Минуло уже более восьми десятилетий с тех пор, как в 1930 г. началась сплошная коллективизация крестьянских хозяйств – и как бы к этому сейчас ни относиться, она коренным образом изменила пути развития и уклад жизни деревни, стала важной судьбоносной вехой в истории нашей страны.

Вопросов вокруг проблемы коллективизации и образования колхозносовхозной системы существует много. Что это такое? То ли это историческая ошибка? Или, наоборот, это нечто закономерное, прогрессивное? Или, может быть, это причудливый синтез того и другого? И масса других вопросов.

Изучение этой проблемы необходимо также и в контексте перспектив развития современного сельского хозяйства. Хотя в обозримом будущем фермерские хозяйства и будут развиваться, но не думаем, что они будут доминировать. А доминировать будут, представляется, акционерные сельскохозяйственные предприятия, как правило, на базе бывших колхозов и совхозов. Подчеркиваем: на базе бывших колхозов и совхозов. То, что было заложено в 1930 г. и о чем повествуется в «Поднятой целине» М. А. Шолохова, оказалось таким наследием, от которого сегодня невозможно избавиться, если даже кому-то это очень захотелось бы. Реально это наследие можно как-то трансформировать, придавать ему иное качественное содержание.

Все это обусловливает повышенную актуальность проблемы коллективизации и ее последствий в судьбах нашего народа.

Проблема коллективизации довольно интенсивно разрабатывалась в советский период, особенно в 1960-е – 1970-е гг. Надо сказать, что эта тема относилась к числу наиболее политизированных и идеологизированных. Существовал целый набор идеологических штампов, клише, шаблонов, стереотипов, которым авторы должны были следовать неукоснительно. Малейшее отклонение от них было чревато обвинениями в оппортунизме, ревизионизме, отходе от линии партии и т. п., а это по тем временам были страшные обвинения. Это касалось всего комплекса вопросов, связанных с коллективизацией и образованием колхозно-совхозной системы.

Допустить смысловую корректировку в идеологических и политических постулатах было для авторов чрезвычайно рискованно и чревато неприятными последствиями. Например, если речь шла о перегибах, то надо было писать: борьба партии против перегибов и искривлений в колхозном строительстве – и ни в коем случае нельзя было написать: перегибы и искривления, допущенные партией. Это могло означать конец научной карьеры – такого не простили бы. Поэтому авторам надо было тщательно следить за формулировками, чтобы не допустить какой-либо идеологической погрешности. Таковы были издержки профессии историка в те времена.

При оценке советской литературы все это, конечно, надо иметь в виду, но, абстрагируясь от чрезмерной политизированности и идеологизированное™, следует признать ее весомый вклад в разработку проблем коллективизации, развития колхозного строя и т. д.

Сказывалась в советское время и ограниченность Источниковой базы. В архивах выдавались далеко не все документы, а только те, которые не имели грифа «секретно» или «совершенно секретно». Выпадал целый пласт исторических источников партийных и государственных органов и целиком были недоступны документы органов ОГПУ–НКВД. При такой ограниченности Источниковой базы трудно было вести разговор о достаточно полной и разносторонней научной разработке этой проблемы и ее различных аспектов.

Апологетическому характеру исследований по коллективизации и колхозно-совхозному строительству способствовал и характер доступных источников. Ведь засекречены были документы, в которых все это выглядело в неприглядном виде, а в доступных, наоборот, как правило, в радужных тонах. Вольно или невольно это накладывало соответствующий отпечаток на содержание и тональность исследований по этой теме.

Коллективизация и колхозное строительство и даже раскулачивание с выселением людей выглядели в каком-то приглаженном виде. Получалось, что крестьянство не пережило никакой трагедии, а, наоборот, без особых издержек вступило в новую, счастливую жизнь, которая олицетворялась с колхозами. По нашему мнению, из всего комплекса выходившей в советской время научной, популярной, мемуарной, художественной литературы именно в романе М. А. Шолохова «Поднятая целина» нарисована наиболее объективная картина коллективизации.

Тем не менее большой позитивный вклад советской научной литературы в изучение проблемы бесспорен. Была проведена значительная работа по сбору, систематизации, анализу доступного материала. Литературы в количественном отношении было довольно много (включая статьи в журналах, ученых записках и т. д.), так что уже в советское время стали выходить соответствующие библиографические указатели[1].

Выделить в качестве ведущих научных исследований советского времени надо, прежде всего; работы В. П. Данилова по истории доколхозной деревни и коллективизации, вышедшие в 1950-е – 1970-е гг.[2] В таком направлении, как история раскулачивания, выделяется вышедшая в 1972 г. монография Н. А. Ивницкого[3]. Отдельным направлением было изучение истории совхозов и совхозного строительства, и здесь ведущей фигурой был И. Е. Зеленин, выпустивший ряд монографий по этой тематике[4]. Выходили в свет также фундаментальные коллективные труды по истории коллективизации и, еще шире, по истории советской деревни периода 1920-х – 1930-х гг.[5]

Однако уже в 1980-е гг. стала все острее ощущаться ограниченность источниковой базы. Для дальнейшего плодотворного развития данного направления исторической науки (как в фактологическом, так и в концептуальном плане) требовалось радикальное расширение источниковой базы, что и произошло в конце 1980-х – 1990-х гг. за счет получения доступа исследователям к ранее засекреченным пластам исторических источников в виде документации с грифом «секретно» или «совершенно секретно» ОГПУ, НКВД, а также ЦК ВКП(б) и других партийных органов, СНК СССР и других государственных органов.

Важное значение имела публикация в 1989 г. документального сборника «Документы свидетельствуют. Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг.»[6], в котором ярко проявились отход от прежних стереотипов и стремление к коренному переосмыслению проблем коллективизации и раскулачивания. И хотя в сборнике преобладают материалы, отражающие официальные оценки происходивших в деревне событий, составителям удалось включить рассекреченные документы из партийных и государственных архивов, объективно освещающие положение в деревне (материалы ЦК ВКП(б), ЦИК и СНК СССР, ВЦИК, Нарком-зема, Колхозцентра и др.).

В конце 1980-х и 1990-х гг. произошел крутой поворот в разработке этой проблемы, который шел по двум линиям: 1) концептуальной; 2) и по линии массового ввода в научный оборот ранее засекреченных документов.

Вышел ряд документальных публикаций, среди которых надо выделить многотомное фундаментальное издание «Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. 1927–1939»[7]. Помимо Института российской истории РАН, в его подготовке участвовали Федеральная архивная служба России и ее архивы, Центральный архив ФСБ, Московская высшая школа социальных и экономических наук совместно со специалистами из США, Канады, Австралии, Великобритании и Республики Корея. Одновременно выходили в свет тома другого фундаментального документального издания – «Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ–НКВД. 1918–1939»[8].

Большинство документов, представленных в этих фундаментальных документальных публикациях, выявлено в архиве бывшего КГБ (ныне – ФСБ). Они проливают свет на многие явления, о которых раньше можно было только догадываться. Главное, по нашему мнению, в них – это то, что показано сопротивление крестьян коллективизации и раскулачиванию, проявлявшееся в различных формах.

В 1997–1998 гг. изданы два уникальных по своему составу и содержанию сборника документов: «Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине» и «Рязанская деревня в 1929–1930 гг.: Хроника головокружения»[9]. Помимо этого, вышел в свет еще ряд документальных публикаций, в том числе в регионах[10].

Здесь уместно упомянуть, что в 2008 г. вышел очередной том за 1930-й год документального сборника «“Совершенно секретно”: Лубянка – Сталину о положении в стране», в котором, среди прочих, представлены также документы, касающиеся коллективизации, положения в деревне, настроений в деревне и, особенно, отчеты органов ОГПУ по «кулацкой контрреволюции»[11].

Радикальное расширение источниковой базы означало не просто начало нового этапа в развитии данного направления исторической науки, а настоящий «революционный переворот».

Во-первых, данная научная проблема получила мощные жизненные силы для дальнейшего изучения, а до этого она в источниковедческом плане все более загонялась в тупиковую ситуацию.

Во-вторых, изучение новых архивных источников вскрыло множество аспектов и нюансов, о многих из которых раньше ввиду засекреченности документов ничего (или почти ничего) не было известно.

В-третьих, даже те аспекты проблемы, которые ранее в той или иной степени не были секретом для исторической науки, под воздействием ввода в научный оборот обширного нового материала стали разрабатываться несравненно более глубоко и всесторонне.

Наконец, ввод в научный оборот нового мощного пласта исторических источников привел не только к радикальному обогащению источниковой базы, но и во многих случаях к серьезной корректировке и переосмыслению многих вопросов изучаемой темы.

Особенно ярко все это проявилось в посвященных истории коллективизации и раскулачивания работах Н. А. Ивницкого, опубликованных в постсоветский период[12]. Концептуально они сильно разнятся с его же трудами по данным сюжетам, вышедшими в 1960-х – 1970-х гг., что является следствием коренного переосмысления многих принципиальных вопросов изучаемой темы.

Следует отметить, что научные исследования и сборники документов по коллективизации (причем на довольно приличной источниковой базе, с наличием подчас уникальных документов и материалов) выходят в свет и за рубежом. Так, канадская исследовательница Л. Виола опубликовала в 1996 г. в США научную монографию, посвященную крестьянскому сопротивлению коллективизации. В том же году в Италии вышел тематический сборник «Красная Армия и коллективизация деревни (1928–1933 гг.)»[13].

В настоящее время выявились целые сюжетные направления, которые раньше, в советское время, совершенно невозможно было исследовать ввиду полного отсутствия источников. К ним, в частности, относится спецпо-селенческая проблема. Вот, например, вышедшая в 2003 г. в издательстве «Наука» наша монография «Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960» целиком построена на ранее строго засекреченных документах, главным образом ОГПУ–НКВД[14]. Истории спецпоселенцев и спецпоселенческой системы, составной частью которой являлась «кулацкая ссылка», посвящены также научные труды В. А. Берлинских, Н. М. Игнатовой, С. А. Красильникова, Т. И. Славко, В. Я. Шашкова и других исследователей[15].

В постсоветской литературе практически единодушно осуждается «ликвидация кулачества как класса» в той форме, какой она осуществлялась. И с экономической точки зрения (уничтожение передовых крестьянских хозяйств, дававших товарную продукцию) и особенно с гуманитарной она выглядит ужасающе. Поэтому тех, кто бы все это одобрял и восхвалял, в современной литературе нет.

Что касается коллективизации, то в ее оценке в постсоветской литературе нет такого единодушия. Здесь мнения расходятся по узловому вопросу – было ли вообще нужно или не нужно кооперирование крестьянских хозяйств, являлось ли это назревшей исторической потребностью? Что касается ведущего историка-аграрника В. П. Данилова, то его критика политики коллективизации касалась в основном форм и методов ее осуществления, проявленного насилия над крестьянством, серьезных негативных последствий для производительных сил сельского хозяйства и т. д.

Но в главном В. П. Данилов и в постсоветский период остался на прежних позициях: кооперирование сельского хозяйства было исторической необходимостью; хозяйствование на мелких земельных участках с помощью примитивных орудий обрекало крестьян на тяжелый ручной труд, обеспечивая им всего-навсего поддержание существования, бесконечное воспроизводство всё тех же отсталых условий труда и быта. Он, правда, оговаривался, что мелкое крестьянское хозяйство отнюдь не исчерпало возможностей для дальнейшего развития, но они, эти возможности, были ограниченными с точки зрения потребностей страны, вставшей на путь индустриализации.

Такая точка зрения в настоящее время далеко не всеми разделяется. Мы же склонны с ней согласиться. В стране, осуществляющей модернизацию, полномасштабный переход к индустриальному обществу, аграрный сектор, представленный в основном сетью мелких полунатуральных хозяйств и более характерных для слаборазвитых стран Азии, Африки и Латинской Америки, в любом случае нуждался в реформировании-, разумеется, не обязательно в форме тотального включения крестьянства в колхозносовхозную систему.

Открытым остается вопрос о людских потерях при коллективизации, раскулачивании, а также голоде 1933 г. Имеющиеся в литературе оценочные цифры нельзя признать удовлетворительными. Особенно неудовлетворительно выглядит отнесение всей убыли, всего сокращения сельского населения к умершим и погибшим от коллективизации, раскулачивания, голода, хотя тогда шел интенсивный процесс урбанизации, стремительный рост городского населения в основном за счет массового исхода сельского населения в города. И это было главной причиной сокращения численности сельского населения.

Разумеется, социальные преобразования такого рода и масштаба не могли негативно не сказаться на демографической ситуации в деревне, привели к повышению смертности, снижению рождаемости и, в конечном счете, к заметному замедлению темпов роста населения СССР в целом.

По данным ЦУНХУ (Центрального управления народнохозяйственного учета), за 1929 год численность населения СССР увеличилась почти на 2,8 млн. В последующие три года (1930–1932) это увеличение составило еще 6,1 млн человек, однако среднегодовые темпы прироста населения были ниже уровня 1929 г. почти на 30 %. Спорным остается вопрос о масштабах смертности от голода в 1933 г. Данные ЦУНХУ о том, что за 1933 год уменьшение численности населения СССР составило 1,6 млн, ряд исследователей считает неполными, полагая, что в действительности демографические потери были значительно большими[16]. Было бы неверным скачок в уровне смертности в 1933 г. причислять только к негативным последствиям коллективизации – здесь имел место целый комплекс неблагоприятных факторов, включая стихийное бедствие (засуху) на больших территориях, в основных зерновых регионах (Украина, Северный Кавказ и др.).

Можно считать установленным масштаб смертности в «кулацкой ссылке», или на спецпоселении, что одно и то же. Через «кулацкую ссылку» за четверть века, т. е. с 1930 г. до ее окончательного упразднения по постановлению Совета Министров СССР № 1738–789сс «О снятии ограничений по спецпоселению с бывших кулаков и других лиц» от 13 августа 1954 г., прошло порядка 2,5 млн человек. В «кулацкую ссылку» попали не все раскулаченные, но большая часть. Там умерло не менее 700 тыс., в том числе 450 тыс. приходятся на первые четыре года (1930–1933). Это неестественно высокий уровень смертности, во много раз превышающий все допустимые показатели естественной смертности. В последующие 20 лет, с 1934 по 1954 г., в «кулацкой ссылке» умерло еще около 250 тыс. человек, но это уже была в основном естественная смертность (от старости и т. д.)[17].

Преобразования такого масштаба, каковым являлась коллективизация сельского хозяйства, невозможно было провести, не опираясь на какую-то социальную базу в деревне. А таковой социальной базой могла быть в основном только бедняцко-батрацкая часть деревни (примерно ⅓ сельского населения)[18]. Для них была характерна безлошадность, а без лошади в тех условиях вести нормальное сельское хозяйство было невозможно… Даже имея землю, «безлошадные» хозяйствовать самостоятельно не могли и, как правило, находились в зависимости от зажиточных слоев деревни. Такое положение трудно было изменить в одиночку; для них, т. е. для бедняцко-батрацкой массы, объективно выход был в объединении. В их среде встречались люди, подверженные антиколхозным настроениям, в том числе и откровенно прокулацким («подкулачники»), но таковых было явное меньшинство. В целом же именно бедняцко-батрацкая часть сельского населения и стала той социальной базой, на которую в основном опирались и при коллективизации, и при ликвидации кулачества.

В отличие от безлошадных бедняков и батраков, семьи крестьян-середняков, составлявшие почти ⅔ от общего числа крестьянских хозяйств, имели минимальное количество рабочего скота (обычно одну или две лошади), что позволяло им в достаточно приемлемом объеме выполнять весь цикл необходимых сельскохозяйственных работ. Середняцкая масса деревни была неоднородной, прослеживалась дифференциация в материально-бытовом положении (существовали понятия «крепкий середняк», «маломощный середняк» и т. п.). Факты, которыми мы располагаем, говорят о том, что идею образования колхозов большинство середняков встретило отрицательно (главным образом из-за того, что членство в колхозах требовало передачи в «общий котел» своего земельного надела, рабочего скота и другой единоличной собственности, а к такому повороту событий они были психологически не готовы). Однако перспективы создать по-настоящему высокопродуктивные товарные хозяйства у них были весьма призрачными. Середняцкие хозяйства – это, чаще всего, хозяйства малотоварные, потребительские, с тенденцией к очень медленному и неустойчивому, зависимому от многих факторов (природных, демографических и др.) росту производства. В середняцких хозяйствах безраздельно господствовал ручной и конно-ручной труд. Финансовых возможностей для приобретения тракторов, комбайнов и другой дорогостоящей техники у них не было.

В литературе последнего времени прослеживается тенденция абстрагироваться от фактора неоднородности крестьянства и различающейся ментальности отдельных его групп, а этого делать не следует – иначе картина получается, мягко говоря, не совсем соответствующая исторической правде.

В свете этого следовало бы воздерживаться от абсолютизации определения «революция сверху» применительно к коллективизации. Миллионные массы «низов» тоже имели к ней отношение. В крестьянской среде было (и немало) настоящих энтузиастов колхозного движения. Трактовку коллективизации как исключительно «революции сверху» мы расцениваем как поверхностную, одностороннюю. Более того, такая трактовка существенно искажает реальную картину.

В литературе трудно найти ясное и вразумительное объяснение того факта, почему, несмотря на негативное и скептическое отношение большинства крестьян к колхозам, тем не менее к 1936–1937 гг. коллективизация практически завершилась с почти полным охватом сельского населения колхозно-совхозной системой. Основной постулат советской литературы, что это якобы произошло вследствие осознания крестьянами преимуществ колхозного строя, явно грешит лукавством и, по крайней мере, к ¾ крестьянства неприменим. Нельзя признать приемлемым и распространенный в литературе и публицистике новейшего времени тезис о том, что крестьяне были загнаны в колхозы в результате главным образом карательно-репрессивных мер, чуть ли не под дулом пистолета.

По нашему убеждению, главное объяснение того, что почти все сельское население оказалось в колхозах и совхозах, следует искать в сфере фискально-экономической. С одной стороны, это были объявленные налоговые льготы для колхозов и колхозников, а с другой – постоянное усиление налогового пресса на единоличников.

В процессе удушения единоличных хозяйств важную роль сыграло состоявшееся 2 июля 1934 г. совещание в ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации, на котором выступал с речью И. В. Сталин. Он объявил о начале нового, завершающегося этапа коллективизации. Предлагалось перейти в «наступление» на единоличника путем усиления налогового пресса, ограничения землепользования и т. п. В августе – сентябре 1934 г. были повышены ставки сельхозналога с единоличников и, кроме того, введен для них единовременный налог, а также на 50 % увеличены нормы обязательных поставок продукции государству по сравнению с колхозниками[20].

С этими налогами и обязательными поставками и колхозникам было сложно справиться, они и не всегда справлялись, а единоличники-то должны были поставлять на 50 % больше! При такой налоговой и фискальной политике вести единоличные хозяйства стало совершенно невозможно. Для единоличников в хозяйственном плане это было равносильно смертному приговору. Для них, единоличников, оставались два выхода: либо бежать в город и устраиваться на заводы, фабрики и другие предприятия, либо идти в колхозы. Третьего пути практически не было.

Каждая семья, вступающая в колхоз, должна была писать заявление с просьбой о приеме, где обязательно указывалось, что они вступают в колхоз добровольно, или по своей воле. Так что юридически все это оформлено как добровольное волеизъявление крестьянства. Но исследователи, конечно, имеют право на собственные мнения на этот счет. Соглашаясь с мнением многих исследователей, что коллективизация применительно к большинству крестьянства была насильственной, мы исходим из того, что усиление налогового пресса на единоличные хозяйства, служившего основным побудительным мотивом для вступления в колхозы, являлось формой насилия. Однако часть крестьян вступали в колхозы вполне добровольно, связывая с ними свои жизненные перспективы и надежды. После публикации в начале марта 1930 г. статьи И. В. Сталина «Головокружение от успехов», осудившей факты насилия над крестьянами и декларировавшей принцип добровольности колхозного движения[21], происходил массовый исход («отлив») из колхозов. В августе 1930 г., когда «отлив» прекратился, колхозы объединяли 21,4 % крестьянских хозяйств[22]. Вот эту величину мы условно определяем как удельный вес крестьян, для которых коллективизация была действительно делом добровольным.

Не следует изображать дело так, что проведение радикальных социально-экономических преобразований в деревне вопреки воле и желанию большинства крестьян будто бы является большевистским изобретением. Такой подход к крестьянству находится в русле многовековых российских традиций. В эпоху крепостного права и после его отмены поземельные отношения регулировались посредством административного ресурса, а любые протестные проявления подавлялись по преимуществу мерами карательного характера. Такие острейшие протестные проявления, как разинщина или пугачёвщина, в природе происхождения которых далеко не последнее место занимало недовольство существующими поземельными отношениями, подавлялись с особой жестокостью.

В современной литературе высказывается ряд оригинальных идей, некоторые из которых, мягко говоря, озадачивают. Чего стоят, например, определения, что система колхозов и совхозов есть якобы Агро-ГУЛАГ. Полагаем, не нужно объяснять, что такое ГУЛАГ и что такое организация сельскохозяйственного производства в форме колхозов и совхозов. Это же совершенно разные вещи. По нашему убеждению, подобные псевдоноваторские идеи следует решительно отметать как несостоятельные.

Довольно странно звучат также призывы вернуться к системе мелких единоличных хозяйств, существовавших до коллективизации. По всем канонам экономической науки колхоз при всех его недостатках по сравнению с мелким единоличным хозяйством – это значительно более передовая, более прогрессивная форма сельскохозяйственного производства.

Приведем такое образное сравнение. Допустим, археологи выявили какую-то археологическую культуру, носители которой достигли уровня бронзового века и вдруг на каком-то этапе утратили технику обработки металлов и откатились назад, в каменный век. Это регресс. Примерно то же самое означают и призывы вернуться к системе единоличных хозяйств периода 1920-х гг. – пятиться назад, а надо, наверное, все-таки двигаться вперед. Правда, впереди много туманного и неясного относительно перспектив развития сельского хозяйства.

Имеющие место в литературе и публицистике исключительно негативные оценки колхозам и совхозам зачастую даются безотносительно к общеисторическому контексту, без учета реалий соответствующей исторической эпохи. Как-то забывается, что в ту историческую эпоху, когда функционировала колхозно-совхозная система, наша страна сделала мощнейший индустриальный рывок, одержала победу в Великой Отечественной войне, превратилась в ядерную державу, вышла в космос.

Конечно, советская литература в силу известных причин была нашпигована всякого рода идеологическими штампами, шаблонами и стереотипами. Однако и в постсоветской литературе наблюдается нечто подобное, но, как правило, с противоположным знаком. Например, если советская литература была стереотипно антикулацкой, то постсоветская – не менее стереотипно прокулацкой.

Государственные закупочные цены на зерно и другие сельскохозяйственные продукты были в 10–12 раз ниже рыночных[23]. Это было очень похоже на прямой грабеж колхозов и колхозников со стороны государства (кстати, проблема низких закупочных цен, хотя и не так остро, как в 1930-е гг., существует и поныне). Такая закупочная политика формировалась еще в 1920-е гг. (главным образом в связи с поиском накоплений для индустриализации) и нередко была предметом острых внутрипартийных дискуссий. Выступая на одном из пленумов ЦК партии (9 июля 1928 г.), И. В. Сталин заявил, что основным источником такого накопления должны стать «ножницы» между городом и деревней, т. е. продажа крестьянину промышленных товаров по высоким ценам и закупка сельхозпродукции по низким, и «это есть нечто вроде “дани”, нечто вроде сверхналога»[24]. Подобная ценовая политика к сельскохозяйственной продукции (по определению Сталина, нечто вроде дани или сверхналога) утвердилась в стране на многие десятилетия вперед.

Распространено мнение, что колхозно-совхозная система, положительно проявившая себя на определенных исторических этапах, тем не менее в долговременной исторической перспективе оказалась тупиковой, не способной решить продовольственную проблему в стране, что и обусловило ее кризис на рубеже 80–90-х гг. XX века. Возможно, это и так, но нельзя забывать, что в развитие колхозно-совхозной системы изначально был заложен порочный экономический алгоритм, и всю свою историю она функционировала в условиях искусственно заниженных закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию, выплачивая, таким образом, «дань», или «сверхналог». Будь на ее месте фермерские хозяйства, то их в таких условиях неизбежно ожидало бы массовое банкротство, но колхозносовхозная система в силу своей организации ухитрялась выживать. Во всяком случае, от этого немаловажного фактора нельзя абстрагироваться при оценке системы колхозов и совхозов и ее места и значения в отечественной аграрной истории.

В основном как следствие выкачивания из сельского хозяйства в широких масштабах указанной выше «дани» («сверхналога»), в 1930-е – 1940-е гг. выдача колхозникам продукции по выработанным трудодням была крайне незначительной, далеко не обеспечивавшей прожиточного минимума. Причем она чаще всего была ниже прожиточного минимума не на какие-то проценты, а в разы. Поэтому, если человек избирал себе выплаты по колхозным трудодням в качестве единственного источника существования, то он обрекал себя на голодную смерть. Причем со 100-процентной гарантией, без вариантов. Вопрос стоял в том, когда именно человек умрет – до Нового года или после, но умрет обязательно. Чтобы не допустить этого, надо было, не полагаясь особо на выплаты по колхозным трудодням, вести личное подсобное хозяйство, на котором выращивали для пропитания различные продукты (в первую очередь картофель). В личном подсобном хозяйстве колхозников разрешено было также иметь одну корову, несколько голов овец, коз, свиней, домашнюю птицу. За счет этого и выживали. Хотя и это не всегда спасало от голодной смерти. Позднее, уже во времена Н. С. Хрущева и Л. И. Брежнева, положение существенно изменилось в лучшую сторону, но тогда, в 1930-е – 1940-е гг., именно так оно и было.

Заметное место в современной литературе занимают попытки найти альтернативы сталинскому плану коллективизации и раскулачивания. В конце 1920-х гг. единственной реальной альтернативой была бухаринская концепция постепенного построения аграрно-кооперативного социализма с мирным врастанием кулака в социализм. Оба плана, И. В. Сталина и Н. И. Бухарина, были социалистическими, и разницу между ними можно сформулировать так: сталинский план – радикальный социалистический, бухаринский – умеренно социалистический.

Поскольку оба плана были социалистическими, то в них, естественно, отсутствовали идеи (например, идея акционирования), которые воспринимались как капиталистические. Мы считаем, что в 1929–1932 гг. при массовой коллективизации крестьянских хозяйств буквально напрашивалась идея, чтобы осуществить это в форме акционирования и тем самым сохранить у членов колхозов чувство реальных совладельцев колхозной собственности. Однако термины «акции», «акционирование» и т. п. однозначно воспринимались как понятия сугубо капиталистические. В этом смысле мы расцениваем оба плана как ограниченные определенными рамками, и эта ограниченность диктовалась идеологией.

Вкратце бухаринская концепция выглядела так: частное крестьянское хозяйство постепенно вовлекается в русло социалистического развития через кооперативы для целей сбыта, снабжения, кредитования и, со временем, производства. Бухарин предупреждал, что для этого потребуется очень длительный период, что продвижение по этому пути пойдет черепашьим шагом[25]. Стержнем концепции аграрно-кооперативного социализма Бухарина было реформаторство, постепенность и стремление к сохранению гражданского мира. Поэтому, говорил Бухарин, не следует ориентироваться на какую-то «третью революцию»[26]. Насколько тезис о необходимости «третьей революции» был чужд Бухарину, настолько он был близок социалистическому мировоззрению Сталина. Перспектива постоянно ослабевающей классовой борьбы как правильного пути к социализму (по Бухарину) была психологически глубоко чужда Сталину, уверенному, что эта борьба (классовая) будет обостряться.

Явно слабым местом в позиции Н. И. Бухарина была его идея «мирного врастания кулака в социализм». Термин «кулаки» является синонимом понятия «сельская буржуазия», а их численность и удельный вес в составе сельского населения были относительно невелики (в 1927 г. к категории кулацких относились 3,9 % крестьянских хозяйств)[27]. Непонятно было, как кулаки могли мирно врастать в социализм, будучи выразителями и носителями фермерского, частнокапиталистического пути развития сельского хозяйства. Что значит врасти в социализм? Это значило, что рано или поздно придется вступить в какое-то коллективное хозяйство с отказом от единоличной земельной собственности, от частного предпринимательства. А сама эта идея была им глубоко чужда и ненавистна. Они были носителями тенденции, диаметрально противоположной той, которую навязывало Политбюро во главе с И. В. Сталиным, и в перспективе многие из них (если бы им не мешали) могли вырасти, выражаясь современным языком, в преуспевающих капиталистов-бизнесменов сельскохозяйственного профиля. На тот момент они, т. е. кулаки, в массе своей еще таковыми не были, но в перспективе могли ими стать. Поэтому проведенная операция по раскулачиванию, ликвидации кулачества как класса носила также и превентивный характер. Наносился смертельный удар по самой тенденции – фермерской, частнокапиталистической. Сама эта тенденция с корнем вырывалась и уничтожалась.

Концепция аграрно-кооперативного социализма Бухарина с идеей мирного врастания кулака в социализм была не революционной. Она была эволюционной, реформаторской. Бухарин претерпел трансформацию из революционера в эволюциониста-реформатора, а Сталин как был революционером, так и продолжал им оставаться.

С позицией Сталина ясно. А вот в какой степени он мог опираться на партгосаппаратных работников различных звеньев? Что представляли из себя эти люди, которых принято называть партгосноменклатурой? В первую очередь, что представляли из себя руководящие партийные работники всех звеньев, начиная от секретарей райкомов и вверх по вертикали до членов ЦК ВКП(б)? Получается так, что хотя и тогда полным ходом шла их трансформация из профессиональных революционеров в обычных чиновников, но на тот момент, т. е. на момент конца 1920-х – начала 1930-х гг., эта трансформация еще не зашла достаточно далеко, они еще оставались больше революционерами. Еще свежа была память о героике относительно недавних революционных битв, Гражданской войны, «военного коммунизма» – оттуда они черпали свое вдохновение и в массе своей психологически были предрасположены к действиям радикального, революционного характера.

Теперь коснемся вопроса о ментальности в этом вопросе сотен тысяч рядовых членов партии того времени. Еще в своем докладе XIV съезду партии (1925 г.) Сталин сказал: «Если задать вопрос коммунистам, к чему больше готова партия – к тому, чтобы раздеть кулака, или к тому, чтобы этого не делать… я думаю, что из 100 коммунистов 99 скажут, что партия всего больше подготовлена к лозунгу: бей кулака»[28].

Это к вопросу о том, насколько характерны или нехарактерны образы Давыдова и Нагульнова в «Поднятой целине» М. А. Шолохова с их нацеленностью на уничтожение (экономическое и социальное) кулака, что, в общем-то, находилось в полной гармонии с нацеленностью самого Сталина. Со слов Сталина получается, что таковых, т. е. типа Давыдова и Нагульнова, было 99 % от всего состава партии. Но даже если допустить, что Сталин здесь несколько преувеличил, сгустил краски, все равно ясно, что Бухарин со своей идеей мирного врастания кулака в социализм мог опираться на какую-то очень ограниченную часть партии. И это обстоятельство, конечно, в немалой степени предопределило конечное политическое поражение Бухарина.

Отсюда вытекает вывод, что, если говорить о реальности каких-то альтернатив, то всегда надо иметь в виду такой фактор, как тогдашний менталитет правящей партии, а не сводить все дело к личной позиции Сталина.

С учетом упомянутого выше радикального расширения и обогащения источниковой базы еще предстоит написать обобщающие монографические исследования (индивидуальные и коллективные). Есть здесь место и для подготовки кандидатских и докторских диссертаций. Наработки советской историографии ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов – все, что в ней есть полезного, надо использовать.

Самое сложное состоит в выработке новых концепций проблем коллективизации, колхозно-совхозной системы и их места в рамках командноадминистративной системы и, еще шире, их места в истории нашей страны в целом. Мы употребляем слово «концепции» во множественном числе, так как выработка какой-то одной согласованной концепции невозможна ввиду очевидного плюрализма мнений, различия в подходах и методиках. К тому же эта проблема до такой степени неоднозначна и противоречива, что просто обречена быть в науке остродискуссионной.

Как известно, коллективизация сельского хозяйства в 1929–1933 гг. сопровождалась раскулачиванием. В конце 1929 – начале 1930 г. в некоторых краях и областях по решениям местных органов власти началось выселение кулаков за пределы области (края) с конфискацией имущества. В дальнейшем раскулачивание приняло более широкие масштабы. Кулаки были разделены на три категории: первая – контрреволюционный актив: кулаки, активно противодействующие организации колхозов, бегущие с постоянного места жительства и переходящие на нелегальное положение; вторая – наиболее богатые кулаки, местные кулацкие авторитеты, являющиеся оплотом кулацкого антисоветского актива; третья – остальные кулаки. На практике выселению с конфискацией имущества подвергались не только кулаки, но и так называемые подкулачники, т. е. середняки, бедняки и даже батраки, уличенные в прокулацких и антиколхозных действиях.

Главы кулацких семей первой категории арестовывались, и дела об их действиях передавались на рассмотрение спецтроек в составе представителей ПП (полномочное представительство) ОГПУ, обкомов (крайкомов) ВКП(б) и прокуратуры. Кулаки, отнесенные к третьей категории, как правило, переселялись внутри области или края, т. е. не направлялись на спец-поселение.

Раскулаченные крестьяне второй категории и семьи кулаков первой категории выселялись в отдаленные районы страны на спецпоселение, или трудпоселение (иначе это называлось «кулацкой ссылкой», или «трудовой ссылкой»). В справке Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ под названием «Сведения о высланном кулачестве в 1930–1931 гг.» указывалось, что в это время было отправлено на спецпоселение 381 173 семьи общей численностью 1 803 392 человека. В этом же документе представлена статистика выселенных семей по регионам[29].

До 1934 г. крестьяне, отправленные в «кулацкую ссылку», назывались спецпереселенцами, в 1934–1944 гг. – трудпоселенцами, с марта 1944 г. – снова спецпереселенцами (с 1949 г. – спецпоселенцами) контингента «бывшие кулаки». Во второй половине 30-х годов наряду с названием «трудпоселенцы» продолжал употребляться и термин «спецпереселенцы» (как на бытовом уровне, так и в официальных документах).

О существовании в СССР в период 1930-х – 1980-х гг. историографии этой проблемы говорить можно только с большими натяжками. Историки были лишены источниковой базы, так как вся соответствующая документация была строго засекречена. Не допускалась публикация никаких материалов, в которых бы упоминались «кулацкая ссылка» или спецпереселенцы. Поэтому не выходило не только научных исследований, но и мемуарной и художественной литературы по данной тематике. Даже простое употребление таких терминов, как «спецпереселенцы», «спецпоселенче-ская система», «кулацкая ссылка» и т. п., было категорически запрещено в открытой печати. Трудно найти какую-то другую тему, на исследование которой было бы наложено табу в столь тотальной форме.

Несмотря на прочность закрытия этой проблемы для историков в СССР, на практике в этой «броне» выявились отдельные слабые места, которые в той или иной степени удалось пробить советской исторической науке. Это касалось освещения ряда аспектов истории спецпоселенческой системы в виде «кулацкой ссылки» в 1930-е гг. Под прикрытием исследования проблемы коллективизации сельского хозяйства и ликвидации кулачества как класса ряд историков (прежде всего А. А. Голубев, Н. А. Ивницкий, В. А. Сидоров, А. П. Финаров, В. Т. Шуклецов) в своих трудах, опубликованных в 60-х – 70-х гг., сделали небезуспешные попытки проследить дальнейшую судьбу кулаков в местах высылки и в общих чертах обрисовали «кулацкую ссылку», по крайней мере, в период первой половины 1930-х гг.[30] Разумеется, эти авторы не употребляли «запрещенную терминологию» (и избегали «запрещенную» интерпретацию фактов), но им удалось пробить бреши в «запретной теме» посредством освещения, хотя бы отчасти, истории спецпоселенчества, опираясь в основном на собранные буквально по крупицам факты из очень узкого круга доступных тогда документов, выявленных в центральных и областных архивах. Однако отсутствие массовой источниковой базы в виде совершенно секретных документов ВКП(б), ОГПУ–НКВД и др. давало о себе знать, и о всестороннем освещении истории той же «кулацкой ссылки» говорить еще было рано.

Но даже такое ограниченное освещение спецпоселенческой системы в виде «кулацкой ссылки» с насыщенностью идеологически выдержанных (в глазах Идеологического отдела ЦК КПСС) формулировок и оценок типа «трудовое перевоспитание» и т. п. не всегда спасало авторов от неприятных последствий. В 1975 г. монография Н. А. Ивницкого была подвергнута разгромной критике на страницах журнала «Вопросы истории КПСС»[31].

В законченном виде концепция советской историографии относительно экспроприации кулачества и создания для него системы специальных поселений, где оно «перевоспитывалось» в политическом и трудовом плане, выражена в опубликованной в 1972 г. статье А. А. Голубева. В ней говорится, что «во-первых, партия сделала все для того, чтобы ликвидация последнего в стране эксплуататорского класса проходила наиболее безболезненным путем» и «во-вторых, исторический опыт КПСС доказал принципиальную возможность политического перевоспитания значительной части бывших эксплуататоров»[32]. Для советской литературы был характерен тезис о том, что с «эксплуататорами»-кулаками обошлись значительно гуманней и безболезненней, чем с их предшественниками – помещиками и капиталистами.

В советское время и в пропаганде, и в общественном создании экспроприация кулачества с выселением его в «холодные края» воспринималась как славная победа партии, рабочего класса и всего трудового народа.

Такое восприятие, прочно внедренное в массовое сознание, господствовало не только при Сталине, но и несколько десятилетий после Сталина, вплоть до конца 1980-х гг.

Ситуация в историографии резко изменилась с 1989 г., когда исследователи получили доступ к ранее закрытым архивным фондам, в том числе документации ОГПУ–НКВД – МВД – МГБ. В 1990–1992 гг. в журнале «Социологические исследования» вышла серия моих статей по «кулацкой ссылке», построенных почти исключительно на документах ранее засекреченных архивных фондов[33]. С 1993 г. стали выходить работы и других исследователей по истории «кулацкой ссылки», среди которых следует выделить монографии Н. А. Ивницкого, С. А. Красильникова, Т. И. Славко, В. Я. Шашкова[34]. Непосредственно по этой теме вышел ряд документальных публикаций[35]. Ценные сведения, касающиеся «кулацкой ссьшки», имеются также в фундаментальных документальных публикациях «Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД» и «Трагедия советской деревни»[36]. Концептуально постсоветская литература резко отличается от советской – в ней практически единодушно и само раскулачивание, и направление раскулаченных в «кулацкую ссылку» расцениваются как чудовищное преступление, совершенное сталинским политическим руководством по отношению к наиболее дееспособной в экономическом плане части крестьянства.

Идея спецпоселенчества была впервые сформулирована в постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) о выселении раскулачиваемых от 30 января 1930 г. В той части постановления, где речь шла о высылке кулаков в Северный край, Сибирь, Урал и Казахстан, имелось добавление: «Высылаемые кулаки подлежат расселению в этих районах небольшими поселками, которые управляются назначаемыми комендантами». И здесь же отмечалось: «Районами высылки должны быть необжитые и мало обжитые местности с использованием высылаемых на сельскохозяйственных работах или промыслах (лес, рыба и пр.)»[37].

Термин «спецпереселенцы», трансформировавшийся в конце 1940-х гг. в «спецпоселенцы», обязан своим появлением «творчеству» комиссий В. В. Шмидта и В. Н. Толмачева. В апреле 1930 г. была создана Всесоюзная комиссия «по устройству выселяемых кулаков» во главе с зам. председателя СНК СССР В. В. Шмидтом, а на российском республиканском уроне аналогичную по функциям комиссию возглавлял зам. наркома внутренних дел РСФСР В. Н. Толмачев. В первых протоколах этих комиссий сначала употреблялся термин «выселяемые кулаки», потом – «переселяемые кулаки», затем – «кулаки-переселенцы», и, наконец, в протоколе № 5 заседания комиссии Толмачева от 9 июня 1930 г. впервые появилось обозначение «спецпереселенцы»[38]. По-видимому, оно «наверху» всем понравилось, поскольку сразу же прочно вошло в тогдашний специфический лексикон.

Казалось бы, ситуация со статистикой направленного в 1930–1931 гг. на спецпоселение кулачества предельно ясная. Однако в 2003 г. в журнале «Вопросы истории» вышла статья В. П. Данилова, в которой утверждается, что «общая численность спецпереселенцев на 30 сентября 1931 г. составила 517 665 семей, насчитывающих 2 437 062 человека»[39]. Откуда же взялись эти цифры, не фигурирующие ни в одном из известных науке документов? Оказывается, их вывел сам Данилов, исходя из ошибочного представления, что переселенные внутри областей (136 639 семей, 633 670 человек) якобы не входят в общую статистику высланного кулачества, Поэтому он произвел такие арифметические действия: в семьях – 381 026 + 136 639 = 517 665; в людях – 1 803 392 + 633 670 = 2 437 062. Эти расчеты, конечно же, являются грубой ошибкой и серьезным искажением реальной картины. Переселенные внутри областей входят в общую статистику высланного кулачества, и, следовательно, расчет следует вести такой: всего выслано в 1930–1931 гг. 381 026 семей (1 803 392 человека), из них 136 639 семей (633 670 человек) расселено внутри областей. Данные таблицы 1 не оставляют ни малейших сомнений на этот счет.

