном состоянии «Виктора», о незащищенности конвоя, о том, что сам он сильно отстал, о нехватке топлива… Чепуха. На составление и передачу такой радиограммы уйдет целая ночь. Достаточно написать что-нибудь вроде: «Срочно нуждаюсь в помощи». В Лондоне поймут, что иначе бы он не стал слать радиограмму; они по опыту догадаются, в каком он положении. В таком случае нет надобности писать «срочно». Не будь это срочно, он бы не просил. Тогда зачем писать «нуждаюсь в»? Хватит двух слов – «прошу помощи», остальное доскажет сам факт радиограммы. И есть мизерный шанс, что станции Дёница не заметят короткое сообщение. Нет. Глупо питать такие безумные надежды, но сама краткость сообщения станет помехой для немецких дешифровщиков. Нет, он забыл – глупеет, наверное. По криптографической инструкции слишком короткие сообщения надо дополнять бессмысленными данными до минимальной длины. Доусон должен все про это знать. Так решили специалисты по шифрованию, и не Краузе им перечить. Однако главная его мысль правильная. Надо запросить помощь. Завтра в час сорок пять он отправит радиограмму из двух слов: «Прошу помощи», а Доусон уж пусть дополнит их как знает.

Приняв решение и освободившись от этих мыслей, Краузе снова пошатнулся. Что за ерунда. Он не спит меньше двух суток, а позапрошлой ночью полноценно проспал два или три часа. Он – немощное и бедное вещественное начало[56]. Надо не просто стоять, но и постоянно думать, иначе ему конец. Удивительное дело: он поймал себя на мысли, что мечтает о новых боевых действиях, о необходимости думать быстро и быстро принимать решение. Но любые боевые действия кончились бы плачевно. Подчиненные ему корабли не выдержат еще одного боя. Он заставил себя заходить на отяжелевших ногах по тесной рубке. Потом решил потребовать еще кофе, убеждая себя, что не потакает рабской зависимости, а принимает необходимые меры, дабы не заснуть. Но прежде надо в гальюн. Краузе надел красные очки и двинулся вниз по трапам. Он спотыкался о комингсы, как сухопутная крыса, и чувствовал, что не сможет втащить свинцовое тело обратно по трапам, однако же смог. Нельзя поддаваться слабости, вот и всё. В рубке он снова заходил взад-вперед: голова поднята высоко и прямо, грудь вперед, плечи расправлены – как на параде в Аннаполисе. Пока он не взбодрится, он не позволит себе еще кофе.

Когда рация снова его позвала, Краузе ощутил даже нечто вроде облегчения.

– Орел – Джорджу. Слышите меня?

– Джордж – Орлу. Слышу вас. Прием.

– Просим разрешения оставить судно. – Ироничный британский голос не был ироничным; он на миг сорвался, прежде чем продолжить: – Очень сожалеем, сэр.

– У вас нет выбора? – спросил Краузе.

– Аварийные пластыри недостаточно велики, сэр. И переносные помпы не справляются. Мы не можем удержать уровень воды, и она прибывает все быстрее и быстрее.

Это в порядке вещей: по мере того как беспомощный корпус погружается ниже, все больше пробоин оказывается под ватерлинией, а давление, гонящее воду внутрь, растет.

– Крен сейчас пятнадцать градусов, главная палуба позади мостика под водой, сэр.

– Я уверен, вы сделали все, что могли. Разрешаю оставить судно, – сказал Краузе. – Передайте капитану, я убежден, что он принял все возможные меры к спасению судна. И скажите, я очень сочувствую, что ему так не повезло.

Усталому мозгу приходилось работать в полную силу, тщательно выбирать слова, уместные по отношению к союзнику.

– Есть, сэр, – ответил английский голос. Затем к нему вернулась былая беспечность. – Что ж, пока прощаюсь, сэр, и спасибо за компанию.

Краузе с печалью отвернулся от рации. Когда он впервые услышал этот голос, то и подумать не мог, что проникнется теплыми чувствами к его обладателю.

В полутьме рубки менялась вахта. Телефонисты передавали наушники, сменился рулевой. Карлинг подошел и отсалютовал:

– Мистер Найстром заступил на вахту, сэр.

– Очень хорошо, мистер Карлинг.

– Доброй ночи, сэр.

– Доброй ночи, мистер Карлинг. Я принимаю управление, мистер Найстром.

– Есть, сэр.

Двумя командами рулевому Краузе подвел «Килинг» ближе к сгустку темноты – «Кадене», подошедшей к борту «Виктора». В какой-то момент ветер отчетливо донес несколько слов – кто-то кричал в рупор, развернутый в их сторону.

– Локатор слышит громкий треск, сэр, – сказал телефонист.

– Очень хорошо.

То был реквием по отважному кораблю. Два с половиной года назад «Виктор» ушел из Гдыни и прорвался через Балтику под носом у люфтваффе и кригсмарине. Два с половиной года он сражался не на жизнь, а на смерть, единственный дом на чужбине для оставшейся без родины команды. И теперь его не стало.

Четыре гудка сирены, пугающе громкие в ночи. «Ф» – спасательная операция завершена.

– Право помалу. Еще право. Одерживай. Так держать.

Он аккуратно подвел «Килинг» на расстояние окрика, зорко наблюдая за поворотом, затем шагнул к мегафону:

– «Кадена»! Комэскорта.

С «Кадены» отозвались в рупор.

– Всех сняли? – спросил Краузе.

– Да. Все у нас на борту.

Огромное облегчение. Пока шла операция, Краузе на миг представилось, как британский связист, обладатель бесстрастного голоса, падает между двумя трущимися корпусами и его переломанное тело уходит под воду.

– Курс ноль-восемь-семь! – крикнул Краузе.

– Восемьдесят семь, – повторил рупор.

– Догоняйте конвой на максимально возможной скорости.

– Постараюсь делать двенадцать узлов, – ответил рупор.

– Я буду прикрывать вас спереди, – сказал Краузе. – Идите переменным зигзагом. По плану семь.

– Переменным зигзагом? Но…

– Это приказ, – сказал Краузе. – Переменным зигзагом. План номер семь. Сейчас нулевая минута.

– Ладно, о’кей, – недовольно ответил рупор.

Удивительно, до чего почти все капитаны торгового флота ненавидят зигзаг. Им кажется, будто опасный участок надо проходить как можно быстрее, хотя за пять минут с маневренным планшетом и двумя параллельными линейками каждый может убедиться, что зигзаг сильно усложняет подлодке ее задачу и увеличивает время, за которое та сможет подойти на расстояние выстрела. А непредсказуемая смена курса в момент пуска торпед означает почти верный промах. Зигзаг значительно снижает вероятность попадания; думающий человек должен это понимать, даже если не прошел, как Краузе, противолодочную подготовку и не провел несколько минут в рубке учебной подводной лодки, планируя сближение.

– Вы слышали наш разговор, мистер Найстром?

– Да, сэр.

– Тогда примите управление. Позиция в завесе впереди «Кадены» на дистанции пятьсот ярдов.

– Есть, сэр.

– Рассыльный! Принесите мне кофейник кофе.

Теперь, когда «Виктор» затонул, следовало заново обдумать свое решение по поводу радиограммы. Ситуация радикально поменялась. На рассвете они с «Каденой» будут близко к конвою. Однако оставалась нехватка топлива у «Джеймса» и общая беспомощность эскорта. Хотя «Виктор» не будет их тормозить, день все равно предстоит долгий. Поддержка с воздуха изменила бы многое… да что там многое, изменила бы всё. Однако Лондон в любом случае постарается ее обеспечить. Так стоит ли сейчас нарушать радиомолчание (о риске, который это влечет, Краузе уже думал раньше) для того лишь, чтобы и без того высокая вероятность превратилась в уверенность? Стоит ли? Краузе вновь заходил по рубке. Ноги попытались оказать неповиновение, пришлось подавлять их мятеж. Мозг не бунтовал, просто тупо не желал думать. Надо взвесить все «за» и «против». Кофе, безусловно, поможет.

– Рассыльный, поставьте на стол.

Краузе не видел своих рук, но он уже напрактиковался наливать кофе в темноте. Как всегда, первая чашка показалась нектаром, а последний глоток был даже лучше первого из-за блаженной мысли, что впереди вторая чашка. Ее Краузе допил медленно, словно любовник, не желающий отрываться от милой. Будем есть и пить, ибо завтра…[57] ибо за следующий час он должен принять решение.

– Рассыльный, отнесите поднос в кают-компанию.