Для тех же, кто по-прежнему усматривает в «статистике Данилова» некое «серьезное научное открытие», еще более детально демонстрируем, как реально выглядят эти «расчеты»: в семьях – 244 387 + 136 639 + 136 639 = 517 665; в людях – 1 169 722 + 633 670 + 633 670 = 2 437 062. Тут уже совершенно ясно, что мы имеем дело не с «научным открытием», а с нелепой арифметической ошибкой. В обоих случаях одно из слагаемых приплюсовано дважды (видимо, по рассеянности). Конечно, В. П. Данилов не преследовал цель умышленно сфальсифицировать статистику – это досадное недоразумение, в целом совершенно не характерное для его научной деятельности.

В перспективе в ходе дальнейшего исследования реально возможны незначительные уточнения содержащихся в настоящей статье отдельных статистических показателей, но не влияющих на их масштаб. Поэтому встречающуюся в литературе и публицистике статистику принципиально иного масштаба можно смело квалифицировать как недостоверную.

Мы вынуждены опровергнуть один из основных статистических постулатов А. И. Солженицына, согласно которому при раскулачивании в 1929–1930 гг. было направлено «в тундру и тайгу миллионов пятнадцать мужиков (а как-то и не поболе)»[41]. Эта «статистика» (разумеется, чисто интуитивная, без опоры на какие-либо документы) присутствует в его знаменитом труде «Архипелаг ГУЛАГ». Здесь допущено преувеличение более чем в семь раз. При этом столь грубое искажение действительности трудно ставить А. И. Солженицыну в вину, поскольку его труд «Архипелаг ГУЛАГ» носит мемуарно-публицистический характер, где автор имеет право строить «самодельную» статистику на основе собственных представлений. Однако мы, профессиональные историки, не имеем на это права и обязаны пользоваться документально подтвержденной информацией.

В 1932–1933 гг. на спецпоселение поступило еще свыше 300 тыс. человек, подавляющее большинство которых составляли раскулаченные крестьяне. Таким образом, всего за 1929–1933 гг. в «кулацкую ссылку» было направлено более 2,1 млн человек. Однако наличие этих людей на спецпоселении (трудпоселении) на определенные даты всегда было значительно ниже указанного числа из-за большой убыли (массовые побеги, высокая смертность, освобождение «неправильно высланных» и др.). По состоянию на 1 января каждого года численность спецпереселенцев (труд-поселенцев) в 1932–1940 гг. выглядела так: 1932 г. – 1 317 022,1933 г. – 1 142 084, 1934 г. – 1 072 546, 1935 г. – 973 693, 1936 г. – 1 060 361, 1937 г. – 1 053 137, 1938 г. – 1 010 749, 1939 г. – 987 918, 1940 г. – 997 513 человек[42].

К началу 1932 г. на учете в «кулацкой ссылке» числилось свыше 1,3 млн спецпереселенцев, а было их направлено туда в 1930–1931 гг. немногим более 1,8 млн. Следовательно, за 1930–1931 гг. убыль составила около 0,5 млн человек. В документах нет указаний на то, из каких компонентов слагалась эта убыль. Конечно, не вызывает сомнений, что главными компонентами являлись побеги и смертность. Причем, как правило, на первом место по численности находились бежавшие, на втором – умершие. Например, в 1930–1931 гг. в систему уральских трестов «Западолес» и «Свердлес» было передано 130 613 спецпереселенцев, из них к середине 1934 г. 60 214 бежало и 31 240 умерло[43]. Это же подтверждают и имеющиеся у нас сведения по отдельным районам. В Коми-Пермяцком округе из 26 964 спецпереселенцев к середине 1934 г. бежало 8904 и умерло 7249, в Чердынском районе Свердловской области из 20 323 – соответственно 7993 и 4182 и т. д. Такая ситуация, при которой число умерших было больше количества бежавших, тоже не была редкостью. Так, в Ныробском районе Свердловской области за тот же срок из 12 184 спецпереселенцев бежало 2474 и умерло 3853, в Красновишерском районе из 17 312 – соответственно 3282 и 6300 человек[44].

Из указанной убыли за 1930–1931 гг. (0,5 млн человек) число умерших составляло, по нашим оценкам, не более 200 тыс. (включая умерших при транспортировке в «кулацкую ссылку» из родных сёл и деревень). Относительно умерших в «кулацкой ссылке» в 1932–1940 гг. имеется точная статистика – 389 521 человек. Количество родившихся в спецпереселен-ческих семьях в 1930–1931 гг. не представляется установить даже приблизительно, а за 1932–1940 гг. этот показатель составил 230 258 человек. Причем отрицательное сальдо между рождаемостью и смертностью сохранялось в «кулацкой ссылке» до 1934 г. включительно (см. табл. 2).

В момент прибытия на спецпоселение сотрудники органов ОГПУ– НКВД нередко производили сортировку выселенных кулаков. Одни из них освобождались, другие направлялись в лагеря ГУЛАГа, но большинство оставалось на спецпоселении. В рапорте от 20 мая 1933 г. начальник ГУЛАГа М. Д. Берман докладывал заместителям председателя ОГПУ Я. С. Агранову и Г. Е. Прокофьеву: «По сообщению СИБЛАГа ОГПУ, из числа прибывших в Томск контингентов с Северного Кавказа, по состоянию на 20 мая с.г., произведена согласно Ваших указаний проверка 9868 человек. Из этого количества решением Тройки ПП ОГПУ ЗСК вовсе освобождено – 85 человек, освобождено с ограничениями – 2422, осуждено в лагеря – 64, а остальные 7297 человек направляются в трудпоселки»[45].

Много людей умирало в пути следования в «кулацкую ссылку». В одном из рапортов М. Д. Бермана на имя Г. Г. Ягоды отмечалось (май 1933 г.): «Несмотря на Ваши неоднократные указания ПП ОГПУ СКК о порядке комплектования и организации эшелонов, направляемых в лагеря и труд-поселки ОГПУ, состояние вновь прибывающих эшелонов совершенно неблагополучное. Во всех прибывающих из Северного Кавказа эшелонах отмечена исключительно высокая смертность и заболеваемость, преимущественно сыпным тифом и острожелудочными заболеваниями.

По сообщению Нач. Сиблага ОГПУ, из состава прибывших из Сев. Кавказа в Новосибирск эшелонов трудпоселенцев №№ 24, 25, 26, 27, 28 и 29 общей численностью в 10 185 человек умер в пути 341 человек, т. е. 3,3 %, в том числе значительное количество от истощения. Такая высокая смертность объясняется:

1) преступно-халатным отношением к отбору контингентов, выселяемых в трудпоселки, результатом чего явилось включение в этапы больных, стариков, явно не могущих по состоянию здоровья выдержать длительную перевозку;

2) невыполнением указаний директивных органов о выделении выселяемым в трудпоселки 2-х месячного запаса продовольствия; в указанных эшелонах трудпоселенцы никаких собственных запасов продовольствия не имели и во время пути снабжались только хлебом, скверного качества, в количестве от 200 до 400 грамм;

3) горячей пищей эшелоны снабжены не были, кипятком снабжались совершенно неудовлетворительно, с большими перебоями, потребление сырой воды вызвало массовые заболевания…»[46]

Существовал предельно прагматический взгляд на выселяемых кулаков как на будущую рабсилу в районах нового хозяйственного освоения. Отсюда полная непреклонность при рассмотрении просьб трудоспособных кулаков не выселять их в отдаленные края и очевидная либеральность, если эти просьбы исходили от нетрудоспособных лиц. Так, в «меморандуме» Г. Г. Ягоды, адресованном 20 мая 1931 г. председателю ГПУ Белорусской ССР С. Ф. Реденсу, указывалось: «Детей выселяемых кулаков до 10-летнего возраста и стариков старше 65-ти лет – разрешается оставлять родственникам и знакомым, изъявившим желание их содержать… Семьи кулаков, не имеющие трудоспособных мужчин, – выселению не подлежат»[47].

Однако на практике такие указания сплошь и рядом не выполнялись. В рапорте зам. начальника ГУЛАГа И. И. Плинера от 26 июля 1933 г. на имя Г. Г. Ягоды отмечалось: «Вопреки Вашим категорическим указаниям о не-направлении в трудпоселки семей, не имеющих в своем составе трудоспособных, по сообщению начальника СИБЛАГа, в эшелонах с высланными кулаками, прибывших в Томск с Северного Кавказа, имеется 930 человек совершенно нетрудоспособных…»[48]

В рапорте М. Д. Бермана от 8 июня 1933 г. на имя Г. Г. Ягоды отмечались следующие неблагополучные, по его мнению, моменты в комплектовании и организации эшелонов с выселенными кулаками: высокая смертность и заболеваемость сыпным тифом, острожелудочными заболеваниями и даже натуральной оспой; очень много истощенных, стариков, не могущих быть совершенно использованными; поголовная вшивость; полнейшее пренебрежение к учету (отсутствие личных дел, постановлений о выселении, искажения фамилий, неполнота учетных данных и т. п.); даже засылка людей, не подпадающих под действие постановления СНК СССР за № 775/146с от 20 апреля 1933 г.; после прибытия эшелонов к месту назначения иногда выясняется, отмечал Берман, что среди выселенных имеются рабочие, комсомольцы, иностранцы[49].

У вновь прибывавших в «кулацкую ссылку» показатели рождаемости и смертности всегда были значительно худшими, чем у относительных «старожилов». Например, 1 января 1934 г. в составе 1 072 546 спецпереселенцев было 955 893 «старожила» (поступившие в «кулацкую ссылку» в 1929–1932 гг.) и 116 653 «новосела» (поступившие в 1933 г.). Всего за 1933 г. в «кулацкой ссылке» родилось 17 082 и умер 151 601 человек, в том числе у «старожилов» – соответственно 16 539 и 129 800, у «новоселов» – 543 и 21 801 человек[50]. Если у «старожилов» в течение 1933 г. умерло больше, чем родилось, в 7,8 раз, то у «новоселов» – в 40 раз!

Особенно велика была детская смертность. В докладной записке Г. Г. Ягоды от 26 октября 1931 г. на имя председателя ЦКК ВКП(б) и наркома РКИ Я. Э. Рудзутака отмечалось: «Заболеваемость и смертность с/переселенцев велика… Месячная смертность равна 1,3 % к населению за месяц в Северном Казахстане и 0,8 % в Нарымском крае. В числе умерших особенно много детей младших групп. Так, в возрасте до 3-х лет умирает в месяц 8–12 % этой группы, а в Магнитогорске еще более, до 15 % в месяц. Следует отметить, что в основном большая смертность зависит не от эпидемических заболеваний, а от жилищного и бытового неустройства, причем детская смертность повышается в связи с отсутствием необходимого питания»[51].

Высокий уровень детской смертности входил в число главных причин отрицательного сальдо между рождаемостью и смертностью у спецпересе-ленцев. Например, в 1932 г. в Хибиногорске (Кировске) Мурманского округа у спецпереселенцев родилось 420 и умерло 864 человека, причем среди умерших было 589 детей. Таким образом, в данном случае 68,2 % общей смертности спецпереселенцев приходилось на детскую смертность. К середине 1935 г. детская смертность резко снизилась. Так, в том же Кировске в 1935 г. она понизились у спецпереселенцев по сравнению с 1934 г. на 40 %[52].

Детская беспризорность в «кулацкой ссылке» вплоть до середины 30-х годов была обычным явлением. Только в трудпоселках «Западолеса» (Западный Урал) в конце 1934 г. было установлено 2850 детей-беспризорников, родители которых умерли или бежали[53].

Направление больших масс людей на спецпоселение – следствие государственной политики спецколонизации, т. е. освоения необжитых и малообжитых районов страны посредством насильственных переселений. В постановлении СНК РСФСР от 18 августа 1930 г. «О мероприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибирском краях и Уральской области» указывалось:

«1. Возложить на Наркомзем РСФСР проведение земельного и хозяйственного устройства спецпереселенцев и их семей, занимающихся сельским хозяйством, в Северном и Сибирском краях и Уральской области.

2. Поручить ВСНХ РСФСР, НКторгу и другим хозяйственным органам, по соглашению с НКземом и Наркомвнуделом РСФСР, проведение устройства спецпереселенцев, используемых по линии промышленности и промыслов.

3. Признать необходимым при проведении спецколонизации:

а) максимально использовать рабочую силу спецпереселенцев на лесоразработках, на рыбных и иных промыслах в отдаленных, остронуждаю-щихся в рабочей силе районах и

б) в сельском хозяйстве устраивать лишь тех спецпереселенцев, рабочая сила которых не может быть использована на лесоразработках и промыслах.

4. Поручить НКзему РСФСР совместно с ВСНХ РСФСР, НКторгом и с соответствующими краевыми (областными) исполкомами и по соглашению с НКВД РСФСР разработать в соответствии с указаниями п. 3 настоящего постановления конкретные хозяйственные мероприятия по использованию спецпереселенцев»[55].

Методы осуществления спецколонизации трудно назвать гуманистическими. Случалось, что людей привозили в какое-то безлюдное место, прямо в открытом поле, и здесь бросали. В осеннее и зимнее время у тех, кто не догадался взять с собой топоры, пилы и лопаты, шансы на выживание были весьма призрачны. Обладатели же этих орудий немедленно рыли землянки, рубили дрова, пилили брёвна, т. е. «активно обживались», и очень часто благодаря этому спасались от неминуемой смерти. Именно так рождались спецпоселки (трудпоселки). В них постепенно увеличивалось число построенных домов, но ещё быстрее росло количество могил на близлежащих кладбищах.

Что касается местных партийных, советских и хозяйственных органов, то они так или иначе участвовали в обустройстве спецпереселенцев, составлялись планы строительства спецпоселков и др. На практике сроки возведения спецпоселков, как правило, срывались, и недовыполнение планов такого строительства часто имело весьма внушительные масштабы. Северный крайком ВКП(б) весной и летом 1930 г. неоднократно в своих постановлениях обязывал хозяйственные органы завершить строительство спецпоселков к 1 сентября 1930 г. На состоявшемся же 25 сентября 1930 г. заседании крайкома было установлено, что на территории Северного края закончена постройка лишь 4 % спецпоселков и начато строительство – 25 %[56]. Вот в таких неблагоприятных жилищно-бытовых условиях спецпереселенцы первой волны вступали в зиму 1930/31 г.

При определении районов расселения специально выбирались места, откуда в силу природных условий побег был бы весьма затруднительным. Так, в одном из документов ПП ОГПУ Сибкрая от 25 апреля 1930 г. отмечалось: «Изысканы и детально проработаны под расселение необжитые, отдаленные северные районы… при этом в принципе отвода районов расселения для каждого округа наряду с экономическими соображениями (пригодность их к с/х и промышленному использованию) также учтены были и моменты политического характера, в частности в отводе районов учитывались природные условия, гарантирующие невозможность бегства выселенных обратно (болота, реки, отсутствие дорог)»[57].

Сотни спецпоселков были организованы в таких совершенно непригодных для налаживания даже подобия нормальной жизнедеятельности местах, где, несмотря на отчаянные усилия спецпереселенцев, «освоение необжитых земель» заходило в полный тупик. В таких спецпоселках люди вымирали, разбегались или переселялись в другие спецпоселки. Только в Свердловской области в 1930–1934 гг. прекратили свое существование 60 «бесперспективных» спецпоселков[58].

В письмах спецпереселенцев чаще всего содержались сетования на свою несчастную судьбу, на проявленную к ним несправедливость. За последние 20 лет опубликовано много таких писем в различных изданиях. В частности, интересная подборка спецпереселенческих писем на имя М. И. Калинина с мольбой о помощи представлена в сборнике «Неизвестная Россия. XX век»[59].

Однако уже в 1930 г. от некоторых спецпереселенцев к их родственникам и знакомым, не подвергавшимся выселению, стали поступать письма, в которых выражалась удовлетворенность своей жизнью и судьбой.

Правда, их удельный вес в общем потоке спецпереселенческой корреспонденции был крайне незначителен. Так, по состоянию на 10 октября 1930 г., Информационным отделом (ИНФО) ОГПУ было обработано 119 376 писем спецпереселенцев, из них только 622, или 0,52 %, оказались с «положительным содержанием». Ниже мы приводим несколько выдержек из писем такого характера:

«…Слава богу, нужды никакой не видим. Живем очень хорошо, продуктов вдоволь, мяса и рыбы хватает, зарабатываем подходяще от 5 до 10 р. Вы пишите, что у вас скот контрактуют, но это необходимо – нужно рабочих кормить и скорее построить социализм, вы нас будете кормить, мы за это вам дадим апатит для удобрения земли…»;

«…В тундре мне больше нравится, чем дома. Шапку никому не приходится снимать и кланяться, и не боимся обложения, отработали 8 час. и все, советую всем ехать к нам, много можно заработать…»;

«…Мы живем хорошо, да и вообще кто сюда сослан все хорошо живут.

Все работают кто что. К нам много высланных скобарей приехало в лаптях, а сейчас ходят в желтых туфлях, да в макинтошах, начинают жить уже по-городскому…»;

«…Вырабатываю в месяц 120 р., так что жить можно. Узнайте, если и вас высылают, то ничего и в холодном краю можно жить. Приезжайте и не бойтесь…»;

«…Как нам пишите, что дома плохой урожай. Хорошо, что нас отправили сюда. Здесь мы живем очень хорошо, продукты получаем очень хорошие. Кроме того – дети получают детский паек…»[60].

В «положительных» письмах спецпереселенцев проскальзывала идея о том, что доходы от заработка и премиальных рабочего-ударника выше прежних доходов от ведения кулацкого хозяйства. Но дело в том, чтобы стать ударником, надо было постоянно перевыполнять нормы выработки. А эти нормы были весьма непосильные (особенно на лесоразработках) почти для всех женщин (за редкими исключениями), да и далеко не каждый мужчина мог их выполнить, а тем более перевыполнить.

О том, что женщинам физически невозможно выполнить установленные нормы выработки на лесоразработках, отмечалось и в письмах спецпереселенцев. Так, в обзоре выдержек из документов высланного кулачества, подготовленном ИНФО ОГПУ по состоянию на 10 октября 1930 г., приводились выдержки из письма одной девушки-спецпереселенки, в котором имелись такие строки: «Сейчас зачли приказ, чтобы все от 15 и до 55 лет шли на работу, а кто не пойдет, тому не дадут паек, дадут принудиловки или посадят в тюрьму, а работа не под силу, я ходила кое-как, одну спилила, комары облепили все ноги, руки и лицо все очутилось в крови, и с лица текла кровь. Платят 43 коп. за куб. мет., на другой день все вспухло, на руках кровяные мозоли и мы больше не пошли на работу, лучше пускай лишают пайка, сажают в тюрьму, но эта работа нам не под силу»[61].

В отдельных областях спецпереселенцы стали превосходить по численности местное коренное население. Так, в 1929 г. население Кольского Севера составляло около 27 тыс. человек (только постоянные жители), а спецпереселенцев в 1930–1935 гг. поступило свыше 35 тыс. Это, однако, не означало, что спецпереселенцы стали составлять абсолютное большинство в населении указанной территории, так как одновременно со спец-переселенческим потоком шло еще более интенсивное прибытие добровольных переселенцев и вербованных – за 1930–1935 гг. около 45 тыс.[62] Таким образом, в 1935 г. в составе населения Кольского Севера на первом месте по численности находились добровольные переселенцы и вербованные, прибывшие в 1930–1935 гг., на втором – спецпереселенцы, на третьем – местное население, проживавшее здесь до 1929 г.

В ряде северных и восточных районов РСФСР высланные кулаки составили серьезную «конкуренцию» местным жителям в работах, являвшихся для последних традиционными отхожими промыслами (лесоразработки, торфоразработки и др.). Так, в обзоре выдержек из докумеЕГгов высланного кулачества, подготовленного 3-м отделением ИНФО ОГПУ по состоянию на 1 июля 1930 г., приводилась выдержка из письма одного спецпереселен-ца, в котором говорилось о том, что местные жители «в селах сами голодные как собаки и проклинают нас потому, что раньше они зарабатывали и кормились, а теперь их на работу не берут, а гонят нас за несчастный паек»[63]. Хозорганам по ряду причин было выгоднее использовать на работах именно спецпереселенцев, а не местных жителей, ибо первым можно было и недоплатить, и задержать зарплату, а со вторыми такие «операции» проделывать было сложнее. Для местных жителей (особенно крестьян) это был чувствительный удар, так как раньше (до появления спецпереселенцев) заработки на отхожих промыслах составляли весьма солидную часть доходов их семей. Поэтому они, как отмечалось в письмах спецпереселенцев, «проклинают нас», хотя эти проклятия шли явно не по адресу – ведь проклинать надо было не спецпереселенцев, а тех, кто их сюда пригнал.

К началу 1934 г., когда «кулацкая ссылка» в основном сформировалась и стабилизировалась, на территории России находилось 85,4 % от общего количества спецпереселенцев, в том числе на Урале – 28,0 %, в Западной Сибири – 27,0, Восточной Сибири – 7,4, Северном крае – 7,4, Дальневосточном крае (ДВК) – 4,3, на Северном Кавказе – 3,9, на территории Ленинградского военного округа (ЛВО) – 3,0, Средневолжском крае – 0,5, на Алдане – 0,5 %. Остальные 14,6 % спецпереселенцев находились в Казахстане (12,5 %), на Украине (1 %) и в Средней Азии (1,1 %)[64].

В самоназвании обычно использовались термины «спецпереселенцы» и «трудпоселенцы». Термин «кулаки» употреблялся значительно реже. Большинство раскулаченных крестьян не считали себя кулаками и избегали употреблять этот термин в самоназвании. В их среде были обычными такие высказывания: «Мы – не кулаки», «Наша семья была середняцкой», «Нас раскулачили по личным счетам», «Нас выселили по ошибке» и т. п. Психологически они не отождествляли себя с буржуазным классом и однозначно причисляли себя в прошлой жизни к трудовому крестьянству. Лишь незначительная часть спецпереселенцев не стеснялись называть себя бывшими кулаками. Это были, как правило, те, кто до раскулачивания владел какими-то предприятиями (мельницы и др.) с постоянным контингентом наемных рабочих и не отрицал свою принадлежность к сельской буржуазии.

Тезис о том, что они не буржуи-эксплуататоры, а трудовые крестьяне, постоянно присутствовал в письмах сосланных кулаков, которые они посылали в различные инстанции. Были даже попытки апелляции к рабочим коллективам промышленных предприятий. Так, в июне 1930 г. на имя завкома комбината «Югосталь» (Артемовский округ Украинской ССР) было получено заявление (за подписью 90 человек) с мест ссылки кулаков. Авторы заявления, указывая, что «мы считаем себя не кулаками, а истинными трудовиками нашей Советской Республики», обращались с просьбой к рабочим «поговорить с вашими собраниями и съездами о нашем несчастном положении и своим протокольным постановлением ходатайствовать перед высшими органами, чтобы нас вернули на родину»[65]. Такие письма изымались органами ОПТУ и не доводились до сведения рабочих коллективов.

У отдельных относительно высокооплачиваемых категорий рабочего класса (особенно железнодорожников) присутствовало опасение, что и их могут начать раскулачивать в связи с тем, что их заработки, как правило, выше доходов от ведения кулацкого хозяйства. Так, в справке ОГПУ от 12 августа 1930 г. «О недочетах массовой работы на железнодорожном транспорте» был отмечен имевший место среди рабочих депо станции Барнаул разговор: «Если разобраться, то какие они (раскулаченные) кулаки, они беднее нас… Скоро до нас доберутся»[66].

Выселение «кулацкого элемента» с направлением его на спецпоселение осуществлялось и в 1934–1935 гг. и даже позднее. Например, в рапорте начальника ГУЛАГа М. Д. Бермана от 26 апреля 1935 г. на имя Г. Г. Ягоды указывалось: «Доношу, что закончен прием в трудпоселки кулацких хозяйств, выселенных из национальных районов Северо-Кавказского Края. Всего принято 4711 семей 22 496 человек, в том числе в трудпоселки СККрая – 3215 семей 14 661 человек, в трудпоселки Южного Казахстана – 655 семей 3275 человек и в трудпоселки Узбекистана – 841 семья 4560 человек»[67]. По специальному постановлению СНК СССР от 21 мая 1936 г. было осуществлено выселение около 1000 кулацких хозяйств из Дагестанской АССР и Чечено-Ингушской АО; было выселено 5317 человек, из них 3028 расселено в Казахстане и 2289 – в Киргизии[68].

К 1935 г. раскулаченные крестьяне относительно обжились в местах высылки. Например, на севере Западной Сибири в 1935 г. трудпоселен-цы имели 16 819 жилых домов и 295 утепленных бараков, однако 12 % трудпоселенцев проживало ещё в землянках и полуземлянках[69]. В 1935 г. в «кулацкой ссылке» впервые было зафиксировано положительное сальдо (15 %) между рождаемостью и смертностью. В 1936 г. родилось больше, чем умерло, на 28 %, в 1937 г. – в 1,7 раза, в 1938–1940 гг. – почти в 2 раза (см. табл. 2).

В 1930–1933 гг. прочному обживанию очень мешала практика постоянных перебросок спецпереселенцев вместе с семьями с одного места работы на другое, что отрицательно сказывалось на их обустройстве, организации ими подсобного хозяйства, строительстве капитального жилья и т. д. В ходе таких перебросок люди вынуждены были покидать относительно обжитые спецпоселки, зачастую в пути следования и на новом месте жительства претерпевали всяческие лишения, возрастала смертность. С марта 1934 г. ОГПУ совместно с СНК СССР ввели систему заключения трудовых договоров между хозорганами и завербованными спецпереселенцами. Избыточная спецрабсила согласно трудовым договорам передавалась из одной хозяйственной организации в другую, которая испытывала в ней недостаток. Завербованные спецпереселенцы становились отходниками. Их же семьи оставались жить на прежнем месте, а снабжение членов семей продовольственными и промышленными товарами возлагалось на те хо-зорганы, которые получали рабсилу в порядке вербовки[70].

Рецедивы же частичных насильственных переселений внутри «кулацкой ссылки» имели место и во второй половине 1930-х гг. Так, в 1940–1941 гг. подобная акция осуществлялась в соответствии с постановлением СНК СССР № 2031–568с от 11 декабря 1939 г. «О временных жилых постройках вблизи железных дорог». Трудпоселенцы переселялись из поселков, расположенных в пятикилометровой зоне от железной дороги[71].

В первые годы жизни в «кулацкой ссылке» положение спецпереселенцев было крайне тяжелым. Так, в докладной записке руководства ГУЛАГа от 3 июля 1933 г. в ЦКК ВКП(б) и РКИ отмечалось: «С момента передачи спецпереселенцев Наркомлесу СССР для трудового использования в лесной промышленности, т. е. с августа 1931 года, Правительством была установлена норма снабжения иждивенцев-с/переселенцев на лесе из расчета выдачи в месяц: муки 9 кг, крупы 9 кг, рыбы 1,5 кг, сахару 0,9 кг. С 1 января 1933 года по распоряжению Союзнаркомснаба нормы снабжения для иждивенцев были снижены до следующих размеров: муки 5 кг, крупы 0,5 кг, рыбы 0,8 кг, сахару 0,4 кг. Вследствие этого положение спецпереселенцев в лесной промышленности, в особенности в Уральской области и Северном крае, резко ухудшилось… Повсеместно в ЛПХах Севкрая и Урала отмечены случаи употребления в пищу разных несъедобных суррогатов, а также поедание кошек, собак и трупов падших животных… На почве голода резко увеличилась заболеваемость и смертность среди с/переселенцев… Имел место ряд самоубийств, увеличилась преступность… Голодные с/переселенцы воруют хлеб и скот у окружающего населения, в частности у колхозников… Вследствие недостаточного снабжения резко снизилась производительность труда, нормы выработки упали в отдельных ЛПХах до 25 %. Истощенные спецпереселенцы не в состоянии выработать норму, а в соответствии с этим получают меньшее количество продовольствия и становятся вовсе нетрудоспособными. Отмечены случаи смерти от голода с/переселенцев на производстве и тут же после возвращения с работ…»[72]

В этой ситуации весьма неприглядно выглядели промышленные наркоматы. Они нередко игнорировали просьбы органов ОГПУ–НКВД материально поддержать работающих на их предприятиях спецпереселенцев и членов их семей. Видя тщетность этих призывов, органы ОГПУ–НКВД в ряде случаев вынуждены были из своих фондов выделять спецпересе-ленцам, переданным в систему промышленных наркоматов, соответствующие материальные и денежные средства, чтобы не допустить их полного вымирания и не сорвать тем самым мероприятия по освоению необжитых земель. Равнодушие промышленных наркоматов, особенно Наркомлеса, к массовой смертности спецпереселенцев, занятых на их же предприятиях, объяснялось главным образом надеждами и даже уверенностью в нескон-чаемости поступления новых контингентов данной категории работников.

Не было редкостью, когда различные ведомства использовали не по назначению выделенные для спецпереселенцев продовольственные фонды (т. е. фактически обкрадывали находившихся на грани голодной смерти людей). Так, в постановлении Комиссии исполнения при СНК СССР от 17 ноября 1932 г. подчеркивалось: «Указать Председателю правления Центролессекции т. Козлову на то, что он не организовал контроль за расходованием на местах фондов, выделенных для семей спецпереселенцев, несмотря на неоднократное сигнализирование ОГПУ о безобразных фактах разбазаривания этих фондов». Было одобрено наложение взысканий и привлечение к ответственности органами ОГПУ и КК-РКИ Уральской области, Западносибирского, Восточносибирского и Дальневосточного краев ряда работников системы Наркомлеса, виновных в разбазаривании и расхищении 4 тыс. т хлебных фондов, предназначенных для снабжения семей спецпереселенцев. Это постановление обязало Наркомснаб СССР и Центролессекцию ввести с 1 января 1933 г. карточную систему для снабжения семей спецпереселенцев[73].

С проблемой воровства различными должностными лицами выделенного для них продовольствия спецпереселенцы столкнулись практически сразу же после прибытия в места высылки. Об этом уже в 1930 г. упоминалось в спецпереселенческих письмах. Так, в одном из таких писем за 1930 г. читаем: «Паек уральский выдают совсем маленький, да и то урывают все жулики. Начальство каждый день пьяное, как баранье, редко выхмеляются, а нам от несчастного пайка и то урывают и прогуливают»[74]. Хотя данный вид воровства и не имел повсеместного характера, но все же был весьма распространенным явлением. Мы заостряем внимание на этом «явлении», исходя из убеждения, что «урывания» из выделенного для спецпереселенцев продовольствия входят в число главных причин чрезвычайно высокой смертности последних (особенно в 1930–1933 гг.). По нашему мнению, не будь этих «урываний», то можно было бы спасти жизнь десяткам тысяч спецпереселенцев, которые умерли от недоедания и истощения.

В советской литературе отмечалось, что «на переселение, хозяйственное устройство и обслуживание бывших кулаков в 1930–1932 гг. советское государство отпустило около 250 млн руб.»[75]. Возможно, это и так, но мы не можем согласиться с утверждением, что в среднем на одно раскулаченное хозяйство для указанных целей выделялось около 1 тыс. руб.[76] По нашим расчетам, этот показатель в 1930–1932 гг. составлял порядка 630–660 руб. – и это при условии, если все выделенные деньги пошли строго по назначению, в чем мы сомневаемся. Указанной суммы (она равнялась зарплате рабочих промышленности примерно за полгода) было совершенно недостаточно для возмещения расходов, связанных с возведением жилых домов и других построек, закупкой стройматериалов, инвентаря и т. д.

По данным на 1 июля 1938 г., на учете Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР состояло 997 329 трудпоселенцев, основная масса которых проживала в 1741 трудпоселке. Среднее число жителей-трудпоселенцев на один трудпоселок составляло 573 человека, но по регионам этот показатель колебался от 4553 (в Ставропольском крае) до 155 (в Алтайском крае) (табл. 3). Эти средние показатели получены путем деления общего числа трудпоселенцев (включая восстановленных в правах, но сохранявших трудпоселенческий статус) на количество трудпоселков, но фактически они были несколько ниже, так как некоторая часть трудпоселенцев проживала не в трудпоселках, а в других населенных пунктах. Так, в Архангельской области до 10 % трудпоселенцев проживало в городах Котлас и Архангельск. В других регионах удельный вес трудпоселенцев, проживавших вне трудпоселков, был ниже, чем в Архангельской области, но, тем не менее, и применительно к ним следует иметь в виду определенную корректировку в сторону понижения указанных средних показателей. С другой стороны, в этой статистике не учтены тысячи свободных людей, проживавших в трудпоселках (как бывших трудпоселенцев, снятых с учета трудпоселений, так и находившихся там лиц нетрудпоселенческого происхождения).

Большинство спецпоселков представляли собой компактные сельские населенные пункты. Но не были редкостью и так называемые распыленные поселения. Например, в Мурманской области в конце 30-х годов официально числилось лишь пять трудпоселков, а фактически их было несколько десятков, так как каждый трудпоселок состоял из нескольких отдельных населенных пунктов, находившихся на значительном удалении друг от друга. Наиболее «распыленный» трудпоселок в Мурманской области состоял из 14 отдельных населенных пунктов, самый дальний из которых находился на расстоянии до 50 км от поселковой комендатуры[77].

Совершенно не отражают реальной картины приведенные в табл. 3 данные Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР по Карельской АССР. Фактически там было не два трудпоселка, а около 80 (без учета трудпоселков Белбалткомбината НКВД), находившихся не только на значительном удалении друг от друга, но и в разных районах республики (Шелтозерский, Пудожский, Кондопожский, Заонежский и другие районы). Причем эти населенные пункты были очень мелкими, с населением от 15 до 200 человек, лишь в некоторых на них число жителей превышало 200 человек.

Важнейшим компонентом спецколонизации являлось сельскохозяйственное освоение ранее необжитых или малообжитых районов. Поэтому правительство СССР довольно регулярно выносило решения о наделении спецпереселенцев семенным фондом. Например, постановление СТО от 23 января 1932 г. «О семенах для спецпереселенцев Западной Сибири» обязало Наркомснаб отпустить спецпереселенцам северных районов Западной Сибири 5269 ц пшеницы, 17 482 ц овса, 6063 ц ячменя, 4774 ц льна и 754 ц конопли[78].

В начале 1938 г. насчитывалось 1058 неуставных трудпоселенческих сельхозартелей с числом членов всех возрастов 429 670 человек, а также 141 неуставная кустпромартель, объединявшая 8181 человека[80]. К этому времени трудпоселенцами было освоено 3 035 644 га земель, из них 1 128 194 га составляли пашня и пахотноспособные земли, 287 431 га – сенокос, 590 789 – выгон, 44 914–усадебные земли, 984 316 га – прочие угодья. В 1937 г. трудпоселенцы посеяли яровых на площади 377 352 га, озимых – 83 248 га, вспахали под зябь и пары – 308 939 га. Непосредственно на обслуживании неуставных сельхозартелей трудпоселенцев специализировались тогда 24 машинно-тракторные станции и 21 машиннотракторная мастерская, имевшие около 1000 тракторов, 100 комбайнов и 200 автомашин. Тем не менее, в трудпоселенческом сельском хозяйстве резко преобладал ручной и конно-ручной труд. В 1937 г. валовый сбор урожая в «кулацкой ссылке» составил (в тоннах): зерно – 294 859,3; хлопок – 14 119,4; масленичные и технические культуры – 4161,3; рис – 496,0; картофель – 167 800,5; овощи – 38 274,1; кормокорнеплоды – 14 041,0; сено – 402 284,5; силос – 45 241,3; грубые корма – 229 583,3[81]. Развивалось трудпоселенческое животноводство, насчитывавшее на 1 января 1938 г. 56,3 тыс. голов рабочего скота, 196,3 тыс. голов крупного рогатого скота, 62,3 тыс. свиней, 224,0 тыс. овец и коз[82].

В 1938 г. в основном завершился процесс трансформации трудпоселенческих артелей в обычные колхозы. Неуставные сельхозартели и кустпромартели были переведены на обычный колхозный и промартельный устав по постановлению СНК СССР от 9 сентября 1938 г. «О переводе неуставных артелей трудпоселенцев на устав артелей»[83].

К 1 января 1938 г. трудпоселенцами было поднято 243 161 га целинных земель. Большая часть последних была поднята в Казахстане (214 605 га). В Таджикистане этот показатель составлял 7340 га, Киргизии – 310, Узбекистане – 10 га. На долю Российской Федерации приходилось 20 896 га поднятых трудпоселенцами целинных земель (Омская область – 9193 га, Красноярский край – 9046, районы БАМа – 1489, Челябинская область – 665, Дальневосточный край – 320, Сталинградская область – 95, Куйбышевская – 60, Оренбургская – 26, Ленинградская – 2 га).

Ряд трудпоселков был организован в болотистой местности, где без осушения болот не только практически невозможно было наладить сельское хозяйство, но и во весь рост вставала сама проблема выживания. К началу 1938 г. трудпоселенцы осушили 2988 га болот, причем исключительно на территории РСФСР. Не менее остро вставала проблема выживания и для тех раскулаченных крестьян, которые были выселены в безводные засушливые районы. Без ирригационного строительства выжить в этих районах было чрезвычайно сложно, не говоря уже о их хозяйственном освоении. Эта проблема касалась, прежде всего, трудпоселенцев, расселенных в Казахстане и Средней Азии. К началу 1938 г. трудпоселенцами было орошено 12 857 га земель, из них 6070 – в Таджикистане, 3052 – Казахстане, 2900 – Киргизии, 575 – Узбекистане, 260 – России.

В комплекс показателей, определявших понятие «освоение малообжитых и необжитых районов», входили и такие, как раскорчевка, расчистка кустарников, строительство дорог, мостов, колодцев и т. д. К началу 1938 г. трудпоселенцами было раскорчевано 183 416 га земель (из них только 110 га в Казахстане, а все остальные в России); площадь расчистки кустарников составила 58 800 га (исключительно на территории РСФСР). К этому времени трудпоселенцами было проложено грунтовых дорог протяженностью 7294 км, из них 7121 км в РСФСР, 168 – Казахстане и 5 км – в других союзных республиках (Украина и Узбекистан). По регионам России этот показатель выглядел следующим образом: Новосибирская обл. – 3812 км, Свердловская – 1139, Архангельская – 724, Омская – 593, Красноярский край – 317, Вологодская обл. – 217, Ставропольский край – 110 и другие регионы – 209 км. Протяженность деревянных мостов, возведенных трудпоселенцами, составляла 21,4 тыс. м, из них свыше 11,2 тыс. м – в Свердловской области и 10 тыс. – в Новосибирской. Количество новых колодцев, построенных трудпоселенцами, составляло 1578 единиц[84].

Органы НКВД не в силах были предотвратить естественные социальнодемографические процессы, приводившие к постепенному размыванию «кулацкой ссылки». Поэтому с изрядной долей пессимизма руководство Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР констатировало в докладной записке в ЦК ВКП(б) (февраль 1939 г.): «Пользуясь ослаблением режима, многие трудпоселенцы разъехались из трудпоселков, проникли на заводы оборонного значения, электростанции и другие предприятия в краевых, областных центрах и различных городах. Снятие их оттуда и водворение в трудпоселок встречает затруднения в связи с тем, что они работают на этих предприятиях ряд лет, приобрели квалификацию, многие сумели получить паспорта, вступили в брак с другими рабочими и служащими и обзавелись в ряде случаев своими домами и хозяйством»[85].

Сотрудников Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР серьезно беспокоило слишком быстрое, по их мнению, обогащение трудпоселенцев. Так, в сентябре 1938 г. начальник этого отдела М. И. Конрадов писал Н. И. Ежову в докладной записке: «…Некоторая часть трудпоселенцев пошла по пути хозяйственного кулацкого роста. Например, в Оборском районе Хабаровской области 64 хозяйства трудпоселенцев имеют по 3–5 коров, по 1 лошади, 2–3 свиньи, 2–3 головы молодняка. Имеют оружие, занимаются охотой. В Иркутской области рост количества скота в личном пользовании трудпоселенцев превышает рост обобществленного стада»[86]. А в докладной записке Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР в ЦК ВКП(б) в феврале 1939 г. отмечалось: «Имеются многочисленные факты хозяйственного обрастания трудпоселенцев, спекуляции, невыполнения ими при попустительстве, а в отдельных случаях и содействии сросшихся с трудпоселенцами комендантов, – госпоставок и платежей. 29 сентября 1938 года № 1818 тов. ЕЖОВЫМ даны указания нач. УНКВД об усилении режима в трудпоселках…»[87]

Поскольку допущение «быстрого кулацкого роста» трудпоселенче-ских хозяйств считалось грубой политической ошибкой органов НКВД, то последние, как это тогда широко практиковалось, сваливали все на «происки врагов народа». Репрессии 1937–1938 гг. коснулись и ряда видных сотрудников НКВД, которые объявлялись виновниками и обогащения трудпоселенцев, и многого другого. Вот выдержка из докладной записки Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР в ЦК ВКП(б) (февраль 1939 г.): «У руководства работой по кулацкой ссылке долгое время находились враги народа (Коган, Молчанов, Берман, Плинер, Фи-рин, Закарьян, Вишневский и др.). Вредительство проводилось по следующим направлениям… Высланные кулаки ставились в привилегированное положение по сравнению с окружающими колхозами. Проводилась политика нового окулачивания трудпоселенцев за счет государства. По представлению врагов народа, орудовавших в НКВД, трудпоселенцы освобождались от госпоставок, налогов и сборов, или пролонгировались и вовсе списывались ссуды уже тогда, когда трудпоселки не только хозяйственно окрепли, но и по своему хозяйственному уровню стояли выше окружающих колхозов…»[88]

Все эти заявления о «происках врагов народа» и т. п. являлись не более как специфической словесной и терминологической эквилибристикой, свойственной тому времени. В действительности дело обстояло совсем иначе. Многие трудпоселенческие хозяйства оказались в настоящей долговой кабале у государства, выбраться из которой в обозримом будущем было совершенно невозможно. Чтобы не допустить их разорения и не сорвать тем самым хозяйственное освоение малообжитых земель, местные органы власти, включая органы НКВД, на протяжении 1930-х гг. довольно часто выступали с ходатайствами о списании с трудпоселенцев ссудной задолженности или ее пролонгации. В ряде случаев эти ходатайства удовлетворялись. Например, по постановлению СНК СССР № СО-1219 от 21 апреля 1937 г. была списана ссудная задолженность с трудпоселенцев Омской области[89].

Заявления о быстром обогащении трудпоселенцев требуют критической оценки. Во второй половине 1930-х гг. в их материальном положении имела место существенная дифференциация. У многих материальное положение стало вполне сносным (по меркам того времени), но еще больше было таких, кто продолжал находиться в состоянии отчаянной борьбы за выживание, едва сводя концы с концами. Так, в отчете по отделам трудовых поселений за 1937 г. записано: «По ОТП Красноярского края основная масса долга числится за неуставными сельхозартелями Чульской и Би-рилюсской комендатур. С момента организации в 1933 году эти артели расходовали полученные ссуды в основном на раскорчевку и расчистку пашни и лугов, на устройство дорог, мостов, колодцев, покупку рабочего и продуктивного скота, приобретение сельхозинвентаря. Безвозвратных кредитов на эти цели артели не получали. Тяжелое финансовое положение артелей осложнилось неурожаями последних лет. В результате артели оказались неплатежеспособными, что подтверждено обследованием, проведенным в 1937 году специальной комиссией с участием представителя Сельхозбанка. В целях оздоровления хозяйственно-финансового положения неуставных артелей Чульской и Бирилюсской комендатур, Красноярский Крайисполком постановлением от 8 января 1938 года возбудил ходатайство перед СНК СССР о списании нереальной задолженности трудпоселенцев и пролонгации платежей по ссудам»[90].

В ходе изучения проблемы выявилось отчетливое несоответствие между решениями высших партийно-советских органов об устройстве спецпереселенцев, их материально-бытовом обеспечении и т. п. и их конкретном воплощением в жизнь. Судя по тому, что было написано в этих решениях, спецпереселенцы, казалось бы, должны были благоденствовать, но в реальной жизни, как правило, все получалось наоборот. В этой связи Н. А. Ив-ницкий, говоря о партийно-правительственных постановлениях по устройству и использованию труда спецпереселенцев, констатирует, что «их было достаточно много, но ни одно из них не было выполнено». Далее он пишет: «Возникает вопрос, почему не выполнялись решения Политбюро – всевластного органа, которому были подчинены и подотчетны все партийногосударственные структуры, не исключая ЦИК и СНК СССР, наркоматы и ведомства, суд и прокуратуру? Объяснение может быть одно: Политбюро не было заинтересовано в выполнении своих решений, а принимало оно их, скорее, чтобы создать видимость заботы о спецпереселенцах»[91].

Ответ Н. А. Ивницкого на поставленный им же вопрос выглядит весьма спорным. Ведь тогда получается, что все решения Политбюро и других высших органов по спецпереселенцам принимались не всерьез, а лишь для «отвода глаз». Это очень сомнительно. По нашему мнению, высшие партийно-советские органы относились к этой проблеме вполне серьезно, включая и вопрос о материальном обеспечении и бытовом устройстве спецпереселенцев. Другое дело, что в их решениях присутствовал солидный налет иллюзорности и утопичности. Здесь, видимо, уместно привести известную современную притчу «хотели как лучше, а вышло как всегда».

Безусловно, прав С. А. Красильников, который, полемизируя с Н. А. Ив-ницким относительно утверждения последнего, что ни одно из директивных указаний Политбюро в отношении спецпереселенцев не было выполнено, указывает на сомнительность этого тезиса. С. А. Красильников совершенно справедливо отмечает: «Точнее было бы считать, что большинство постановлений не выполнялось в полном объеме и в намечаемые сроки». Здесь же он делает совершенно очевидный и бесспорный, по нашему мнению, вывод, что «Политбюро было заинтересовано и в принятии, и в осуществлении своих решений»[92].

В повседневной жизни трудпоселенцы подвергались явной или завуалированной дискриминации. Например, в письме управляющего делами СНК СССР М. Д. Хломова, датированном 17 июня 1939 г. и адресованном наркому внутренних дел СССР Л. П. Берии, наркому земледелия СССР И. А. Бенедиктову и наркому совхозов СССР П. П. Лобанову, говорилось: «По поручению СНК Союза ССР сообщаю, что Совнарком СССР признал нецелесообразным привлечение трудпоселенцев в качестве кандидатов к участию в сельскохозяйственной выставке»[93]. Местные органы НКВД неоднократно уведомляли администрацию, парткомы и профкомы промышленных предприятий и строек о том, что ударникам из числа трудпоселен-цев не следует выдавать путевок на курорты, в дома отдыха и санатории Крыма, Кавказа и т. д., а поощрять их каким-то иным способом, который не повлек бы за собой выезд во время отпуска за пределы района обязательного поселения.

В качестве наказания к спецпереселенцам применялось их переселение из относительно обжитых районов «кулацкой ссылки» в необжитые. Например, осенью 1935 г. по предложению секретаря Западносибирского крайкома партии Р. И. Эйхе за саботаж хлебосдачи и других мероприятий 94 семьи трудпоселенцев в составе 460 человек были переселены из зоны Колыванской комендатуры в отдаленные северные районы края[94].

Ужесточение репрессивной политики в стране в 1937–1938 гг. коснулось и трудпоселенцев. В 1935–1936 гг. было осуждено 6530 трудпоселенцев, в 1937–1938 гг. – 41 215, в 1939–1940 гг. – 5467[95]. Если взять за 100 % общее число осужденных в 1935–1940 гг. трудпоселенцев, то на 1935–1936 гг. приходится 12,3 %, на 1937–1938 гг. – 77,4 % и на 1939–1940 гг. – 10,3 %.

Что касается имущества, оставшегося после смерти или побега спец-переселенцев, то, согласно циркуляру ГУЛАГа ОГПУ от 22 мая 1932 г., оно поступало в полное распоряжение их семей, остававшихся в местах высылки. В отношении имущества умершего спецпереселенца-одиночки принимались обычные меры охраны, установленные действующим законодательством, т. е. оно описывалось и хранилось в распоряжении общегражданских органов, извещенных о факте и составе оставшегося имущества. Имущество же бежавших спецпереселенцев-одиночек сохранялось в течение шести месяцев, после чего подвергалось конфискации[96].

Многие тысячи людей, в отношении которых было признано, что они выселены неправильно, были освобождены из «кулацкой ссылки». Однако удельный вес освобожденных по сравнению с такими составляющими убыли, как смертность и побеги, был весьма незначительным. Так, в первые месяцы 1930 г. в зону Кулайской комендатуры (Западная Сибирь) поступил 8891 спецпереселенец, из них к августу того же года оставались в наличии 1607 человек, а 6910 убыло (6222 бежало, 80 умерло и 208 освобождено)[97].

Таким образом, в данном случае удельный вес освобожденных к общему числу убывших составил всего лишь 3 %.

В Северном крае «за все время пребывания» и до 1 декабря 1930 г. из 230 370 спецпереселенцев умерло 21 213 человек, отправлено на родину 35 400 детей, возвращено неправильно высланных 1390 человек, отпущено на поруки 68, оставлено на свободное жительство в Севкрае 26 500 неправильно раскулаченных и 2100 сектантов («федоровцев»), 502 человека отправлены в другие районы спецпоселений и в бегах числились 15 458 человек. Таким образом, из 230 370 завезенных в 1930 г. в Северный край раскулаченных к 1 декабря того же года там состояло на учете только 127 739 спецпереселенцев[98].

До июля 1931 г. расселением, трудоустройством и другими вопросами, связанными со спецпереселенцами, ведали краевые и областные исполкомы. Постановлением СНК ССР от 1 июля 1931 г. «Об устройстве спецпереселенцев» их административное управление и хозяйственное устройство и использование были поручены ОГПУ. Специальные (трудовые) поселения ГУЛАГа (последний до 1934 г. входил в систему ОГПУ, с 1934 г. – в систему НКВД) для высланного кулачества были организованы согласно постановлениям СНК СССР от 16 августа 1931 г. № 174с, от 20 апреля 1933 г. № 775/146с и от 21 августа 1933 г. № 1796/393с. По этим постановлениям на ГУЛАГ была возложена ответственность за надзор, устройство, хозяйственно-бытовое обслуживание и трудоиспользование выселенных кулаков.

В июле 1938 г. для административного обслуживания 1741 трудпоселка имелись 150 районных и 800 поселковых комендатур. В 1937 г. аппарат отделов трудовых поселений и комендатур насчитывал более 2,5 тыс. человек. Руководство комендатурами осуществлялось отделами мест заключения (ОМЗ) и трудовых поселений УНКВД, а в центре – ГУЛАГом НКВД СССР. Аппарат Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР, отделений трудовых поселений ОМЗ УНКВД, районных и поселковых комендатур содержался за счет 5 % отчислений (до августа 1931 г. – 25 %, до февраля 1932 г. – 15 %) с заработной платы трудпоселенцев, занятых в хозоргани-зациях. Так, в 1937 г. на содержание аппарата и административное обслуживание трудпоселений было израсходовано 17 млн руб., а 5-процентные отчисления от зарплаты трудпоселенцев составили 27,4 млн руб.[99]

В большинстве трудпоселков взаимоотношения между трудпоселенца-ми и сотрудниками комендатур сложились, можно сказать, нормальные. Однако имели место факты немотивированных издевательств и глумлений над спецпереселенцами со стороны поселковых комендантов, их помощников и стрелков охраны. В начале 30-х гг. практиковалось назначение на эти должности расконвоированных заключенных, не отбывших срок наказания за уголовные преступления. Чаще всего именно от них спецпе-реселенцы терпели всякого рода обиды и унижения. Согласно циркуляру ГУЛАГа от 8 апреля 1932 г., надлежало к 15 мая 1932 г. снять с должностей комендантов, их помощников и стрелков всех заключенных, независимо от статей судимости[100].

Произвол сотрудников аппарата надзора над спецпереселенцами нельзя назвать безграничным, так как время от времени они привлекались за свои действия не только к административной, но и к уголовной ответственности. Так, в конце 1931 г. три поселковых коменданта из Чердынского и Чусовского районов Урала, уличенные в умышленных убийствах спецпереселенцев, по постановлению Коллегии ОПТУ были приговорены к высшей мере наказания с заменой 10 годами заключения в концлагерь[101]. Имели место также довольно суровые наказания комендантов (до 10 лет лишения свободы) за систематические избиения спецпереселенцев, изнасилования женщин-спецпереселенок, присвоение присылаемых в адрес спецпереселенцев денег и почтовых посылок и др.

По данным на 1 января 1938 г., в составе 880 007 трудпоселенцев (в это число не вошли 130 742 человека, восстановленные в правах до принятия Конституции 1936 г., которые не имели ограничений в выборе профессий и не включались в учет по трудоиспользованию) насчитывалось 420 615 трудоспособных (47,8 %) и 459 392 нетрудоспособных (52,2 %). Из общего числа трудоспособных на работах было занято 353 927 человек, или 84,1 %[102].

Десятки тысяч трудпоселенцев влились в коллективы крупнейших промышленных предприятий страны. Например, в начале 1938 г. 8304 труд-поселенца работали на Магнитогорском металлургическом комбинате, 2126 – Кузнецком металлургическом комбинате, 2809 – на Уралвагон-строе, 1727 – Уралвагонзаводе, 2240 – Тагилстрое, 658 – Уралмаше, 19115 – комбинате «Карагандауголь»[103]. В отдельных районах спецпересе-ленцы стали составлять большинство рабочих и служащих. Так, в общем балансе работающих на всех предприятиях г. Кировска Мурманского округа в 1934 г. спецпереселенцы составляли более 60 %[104].

Число ударников в массе работающих трудпоселенцев постоянно росло, причем подчас довольно стремительно. Так, в начале 1933 г. на предприятиях г. Кировска насчитывалось 1690 ударников-трудпоселенцев, а к началу 1935 г. их число возросло до 4366, что составляло 41,6 % от общего количества работавших в Кировске трудпоселенцев[105].

До сентября 1935 г. не существовало единого подхода к вопросу о социальном страховании трудпоселенцев. На одних предприятиях, где они работали, на них были распространены действующие законы о социальном страховании, на других – нет. В циркуляре ЦК профсоюза работников административных учреждений, ГУЛАГа и Финансового отдела НКВД СССР от 22 сентября 1935 г. указывалось, что «все трудпереселенцы (б. кулаки), где бы они не находились, если они работают в предприятиях и учреждениях по найму, подлежат социальному страхованию, и, следовательно, они имеют также все права на получение пенсий, пособий по временной нетрудоспособности и т. д. на общих основаниях наравне с нечленами профессиональных союзов». Этот циркуляр обязал ввести социальное страхование трудпоселенцев на всех предприятиях и в учреждениях, где они работали[106].

По постановлению Секретариата ВЦСПС «Об условиях труда и социальном страховании спецпереселенцев» от 27 июля 1936 г. в стаж, необходимый для назначения пенсий и пособий, не засчитывалось время до 1 августа 1931 г.[107] Вся жизнь и деятельность этих людей до 1931 г. считалась «эксплуататорским прошлым» и не засчитывалась в трудовой стаж. В дальнейшем выяснилось, что среди спецпереселенцев имеются люди не из числа бывших кулаков, работавшие много лет по найму. Поэтому в постановлении ВЦСПС от 11 августа 1937 г. было сделано уточнение, согласно которому в трудовой стаж не засчитывалось время до 1 августа 1931 г. только спецпереселенцам из числа бывших кулаков[108].

В соответствии с постановлением СНК СССР № 174с от 16 августа 1931 г. спецпереселенцы, расселенные в 1930–1931 гг., освобождались от уплаты всех государственных и местных налогов и сборов до 1 января 1934 г.[109] Для спецпереселенцев, занятых в сельском хозяйстве Северного Казахстана, эта льгота была продлена до 1 января 1935 г.[110] По истечении этих сроков спецпереселенцы были обязаны уплачивать все налоги и сборы на общих основаниях. Однако жизнь вносила коррективы, вызванные тяжелым положением трудпоселенческих хозяйств, и заставляла директивные органы принимать решения о продлении этих сроков. Так, в постановлении Наркомфина СССР от 27 июня 1933 г. было записано: «Освободить трудпоселенцев в Западной Сибири и Казахстане от всех налогов и сборов до 1-го января 1936 года»[111].

По постановлению СНК СССР от 11 октября 1935 г. от госпоставок в 1935–1936 гг. зерна, картофеля и продуктов животноводства было освобождено подсобное сельские хозяйство трудпоселенцев, занятых в промышленности[112].

Трудпоселенцы обязаны были погасить все ссуды, выдававшиеся государством на хозяйственное и иное освоение трудссылки. Так, в 1937 г. трудпоселенцами было погашено ссуд по задолженности на сумму около 10,5 млн руб. (остаток ссудной задолженности 1 января 1938 г. составлял почти 68,2 млн руб.)[113].

Трудовое использование трудпоселенцев производилось на основе договоров, заключенных УНКВД с хозорганами. Трудпоселенцы в оплате труда и других условиях работы приравнивались ко всем рабочим и служащим, за исключением: в профсоюз не принимались и из их зарплаты удерживалось 5 % на содержание аппарата и административное обслуживание трудпоселений[114]. В августе 1937 г. начальник ГУЛАГа И. И. Плинер в докладной записке на имя Н. И. Ежова сетовал по поводу того, что «хозяйственные организации в ряде районов прекращают производить 5 %-ные отчисления из зарплаты трудпоселенцев, расходуемые на содержание комендатур трудовых поселений и на их административно-хозяйственные расходы. Этот отказ они мотивируют 135-й статьей Конституции, по шторой трудпоселенцы являются полноправными гражданами»[115].

Коменданты спецпоселков вели списочный учет тылоополченцев в возрасте от 18 до 45 лет. Тылоополченцы – лица призывных возрастов из числа лишенных избирательных прав (лишенцев). Вместо службы в армии они в течение двух-трех лет должны были выполнять трудовую повинность. Мобилизованные тылоополченцы жили в казармах, в условиях полувоенного режима, использовались на тяжелых работах (добыча угля, лесоразработки).

Однако в отношении раскулаченных крестьян – спецпереселенцев призывных возрастов дело ограничивалось обычно только проведением списочного учета. Политическое руководство СССР опасалось призывать их даже в тыловое ополчение. В разделе «Об использовании на работах оборонно-стратегического значения тылоополченцев, находящихся в спецпоселках» постановления СНК СССР «О хозяйственном устройстве и трудовом использовании спецпереселенцев, расселенных в Западной Сибири и Северном Казахстане» от 4 апреля 1932 г. говорилось: «Разъяснить, что спецпереселенцы призывного возраста не подлежат призыву в армию, в том числе и в части тылового ополчения»[116].

В 1930-х гг. трудпоселенцы в армию не призывались и на учете в военкоматах не состояли. Предпринимались также меры, чтобы они самостоятельно не овладевали военными знаниями и навыками. В письме от 15 мая 1932 г. «Всем нач. отд. по С/ПЕРЕСЕЛЕНЦАМ ПП ОГПУ» за подписью М. Д. Бермана указывалось: «В циркуляре № 389/ГУЛ от 13/Х–31 г. перечислены те добровольные общества группы содействия, которые могут быть организованы в спецпоселках, а именно: СВБ, ОДД, ОДН, Автодор, РОКК. Однако на местах до сих пор продолжают организовывать группы содействия Осоавиахиму и МОПР. Надо иметь в виду, что организация Осоавиахима содействует военизации спецпереселенческой молодежи, что должно быть пресечено самым решительным образом… Все имеющиеся организации Осоавиахима и МОПРа распустить путем тактичного слияния их с другими группами содействия, организация которых разрешена… В работе групп содействия всех добровольных обществ необходимо тщательно избегать занятий и работ, содействующих военизации спецпересе-ленческой молодежи…»[117]

Поскольку перечисленные выше аббревиатуры малопонятны современному читателю, то мы даём их расшифровку: СВБ – Союз воинствующих безбожников; ОДЦ – Общество «Друг детей»; ОДН – Общество «Долой неграмотность»; Автодор – Всесоюзное общество содействия автомобильному и дорожному транспорту; РОКК – Российское общество Красного Креста; Осоавиахим – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству СССР; МОПР – Международная организация помощи борцам революции.

В число мер по недопущению военизации спецпереселенцев входили и ограничения на владение ими охотничьими ружьями. Для многих труд-поселенческих семей это было достаточно серьезной проблемой, так как охота на диких животных и птицу занимала заметное место в их стратегии выживания. В разъяснении ГУГБ НКВД и ГУЛАГа от 8 мая 1937 г. отмечалось, что «выдача разрешений на право приобретения и хранения охотничьих ружей трудпоселенцам, как правило, запрещается» и что «правом на приобретение охотничьих ружей могут пользоваться только трудпоселенцы, состоящие в организованных, с ведома ОТП, охотничьих бригадах, ведущих плановую заготовку пушнины и сдающие продукцию по договорам заготовительным организациям». В этом разъяснении подчеркивалось, что «ружья должны храниться в поселковых или районных комендатурах и выдаваться охотникам только на сезон охоты и по его окончании подлежат возвращению в комендатуру на хранение», а «трудпоселенцев, хранящих без разрешения охотничьи ружья, привлекать к уголовной ответственности»[118].

Стремлением органов ОГПУ–НКВД перекрыть все каналы возможной самостоятельной военизации трудпоселенцев вызывалось и недопущение трудпоселенческой молодежи к сдаче норм на значки «Ворошиловский стрелок» и «Готов к Труду и Обороне»[119]. Согласно циркуляру ГУЛАГа от 4 декабря 1932 г. запрещалась даже организация пионерских отрядов из детей спецпереселенцев[120].

Во второй половине 30-х гг. происходило постепенное снятие запретов на мероприятия, могущие способствовать военизации трудпоселенцев. Но это касалось только детей. По приказу ГУЛАГа от 20 апреля 1936 г. разрешалась организация пионерских отрядов из детей трудпоселенцев[121]. 21 июля 1939 г. вышло разъяснение Всесоюзного комитета по делам физкультуры, согласно которому трудпоселенческая молодежь (только школьного возраста) допускалась к сдаче норм на значки «ГТО» и «БГТО»[122]. Однако к сдаче норм на значок «Ворошиловский стрелок» по-прежнему не допускались даже школьники.

Из года в год в трудпоселках росло число жителей, не являвшихся трудпоселенцами. В начале 1932 г. таковых было учтено 4234 человека[123]. В последующие годы их число значительно возросло. Они не входили в общую численность спецпереселенцев (трудпоселенцев). Это были бывшие спецпереселенцы, освобожденные из «кулацкой ссылки», но по разным причинам не покидавшие трудпоселки, а также свободные граждане – рабочие и служащие (в основном системы Наркомлеса), которым в силу специфики своей работы было удобно проживать в трудпоселках. Сюда же входили тысячи свободных людей, прибывших к своим родственникам-трудпоселенцам, а также осевшие в трудпоселках всякого рода командированные, вербованные и т. п.

Случаи смешанных браков между трудпоселенцами и свободными гражданами постепенно учащались. В одном из документов Отдела трудовых поселений ГУЛАГа НКВД СССР (февраль 1939 г.) отмечалось: «Многочисленны случаи вступления в брак трудпоселенцев (на трудпоселках) с другими гражданами, которые, уезжая к себе на родину или на другую работу, требуют освобождения своих жен. Существует практика освобождения их по согласованию с УГБ из трудпоселка, если на них нет компрометирующих данных и нет основания полагать, что брак является фиктивным с целью побега из трудпоселка»[124].

Десятки тысяч свободных людей прибывали в трудпоселки с целью соединения семей. Как правило, они сохраняли статус свободных граждан и могли при желании покинуть трудпоселки (хотя и имели место факты, когда их ставили на учет трудпоселений). Только в 1934–1938 гг. на соединение со своими семьями в «кулацкую ссылку» прибыло 31 352 свободных граждан (в 1934 г. – 8022, 1935 г. – 9692, 1936 г. – 6195, 1937 г. – 3758, 1938 г. – 3685)[125].

Тысячи свободных граждан приезжали в спецпоселки на короткий срок на свидания со своими родственниками-спецпереселенцами. В циркуляре ОГПУ от 14 октября 1932 г. говорилось: «В связи с поступающими запросами с мест о том, как надлежит поступать с родственниками высланных кулаков, приезжающих в спецпоселки на свидания к спецпереселенцам, разъясняется, что приезжающие на свидания оставшиеся не высланными члены кулацких семей по приезде в спецпоселки никаким ограничениям по задержанию не подвергаются, сохраняя за собой право свободного выезда обратно из спецпоселка»[126].

В документах ОГПУ–НКВД нет сведений сводного характера о национальном составе спецпереселенцев (трудпоселенцев). Совершенно ясно, что их национальный состав был чрезвычайно пестрым, причем на первом месте по численности находились русские, на втором – украинцы. Так, 1 января 1935 г. в г. Кировске Мурманского округа насчитывалось 18 300 трудпоселенцев 32 национальностей, из них 13 553 русских (74,0 %), 1196 украинцев (6,5 %) и 3551 (19,5 %) относились к 30 другим национальностям[127]. Данные о половозрастном составе трудопоселенцев по состоянию на 1 июля 1938 г. приведены в табл. 4.

По отдельным отрывочным сведениям об образовательном уровне взрослых спецпереселенцев можно сделать вывод, что в начале 30-х годов примерно ¾ из них являлись грамотными и имели образование, как правило, в объеме начальной школы. Впоследствии удельный вес грамотных еще более повысился в процессе ликвидации безграмотности, которая в той или иной степени коснулась и спецпереселенцев. В ряде районов охват спецпереселенцев ликбезом бьш весьма значительным. Так, из общего количества взрослого населения спецпереселенцев Хибиногорска (Ки-ровска) Мурманского округа 3635 человек (или 26 %) были неграмотными или малограмотными, но к началу 1935 г. 3374 из числа последних прошли обучение в пунктах ликбеза[129].

В первой половине 30-х годов у сотрудников комендатур не было ясности в вопросе, следует ли записывать в метрики детям, что они – дети спецпереселенцев (трудпоселенцев). Этот вопрос был окончательно решен в конце 1935 г. На рапорте зам. наркома внутренних дел СССР М. Д. Бермана от 29 октября 1935 г. по вопросу о записи в актах гражданского состояния детей трудпоселенцев Г. Г. Ягода поставил резолюцию: «Трудпо-селенцы будут восстановлены, поэтому надо записывать так, как хотят родители. В метриках писать, что это ребенок трудпоселенца – не следует и не к чему. Г. Я. 1 /XI»[130]. В инструкции Отдела актов гражданского состояния (ОАГС) НКВД СССР от 8 декабря 1935 г. разъяснялось, что в случае, если родители носят разные фамилии и один из них является трудпосе-ленцем, фамилия ребенку присваивается по соглашению родителей. Труд-поселенческое происхождение ребенка запрещалось указывать не только в выдаваемых свидетельствах о рождении, но и книгах записей актов гражданского состояния[131].

В первое время в «кулацкой ссылке» в плачевном состоянии находилась система школьного обучения. Количество детей школьного возраста только в спецпоселках Урала, Восточной Сибири и Северного Кавказа в 1931 г. превышало 129 тыс., из них охвачено учебой не более 3 %[132]. К середине 30-х годов такое положение в значительной степени удалось выправить, и большинство детей обучалось в школах. Органы власти придавали этому особое значение, поскольку школьное обучение рассматривалось как важный инструмент отрыва детей от влияния на них «реакционных» родителей.

В сентябре 1938 г. в трудпоселках имелось 1106 начальных, 370 неполных средних и 136 средних школ, а также 230 школ профтехобразования и 12 техникумов. Насчитывалось 8280 учителей, из них 1104 были трудпоселенцами. Всеми учебными заведениями трудпоселений было охвачено 217 454 детей трудпоселенцев. Сетью дошкольных учреждений было охвачено 22 029 малолетних детей (с ними занимались 2749 воспитателей). 5472 ребенка, не имевшие родителей, размещались в поселковых детских домах. В трудпоселках имелись 813 клубов, 1202 избы-читальни и красных уголка, 440 кинопередвижек, 1149 библиотек[133]. По постановлению СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 15 декабря 1935 г. «О школах в трудпоселках» разрешалось детей трудпоселенцев, окончивших неполную среднюю школу, принимать на общих основаниях как в техникумы, так и в другие специальные средние учебные заведения, а окончивших среднюю школу – допускать на общих основаниях в высшие учебные заведения[134].

^{Примечание: В эту статистику не вошли 128 148 трудпоселенцев, восстановленных в избирательных правах до принятия Конституции СССР 5 декабря 1936 г.}

История советского общества в предвоенные 1938–1941 гг. относится к числу наименее исследованных периодов отечественной истории XX века. Даже в официальной советской историографии ему уделялось явно недостаточное внимание. В различных трудах по истории СССР, истории КПСС и др. период 1938–1941 гг. освещался в основном ском-канно, схематично и как-то скороговоркой. В постсоветской же литературе история советского общества в предвоенные годы либо совсем перестала исследоваться, либо же затрагивались некоторые аспекты, представляемые чаще всего в разоблачительном или карикатурном виде.

А ведь речь идет о том поколении нашего народа, которому предстояло в недалеком будущем выдержать тяжелейшее испытание в виде Великой Отечественной войны и одержать в ней Великую Победу. Один только этот аргумент, казалось бы, должен был вызвать повышенный интерес исследователей к изучению отечественной истории периода 1938–1941 гг.

Конечно, в рамках настоящей статьи невозможно осветить все основные аспекты истории советского общества в 1938–1941 гг. В ней сделан акцент на освещение проявлявшегося в различных формах содружества города и деревни, рабочего класса и крестьянства.

Состоявшийся 10–21 марта 1939 г. XVIII съезд ВКП(б) утвердил директивы по составлению третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР на 1938–1942 гг. Применительно к сельскому хозяйству был взят курс на ускорение темпов развития сельскохозяйственного производства, преодоление его чрезмерного отставания от темпов роста промышленности. Валовая продукция сельского хозяйства в ценах 1926–1927 гг. должна была возрасти с 20,1 млрд руб. в 1937 г. до 30,5 млрд руб. в 1942 г., т. е. на 52 %[179]. Среднегодовой прирост продукции сельского хозяйства за вторую пятилетку (1933–1937) составлял почти 2 млрд руб. В новом пятилетии намечалось увеличить этот показатель до 3,9 млрд руб. Производство валовой продукции сельского хозяйства на душу населения в 1942 г. предполагалось довести до 230 руб. вместо 135,5 руб. в 1937 г.[180]

С высоты сегодняшнего времени ясно, что эти планы в отношении сельского хозяйства были чересчур оптимистическими, почти утопическими. На наш взгляд, было бы большим достижением, если они к концу третьей пятилетки в 1942 г. были выполнены хотя бы наполовину (если бы их осуществление не прервала начавшаяся 22 июня 1941 г. Великая Отечественная война).

На укрепление материально-технической базы сельского хозяйства в первую пятилетку было вложено 1,5 млрд руб., во вторую–6,3 млрд, в третью– 5 млрд руб. Снижение капиталовложений в сельское хозяйство в третьей пятилетке по сравнению со второй в значительной мере являлось следствием постоянного увеличения расходов бюджета на нужды обороны. За 1938–1940 гг. расходы на оборону составили более 11,9 млрд руб. (24,4 % всех расходов) вместо 4,7 млрд во вторую пятилетку (12,7 % расходов бюджета). При этом в 1940 г. расходы на оборону составили почти 5,7 млрд руб. (32,6 % бюджета СССР), а на 1941 г. планировалось 8,3 млрд руб. (43,4 % бюджета)[181].

В течение первых двух пятилеток (1928–1937) были выполнены масштабные задачи по индустриализации страны. Этот процесс продолжался и в дальнейшем. С 1938 г. и до начала Великой Отечественной войны было сдано в эксплуатацию до 3 тыс. заводов, фабрик, шахт, электростанций и других предприятий. В 1940 г. объем основных фондов промышленности был выше, чем в 1928 г., в 8,1 раза, тогда как в 1937 г. – в 5,3 раза[182].

Согласно Всесоюзной переписи 1939 г., численность населения СССР составляла 170,6 млн, из них 56,1 млн – городское и 114,5 млн – сельское. Если в 1926 г. удельный вес городского населения составлял 18 %, то в 1939 г. – 33 %[183]. Это говорит о том, что процесс урбанизации имел постоянный и нарастающий характер. К 1941 г., с учетом присоединенных к СССР республик Прибалтики, западных областей Украины и Белоруссии, Правобережной Молдавии и Северной Буковины, численность населения СССР оценивалась в 194,1 млн (есть и другие оценки), из них 63,1 млн – городское (33 %) и 131,0 млн – сельское (67 %)[184]. Рождаемость была значительно выше смертности. За 1940-й год только за счет превышения рождаемости над смертностью прибавка населения СССР составила 2,8 млн человек (7,0 млн родившихся – 4,2 млн умерших). Количество рабочих и служащих за период 1938–1940 гг. увеличилось на 4,5 млн (с 26,7 млн до 31,2 млн). В 1940 г. численность рабочего класса в «чистом виде» составляла 19,7 млн, а с учетом МОП (младшего обслуживающего персонала), работников охраны и персонала артелей промкооперации – 23,7 млн[185]. В таблице 1 представлена социальная структура населения по данным Всесоюзной переписи 1939 г.

Не следует отождествлять понятия «сельское население» и «занятые в сельском хозяйстве». Разница между ними исчислялась десятками миллионов людей. В 1939 г. общая численность сельского населения составляла 114,5 млн, из них 86,1 млн человек (включая членов семей) были заняты в сельскохозяйственном производстве. Что касается остальных 28,4 млн сельского населения (114,5 млн – 86,1 млн), то они в основном представляли из себя рабочих и служащих с семьями, занятых в промышленности, строительстве, транспорте, связи, торговле, общественном питании, просвещении, здравоохранении и т. д.[186]

В 1938–1940 гг. значительная часть тех крестьян, которые ранее упорно цеплялись за единоличные хозяйства, все-таки не выдержала наложенного на единоличников налогового пресса и вступила в колхозы. Уровень коллективизации сельского хозяйства в целом по СССР (в границах до 17 сентября 1939 г.) повысился по числу крестьянских дворов с 93 % в 1937 г. до 96,9 % в 1940 г., а по посевной площади – соответственно с 99,1 до 99,9 %[187].

В предвоенные годы была проведена большая работа по ликвидации хуторов и сселению хуторян в села и деревни. Хотя хуторяне в массе своей и считались членами колхозов, но само существование обособленных хуторов противоречило колхозно-совхозной системе. В 1939 г. (в старых границах) в Белоруссии насчитывалось 134 тыс. хуторов, в каждом из которых было не более трех дворов, на Украине – 151 тыс., в Смоленской области –113 тыс., Калининской (Тверской) – 52 тыс., Ленинградской – 26 тыс. и т. д. Всего по СССР в начале 1939 г. на хуторах и в мелких поселках (до 10 дворов) проживало свыше 800 тыс. семей колхозников[188]. Масштабная работа по ликвидации хуторской системы началась летом 1939 г., и к началу 1941 г. было сселено 689,2 тыс. крестьянских дворов, ранее находившихся на хуторах и в мелких поселках[189]. Это составляло примерно 86 % от бывших хуторских хозяйств. В 1941 г. число крестьянских хуторских дворов (не сселенных) снизилось до 112,2 тыс.[190]

В результате такого сселения, а также укрупнения мелких колхозов общее число колхозов несколько уменьшилось – с 242,5 тыс. в 1937 г. до 235,5 тыс. в 1940 г.[191]

В 1938–1941 гг. довольно интенсивно шел процесс перехода кочевых и полукочевых хозяйств на прочную оседлость. Это касалось, прежде всего, хозяйств оленеводческого направления с подсобными рыболовными и охотничьими промыслами. Характерна в этом отношении история эвенкийского колхоза «Северный луч» (Зейский район), который с момента организации в 1933 г. кочевал по долинам рек Зеи, Купури и Тока и лишь в 1939 г. обосновался в устье Ирикана. Здесь возник поселок. В колхоз «Северный луч» к этому времени вошло до 50 семейств, а в их общественном стаде насчитывалось около 18 тыс. оленей[192].

К концу второй пятилетки была проведена техническая реконструкция сельского хозяйства, т. е. осуществлена в основном механизация наиболее трудоемких производственных процессов земледелия. XVIII съезд ВКП(б) впервые поставил задачу «завершить в третьей пятилетке комплексную механизацию сельскохозяйственных работ»[193]. Для этого необходимо было, во-первых, обеспечить полное удовлетворение потребности сельского хозяйства в тракторах и комбайнах, а также в прицепном инвентаре соответственно наличию и типам тракторов; во-вторых, обратить особое внимание на механизацию трудоемких процессов в животноводстве и производстве технических культур; в-третьих, увеличить выпуск конного прицепного, в особенности транспортного, инвентаря; в-четвертых, расширить производство простейших зерноочистительных машин и, наконец, увеличить выпуск аппаратуры по борьбе с вредителями и болезнями сельскохозяйственных растений. Предполагалось широко развернуть строительство мелких колхозных гидростанций, ветросиловых и газогенераторных электроустановок на местном топливе.

Рабочие индустрии продолжали играть решающую роль в укреплении материально-технической базы молодого колхозного строя. К началу третьей пятилетки производство абсолютного большинства тракторов для сельского хозяйства было сконцентрировано на Сталинградском, Челябинском и Харьковском тракторных заводах, а производство комбайнов и других сельхозмашин – на 15 заводах (ростовские заводы Ростсельмаш и «Красный Аксай», запорожский завод «Коммунар», одесский завод им. Октябрьской революции, Люберецкий завод сельскохозяйственного машиностроения им. Ухтомского, Гомсельмаш и др.).

В связи с ростом оборонных заказов планы производства тракторов для сельского хозяйства стали значительно сокращаться. Если в 1938 г. на Сталинградском тракторном заводе было запланировано 9312 тракторов сельскохозяйственного назначения, то в 1939 г. – только 7520, или на 1792 трактора меньше[194]. Уменьшалось производство сельскохозяйственного машиностроения. Выпуск зерноуборочных комбайнов упал с 43,9 тыс. в 1937 г. до 12,8 тыс. в 1940 г., плугов тракторных – с 96,4 тыс. до 38,4 тыс., сеялок тракторных – с 62,9 тыс. до 21,4 тыс., тракторных культиваторов – с 68,1 тыс. до 32,3 тыс., жаток-самосбросок – с 25,3 тыс. до 16 тыс. и т. д.[195]

В то же время производство более простых видов сельскохозяйственных машин и орудий возросло. Так, выпуск конных плугов увеличился с 15,8 тыс. шт. в 1937 г. до 34,3 тыс. в 1940 г., конных сенокосилок – с 24,2 тыс. до 46,4 тыс. шт. и т. д.[196]

В третьей пятилетке было сконструировано и освоено свыше 70 новых типов сельскохозяйственных машин: хлопкоуборочные машины, льнокомбайны, картофелесажалки, тракторные зерно- и травосеялки, разнообразные специальные пропашные, посадочные, прополочные и уборочные машины[197]. К началу войны первенец советского комбайностроения запорожский завод «Коммунар» выпустил 95 934 комбайна[198]. В 1940 г. на Ростсельмаше было освоено производство широкозахватного дискового лущильника. Ростовский завод «Красный Аксай» выпускал главным образом культиваторы и жатки. В 1938 г. завод Рязсельмаш приступил к выпуску картофелеуборочных машин. Коллектив одесского завода им. Октябрьской революции продолжал работать над созданием новых, более совершенных марок плугов. Коллектив кировоградского завода сельскохозяйственных машин «Красная Звезда» выпускал тракторные зерновые сеялки, молотилки и т. д. За 1938 – июнь 1941 г. колхозы и совхозы Белоруссии от завода «Гомсельмаш» получили около 70 тыс. сенокосилок, зерновых сортировок, молотилок, веялок и другой техники[199]. В Западной Сибири в 1940 г. выпускали сельскохозяйственную технику 17 заводов («Автотракгородеталь», им. В. В. Куйбышева и им. Коминтерна в Омске, «Сибметаллстрой» в Новосибирске и др.)[200]. Заводы Узбекистана – Ташсельмаш, Чирчиксельмаш и др. – обеспечивали сельское хозяйство сеялками, тракторными и конными культиваторами, машинами для работы на хлопковых полях, ирригационной и другой техникой[201]. Значительную помощь селу оказывали также предприятия местной промышленности.

В улучшении качества сельскохозяйственной техники важную роль играло творческое содружество рабочих, инженеров и техников заводов с сельскими механизаторами. Так, в 1939 г. по инициативе партийной организации на Ростсельмаше проводились совещания по улучшению конструкций выпускаемых комбайнов с участием механизаторов. Передовые комбайнеры внесли много конструктивных предложений. В результате в процесс изготовления комбайна было внесено 52 изменения[202]. После уборочного сезона – это стало традицией – на запорожском заводе «Коммунар» созывались конференции по качеству комбайнов, в работе которых участвовали комбайнеры из различных сельскохозяйственных зон страны. Эти конференции давали ценный материал для усовершенствования комбайна, его модернизации[203]. Личное общение, переписка, совместные встречи помогали не только улучшить качество сельскохозяйственных машин, но и способствовали дальнейшему упрочению дружбы рабочих и крестьян.

В настоящие праздники заводских коллективов превращались дни выпуска юбилейной сельскохозяйственной техники. Именно это произошло 30 марта 1940 г. на Челябинском тракторном заводе, когда с его конвейера сошел 100-тысячный трактор[204].14 июня 1940 г. с главного конвейера «Ростсельмаша» сошел 50-тысячный комбайн[205].

Большой вклад в укрепление материально-технической базы сельского хозяйства вносили рабочие-автомобилестроители. Основными поставщиками грузовых автомобилей в сельское хозяйство были коллективы Московского и Горьковского автозаводов.

Несмотря на сокращение производства тракторов и сельхозмашин, техническое оснащение сельского хозяйства в 1938–1941 гг. превышало уровень второй пятилетки. К началу 1941 г. оно располагало 684 тыс. тракторов (в 15-сильном исчислении) вместо 561 тыс. в 1937 г., 182 тыс. зерноуборочных комбайнов, 228 тыс. грузовых автомобилей. В составе тракторного парка увеличился удельный вес тракторов с дизельным двигателем[206]. Однако значительную роль продолжали играть машины конной тяги.