Личные соображения следует отмести полностью. Абсолютно не важно, что подумают о нем в Лондоне и Вашингтоне. Его долг – заботиться только о конвое и о победе в этой войне. И секунды нельзя уделять мыслям, сочтут ли его паникером, зовущим на помощь без особой нужды. Доброе имя лучше большого богатства[58]. Его доброе имя, как и его жизнь, принадлежат его стране. Не от востока и не от запада и не от пустыни возвышение[59]. Что ему возвышение? Воин не может получить увольнение во время битвы[60]. При попытке думать в голове вновь и вновь возникали библейские тексты. И нельзя было от них отмахнуться.

Опять-таки, не по слабости ли он думает запросить помощь? Не подсознательное ли это желание снять с себя ответственность? Голову выше, плечи прямее. Краузе строго проэкзаменовал свою совесть и нехотя поставил ей проходной балл. Так же нехотя он снял с себя другое обвинение: что не хочет нарушить радиомолчание из опасений за собственную карьеру. «Признан годным и оставлен в прежнем звании». Эти слова мучили так же, как воспоминания об Эвелин, однако он не позволит им влиять на свои решения.

Звякнул звонок у переговорной трубы, и Краузе бросился к ней, забыв про боль в ногах и проблему радиомолчания.

– Капитан слушает.

– Капитан, сэр, там впереди эхосигналы.

– Эхосигналы?

– Один или больше. Экран рябит все сильнее. И дальномер пошаливает.

– А что именно вы видите?

– Просто что-то, сэр. Было похоже на два эхосигнала, сейчас я не уверен. Но точно по курсу. На пеленге примерно ноль-восемь-четыре – ноль-восемь-восемь с чем-то.

– Это не конвой?

– Нет, сэр. Он за пределом дальности. А эхо примерно на пределе.

– Очень хорошо.

Ничего хорошего, разумеется. Эхосигнал. Что-то на поверхности моря прямо по курсу. Подлодка, всплывшая нагнать караван? Очень вероятно. Отставшее от конвоя судно? Вполне возможно. Так или иначе, надо разбираться.

– Я принимаю управление, мистер Найстром.

– Есть, сэр. «Кадена» делает все двенадцать узлов, сэр.

– Спасибо. Право руля. Курс два-четыре-ноль.

– Есть право руля. Курс два-четыре-ноль, – ответил рулевой в тишине рубки.

Пауза, покуда «Килинг» поворачивал. За это время Краузе вычислил, на каком отрезке зигзага «Кадена» будет три минуты спустя.

– На румбе два-четыре-ноль, сэр.

– Очень хорошо. – Пришлось выйти на правое крыло мостика и отыскать темный силуэт «Кадены». – Право помалу.

Сейчас «Кадена» должна была повернуть. По мере приближения Краузе, напрягая глаза, различил изменение ее силуэта.

– Одерживай. Лево руля. Одерживай. Так держать.

Чтобы в темноте подойти на расстояние окрика к идущему зигзагом судну, нужно внимание и точный расчет. Два корабля сближались. На «Кадене» моргнул огонек. Там нервничают, не могут понять, что делает «Килинг». Кто-то навел на него луч фонаря.

– Левый впередсмотрящий видит свет на «Кадене», сэр.

– Очень хорошо. Право руля. Одерживай.

Краузе шагнул к мегафону, как раз когда послышался взволнованный голос из рупора:

– «Килинг»!

– Комэскорта. Я ухожу вперед. Там что-то подозрительное на истинном пеленге примерно ноль-восемь-шесть.

– Что там?

– Не знаю, собираюсь выяснить. Идите нынешним основным курсом и внимательно смотрите вперед. – Секундное раздумье. – Если будет опасность, я вас предупрежу. Если увидите, что я открыл огонь, поверните до основного истинного курса ноль-четыре-два.

– О’кей.

– Идите этим курсом полчаса, затем, если от меня не будет указаний, возвращайтесь на прежний курс.

– О’кей.

Краузе надеялся, что капитан «Кадены» его понял. Потом вспомнил, что у нее на борту, возможно даже в рубке, капитан польского эсминца и британский офицер связи. Они все слышали и проследят, чтобы капитан действовал как надо.

– До встречи. Право на борт. Курс ноль-восемь-шесть. Все машины вперед самый полный.

Рулевой негромко отрепетовал команду. В рубке все понимают, что происходит. Внизу, в машинном отделении, царит полная неизвестность. Машинисты не знают, зачем «Килинг» повернул и какая новая опасность вынудила прибавить скорость. Их дело маленькое – выполняй себе приказы, и все. Мысль о машинном отделении ушла, оставив по себе мимолетную зависть, словно воронку на месте тонущего корабля. В эти несколько минут на пути к неведомой опасности нужно снова обдумать, нарушать ли радиомолчание.

– Разрешите перевести часы, сэр? – спросил возникший из темноты Найстром.

Перевести часы? Краузе чуть было тупо не повторил вопрос. Это то, о чем он начисто позабыл, хотя должен был помнить. Они пересекли границу часовых поясов и сейчас на час ближе к новому дню.

– Приказ мистера Уотсона?

– Да, сэр.

Уотсон, штурман, по поручению Краузе переводил корабельные часы в наиболее удобное время.

– Разрешаю, – сказал Краузе.

Найстром не мог знать, что перебил важные раздумья капитана, однако его вопрос заметно повлиял на дальнейшие рассуждения Краузе. Последний срок, который он сам себе определил для призыва на помощь, давно прошел. Он дурак, что не подумал о часовых поясах. Хотя смена времени чисто номинальная – рассвет не стал сейчас ближе, чем был минуту назад, – морально она подействовала очень сильно. К тому же Краузе вспомнил, что на восточных курсах ночи значительно короче, поскольку идешь на восход. В любом случае сейчас они самым полным ходом шли не только на восход, но к подозрительному объекту. Он снова обратился к переговорной трубе:

– Что можете сейчас сказать про эхосигнал?

– Он по-прежнему есть, сэр.

– Большой или маленький? Можете определить?

– Я бы сказал, что большой, сэр. Может быть, это два эха, как я говорил, сэр. И, мне кажется, он движется, сэр. Идет тем же курсом, что и мы.

– Но мы его нагоняем?

– Насколько я могу сказать, да, сэр.

Перед любыми действиями надо понять, что это; не очень-то легкая задача в темноте. Десять против одного, что там отставшее от конвоя судно. Краузе попытался вызвать «Додж» и «Джеймс» по межкорабельной рации, но скоро с досадой бросил эти попытки. Они были вне дальности связи, если только… ужасная мысль. По крайней мере, ее сразу можно было отбросить. Если бы их потопили, впередсмотрящие увидели бы отражение взрыва на высоких облаках.

– Можете сейчас определить расстояние до эхосигнала? – спросил он.

– Нет, сэр. Пока не могу.

Вскоре после этого неудовлетворительного ответа в переговорной трубе раздался другой голос. Чарли Коул. Вряд ли он спал. Скорее всего, обходил корабль, проверяя все посты.

– Пеленг устойчивый, сэр. И я бы сказал, там два эхосигнала.

– Спасибо, Чарли.

– И я бы сказал, мы их быстро нагоняем.

– Очень хорошо.

Два эхосигнала, которые они быстро нагоняют, – это точно отставшие от конвоя суда. Значит, всерьез тревожиться не о чем. Краузе пришел к этому успокоительному выводу и через секунду поймал себя на том, что заваливается вперед. Сон поджидал, словно полуприрученный хищный зверь, готовый прыгнуть, как только ослабишь бдительность. Двое суток без сна; двое суток постоянного напряжения. И почти все время на ногах – это обстоятельство он не мог забыть при всем желании, так что порадовался, когда звонок брякнул снова.

– Удалось на время наладить экран, сэр. Два эхосигнала, без всяких сомнений. Дистанция четыре мили. Это довольно точно. Пеленг ноль-восемь-шесть.

– Очень хорошо.

Лучше не приближаться слишком быстро. Лучше включить локатор. Выждать пять минут.

– Все машины вперед полный. Возобновить локацию.

– Машинное отделение отвечает: «Есть все машины вперед полный».

Вибрация резко уменьшилась, шум рассекаемой воды стал тише, возобновилось мирное пиканье локатора.

– Локатор докладывает, показания неразборчивы, сэр.

Это исправится, как только скорость упадет до двенадцати узлов.

– Баковый впередсмотрящий видит объекты прямо по курсу, сэр.

– Очень хорошо.