Основная масса тракторов и другой сельскохозяйственной техники, которой пользовались колхозы, сосредоточивалась на государственных предприятиях – машинно-тракторных станциях (МТС). При этом МТС и колхозы были производственно самостоятельны: свои производственные задания, нормы выработки, сдельные расценки, раздельный учет выполненной работы и оплаты труда, раздельная административная и финансовая ответственность за результаты работы.

Взаимоотношения МТС с колхозами регулировались на основании утвержденного типового договора. МТС брали на себя обязательства по производственно-техническому обслуживанию колхозов, оказанию постоянной помощи в организационно-хозяйственном укреплении путем агрономического обслуживания, составления производственно-финансовых планов, внедрения правильных севооборотов, подготовки кадров и постановки учета. Колхозы, в свою очередь, должны были последовательно проводить все предусматриваемые договором агротехнические мероприятия, своевременно рассчитываться за работы с МТС.

Сокращение производства одних видов сельскохозяйственной техники и расширение выпуска других сразу же сказались на снабжении ею колхозов и МТС. Если во второй пятилетке тракторный парк МТС ежегодно в среднем увеличивался на 48,5 тыс. ед., то в третьей пятилетке – только на 13,8 тыс.[207] Но если во второй пятилетке происходило, так сказать, первоначальное насыщение сельского хозяйства,! техникой, то в третьей механизация развивалась на основе относительно высокого уровня производительных сил. Вот почему даже в трудных условиях предвоенного времени материально-техническая база сельского хозяйства все же продолжала расти и крепнуть, несмотря на замедлившийся темп.

Тракторный парк МТС вырос не только количественно, существенным образом изменилась и его структура. Накануне войны в составе тракторного парка МТС имелось восемь типов тракторов. Увеличилось количество мощных гусеничных тракторов (ЧТЗ С-60, ЧТЗ С-65, СТЗ НАТИ и др.). Впервые появились газогенераторные тракторы, работающие на более дешевом твердом топливе. Количество тракторов в МТС возросло с 365,8 тыс. в 1937 г. до 435,3 тыс. в 1940 г., а их мощность на крюке – соответственно с 6,7 млн до 8,4 млн л.с.[208] Комбайновый парк МТС увеличился с 104,8 тыс. в 1937 г. до 153,4 тыс. в 1940 г.[209]

В 1938–1940 гг. было образовано свыше 1,2 тыс. новых МТС, и их общая численность возросла с 5818 в 1937 г. до 7069 в 1940 г. МТС охватывали в 1940 г. своим обслуживанием 85 % колхозов (200,0 тыс. из 235,5 тыс.)[210]. Те колхозы, которые пока не обслуживались МТС, использовали имевшиеся у них тракторы и другую технику самостоятельно.

Среднегодовой темп увеличения числа МТС в 1938–1940 гг. оставался высоким, но он все же был значительно ниже темпа второй пятилетки, когда осуществлялись главные задачи технической реконструкции сельского хозяйства. Ежегодно тогда в стране строилось по 674 новые МТС, а в годы третьей пятилетки – только 417, причем этот рост происходил не только за счет строительства новых, но и за счет разукрупнения старых МТС[211].

Во многих МТС наиболее больной и сложной проблемой являлись организация и осуществление своевременного и качественного ремонта тракторов, комбайнов и другой техники. Еще к концу второй пятилетки ремонтное дело было «узким местом» в работе МТС. В третьей пятилетке число тракторов, тракторных плугов и сеялок в МТС, «не готовых к использованию в весенних работах», т. е. фактически негодных, значительно превышало годовое поступление новой техники.

От рабочих ремонтных предприятий в этих условиях требовалась высокая организованность и слаженность в работе, мобилизация всех имеющихся возможностей повышения производительности труда.

Машинно-тракторные станции механизировали основные трудоемкие сельскохозяйственные процессы, облегчив труд крестьянина. К 1941 г. вспашка паров была механизирована на 83 %, вспашка зяби – на 71, сев зерновых культур – на 56, сев хлопчатника – на 81, сев сахарной свеклы – на 93, уборка зерновых культур – на 46 %. Однако по-прежнему отставала механизация уборки технических культур, работ по сенокошению и силосованию. В начальной стадии находилась механизация в животноводстве. Не в силу былой консервативности крестьянской жизни, а по необходимости колхозы не расставались с конно-ручными машинами и орудиями. На 1 января 1941 г. в колхозах насчитывалось почти 4,5 млн конных плугов, 546 тыс. зерновых сеялок, 715 тыс. жаток, 449 тыс. сенокосилок и т. д.[212] Это позволяло колхозам производить те сельскохозяйственные работы, которые не выполнялись машинно-тракторными станциями.

Существенные недостатки в работе МТС, объективные трудности предвоенного времени сдерживали развитие механизации колхозного производства. Но они не могли заслонить собой главного – технического прогресса сельского хозяйства к началу Великой Отечественной войны. Все энергетические мощности сельского хозяйства СССР с 1928 по 1940 г. возросли с 21,3 млн до 47,5 млн л.с. Если учесть, что мощность рабочего скота (в пересчете на механическую силу) за это время понизилась с 20,2 млн до 10,6 млн л.с., а мощность механических двигателей повысилась с 1,1 млн до 36,9 млн л.с., то становится ясно, что весь прирост энергетической мощности сельского хозяйства СССР стал возможен благодаря техническому прогрессу[213].

Рабочие крупных городов (Ленинград, Горький, Сталино, Ворошиловград) приняли участие в выполнении поставленной XVIII съездом партии задачи о создании картофелеовощных и животноводческих баз в пригородных зонах для снабжения городского населения сельскохозяйственной продукцией. Рабочие и инженеры монтировали в колхозах дождевальные агрегаты и инструктировали колхозников, как ими пользоваться[214].

В довоенные годы в соответствии с существующими материальными условиями проводились мероприятия по электрификации сельского хозяйства. Приходилось начинать, как говорится, с нуля. В целом потребление деревней электроэнергии за 1933–1940 гг. возросло более чем в 6 раз. В 1940 г. было в 9,5 раза больше сельских электроустановок, а их мощность – в 5 раз выше, чем в 1932 г. Деревня стала больше получать электроэнергии от государственных электростанций. Однако основная ее часть (56 % в 1940 г.) продолжала поступать от сельских электростанций. Число колхозов, имевших свои гидростанции, составляло 422, присоединенных к общей или колхозной электросети – 2682, имевших установки электромолотьбы – 1591. Электроэнергия преимущественно использовалась для освещения и в незначительных размерах – в производстве. Число электрифицированных колхозов с 8 тыс. (3,3 %) в 1937 г. возросло до 10 тыс. (4,2 %) в 1940 г., а число электрифицированных МТС – с 1750 (30,1 %) в 1937 г. до 2500 (35,3 %) в 1940 г.[215] Несмотря на то, что электрификация деревни развивалась быстрыми темпами, все же общий ее уровень был еще очень низким.

Рабочие промышленности производили для сельского хозяйства минеральные удобрения, помогали колхозным стройкам. Так, коллективы ряда заводов и фабрик Москвы, Одессы, завода «Электросила» в Ленинграде, предприятий Днепропетровска, Ростова-на-Дону, Свердловска, Новосибирска и других городов изготовляли стройматериалы, механизмы и оборудование для ирригационного строительства в Казахстане, республиках Средней Азии и Закавказья[216].

В предвоенные годы в сельском хозяйстве еще больше окреп государственный сектор. Численность работников МТС накануне войны составила 537 тыс. человек. Количество совхозов увеличилось до 4,2 тыс. в 1940 г. против 4,0 тыс. в 1937 г. Численность рабочих совхозов возросла с 1539 тыс. (1022 тыс. постоянных и 517 тыс. сезонных) в 1937 г. до 1558 тыс. (1096 тыс. постоянных и 462 тыс. сезонных) в 1940 г. В совхозах развивался процесс сближения сельскохозяйственного труда с индустриальным. Совхозные механизаторы, на которых в конце 30-х годов приходилось уже около четверти всех постоянных рабочих (а в черновых совхозах – более ⅔), по своему культурно-техническому уровню и квалификации по существу уже мало чем отличались от индустриальных рабочих. Государство ежегодно получало от совхозов не менее 10 % товарной продукции зерна, около 20 % животноводческой продукции[217].

Помощь рабочих совхозов колхозному крестьянству проявлялась в различных формах. Работники совхозов охотно делились своим производственным опытом с колхозниками, помогали им внедрять передовые агротехнические приемы, осуществлять социалистические формы организации и оплаты труда, подготавливать квалифицированные кадры. Превратившись к концу 30-х гг. в крупные механизированные и специализированные предприятия, политические и культурные центры села, совхозы стали оказывать еще большее влияние на укрепление колхозного строя. Расширение плодотворного сотрудничества, взаимопомощи и поддержки в отношениях между колхозами и совхозами служило важным фактором упрочения союза рабочего класса и колхозного крестьянства.

Вклад рабочего класса в укрепление и развитие материально-технической базы, в техническое перевооружение колхозно-совхозного производства в деревне являлся решающим фактором экономического и политического упрочения союза двух дружественных классов. Наряду с этим их сотрудничество и дружба развивались и крепли и по таким направлениям, как шефская производственная помощь колхозам со стороны коллективов промышленных предприятий, подготовка специалистов сельского хозяйства и механизаторских кадров, направление рабочих на организационную работу в колхозы, помощь городских партийных и общественных организаций в проведении на селе политико-воспитательной и культурно-массовой работы, выделение колхозами кадров для работы в промышленности, на транспорте, стройках, обеспечение индустриального сектора сырьем и населения городов продовольствием.

В условиях колхозного строя шефское движение претерпело существенные изменения. Еще в 1936 г. были ликвидированы шефские общества над деревней как в центре, так и на местах[218]. Рабочее шефство стало осуществляться непосредственно предприятиями, цехами и бригадами под руководством партийных и профсоюзных организаций. Оно было сосредоточено главным образом на вопросах передачи производственного опыта и практики социалистических форм труда промышленных предприятий колхозам, оказания культурной помощи и политического воспитания колхозников.

В третьей пятилетке наиболее широкое распространение в рабочих коллективах получили такие формы шефства, как организация культурно-полевых станов, индивидуальное шефство кадровых рабочих над трактористами и комбайнерами МТС, посылка бригад скорой технической помощи для ремонта сельскохозяйственного инвентаря, шефство лучших ударных и хозрасчетных бригад предприятий над отдельными колхозными бригадами. Характерная особенность шефства проявлялась и в том, что наряду с коллективами предприятий оно осуществлялось и отдельными отрядами рабочего класса над определенными участками колхозного производства. Шефы в первую очередь оказывали помощь отстающим колхозам.

Каждый коллектив промышленного предприятия шефствовал над одним или несколькими колхозами, совхозами и МТС. Наиболее крупные заводы шефствовали над десятью и более сельскохозяйственными предприятиями. Так, коллектив Коломенского завода им. В. В. Куйбышева шефствовал над 33 колхозами Коломенского района Московской области[219]. Свыше 3 тыс. колхозов и МТС являлись подшефными коллективов московских заводов и фабрик[220]. Кроме того, комсомольцы Москвы шефствовали над строительством Всесоюзной сельскохозяйственной выставки[221]. Предприятия Уфы шефствовали над колхозами и МТС, расположенными в Уфимском, Чишминском и Инглинском районам Башкирской АССР, и т. д.[222]

В Тульской области для лучшего использования тракторов и сельскохозяйственных машин в помощь отстающим МТС с промышленных предприятий были посланы 30 бригад квалифицированных рабочих, выделены 10 механиков для проверки качества ремонта техники[223]. В 1938 г. 70 квалифицированных работников промышленных предприятий Ростова-на-Дону, Таганрога и Новочеркасска выезжали в МТС для передачи опыта организации профилактического ремонта машин, широко практикуемого на заводах. Посылали в деревню ремонтные бригады и предприятия Ярославля, Горького, Краснодара, Кемерово, Новосибирска, Киева, Харькова, Минска, Алма-Аты, Ташкента и других городов. Заводы без ущерба для производственного плана ремонтировали в своих цехах станки для мастерских МТС[224].

В годы третьей пятилетки текстильщики Москвы, Ленинграда и Иванова предложили шефствовать над хлопководческими районами Узбекистана, Туркмении и Таджикистана. Промышленные предприятия Центра посылали в подшефные хлопковые районы рабочие бригады для оказания помощи колхозам в проведении сева, полива и уборки хлопка, организации заготовительной кампании по сдаче хлопка государству[225]. Шефская помощь хлопководческим районам была лишь частью той огромной помощи, которую оказывал рабочий класс страны национальным республикам в развитии их экономики и культуры, в укреплении дружбы между народами Средней Азии и всеми народами Советского Союза.

Рабочий класс, как и в предыдущие годы, оказывал помощь и в подготовке механизаторских кадров для сельского хозяйства. Многие сельские механизаторы учились своему делу непосредственно на промышленных предприятиях. Так, к началу войны только на запорожском заводе «Коммунар» было подготовлено 350 механизаторов-комбайнеров[226].

Техническая реконструкция сельского хозяйства, укрепление колхозного строя требовали подготовки для колхозного производства большого числа работников высшей и средней квалификации. Наряду с выходцами из деревни специалистами в области сельского хозяйства становились горожане, рабочие и их дети. В 1938 г. среди студентов сельскохозяйственных вузов насчитывалось 30,5 % выходцев из рабочих, а среди учащихся сельскохозяйственных техникумов –13,6 %[227]. Из них выросло немало способных руководителей крупных общественных хозяйств, сумевших организовать сельскохозяйственное производство на основе достижений науки и передового опыта.

По нашему убеждению, нельзя предавать забвению имена замечательных колхозных руководителей, пользовавшихся в свое время заслуженным авторитетом. В годы третьей пятилетки таковыми являлись: П. А. Прозоров – председатель колхоза «Красный Октябрь» Кировской области, С. К. Коротков – председатель колхоза им. В. И. Ленина Чувашской АССР, А. В. Чухно – председатель колхоза «Коммунистический маяк» Ставропольского края и многие другие[228].

В конце 1930-х гг. рядом колхозов продолжали руководить двадцатипятитысячники – посланцы рабочего класса, прибывшие в 1930 г. в деревню возглавить колхозное строительство. Так, бывший рабочий Ярославского вагоноремонтного завода Ф. А. Щукин продолжал возглавлять передовой колхоз «Горшиха» в Ярославской области. Колхозом им. Владимира Ильича в с. Горки Московской области бессменно руководил двадцатипятитысячник И. А. Буянов, в прошлом московский рабочий[229].

Город оказывал деревне существенную помощь в культурном строительстве. Широкий размах, например, приобрело шефство интеллигенции Ленинграда над сельскими районами области. Горожане помогали селу в постановке и организации культурно-массовой работы, улучшении работы сельских клубов и библиотек[230]. В июле 1938 г. «Учительская газета» опубликовала письмо группы учителей – депутатов Верховного Совета РСФСР ко всем городским учителям «Организуем товарищескую помощь молодым сельским учителям!» В нем предлагалось совершить поездки на места для оказания методической помощи сельским коллегам[231]. В декабре того же года в Москве состоялось совещание учителей – отличников городских и сельских школ, созванное редакцией «Учительской газеты». Перед учителями выступил М. И. Калинин[232].

В январе 1939 г. «Правда» опубликовала призыв мастеров искусств Москвы к артистам и музыкантам страны продемонстрировать в дни фестиваля музыки в колхозах свои творческие успехи перед работниками сельского хозяйства[233]. Городская интеллигенция участвовала в организации передвижных библиотек для обслуживания сельского населения (в 1941 г. насчитывалось 77 тыс. сельских библиотек[234], но этого было недостаточно). Часто для таких «передвижек» использовались автомобили. Первая библиотека-автомобиль была создана при Московском библиотечном институте; она вмещала в себя до 5 тыс. книг и была рассчитана на обслуживание сел и деревень, расположенных в радиусе от 30 до 150 км[235]. Целям культурного сближения горожан и сельских жителей служила организация в ряде городов специальных Домов крестьянина[236].

В 1938–1941 гг. между коллективами отдельных промышленных предприятий и колхозов заключались договоры на соцсоревнование. Так, в 1940 г. такой договор заключили коллектив Краснодарского машиностроительного завода им. Седина и колхозы Выселковского района Краснодарского края. На V партийной конференции Выселковского района представитель завода им. Седина заявил о решении коллектива взять на себя дополнительные обязательства по выполнению своего производственного плана и по оказанию помощи подшефным колхозам[237].

Одной из форм непосредственного контакта горожан и сельских жителей являлись командировки городских коммунистов на постоянную или временную партийно-политическую работу в сельские районы, периодические поездки лекторов и консультантов. Их вклад весьма весом в деле воспитания колхозного крестьянства в духе советского патриотизма. Коллективы промышленных предприятий нередко приглашали представителей подшефных колхозов к себе на революционные праздники. Они также посылали на село агитационные машины, катера и вагоны, автолавки с различной литературой, устраивали политдни, проводили беседы и доклады. Так, с этими целями более 200 коммунистов предприятий и учреждений Слободского района Кирова регулярно выезжали в деревню[238]. В ходе этой работы постоянно расширялось общение трудящихся города и деревни.

В отношениях горожан и сельских жителей далеко не все было безоблачно – и главным образом на почве нерешенности продовольственной проблемы, дефицита товаров первой необходимости. Многие городские рабочие и служащие в разговорах обвиняли крестьян в том, что те, приезжая в город для продажи продукции со своих участков, одновременно скупают в магазинах дефицитные товары. Возможно, доля истины в этом была, но сводить нерешенность продовольственной проблемы и острый дефицит к скупке крестьянами в городских магазинах всяких товаров было бы просто смешно.

Ходили слухи, что недостаток товаров – дело рук вредителей, диверсантов и шпионов. Причем официальная пропаганда активно способствовала поддержанию именно такого рода слухов. Более того, по нашему убеждению, «открытые судебные процессы» над «врагами народа» устраивались главным образом именно с этой целью. В марте 1938 г. состоялся последний «открытый процесс», известный как «процесс Рыкова – Бухарина», по которому проходил 21 человек. Они обвинялись в шпионаже в пользу Германии, Японии, Англии, Польши, саботаже в промышленности, вредительстве в сельском хозяйстве и др. Но это было только прелюдией к главному обвинению, прозвучавшему в речи Генерального прокурора СССР А. Я. Вышинского: «Задачей всей этой вредительской организации было добиться такого положения, чтобы то, что у нас имеется в избытке, сделать дефицитным»[239]. Безусловно, подобное изречение можно причислить к шедеврам инквизиторской мысли.

А поскольку «то, что у нас имеется в избытке» (по версии А. Я. Вышинского), в последующем так и продолжало оставаться дефицитным, то страна, по существу, оказалась на пороге возврата к отмененной в 1935 г. карточной системе. Но высшее политическое руководство из принципа не могло на это пойти. Проблему «дефицита» пытались решать другими способами. Повсеместно в магазинах и торговых точках были введены нормы отпуска товаров в одни руки. Была создана система закрытой торговли и общественного питания для военнослужащих, работников НКВД, рабочих и служащих военно-промышленных объектов, железнодорожного транспорта и некоторых других.

В течение года, предшествовавшего Великой Отечественной войне, и в обществе, и в политическом руководстве росло ощущение растущей военной угрозы. Война представлялась вероятной, но отнюдь не неизбежной. В разговорах рабочих, крестьян, служащих, интеллигенции противником в будущей возможной войне иногда назывались Япония или Англия, но чаще – Германия, т. е. в большинстве случаев потенциальный противник определялся совершенно правильно. Проведенные в январе 1941 г. масштабные военные учения, на которых отрабатывался сценарий отражения немецкой агрессии, показывают, что и политическое руководство СССР не заблуждалось относительно того, кто является главным потенциальным противником.

Однако господствовали представления, что войне с Германией будут предшествовать какие-то требования и ультиматумы, ухудшение и разрыв дипломатических отношений, официальная отмена действия советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г. и т. д. Того, что немцы нападут внезапно, при действовавшем на момент вторжения советско-германском пакте о ненападении, – именно такого сценария, который на самом деле случился на рассвете 22 июня 1941 г., похоже, не предвидел никто. Это значит, что при в целом правильном определении потенциального противника в будущей возможной (но не фатально неизбежной) войне в то же время и в обществе, и в высшем политическом руководстве имела место недооценка степени коварства и вероломства германских нацистских правителей. И. В. Сталин и другие советские руководители до самого последнего момента лелеяли надежду, что войны с Германией удастся избежать дипломатическим путем.

По нашему мнению, наиболее верную оценку поведению Сталина (и в целом политического руководства СССР) перед лицом германской угрозы дала советский посол в Швеции А. М. Коллонтай, которая в день немецкого вторжения, 22 июня 1941 г., сказала, что Сталин, «конечно, надеялся и верил, что война не начнется, пока не состоятся переговоры, в ходе которых может быть найдено решение, позволяющее избежать войны»[240]. Это подтверждает и тот известный факт, что утром 22 июня 1941 г. Сталин, находясь в удрученном состоянии от известия о внезапной германской агрессии и осознания крушения указанных надежд, говорил, что немцы «обрушились на нас без всякого предлога, не проведя никаких переговоров; просто напали, подло, как разбойники». Пять дней спустя, 27 июня 1941 г., В. М. Молотов в разговоре с английским послом в Москве С. Криппсом признался, что советское руководство совершенно не ожидало, что война «начнется без всякого спора или ультиматума»[241].

Теперь вернемся немного назад, в 1940 год. Было зафиксировано, что после известия о поражении Франции и вступлении немецких войск в Париж (июнь 1940 г.), в народе велись такие разговоры: «Сколько с Германией ни дружим, а Советскому Союзу будет то же, что и Франции»[242]. Удручающее впечатление это известие произвело и на высшее советское руководство. По свидетельству Н. С. Хрущева, И. В. Сталин якобы тогда сказал, что «теперь Гитлер непременно даст нам по мозгам»[243].

Главной целью внешней политики СССР в этот период было стремление не быть втянутым в орбиту разрастающейся новой мировой войны. Американский посол в СССР Л. Штейнгардт писал 2 октября 1940 г. в Вашингтон: «Если говорить о советской политике, как я её понимаю, то она направлена на то, чтобы избежать войны…»[244]

Ещё со времён «хрущевской оттепели» Сталина активно критикуют за всякие «ошибки» и «просчеты». На наш же взгляд, его взвешенная и осторожная стратегия, направленная на предотвращение возможной войны с Германией, была в целом правильной, но, к сожалению, не дала желаемого результата. Надо понимать, что от политического руководства СССР далеко не всё зависело – ведь вопрос о том, быть или не быть войне, решался всё-таки не в Москве, а в Берлине. Могли ли у советского руководства в данной ситуации быть более верные альтернативы? На этот вопрос совершенно правильно ответил израильский историк Г. Городецкий: «И всё же даже теперь, задним числом, трудно назвать более верные альтернативы, какие могли бы быть у Сталина. Если бы он принял упреждающие меры, удар можно было бы в лучшем случае смягчить, но, конечно, не предотвратить»[245]. К этому верному заключению Г. Городецкого мы бы добавили следующее: известно, что план нападения на СССР (план «Барбаросса») был любимым детищем Гитлера (он лично его инициировал и взлелеял), и в свете этого никакая, даже самая мудрейшая, стратегия по недопущению германо-советской войны не могла сподвигнуть его, Гитлера, к отказу от плана «Барбаросса», т. е. практически не имела никаких шансов на успех.

Английский корреспондент Александр Верт, находившийся с 3 июля 1941 г. в СССР, писал: «…В годы войны я многим в Советском Союзе задавал два таких вопроса: “Что вы думали о советско-германском пакте?” и “Когда пакт еще находился в силе, в какой момент вы начали серьезно сомневаться насчет его?”

На первый вопрос мне почти всегда отвечали примерно следующее: “Каждый, конечно, понимал, что тошно и неприятно делать вид, будто мы друзья с Гитлером; но уж такое положение сложилось в 1939 г., что нам любой ценой надо было выиграть время, а другого выбора у нас не было. Мы не думали, чтобы и самому Сталину очень нравилась эта идея, но мы глубоко верили в его правоту; если он решил заключить с Гитлером пакт о ненападении, значит, он наверняка знал, что другого выхода нет. И не забывайте также, что нам в то же время грозила и японская агрессия; нам пришлось драться на Халхин-Голе как раз в то же время”.

А ответ на второй вопрос неизменно следовал в таком приблизительно духе: “Мы начали действительно нервничать, когда увидели, что Гитлер сумел за какой-нибудь месяц, если не меньше, разгромить французскую армию. Мы питали довольно большое доверие к французской армии, и мы многое также слышали о линии Мажино, а потому – будем говорить прямо – рассчитывали, что война во Франции продлится долгое время и что в результате немцы будут сильно ослаблены. Эгоисты? Да, мы были эгоистами, а кто ими не был?… Мы никогда не ожидали, что немцы так внезапно нападут на нас, а главное, что они сумеют захватить у нас такую огромную территорию, но мы чувствовали, что должны готовиться к очень тяжелой борьбе, если Гитлер спятит с ума настолько, что полезет на нас”.

Был также и дополнительный вопрос, который я задавал с интересом: “Между разгромом Франции и нападением Германии на Советский Союз происходила война между Германией и Англией – что вы о ней думали?” Тут ответы становились неопределенными, но в общем они сводились к следующему: “К Англии у нас относились совершенно по-разному. Знаете, сама жизнь научила нас быть против англичан – после этого Чемберлена, Финляндии и всего прочего. Но постепенно, как-то очень незаметно мы начали восхищаться англичанами, потому, очевидно, что они не склонились перед Гитлером. В наших газетах много писали о бомбардировках Лондона, Ковентри и других английских городов. И мы начали также сочувствовать английскому народу – начали думать, что рано или поздно нам тоже суждено будет испытать нечто подобное. Особенно болела за англичан наша интеллигенция. У многих уже тогда начала складываться мысль, что война Англии против Гитлера – это “справедливая война”. Но потом, в мае [1941 г.], в Англию вдруг прилетел Гесс, и мы вновь стали смотреть на Англию с опаской и подозрением”»[246].

Со смешанным чувством тревоги и надежды было встречено в народе опубликованное 14 июня 1941 г. сообщение ТАСС, в котором опровергались слухи о скорой войне между Германией и СССР. Основное содержание этого сообщения звучало так: «…В английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о “близости войны между СССР и Германией”. По этим слухам: 1) Германия будто бы предъявила СССР претензии территориального и экономического характера и теперь идут переговоры между Германией и СССР о заключении нового, более тесного соглашения между ними; 2) СССР будто бы отклонил эти претензии, в связи с чем Германия стала сосредоточивать свои войска у границ СССР с целью нападения на СССР; 3) Советский Союз в свою очередь стал будто бы усиленно готовиться к войне с Германией и сосредоточивает войска у границ последней.

Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны.

ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет ни могли иметь места; 2) по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…»[247]

В советской и постсоветской литературе было выпущено немало критических стрел в адрес этого сообщения ТАСС, что, на наш взгляд, не совсем справедливо. Советское руководство просто обязано было в той ситуации выступить с публичным миролюбивым заявлением, и тогда еще не было известно, что оно окажется бесполезным. Трудно согласиться и с распространенным в литературе мнением, что данное сообщение ТАСС оказало «расхолаживающее» или «усыпляющее» воздействие на советский народ. На самом же деле оно породило в нем определенную встревоженность и обеспокоенность, так как в тексте прямо говорилось о сосредоточении германских войск вблизи границ СССР. На этот счет А. Верт верно подметил: «Советские люди к тому времени уже достаточно привыкли читать правительственные сообщения между строк, чтобы не увидеть косвенного намека в такой фразе: “переброска германских войск… связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям”. Очень многие русские, которых это сообщение ТАСС далеко не успокоило, следующие несколько дней с тревогой ожидали, какова будет “реакция” на него Берлина. По словам бывшего румынского посланника в Москве Гафенку, тысячи людей сидели в эти дни за своими радиоприемниками, ожидая новостей из Берлина. Но они так ничего и не услышали. Германское правительство никак не ответило на это сообщение ТАСС и даже не опубликовало его»[248]. Тем не менее миллионы советских людей продолжали надеяться и верить, что Гитлер не решится напасть на СССР. Представлялось совершенно невероятным, чтобы политики, находящиеся в здравом уме, всерьёз могли вынашивать планы завоевания самой большой (по территории) страны в мире и к тому же имевшей, в чём многие были уверены, очень сильную армию. Казалось, элементарное благоразумие должно было удержать от такого рискованного шага. Когда же немецкое нападение всё же состоялось, то, по свидетельству А. Верта, «многих [советских людей] чрезвычайно удивляло, что СССР вообще подвергся вторжению»[249]. Это как-то не укладывалось в рамки здравого смысла.

Американский историк Г. С. Дойч, имея в виду скептицизм в настроениях политиков на Западе в конце 1939 – начале 1940 г. относительно намерений Гитлера напасть на ведущие западные страны – Францию и Англию, поскольку это выглядело чистым безумием и противоречило здравому смыслу, справедливо отметил: «Тогда мало кто осознавал, что все нормальные и разумные доводы не могут быть применимы к Гитлеру, который действовал по своей собственной, необычной и зачастую извращенной логике, бросая вызов всем доводам здравого смысла»[250]. Уповая на то, что у Гитлера якобы возобладают благоразумие и здравый смысл, на Западе фактически «прозевали» начавшееся 10 мая 1940 г. масштабное немецкое наступление с целью сокрушить западные демократии. Во многом теми же причинами объяснялась и «внезапность» немецкого нападения на СССР 22 июня 1941 г.

В советском общественном сознании весьма вероятной представлялась перспектива совместной германо-английской агрессии против СССР, несмотря на то, что было известно, что с сентября 1939 г. Англия и Германия находятся в состоянии войны между собой. Считалось, что это не помешает им организовать совместное нападение на СССР. Подобного рода подозрения еще больше обострились в дневные часы 22 июня 1941 г. при известии о немецком нападении, о чем, например, свидетельствует бывший нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов: «Все думали, что британский флот идет на всех парах в Северное море для совместной с Гитлером атаки на Ленинград и Кронштадт»[251]. Позднее в сознании советских людей с трудом, не без изрядной доли скепсиса и недоверия, происходило признание того факта (до войны, по общему мнению, совершенно невероятного), что англичане являются нашими союзниками.

А. Верт так описывает трансформацию в советском общественном сознании образа Англии из врага в союзника: «Почти все комментарии, которые я слышал от русских, сводились к следующему: “Мы слышали насчет Гесса, и мы подозревали, что между Англией и Германией существует какой-то сговор. Мы помнили о Мюнхене и об англо-франко-советских переговорах летом 1939 г. Мы глубоко переживали бомбежки Лондона, но мы все время испытывали чувства недоверия по отношению к Англии. Когда Германия напала на нас, одной из наших первых мыслей было, что, может быть, она сделала это по договоренности с Англией. А что Англия станет нашей союзницей, – да, союзницей, – это превзошло все наши ожидания”»[252].

1 сентября 1939 г. был принят Закон о всеобщей воинской обязанности (опубликован в газете «Правда» 3 сентября 1939 г.). Осенью 1939 г. в обстановке большого патриотического подъема проводился призыв городской и сельской молодежи в ряды РККА (Рабоче-Крестьянской Красной Армии). Эту аббревиатуру надо понимать буквально – армия была именно рабоче-крестьянской, и лица рабочего или крестьянского происхождения составляли в ней абсолютное большинство. Служба в Красной Армии составляла не только почетную обязанность граждан СССР, но и прекрасную школу воспитания советской молодежи. Рейтинг красноармейца по степени почета и уважения в общественном сознании был неизмеримо выше, чем это имело место в царские времена у солдат старой русской армии. Старики, многие из которых являлись в прошлом солдатами царской армии, с гордостью смотрели на своих одетых в красноармейскую форму детей и внуков и даже завидовали им. Пожилой крестьянин Н. Н. Жаров из дер. Грабки Мытищинского района Московской области говорил: «Теперь идет красноармеец по улице и гордится своим званием. А то ли раньше было? Вспомнишь старое – сердце заболит. Солдата раньше за последнего человека считали. В общественный сад вход запрещен, в трамваях ездить нельзя, я сам на своей спине хорошо испытал, что значила служба в царской армии. Красная Армия – лучшая школа, особенно для нашего колхозного молодняка»[253]. Под специфическим термином «колхозный молодняк» имелась в виду крестьянская молодежь.

Именно в предвоенные годы окончательно сформировалась советская общественно-политическая система с присущими ей особенностями. Фактически на шестой части земного шара сложилась новая цивилизация. Это была уникальная цивилизация, аналогов которой не было в истории человечества ни в прошлом, ни в настоящем. Советская цивилизация, несмотря на наличие всякого рода недостатков, издержек и негативных явлений, в тот период еще являлась молодым организмом, достаточно жизнеспособным и имевшим потенции для дальнейшего поступательного развития.

В СССР царил дух боевитости, готовности к ратным и трудовым подвигам, предрасположенности к массовому героизму и самопожертвованию. Это как бы было визитной карточкой молодой советской цивилизации. Можно только поражаться удивительной близорукости и извращенности представлений политического и военного руководства фашистской Германии, что СССР вместе с его политической системой и вооруженными силами есть якобы «гнилое строение», которое «рухнет» при первом же ударе германской армии. Так, перед нападением на СССР Гитлер внушал фельдмаршалу Рундштедту: «Вам нужно только пнуть дверь – и все гнилое строение рухнет»[254].

Можно согласиться с выводом английского историка А. Кларка, что Гитлер, приняв решение о нападении на СССР и предвкушая быструю и легкую победу, «просмотрел один очень важный фактор в своей оценке потенциала русских. Теперь вермахт имел перед собой противника совершенно иного сорта, не похожего на мягонькие нации Запада»[255].

Конечно, в обществе существовали антисоветские, антибольшевистские и антисталинские настроения. Но не стоит преувеличивать их масштабы. Сложившийся в СССР общественно-политический строй имел массовую поддержку – большинство людей были преданы ему. Он олицетворялся с воплощенными идеалами Октябрьской революции 1917 года, и само Советское государство в сознании миллионов людей воспринималось как единственное в мире государство рабочих и крестьян. Поэтому советские граждане в массе своей в случае военной опасности были готовы защищать не только свою Родину, свое государство безотносительно к его политическому устройству, но и сложившуюся в СССР общественнополитическую систему, его общественный и государственный строй.

Эту особенность в ментальности советского народа тонко уловил А. Верт, понимавший, что советские люди борются с немецкими захватчиками не только за свою родину, но и за существовавший тогда общественнополитический строй. «Было бы, разумеется, слишком большим упрощением, – писал А. Верт, – считать (как считают некоторые), что это была “национальная” или даже “националистическая” война, и ничего больше. Нет, в этой национальной, народной войне советские люди сражались также за свою, советскую власть»[256]. Верт также правильно понимал, как это следует из его вышеприведенной цитаты, что советские люди считали советскую власть именно своей властью. Тут ещё надо иметь в виду, что тогда выражение «советская власть» имело более глубокий и широкий смысл (в том числе и заменяя собой понятие «российская власть»), в противовес намерению вторгнувшегося на территорию СССР противника навязать «немецкую власть». Надо также учитывать, что СССР был многонациональным государством, в котором декларировались идеи равенства, равноправия и дружбы народов, отрицался как национализм, так и национальный нигилизм. Включавший в себя десятки наций и народностей советский суперэтнос, который обычно называют советским народом, являлся порождением именно сложившегося в СССР общественно-политического строя. Историк Е. М. Малышева справедливо отмечала: «Общественно-политический строй, сложившийся в СССР на основе социалистической, марксистской идеологии, в предвоенный период создал такое феноменальное суперэтническое образование с высочайшей пассионарностью, как советский народ»[257]. Тезис, конечно, не бесспорный, но мы с ним в основном согласны. Понятия «советский общественно-политический строй» и «советский народ» до такой степени взаимосвязаны, что отрывать их друг от друга, как это иногда делается в литературе, методологически неверно и противоречит принципу историзма. Ведь такой суперэтнический феномен, как советский народ, вряд ли мог бы образоваться в условиях какого-то иного общественно-политического строя.

Та этнополитическая общность людей, которую мы называем советским народом, была воспитана в антифашистском духе. С момента прихода Гитлера к власти в Германии и до заключения советско-германского пакта о ненападении, т. е. с января 1933 г. до августа 1939 г., в СССР активно велась пропаганда по разоблачению фашизма. В результате этой пропаганды антифашизм стал важной составной частью менталитета советского народа. После заключения советско-германского пакта о ненападении 23 августа 1939 г. антифашистская пропаганда в СССР была приглушена, но антифашистская составляющая в ментальности советского народа отнюдь не исчезла. Она сохранялась как бы в латентном состоянии, готовая в любой момент при соответствующем изменении обстоятельств заявить о себе во весь голос. Этот момент, как известно, наступил 22 июня 1941 г. Сам по себе советско-германский пакт, заключенный 23 августа 1939 г., в широких кругах советского общества воспринимался с трудом, и никогда не исчезало ощущение его противоестественности. На сознание людей удручающе действовала неожиданная трансформация германского фашизма из врага чуть ли не в «друга». Всё это тонко подметил Константин Симонов, написавший в своих воспоминаниях: «Что-то тут невозможно было понять чувствами. Может быть, умом – да, а чувствами – нет. Что-то перевернулось и в окружающем нас мире, и в нас самих. Вроде бы мы стали кем-то не тем, чем были; вроде бы нам надо было продолжать жить с другим самоощущением после этого пакта»[258]. То, что произошло 22 июня 1941 г., сразу же всё поставило на свои места, привело к возвращению адекватного восприятия германского фашизма как опасного врага. Представление о том, что это есть отечественная война, активно внедрялось в советское общественное сознание с первого же дня немецкой агрессии. В заявлении советского правительства, которое днём 22 июня 1941 г. зачитывал по радио В. М. Молотов, в частности, упоминалось, что Россия уже подвергалась вторжениям, что «в свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной и Наполеон потерпел поражение», и, подчеркивалось в заявлении, «то же будет и с зазнавшимся Гитлером, объявившим новый поход против нашей страны. Красная Армия и весь народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за Родину, за честь, за свободу». Дважды упоминавшийся в этом заявлении термин «Отечественная война» довольно прочно врезался в сознание людей – уже с 22 июня 1941 г. в народе пошли разговоры, что началась новая Отечественная война. Это тогда понимали и наиболее дальновидные и проницательные люди на Западе. А. Верт вспоминал, что у него 2 июля 1941 г. состоялась продолжительная беседа с английским историком Б. Пэрсом, который сказал: «Я уже вижу, что это будет огромная отечественная война, более крупная и успешная, чем война 1812 года»[259]. Верт и Пэре относились к немногочисленной тогда плеяде иностранцев-оптимистов, которые даже летом и осенью 1941 г., несмотря на впечатляющие успехи германской армии, были твёрдо убеждены, что Гитлер войну с Россией не выиграет. Верт обратил внимание на поразительное отличие в реакции французского общества на немецкое вторжение во Францию в мае 1940 г. и настроениях большинства советского народа в конце июня – августе 1941 г. О Франции он написал следующее: «…вся Франция была совершенно ошеломлена и её быстро охватили пораженческие настроения. Миф о неприступности линии Мажино, которым все эти годы убаюкивали французский народ, вдруг рассыпался в прах»[260]. Применительно же к СССР Верт дал совсем иную характеристику: «Страну охватил ужас, но к нему примешивалось чувство национальной непокорности и опасение, что это будет долгая, упорная и отчаянная борьба… И всё же, казалось, лишь очень немногие думали о возможности полного военного поражения и завоевания страны немцами. В этом отношении контраст с Францией во время германского вторжения 1940 г. был разительным»[261].

Попавший в плен к немцам генерал М. И. Потапов на допросе, состоявшемся 28 сентября 1941 г., на вопрос о том, готов ли русский народ в глубине души вести войну и в том случае, если обнаружит, что армия отступила до Урала, ответил: «Да, он будет оставаться в состоянии моральной обороны»[262].

Мы вынуждены упрекнуть западную историографию в системной фальсификации в одном важном вопросе. Из того, что известно сегодня о планах политического и военного руководства Германии в отношении Советского Союза, однозначно следует вывод, что для народов СССР понятие «Великая Отечественная война» является адекватным и по сути, и по содержанию. Однако в западной литературе именно это адекватное понятие тщательно избегают употреблять, подменяя его поверхностными, примитивными и иногда даже карикатурными формулировками типа «схватка двух тоталитарных режимов», «сталинская война» и т. п.

Впрочем, подобный упрёк можно адресовать и ряду современных российских авторов. Именно им известный историк А. К. Соколов напоминает непреложную истину, что для Советского Союза это была «война за выживание, за право России вообще существовать» и, следовательно, «термин “Великая Отечественная война”, которого многие авторы стараются избегать как советского идеологического штампа, является верным и позволяет правильно освещать события войны, не исключая даже самых мрачных и печальных её страниц»[263]. Надо признать, что у отдельных западных авторов при освещении войны Германии с Советским Союзом присутствует понимание того, что со стороны русского и других народов СССР это была именно Великая Отечественная война. Вот что, например, писал западногерманский историк Г.-А. Якобсен: «Советы провозгласили свою борьбу “Великой Отечественной войной” и тем самым пробудили в русском народе все национальные чувства и страстное желание защищать свою Родину; за многие века истории России такой призыв всегда открывал огромные источники силы для борьбы против иностранных интервентов»[264]. Как раз понимание характера этой войны со стороны СССР позволяет таким западным авторам, как Г.-А. Якобсен, более-менее правильно и адекватно интерпретировать и освещать ее возникновение, ход и результаты.

В литературе и публицистике постсоветского времени прослеживается тенденция, которую мы бы деликатно назвали недооценкой степени опасности, нависшей над самим существованием нашей цивилизации в связи с германским вторжением. Но недооценка здесь недопустима, так как факты говорят под этим углом зрения именно о страшной опасности. Так, находившийся в советском плену генерал-фельдмаршал Ф. Шёрнер на допросе, состоявшемся 28 апреля 1947 г., сказал: «В мае или июне 1941 г…Гиммлер открыто заявил, что вскоре предстоит большая война на Востоке, целью которой является вытеснение славян из восточного пространства и колонизация славянских земель немцами. При этом он ориентировал на физическое истребление русских в случае оказания ими сопротивления во время вторжения немцев в пределы России. Он тогда заявил буквально следующее: “Если мы при выполнении наших планов в России натолкнемся на упорное сопротивление народа и армии, то ничего не остановит нас перед очищением страны от славян”. Таковы известные мне факты, предшествующие нападению Германии на Советский Союз»[265].

Конечно, в 1941 г. такие откровения ещё не были известны, но советские люди в массе своей интуитивно чувствовали, что немецкие фашисты во главе с Гитлером замыслили нечто подобное. Во многом из этого интуитивного чувства проистекала непоколебимая решимость дать достойный отпор захватчикам и, невзирая на все жертвы, трудности и лишения, разгромить и уничтожить их. 28 июля 1941 г. в газете «Правда» была опубликована статья писателя А. Толстого, в которой говорилось: «Мы должны объединиться в одной воле, в одном чувстве, в одной мысли – победить и уничтожить Гитлера и его армию, которые несут смерть и рабство, рабство и смерть и больше ничего…» Эти слова как нельзя лучше отражали морально-психологический настрой подавляющего большинства советских людей. В этом общенародном порыве защитить Родину естественным образом произошло сплочение атеистов и верующих. Уже 22 июня 1941 г. глава Русской православной церкви митрополит Московский и Коломенский Сергий выступил с обращением к православным христианам, в котором говорилось: «В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству…» Заканчивалось обращение Сергия словами: «Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу»[266]. Советский посол в Англии И. М. Майский вечером 22 июня 1941 г. записал в своем дневнике: «Итак, война! Неужели Гитлер ищет самоубийства? Мы не хотели войны, очень не хотели войны. Мы делали всё возможное для того, чтобы её избежать. Но раз германский фашизм навязал нам войну, пощады быть не может. Будем драться твердо, решительно, упорно до конца…»[267] Примечательно, что применительно к Гитлеру И. М. Майский еще в первый день немецкого нападения на СССР употребил слово «самоубийство», и это, волею судеб, оказалось пророчеством в прямом смысле (как известно, Гитлер 30 апреля 1945 г. покончил жизнь самоубийством в бункере имперской канцелярии, окруженной со всех сторон наступающими частями Красной Армии).

Существует представление, что в СССР большинство населения пострадало от репрессий и якобы было ими запугано. Это, конечно, сильное преувеличение. Документально подтвержденная статистика репрессий известна – она неоднократно публиковалась, и из нее вытекают совсем иные выводы (см. главу 10). К тому же простые советские граждане в массе своей мало что знали или вообще ничего не знали о репрессиях, жертвами которых стали многие тысячи невинных людей, и впервые услышали об этом только после знаменитой речи Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС в 1956 г. А тогда, в довоенные годы, сложившийся в СССР политический режим в сознании многомиллионных масс народа прочно ассоциировался не с террором и репрессиями, а с воплощенными идеалами социальной справедливости. И этот режим однозначно расценивался большинством советских граждан как самый справедливый на всем земном шаре. В литературе и публицистике последних двух десятилетий отчетливо прослеживается тенденция реанимировать лживый тезис Гитлера о «превентивной войне» Германии против СССР. Концепция «превентивной войны» с ее соответствующим обоснованием наиболее рельефно была изложена в речи Гитлера в рейхстаге 11 декабря 1941 г.: «…Я не искал войны, а, напротив, делал всё, чтобы её избежать. Но я бы забыл свой долг и действовал бы вопреки своей совести, если бы, несмотря на понимание неизбежности столкновения, не сделал отсюда одного единственно возможного вывода: считая Советскую Россию смертельнейшей опасностью не только для германского рейха, но и для всей Европы, я решил всего за несколько дней до этого столкновения дать сигнал к наступлению. Сегодня имеются поистине неоспоримые и аутентичные материалы, подтверждающие факт намерения русских осуществить нападение на нас. Точно так же нам известен и тот момент, когда должно было произойти это нападение. Учитывая осознанную нами во всём её объёме только ныне огромную опасность, могу лишь поблагодарить Господа нашего, вразумившего меня в нужный час и давшего мне силу сделать то, что должно было сделать…»[268].

В этом заявлении Гитлера нет ни слова правды. Абсолютно всё – сплошное враньё, и это было убедительно доказано ещё на Нюрнбергском процессе. Однако в последние два десятилетия в литературе и публицистике довольно неожиданно произошла реанимация этой выдумки Гитлера: мол, Гитлер всего лишь упредил Сталина, готовившего агрессию против Германии (по некоторым версиям, якобы даже не только против Германии, но и в целом против Запада). Делается это обычно посредством тенденциозного подбора фактов и их извращенной интерпретации, а также целой системы логических построений, носящих преимущественно казуистический характер. И все эти «творческие» усилия направлены на то, чтобы «доказать», что заявление Гитлера в рейхстаге 11 декабря 1941 г. будто бы было «правдивым».

Несмотря на все обоснования «правдивости» тезиса Гитлера о «превентивной войне», он, этот тезис, как был лживым, так таковым и останется навсегда. Ибо он прямо противоположен исторической правде. Тот же немецкий историк Г.-А. Якобсен (несмотря на то что в молодости он, будучи военнослужащим вермахта, участвовал в войне против СССР) нашел в себе мужество написать правду: «…Необходимо разрушить одну всё ещё распространенную легенду: германское нападение на Советский Союз в 1941 г…не являлось превентивной войной. Решение Гитлера осуществить его было порождено отнюдь не глубокой тревогой перед грозящим Германии предстоящим советским нападением, а явилось конечным выражением той его агрессивной политики, которая с 1938 г. становилась всё более неприкрытой»[269]. Именно это заключение Г.-А. Якобсена и является исторической правдой.

К разряду системной фальсификации истории следует отнести настойчивые в последние годы попытки представить СССР как якобы виновника Второй мировой войны, поставить его в один ряд с фашистской Германией. Это совершенно недопустимо. Томас Манн как-то сказал о Третьем рейхе: «Это не государство и не социальный порядок, это дьявольское злодейство. Война против него – это священная война человечества против самого дьявола»[270]. Сказано, конечно, слишком резко, с элементами мистицизма, но по большому счету Т. Манн прав. Ведь во Второй мировой войне речь шла о спасении европейской (и еще шире – в целом человеческой) цивилизации от «коричневой чумы».

И в этой «священной войне» (по выражению Т. Манна) прогрессивного и свободолюбивого человечества нельзя отрицать огромный вклад Советского Союза и его вооруженных сил. Нельзя забывать и о многомиллионных жертвах советского народа, принесенными на алтарь Победы. И как же в свете этого можно ставить на одну доску гитлеровскую Германию и Советский Союз, вермахт и Красную Армию? Д. А. Медведев в интервью газете «Известия» 7 мая 2010 г. сказал: «Те, кто ставит на одну доску роль Красной Армии и роль фашистских захватчиков, совершают моральное преступление». К сожалению, указанное моральное преступление процветает в литературе и публицистике, а также в политике и пропаганде.

Крестьян глубоко возмущало стремление чужеземных завоевателей захватить их землю, политую потом, хлеб, скот. «Видите, время-то какое настало, – обращался к землякам-крестьянам член колхоза «Новая жизнь» Киренского района Иркутской области И. Г. Попов. – Фашист полез на нашу землю, приглянулась она ему, стервятнику. Мы ее, родную, полили своим потом и сделали плодородной, посмотрите наши хлеба! За них мы постоим!.. Земли не отдадим злодеям ни одного клочка»[271].

Можно привести еще множество подобных высказываний крестьян. Они примечательны, в частности, тем, что разъясняют «странный феномен» массового патриотизма (ратного и трудового) колхозников, непонятного многим зарубежным (да и некоторым отечественным тоже) исследователям и публицистам. Им непонятно, как можно было сражаться за землю, которую у них советская власть в 1929–1933 гг. в ходе коллективизации сельского хозяйства и образования колхозов «отобрала», «изъяла», «конфисковала», «экспроприировала» и т. п. Вся эта аргументация была бы справедливой только в том случае, если бы «отобранная» земля отошла к каким-то другим владельцам, но она же ведь осталась в коллективном владении тех же самых крестьян. Весь массив исторических источников, которым мы располагаем, неопровержимо свидетельствует о том, что советские крестьяне в массе своей не рассматривали колхозную землю как якобы чужую и отнюдь не собирались отдавать ее без боя чужеземным завоевателям.

Чтобы адекватно разбираться в истоках и мотивах массового патриотизма советских людей (и особенно многомиллионных масс крестьянства), самим исследователям желательно хотя бы чуть-чуть быть российскими патриотами. Но, поскольку у американских, английских и других зарубежных исследователей это «чуть-чуть» начисто отсутствует, то они в этом вопросе многое воспринимают в превратном и искаженном свете. Подлинным камнем преткновения для них стал феномен массового патриотизма колхозного крестьянства. Распространенной в западной историографии была тенденция истолковывать данный феномен «ошибками» и «просчетами» немецких захватчиков в плане привлечения на свою сторону основной массы населения СССР (и в первую очередь крестьян), будто бы стонущего под «игом» большевизма и, чтобы сбросить это «иго», готового к сотрудничеству с оккупантами. Английский историк А. Ситон выдвинул совершенно бредовую, по нашему мнению, идею «отторгнутой протянутой руки», смысл которой состоит в том, что, мол, немцы, проявив с первых дней оккупации непомерную жесткость, не сумели привлечь население на свою сторону, оттолкнули якобы «протянутую им руку»[272].

Несостоятельность указанной «идеи» совершенно очевидна, так как на самом деле никакой «протянутой руки» не было. Факты пособнической деятельности отдельных представителей крестьянства не носили массового характера, и их, следовательно, ни в коем случае нельзя ставить во главу угла. Следует четко уяснить: коллаборационизм некоторой части крестьянства – это не правило, а исключение из правила.

В этой связи даже в поведенческой позиции бывших кулаков (а это, как известно, наиболее пострадавшая от советской власти прослойка крестьянства) преобладали патриотические мотивы. Мы считаем своим долгом опровергнуть довольно прочный стереотип в общественном сознании, согласно которому бывшие кулаки, оказавшиеся на оккупированной территории, якобы чуть ли не поголовно становились полицаями или карателями. Разумеется, часть бывших кулаков, руководствуясь мотивами, которые условно можно назвать «классовой местью» или «попыткой классового реванша», пошла на полицейскую или иную службу к врагу. Однако у нас есть веские основания утверждать, что они составляли меньшую часть от общего числа бывших раскулаченных крестьян, находившихся на оккупированной территории, а большинство их не запятнало себя изменнической деятельностью.

В качестве примера приведем ситуацию со спецпереселенцами – бывшими кулаками, проживавшими в спецпоселках («кулацкой ссылке») Ставропольского края. По данным на 1 октября 1941 г., здесь на учете состояло 43 360 человек[273]. Во второй половине 1942 г. «кулацкая ссылка» Ставро-полыцины оказалась в зоне немецкой оккупации. В январе 1943 г. оттуда вместе с отступавшими немцами бежали 412 спецпереселенцев[274]. Их-то мы определяем как общее число активных коллаборационистов. А как же проявили себя остальные спецпереселенцы? Ответ на этот вопрос мы находим в письме секретаря Ставропольского крайкома ВКП(б) А. Орлова, датированном 11 июня 1946 г. и адресованном лично И. В. Сталину. В письме, в частности, говорилось: «В период Великой Отечественной войны из числа спецпереселенцев было призвано в РККА 7636 человек, причем многие из них отличились в боях за советскую родину. Из спецпереселенцев 3 чел. удостоены звания Героев Советского Союза, 303 чел. награждены орденами и 471 чел. медалями и 564 чел. возвратились в спецпоселки инвалидами Отечественной войны. В период временной оккупации края спецпереселенцы в своем абсолютном большинстве были настроены за Советскую власть, против гитлеровских захватчиков. Имели место факты, когда спецпереселенцы прятали у себя коммунистов и евреев»[275]. На основании всей этой информации мы можем сделать однозначный вывод: значительное большинство бывших кулаков, несмотря на серьезные претензии к советской власти, проявило себя вполне патриотично.

В первые месяцы войны у высшего руководства СССР имелись, видимо, определенные сомнения относительно благонадежности и патриотического настроя крестьянства. В значительной мере именно этим объяснялось создание по постановлению ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1941 г. чрезвычайных политических органов – политотделов при МТС и в совхозах. В дальнейшем же становилось все более очевидным, что поведенческая позиция подавляющего большинства крестьянства безусловно патриотическая, в связи с чем отпала необходимость в существовании на селе указанных чрезвычайных политических органов. Можно согласиться с В. Т. Аниско-вым, который следующим образом характеризует ситуацию с введением политотделов при МТС и в совхозах в ноябре 1941 г. и их упразднением в мае 1943 г.: «Видимо, неспокойно было на душе у Сталина и его окружения в отношении крестьянства после недавних репрессий во время коллективизации и в самый разгар голода и мора в стране начала 30-х годов. А потому и позаботились о воссоздании уже “испытанных” чрезвычайных органов с понятными превентивными целями. Но забота оказалась чрезмерной, ибо, как свидетельствуют многочисленные донесения тех же политотделов, колхозное крестьянство оказалось куда более благонадежным, чем могли о нем подумать (исключения здесь не в счет). Более того, как явствует из тех же донесений, политотделам вскоре пришлось не столько политически “курировать” колхозников, сколько, зная истинно патриотические настроения и дела в деревне, все чаще вставать на защиту самих крестьян от непомерного и неразумного сверхизъятия их продукции. Это и послужило одной из причин неожиданно быстрого упразднения политотделов на селе уже в мае 1943 г.»[276].

Война крайне тяжело отразилась на состоянии производительных сил сельского хозяйства. В первые же ее месяцы вследствие оккупации из хозяйственного оборота выпали большие площади посевов. Захваченные врагом сельскохозяйственные районы до войны располагали значительной материально-технической базой.

Расходы бюджета СССР на сельское хозяйство к 1943 г. по сравнению с 1940 г. сократились в 2,5 раза (с 12,6 млрд до 5,1 млрд руб.). Основную часть техники, причем самой лучшей, колхозы и МТС передали фронту. Из села почти полностью были изъяты новые мощные гусеничные тракторы, почти 75 % автомобильного парка, 60,2 % рабочих лошадей. В общей сложности сельское хозяйство лишилось почти 54 % всех своих механических энергетических мощностей, из которых 21,8 % осталось на оккупированной территории и 32,6 % было передано Красной Армии[277]. Резко сократились поставки горючего, запасных частей, инструментов, проволоки, лесоматериалов, брезента и т. д. Такие материалы, как стекло, толь, вообще не поступали. Выполнять возросший объем работ можно было лишь при условии огромного трудового напряжения, увеличения объема конно-ручных работ.

Между тем трудовые ресурсы колхозной деревни довольно сильно сократились. По данным годовых отчетов колхозов, в армию и в промышленность за годы войны ушло как минимум 13,5 млн крестьян. Динамические сведения об изменениях в трудовых ресурсах колхозов приводятся в табл. 1. К началу 1945 г. трудоспособных стало меньше на 13 471,5 тыс. (38 %), в том числе мужчин на 12 430,5 тыс. (73,7 %), женщин на 1041 тыс. (4,4 %). Общая численность трудоспособных в колхозах сокращалась вплоть до 1944 г., а мужчин – до 1945 г.

Сокращение механизации основных работ неизбежно вело к резкому падению производительности сельскохозяйственного труда, продолжительности рабочего дня, росту затрат физических усилий. Если в промышленности производительность труда за годы войны в целом выросла на 14 %, то в колхозах, совхозах и на других государственных сельскохозяйственных предприятиях она снизилась на 40 %.

В условиях войны каждый трудодень, так же как и каждый килограмм хлеба, давался ценой дополнительных физических нагрузок. Поэтому лишь в немногих областях (Горьковская, Ивановская, Ярославская, Костромская и некоторые другие), где существовали более благоприятные условия для восполнения убыли рабочей силы за счет городского, эвакуированного населения, широкой помощи воинских частей (при относительно небольших посевных площадях и более развитом многоотраслевом производстве), имелась возможность удержать производство на довоенном уровне и даже превзойти его по некоторым показателям. В большинстве же районов страны, особенно в восточных, где недостаток рабочей силы и сельскохозяйственной техники оказалось невозможно восполнить, условий для расширенного производства не было. И вполне понятно, что здесь в целом на сопоставимой территории тыловых районов производство в период войны уменьшалось из года в год. Из-за сокращения количества тракторов в МТС колхозам рекомендовалось шире использовать на полевых работах лошадей, волов и даже коров из личных хозяйств. В первых колхозных планах военного времени предусматривалось большее, чем обычно, применение простейших механизмов и орудий ручного труда, организация работ в ночное время и т. д. Широкая инициатива и рационализация сочетались с мерами вынужденного характера, такими, как частичный Возврат к упрощенным приемам земледелия – переложной системе, мелкой пахоте, посеву по стерне, уменьшению зяблевой вспашки, отступления от севооборотов и ухода за посевами и т. п.

Таким образом, война оказала сильное разрушительное влияние на состояние производительных сил сельского хозяйства. Лишь благодаря стойкости и самоотверженности крестьянства удалось выстоять и дать стране необходимое продовольствие и сельскохозяйственное сырье.

Широко привлекали на полевых работах крупный рогатый скот – в упряжке были быки и коровы. Для максимального использования лошадей вводилась строгая личная ответственность за их состояние, устанавливались нормы выработки, условия оплаты и льготы для колхозников, работавших на своих коровах. Даже в ведущих зерновых районах объем работ на живом тягле уже к весенней вспашке 1942 г. составил более 50 % общего объема выполненных полевых работ, тогда как весной 1941 г. он достигал почти 4 %. Столь же необычно возросла и доля ручного труда. Если в 1941 г. в колхозах Западной Сибири и Красноярского края ручным способом было засеяно 10–20 % яровых зерновых культур, то весной 1942 г. – около 50 %. По неполным данным, в 1942 г. здесь было приучено к упряжи около 88 тыс. голов крупного рогатого скота, преимущественно коров[279]. В малоземельных районах страны, например в Нечерноземье, увеличение доли конно-ручных работ было еще более разительным.

Активизировалась трудовая деятельность крестьянства. Этому способствовало, в частности, постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. «О повышении для колхозников обязательного минимума трудодней»[280]. Каждый член сельхозартели должен был вырабатывать в год не менее 100–150 трудодней (в зависимости от района). При этом основная доля трудового участия должна была приходиться на важнейшие периоды сельскохозяйственных работ. Впервые вводился обязательный минимум трудодней для подростков, которым стали выдаваться отдельные трудовые книжки. Колхозники, не выработавшие установленного минимума трудодней, считались выбывшими из колхоза и лишались приусадебного участка. За невыработку трудодней по периодам работ по неуважительным причинам трудоспособные колхозники могли предаваться суду и наказываться исправительными трудовыми работами в самих же колхозах на срок до 6 месяцев.

Однако основной формой воспитательной работы среди колхозников оставались методы убеждения. Санкции, рекомендованные Постановлением от 13 апреля 1942 г., применялись не так уж часто. В 1940 г. по тыловым областям колхозники, не выработавшие минимума, составляли 12,6 % трудоспособного населения, из колхоза было исключено 7,7 %; в 1944 г. при 11,1 % трудоспособных, не выработавших минимума, установленные законом санкции были применены всего лишь к 3,3 %[281].

Следовательно, есть основание утверждать, что в годы войны применение правовых мер как побудительного средства активизации общественного труда колхозников не только не усилилось, а, наоборот, заметно уменьшилось. Это воочию опровергает имеющие широкое хождение в зарубежной, а в последние годы – в отечественной литературе утверждения о так называемом принудительном труде в колхозах в годы войны, о том, что якобы только с помощью принудительных мер удалось поддерживать трудовое напряжение крестьянства. Подобные утверждения не имеют ничего общего с исторической правдой. Пожалуй, не было ни одной крестьянской семьи, у которых кто-либо из членов семьи не находился бы на фронте. Основную массу крестьянства не нужно было принуждать к тому, чтобы с полной отдачей сил трудиться и этим оказывать посильную помощь своим родным и близким, сражающимся с чужеземными захватчиками.

Лейтмотивом морально-психологического состояния и отношения к труду у подавляющего большинства крестьянства являлись патриотические побуждения, стремление оказать посильную помощь фронту. Это наше утверждение далеко не голословно, а основывается на многочисленных конкретных фактах, свидетельствующих о том, что из среды тружеников села исходило бесчисленное множество различных патриотических инициатив, которые обычно получали широкое распространение. Однако М. А. Вылцан в своей книге, выпущенной в 1995 г., назвал массовый трудовой героизм крестьянства «утвердившимися в исторической литературе клише и штампами». При этом о патриотических побуждениях в поведении крестьянства он не сказал ни слова, а мотивацию к трудовой деятельности объяснил тем, что, мол, «в поведенческой структуре крестьян не последнее место занимало и ощущение страха, неотвратимости наказания за неисполнение “своего гражданского долга”, приказа высших и местных властей»[282]. Если следовать логике М. А. Вылцана, то получается, что главным побудительным мотивом трудового подвига крестьян являлись не патриотические побуждения, а страх перед наказанием. Эта псевдоноватор-ская концепция могла бы быть предметом дискуссии, если бы не наличие огромного массива исторических фактов, прямо ее опровергающих. Причем М. А. Вылцан прекрасно осведомлен о том, что из среды крестьянства исходило множество патриотических инициатив. Поэтому его выводы мы не можем расценить иначе как умышленную фальсификацию, как осознанное стремление дегероизировать и опошлить величие трудового подвига советского крестьянства.

В вышедшей в 2004 г. статье М. А. Вылцана и В. В. Кондрашина приводится статистика уголовного преследования за невыработку обязательного минимума трудодней и на основе этого делается совершенно неправильный и извращенный, по нашему убеждению, вывод: «Приведенные факты ставят под сомнение распространенные в литературе клише и штампы о “массовом трудовом героизме” крестьян, “жертвенном подвиге деревни” в годы войны. Да, многие тысячи, десятки тысяч крестьян трудились, не жалея сил, для обеспечения фронта всем необходимым, но зачем было вводить обязательный минимум трудодней? Крестьяне, безусловно, осознавали неизбежность тягот и лишений, вызванных войной, но, пожалуй, в большей степени в их отношении к труду действовал страх наказания за невыполнение своего “долга”, приказа центрального и местного начальства»[283].

Для недостаточно подготовленного читателя вышеприведенное высказывание М. А. Вылцана и В. В. Кондрашина может показаться убедительным, но это далеко не так. В их концепции заложено чудовищное извращение исторической правды. Из логики их рассуждений вытекает, что массовый трудовой подвиг советских крестьян являлся следствием не их патриотических побуждений, а страха перед неким наказанием. Мы категорически не можем согласиться с подобной «концепцией». Очень странно, что Вылцан и Кондрашин, входящие в число ведущих историков-аграрников, не видят одну очевидную вещь, а именно: постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. не было направлено против большинства крестьянства. Оно не было направлено ни против стахановцев и ударников, ни против тех миллионов тружеников села, которые добросовестно выполняли установленные задания, движимые патриотическими побуждениями. Данное постановление было направлено в первую очередь против лодырей, бездельников и тунеядцев, а также против полулюмпенских и спившихся субъектов, чтобы заставить их работать. А заставить их работать надо было обязательно – этого требовала чрезвычайная военная обстановка, в рамках которой в сельском хозяйстве ощущалась острая нехватка рабочей силы.

Колхозники многих артелей по собственной инициативе принимали решения об утверждении размера обязательного минимума трудодней, который превышал установленный государством. Вот одно из таких решений, записанное в протоколе собрания артели им. С. М. Буденного Беловского района Новосибирской области от 21 марта 1942 г.: «Слушали: о пересмотре минимума трудодней для трудоспособного колхозника артели им. Буденного. Постановили: утвердить на 1942 год минимум трудодней для трудоспособной женщины – 200, для трудоспособного мужчины – 300»[284]. При обсуждении постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 13 апреля 1942 г. многие колхозники отмечали, что установленный минимум является низким. Примечательно в этом отношении выступление 83-летнего колхозника артели им. XVII партсъезда Эхирит-Булагатского аймака Иркутской области А. Ф. Малянова: «120 трудодней и инвалид может выработать. Военное время требует от нас работы за двоих-троих. В прошлом году я выработал 436 трудодней, а в этом году выработаю не менее 500»[285].

Крестьянки, проводив на фронт своих братьев, мужей, сыновей, внуков, старались, насколько позволяли силы, помочь им своим ударным трудом. Так, выражая общие чувства и помыслы, колхозница сельхозартели «Путь Ленина» Чкаловской области А. П. Дюгаева, отправившая на фронт двух сыновей и внука, сказала: «Буду работать за двоих. Сил у меня хватит. Я знаю, мой труд пойдет на пользу фронту»[286]. Такие почины носили массовый характер.

Настоящая, полная самоотверженности битва за военный хлеб развернулась с началом уборочных работ в 1941 г. Работа велась почти круглосуточно. Днем косили хлеб, ночью скирдовали и молотили. Вся жизнь многих артелей переместилась на полевые станы, тока. Полеводы, особенно молодежь из отдаленных бригад, неделями, а то и до конца косовицы не возвращались домой. В деревнях оставались малые дети, старики да часть животноводов. Но и они охраняли колхозное и личное имущество односельчан, ремонтировали сбрую и тару, были заняты на приусадебных участках, а когда появлялась возможность – подключались к уборке, заготовке кормов, к подсобным работам. Получило распространение совмещение профессий. «Сколько я жил на свете, не помню, чтобы мои земляки так дружно работали, – вспоминал ветеран колхозного строительства Подмосковья И. А. Буянов. – Откуда только брались силы? И в полуденную жару, и в душные ночи – на жатве, на молотьбе, на копке клубней, на уборке пропашных, на фермах – люди работали и работали, не зная отдыха, не покладая рук»[287].

В колхозе «Путь Ильича» Калманского района Алтайского края средняя ежедневная выработка на сенокосилку в бригадах, состоявших из женщин, поднялась до 8 га вместо 4,5 по норме. В сельхозартели «Новая жизнь» Тяжинского района Новосибирской области группа женщин во главе с депутатом Верховного Совета РСФСР Чмырь ежедневно навязывала по 6 тыс. снопов, применяя раздельно-звеньевой метод работы. Колхозницы Белоглазовского района Алтайского края Корнева и Щеглова при норме 520 снопов связывали в день 1150–1500. Таких примеров можно привести очень много.

Героические усилия колхозного крестьянства, направленные на своевременную уборку первого военного урожая, в целом увенчались успехом. Колхозами тыловых районов был убран урожай с 51 630 тыс. га, т. е. почти с той же уборочной площади, что и в 1940 г. Сказались трудности войны и сложные погодные условия. Тем не менее план заготовок зерновых тыловые районы выполнили на 80 % – в закрома Родины поступило свыше миллиарда пудов хлеба (174,7 тыс. ц). Это была крупная победа тружеников сельского хозяйства. Важно отметить, что в 1941 г. колхозы и совхозы сдали государству 43,3 % валового сбора зерновых против 38,1 % в 1940 г.[288]

Уборочные и заготовительные работы всюду проходили под лозунгом «В труде, как в бою!». Прямое значение он приобрел в прифронтовых районах, где уборка и спасение хлеба представляли собой настоящее боевое задание. Нередко колхозники попадали под обстрел и бомбежку, боролись с поджогами вражеских парашютистов и диверсантов. Для уборки и вывозки хлеба на особо опасных участках создавались бригады из добровольцев во главе с коммунистами, здесь патрулировали ночные колхозные дозоры.

Исключительно трудным для крестьянства был 1942 г. Враг оккупировал такие богатейшие сельскохозяйственные районы страны, как Дон, Кубань, Северный Кавказ, Украина. Почти единственными поставщиками продуктов сельскохозяйственного производства становились восточные районы страны. Сосредоточив силы на уборке урожая 1941 г. и расширении озимых посевов, колхозы не смогли одновременно подготовить землю под урожай 1942 г. Объем вспаханных паров и зяби к яровому севу уменьшился на сопоставимой территории более, чем в 2,5 раза (с 26,4 млн до 10,5 млн га). Особенно неблагополучно с подготовкой земель под урожай 1942 г. было в областях Центра, Юго-Востока и Урала, где площадь паров и зяби сократилась в 3,5–5 раз. Соответственно резко возрос объем весенних пахотных работ и удельный вес ярового сева по весновспашке. Чтобы справиться с этими чрезвычайно трудными задачами, нужны были предельное напряжение сил и организованность.

Пройдя первые суровые испытания, крестьянство накопило опыт работы в условиях войны. В январе – феврале 1942 г. началось Всесоюзное соревнование сельских тружеников. Большое мобилизующее значение имели состоявшиеся пленумы партийных комитетов, а вслед за ними – областные и районные совещания передовиков сельского хозяйства, обсудившие итоги прошедшего 1941 года и задачи предстоящего сева.

12–15 января 1942 г. в ходе обсуждения на пленуме Новосибирского обкома ВКП(б) вопроса о плане сельскохозяйственных работ нового года делегация колхозников Купинского района вызвала на соревнование своих соседей из Тогучинского района. Через несколько дней участники областного совещания передовиков сельского хозяйства приняли обращение: «Горячо приветствуем почин колхозников, работников МТС и совхозов Купинского и Тогучинского районов области, начавших между собой соревнование за образцовое проведение сева, за высокий урожай… Развернем соревнование в каждом звене, в каждой бригаде, в каждом колхозе и между районами. Самоотверженным трудом на полях окажем мощную поддержку доблестной Красной Армии».

Первые недели 1942 г. показали, что колхозная деревня переживает небывалый трудовой подъем. Важной вехой в подготовке Всесоюзного соревнования стал патриотический почин работников сельского хозяйства Алтайского края. В газете «Социалистическое земледелие» от 14 февраля 1942 г. было опубликовано письмо колхозников артелей «Родина», «Красный боец» и коллектива Шипуновской МТС Алтайского края ко всем колхозникам, работникам МТС, земельных органов Поволжья, Урала, Сибири, Средней Азии и Казахстана с призывом вступить в социалистическое соревнование за лучшую помощь фронту. «Восточные области, – писали они, – стали основными базами производства зерна и других сельскохозяйственных продуктов. На эти области главным образом базируются тылы Красной Армии. Это возлагает на нас, сибиряков, так же как и на уральцев, волжан, жителей Казахстана, Средней Азии, колоссальную ответственность. Это требует коренного улучшения работы во всех колхозах и МТС… Вступайте в социалистическое соревнование за лучшую помощь фронту, за лучшее проведение весеннего сева. Помните, в этом деле нет мелочей, для успеха одинаково важно подготовить семена, кадры, своевременно составить план, отремонтировать каждый хомут, каждую постромку. Всю богатырскую мощь колхозного строя – на помощь фронту!».

Крестьянство Алтая не называло тогда начатое ими соревнование всесоюзным, но его почин, по сути дела, впервые в стране отразил эту идею. Начинание крестьян-алтайцев получило высокую оценку в руководстве страны. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин писал: «С их предложениями не только можно согласиться, их надо приветствовать и решительно проводить в жизнь… Обязательство, принятое колхозниками, показывает, что алтайцы правильно поняли требования момента. Этому пути должны следовать все колхозы и других областей…»[289]

4 мая 1942 г. Политбюро ЦК ВКП(б) одобрило предложения по организации Всесоюзного социалистического соревнования. 8 июня 1942 г. ГКО принял постановление об организации Всесоюзного социалистического соревнования колхозов, машинно-тракторных станций, районов, областей, краев и республик, а 10 июня «Правда» и «Известия» опубликовали его условия.

Руководя соревнованием, партийные и советские организации опирались на опыт довоенных лет. Но тогда условия работы были иные, и размах соревнования не был столь массовым. В 1940 г. соревновались, например, 55 % колхозов и 58 % МТС. Менее распространенным и далеко не повсеместным до войны было соревнование между районами, областями и республиками. Начиная с 1942 г. в сельском хозяйстве, как и в промышленности, Всесоюзное соревнование охватило все без исключения коллективы и административно-территориальные районы. На новую ступень поднялось внутрихозяйственное соревнование, а также соревнование тракторных бригад и отдельных механизаторов, комсомольско-молодежных бригад по выполнению различных видов работ, соревнование пахарей, бороновальщиков, звеньевых, полеводов, доярок, телятниц и т. д. Наибольшего накала достигало соревнование во время проведения декадников, месячников, трудовых вахт, связанных с ударным завершением важнейших работ и в честь побед на фронтах войны.

По итогам весеннего сева 1942 г. 680 трактористок были награждены знаком «Отличник социалистического сельского хозяйства». Первое место во Всесоюзном соревновании завоевала женская тракторная бригада Д. М. Гармаш из Рыбновской МТС Рязанской области. Только за период весеннего сева она обработала (в переводе на мягкую пахоту) 1296 га при 487 по плану и сэкономила 2110 кг горючего и 838 кг смазочных масел. По решению ЦК ВЛКСМ ей было присуждено переходящее Красное знамя ЦК ВЛКСМ. В 1943 г. Д. М. Гармаш была удостоена Сталинской премии. М. Кострикина из этой же бригады на тракторе ХТЗ выработала на весеннем севе 260 га условной пахоты, выполнив план на 426 % при экономии 360 кг горючего, А. Демидова – 250 га (409,6 % плана), сэкономив 344 кг горючего. Бригада Д. М. Гармаш удерживала первенство в соревновании женских тракторных бригад страны и в последующие годы.

Женская тракторная бригада Больше-Раковской МТС Куйбышевской области, выступившая в числе инициаторов Всесоюзного соревнования, годовой план работ выполнила на 201 %, а трактористка А. Казакова – на 213 %. В Свердловской области в числе первых были созданы женские тракторные бригады Д. Ларионовой из Ирбитской МТС и Л. Жировой из Усениновской МТС. Обе бригады были признаны победителями областного соревнования, в котором участвовало 140 женских тракторных бригад (4636 трактористок). Д. Ларионова приняла руководство бригадой, которую до призыва на фронт возглавлял ее муж. В состав этого коллектива входили начинающие трактористки, но все они быстро освоили технику и добились высоких показателей. Трудовую доблесть проявила колхозница В. К. Борисова из артели им. XVII партсъезда Убинского района Новосибирской области. Мать пятерых детей, она пошла работать на трактор и за весну 1942 г. вспахала и засеяла свыше 200 га.

От механизаторов не отставали и те, кто трудился вручную. Даже многие крестьяне, находившиеся в достаточно пожилом возрасте, показывали образцы высокопроизводительного труда. Например, 75-летние И. Третьяков и И. Прошухлин из Красноярского края выкашивали литовкой по гектару и более пшеницы в день при норме в полгектара. Во многих областях развернулось соревнование женщин-косарей. В колхозе им. 1 Мая Усть-Абаканского района Хакасской АО комсомольское звено из трех колхозниц – Е. Дребенцовой, М. Дребенцовой и К. Касаткиной – на уборке урожая 1942 г. впервые применило новый, раздельный по операциям, поточный метод работы. В среднем звено связывало в день до 11 тыс. снопов при норме 1500. Метод звена Е. Дребенцовой нашел многочисленных последователей. Только в Красноярском крае его применяло до 3 тыс. звеньев.

С весны 1942 г. широкое распространение получила ценная инициатива рационального использования оставшегося конного поголовья, колхозного инвентаря и рабочей силы, проявленная В. Нагорным, 17-летним пареньком из колхоза «Красный партизан» Краснотуранского района Красноярского края. Используя сменных лошадей, он уже в первый день работы по-новому вспахал 4 га, выполнив более четырех норм. В последующие дни выработка поднялась до 500 %. Столь же высоких показателей добились пахари того же колхоза Д. Першин, Е. Шагоракова, И. Тимченко – всего более 20 человек. Почин новаторов, о котором оперативно рассказывала местная и центральная печать, был подхвачен не только в Сибири. В борьбу за перевыполнение норм по методу Нагорного включились не только пахари, но и бороновальщики, сеяльщики, трактористы, а затем машинисты сенокосилок и уборочных машин. На уборке урожая выдающихся успехов добились, используя метод Нагорного, колхозники артели «Революционный путь» Ташлинского района Чкаловской области Ерофеев, Иванов, Степанов, Катков. Двумя лобогрейками они скосили за день более 30 га, тогда как обычная норма выработки составляла 5–6 га. Но и это достижение не стало пределом. Всесоюзный рекорд выработки на лобогрейке был установлен в колхозе им. Шеховцева Челябинской области. Здесь председатель артели П. Н. Алтынов сам сел за лобогрейку. Работа началась в 4 часа утра на трех сменных лошадях и продолжалась весь день. Так как один круг поля составлял свыше 3 км, перепрягали лошадей после 17 кругов. Алтынова сменил напарник, который работал до 12 часов ночи. Выработка на одну лобогрейку составила в итоге 21 га[290].

В 1943 г. патриотические начинания сельских тружеников часто возникали в ответ на конкретные события. Разгром фашистских войск под Сталинградом, историческая победа под Курском, дальнейшее победоносное наступление советских войск все выше поднимали общенародный патриотизм. «Работать так, как воюют наши земляки!», «Трактор – это наш танк, который мы ведем в бой за высокий урожай!», «Больше хлеба, мяса, овощей – сильнее ударю по врагу!» – эти лозунги определяли все дела и мысли тружеников тыла.

В начале сентября 1943 г. во многих областях состоялись фронтовые декадники по усилению хлебозаготовок в честь освобождения Харькова. Так, в Новосибирской области передовые колхозы и целые районы успешно выполнили фронтовые задания: Нарымский округ – на 102 %, Верх-Ирменьский район – 118 %.

Мощный подъем в дни уборки урожая вызвало сообщение об освобождении Донбасса. Колхозники Павловского района Алтайского края обратились ко всем работникам сельского хозяйства края с призывом провести в честь этого события с 13 по 20 сентября 1943 г. Неделю труда. Почин павловцев нашел горячий отклик в колхозах и на промышленных предприятиях Алтая. За Неделю труда были убраны тысячи гектаров зерновых, многие колхозы полностью вывезли хлеб, собранный с участков, засеянных в фонд победы и помощи освобожденным районам.

Ярославские земледельцы обязались завершить хлебозаготовки к 20 октября 1943 г., сдать сверх плана в фонд Красной Армии 700 тыс. пудов зерна и вывезти его на государственные склады не позднее 5 ноября. Повсюду был организован круглосуточный обмолот зерна, созданы комсомольско-молодежные тракторные бригады, проводились дни массовых красных обозов. Промышленные предприятия Ярославля, Рыбинска и других городов выделили в помощь колхозам 328 автомашин, 350 лошадей и сотни рабочих для транспортировки зерна, погрузки и разгрузки обозов. В результате государственный план хлебозаготовок был завершен 16 октября – на 4 дня раньше срока, принятого обязательством. А к 20 октября область сдала сверх плана в фонд Красной Армии 200 тыс. пудов зерна. К 1 ноября ярославские колхозники выполнили уже план поставок картофеля.

Борьба за восстановление культуры земледелия активизировала соревнование бригад и особенно звеньев высокого урожая. Еще в довоенные годы широко было известно соревнование пятисотниц свекловичных полей Украины, движение за 100-пудовый урожай среди хлеборобов Поволжья и др. С начала войны многие знатные полеводы ушли на фронт, часть звеньев распалась. Уже в 1942 г. стали возрождаться звенья высокого урожая, они включались во Всесоюзное соревнование. Но более широкий размах это движение получило в 1944–1945 гг., став всеколхозным и преимущественно комсомольско-молодежным. Если в 1943 г., по данным 28 областей, краев и республик, в нем участвовали 24 тыс. комсомольско-молодежных звеньев, то в 1944 г. их число возросло до 64 тыс., а к концу войны – до 100 тыс.

На Алтае вновь набирало силу ефремовское движение за получение высоких урожаев зерновых, начало которому было положено М. Е. Ефремовым в 1936 г. Если в 1941–1942 гг. здесь в разное время года оставалось не более 200 ефремовских звеньев, то в 1944 г. их насчитывалось 1140, а весной 1945 г. – 1600. Сбор зерна на закрепленных за ними участках в 2,5 раза превышал среднюю в Алтайском крае урожайность. В колхозах Новосибирской области весной 1942 г. соревновалось только 112 звеньев высоких урожаев, а в 1943 г. – уже 926, в 1944 г. – 1012. Молодежные звенья здесь добивались урожая значительно выше среднего по области. Движение звеньев высоких урожаев получило широкое распространение также в Московской, Калининской, Воронежской, Свердловской и других областях.