Они должны быть в трех милях, если Коул правильно оценил расстояние. Впередсмотрящий молодец, если в такой темноте различил такие далекие объекты.

– Капитан – баковому впередсмотрящему. «Продолжайте докладывать, что видите».

Он сам стоял и вглядывался вперед, но пока ничего в темноте не видел. Найстром стоял рядом и тоже смотрел. Краем глаза Краузе приметил подле Найстрома другую фигуру – молодого Харбатта. Менялась вахта.

– Баковый впередсмотрящий докладывает, что объекты похожи на два судна.

– Очень хорошо.

– Точно суда, сэр, – сказал Харбатт.

Теперь и Краузе их видел: более плотные сгустки темноты. Это были просто суда, отставшие от конвоя. Его разобрала злость, что они доставили столько волнений.

– Баковый впередсмотрящий видит два торговых судна прямо по курсу, примерно в двух милях, близко одно к другому.

– Очень хорошо. Капитан – баковому впередсмотрящему. «Мы видим эти суда с мостика».

– Докладываю о смене с вахты, сэр. – Найстром отчеканил освященные временем формулировки.

– Очень хорошо, мистер Найстром.

– Сэр, – сказал Харбатт. – Будут распоряжения касательно боевой тревоги этим утром?

Еще один важный вопрос, про который Краузе начисто забыл. Если не отменить постоянный приказ-инструкцию, как он сделал вчера, через час весь корабль поднимут по боевой тревоге. Вчерашние обстоятельства по-прежнему в силе. Его люди несут вахту четыре часа через четыре. Пусть отдохнут подольше. Он сам должен был про это вспомнить.

– Сегодня не будет боевой тревоги по расписанию, только в случае реальной необходимости, – сказал он. – Объявите по громкой связи.

– Есть, сэр.

«Килинг» приближался к темным судам впереди, когда из репродуктора донеслось:

– Внимание. Сегодня не будет…

Один из американских кораблей прозвали «Севоня Небу» из-за многочисленных объявлений по громкой связи, начинавшихся с этих слов. Но там объявляли, что сегодня не будет увольнения на берег, и другие неприятные новости. Здесь – другое дело.

Дистанция до ближайшего судна быстро сокращалась. Краузе уже видел его кильватерный след.

– Лево руля. Одерживай. Так держать.

Он узнал танкер с рубкой и машинным отделением на корме. «Хендриксон». С его мостика «Килинг» уже окликнули в рупор. Краузе шагнул к мегафону, чтобы ответить, и с размаху налетел на внезапно возникшего рядом человека.

– Адмиралтейская радиограмма, сэр, – сказал тот. Голос Доусона.

– Минутку, – ответил Краузе, хотя услышанное наполнило его усталое тело новой энергией и жизнью. Он заорал в мегафон: – Почему вы отстали?

– Мы столкнулись с этот паршивец, – раздалось в ответ. – Он повредил наш обшивка носа. Мы еле-еле себя спасай. Мои владельцы будут вчинять ему иск.

– У вас серьезных повреждений не видно. Вы сильно его повредили?

– Хочу верить, сильно.

– Можете сохранять скорость и курс?

– Да.

«Килинг» быстро обгонял танкер; через несколько секунд переговариваться станет невозможно.

– Сохраняйте общий курс с переменным зигзагом. План семь. Смотрите внимательно – за вами идет «Кадена».

– О’кей.

– Мистер Харбатт, примите управление. Окликните следующее судно, выясните, какие у него повреждения. Если все в порядке, поставьте его в кильватер танкеру и охраняйте обоих.

– Есть, сэр.

– Теперь вы, мистер Доусон.

У Доусона в руках был планшет. Он взял с прокладочного стола тусклый красный фонарик и посветил на сообщение. Краузе забрал у него фонарик и планшет.

– Местами сильно напутано, сэр, – виновато произнес Доусон. – Я расшифровал что мог.

Некоторые слова были полной абракадаброй, зато другие четко выступали в свете фонарика.

– В этом я уверен, – сказал Доусон, тыча пальцем в аббревиатуру БП. – Вот.

Помимо радиограммы, к планшету была приколота выписка: «ЕГО ПАРОЛЬ UW ВАШ ОТЗЫВ BD».

– И на том спасибо, – сказал Краузе. – Рассыльный!

– Да, сэр.

– Попросите старпома зайти на мостик. – Он замялся перед этой фразой, поскольку та, что сложилась у него в голове: «Мои приветствия старшему помощнику, и я буду признателен, если он поднимется на мостик», – была бы невыносимо напыщенной, эхом старых линкоров в мирное время, и для эсминца в боевой обстановке ее пришлось переформулировать.

Он заново изучил радиограмму. Она была составлена почти двенадцать часов назад и добиралась куда дольше предыдущей, отправленной срочно. Каналы связи перегружены, однако Адмиралтейство, видимо, рассчитало, что он получит ее вовремя и успеет принять нужные меры. Но это замечательно, что подкрепление уже вышло. СМН означает у британцев старшего морского начальника, не то что набор букв вроде ЗВЗ или КОБ[61], что означает просто награды. И этот капитан будет старше его по званию. Он примет командование. Краузе поймал себя на горьком чувстве без всякой примеси облегчения. Он хотел бы сам довести это дело до конца. Его ватная усталость сменилась досадой.

– Я не решаюсь гадать, что тут в напутанных местах, сэр, – продолжал Доусон. – Есть несколько чисел…

– Очень хорошо, мистер Доусон.

Немного странно – и очень по-британски, что Адмиралтейство взяло на себя труд сообщить, откуда этот капитан Граф, который примет командование. Из какого-то Ли. Краузе знал несколько Ли в Штатах, но наверняка они и в Англии есть, как есть Бостон и Ньюпорт. Но зачем это упоминать? И внезапно Краузе осенило. Объяснение было такое забавное, что немного смягчило досаду и горечь. Это не Граф из Ли, это английский лорд, капитан граф Изли. Одно слово, не два.

– Да, капитан? – спросил, входя, Коул.

– Прочтите. – Краузе протянул ему планшет и фонарик.

Коул нагнулся к планшету, держа фонарик в двух дюймах от бумаги. Прямой обязанностью Краузе было сообщить своему заместителю такую важную новость.

– Прекрасно, сэр, – сказал Коул. – Вы сможете отдохнуть.

В темноте он не видел лица Краузе, иначе выбрал бы другие слова.

– Да, – хрипло ответил Краузе.

– Отправлено в восемнадцать ноль-ноль ГГВ[62], – заметил Коул. – И сказано, что подкрепление уже вышло. Скоро мы их уже увидим. Они пойдут самым полным ходом без зигзага. Ну, чем скорее, тем лучше.

– Да, – сказал Краузе.

– Вы знакомы с этим капитаном Графом, сэр? – спросил Коул.

– Это не его фамилия, – ответил Краузе. Никакими силами он не мог бы сейчас подавить чувство собственного превосходства. – Он лорд. Граф Изли.

– Граф? Но вы ведь с ним даже не встречались?

– Не помню, чтобы встречался, – сказал Краузе. – В смысле, точно не встречался.

Последнюю фразу совесть заставила его произнести во искупление предыдущей. Он разговаривал со многими британскими офицерами, но точно запомнил бы графа Изли, и нечестно притворяться, будто он мог такое забыть.

– Не рискнете угадать, что в этих шифрогруппах, Доусон? – спросил Коул.

– Нет, сэр. Я уже сказал капитану. Там цифры, поэтому труднее.

– Насчет цифр не сомневаюсь, – заметил Коул. – Время встречи не указано. Позиция не указана. Но самолет будет примерно через час после рассвета. В этом можно не сомневаться.

– Думаю, да, – ответил Краузе.

– Лучшая новость в моей жизни, – сказал Коул. – Спасибо, что сообщили мне.

Очевидно, Коул и не подозревал, что Краузе может огорчаться из-за передачи командования.

– Капитан, сэр, – сказал Харбатт.

Во время их разговора он в мегафон перекрикивался с грузовым судном, отдавал приказы рулевому и по временам чертыхался себе под нос.

– Да, мистер Харбатт?

– У второго грузового судна, «Саутленда», по их словам, довольно большая вмятина на правой раковине. Но повреждения по большей части выше ватерлинии, и с течью они справляются. У «Хендриксона» все повреждения выше ватерлинии. Я построил их в колонну, «Сатерленд» впереди. Они говорят, могут делать десять с половиной узлов, «Хендриксон» может делать одиннадцать. И сзади уже подходит «Кадена», сэр.