В последние годы войны нарастали массовость и эффективность соревнования по профессиям. Этому способствовало учреждение в областях, краях и республиках почетных званий «Лучший пахарь», «Лучший сеяльщик», «Лучший бороновальщик», «Лучший женц», «Лучшая снопо-вязалыцица», а среди животноводов – «Лучший конюх», «Лучшая доярка», «Лучший овцевод» с вручением соответствующих дипломов и грамот. В Молотовской области по итогам соревнования за 1944 г. решением бюро обкома ВЛКСМ была отмечена хорошая работа 500 юных пахарей и бороновальщиков. Свыше 100 молодых колхозников и колхозниц заслужили почетные звания «Лучший машиновожатый», «Лучший жнец», «Лучшая сноповязалыцица». В Ярославской области в 1944 г. в областную Книгу почета были занесены имена 1002 передовиков сельского хозяйства, награжденных дипломами I, II и III степени. Показательно, что 75 % из них составляли женщины. В это число входили льнотеребилыцицы, машинисты сельскохозяйственных машин, косцы, пахари и т. д. Из 277 косцов Ярославской области, отмеченных дипломами, 273 – женщины.

Помимо плановых заготовок колхозной продукции, которые составляли главную долю поступлений продовольствия и сырья, государство получало от крестьянства большое количество средств и продовольствия в виде добровольных сборов в фонд обороны и др. Многочисленные документы и воспоминания современников свидетельствуют о том, что сразу после нападения фашистской Германии вместе с первыми призывниками из колхозов потянулись первые обозы с хлебом, мясом, овощами. Ширилось движение крестьянства за отчисление в фонд обороны части выработанных трудодней с причитавшейся из них продукцией. Следуя примеру москвичей и ленинградцев, начавших отчисления части зарплаты в фонд обороны, крестьяне колхоза «Ленинский путь» Чкаловского района Чка-ловской области стали отчислять в этот фонд по 10 трудодней с каждого трудоспособного колхозника. «Если все колхозы области последуют нашему примеру, то этим самым они дадут дополнительно один миллион пудов хлеба», – говорилось в их обращении[291]. Уже в первый период войны крестьянство страны отчислило в фонд обороны десятки миллионов трудодней, в счет которых из колхозной деревни поступили миллионы пудов хлеба, сотни тысяч рублей деньгами, а также мясо, молоко, овощи и другие продукты[292].

Ярким выражением глубокого понимания общенародных задач явилось движение крестьянства по восполнению хлебных и других продовольственных запасов страны. После сдачи излишков продовольствия из предвоенных урожаев труженики села выступили с такой новой патриотической инициативой, как сверхплановый посев зерновых и других культур в фонд обороны. Идея «гектаров обороны» родилась еще во время озимого сева 1941 г. С ней выступили колхозники Бузулукского района Чкаловской области, Каменского района Челябинской области и др. Весь урожай, собранный с «гектаров обороны», сдавался государству.

Еще больший размах это движение получило в 1942 г. С почином выступили колхозники артели им. Н. К. Крупской Выселковского района Краснодарского края. Они призвали всех тружеников сельского хозяйства страны организовать сверхплановые посевы в фонд обороны и помощи колхозам, пострадавшим от оккупации. Кубанские колхозники засеяли в этот фонд около 11 тыс. га яровых культур. Их патриотическое начинание получило повсеместное распространение и стало всесоюзным. По ориентировочным подсчетам, в общей сложности в стране было засеяно не менее 200 тыс. «гектаров обороны». В пересчете на среднюю урожайность зерновых в 1942 г. с этих площадей было получено около 60 млн пудов хлеба[293].

Патриотизм колхозного крестьянства был поистине всеобщим. «Почти нет таких колхозов, которые не считали бы своей моральной обязанностью, сверх установленных государством поставок, сдавать часть продукции в фонд Красной Армии», – отмечал М. И. Калинин[294]. При этом довольно часто сдавалось далеко не излишнее, а самое необходимое и даже последнее. Типично в этом отношении решение общего собрания колхозников сельхозартели «Красный пахарь» Шенкурского района Архангельской области. Когда встал вопрос о дополнительной сдаче в фонд обороны еще 200 ц зерна, председатель этого хозяйства П. И. Клыкова заявила: «Вот что, бабы, если 200 центнеров хлеба отдадим, мы еще проживем. А там люди за нас умирают». И решение было единодушным: «Отдать 200 центнеров для победы над врагом»[295].

Свидетельством трудового подвига крестьянства в годы войны являются приведенные в таблице 2 статистические сведения о выработке трудодней, взятые из годовых отчетов колхозов. Они свидетельствуют о том, что с начала войны повсюду происходил рост средней выработки трудодней каждым трудоспособным колхозником, которая в 2–2,5 раза превышала установленный минимум. Особенно высокий прирост выработки трудодней был у женщин – свыше 30 %. Правда, в 1941 г. средняя выработка трудодней колхозницами несколько уменьшилась. Объясняется это тем, что со второй половины 1941 г. на смену выбывшим 1,9 млн мужчинам пришло 428 тыс. женщин. До конца года они, естественно, не могли достичь среднегодового уровня выработки. В 1944 г. по сравнению с 1940 г. процент женщин, не выработавших обязательного минимума трудодней, понизился в колхозах тыловых районов с 18,3 до 12,8 %. В течение войны средняя выработка одним престарелым или больным составляли 130–135 трудодней, или половину среднегодовой выработки одним трудоспособным. Выработка одним подростком в возрасте от 12 до 16 лет поднялась с 74 трудодней в 1940 г. до 103 трудодней в 1944 г. и стала составлять 42,2 % среднегодовой выработки взрослого трудоспособного[296].

Важнейшей производственной задачей крестьянства первых лет войны было максимально возможное восполнение потерь, вызванных фашистской оккупацией. Особенное значение приобрел вопрос о посевных площадях в связи с утратой огромных земельных массивов Украины, Белоруссии, Прибалтики, Дона и других районов. Ухудшение всего комплекса агротехники практически исключало возможность быстрого и ощутимого прироста сельскохозяйственной продукции на старопахотных землях тыловых районов. Но здесь все же, особенно в Казахстане, Сибири, на Урале, имелись благоприятные условия для быстрого расширения площади посевов за счет освоения свободных земель. Уже в 1941 г., несмотря на небывалое сокращение производительных сил, труженики сельского хозяйства, часто по собственной инициативе, начинали расширять посевные площади озимых культур, особенно зерновых. В 1941 г. было засеяно 21671 тыс. га озимого клина (на 1,5 млн га больше, чем в 1940 г.). Наибольший прирост наблюдался в колхозах Западной Сибири – 762 тыс. га, Урала – 470 тыс., Казахстана – 280 тыс., Средней Азии – 186 тыс. га[298].

Это и предопределило курс на расширение посевных площадей как единственно возможный путь восполнения и приостановки дальнейшего сокращения сельскохозяйственного производства. При этом учитывалась не только неотложность данного мероприятия, но и его резервное значение на случай дальнейшего продвижения противника. Отсюда следует, что расширение посевов представляло вынужденную меру, вызванную стремлением предотвратить еще большее осложнение продовольственного положения. Но поскольку оно осуществлялось в обстановке нарастающих трудностей, то не всегда приводило к абсолютному приросту получаемой продукции, так как продолжившееся сокращение материально-технических и трудовых ресурсов, усугубленное неблагоприятными погодными условиями 1941–1943 гг., вызывало снижение урожайности на всей площади посевов, включая старопахотные земли.

Рост посевных площадей в тыловых районах, безусловно, смягчил продовольственные трудности первых, наиболее тяжелых лет войны. Но он не мог восполнить основные потери: общая посевная площадь в стране сократилась со 150,6 млн га в 1940 г. до 84,7 млн га в 1941 г. и до 87,5 млн га (или на 41,9 %) в 1942 г.[300] Это явилось основной причиной резкого сокращения сельскохозяйственного производства. Данные таблицы 3 показывают, что количество полученного хлеба в 1942 г. уменьшилось по сравнению с 1940 г. на 72 %. Значительным было также сокращение общего производства овощей, картофеля и других культур.

Война создала тяжелые условия и для животноводства. Из районов, которым угрожала фашистская оккупация, удалось эвакуировать свыше половины общественного стада, но до глубокого тыла доходило не более 13 % поднятого к эвакуации скота: часть его погибала в пути, много животных было сдано воинским частям, а затем в виде заготовок в счет обязательных поставок колхозов тыловых районов[301].

В эвакуации скота участвовали десятки тысяч сельских жителей. Нельзя без волнения говорить о самоотверженном труде этих людей. При перегонах скота в пути, за сотни километров от родных мест, неделями ночуя под открытым небом, претерпевая голод и холод, крестьяне мужественно переносили огромные трудности и лишения.

Доярка Е. Лебедева из села Потапово Гжатского района Смоленской области вместе со своими подругами ночью, за несколько часов до оккупации, вывела колхозный скот и более месяца гнала его на территорию Мордовии. Скотник совхоза из той же области Т. М. Иванцев вместе с дочерью О. Т. Иванцевой ночью, за несколько часов до прихода врага, вывел весь племенной совхозный скот. Колхозница М. И. Семенова через болота и лесные чащи из Карелии перегнала колхозный скот в Тотемский район Вологодской области. Житель аула Верхний Чегем Кабардино-Балкарии М. Кагабеков спас колхозные отары овец и табуны лошадей от врага, перегнав их через труднопроходимые перевалы в Грузию.

Когда фашистские войска ворвались в пределы Воронежской области, доярка колхоза «Россия» Д. И. Глаголева вместе с работниками фермы организовала перегон скота в отдаленный район. В густом лесу облюбовала она поляну и обосновала ферму. Там она пасла и доила коров, а молоко на коромыслах относила в полевой госпиталь. И как же благодарили раненые воины за заботу эту крестьянку! А когда отодвинулся фронт на запад, Д. И. Глаголева вместе с колхозным стадом вернулась в родное село.

Летом 1942 г. остро встала проблема эвакуации всего поголовья скота Ростовской области, и не только этой области. Дело в том, что в ее восточных районах скопились сотни тысяч коров, лошадей и овец, пригнанных из Украины и даже Молдавии. Эвакуация скота происходила в условиях близости фронта, частых налетов вражеской авиации. Но как бы ни было тяжело, гурты овец, стада коров, табуны лошадей день и ночь шли на восток, и уже к исходу лета 1942 г. большая часть скота скопилась у переправ через Волгу. Участница этих событий П. Е. Панченко, работавшая в 1942 г. в Наркомате совхозов СССР и командированная тогда в Ростовскую область, рассказывала: «Страшное это было место – переправа через Волгу. Особенно мне запомнилась одна из них – Черный Яр. Фашистские самолеты висели над ней день и ночь. Кроме бомб они набросали мин прямо в Волгу. А вода в реке покрыта тонкой пленкой нефти, мазута, бензина; небольшая вспышка огня – и вся река запылает. От непрестанных бомбежек на переправе гибло много скота, поэтому по нашей просьбе военное командование поставило у Черного Яра зенитную батарею. Фашисты присмирели – стали бомбить реже, да и с большей высоты, что снижало эффективность бомбежки. К сентябрю 1942 г. весь скот был переправлен через Волгу в колхозы и совхозы Приуралья, Казахстана и Западной Сибири»[302].

В ряде случаев сельские жители ухитрялись эвакуировать скот, уже находясь в окружении. Однако далеко не всегда это удавалось. Были и жертвы. Так, напоровшись в пути следования на вражеских автоматчиков, погибла крестьянка А. С. Хирная, руководившая эвакуацией скота из колхоза имени 3-й пятилетки Ставропольского края[303].

Численность скота значительно уменьшилась (см. табл. 4). Ухудшились условия содержания скота, ослабла ветеринарная служба, усилились заболевания животных. Сократилась кормовая база, почти не стало концентрированных кормов. Зерно и даже картофель использовались теперь только на продовольственные нужды. При всем этом колхозы восточных районов в трудных условиях военного времени увеличили поголовье продуктивного скота, в том числе крупного рогатого скота с 11,4 млн голов на начало 1941 г. до 12,5 млн голов на начало 1943 г., овец и коз – соответственно с 28,1 млн до 34,2 млн голов[304]. Даже поголовье свиней в течение первого года войны в тыловых районах практически оставалось неизменным, хотя именно эта отрасль животноводства больше всего пострадала в связи с ограниченными ресурсами концентрированных кормов и в ходе эвакуации.

Ухудшение кормовой базы и условий содержания скота не могло не привести к снижению его продуктивности. Тем не менее положение в животноводстве было значительно лучше, чем в растениеводстве. Если урожайность основных культур полеводства к концу первого периода войны упала на 150–200 %, то продуктивность животноводства – в среднем только на 10–25 %. Удойность коров, например, уменьшилась за это время на 20 % – с 949 л в 1940 г. до 764 л в 1942 г. На этом уровне она поддерживалась до конца войны. Самый высокий надой на корову (в литрах) имели Ивановская (1288), Ярославская (1237), Московская (1236), Рязанская (1181), Горьковская (1142) области[306].

Производство мяса, сала, животных жиров резко снизилось. Если в 1940 г. валовая продукция животноводства (в пересчете на убойный вес скота и птицы) составляла 939 тыс. т, то в 1941–729,6 тыс. т, а в 1942 г. – только 441,5 тыс. т, или в 2 раза с лишним меньше, чем до войны[307]. Столь ощутимая разница была, прежде всего, следствием оккупации врагом части территории страны.

Война сильно ослабила общественное хозяйство колхозов. Лишь немногие из них сумели удержать, а тем более превзойти довоенный уровень развития. В Московской области к таким хозяйствам относился колхоз им. В. И. Ленина, в Ярославской – колхоз «Горшиха», в Ивановской – сельхозартель им. XVII съезда партии, в Горьковской – им. К. А. Тимирязева, в Свердловской – колхоз «Заря», в Алтайском крае – колхоз «Родина», в Красноярском – колхоз «Власть труда», Томской области – колхоз «Молот» и др.[308]

Но таких хозяйств было мало. Подавляющее число колхозов не только приостановило свое поступательное развитие, но и сократило производство в силу необычайных трудностей. Чтобы свести к минимуму неизбежные потери, а главное, поддержать на допустимом уровне объем государственных заготовок, колхозы вынужденно сокращали натуральную оплату труда. В итоге снизилась доля продукции, выделяемой для материального обеспечения колхозников.

Отчисления продовольствия в пользу государства росли за счет фондов потребления, сокращавшихся из года в год. В 1943 г. для оплаты трудодней было выделено 16,7 % зерновых вместо 22,9 % в 1939 г. В натуральном выражении эта разница была еще ощутимее, так как фактически выдавалось меньше предусмотренного. В 1942 г. из предполагавшихся к выдаче на потребление колхозникам 44 млн ц зерна было выдано 24 млн, а в 1943 г. – 29,5 млн ц вместо 36 млн[309]. Значительная часть хлеба, предназначенная для фонда потребления, добровольно перечислялась колхозниками в фонд обороны. Так, в 1942 г. из 2283 тыс. ц зерна, выделенных к выдаче на трудодни колхозникам Урала, в фонд обороны и помощи рабочим было отчислено 35,6 %. В 1942–1943 гг. на трудодень выдавалось в среднем 650–800 г зерна, 200–400 г картофеля, т. е. примерно по 200 г зерна и 100 г картофеля на душу населения в день, или почти в 2 раза меньше, чем в 1940 г.[310]

Высокое понимание патриотического долга проявило крестьянство и при заготовках животноводческих продуктов. В 1943 г. из общей доли реализованного колхозного стада государственные заготовки крупного рогатого скота составили 84,1 % против 62,9 % в 1940 г., свиней – 30,5 против 20,9 %, овец и коз – 79,2 против 44,2 %[311]. В тот же наиболее тяжелый для сельского хозяйства год (1943) колхозы сдали по обязательным поставкам почти столько же мяса (686,3 тыс. т), сколько и в 1940 г. (691,5 тыс. т), хотя число колхозов за время оккупации сократилось почти на 40 %[312]. Начавшееся освобождение оккупированных районов не облегчало положение, так как тысячи и миллионы голов скота были направлены на возрождение хозяйств.

Во время войны неоднократно отмечались достижения ярославских и костромских животноводов. Они не только сохранили, но и увеличили поголовье общественного стада: крупного рогатого скота – на 15 %, свиней – на 25 %, овец и коз – на 32 %. Самой высокой продуктивностью славились молочно-товарные фермы колхозов им. XVII партсъезда Ярославского района, «Красный коллективист» Некрасовского района Ярославской области, где получали от каждой коровы по 5 тыс. л молока и более в год. В этих и других хозяйствах отдельные коровы ярославской и костромской породы давали за дойный период по 8, 9 и даже 11 тыс. л молока.

Животноводам всей страны было известно имя вологодской свинарки А. Е. Люсковой – жены фронтовика, матери семерых детей – из колхоза «Буденовец» Междуреченского района. Усовершенствовав методы выращивания и откорма, разработав свои рекомендации по уходу за свиньями, она получала ежегодно по 26–27 поросят от каждой свиноматки. Вместе со своими подругами Л. Н. Коротковой и А. И. Аносовой А. Е. Люскова вырастила за войну 5-тысячное стадо свиней, заготовила для государства 40 т свинины[313].

В возделывании картофеля и овощей широкую известность получило юткинское движение. В довоенные годы звено А. Юткиной из колхоза «Красный Перекоп» Мариинского района Новосибирской области получало по 600–800 ц картофеля с 1 га. Средний урожай за военные годы был выше – 900–1000 ц. Не отставало звено А. Картавой из артели «Путь новой жизни» того же района, которое в трудном 1943 году превысило показатель юткинского звена, соревновавшегося с ним. Урожай с гектара опытного участка поднялся здесь до 1680 ц картофеля, а на всей закрепленной площади – до 400 ц.

Соревнование юткинских звеньев было организовано во многих областях и республиках страны. В Московской области к концу войны 350 молодежных звеньев вырастили по 350 ц картофеля с 1 га и выше, а овощей – более чем по 400 ц. Высшее достижение принадлежало соревновавшимся между собой звеньям Т. Крутовой из колхоза «Пятилетка в четыре года» и К. Шориной из артели «День урожая» Коломенского района. Все годы войны оба звена получали по 500–600 ц картофеля с 1 га. В 1945 г. звено К. Шориной вырастило 1110 ц и завоевало первенство во Всесоюзном соревновании молодежных звеньев высокого урожая[314].

Несмотря на тяжелые условия труда, отсутствие минеральных удобрений и хороших семян, многие полеводы все же получали высокие и даже рекордные урожаи. Выдающихся результатов добился известный хлебороб А. Я. Карпов из колхоза «Путь к социализму» Аскизского района Красноярского края, снимавший с закрепленного участка до 80 ц пшеницы. В колхозе «Заветы Ленина» Шадринского района Курганской области новатор-опытник Т. С. Мальцев применил более рациональные для местных условий методы обработки почвы и посева зерновых, что позволило не только на опытном участке, но и на всей посевной площади колхоза получать по 20–25 ц яровой пшеницы с 1 га. Это в 3–4 раза превышало среднюю урожайность по стране и в 5–6 раз по Курганской области за военные годы. Не прекращая научной работы, Т. С. Мальцев вывел два новых сорта высокоурожайного картофеля[315].

Все это – свидетельство достижений выдающихся мастеров сельского хозяйства. Такие примеры не единичны, но вместе с тем массовые показатели развития производства были, конечно, намного ниже. Тяжелейшие условия труда военного времени, недостаток материально-технических средств чаще, чем когда-либо, сводили к минимуму даже самые максимальные усилия колхозников. За годы войны производительность труда в сельском хозяйстве, как отмечалось выше, сократилась на 40 %[316]. При этом необходимо учесть, что названный процент сокращения относится к 1945 г., когда уже началось восстановление производительных сил колхозной деревни. Если же сопоставить уровень предвоенной производительности труда с соответствующим уровнем 1943 г., то сокращение составит не менее 50 % и будет примерно равным аналогичному падению валовой продукции сельского хозяйства[317].

Приведенные данные о состоянии производительности труда исходят из среднегодовых расчетов без учета часовой и ежедневной выработки и тем более без поправки на фактическое трудовое напряжение крестьян в течение всего трудового дня. Такого учета, понятно, и быть тогда не могло. Но всем хорошо известно, что в годы войны трудовой день крестьянина продолжался от зари до зари и общий объем выработанных ими трудодней равнялся довоенному уровню при одновременном сокращении численности трудоспособного населения.

Тем не менее необходимо отметить, что даже в самое тяжелое для сельского хозяйства время, каким стал 1943 год, когда на сравнимых территориях был получен самый низкий за все годы войны валовой объем сельскохозяйственных продуктов, колхозы дали 94,2 % всех хлебных заготовок в стране, и этого оказалось достаточно, чтобы обеспечить население и фронт необходимым продовольствием[318]. Крестьянство внесло величайший вклад в достижение экономической победы над врагом.

Мы не можем согласиться с рассуждениями М. А. Вылцана о том, что, мол, «сельское хозяйство оказалось на грани развала» и в «экономическую победу» явно не «вписывается», и что «для него больше подошло бы определение: «Пиррова победа»[319]. Такие оценки грешат против истины, и к тому же за ними явно скрывается стремление принизить значимость трудового подвига советского крестьянства. По нашему убеждению, результаты труда тружеников сельского хозяйства вполне вписываются в понятие «экономическая победа». Несмотря на все потери и лишения, тем не менее советское сельское хозяйство не находилось на грани развала. Напротив, уже в 1944 г. по подавляющему большинству показателей сельскохозяйственного производства прекратился спад, а по некоторым показателям наметилась даже тенденция к росту. В том-то и заключается величие трудового подвига советских крестьян, что они внесли весомый вклад в достижение экономической победы над врагом и, несмотря на все потери и лишения, не допустили развала сельскохозяйственного производства.

Отдельно следует остановиться на пресловутой «пирровой победе». Этот термин М. А. Вылцан употребляет применительно к советскому сельскому хозяйству в годы войны не только на страницах своей книги, но он вынесен даже на ее обложку и титульный лист в качестве подзаголовка. При этом многие читатели теряются в догадках, какое отношение «пиррова победа» имеет к исследуемой М. А. Вылцаном проблеме. Сделаем небольшой экскурс в античную историю. Пирр, царь Эпира, в своей войне с Римом (280–275 гг. до н. э.) ценой больших потерь выиграл одно сражение, но в конечном итоге войну проиграл. А в войне 1941–1945 гг. ценой больших потерь был достигнут диаметрально противоположный результат – Советский Союз войну выиграл. Поэтому отождествление итогов римско-эпирской войны 280–275 гг. до н. э. и Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. в любой сфере (включая сельскохозяйственное производство) не просто некорректно – оно в принципе неверно.

Главным итогом производственной деятельности всех тружеников сельского хозяйства военных лет было обеспечение основных потребностей страны в продовольствии и сырье. Высочайший патриотический подъем советского крестьянства, большие мобилизационные возможности колхозно-совхозной системы в целом позволили вопреки всем трудностям и утратам сосредоточить в руках государства такое количество товарной продукции, которого вполне хватило для бесперебойного снабжения фронта и нормированного распределения среди тружеников тыла. За 1941–1944 гг. государство заготовило 4264 млн пудов хлеба, из которых 3536 млн дало крестьянство[320].

Здесь уместны принципиальные итоговые сравнения. Заготовки и закупки хлеба в дореволюционной России (1914–1917 гг.) достигали только 1399 млн пудов, в разоренной Советской России (1918–1921 гг.) – 920 млн пудов, или соответственно в 3 и 4,6 раза меньше, чем в годы Великой Отечественной войны[321]. Несравненно меньшую долю к собственным заготовкам составляли продовольственные поставки из США, Канады и Австралии. К середине 1943 г. (по данным руководителя программы ленд-лиза Е. Стетгиниуса) из США СССР получил 1,5 млн т, или 93,7 млн пудов продовольствия. Всего же за время войны среднегодовой экспорт из США и Канады в СССР крупы, муки и зерна (в пересчете на зерно) был равен 0,5 млн т, т. е. в общей сложности 125 млн пудов, или 2,9 % наших внутренних заготовок[322]. Кроме хлеба Советский Союз заготовил 184 млн ц картофеля, 50,5 млн ц мяса, 132 млн ц молочных продуктов, а также 57 млн ц хлопка-сырца, 3,6 млн ц льноволокна, 3,3 млн ц шерсти[323] и много другой сельскохозяйственной продукции.

Но и этим не исчерпывался вклад тружеников села, прежде всего колхозников, в военно-экономическое обеспечение Победы. По примеру рабочего класса крестьянство активно участвовало в добровольных сборах материальных ценностей, денежных средств, теплых вещей, подарков для бойцов фронта, для их снаряжения и вооружения. Многочисленные добровольные отчисления продовольствия шли также на оказание помощи семьям фронтовиков, инвалидам войны, детским учреждениям, эвакуированному и освобожденному от оккупации населению, рабочим и служащим оборонных предприятий.

К сказанному добавим, что и это еще не все. Колхозная деревня являлась главным источником пополнения рабочей силой промышленности. Не покладая рук трудились ее посланцы вместе с рабочим классом на фабриках, заводах, транспорте, а в качестве сезонных работников – на заготовках леса и торфоразработках, на строительстве оборонительных рубежей, восстановлении мостов и дорог в прифронтовой полосе. Крестьянство полностью, всегда досрочно рассчитывалось с государством по всем видам налоговых сборов, перевыполняло планы подписок на военные займы.

Но основной задачей крестьян в тылу и на освобожденной земле была работа на полях и фермах. Это требовало максимального напряжения физических сил и воли. Война нанесла трудновосполнимый урон. Несколько миллионов крестьян-фронтовиков пали в сражениях с врагом. Сократилась численность крестьянского населения. Упали урожаи, снизилась продуктивность животноводства. Скудным стал и быт сельского населения.

Сельское хозяйство вышло из войны сильно ослабленным. Однако все решающие сражения за хлеб и продовольствие были выиграны. «В венок великой Победы, – как емко и образно сказал М. А. Шолохов, – навечно вплетен мозолистыми крестьянскими руками и золотой колос»[324]. В годы войны с небывалой силой проявились такие качества советского крестьянства, как патриотизм и интернационализм, коллективизм в общественном труде, верность гражданскому долгу.

В советские времена широко пропагандировалась идея нерушимого союза рабочего класса и крестьянства. На эту тему писались научные и научно-популярные книги и статьи, защищались кандидатские и докторские диссертации. В последние два десятилетия эта идея предана забвению. Более того: понятие «союз рабочего класса и крестьянства» зачастую воспринимается как целиком надуманный идеологический штамп советской пропаганды, в реальности якобы не имевший места. А так ли это? Может быть, в реальности этот союз все же существовал? Ответить на эти вопросы мы намерены посредством привлечения конкретных фактов (именно фактов, без всяких домыслов) шефских и иных связей города и деревни, рабочего класса и крестьянства в годы Великой Отечественной войны. В настоящей статье основное внимание уделено освещению проявлявшейся в различных формах помощи горожан труженикам сельского хозяйства.

Одним из важнейших направлений помощи города селу являлось непосредственное участие горожан в сельскохозяйственных работах. Городское население пришло на помощь колхозам уже летом и осенью 1941 г., когда предстояло выиграть первую битву за военный урожай. 17 июля 1941 г. бюро Томского горкома партии обсудило вопрос «Об оказании помощи колхозам Томского и Туганского районов в уборке урожая». Было решено направить в эти районы в период уборки урожая 2 тыс. студентов, скомплектовав из них специальные уборочные бригады, а также направить в каждую МТС по ремонтной бригаде (в каждой по 7 квалифицированных рабочих). Секретари партийных организаций города предложили в период уборочной кампании по воскресным дням организовывать массовые выезды своих коллективов в подшефные колхозы на уборку урожая и для проведения политической работы среди колхозников. Всего на уборке урожая летом и осенью 1941 г. работало 23 728 трудящихся Томска. Кроме того, 4023 человека участвовали на уборке урожая в пригородных колхозах[325].

Участницы общегородского антифашистского митинга женщин Свердловска осенью 1941 г. обратились со следующим призывом к работницам и домохозяйкам Свердловской области: «Мы предлагаем, дорогие подруги, повсеместно провести в воскресенье –21 сентября областной воскресник по уборке богатого урожая и заготовкам сельскохозяйственных продуктов. Поможем колхозам по-боевому завершить уборку хлеба, картофеля и овощей, сохраним для победы над врагом каждое зернышко, каждый клубень картофеля»[326].

Большую работу по оказанию трудовой помощи селу оказывали городские комсомольцы и молодежь. Ценную инициативу в этом отношении проявили также комсомольцы Свердловска. 6 августа 1941 г. бюро Свердловского обкома партии одобрило предложение обкома ВЛКСМ направить 42 600 комсомольцев и молодежи области на уборку урожая. Партийным организациям было предложено оказать в этом деле помощь комсомольским организациям[327].

На Украине только в Запорожской и Ворошиловградской областях 120 тыс. горожан помогли колхозам и совхозам убрать урожай 1941 г. В Новосибирской области в этих работах участвовало 200 тыс. горожан, в Омской – 120 тыс., Иркутской – 68 тыс., Чкаловской – 21,3 тыс., Куйбышевской – свыше 100 тыс. и т. д. Всего в 1941 г. на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке в уборку урожая, прополку и другие сельскохозяйственные работы было вовлечено около 1 млн горожан[328]. Это позволило уже в первые месяцы войны частично компенсировать большую убыль трудовых ресурсов села и обеспечить без больших потерь заготовку сельскохозяйственных продуктов.

13 апреля 1942 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О порядке мобилизации на сельскохозяйственные работы в колхозы, совхозы и МТС трудоспособного населения городов и сельских местностей»[329]. В напряженные периоды сельскохозяйственных работ мобилизации подлежали следующие категории городского населения: трудоспособные, не занятые на предприятиях промышленности и транспорта; часть служащих государственных, кооперативных и общественных учреждений; учащиеся 6–10-х классов неполных средних и средних школ, студенты техникумов и вузов, за исключением выпускников, а также лица мужского пола от 14 до 55 лет и женского от 14 до 50 лет. Оплата труда горожан производилась по действовавшим нормам выработки наравне с колхозниками. Прибывшие горожане поступали в распоряжение правлений колхозов, директоров МТС и совхозов. Колхозы, совхозы и МТС были обязаны обеспечить их питанием и жильем. Транспортные расходы по перевозке горожан также оплачивали колхозы, МТС и совхозы. При райисполкомах была введена должность заведующего по мобилизации. При совнаркомах союзных и автономных республик, краевых и областных исполкомах создавались специальные отделы по руководству мобилизацией на сельскохозяйственные работы. Предусматривались и меры наказания для тех лиц, которые уклонились от мобилизации.

В 1942 г. в Казахстане на сельскохозяйственные работы было привлечено 300 тыс. горожан, в Челябинской области – 150 тыс., Новосибирской – 150 тыс., Омской –133 тыс., Горьковской – 107 тыс. Вскоре после освобождения от фашистских захватчиков городские предприятия Ставропольского края послали на полевые работы 23 тыс. человек, Харьковской области –16 тыс., Ворошиловградской – 50 тыс., Запорожской – 70 тыс. человек и т. д. На уборочные работы осенью 1944 г. из городов Молотов-ской (Пермской) области было направлено 30 тыс. человек. В Хабаровском крае в 1943 г. на полях работало 35,6 тыс. горожан против 13 тыс. в 1941 г. и 20,5 тыс. в 1942 г.[330]

Из всех горожан, участвовавших в сельскохозяйственных работах, не менее 50 % составляли школьники[331]. За 1942–1944 гг. городские пионеры и школьники страны выработали в колхозах 588,6 млн трудодней. Ими было собрано 240,8 тыс. т дикорастущих растений (77,6 % общих заготовок)[332]. В целом по стране в 1942 г. на сельскохозяйственные работы было привлечено свыше 4 млн горожан, которые выработали 222 млн трудодней, или 4 % общего их количества, начисленного в колхозах. В 1943 г. на сельскохозяйственных работах было занято 2,8 млн городских жителей, а в 1944 г. – 3,3 млн. Всего за годы войны горожане выработали в колхозах более 1,1 млрд трудодней[333].

Партийные и советские органы проводили заблаговременную подготовку городского населения к сельскохозяйственному труду. С декабря 1941 г. в Свердловской области принимались меры по обучению сельскохозяйственным работам учащихся старших классов средних учебных заведений, студентов высших учебных заведений, а также части служащих городов и районных центров. С 10 декабря 1941 г. во всех средних и высших учебных заведениях были введены дополнительные занятия по обучению учащихся сельскохозяйственным работам[334].

Такие мероприятия осуществлялись повсеместно. Зимой 1941/42 г. более миллиона горожан осваивали профессии тракториста и комбайнера, изучали основы агротехники[335]. В 1942–1943 гг. таким обучением было охвачено 678 тыс. жителей городов и районных центров, учащихся средних школ и студентов страны. 100 тыс. человек прошли подготовку трактористов, 20 тыс. – комбайнеров, 7 тыс. – шоферов и 551 тыс. – специалистов для работы на различных сельскохозяйственных машинах. Почти все они активно участвовали в полевых работах[336].

Городские организации укрепляли руководящие кадры колхозов, МТС и совхозов, оказывали помощь сельским коммунистам в проведении массово-политической работы, в мобилизации всех сил колхозной деревни на борьбу с врагом. «Опытные агитаторы из городского и районного парткомсомольского актива помогут сельским коммунистам улучшить массово-политическую работу, сделать ее более содержательной, – писала «Правда» в июле 1942 г. – Они могут также оказать сельским партийным организациям неоценимую помощь в воспитании агитаторов из числа колхозников, работников МТС и совхозов»[337].

Городские партийные и комсомольские организации направляли на село тысячи коммунистов и комсомольцев в качестве агитаторов, парторгов и комсоргов полеводческих бригад, комбайновых агрегатов. В 1942 г. только из городов и районных центров Новосибирской области в полеводческие бригады в качестве агитаторов-политруков прибыло 3385 коммунистов и комсомольцев. Из городов Оренбургской области для работы парторгами комбайновых агрегатов была направлена 1 тыс. коммунистов, а также 500 агитаторов-комсомольцев в полеводческие бригады. Городские партийные организации Куйбышевской области послали в подшефные колхозы на уборку урожая 1942 г. свыше 3,5 тыс. агитаторов[338]. Агитаторы-политруки несли в деревню опыт массово-политической работы города, его промышленных предприятий.

Дальнейшее развитие получали и другие традиционные формы шефства. В июне 1942 г. газета «Правда» писала: «Еще в годы мирного строительства в нашей стране было широко распространено шефство… над машинно-тракторными станциями, колхозами, совхозами. Теперь, в условиях войны, эта форма помощи города колхозной деревне имеет особо важное значение»[339].

Организацию планомерной производственной шефской помощи сельскому хозяйству также возглавили городские партийные организации. 9 января 1942 г. бюро Новосибирского обкома ВКП(б) приняло, например, специальное постановление «О задачах городских партийных организаций и партийных организаций промышленных предприятий области по оказанию помощи колхозам, МТС и совхозам в подготовке и проведении предстоящей весенне-посевной кампании 1942 года»[340]. В ноябре 1942 г. решение об организации шефства над МТС принял пленум Московского комитета ВКП(б)[341]. Подобные вопросы систематически обсуждались во всех звеньях партийного руководства ряда других областей, краев и республик Советского Союза.

В феврале 1942 г. с инициативой шефства над МТС выступил коллектив «Уралмаша». Выполняя важнейшие заказы фронта, он в то же время обратился ко всем рабочим Свердловской области с призывом взять шефство над сельским хозяйством. В обращении уралмашевцев говорилось: «В годы мирного строительства заводы активно помогли социалистическому сельскому хозяйству в организации трудовой победы на полях. В дни войны эта помощь должна быть настолько широкой и всесторонней, чтобы МТС и совхозы встретили весну в полной готовности, располагая техникой. Наш завод включился в решение этой ответственной задачи»[342].

Как правило, каждый завод брал шефство над одной-двумя МТС. Наиболее крупные заводы шефствовали над тремя и более МТС. Так, Горьковский автозавод взял шефство над 15 МТС. В 1944 г. на харьковском заводе «Серп и молот» шефскую МТС имел каждый из основных цехов: инструментальный цех помогал Криштопольской МТС, ремонтномеханический – Близнюковской МТС и т. д. В 1942 г. над МТС, колхозами и совхозами шефствовали 177 предприятий Москвы и Московской области, а над МТС Бурятии – 99 фабрик, заводов и мастерских республики[343].

Некоторые предприятия брали шефство над целыми сельскохозяйственными районами. Так, почти весь Наро-Фоминский район Московской области являлся подшефным московского завода «Динамо»[344]. Коллектив Молотовского (Пермского) машиностроительного завода им. В. И. Ленина в течение всей войны шефствовал над МТС Уинского, Суксунского и Щучье-Озерского районов области[345].

Шефство городских предприятий над МТС, колхозами и совхозами крепло и расширялось из года в год. Если в 1942 г. МТС, колхозам и совхозам оказывали шефство 106 предприятий Москвы, то в 1944 г. – уже 160 предприятий[346]. Практически каждые завод или фабрика Омской области шефствовали над МТС[347]. Коллективы предприятий Сталинграда, испытывая невероятные трудности, в 1944 г. помогали 38 МТС области[348]. В Архангельской и Вологодской областях в 1943 г. шефами колхозов и МТС являлись 88 фабрик и заводов[349], а предприятия Красноярска шефствовали над 36 МТС и двумя ремонтными заводами 16 районов своего края[350]. В Ленинграде сразу после снятия блокады коллектив Кировского завода взял шефство над Кингисеппским районом, завод им. Второй пятилетки – над Ефимовской МТС, заводы подъемно-транспортного оборудования, «Красная вагранка» и «Металлист» – над Тосненской МТС[351].

Одним из важнейших направлений шефской помощи города селу было обеспечение ремонта машинно-тракторного парка. Шефы осуществляли капитальный ремонт сельскохозяйственной техники непосредственно на своих предприятиях, создавая для этого фронтовые бригады. Они посылали ремонтные бригады квалифицированных рабочих и специалистов прямо в деревню, налаживали работу мастерских МТС, колхозов и совхозов, собирали и реставрировали запасные части к сельскохозяйственным машинам.

Весной и летом 1942 г. только коллектив завода им. В. П. Чкалова Новосибирской области послал в деревню 20 таких бригад. Они привезли с собой письмо к колхозникам. «Мы посылаем часть своего коллектива, – писали рабочие, – для помощи в выполнении важнейшей военнохозяйственной задачи. Коллектив сознает, что оставшимся придется работать еще больше, еще лучше, еще сплоченнее… Вместе с тем мы ставим перед колхозниками Купинского района – нашими подшефными – задачи, которые надо во что бы то ни стало разрешить. Богатейший урожай, который сейчас зреет на колхозных полях, должен быть убран в самые сжатые сроки»[352]. Предприятия Новосибирска послали на село в 1942 г. 129 ремонтных бригад[353].

В Свердловской области на ремонте сельскохозяйственной техники МТС зимой и весной 1942 г. было занято 700 квалифицированных рабочих промышленных предприятий[354]. Горьковский автомобильный завод направил тогда же в помощь МТС 200 рабочих. В феврале – марте 1942 г. в МТС Хабаровского края работали 124 шефские бригады, а осенью того же года ремонтировать технику МТС помогали 140 рабочих предприятий Бурятской АССР[355]. Большую помощь подшефным оказывали предприятия железнодорожного транспорта. В 1942 г. железнодорожники Томской железной дороги направили на село 29 специализированных бригад. В распоряжение каждой были предоставлены ремонтный вагон и вагон-платформа[356].

Городские рабочие щедро делились с сельскими механизаторами опытом своей работы. Рабочие Дальневосточного судостроительного и механического завода (Владивосток) научили, например, механизаторов подшефных МТС на месте производить многие инструменты, запасные части, реставрировать старые детали. Под руководством инструкторов завода ремонтники МТС отливали и точили шатунные втулки поворотного кулака, растачивали и шлифовали гильзы, точили компрессорные кольца для моторов к тракторам, делали нарезные плашки, метчики и различные ключи. Ранее это считалось невозможным без наличия специальных станков[357]. На многих промышленных предприятиях были организованы курсы, на которых колхозники не только приобретали специальность механизатора, но и знакомились с индустриальными методами организации труда, изучали общественно-политическую жизнь заводских коллективов.

Большое значение для дальнейшего развития шефского движения имело постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 января 1943 г. «Об обеспечении запасными частями и материалами ремонта тракторов и сельскохозяйственных машин в первом квартале 1943 г. и о расширении производства запасных частей на существующих заводах»[358]. Предлагалось создать в каждой области по 10–20 ремонтных бригад в составе квалифицированных рабочих (7–10 человек) и направить во главе с бригадиром, инженером или техником в отстающие по ремонту МТС и МТМ для помощи в проведении ремонта.

Этот вопрос обсуждался на всех прошедших в феврале – апреле 1943 г. пленумах крайкомов, обкомов, горкомов и райкомов партии, а также на собраниях партийно-хозяйственных активов промышленных предприятий. Состоявшийся 5 апреля 1943 г. пленум Горьковского горкома партии обязал фабрики и заводы направить в помощь МТС на период весеннего сева не менее 50 и на проведение уборки не менее 60 ремонтных бригад[359]. В апреле 1943 г. промышленные предприятия Новосибирска направили в МТС 700 квалифицированных рабочих[360]. Архангельский, Северодвинский и Котласский горкомы партии в помощь МТС послали 90 квалифицированных рабочих и специалистов, а в МТС Кировской области из городов прибыло 76 рабочих и 7 инженеров и техников[361]. Заводы и фабрики Иркутской области направили в начале 1943 г. в МТС и колхозы для ускорения ремонта 195 слесарей, 60 токарей и кузнецов[362].

Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О государственном плане развития сельского хозяйства на 1943 г.» от 18 марта 1943 г. местные партийные и советские органы обязывались направлять в МТС передвижные ремонтные мастерские «для технического обслуживания тракторных бригад»[363]. В 1943 г. только из Горького в МТС уехало 11 передвижных ремонтных мастерских, из Казани – 36[364]. Из городов Приморья на село выехало 175 ремонтных мастерских на конной тяге[365] и т. д.

Еще больший размах помощь города селу в ремонте машинно-тракторного парка и обучения сельских механизаторов индустриальным методам труда получила на заключительном этапе войны. В феврале 1944 г. «Правда» опубликовала патриотическое обращение рабочих и инженерно-технических работников завода № 92 Наркомата вооружения ко всем коллективам заводов и фабрик СССР. Оружейники обязались досрочно, к 15 марта 1944 г., выполнить все заказы первого квартала 1944 г. по изготовлению запасных частей к тракторам и сельскохозяйственным машинам, обеспечить к весеннему севу и уборке урожая подготовку всего тракторного парка подшефной МТС, а в период посевной и уборочной кампаний организовать в МТС передвижные ремонтные мастерские, обеспечить их квалифицированной рабочей силой и инструментами, обучить к 1 апреля 1944 г. 40 трактористов и 10 ремонтных рабочих[366]. Тогда же коллективы 110 заводов Украины призвали все коллективы фабрик и заводов оказать действенную помощь МТС в подготовке механизаторских кадров[367]. Эти обращения подхватили коллективы многих промышленных предприятий страны.

Помимо ремонтных работ, город помогал МТС, колхозам и совхозам в сборе и реставрации запасных частей к тракторам, комбайнам и другим сельскохозяйственным машинам. Инициаторами движения за сбор и реставрацию старых запчастей выступили в начале 1942 г. комсомольцы и молодежь Иловлинской МТС Сталинградской области. Их горячо поддержали городские комсомольские организации. На предприятиях Новосибирска, Омска, Свердловска и многих других городов вскоре были созданы специальные комсомольско-молодежные бригады, с этой целью устраивались декадники и месячники. Уже в начале 1942 г. комсомольцы Куйбышева собрали для МТС свыше 33 тыс. различных дателей и инструментов, рейдовые комсомольские бригады Закавказской железной дороги – более 2 тыс. В течение года комсомольцы Горького собрали 315 тыс. запасных частей и инструмента для ремонта сельскохозяйственной техники на общую сумму 500 тыс. руб. К началу 1943 г. комсомольцы и молодежь предприятий Казахстана во внеурочное время собрали, реставрировали и изготовили для подшефных МТС и колхозов почти 40 тыс. запасных частей и деталей. За 1942–1943 гг. городскими комсомольцами и молодежью было собрано и реставрировано запасных частей сельскохозяйственного назначения на сумму около 65 млн руб.[368]

Это движение продолжалось и в последующие годы войны и сыграло огромную роль в обеспечении бесперебойной работы МТС. Но к тому времени все большее значение приобрело изготовление новых запчастей для села непосредственно на промышленных предприятиях. Повсеместно в мастерских заводов и фабрик, предприятий железнодорожного и водного транспорта стали создаваться специальные цехи или участки по производству запасных частей и инструмента. В рабочее время они выполняли военные заказы, а для изготовления запасных частей к сельхозмашинам устраивались воскресники, производились сверхурочные работы. При отсутствии лимитов на сырье, материалы, топливо и электроэнергию запчасти изготовлялись за счет экономии, использования заменителей, местных резервов. Все это предприятия передавали подшефным МТС, колхозам и совхозам. Такая централизованная форма материально-технических поставок для села росла с каждым годом. В 1943 г. промышленные предприятия Алтайского края выпустили для сельского хозяйства запчастей на сумму 4 млн руб. – столько же, сколько их было произведено за 1940–1942 гг. в целом[369].

Рабочие механического завода Уссурийска оборудовали специализированный цех для ремонта тракторов и моторов комбайнов, реставрации радиаторов и других дефицитных частей к машинам, наладили производство сердечников для запальных свечей. До войны они завозились издалека, теперь же их тысячами выпускали для нужд сельского хозяйства всего Приморского края[370]. К началу 1943 г. заводы и фабрики Иркутской области изготовили запчастей к сельхозмашинам более чем на 1 млн руб.[371]

В комплексе запасных частей и деталей наиболее дефицитными были поршневые кольца для тракторов. В феврале 1942 г. коллектив механического цеха Гурьевского металлургического завода Новосибирской области освоил технологию их изготовления, построив специальную печь для термической обработки этих деталей. Рабочие Владивостокского судоремонтного завода зимой 1942/43 г. изготовили 50 тыс. поршневых колец к тракторам. К весне 1943 г. коллективы предприятий Новосибирска выпустили 8 тыс. поршней и 30 тыс. поршневых колец[372].

Увеличению производства запчастей к тракторам и сельхозмашинам способствовало упоминавшееся выше Постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 января 1943 г., которое предлагало союзным промышленным наркоматам рассмотреть и утвердить соответствующую программу. С этого времени производство запчастей для села приравнивалось к оборонным заказам[373]. Это повысило ответственность руководителей заводов за налаживание производства продукции сельскохозяйственного назначения. Уже в течение 1943 г. многие предприятия союзной промышленности получили обязательные задания с включением в основной план производства[374]. На Кузнецком металлургическом комбинате было организовано производство деталей для тракторов и сельхозмашин[375], а на Горьковском автомобильном заводе – производство моторов для комбайнов[376]. Только заводы Горьковской области в 1943 г. изготовили запчастей к сельхозмашинам на сумму 8 млн руб.[377]

В годы войны из-за нехватки горючего многие тракторы и автомобили приходилось переводить на твердое топливо. Коллективы промышленных предприятий активно участвовали в решении этой неотложной задачи. Так, рабочие предприятий Горьковской области перевели с жидкого на твердое топливо 1 тыс. колесных тракторов подшефных МТС. Только из областного центра в этом виде работ участвовало 60 рабочих, инженеров и техников. Коллективы Горьковского автомобильного и завода «Красное Сормово» изготовили к весне 1943 г. около 1,5 тыс. газогенераторных установок. Всего усилиями горьковских рабочих было изготовлено запасных частей и отдельных узлов для газогенераторных установок на сумму 6,7 млн руб.[378]

Движение по оказанию помощи селу особенно сильно развернулось с 1944 г. В январе рабочие Саратовского механического завода обратились ко всем работникам ремонтных заводов и мастерских колхозов страны. Они призвали развернуть соревнование за увеличение выпуска запчастей к тракторам и сельхозмашинам[379]. Обращение нашло живой отклик среди коллективов промышленных предприятий страны. Партийные, профсоюзные и комсомольские организации проводили массовые воскресники, декадники по производству запчастей и т. д.

В начале января 1944 г. в Алтайском крае состоялся фронтовой воскресник по оказанию помощи Алтайскому тракторному заводу в целях увеличения производства запасных частей. Накануне его было проведено 320 собраний, 140 митингов, 1030 бесед, выпущено 212 боевых листков, разосланы тысячи обращений, призывов, фронтовых заданий. Воскреснику были посвящены 2800 экз. газет «Алтайская правда» и «Гудок Алтая». На заготовку лесоматериалов вышли десятки тысяч рабочих, колхозников, железнодорожников, домохозяек. За один день они заготовили 16 450 куб. м древесины, вывезли 12 840 куб. м леса. Алтайский тракторный завод получил дополнительно 809 вагонов древесины. Только по трестам «Алтайлес» и «Запсиблес» было проведено свыше 20 подобных воскресников. Трудящиеся г. Рубцовска обязались ежемесячно, начиная с декабря 1943 г. и до начала полевых работ 1944 г., проводить общегородские воскресники. Выработанную продукцию и заработанные средства жители города передавали на премирование рабочих, отличившихся на изготовлении запчастей. В 1944 г. предприятия Рубцовска дали сельскому хозяйству запчастей на 2,5 млн руб.[380]

В 1944 г. к изготовлению запчастей для сельского хозяйства были привлечены промышленные предприятия всех наркоматов. В Челябинской области, например, в выполнении этого задания участвовали 84 завода, которые изготовили запчастей на сумму 3,3 млн руб., промышленные предприятия Молотовской (Пермской) области – на сумму 5,5 млн руб.[381] Если в 1943 г. промышленность Казани произвела для села запчастей на сумму 381 тыс. руб., то в 1944 г. – уже на 4,2 млн[382]. Предприятия Москвы за годы войны передали МТС и колхозам 7080 машин, 500 станков и на 45 млн руб. запчастей, изготовленных ими сверх нормы[383].

На заключительном этапе войны помощь сельскому хозяйству активизировали отраслевые ЦК профсоюзов промышленности. 15 января 1944 г. президиум ЦК профсоюза рабочих промышленности вооружения принял постановление «Об оказании помощи заводами сельскому хозяйству в проведении сельскохозяйственных работ». Завкомам профсоюза предлагалось обсудить вопрос о посылке в МТС ремонтных бригад, выявить потребность МТС в запасных частях и в ремонте техники, завести строгий учет выполнения работ по изготовлению запчастей, привлекая для этого рабочих-активистов, помочь МТС организовать собственные ремонтные мастерские, оказать помощь МТС в подготовке кадров механизаторов, привлекая в качестве преподавателей заводских специалистов[384].

Значительную работу по оказанию помощи сельскому хозяйству провел ЦК профсоюза рабочих промышленности боеприпасов, который в специальном постановлении от 12 февраля 1944 г. обязал все свои областные и заводские комитеты обеспечить мобилизацию трудовых коллективов на осуществление этой задачи. Всем завкомам было предложено обсудить конкретные социалистические обязательства на этот счет и организовать социалистическое соревнование за досрочное выполнение заданий по производству запасных частей для тракторов и сельхозмашин[385]. 28 февраля 1944 г. ЦК профсоюза рабочих промышленности боеприпасов разослал в областные комитеты специальный запрос об организации соревнования по выполнению заданий для сельского хозяйства, а в начале марта все областные комитеты представили в ЦК своего профсоюза подробные справки по этому вопросу, которые наглядно свидетельствовали о большой работе на местах[386].

Важное значение имело постановление Секретариата ВЦСПС от 4 апреля 1944 г. «О работе ЦК профсоюза рабочих сельскохозяйственного машиностроения по контролю за выполнением постановлений правительства об изготовлении запасных частей к тракторам и сельскохозяйственным машинам». Секретариат ВЦСПС предложил ЦК профсоюза рабочих сельскохозяйственного машиностроения развернуть на предприятиях соответствующую производственно-массовую работу по выполнению плана производства запчастей, обеспечить разработку практических мероприятий по увеличению их выпуска. Было решено также заслушивать доклады отдельных завкомов о проделанной работе. Постановление обязало ЦК профсоюзов рабочих среднего машиностроения, вооружения, боеприпасов, танковой, авиационной, судостроительной, резино-каучуковой промышленности, электропромышленности и тяжелого машиностроения заслушивать на президиумах отчеты о ходе выполнения плана по изготовлению запчастей к тракторам и сельхозмашинам и принимать меры, обеспечивающие выполнение и перевыполнение этого важного правительственного задания. Впредь ЦК этих профсоюзов были обязаны регулярно информировать ВЦСПС о ходе работы по выполнению плана изготовления запчастей к тракторам и сельхозмашинам. В постановлении подчеркивалось, что эта работа должна быть поставлена в центр внимания всей заводской общественности[387].

Как и рекомендовалось в постановлении Секретариата ВЦСПС, весной 1944 г. в промышленности СССР развернулось массовое соревнование за усиление помощи колхозному крестьянству. Его участники проявляли государственную заботу о нуждах колхозов. Особенно отличились рабочие томского завода «Манометр». В 1944 г. они изготовили запчастей для сельскохозяйственной техники на сумму 31,6 тыс. руб. На митинге рабочих этого коллектива весной 1944 г. была принята следующая резолюция: «Дадим досрочно запасные части и тем самым поможем МТС, совхозам и колхозам восстановить тракторы и сельскохозяйственные машины. Пусть это будет достойным подарком трудящихся города колхозному селу. Пусть эта помощь, так присущая советским людям, будет еще одним ударом по гитлеровским извергам»[388].

В 1944 г. на Молотовском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина появилась возможность, не снижая производства пушек, частично перейти на выпуск гражданской продукции. Было решено наладить производство коленчатых валов для тракторов, из-за отсутствия которых простаивало много техники в МТС области. Прошли считаные месяцы, и пермские машиностроители отправили на село первую партию коленчатых валов. А в начале 1945 г. из Москвы был прислан уже официальный заказ на изготовление значительного количества коленчатых валов. Начинание было одобрено[389].

Помощь города селу росла повсеместно, в том числе на освобожденной территории. Даже коллективы восстанавливаемых промышленных предприятий Сталинграда, сами испытывавшие невероятные трудности со строительными материалами, передавали подшефным МТС цемент, кровельное железо, доски, гвозди и т. п.[390]

Материально-техническая база сельского хозяйства была за годы войны ослаблена в целом по стране, а в оккупированных районах почти полностью уничтожена. Фашистские оккупанты вывозили в Германию тракторы и другую сельскохозяйственную технику, рабочий скот, а при отступлении под ударами советских войск, применяя тактику «выжженной земли», уничтожали все, что не в состоянии были вывезти. Немногочисленная уцелевшая техника была, как правило, непригодна к эксплуатации и требовала капитального ремонта[391]. И в первые месяцы после освобождения того или иного района колхозники, работники МТС и совхозов собирали всю уцелевшую технику и пахали землю старыми сохами, копали ее лопатами.

В Орловской области, например, осенью 1943 и весной 1944 г. тысячи колхозников копали землю под посев зерновых культур лопатами, а в плуги впрягали уцелевших коров[392]. В Смоленской области весной 1944 г. было обработано лопатами 45 тыс. га, в освобожденных районах Калининской области – 35 тыс. га. В весенних полевых работах 1944 г. в Курской области было использовано 174 тыс. коров, в Полтавской – 90 тыс., в Кировоградской – 37 тыс. В Запорожской области в 1944 г. на коровах было выполнено до ⅖ всех полевых работ, в Сумской – шестая часть[393].

Городское население пришло на помощь колхозникам. После освобождения Ставрополья предприятия направили на уборку урожая около 23 тыс. человек. В Харьковской области весной 1944 г. в полевых работах участвовало 16 тыс. горожан, в Ворошиловградской – 50 тыс., в Запорожской – 70 тыс.[394]

Важное значение имела шефская помощь предприятий промышленности и строительства колхозам, МТС и совхозам освобожденных районов. Чтобы не допустить стихийности в развертывании шефской помощи и разумно использовать резервы промышленных предприятий, партийные и советские органы провели в этом отношении большую организаторскую работу. Шефы согласовывали обязательства с первичными партийными и профсоюзными организациями и хозяйственными руководителями. При этом тщательно учитывались возможности предприятия, состояние сельского района и установившиеся связи между коллективами. В первую очередь оказывалась помощь в восстановлении машинно-тракторных станций, так как в них сосредоточивалась основная техническая база сельского хозяйства. Промышленные предприятия без ущерба выполнению военных заказов изготовляли запасные части к тракторам и сельскохозяйственным машинам, производили капитальный ремонт сельскохозяйственной техники, направляли бригады рабочих в МТС для ремонта сельскохозяйственных машин на месте[395].

Рабочие многих тульских предприятий сразу же после освобождения районов области от фашистской оккупации зимой и весной 1942 г. взяли шефство над восстановлением МТС этих районов. Рабочие Тульского станколитейного завода взяли шефство над Крапивенской МТС, оружейного завода – над Дедиловской МТС, Косогорского металлургического – над Одоевской МТС, Мышегского арматурного – над Алексинской, Новотульского металлургического комбината – над Кимовской и Епифанской МТС. Новотульские металлурги из сэкономленного сырья изготовили для МТС 25 слесарных молотков, несколько тисков, 75 гаечных ключей, 61 слесарное зубило, втулки, различные болты. На весь период ремонта тракторов они направляли в Епифанскую МТС бригаду слесарей. Наряду с выполнением заданий по ремонту бригада развернула большую массовополитическую работу: организовывала соревнование, выпускала боевые листки, проводила политинформации. Коллектив завода «Тула», шефствовавший над Полтевской МТС Чернского района, сумел в 1942 г. направить туда бригаду для восстановления МТС на весь зимний период. В состав бригады входили старший механик гаража, токарь, два кузнеца и слесарь. Сельских механизаторов шефы обеспечили различными материалами, сэкономленными на производстве. Благодаря помощи рабочего класса к началу весенне-полевых работ 1942 г. в МТС и совхозах Тульской области было восстановлено 2377 тракторов. Во время уборки урожая 1942 г. на предприятиях Тулы в порядке шефства было изготовлено запасных частей к уборочным машинам на 230 тыс. руб., сделано много деревянных граблей, брусниц, бабок для отбивки кос, колец для кос, точильных брусков, кос с крюками и без крюков и т. п. Помощь в возрождении материальнотехнической базы сельского хозяйства Тульской области оказывали и рабочие других областей. Так, горьковские рабочие прислали большое количество запасных частей для сельскохозяйственных машин[396].

По мере освобождения территории СССР от фашистских захватчиков разносторонняя помощь рабочего класса в возрождении материальнотехнической базы сельского хозяйства принимала все больший размах. Рабочие московских предприятий в течение 3-х лет (1943–1945) ежегодно во внеплановом порядке изготовляли и выделяли для МТС Смоленской области более чем на 500 тыс. руб. запасных частей[397]. В 1944 г. в Москве насчитывалось 160 предприятий, осуществлявших шефство над МТС освобожденных районов[398].

С августа 1943 г. челябинские рабочие взяли постоянное шефство над восстановлением МТС и МТМ Курской области. Зачинателем этого движения был коллектив завода им. Калющенко, выпускавший до войны сельскохозяйственные машины. Челябинский обком партии одобрил эту инициативу. Движение за оказание помощи в восстановлении сельского хозяйства в Курской области быстро распространилось по всей области. Уже в сентябре 1943 г. рабочие Южного Урала направили в Курскую область 60 вагонов с оборудованием для МТС и МТМ. Всего с августа 1943 по апрель 1944 г. было направлено 600 вагонов. Одних только станков челябинцы прислали для МТС и МТМ Курской области 300 шт. Такая значительная помощь челябинских рабочих в восстановлении материально-технической базы сельского хозяйства Курской области специально отмечалась в одном из постановлений Комитета по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации, при СНК СССР[399].

В 1944 г. коллективы предприятий Сталинграда шефствовали над 38 МТС области. В 1944–1945 гг. предприятия и строительные организации Сталинграда, сами испытывая невероятные трудности со строительными материалами, тем не менее передавали подшефным МТС цемент, кровельное железо, доски, гвозди и т. п. Рабочие тракторного завода помогли построить для Городищенской МТС все хозяйственные постройки, а для Лебяжинской и Солодчинской МТС – электростанции[400].

Рабочие, инженеры, техники, служащие, парткомы и профкомы предприятий индустрии изыскивали все возможные ресурсы, чтобы оказать действенную помощь в восстановлении сельского хозяйства освобожденных районов и подготовке новых кадров сельских механизаторов. Заводы оборонной промышленности в 1944 г. смогли выделить МТС освобожденных районов 3 тыс., а предприятия Наркомата военно-морского флота – 300 гусеничных тракторов. Это была, как правило, хорошая, исправная техника, которая сразу же включалась в полевые работы[401].

В районах, подвергавшихся фашистской оккупации, заводам тракторного и сельскохозяйственного машиностроения был нанесен колоссальный ущерб. Практически их заново пришлось восстанавливать. Эта работа нередко велась методом народной стройки, когда, помимо строительных организаций, в ней активно участвовали и крестьяне. Например, в Ростовской области для восстановления завода «Ростсельмаш» каждый колхоз выделил своих посланцев. Если в 1944 г. коллектив «Ростсельмаша» выпустил запчастей к сельхозмашинам на 2,5 млн руб., то в 1945 г. – уже на 5 млн руб.[402]

Возрождался из руин Сталинградский тракторный завод. 17 июля 1944 г., в день 14-летия завода, с его восстановленного конвейера сошел первый опытный трактор. К февралю 1945 г. завод выпустил уже 500 тракторов. На это потребовалось немногим более 7 месяцев. На выпуск следующих 500 тракторов было затрачено только 2 месяца. 9 апреля 1945 г. с конвейера Сталинградского тракторного завода сошел тысячный трактор[403].

Советское руководство наметило меры для восстановления и расширения базы сельскохозяйственного машиностроения. 18 марта 1943 г. было принято постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мероприятиях по восстановлению производства сельскохозяйственных машин и орудий». В нем определялись конкретные задания на 1943 г. по производству основных сельскохозяйственных машин и орудий, в том числе: плугов тракторных – 3 тыс. шт., сеялок тракторных – 2 тыс., плугов конных – 35 тыс., сеялок конных – 6 тыс., комбайнов – 300, жаток конных – 7 тыс. шт.[404]

18 февраля 1944 г. СНК СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О строительстве тракторных заводов и развитии производственных мощностей по выпуску тракторов для сельского хозяйства», в котором ставилась задача произвести в 1944 г. 5,5 тыс. тракторов и довести их производство в 1945 г. до 27 тыс.[405]

Начался перевод мощностей ряда сельскохозяйственных предприятий с выпуска военной на выпуск гражданской продукции, увеличили выпуск тракторов Алтайский и Владимирский тракторные заводы, вступившие в строй. 19 декабря 1943 г. Алтайский тракторный завод выпустил тысячный трактор, а в 1944 г. он увеличил выпуск тракторов и другой продукции более чем вдвое[406]. В конце 1944 г. началось производство тракторов на Липецком тракторном заводе. В апреле 1945 г. была сдана в эксплуатацию первая очередь Красноярского комбайнового завода[407].

Все это сыграло свою роль в том, что в условиях продолжающейся войны материально-техническая база сельского хозяйства освобожденных районов начала восстанавливаться. С 1943 по 1945 г. машиностроители страны направили сельскому хозяйству Смоленщины 766 тракторов и 4 тыс. других сельскохозяйственных машин[408]. Если в августе 1943 г. в Орловской области технической базы сельского хозяйства как таковой практически не существовало, то к концу войны по сравнению с 1940 г. уже имелось плугов – 33, сеялок – 22, жаток – 32, веялок и сортировок – 27 %. Из существовавших до войны на Орловщине 90 МТС было восстановлено 78[409]. К началу весеннего сева 1944 г. были восстановлены все МТС Краснодарского и Ставропольского краев[410]. Восстанавливалась материально-техническая база сельского хозяйства и других освобожденных областей Российской Федерации, Украины, Белоруссии, Молдавии и других республик.

Принимались меры по развитию сельской электрификации. До войны удельный вес потребления электричества на селе в общем электроэнергетическом балансе страны был невысок – 1,1 %. В 1943–1945 гг. он снизился до 0,8–0,9 %[411]. Но и во время войны развитие сельской электрификации полностью не останавливалось. За 1941–1944 гг. было электрифицировано 584 МТС, МТМ и ремонтных завода. В 1941 г. было построено 48 сельских гидроэлектростанций, в 1942 г. – 25 ги-дро- и 95 тепловых электростанций, в 1943 г. – соответственно 44 и 155, в 1944 г. – 56 и 182. 8 февраля 1945 г. СНК СССР принял постановление «О развитии сельской электрификации». Оно предусматривало не только строительство малых колхозных и межколхозных электростанций, но и присоединение части колхозов к районной, заводской и коммунальной электросети. Государство выделило соответствующие средства и материалы, но само строительство выполнялось силами колхозов и заинтересованных организаций. Только путем мобилизации внутренних возможностей республик и областей сельское хозяйство получило 690 генераторов, 1700 электромоторов, 394 гидротурбины, около 3 тыс. м провода. Число электрифицированных колхозов за один 1945 год увеличилось почти наполовину, а МТС – примерно на треть[412].

Городские предприятия оказывали существенную помощь в осуществлении электрификации сельского хозяйства на заключительном этапе войны. Рабочие Сталинградского тракторного завода в 1944–1945 гг. помогли построить электростанции в подшефных Лебяжинской и Солодчинской МТС[413]. Подобную же помощь в электрификации сельского хозяйства оказывали и коллективы ряда других предприятий страны. В Ленинграде в начале 1945 г. с ценным почином выступили коллективы Металлического завода и «Электросилы», взявшие обязательство изготовить турбины и генераторы для сельских электростанций Ленинградской области[414]. Всего за годы войны в изготовлении оборудования и деталей для сельских электростанций участвовало свыше 800 промышленных предприятий страны[415].

К концу войны предприятия химической промышленности увеличили производство минеральных удобрений, а заводы нефтеперерабатывающей промышленности производили в 1944–1945 гг. горючего для сельского хозяйства немногим меньше довоенного[416]. Но главным в оказании помощи города селу являлись производство и поставки тракторов, комбайнов и других сельскохозяйственных машин. В первые годы войны город не мог оказать деревне сколько-нибудь существенной помощи, так как все производственные мощности заводов были использованы для выпуска боевой техники, оружия и боеприпасов. По мере изгнания немецко-фашистских захватчиков и восстановления тракторного и сельскохозяйственного машиностроения увеличивались поставки техники в деревню.

Необходимо отметить также большую помощь предприятий промышленности и строительства крестьянству освобожденных районов в производственном и культурно-бытовом строительстве. Так, в Клетнянском районе Брянской области при помощи промышленных и строительных рабочих было выстроено 578 общественных животноводческих построек, 2600 домов колхозников и рабочих совхозов[417]. Рабочие лесной и деревообрабатывающей промышленности направили 1,8 млн куб м леса для восстановления сожженных деревень Смоленской области[418]. Такая помощь оказывалась повсеместно. Благодаря этому уже к началу 1944 г. в сельской местности освобожденных районов было капитально отремонтировано и вновь построено более 226 тыс. домов, куда переселилось из землянок свыше 1153 тыс. человек[419].

И теперь мы возвращаемся к поставленному в начале статьи вопросу: существовал ли союз рабочего класса и крестьянства в реальности или же являлся целиком надуманным идеологическим штампом советской пропаганды? Ответ однозначен: этот союз в реальности существовал. Более того, в горниле суровых испытаний Великой Отечественной войны он еще больше упрочился. Рабочие и крестьяне в совместной напряженной борьбе на фронте и в тылу представляли собой единое целое, такую силу, которая стала для врага непреодолимой.

В феврале – марте 1992 г. на Украине наблюдался всплеск антироссий-ских настроений, что являлось следствием публикации совместного приказа НКВД СССР и Наркомата обороны СССР от 22 июня 1944 г. за подписями Л. П. Берии и Г. К. Жукова о выселении в отдаленные районы СССР всех украинцев, проживавших под немецкой оккупацией. Это было нечто вроде сенсации. Украинский историк В. И. Марочкин обнаружил этот приказ в киевском Центральном государственном архиве общественных организаций Украины (ЦГАООУ) и опубликовал его в газете «Литературная Украина»[420].

Независимо от того, какие цели преследовал сам автор, публикация подобного рода объективно являлась политической провокацией, призванной осложнить и ухудшить российско-украинские отношения. Указанная публикация в «Литературной Украине» была снабжена редакционным послесловием, в котором напоминалось: Н. С. Хрущев в своем секретном докладе XX съезду КПСС (1956 г.) говорил, что украинцев не депортировали только потому, что их было очень много и что некуда уже было их выселять. Неудивительно, что в украинском парламенте эта публикация произвела тогда ошеломляющий антироссийский эффект.

Опровержение этой псевдосенсации последовало довольно оперативно. Уже весной 1992 г. в «Военно-историческом журнале» появляется статья полковника Е. Н. Москаля «Сеятели вражды», где названный «документ» воспроизведен факсимильно и полностью[421]. Выяснилось, что ни по линии НКО, ни по линии НКВД/НКГБ ведомственные приказы № 0078/42 от 22 июня 1944 г., согласно справкам из Центрального архива Министерства обороны (ЦАМО) и из Центрального архива Министерства безопасности РФ (ЦА МБРФ, позднее – ЦА ФСБ РФ), не значатся. Приказ № 0078 по НКВД за 1944 г. датирован 26 января, подписан зам. наркома С. Н. Кругловым и посвящен организации лагерей для немецких военнопленных в городах Нежин и Полтава и на станции Згуровка.

Одних этих фактов вполне достаточно для заключения, что мы имеем дело со сфальсифицированной фальшивкой. В дополнение к ним Е. Н. Москаль приводит еще примеры грубейших ошибок фальсификаторов: так, упомянутых в тексте «приказа» особых отделов в 1944 г. попросту не было (их функции были переняты созданными 19 апреля 1943 г. органами СМЕРШ). В составе войск НКВД дивизий с обозначением «карательные» не существовало.

Но самое интересное заключается в следующем: приказа не оказалось и в киевском ЦГАООУ, на который ссылался В. И. Марочкин. Там хранится вовсе не приказ, а немецкая пропагандистская листовка. Документ в действительности заканчивается так: «УКРАИНЦЫ! Этот приказ находится в руках Германского Верховного Командования». В своей публикации в «Литературной Украине» В. И. Марочкин эту концовку документа, в корне меняющую суть дела, не привел, пойдя тем самым на прямую умышленную фальсификацию. И это еще не все: архивное дело № 997 в ЦГАООУ, к которому относится этот «приказ Берии и Жукова», озаглавлено так: «Листовки, журнал “Вестник немецко-фашистского и украинского националистического Харькова”». Стало совершенно ясно, что этот «документ» сочинен в недрах немецко-фашистских пропагандистских или разведывательных служб.

Ниже мы приводим полный текст «совместного приказа НКВД и НКО», являющегося в действительности немецко-фашистской пропагандистской листовкой:

«ПРИКАЗ НКВД СССР И НКО СССР № 0078/42 О ДЕПОРТАЦИИ В ОТДАЛЕННЫЕ РАЙОНЫ ВСЕХ УКРАИНЦЕВ, ПРОЖИВАВШИХ ПОД ОККУПАЦИЕЙ

22 июня 1944 г.

Совершенно секретно

ПРИКАЗ № 0078/42

г. Москва

По Народному Комиссариату Внутренних Дел СОЮЗА ССР

и Народному Комиссариату Обороны Союза ССР

1

Агентурной разведкой установлено:

За последнее время на Украине, особенно в Киевской, Полтавской, Винницкой, Ровенской и других областях, наблюдается явно враждебное настроение украинского населения против Красной Армии и местных органов Советской власти. В отдельных районах, областях украинское население враждебно сопротивляется выполнять мероприятия партии и правительства по восстановлению колхозов и сдаче хлеба для нужд Красной Армии. Оно, для того чтобы сорвать колхозное строительство, хищнически убивает скот. Чтобы сорвать снабжение продовольствием Красной Армии, хлеб закапывает в ямы. Во многих районах враждебные украинские элементы, преимущественно из лиц, укрывающихся от мобилизации в Красную Армию, организовывали в лесах “зеленые” банды, которые не только взрывают воинские эшелоны, но и нападают на небольшие воинские части, а также убивают местных представителей власти. Отдельные красноармейцы и командиры, попав под влияние полуфашистского украинского населения и мобилизованных красноармейцев из освобожденных областей Украины, стали разлагаться и переходить на сторону врага. Из вышеизложенного видно, что украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов. Поэтому, в целях ликвидации и контроля над мобилизованными красноармейцами и командирами освобожденных областей Украины,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Выслать в отдаленные края Союза ССР всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов.

2. Выселение производить:

а) В первую очередь украинцев, которые работали и служили у немцев;

б) Во вторую очередь выслать всех остальных украинцев, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации;

в) Выселение начать после того, как будет собран урожай и сдан государству для нужд Красной Армии;

г) Выселение производить только ночью и внезапно, чтобы не дать скрыться одним и не дать знать членам его семьи, которые находятся в Красной Армии.

3. Над красноармейцами и командирами из оккупированных областей установить следующий контроль:

а) Завести в особых отделах специальные дела на каждого;

б) Все письма проверять не через цензуру, а через особ[ый] отдел;

в) Прикрепить одного секретного сотрудника на 5 человек командиров и кр[асноармей]цев.

4. Для борьбы с антисоветскими бандами перебросить 12 и 25 карательные дивизии НКВД.

Приказ объявить до командира полка включительно.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР БЕРИЯ

Зам. народного комиссара обороны Союза ССР

маршал Советского Союза ЖУКОВ

Верно: Начальник 4-го Отделения полковник (ФЕОДОРОВ)

УКРАИНЦЫ!

Этот приказ находится в руках Германского Верховного Командования»[422].

В марте 1992 г. «Литературная Украина» под рубрикой «Возвращаясь к напечатанному» опубликовала письмо директора ЦГАООУ Р. Я. Пирога, вносящее ясность в вопрос об источнике приказа и дезавуирующее публикацию В. И. Марочкина. Но даже после этого редколлегия «Литературной Украины» сочла необходимым от себя заметить, что, учитывая «сталинский геноцид», существование такого документа все-таки возможно.

Так что не приходится удивляться тому, что письмо Р Я. Пирога не остановило «триумфального шествия» фальшивки по Украине. Ее перепечатывали газеты «Вече» (печатный орган житомирской организации «Руха»), «Вестник Переяславщины» и др. 18 марта 1992 г. поэт и один из руководителей «Руха» Иван Драч сослался на фальшивый приказ в полемике с российским писателем Борисом Можаевым.

Докатилась волна публикаций этого «документа» и до России. Фальшивка в виде подлинного документа была помещена С. У. Алиевой в подготовленное ею трехтомное издание, посвященное национальным репрессиям в СССР и опубликованное в 1993 г.[423] При этом вся аргументация, содержавшаяся в ранее опубликованной статье Е. Н. Москаля в «Военноисторическом журнале», была попросту проигнорирована.

На состоявшейся 28 марта 2001 г. в обществе «Мемориал» (М. Каретный, 12) презентации монографии П. М. Поляна «Не по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР» (М., 2001) выступила также и С. У. Алиева. Из ее выступления стало ясно, что она по-прежнему считает подлинным приказ НКВД и НКО от 22 июня 1944 г. о выселении украинского населения, находившегося под немецкой оккупацией. Но ее никто не поддержал. Слишком очевидны признаки, говорящие о том, что этот приказ – фальшивка.

Случай с С. У. Алиевой – это нонсенс. В целом же не только в исторической науке, но и в публицистике, в журналистской среде, среди общественных деятелей, включая руководителей и активистов «Мемориала», сложилась довольно единодушная оценка этого «документа» как фальшивки, состряпанной немецко-фашистскими пропагандистскими или разведывательными службами.

Помимо Е. Н. Москаля анализом этого «приказа НКВД и НКО» занимался и ряд других специалистов. В. А. Козлов и O.K. Локтева, откликнувшиеся на разразившийся скандал в первой из серии своих статей «“Архивная революция” в России (1991–1996)», указали и на другие «просчеты» фальсификаторов. Так, двойной номер совершенно секретного приказа должен был иметь два нуля перед обеими составляющими: 0078/0042, а не 0078/42[424]. Специалисты по истории сталинских депортаций H.Л. Поболь и П. М. Полян детально проанализировали этот «приказ» и полемику вокруг него и выразили свое полное согласие с выводами Е. Н. Москаля, В. А. Козлова и O.K. Локтевой о его фальсифицированном происхождении[425].

Многих исследователей сбивает с толку правдоподобие содержания «приказа Берии и Жукова», но при внимательном изучении получается, что это не так. Мы лично знакомы с текстами десятков приказов такого рода (настоящих), и «приказ Берии и Жукова» выбивается из общего ряда из-за наличия в нем текстуальных и смысловых странностей и несуразностей. Первая – отсутствие фамилий ответственных за операцию. Берия не мог поручить осуществление столь важной акции неизвестно кому (во всех подписанных им приказах обязательно указывались фамилии ответственных). Чтобы не быть голословным, приведем один пример. В приказе НКВД СССР и НКГБ СССР № 00419/00137 за подписями Берии и Меркулова от 13 апреля 1944 г. «О мероприятиях по очистке территории Крымской АССР от антисоветских элементов» четко сказано: «Выполнение настоящего приказа возложить на зам. наркома государственной безопасности СССР тов. КОБУЛОВА, зам. наркома внутренних дел СССР тов. СЕРОВА, наркома внутренних дел Крымской АССР тов. СЕРГИЕНКО и наркома государственной безопасности Крымской АССР тов. ФОКИНА»[426]. Повторяем, фамилии и должности ответственных обязательно присутствуют во всех приказах, которые подписывал Л. П. Берия, что недоучли немецко-фашистские сочинители «совместного приказа НКВД и НКО».

Еще одна странность – двухчленная градация жившего в оккупации украинского населения: 1) украинцы, которые работали и служили у немцев; 2) все остальные украинцы, которые знакомы с жизнью во время немецкой оккупации. Во всех известных нам инструкциях, которыми пользовались органы НКВД, НКГБ и СМЕРШ в работе с бывшим оккупированным населением, такой градации не было. Там она была более дифференцированной и не объединяла всех подряд (от бургомистра до дворника) под одной рубрикой работавших и служивших у немцев. Причем даже пособники оккупантов четко дифференцировались: первый, верхний, слой составляли бургомистры, крупные чиновники оккупационной администрации, руководящий состав органов полиции, пропаганды и т. п.; далее следовал слой пониже, состоявший преимущественно из рядовых полицейских и деревенских старост. Собственно, в основном только представители этих двух «слоев» подлежали аресту и ведению следствия. Подавляющее же большинство бывшего оккупированного населения, включая работавших при немцах простыми рабочими на заводах, фабриках, шахтах и т. п., не подпадало под репрессирование ни в какой форме (ни в форме ареста, ни в форме высылки, ни в какой-то иной форме).

В «приказе НКВД и НКО» дается указание выслать «всех украинцев, проживавших под властью немецких оккупантов». А где оговорка относительно украинцев – активных участников партизанского движения и боевого подполья? Или их тоже решили выслать? Последнее – более чем невероятно.

Отдельные пассажи в фальшивке просто смехотворны. «Приказ» выходит в конце июня, а осуществление операции планируется после сбора урожая, т. е. не ранее конца сентября (разница в три месяца). Планируемая акция относится к категории строжайшей государственной тайны, и о ней должен знать чрезвычайно ограниченный круг лиц. А что же мы наблюдаем? Оказывается, с «приказом» знакомится относительно широкий круг лиц (до командира полка включительно) – и это за три месяца до начала операции! В такой ситуации утечка информации и расползание слухов о предстоящем выселении были бы неизбежны. И о какой же тут секретности и внезапности можно говорить? Невозможно представить, чтобы Берия, хорошо разбиравшийся в подобного рода делах, мог подписать такой откровенно глупый приказ.

Массовой депортации украинского народа на основании так называемого «приказа НКВД и НКО» от 22 июня 1944 г. в реальности не было. Этот факт неоспоримый – и его бессмысленно отрицать. Однако в науке и публицистике имеют место сомнения такого рода: приказ, возможно, существовал, но не был выполнен, так как «украинцев слишком много», «их некуда выслать» и т. п. Еще более распространены предположения, что, вероятно, приказа и не было, но имели место соответствующие намерения. Тем более что Н. С. Хрущев не упоминал никакого приказа или постановления, а говорил именно о намерениях И. В. Сталина. И здесь нелишне задаться вопросом: а насколько основательно данное свидетельство Н. С. Хрущева?

Рассмотрим подробнее соответствующее заявление Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС. В том месте своего доклада, где говорилось о выселении карачаевцев, калмыков, чеченцев, ингушей и балкарцев (он назвал не все депортированные народы; в частности, не упомянул крымских татар), далее Н. С. Хрущев сказал: «Украинцы избежали этой участи потому, что их слишком много и некуда было выслать. А то он бы и их выселил»[427]. Он – это, естественно, Сталин. Конечно, заявления высших партийных и государственных руководителей являются важным историческим источником. Но доверяться им безоглядно нельзя. Из указанной цитаты в докладе Хрущева на XX съезде совершенно непонятно, высказывал ли Сталин когда-либо такую «идею» или же это является приписываемым ему, Сталину, домыслом. Последнее весьма вероятно, учитывая имевшуюся у Хрущева склонность к импровизации. Во всяком случае, историческая наука на данный момент не располагает никакими документами, которые подтвердили бы правдивость выдвинутого Хрущевым обвинения в адрес Сталина (именно в отношении украинцев).