– Каково расстояние до конвоя?

– Четыре мили, если радар не врет, сэр. Пока их еще не видно.

– Очень хорошо, мистер Харбатт. «Кадену» тоже поставьте в колонну и охраняйте всех.

– Есть, сэр.

Как только Харбатт отошел, Коул обратился к Доусону:

– Вы уверены в пароле и отзыве?

– Насколько вообще можно быть уверенным.

Очень важно было оценить способности и характер Доусона. В его тоне не было ни чрезмерной самоуверенности, ни жалобности.

– И на том спасибо, – сказал Коул, в точности повторив слова Краузе. – Часа через два можно его ждать.

– Как вы это определили, Чарли? – спросил Краузе, успев в последний миг сдержать изумленный возглас.

– У нас уже ГГВ, – ответил Коул. – Рассвет сегодня утром в шесть тридцать пять. Сейчас пять двадцать. Уже светает, сэр.

И впрямь светало. Совершенно точно. Коул и Доусон были уже не черными тенями; различался намек на бледные лица. Через два часа! Это было фантастически, невероятно.

– Мы идем по графику, – заметил Краузе.

– И мы ближе, чем они рассчитывают, сэр, – добавил Коул.

Адмиралтейство не знает, где сейчас караван. Судя по отправленной два дня назад… два дня? по ощущению прошло скорее две недели… рекомендации резко сменить курс в связи с запеленгованными радиопереговорами немецких подлодок, оно предполагает, что конвой сильно отстал от графика. А он упрямо шел вперед без задержки.

– Надо сообщить «Доджу» и «Джеймсу», – сказал Краузе, похлопывая по планшету рукой в перчатке. – Я им сообщу. Ночью не смог с ними связаться. Они были слишком далеко.

– Если позволите, я постою рядом, сэр, – с ноткой извинения в голосе предложил Доусон. – Быть может…

Недослушав, что тот бормочет, Краузе шагнул к рации. Доусон знал кое-что и про связистов, и про старших офицеров; знал это и Краузе. Адмиралтейская радиограмма адресована командиру эскорта, но «Додж» и «Джеймс» ее, скорее всего, тоже получили. И, весьма вероятно, расшифровали, хоть это и было незначительным нарушением приказов. В такое время и в таких обстоятельствах дисциплине трудно устоять перед любопытством.

На слова Краузе о полученной радиограмме оба капитана ответили тоном, до смешного похожим на тон Доусона, – виноватые нотки слышались даже по рации, почти не пропускающей интонаций.

– Да, сэр, – сказал Дикки и, чуть помявшись, добавил: – Мы тоже ее приняли, сэр.

– Я так и думал, – ответил Краузе. – У вас есть пароль и отзыв?

– Да, сэр.

– Вы расшифровали числа?

– Это были не числа, сэр, – ответил Дикки. – Это было «точка Т». Мы так заключили по словам: «Предполагаем встречу в точке Т».

– Мы сейчас к ней приближаемся, – сказал Краузе.

– Да, сэр.

Значит, помощь близка. И он ее не запрашивал.

– И мы разобрали другой кусок, – вставил Гарри. – «Доложите позицию, если находитесь севернее пятьдесят седьмой».

Они были гораздо южнее пятидесяти семи градусов северной широты.

– Спасибо, – ответил Краузе. Он не будет ставить капитанам на вид мелкий грешок. В любом случае, если бы он погиб этой ночью, им бы пришлось расшифровать радиограмму. А они не знали, жив ли он. Это навело его на новую мысль. Трудно удержать в голове все, даже то печальное, о чем он сейчас подумал.

– Знаете ли вы, что этой ночью погиб «Виктор»? – спросил он.

– Нет! – ответил по рации потрясенный голос.

– Да, – сказал Краузе. – Его торпедировали в сумерках, и в полночь он затонул.

– Кого-нибудь спасли, сэр? – упавшим голосом спросила рация.

– Всех, насколько я знаю, кроме тех, кого убило взрывом.

– Колобок жив, сэр?

– Британский офицер связи?

– Да, сэр.

– Думаю, да.

– Я рад, сэр, – ответил один голос, а другой добавил: – Нашего Колобка так просто не утопишь.

Обладатель ленивого голоса представлялся Краузе высоким и сухощавым; очевидно, это было совершенно не так.

– Ладно, друзья, – произнес Краузе, вновь принуждая усталый мозг подбирать слова, поскольку приближался официальный момент и он имел дело с союзниками. – Теперь уже недолго.

– Да, сэр.

– Мне недолго предстоит вами командовать. – Это надо было произнести твердо и с показным безразличием. Рация уважительно молчала. – Я должен поблагодарить вас обоих за все, что вы сделали.

– Вам спасибо, сэр, – произнес один голос.

– Пожалуйста, – произнес Краузе самое глупое и банальное, что можно было сказать. – Теперь мне осталось только попрощаться с вами до следующей связи.

– До свидания, сэр. До свидания, сэр.

Краузе отошел от рации. На душе было грустно.

– Теперь насчет вас, сэр, – сказал Коул. – Когда вы последний раз ели?

Вопрос застиг Краузе врасплох. Когда-то он ел холодное мясо и салат, но никакими силами не мог бы вспомнить, когда именно. Одна вахта сменялась другой как-то чересчур быстро.

– Я выпил кофе, – промямлил он.

– И ничего не ели с тех пор, как я заказал вам обед, сэр?

– Нет, – ответил Краузе. И он категорически не желал, чтобы старший помощник надзирал за его личной жизнью, пусть даже этот старший помощник – старинный друг. – Я не голоден.

– Четырнадцать часов, как вы ели в последний раз, сэр.

– Чего я хочу, – сказал Краузе, утверждая свою независимость, – так это в гальюн. Есть не хочу.

К своей досаде он увидел себя капризным ребенком, а Чарли Коула – невозмутимой нянюшкой. И отговорку он придумал детскую.

– Отлично, сэр. Пока вы ходите, я велю принести вам завтрак. Я так понимаю, бесполезно уговаривать вас отдохнуть, пока не покажется самолет?

– Конечно, – ответил Краузе.

Это была его первая кампания; по крайней мере, она научит его в дальнейшем урывать каждую возможную минуту для отдыха. Однако резкий отпор Коулу позволил сохранить лицо.

– Так я и думал, – сказал Коул. – Рассыльный!

Коул начал объяснять рассыльному, чтобы тот нашел буфетчика и велел приготовить капитану яичницу с беконом. А Краузе оказался в положении человека, который брякнул что-то наобум, а это оказалось правдой. Он сказал, что хочет в гальюн, и теперь чувствовал, что не выдержит больше и секунды. Тем не менее ему едва хватило сил дотащиться до трапа и начать спуск. На первой ступеньке он вспомнил про красные очки и с облегчением решил, что они не нужны, поскольку уже светает. Он продолжил мучительный спуск в холодный свет и тоскливую тишину корабля. Голова кружилась, все тело ныло. В затылке пульсировала тупая, но раздражающая боль, каждый шаг казался пыткой. Он прошаркал в гальюн, не видя ничего вокруг, затем так же прошаркал наружу. Мостик казался невероятно далеким, покуда Краузе не вспомнил, что скоро придет подкрепление. Эта мысль его слегка оживила. По трапу он взобрался почти проворно. На входе в рубку ему отсалютовал Коул:

– Я пойду проверю орудийные расчеты и впередсмотрящих.

– Очень хорошо, Чарли. Спасибо.

Ему надо было сесть. Просто необходимо. Он дошел до угла рубки и тяжело опустился на стул. Облегчение от того, что он сидит, да еще после похода в гальюн, было неимоверное. Если не считать ног. Их как будто жгли каленым железом. В мозгу копошилась гадкая мыслишка; он уже отбросил ее давным-давно, а теперь она вернулась, омерзительная и настойчивая, словно всплывший из глубин зловонный труп. Снять ботинки. Нарушить приличия. Поступить смело. Да, команда всегда должна видеть капитана подтянутым, но сейчас боль в ногах важнее. Важнее всего. То, что сейчас, – это какая-то изощренная индейская пытка. Он должен, он просто обязан это сделать. Краузе нагнулся и развязал шнурки. Ослабил их. Собрался с духом и, ухватившись за каблук, попытался снять ботинок. Мгновение тот упорно сопротивлялся, потом… невыразимая смесь муки и наслаждения, на краткий миг напомнившая про Эвелин, с которой он испытывал нечто подобное. Краузе тут же забыл про Эвелин, сгибая и разгибая пальцы. Он вытянул стопу, чувствуя, как она оживает под толстым арктическим носком. Две секунды, пока он снимал второй ботинок, были почти нестерпимы. Но вот обе ноги свободны; десять пальцев блаженно сжимаются и разжимаются. Поставить ступни на ледяную сталь палубы и через толстые носки ощутить холод было чувственным удовольствием такой силы, что Краузе почти забыл себя предостеречь. Он вытянул ноги, ощущая, как к мышцам возвращается кровь. В то же мгновение – или несколько мгновений спустя, неизвестно, – он проснулся оттого, что начал заваливаться вперед. Еще секунда, и он впечатался бы носом в палубу.

Блаженство кончилось. Он вновь был на войне, его стальной мир качало на темных волнах. В любой миг гром и молния могут вспороть его корабль и безжалостная серая вода хлынет в пробоины, топя уцелевших, подбираясь к раскаленным котлам… Пиканье локатора напомнило о противнике в глубине, о постоянной бдительности. Впереди на горизонте различался ряд смутных силуэтов: беспомощные суда, которые он должен защищать. Краузе повернулся на стуле и увидел три других, которые ему предстояло отвести в безопасность.

– Рация, сэр, – сказал Харбатт. – Гарри.

Краузе уже забыл, что снял ботинки, и с изумлением обнаружил, что идет по палубе в носках. Но сейчас с этим ничего было не поделать.

– Джордж – Гарри. Прием.

В трубке раздался четкий голос капитан-лейтенанта Рода:

– У нас на радаре приближающийся самолет, сэр. Дистанция шестьдесят миль, пеленг ноль-девять-ноль.

– Спасибо, капитан. Возможно, это тот самолет, которого мы ждем.

– Возможно. – Тон подразумевал, что Род пережил много бомбежек и ничего не принимает на веру. Следующие несколько слов подтвердили это впечатление. – Я видел «кондоры»[63] даже и здесь, сэр. Но скоро мы все узнаем.

– Не сомневаюсь.

– Я доложу, как только буду уверен, сэр.

– Очень хорошо, капитан, спасибо.

Краузе положил трубку. Сердце билось заметно сильнее. Друг там впереди или враг, доклад означал, что они вошли в соприкосновение с другой стороной океана.

– Капитан, сэр. Ваш завтрак.

Поднос с белой салфеткой, под горбиками которой угадывались кофейник и тарелка. Краузе глядел на него без всякого интереса. Самолет в шестидесяти милях от «Джеймса», в семидесяти пяти – от «Килинга». Через пятнадцать минут он станет виден, через полчаса будет над головой. Здравый смысл требовал поесть за время передышки, пока еда еще горячая. Но усталость и волнение начисто прогнали аппетит.

– Очень хорошо. Поставьте на прокладочный стол.

Он снова позабыл, что стоит в носках. А ботинки, свидетельство его позора, стояли на палубе. За упоительный миг, когда он их снял, теперь приходилось платить вдесятеро.

– Рассыльный! Отнесите эти ботинки в каюту и принесите оттуда мои шлепанцы.

– Есть, сэр.

Рассыльный никак не выказал, что поручение ему неприятно; оно смущало лишь самого Краузе. Он ощущал всю горечь пилюли, поскольку заботился о достоинстве подчиненных и боялся оскорбить чувства рассыльного, даже не подозревая, насколько безосновательна эта боязнь. Ему легче было дать рассыльному смертельно опасное поручение, чем приказать тому взять в руки свою обувь. Забыв про мучения, понудившие его снять ботинки, Краузе мысленно поклялся никогда больше не делать себе таких поблажек. Есть теперь хотелось еще меньше. Однако он добрел до стола и равнодушно снял крышки. На него смотрела бело-золотая яичница-глазунья, от ломтиков жареного бекона шел дразнящий запах. И кофе! Кофе! Краузе налил чашку. От нее поднимался восхитительный аромат. Он выпил. Потом начал есть.

– Ваши шлепанцы, сэр, – сказал рассыльный, ставя их на палубу подле него.

– Спасибо, – с набитым ртом отвечал Краузе.

В рубку вошел Чарли Коул, и тут Краузе вновь вызвали по рации.

– Видим «Каталину»[64], сэр, – доложил Гарри.

– Хорошо, – ответил Краузе. Только сейчас он понял, как сильно опасался, что это будет «кондор». – Пароль правильный?

– Да, сэр. И я передал отзыв.

– Вижу самолет! Самолет прямо по курсу!

Впередсмотрящие «Килинга» орали как сумасшедшие.

– ПБ, сэр, – сказал Коул, глядя в бинокль на светлый восточный горизонт, потом добавил громко: – Очень хорошо, ребята. Это наш.

Расчет двадцатимиллиметровки уже начал направлять свое орудие вперед и вверх. Черная точка быстро приближалась со стороны конвоя, лихорадочно мигая. Точка, точка, тире, точка, тире, тире.

– Самолет сигналит: «UW», – доложили с сигнального мостика.

– Очень хорошо. Ответьте: «BD».

U W U W – пилота столько раз обстреливали свои, что он предпочитал не рисковать и повторял сигнал раз за разом. Сейчас самолет был виден во всех подробностях. Сама неуклюжая громоздкость летающей лодки успокаивала своей привычностью.

– Наш, не британский, сэр, – заметил Коул.

Сейчас уже хорошо видны были звезды на крыльях. Самолет с ревом пронесся над головой. Артиллеристы сорокамиллиметрового орудия закричали «ура» и замахали руками. Краузе и Коул провожали его взглядом, пока он почти не скрылся из виду. Затем самолет повернул налево, к югу.

– Проверяет, насколько мы растянулись, – сказал Краузе.

– Похоже на то. А заодно распугает все подлодки на тридцать миль вокруг, сэр.

Тоже верно. В такой ясный день ни одна подлодка не рискнет оставаться на поверхности, когда в небе кружит самолет. А под водой она полуслепа и медлительна и для конвоя опасна, лишь если случайно окажется прямо на его пути. Самолет развернулся и, уменьшаясь, полетел на восток вдоль правого фланга конвоя.

– Разве он не прикроет нас, сэр? – спросил Коул.

– Я знаю, что он делает, – сказал Краузе. – Он направит к нам группу сопровождения.

Птица небесная может перенести слово твое, и крылатая – пересказать речь твою[65]. Граф Изли и его группа уже далеко в море; «Каталина» сообщит им пеленг каравана.

– Летит почти на восток, чуть-чуть к югу, сэр, – заметил Коул, глядя в бинокль. – Значит, они практически прямо по курсу.

Практически прямо по курсу и, скорее всего, делают четырнадцать узлов. Караван и подкрепление сближаются со скоростью не меньше двадцати трех узлов. Через час-два они друг друга увидят. Краузе посмотрел вперед: замыкающие корабли конвоя уже были видны целиком; «Килинг» вернул отставших овец в стадо.

– Скрылся из виду, – сказал Коул, опуская бинокль.

Теперь было не угадать, сколько еще лететь самолету.

– Как насчет вашего завтрака, сэр? – спросил Коул.

Краузе не мог сознаться, что забыл, в каком состоянии оставил поднос. Он подошел к столу. На большой тарелке лежала холодная яичница и ломтики застывшего бекона.

– Я велю принести новый, сэр, – сказал Коул.

– Нет, спасибо, – ответил Краузе.

– Уж от кофе-то вы не откажетесь, сэр. Этот остыл.

– Ну…

– Рассыльный! Принесите капитану еще кофейник.

– Спасибо, – сказал Краузе.

– Скоро будет меняться вахта, сэр. Я спущусь в штурманскую.

– Очень хорошо, Чарли.

Коул ушел, и Краузе вновь поглядел на поднос. Машинально взял кусок поджаренного хлеба и начал жевать. Хлеб был холодный и жесткий, но исчез на удивление быстро. Второй кусок Краузе густо намазал маслом и джемом, а доев и его, машинально начал отправлять в рот куски холодного бекона.

Харбатт отдал честь и доложился о смене с вахты.

– Очень хорошо, мистер Харбатт. Мистер Карлинг! Мне нужен отчет о расходе топлива из машинного отделения.

– Есть, сэр.

Краузе вновь взглянул сперва на конвой, затем на три судна позади. Сентиментально ли его желание быть во главе каравана, когда прибудет подкрепление?

– Извините, сэр, – сказал рассыльный, ставя перед ним поднос с горячим кофе.

– Дайте мне сигнальный планшет и карандаш, – сказал Краузе.

Он написал сообщение.

– На сигнальный мостик, – приказал он. – И пусть передают медленно.

– Есть, сэр.

– Рация, сэр, – сказал Карлинг.

Вызывал «Джеймс».

– «Каталина» пересекает наш курс на расстоянии тридцать пять миль, сэр. Похоже, группа сопровождения уже недалеко. Я подумал, вы захотите узнать, сэр.

– Конечно. Спасибо большое, – сказал Краузе.

Он уже вновь направлялся в сторону кофейника, когда ему отсалютовал рассыльный:

– Суда в кильватере подтвердили сообщение, сэр.

– Очень хорошо.

Лейтенант-коммандер Ипсен поднялся из машинного отделения с письменным рапортом о расходе топлива. Осталось на пятьдесят семь часов на экономичной скорости. Достаточно.

– Спасибо, старший механик. Очень хорошо.

– Спасибо, сэр.

Конвой впереди шел почти правильным ордером. «Килинг» мог пройти в просвет между колоннами.

– Я принимаю управление, мистер Карлинг.

– Есть, сэр.

«Килинг» оторвался от трех подопечных в кильватере и вошел в просвет. Мимо скользили суда: потрепанные и почти новые, самой разной конструкции, покрашенные во все возможные цвета. В начале похода их было тридцать семь. Осталось тридцать; семь потонули. Да, потери тяжелые, но караванам случалось терять и больше. Он провел через океан тридцать судов. Из охранения потоплен один корабль; это и впрямь очень тяжелая потеря. Но у него два вероятных потопления и одно возможное. Ты взвешен на весах…[66] на весах… Краузе очнулся. Он заснул стоя, заснул, ведя корабль в опасном просвете внутри конвоя. Пока я размышлял, вспыхнул огонь[67]. Никогда еще он не чувствовал такой усталости.

Кофе должен помочь. Только тут Краузе вспомнил про принесенный ему кофейник. Тот почти остыл, но Краузе все равно себе налил. К тому времени, как он допил вторую чашку, они вышли из конвоя.

– Мистер Карлинг! Примите управление.

– Есть, сэр.

– Займите позицию в трех милях впереди коммодора.

– Есть, сэр.

– Баковый впередсмотрящий видит самолет прямо по курсу, сэр.

Это возвращалась «Каталина». На глазах у Краузе она сменила курс и вольготным зигзагом двинулась над конвоем, далеко заходя за оба его фланга. Кто дал бы мне крылья, как у голубя?[68] Видимость была отличная, волнение – умеренное.

– Баковый впередсмотрящий видит объект прямо по курсу, сэр.

Краузе поднял бинокль. Ничего не видно. Ничего? Ничего? Нет, вот оно: крохотная черная точка на горизонте.

– Баковый впередсмотрящий докладывает, объект – корабль.

Этот миг наступил. Вспышка-вспышка. Вспышка-вспышка-вспышка. Корабль на горизонте сигналил. Над головой щелкал затвор – прожектор «Килинга» отвечал. Вспышка-вспышка-вспышка. Краузе ничего не мог с собой поделать: сердце у него билось учащенно, руки немного дрожали.

– Мы дошли, сэр, – произнес рядом Коул.

– Да, – сказал Краузе.

Вбежал рассыльный.

Дальше шла частота. Краузе протянул планшет Коулу и подошел к рации. Трудно было пройти это расстояние.

– Джордж – Алмазу. Вы меня слышите?

– Алмаз – Джорджу. Вас слышу, – произнес английский голос. – Боюсь, вам пришлось туго.

– Не то чтобы совсем, сэр. Мы потеряли семь судов из конвоя, два получили небольшие повреждения.

– Всего семь?

– Да, сэр. «Кингс-Лэнгли», «Генриетта»…

– В данный момент названия не важны.

Это было заметным облегчением, поскольку Краузе мог вспомнить их лишь с большим трудом.

– И еще мы потеряли Орла, сэр.

– Орла? Очень печально.

– Да, сэр. Торпеда попала в машинное отделение. Вчера ночью. – Вчера? Почти невозможно поверить, что это было так недавно. Краузе с усилием собрал мысли. – В полночь он затонул. Для его спасения было сделано все возможное.

– Не сомневаюсь, капитан. В каком состоянии ваши корабли?

– У нас топлива на пятьдесят шесть часов на экономичной скорости, сэр. Одно легкое поражение четырехдюймовым снарядом в кормовой части главной палубы с незначительными повреждениями. Трое погибших, двое раненых, сэр.

– Четырехдюймовым?

– Подлодка дала бой на поверхности, сэр. Мы ее потопили. Предполагаю, что еще две тоже. Действия остальных судов эскорта были превосходны, сэр.

– Три подлодки? Отлично. Полагаю, у вас не осталось ни одной глубинной бомбы.

– У нас осталось две.

– Мм… – задумчиво произнесла рация. – А два других ваших корабля? Как их позывные?

– Гарри и Дикки, сэр.

– Я попрошу их доложиться мне лично.

Краузе послушал доклады. «Додж» – орудие уничтожено, глубинных бомб не осталось, серьезные повреждения на баке, заделанные, топлива на тридцать семь часов. «Джеймс» – осталось три глубинных бомбы, топлива на тридцать один час.

– Трудновато вам будет добраться до Лондондерри, – заметил Алмаз. Очевидно, это и был капитан граф Изли.

– Должны как раз дотянуть, сэр, – сказал «Джеймс».

– Не уверен, – ответил Алмаз.

На Краузе вновь нахлынула сонливость; как волны в прилив, она с каждым разом захлестывала все сильнее, на более долгое время. Он встряхнулся. Подкрепление уже полностью показалось из-за горизонта, четыре корабля в четком строю, эсминец Алмаза во главе, три сторожевика в его кильватере.

– Я отряжу вас троих в Лондондерри, – сказал Алмаз. – Так вы сможете идти в оптимальном режиме.

– Сэр, – начал Краузе, вынуждая мозг отыскивать правильную формулировку. – Говорит Джордж. Предлагаю остаться с конвоем. У меня топлива с запасом.

– Боюсь, что не могу этого разрешить, – ответил Алмаз. – Мальчиков надо проводить до дома, без присмотра их отпускать нельзя.

Сказано было шутливо, но тон возражений не допускал. Так бывало, когда рапира Краузе скользила вдоль рапиры соперника и запястье ощущало переход от слабой части клинка к сильной.

– Есть, сэр, – сказал он.

– Постройтесь на левом фланге конвоя, – приказал Алмаз. – Я подойду к правому.

– Есть, сэр.

– Вы чертовски хорошо выполнили свою задачу, капитан, – сказал Алмаз. – Мы все о вас тревожились.

– Спасибо, сэр, – ответил Краузе.

– До свидания и удачи вам, капитан.

– Спасибо, сэр, – сказал Краузе. – До свидания. Джордж – Гарри. Джордж – Дикки. Постройтесь в колонну в моем кильватере. Скорость тринадцать узлов. Курс ноль-восемь-семь.

Вместе с усталостью на него навалилась черная тоска. Что-то закончилось, завершилось. Последние ободряющие слова Алмаза, наверное, можно считать очень большим комплиментом. Очевидно, доведя караван почти до берегов Англии и передав подкреплению, он до конца выполнил порученный ему долг. Я доблестно боролся, закончил состязание[69]. Может он так сказать? Возможно. И все же, машинально отдавая приказы, которые уведут его прочь от конвоя, так долго бывшего главной его заботой, Краузе чувствовал невыразимую горечь. Он оглянулся за корму. Впереди долгая война, полная опасностей и тягот, но, даже если он останется в живых, едва ли ему случится вновь увидеть эти суда. Оставался один последний долг, последний шаг ради международной дружбы.

– Рассыльный! Сигнальный планшет и карандаш.

Ему не сразу удалось подобрать слова. Ладно, в эти последние секунды можно употребить удобное выражение еще раз.

– На сигнальный мостик, – сказал Краузе. – Поворачивайте вправо до курса ноль-восемь-семь, мистер Карлинг.

Он слышал, как рулевой отрепетовал команду Карлинга.

– Есть право руля до курса ноль-восемь-семь, сэр. На румбе ноль-восемь-семь, сэр.

Над головой щелкал затвор прожектора – передавали его сообщение. «Джеймс» и «Додж» поворачивали, готовясь занять позицию в кильватере «Килинга». Подкрепление занимало места в завесе, флаг Белой эскадры трепетал на ветру. Грозная, как полки со знаменами[70]. Краузе вновь пошатнулся. За звездно-полосатым флагом шел канадский и флаг Белой эскадры, но не было польского. Коммодор сигналил прожектором. Краузе вновь пересилил усталость и стал ждать.

Рассыльный принес сигнальный планшет.

Ну вот и финал. Все кончилось.

– Очень хорошо, – сказал Краузе рассыльному. – Мистер Карлинг, если я понадоблюсь, я в своей каюте.

– Есть, сэр.

Чарли Коул пристально смотрел на Краузе, но у того не было сил даже обменяться парой слов с другом. Немного поспишь, немного подремлешь, немного, сложив руки, полежишь[71]. Уже почти ничего не видя, он кое-как добрался до каюты.

Все вокруг плыло. Краузе кое-как сдернул башлык, который все это время так и висел расстегнутым, взялся за пуговицы полушубка, но не смог с ними справиться. Хотелось одного – спать. Краузе упал перед койкой на колени и сложил руки.

– Господи Иисусе…

С таким чувством он молился в детстве, когда любимая мамочка – теперь лишь смутное воспоминание – рассказывала ему о добром младенце Христе, который поможет мальчику в его горестях. Сейчас все вокруг заливал свет детства. В детстве Краузе всегда было солнечно. Его окружала любовь. Когда милой мамочки не стало, остался дорогой папа, который любил его за двоих и в своем безутешном горе всегда находил улыбку для сына. Дорогой папа; солнце, которое сияло над ними на рыбалке, – еще более яркое от счастья и радостного предвкушения, когда они ехали на поезде к проливу Каркинес ловить салем, или в тех очень редких памятных случаях, когда они переправлялись через бухту на пароме и, заняв места в катере, выходили из Золотых Ворот в сияющий под солнцем океан. Ради этого Краузе заучивал стихи из Библии; на рыбалку они отправлялись, только если он мог прочесть выученное, а если не мог, то папа огорчался и они никуда не ехали.

Солнечный свет померк. Неудобно было стоять коленями на стальной палубе, уткнувшись лицом в ладони на койке. На какую-то долю секунды он очнулся, вполз на койку и остался лежать ничком, повернув голову набок. Краузе лежал, раскинув руки и ноги, щетина колола грязное лицо, рот был приоткрыт. Он спал беспробудно, как мертвый.

Дома он учил Библию, в школе – математику. Еще он узнал про долг и честь и запомнил, что они неразделимы. Он учился милосердию и доброте, учился думать хорошо о других и беспристрастно – о себе, даже в то время, когда над ним еще сияло солнце. Свет погас, когда умер отец, оставив его сиротой только что после школы, как раз в то время, когда Америка вступила в войну. Сенатор рекомендовал сына любимого всеми пастора в Аннаполис – странная для того времени рекомендация, поскольку она не обещала политических выгод и не укрепляла какой-нибудь партийный союз, хотя в остальном сенатор действовал по старинке, то есть не стал выбирать по успеваемости.

Триста долларов. Столько досталось ему в наследство после продажи отцовских книг и мебели. На билет до Аннаполиса хватило, а там прожить он смог бы и без этих денег, на одно курсантское жалованье. Из-за войны их курс выпустили досрочно, не в 22-м, а в 21-м. Краузе был ровно средним в списке по успеваемости и вообще не выделялся ничем, кроме неожиданно обнаружившегося таланта к фехтованию. Он узнал кое-что о дисциплине, субординации и владении собой в дополнение к усвоенному в детстве. Рекомендация сенатора направила значительный потенциал в русло, которое Краузе никогда сам бы не выбрал. То была причуда случая из тех, что меняют судьбу народов. Без учебы в Аннаполисе Краузе стал бы, наверное, примерно таким же, но без сурового реализма, сдерживающего его человеческую натуру. Внушенная ему строгая и логичная дисциплина произвела странный эффект, наложившись на несгибаемый христианский дух, и прежде достаточно бескомпромиссный.

ВМФ США стал его домом, и много лет Краузе не знал другого. У него не было семьи, не было ни одного родного человека в целом свете, а когда служба забросила его в те места, где он рос, перемены там отрезали прошлое как ножом. Окленд стал шумным и чужим, холмы Беркли застроили. Через пролив Каркинес, с которым было связано столько счастливых воспоминаний, перекинули огромный уродливый мост, по которому сплошным потоком грохотали машины, а скоро и паромы в бухте сменились мостами – тот же безжалостно-целеустремленный поток ревущих машин, так не похожий на то, что ему помнилось. Солнце уже не светило так ярко, вся благостная доброта как будто исчезла.

Преображение было стремительным; казалось, он никогда тут и не жил. Какой-то другой мальчик, о котором он слышал во всех подробностях, ходил здесь в зеленную лавку за руку с матерью, сидел, зачарованный, в цирке, шагал в школу по улицам, ставшим теперь совсем другими. Это был не он; у него не осталось прошлого, не осталось корней. То, что он звал домом, заключалось между четырьмя стальными переборками; его семейная жизнь происходила в кают-компании. Из младшего лейтенанта в лейтенанты, затем – в лейтенант-коммандеры; с ответственностью приходил опыт. Семнадцать лет, с восемнадцати до тридцати пяти, он жил только службой, вот почему слова «признан годным и оставлен в прежнем звании» ранили так больно, хотя Краузе знал, что на десять лейтенант-коммандеров приходится лишь один кавторанг.

Но это было уже после того, как он встретил Эвелин, что значительно усилило удар. Краузе полюбил ее, как может любить только очень прямодушный человек. Первое чувство тридцатипятилетнего мужчины. Эвелин в свои двадцать с небольшим была и прекрасна, и умна – так он думал, а больше ничто не имело значения, – но при всем своем уме она не могла понять трагизм слов «признан годным и оставлен в прежнем звании». Он не решался поверить в ее бесчувственность, тем более – в ее глупость, поэтому винил себя и оттого мучился еще сильнее. Краузе любил ее так безумно, так слепо. Пьянящее счастье, непохожее на все, пережитое раньше, поглотило его с головой, начисто заглушив всякую мысль, будто он недостоин такого счастья, и прогнав любые упреки в утрате самоконтроля. То было блаженное время. Домик в Коронадо. В те недели Краузе начал пускать корни; голые холмы и выжженные пляжи Южной Калифорнии стали для него домом.

А затем «признан годным и оставлен в прежнем звании». Непонятливость Эвелин. Постыдное, страшное подозрение, что его кумир – колосс на глиняных ногах. Это подозрение еще усилилось, когда она не приняла его решимость исполнять свой долг – решимость, которую отказ присвоить ему очередное звание не только не поколебал, но, напротив, укрепил. Начались ссоры, доводившие его до приступов умоисступленной ярости. Следом приходили периоды страшного раскаяния. Он корил себя, что сказал такое Эвелин, что вообще сказал такое женщине, более того, что настолько потерял власть над собой, ровно так же, как терял ее в постели, – пугающая мысль.

И все же это почти не уменьшило боль, когда Эвелин рассказала ему про своего чернявого адвоката. Краузе и не знал, что такая боль вообще возможна. Боль, когда Эвелин ему сказала; беспросветное страдание, в котором не помогала даже гордость. Боль оставалась, пока он проходил необходимые формальности. Она взмывала к новым пикам всякий раз, как он осознавал невозможность обратить вспять хоть один шаг: остановить юридический процесс, отменить сделанное, взять назад сказанные слова. И самый острый пик в годовщину свадьбы, годовщину первой брачной ночи.

Оставалась служба, и надо было жить, несмотря ни на что. Не было отступлением от долга попросить главное управление кадров о переводе на Атлантическое побережье, дальше от Южной Калифорнии и дома в Коронадо; вырвать из земли пущенные было корни и жить дальше только ради службы. Случай, который привел параноика к власти в Германии и военную клику – в Японии, определил его производство в капитаны второго ранга, когда уже казалось, что этой мечте не сбыться. Случай сделал его сиротой, случай остановил на нем выбор сенатора. Случай поставил его во главе охранения конвоя. Случай сделал его таким, каким он стал, и поручил ему долг, который надо исполнить.

Теперь Краузе спал. Можно сказать, что он был счастлив в эти минуты, когда лежал, распластавшись, лицом в койку, в полном забытьи.

Барбет – выступ на борту корабля для обслуживания расположенных возле него артиллерийских орудий.

Баталер – специалист, ведающий на корабле денежным, пищевым и вещевым довольствием личного состава.

БП – боевой приказ.

ГДЛ (гидродинамический лаг) – прибор для измерения скорости корабля по отношению к окружающей его воде. Состоит из напорной трубки (трубки Пито), расположенной, как правило, у киля корабля и имеющей два отверстия: одно – направленное к носу корабля, а второе – под углом 90° к первому.

Глубинная бомба – снаряд с сильным взрывчатым веществом, заключенным в металлический корпус. Взрыватель срабатывает на заданной глубине. Обычно глубинные бомбы скатывали с кормы и одновременно выстреливали из бомбометной установки, так что серия состояла из шести бомб.

Кабельтов – мера длины, служащая для измерения в море сравнительно небольших расстояний (от голландского названия буксирного каната), около 200 м.

Комендор – морской артиллерист.

Комингс – окаймление отверстия в палубе судна (люка и др.) по его периметру, а также нижней части переборки под вырезом двери (порог). Предохраняет помещения под открытым люком и за дверью от попадания воды.

Корвет – здесь: сторожевой корабль специальной постройки в ВМС США и Великобритании периода Второй мировой войны.

Крыло мостика – часть мостика, выдающаяся в сторону наружного борта.

Курсовой угол – угол между диаметральной плоскостью судна и направлением на какой-либо предмет. Измеряется от 0 до 180° левого и правого борта.

Маневренный планшет – лист с напечатанной сеткой полярных координат, позволяющий графически решать задачи маневрирования. Используется при боевом маневрировании (занятие позиции для использования оружия, сближение с целью на заданное расстояние, уклонение от встречи и другие задачи), а также при расхождении с судами в море.

Мателот – соседнее судно в строю.

Назначенный (эскадренный) ход – ход, который назначается командиром исходя из задач плавания; исходя из него определяются все ступени хода: малый ход – половина назначенного хода, средний ход – три четверти, полный ход соответствует назначенному ходу, самый полный ход на 4 узла (для кораблей охранения – на 6) больше назначенного.

«Одерживай» – команда рулевому, означающая: положить перо руля в сторону, обратную повороту судна, с расчетом уменьшить угловую скорость корабля так, что в каждый данный момент (по приказанию) можно задержаться на том или ином курсе.

«Отводить» – команда рулевому, по которой руль постепенно отводится в диаметральную плоскость корабля.

Отрепетовать – ответить на приказ его повторением, чтобы показать, что приказ понят.

ПБ – патрульный бомбардировщик.

Пеленг – отсчитываемый по часовой стрелке угол между направлениями на север и на объект. Магнитный пеленг отсчитывается от магнитного меридиана, истинный – от географического меридиана, то есть от направления на Северный полюс. Они отличаются на величину магнитного склонения.

Пелорус – высокая колонка, на которую в кардановом подвесе устанавливается компас или другой прибор на судне.

ПЛ – подводная лодка.

Позиционное положение подводной лодки – надводное, полупогруженное положение, при котором на поверхности воды остается только ходовой мостик и часть боевой рубки подводной лодки.

«Право (лево) руля» – команда рулевому, по которой тот кладет руль на указанное число градусов. Если в команде градусы не указаны, руль перекладывают на заранее установленный угол.

Раковины – боковые свесы в кормовой части судна, в которых устанавливались ватерклозеты и ванны. На современных судах не делаются, но слово осталось в употреблении для обозначения направления примерно на 45° позади траверза.

Репитер (повторитель) – периферийный прибор, отображающий информацию, принятую от основного. Репитер компаса, установленный на каждом посту управления, принимает показания основного компаса.

Румб – в морской терминологии 1/32 полной окружности, а также одно из делений картушки компаса (расчерченной на 32 части).

«Руль на борт» – приказание рулевому положить руль вправо или влево (в зависимости от поданной команды) до предела, установленного для этих условий плавания.

Скула – изгиб на корпусе судна, где борт, закругляясь, переходит в носовую заостренную часть.

«Собачья вахта» – полувахта с 16 до 18 часов и с 18 до 20 (полувахты были введены для того, чтобы одно и то же лицо не стояло вахту в одно и то же время). Не путать с «Собачьей вахтой» в старом российском флоте, где матросы называли так вахту с полуночи до четырех часов утра.

Траверз – направление, перпендикулярное курсу судна или его диаметральной плоскости.

Циркуляция – здесь: кривая, описываемая судном при руле, положенном на какой-либо угол.

Эскадренный миноносец (эсминец) – боевой корабль для уничтожения подводных лодок и надводных кораблей (судов) противника, охранения своих крупных надводных кораблей и судов на переходе морей и в бою. Русское название «миноносец» происходит оттого, что в дореволюционной России торпеды назывались «самодвижущимися минами». Во время Второй мировой войны их, в дополнение к уже установленному легкому артиллерийскому вооружению, глубинным бомбам и торпедам, стали оборудовать зенитными орудиями, радарами и бомбометами.

См. морской словарь в конце книги.

175 см.

70 кг.

Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13: 8).

1 Петр. 5: 8.

Екк. 5: 1.

Пс. 54: 22.

Мф. 8: 9.

Екк. 12: 11.

Иов. 29: 15.

Ис. 27: 1.

«Сладкими Чарли» назвали радары марки SC, «Сладкими Джорджами» – радары марки SG. Они работали в S-диапазоне (SC на пятидесятисантиметровых волнах, более поздние SG – на десятисантиметровых) и предназначались для обнаружения надводных судов.

Ис. 28: 15.

Ис. 14: 9.

Ис. 36: 20.

Мф. 7: 8.

Пилленверферы – химические снаряды, начиненные углекислотным соединением, которое вступало с морской водой в бурную химическую реакцию, так что получалось облако пузырьков, дающее такое же эхо, как субмарина.

1 Кор. 13: 9.

За счет эффекта Доплера тон эха меняется. Более высокий тон («Доплер выше») означает, что пеленгуемый объект приближается, более низкий («Доплер ниже») – что он удаляется, «Доплера нет» – что расстояние между пеленгующим и пеленгуемым не меняется.

Иов. 41: 23.

Гал. 6: 5.

Пс. 67: 7.

Иак. 1: 12.

Еф. 4: 25.

Мф. 24: 28.

Лорьян – портовый город на западе Франции, в Бретани. Во время Второй мировой войны там находилась база немецких подводных лодок.

Пс. 90: 6.

Ин. 9: 4.

Ис. 17: 12.

Пс. 89: 5.

Ис. 40: 31.

1 Фес. 5: 21.

Притч. 16: 32.

1 Кор. 3: 13.

Пс. 29: 6.

Пс. 18: 1.

Пс. 13: 1.

Пс. 18: 13.

Гал. 6: 9.

Иов. 42: 5.

Пс. 117: 24.

Ср.: Мф. 10: 16: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби».

Авв. 2: 20.

2 Кор. 3: 6.

Откр. 2: 10.

Екк. 11: 7.

Притч. 23: 21.

Пс. 131: 4.

Пс. 102: 16.

«Бофорс» – автоматическое зенитное орудие калибра 40 мм, разработанное в начале 1930-х годов шведской фирмой «Бофорс». Самое широко применяемое средство противовоздушной обороны Второй мировой войны как у стран Оси, так и у союзников по антигитлеровской коалиции.

Суд. 16: 30.

Краут (от немецкого названия кислой капусты – зауэркраут) – презрительное название немцев, особенно немецких солдат, в Первую и Вторую мировые войны. Аналогично – русское «фриц».

Втор. 28: 67.

Речь идет о Мексиканской революции 1910–1917 гг. под руководством Панчо Вильи. Многие революционные командиры отличались особой жестокостью в расправах с противником.

Ис. 40: 31.

Гал. 4: 9.

Ис. 22: 13. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем!»

Притч. 22: 1.

Пс. 74: 7.

Екк. 8: 8 (новый русский перевод).

Кавалер ордена «За выдающиеся заслуги»; кавалер ордена Британской империи.

Гринвичское гражданское время.

«Фокке-Вульф Fw 200 Кондор» – немецкий четырехмоторный самолет. «Кондоры» использовались преимущественно в качестве самолетов дальней морской разведки и бомбардировщиков.

«Каталина» – американский патрульный бомбардировщик (летающая лодка). «Каталины» были вооружены пулеметами, могли нести глубинные бомбы и торпеды.

Екк. 10: 20.

Дан. 5: 27.

Пс. 38: 3 (новый русский перевод).

Пс. 54: 6.

2 Тим. 4: 7 (новый русский перевод).

Песн. 6: 10.

Притч. 24: 33.