Такое важное решение, как выселение многомиллионного украинского народа, не могло приниматься не только на уровне НКВД и НКО, но даже Президиума Верховного Совета СССР и Совета народных комиссаров СССР. На этот счет обязательно должно было быть политическое решение Политбюро ЦК ВКП(б) или Государственного Комитета Обороны (ГКО), являвшегося в период войны высшим органом власти в стране (и обязательно за подписью самого Сталина). Мы можем констатировать со всей определенностью, что политических решений такого рода по рассматриваемому нами вопросу на уровне Политбюро и ГКО не существовало.

За последние два десятилетия в научный оборот введено множество ранее засекреченных документов, касающихся деятельности и ГКО, и высших партийных органов. Но в них нет даже намека на то, что в Политбюро или ГКО когда-либо ставился и обсуждался вопрос о выселении бывшего в оккупации украинского населения. Полное отсутствие подтверждающих документов – это фактор настораживающий, ставящий под серьезное сомнение достоверность заявления Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС относительно украинцев.

Настораживает и тот факт, что другие лица из бывшего сталинского окружения (В. М. Молотов, Г. М. Маленков, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, А. И. Микоян и др.) никогда и словом не обмолвились в подтверждение хрущевской версии сталинских намерений в отношении украинского народа. Сам же Н. С. Хрущев, сделав это сенсационное заявление (не совсем конкретное и бездоказательное) на XX съезде КПСС, в дальнейшем старался не возвращаться к этому вопросу и никак его не комментировать.

В свете всего вышеизложенного, существование сталинского намерения депортировать украинский народ невозможно признать историческим фактом. Приходится отнести это к категории исторических мифов.

В известных нам политдонесениях за 1943–1944 гг. из Украинской ССР поведение и настроения украинского населения, бывшего ранее в оккупации, в целом характеризуются как достаточно патриотические. Имели место факты, когда украинские крестьяне, ранее прятавшие от немцев зерно и другую сельскохозяйственную продукцию в различных тайниках, теперь, с приходом Красной Армии, извлекали эти продукты из тайников и добровольно передавали их в Фонд обороны Родины.

Из смысла этих документов (подлинных) вытекало, что основная масса украинского населения вполне лояльно и с пониманием относилась к мобилизационным, хлебозаготовительным и другим мероприятиям советских властей. Саботаж же этих мероприятий обычно приписывался «отдельным антисоветским элементам», а отнюдь не всему украинскому населению. В свете этого присутствующий в «совместном приказе НКВД и НКО» тезис о том, что «украинское население стало на путь явного саботажа Красной Армии и Советской власти и стремится к возврату немецких оккупантов» находится в вопиющем противоречии с выводами, содержащимися в политдонесениях о настроениях населения.

В подлинном документе не могло быть утверждения, что украинское население «стремится к возврату немецких оккупантов». Здесь авторы фальшивки явно перестарались, стремясь выдать желаемое за действительное. На самом деле в 1943–1944 гг. на освобожденных территориях Украины резко превалировали удовлетворение и радость по поводу того, что немецких захватчиков удалось изгнать, но существовало опасение (особенно в прифронтовой полосе), что немецкие войска могут вернуться. Однако по мере продвижения Красной Армии на Запад эти опасения постепенно рассеивались.

В бытность свою под немецкой оккупацией среди некоторой части украинского населения были распространены пессимистические настроения, выражавшиеся в том, что, мол, немецких захватчиков невозможно изгнать, поскольку они, немцы, якобы «непобедимые». Теперь же даже эти «пессимисты» воспрянули духом и давали восхищенные эпитеты в адрес Красной Армии, громящей «непобедимую» немецкую армию и заставляющей ее отступать в западном направлении.

Составители фальшивки имели весьма смутное представление о выработанных в органах НКВД, НКГБ и СМЕРШ принципах решения судьбы военнослужащих, являвшихся членами семей выселяемых. Из текста «приказа» вытекает, что таковые по-прежнему должны были воевать в рядах действующей армии, но под усиленным контролем «особых отделов» (как уже отмечалось, к тому времени не существовавших). Однако на практике дело обстояло совсем иначе. Когда были выселены калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши, балкарцы, крымские татары, то военнослужащие соответствующих национальностей увольнялись из армии (исключение делалось только в отношении части старших офицеров) и направлялись к своим семьям в места высылки; у них изымались военные билеты (их заменяли справки), им запрещалось ношение погон, огнестрельного и холодного оружия.

Грубый промах составители этого «документа» допустили в названии должности Г. К. Жукова, обозначив ее как «зам. народного комиссара обороны Союза ССР». В действительности с августа 1942 г. его должность официально звучала так: первый заместитель народного комиссара обороны Союза ССР – и прилагательное «первый» в подлинных документах всегда присутствует! Отсутствие же указанного прилагательного служит дополнительной веской уликой, изобличающей рассматриваемый нами так называемый «совместный приказ НКВД и НКО» как безусловно фальшивый документ.

В марте – мае 1944 г. Г. К. Жуков, сохраняя должности первого заместителя наркома обороны СССР и заместителя Верховного Главнокомандующего, командовал также войсками 1-го Украинского фронта. К этому времени относятся известные нам документы, подписанные Жуковым и касавшиеся украинского населения. Так, в апреле 1944 г. по решению военного совета 1-го Украинского фронта колхозам, совхозам и крестьянам-единоличникам Каменец-Подольской области, испытывавшим острейший дефицит семенного зерна, было выдано для посева 1000 тонн зерна яровых культур из трофейных запасов, а также 455 тонн крайне дефицитного горючего[428]. Личный состав ряда подразделений фронта непосредственно участвовал в посевных работах. Более того, тогда же, весной 1944 г., в специальном постановлении военного совета 1 – го Украинского фронта, подписанном Г. К. Жуковым, было сказано: «Военный совет фронта считает, что это задание не исчерпывает всех возможностей частей и подразделений по оказанию помощи совхозам и колхозам и единоличным крестьянским хозяйствам в проведении весеннего сева, и обязывает военные советы армий и политические отделы изыскать другие источники дополнительной помощи местным органам власти в проведении весеннего сева»[429].

Как видим, не о выселении украинского населения подписывал в 1944 г. приказы Г. К. Жуков. За его подписью выходили совсем другие приказы – об оказании помощи украинским крестьянам со стороны подчиненных ему частей Красной Армии в возрождении хозяйственной жизни на их родной земле.

Различным аспектам истории Великой Отечественной войны посвящена обширнейшая литература. И тем не менее есть вопросы, по которым далеко не все ясно. К таковым относится и поднятая нами проблема. Имеются публикации, непосредственно посвященные истории советских военнопленных[430], но вопрос об их общей численности и масштабах смертности остается открытым. На этот счет в литературе и публицистике и по сей день бытуют самые разнообразные оценки. Имеет место неприемлемая в науке практика, когда прямые показания исторических источников игнорируются, а взамен них преподносятся собственные домыслы и сомнительные «расчеты».

Мы не претендуем на изучение проблемы плена в широком смысле. Нас интересует только статистика (общая численность советских военнопленных и масштабы их смертности). И разобраться в этом мы намерены посредством максимального приближения к показаниям (подчас спорным и противоречивым) известных к настоящему времени исторической науке документальных источников. Имеющиеся в литературе интуитивные оценки нами не брались в расчет, а использовались только величины (цифры), которые подкреплены ссылками на документы.

Сам факт бытования в литературе самых разнообразных оценок численности советских военнопленных несколько странен, так как еще с конца 1950-х гг. она известна по немецким документам – с начала войны и до 1 февраля 1945 г. было взято в немецкий плен более 5,7 млн (точнее – 5754 тыс.)[431]. Эту информацию выявил в немецких архивах американский историк Александр Даллин и опубликовал в своей монографии «Германское правление в России. 1941–1945», вышедшей в 1957 г. на английском языке (в 1958 г. – на немецком языке). В СССР Даллин был немедленно причислен к «буржуазным фальсификаторам», и введенная им в научный оборот статистика (не оценочная, а документально подтвержденная) не использовалась в научных трудах вплоть до конца советской эпохи (во многих случаях и в постсоветское время – видимо, по инерции). В зарубежной же историографии, наоборот, эта статистика активно использовалась, выдержала проверку временем и по сей день котируется как наиболее достоверная.

Вызывает удивление, что в литературе и публицистике довольно часто встречаются оценки, значительно ниже указанной величины (обычно в диапазоне от 4,0 млн до 5,2 млн). Ведь в данной ситуации корректировка возможна только в сторону увеличения, исходя из предположения, что, возможно, в этой немецкой статистике имел место быть какой-то недоучет. Корректировка же в сторону понижения совершенно исключена. Сам А. Даллин допускал, что выявленная им статистика, возможно, неполная, и снабдил ее соответствующей ремаркой[432].

Указанная величина (5,75 млн) слагалась из 3,35 млн, взятых в плен в 1941 г., и 2,4 млн – в период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г. И здесь налицо недоучет в данных за 1941 г. – не хватает 0,45 млн пленных. Ибо по состоянию на 11 декабря 1941 г., согласно сводке донесений немецких воинских частей, численность советских военнопленных составляла 3,8 млн[433]. Затем из этой статистики таинственно «исчезли» 0,45 млн человек (3,8 млн – 3,35 млн). Нас нисколько не удовлетворяют объяснения об «уточнении» статистики. Дело гораздо серьезнее. 3,8 млн – это число пленных по донесениям воинских частей, а 3,35 млн – соответствующие данные лагерной статистики. Получается, что 0,45 млн пленных в 1941 г. не довели живыми до лагерей (они погибли в промежуток времени от момента пленения до момента поступления в лагеря).

Есть на этот счет и соответствующие свидетельства. Объясняя на Нюрнбергском процессе причины массового вымирания советских военнопленных, захваченных под Вязьмой в октябре 1941 г., подсудимый генерал-полковник А. Йодль заявил: «Окруженные русские армии оказывали фанатическое сопротивление, несмотря на то, что последние 8–10 дней были лишены какого-либо снабжения. Они питались буквально корой и корнями деревьев, так как отошли в непроходимые лесные массивы, и попали в плен уже в таком истощении, когда они были едва ли в состоянии передвигаться. Было просто невозможно их везти… Поблизости не было мест для их размещения… Очень скоро начались дожди, а позднее наступили холода. В этом и была причина, почему большая часть людей, взятых в плен под Вязьмой, умерли»[434].

Это свидетельство А. Йодля весьма примечательно. Оно подтверждает факт массовой смертности пленных в районах пленения, до поступления в лагеря. Поэтому произведенное немцами снижение числа взятых в плен в 1941 г. советских военнослужащих почти на 0,5 млн (с 3,8 млн до 3,35 млн) и соответственно всей статистики за всю войну с 6,2 млн до 5,75 млн являлось не просто «уточнением статистики». Это было «списание» почти 0,5 млн пленных, умерших в промежуток времени от момента пленения до момента регистрации в лагерях, и в немецкой лагерной статистике они, естественно, не учтены.

Любопытное исследование провели И. А. Дугас и Ф. Я. Черон – авторы изданной в 1994 г. в Париже книги на русском языке «Вычеркнутые из памяти: Советские военнопленные между Гитлером и Сталиным». Они установили, что в начале 1942 г. было «скорректировано» в сторону понижения (с 3,8 млн до 3,35 млн) только итоговое количество попавших в 1941 г. в немецкий плен советских военнослужащих, а первичные данные (донесения воинских частей) остались без изменений и при их суммировании дают именно 3800 тыс. человек[435].

На Нюрнбергском процессе (20 ноября 1945–1 октября 1946) советская сторона представила документ из аппарата рейхсминистра оккупированных восточных территорий А. Розенберга (это была справка на имя Г. Геринга, датированная 1 февраля 1942 г., но сведения в ней давались по состоянию на 10 января 1942 г.), в котором говорилось об общем числе советских военнопленных и называлась цифра в 3,9 млн, из них имелись в наличии только 1,1 млн[436]. О «недостающих» 2,8 млн в справке ничего не говорилось, но из других немецких источников нам доподлинно известно, что общее количество умерших советских военнопленных к середине января 1942 г. перевалило за отметку в 2 млн[437] – и это только умершие в лагерях, без учета свыше 400 тыс. пленных, погибших еще до поступления в лагеря. Освобожденных и бежавших из плена максимально могло быть 0,4 млн. И в итоге ситуация к 10 января 1942 г. со статистикой советских военнопленных получается такая: всего взято в плен – 3,9 млн, из них умерло – 2,4 млн, находилось в наличии – 1,1 млн, освобождено и бежало – 0,4 млн.

Кроме указанной справки на имя Геринга, историкам известен еще один источник – сводка донесений немецких штабов. Там тоже по состоянию на 10 января 1942 г. названо общее число советских военнопленных – 3,9 млн[438]. Затем эти величины (3,8 млн – на 11 декабря 1941 г., 3,9 млн – на 10 января 1942 г.) исчезают из немецкой статистики и появляются «уточненные» 3,35 млн за 1941 г. Как это произошло и при каких обстоятельствах, исследователям выяснить не удалось. Но тут надо иметь в виду, что нацисты, при их амбициозности и тщеславии, не могли просто так пойти на аферу с уменьшением численности советских военнопленных, т. е. принизить собственные «успехи» в пленении войск противника. Они явно чего-то опасались и, образно говоря, заметали следы. Возможно, прав немецкий (западногерманский) историк К. Штрайт в своем подозрении, что природа «статистического изъяна» кроется в желании скрыть «грубейшие нарушения» от Международного Красного Креста, представители которого время от времени допускались для обследования положения военнопленных[439].

Российский исследователь П. М. Полян, автор дважды издававшейся (в 1996 и 2002 гг.) монографии «Жертвы двух диктатур: Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация», говоря об «уточнении» немецкой статистики за 1941 г. посредством снижения общего числа советских пленных с 3,8 млн до 3,35 млн, высказал неприемлемое, на наш взгляд, предположение: «Вместе с тем не вполне ясно, учтены ли в этих цифрах военнопленные, отпущенные на свободу»[440]. По документам известно, что в период с июля по ноябрь 1941 г. немцы отпустили почти 320 тыс. советских пленных (точнее – 318,8 тыс.)[441]. Однако последние не имеют никакого отношения к «исключенным из статистики». Из анализа содержащегося в монографиях А. Даллина и К. Штрайта обильного статистического материала с детальным указанием «убыли» («умерло», «казнено», «освобождено», «бежало» и т. д.) освобожденные в течение всей войны неотъемлемой составной частью входили в сводную «уточненную» немецкую статистику общей численности советских военнопленных. Это значит, что они (освобожденные) в статистике за 1941 г. входили в «уточненные» 3,35 млн, а в «списанных» 0,45 млн их нет.

В период с 1 января 1942 г. по 1 февраля 1945 г., согласно немецким документам, в немецкий плен попало 2,4 млн советских военнослужащих. Если сюда прибавить 3,8 млн пленных 1941 г., то их общее число составляет не 5,75 млн, а 6,2 млн. Это состояние до 1 февраля 1945 г., и надо иметь в виду, что какое-то количество (вероятно, незначительное) попало в плен в феврале – апреле 1945 г.

Но ведь существовал еще финский и румынский плен. По финскому плену за 1941–1944 гг. имеется точная статистика – 64 188 человек[442]. Статистики такого же характера по румынскому плену нет, а имеющиеся в литературе оценки (на наш взгляд, вполне приемлемые) варьируются обычно в пределах от 40 тыс. до 45 тыс. человек[443]. Советские военнослужащие, взятые в плен венгерскими, итальянскими и словацкими войсками, передавались немцам и учтены в немецкой статистике. Следовательно, общая численность советских военнопленных (суммарно по немецкому, финскому и румынскому плену) составляла порядка 6,3 млн человек.

В отечественной историографии наиболее авторитетным источником по этому вопросу считается подготовленный коллективом военных историков под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева и изданный в 1993 г. статистический сборник «Гриф секретности снят». Это издание готовилось под эгидой Генштаба и Минобороны с определенной претензией на директивность. В нем в графе «Пропало без вести, попало в плен» указана цифра – 4559 тыс. человек[444]. Имеется и пояснение: «Всего в плену находилось 4059 тыс. советских военнослужащих, а около 500 тыс. погибло в боях, хотя по донесениям фронтов они были учтены как пропавшие без вести»[445]. Есть и еще одно пояснение: «Кроме того, в начальный период войны было захвачено противником около 500 тыс. военнообязанных, призванных по мобилизации, но не зачисленных в войска»[446]. Отметим, что вся эта статистика – расчетная.

Перед нами статистика совсем иного масштаба, нежели немецкая. По расчетам Г. Ф. Кривошеева и его коллег, максимально могло попасть в плен не более 4,2–4,3 млн военнослужащих (с учетом захваченных противником военнообязанных, призванных по мобилизации, но не зачисленных в штаты воинских частей). Общая численность советских военнопленных получается почти на 2 млн меньше, чем это было на самом деле. Понимая, что их расчеты резко расходятся с показаниями немецких источников, авторы книги «Гриф секретности снят» предприняли попытку опровергнуть немецкую статистику, приводя доводы, что противник якобы «завышал» число пленных, включал туда находившихся при войсках партийных и советских работников, гражданских лиц (мужчин) и т. п.[447] Мы согласны, что такая практика имела место, но и соответствующая корректировка радикально не меняет положения – немецкая и «кривошеевская» статистики остаются разномасштабными. Приведенные в книге «Гриф секретности снят» расчеты мы вынуждены признать недостоверными, существенно искажающими реальную картину.

В своей негативной оценке данной «статистики» мы далеко не одиноки. Это – общее мнение всех ведущих специалистов, занимающихся разработкой этой проблемы. Так, П. М. Полян обращает внимание на недостоверность этих «расчетов» и, не без юмора и сарказма назвав их «альтернативными результатами», далее констатирует, что «говорить о корректном сравнении» с немецкими данными «было бы преждевременно»[448]. П. М. Полян недвусмысленно дал понять, что подобного рода «расчеты» не могут всерьез восприниматься в научном историческом сообществе.

Определением общего числа попавших в плен военнослужащих занималась также Комиссия при Президенте РФ по реабилитации жертв политических репрессий во главе с А. Н. Яковлевым («Комиссия А. Н. Яковлева»). По ее данным, за все время войны попало в плен 4,07 млн военнослужащих[449]. Эти сведения еще более сомнительные, нежели те, что насчитали авторы сборника «Гриф секретности снят». В отличие от противника, считавшего пленных по головам (в прямом смысле), члены «Комиссии А. Н. Яковлева», понятно, были лишены такой возможности и пользовались какой-то другой «методикой» подсчета, суть которой не раскрыли. Немецкую статистику они проигнорировали и «изобретали» альтернативную статистику – заведомо недостоверную. Реально «Комиссия А. Н. Яковлева» могла опираться на какие-то данные о пропавших без вести (за 1941–1943 гг. – явно неполные), а уже из них умозрительно вычислять попавших в плен. Она представила рассчитанную ею динамику попадания в плен по годам войны (в книге «Гриф секретности снят» этого нет), и это позволило сопоставить ее с имеющейся в немецких источниках соответствующей динамикой (см. таблицу 1).

^{* В немецких данных за 1941 г. приводятся не «уточненные» 3,35 млн, а то количество (3,8 млн), которое зафиксировано в сводке немецких воинских частей. Соответственно этому и общее число советских военнопленных за всю войну составляет не 5,75 млн, а 6,2 млн.}

^{** Немецкие данные за 1945 г. доведены только до 1 февраля.}

Вопрос о возвращении на Родину советских военнопленных, насильно угнанных в Германию граждан СССР и беженцев является одним из наименее изученных в исторической литературе. Вплоть до конца 1980-х гг. документация по этому вопросу в нашей стране была засекречена. Отсутствие источниковой базы и, соответственно, объективной информации породило вокруг него много мифов. Это относится к ряду публикаций, издававшихся как на Западе, так и в нашей стране. Нередко можно встретить тенденциозный подбор фактов и предвзятое их толкование.

В настоящее время исследователи получили доступ к ранее закрытым источникам, среди которых особое место занимает документация образованного в октябре 1944 г. Управления уполномоченного Совета народных комиссаров (Совета министров) СССР по делам репатриации (это ведомство возглавлял генерал-полковник Ф. И. Голиков, бывший руководитель военной разведки). Эти материалы и послужили основным источником для автора. Кроме того, использованы документы Государственного Комитета Обороны (ГКО), Управления делами СНК (Совета министров) СССР, Секретариата НКВД/МВД СССР, ГУЛАГа, Отдела проверочнофильтрационных лагерей НКВД СССР, Отдела спецпоселений НКВД/ МВД СССР, 9-го управления МГБ СССР, Главного управления по борьбе с бандитизмом НКВД/МВД СССР.

Первой научной публикацией, основанной на материалах ранее закрытых архивных фондов, стала вышедшая в 1990 г. моя статья в журнале «История СССР». В последующие годы мной опубликован еще ряд статей. Активно подключились к изучению этой проблемы и другие исследователи – вышли в свет монография П. М. Поляна, статьи А. А. Шевякова и др.[478] В освещении проблемы репатриации советских перемещенных лиц многое зависит от ее видения самими авторами. Например, А. А. Шевяков и П. М. Полян в концептуальном плане являются антиподами: у первого присутствует апологетика политики руководства СССР; второй, напротив, склонен квалифицировать обязательную репатриацию как гуманитарное преступление. Шевяков рассматривает проблему с позиций советского государственника, а Полян – больше с позиций правозащитника. Оба критически относятся к политике англичан и американцев в этом вопросе, но с диаметрально противоположных позиций: Полян – считает, что они слишком много передали советским властям перемещенных лиц, которые не хотели возвращаться в СССР; Шевяков же, наоборот, обвиняет англо-американцев в том, что они не всех таковых выдали и тем самым допустили образование новой антисоветской эмиграции.

С моей же точки зрения, хотя во всей истории с репатриацией советских перемещенных лиц имели место элементы и насилия, и нарушения прав человека, и гуманитарного преступления, все же во главу угла следует поставить совсем другое. В своей основе, несмотря на все издержки, это была естественная и волнующая эпопея обретения Родины миллионами людей, насильственно лишенных ее чужеземными завоевателями.

Рассматриваемая проблема является сложной и противоречивой. Она имеет много аспектов, и осветить все их в рамках одной статьи невозможно даже в самой лаконичной форме. Поэтому остановимся на главных.

Ведомство, возглавляемое Ф. И. Голиковым, установило, что к концу войны осталось в живых около 5 млн советских граждан, оказавшихся за пределами Родины, из них свыше 3 млн находились в зоне действия союзников (Западная Германия, Франция, Италия и др.) и менее 2 млн – в зоне действия Красной Армии за границей (Восточная Германия, Польша, Чехословакия и другие страны). Большинство из них составляли «восточные рабочие» («остарбайтер»), т. е. советское гражданское население, угнанное на принудительные работы в Германию и другие страны. Уцелело также примерно 1,7 млн военнопленных, включая поступивших на военную или полицейскую службу к противнику. Сюда же входили сотни тысяч отступивших с немцами с территории СССР их пособников и всякого рода беженцев (часто с семьями). Всю эту массу людей принято называть «перемещенными лицами».

Ведомство Голикова пыталось установить общее количество советских граждан, оказавшихся за пределами СССР в годы войны (включая умерших и погибших на чужбине). В марте 1946 г. оно оценивало их численность в 6,8 млн человек[479], в число которых входили и гражданские лица и военнопленные. Выживших было, как уже говорилось, около 5 млн. Если исходить из этих данных, то до конца войны не дожили примерно 1,8 млн советских перемещенных лиц (6,8 млн – 5,0 млн). Мы склонны расценивать эту статистику как близкую к истине – если в определении общего числа советских граждан, оказавшихся за пределами СССР, и масштабов их смертности до окончания войны и есть какое-то занижение, то оно не может быть очень значительным.

Вопреки распространенному убеждению, в политике руководства СССР не существовало отождествления понятий «пленные» и «предатели». К предателям относили тех, кто именно таковыми и являлись (полицаи, каратели, зондеркомандовцы и т. д.), а на основную массу советских перемещенных лиц (включая военнопленных) такой ярлык не вешался. Приписываемое И. В. Сталину выражение – «у нас нет пленных, у нас есть предатели» – является басней, сочиненной в 1956 г. в писательско-публицистической среде на волне критики культа личности Сталина. Эта басня имеет широкое хождение в публицистике, художественных фильмах и художественной литературе, но в научной литературе по указанной причине, естественно, не используется. Заметим также, что в уголовном законодательстве СССР не фигурировало такое «преступление», как «сдача в плен». В статье 193 тогдашнего Уголовного Кодекса РСФСР в перечне воинских преступлений было зафиксировано: «Сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой». И надо понимать, что понятия «сдача в плен» и «сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой» – это далеко не синонимы.

Из документов ведомства Ф. И. Голикова можно заключить, что хотя высшее советское руководство осенью 1944 г. и было обеспокоено сообщениями из англо-американских источников о том, что большинство советских военнопленных будто бы враждебно настроено к советскому правительству и не желает возвращаться в СССР, достоверность этой информации подвергалась сильному сомнению. Исходили из того, что советские военнопленные, как правило, являлись лицами не буржуазно-помещичье-кулацкош происхождения, а выходцами из простых рабочих и крестьян, и у них вроде бы не должно было быть серьезных объективных причин для ненависти к советскому правительству. В дальнейшем из различных источников, в том числе по линии внешней и военной разведок, были получены подтверждения, что основная масса советских военнопленных и интернированных гражданских лиц желает возвратиться на Родину и остается просоветски настроенной. Вот, например, выдержка из письма начальника Главного разведывательного управления Красной Армии И. И. Ильичева на имя Ф. И. Голикова от 26 октября 1944 г.: «…Среди английских офицеров, работающих с русскими военнопленными в лагере Кэмптон Парк (пригород Лондона), имеется некий капитан Филипсон – русский белогвардеец, настоящая фамилия которого Солдатенков. Филипсон-Солдатенков производил большое количество допросов советских военнопленных с целью получения сведений о Красной Армии… Филипсон-Солдатенков утверждает, что основная масса русских пленных желает возвратиться в СССР и не является враждебно настроенной к Советскому правительству, хотя и опасается расследований, ожидающих их по возращении домой»[480]. Здесь речь вдет о тех советских пленных, которых англичане взяли в плен в бою, в немецкой военной форме.

Коллаборационисты имели сравнительно небольшой удельный вес в составе советских граждан, оказавшихся за пределами СССР. Подавляющее большинство советских граждан составляли лица, находившиеся в концлагерях, лагерях для военнопленных, арбайтлагерях, штрафлагерях и по месту жительства хозяев. Хотя они и подвергались усиленной идеологической обработке со стороны геббельсовской и власовской пропаганды, эффект от этого был весьма слабый. Им не удалось привить чувство ненависти ни к советским руководителям, ни к их союзникам – англоамериканским «плутократам». В их среде с удовлетворением воспринимались известия о победах Красной Армии и англо-американских войск. Этих людей, конечно, беспокоила вероятность того, что в случае возвращения в СССР у них могут быть неприятности по фактам расследования жизни и деятельности за границей, обстоятельств сдачи в плен и т. д., но больше всего их волновала совсем другая проблема: зная о негативном и подозрительном отношении правящих кругов СССР к «иностранщине» и к людям, побывавшим в ней, они опасались, что советское правительство не разрешит им вернуться на Родину. Большинство советских перемещенных лиц боялось не того, что им не разрешат остаться на Западе, а того, что им не разрешат вернуться в Советский Союз.

Приведем одно свидетельство. В докладной записке сотрудников торгпредства А. Синяка и М. Пашинина от 19 сентября 1944 г. на имя и.о. торгпреда СССР в Великобритании П. И. Соловьева говорилось: «Будучи в командировке во Франции с 13 по 17 сентября 1944 г., мы бьши свидетелями большого передвижения по дорогам Франции у Вердена русских людей, угнанных немцами в разное время из СССР. Эта процессия движущихся полузамученных людей в одиночку и группами, мужчин, женщин, детей и стариков представляет исключительно жалкую картину. Полуодетые, в лохмотьях, босые, в случайных головных уборах, до цилиндров включительно, без знания французского языка и Франции – движутся вереницы недавних немецких рабов, а сейчас фактически нищих людей, по направлению к Верденскому лагерю для русских… Из разговоров с отдельными группами людей установлено, что все они направляются американскими властями в город Верден, где для их приема организован специальный лагерь… Однако ни одного русского представителя нет ни в лагере, ни по дорогам… Зная об этом, американские солдаты и офицеры, а также французы задают довольно недвусмысленные вопросы о том, что мы (русские) предполагаем делать со своими людьми, почему нет наших представителей здесь и т. д. А сами пострадавшие, узнав, что мы русские, со слезами радости на глазах спрашивают: “Вы из комиссии приехали, чтобы увезти нас домой?”»[481].

В дни, когда бушевало пламя войны, освобожденные из фашистской неволи советские граждане, ожидая в транзитных лагерях отправки в СССР, стремились помочь родному государству тем, что было в их силах. Об этом свидетельствовала массовая кампания по сбору валюты и ценностей в Фонд обороны Родины, проведенная по инициативе самих репатриантов. В январе – марте 1945 г. в Италии только в одном лагере (лагерь «Святого Андрея») советские граждане собрали 206 тыс. лир. Во Франции в Фонд обороны Родины поступило от советских перемещенных лиц добровольных пожертвований в размере почти 4 млн франков[482].

На одном из транспортов с советскими военнопленными, отправленном в СССР союзниками в последние месяцы войны, было составлено коллективное письмо на имя И. В. Сталина. В нем говорилось: «Оказавшись снова свободными гражданами, находясь в пути на Родину, мы ежедневно, ежечасно повышаем свои военные знания, проводим строевые и тактические занятия. Мы всеми силами стремимся вернуться на Родину хорошо подготовленными красноармейцами, в совершенстве владеющими оружием. Наше единодушное желание – скорее расплатиться с проклятым Гитлером за все перенесенные нами страдания»[483].

Военнопленные 29-летний В. И. Губарев и 25-летний И. Е. Сидоров, находившиеся в английской зоне оккупации Германии, добровольно вызвались нести охранную службу. Проявив исключительную бдительность, они 21 мая 1945 г. задержали возле местечка Зидорф некую подозрительную личность и передали английским властям. Как вскоре выяснилось, задержанной ими «подозрительной личностью» оказался бывший рейхсфюрер СС Г. Гиммлер. После репатриации Губарев и Сидоров были призваны в Красную Армию и зачислены на службу в группу репатриации 2-й Ударной армии 2-го Белорусского фронта, где, как говорилось в характеристике, «показали себя дисциплинированными, исполнительными и выдержанными красноармейцами». Относительно дальнейшей судьбы этих двух репатриантов, арестовавших самого Гиммлера, побеспокоилось Управление уполномоченного Совмина СССР по делам репатриации: в мае 1946 г. за подписью начальника политпросве-тотдела Логунова в адрес начальника СПП г. Москвы полковника Горячева было направлено письмо, в котором предписывалось красноармейцев И. Е. Сидорова и В. И. Губарева демобилизовать из рядов Красной Армии и направить их «к постоянному месту жительства с соответствующими личными документами»[484].

Перед советским руководством проблема возвращения больших масс советских граждан, угнанных немцами и по другим причинам оказавшихся за пределами СССР, вплотную встала в августе 1944 г., когда части Красной Армии перешли государственную границу с Польшей. 24 августа 1944 г. вышло постановление Государственного Комитета Обороны (ГКО) № 6457сс, специально посвященное возвращению на Родину советских граждан, оказавшихся по разным причинам за пограничной линией между СССР и Польшей[485]. Из содержания этого постановления ГКО вытекало, что политика высшего советского руководства в данном вопросе была достаточно ясной и недвусмысленной, а именно: все эти советские граждане, безусловно, должны быть возвращены в СССР. В последние месяцы 1944 г. и в 1945 г. ГКО принял еще ряд постановлений, касавшихся репатриации советских граждан.

Таким образом, опасения находившихся в Германии и других странах перемещенных лиц, что советское правительство может не разрешить им вернуться на Родину, оказались напрасными. Советский Союз, понесший огромные людские потери, был остро заинтересован в их возвращении. Причем политическое руководство СССР задалось целью возвратить их всех без исключения, невзирая на желание части этих людей остаться на Западе. Репатриация была обязательной. Впоследствии принцип её добровольности, в виде исключения, был установлен только для двух категорий лиц, являвшихся к 22 июня 1941 г. подданными СССР: бессарабцев и буковинцев, принявших румынское подданство, и женщин, вышедших замуж за иностранцев и имевших от них детей.

4 октября 1944 г. СНК СССР принял постановление о назначении уполномоченного СНК СССР по делам репатриации советских граждан, его заместителей и помощников, а два дня спустя, 6 октября, – постановление о их деятельности[486]. 23 октября того же года постановлением СНК СССР были утверждены штат Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации и штат заграничных представителей этого нового ведомства[487]. Располагалось оно в Москве по адресу: Кропоткинский пер., д. 7.

В начале ноября 1944 г. Ф. И. Голиков дал интервью корреспонденту ТАСС, в котором была изложена политика советского правительства по вопросам репатриации советских граждан. В нем, в частности, говорилось: «…Люди, враждебно настроенные к Советскому государству, пытаются обманом, провокацией и т. п. отравить сознание наших граждан и заставить их поверить чудовищной лжи, будто бы Советская Родина забыла их, отреклась от них и не считает их больше советскими гражданами. Эти люди запугивают наших соотечественников тем, что в случае возвращения их на Родину они будто бы подвергнутся репрессиям. Излишне опровергать такие нелепости. Советская страна помнит и заботится о своих гражданах, попавших в немецкое рабство. Они будут приняты дома, как сыны Родины. В советских кругах считают, что даже те из советских граждан, которые под германским насилием и террором совершили действия, противные интересам СССР, не будут привлечены к ответственности, если они станут честно выполнять свой долг по возвращении на Родину»[488]. Интервью Ф. И. Голикова впоследствии использовалось как официальное обращение Правительства СССР к военнопленным и интернированным гражданам.

В середине ноября 1944 г. интервью Голикова было распространено среди советских граждан, освобожденных Красной Армией и войсками союзников. Его содержание вызвало вздох облегчения, хотя полностью не сняло всех мучивших людей вопросов. 20 ноября в сводке Управления репатриации отмечалось: «Интервью Уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, помещенное в печати 11.11.44 г., распространяется по лагерям и имеет благоприятные отзывы со стороны военнопленных и интернированных советских граждан как в Англии, Франции, Румынии, так и в других государствах»[489]. В конце 1944 г. представители Управления репатриации сообщали из Франции: «Наши люди смотрят на этот документ как на свое спасение и не хотят с ним расстаться… Основной вопрос, который больше всего мучил большинство наших граждан – “что их ждет по возращении домой”, – становится теперь для них полностью разрешенным, и сейчас этот вопрос слышать почти не приходится»[490]. В конце 1944 – начале 1945 г. интервью было издано отдельной листовкой (общим тиражом свыше 2 млн экз.) и широко распространялось среди репатриируемых. Эти листовки даже сбрасывались с самолетов над германской территорией в тех районах, где, по данным разведки, наблюдалась значительная концентрация советских военнопленных и «восточных рабочих». Тогда же началась подготовка к выпуску серии брошюр для советских граждан, находившихся в плену или угнанных в Германию. До 1 марта 1946 г. на русском языке было издано 19 названий общим тиражом 1,1 млн экз. Брошюры выходили также на украинском, белорусском, литовском, латышском и эстонском языках. В пропагандистской работе широко использовалась и наглядная агитация. Общий тираж специальных плакатов составил 105 тыс. экз.[491]

Несостоятельна легенда о том, что почти все репатрианты якобы были репрессированы. Подавляющее их большинство избежало каких-либо репрессий. Даже многие прямые пособники фашистов были удивлены тем, что в СССР с ними обошлись далеко не так жестоко, как они ожидали.

Приведем характерный пример. Летом 1944 г. при наступлении англоамериканских войск во Франции к ним попадало в плен большое количество немецких солдат и офицеров, которых обычно направляли в лагеря на территории Англии. Вскоре выяснилось, что часть этих пленных не понимает по-немецки и что это, оказывается, бывшие советские военнослужащие, попавшие в немецкий плен и поступившие затем на службу в немецкую армию. По статье 193 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР за переход военнослужащих на сторону противника в военное время предусматривалось только одно наказание – смертная казнь с конфискацией имущества. Англичане знали об этом, тем не менее поставили в известность Москву об этих лицах и попросили забрать их в СССР. 31 октября 1944 г. 9907 репатриантов на двух английских кораблях были направлены в Мурманск, куда они прибыли 6 ноября[492]. Среди них высказывались предположения, что их расстреляют сразу же на мурманской пристани. Однако официальные представители объяснили, что советское правительство их простило и что они не только не будут расстреляны, но и вообще освобождаются от привлечения к уголовной ответственности за измену Родине. Больше года эти люди проходили проверку в спецлагере НКВД, а затем были направлены на 6-летнее спецпоселение. В 1952 г. большинство из них было освобождено, причем в их анкетах не значилось никакой судимости, а время работы на спецпоселении было зачтено в трудовой стаж.

Авторы, критикующие англо-американцев за насильственную выдачу Советскому Союзу этих людей, не улавливают одну тонкость в тогдашней психологии и мышлении английских и американских политиков и чиновников. А эта тонкость заключалась в том, что отнюдь не исключалась гипотеза, согласно которой попавшие к ним в плен в немецкой военной форме бывшие советские подданные на самом деле являются людьми Сталина и выполняют какую-то роль в его хитрой игре. Отсюда естественно рождалось стремление побыстрее очистить от них Западную Европу, а самый простой способ решения этой задачи был очевиден – вернуть их всех Сталину. Позднее англо-американцы отрешились от указанных подозрений, но до этого успели выдать советским властям немало активных противников большевизма и советской власти.

Советское руководство беспокоил сам факт наличия в руках союзников большого количества советских граждан. Еще сильнее оно опасалось того, что англичане и американцы могут предоставить им (или какой-то их части) статус политических беженцев и, хуже того, использовать впоследствии в антисоветских целях. Исходя из этого, а также чтобы перемещенные лица не боялись возвращения в СССР, советское руководство (во многом вразрез со своими прежними принципами) пошло на значительную либерализацию своей политики в отношении военнопленных и интернированных гражданских лиц, вплоть до обещания непривлечения к уголовной ответственности тех из них, кто поступил на военную службу к противнику. При этом подразумевалось, что эти последние совершили действия, противные интересам СССР, в результате германского насилия и террора. Это относилось и к упомянутым выше лицам, прибывшим 6 ноября 1944 г. в Мурманск, так как было известно, что они в массе своей поступили на военную службу к противнику, не выдержав пытки голодом и жестокого режима в гитлеровских лагерях.

Основная масса репатриантов проходила проверку и фильтрацию во фронтовых и армейских лагерях и сборно-пересыльных пунктах (СПП) Наркомата обороны (НКО) и проверочно-фильтрационных пунктах (ПФП) НКВД: часть военнопленных – в запасных воинских частях. Выявленные преступные элементы и «внушавшие подозрение» обычно направлялись для более тщательной проверки в спецлагеря НКВД, переименованные в феврале 1945 г. в проверочно-фильтрационные лагеря (ПФЛ) НКВД, а также в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) ГУЛАГа. Лица, проходившие проверку и фильтрацию в лагерях, СПП и запасных частях НКО и ПФП НКВД, в отличие от направленных в ПФЛ и ИТЛ, не являлись спецконтингентом НКВД. Большинство репатриантов, переданных в распоряжение НКВД (спецконтингент), составляли лица, запятнавшие себя прямым сотрудничеством с чужеземными завоевателями и подлежавшие по закону за переход на сторону противника в военное время самому суровому наказанию, вплоть до смертной казни. Однако на практике они отделывались чаще всего 6-летним спецпоселением и не привлекались к уголовной ответственности.

Согласно инструкциям, имевшимся у начальников ПФЛ и других проверочных органов, из числа репатриантов подлежали аресту и суду следующие лица: руководящий и командный состав органов полиции, «народной стражи», «народной милиции», «русской освободительной армии», национальных легионов и других подобных организаций; рядовые полицейские и рядовые участники перечисленных организаций, принимавшие участие в карательных экспедициях или проявлявшие активность при исполнении обязанностей; бывшие военнослужащие Красной Армии, добровольно перешедшие на сторону противника; бургомистры, крупные фашистские чиновники, сотрудники гестапо и других немецких карательных и разведывательных органов; сельские старосты, являвшиеся активными пособниками оккупантов[493].

Мы считаем своим долгом развеять имевший хождение в западной литературе миф о неких «расстрельных списках», «расстрелах» части репатриантов якобы сразу же по прибытии в советские сборные пункты и лагеря. Причем ни разу не было приведено какого-нибудь бесспорного доказательства, и эта версия целиком строилась на всякого рода предположениях, домыслах и слухах, которые даже косвенными уликами признать сложно. Особенно преуспел в этом мифотворчестве Н. Толстой в своей книге «Жертвы Ялты», вышедшей в 1977 г. на английском языке (переиздана в 1988 г. в Париже на русском языке). Сочиненные им басни о «расстрельных списках» и «расстрелах» подчас имели такую видимость правдоподобия, что даже видные профессиональные историки М. Геллер и А. Некрич попались на эту удочку и, ссылаясь на Н. Толстого, вполне серьезно написали: «Часть бывших советских пленных, доставленных на английских судах в Мурманск и Одессу, расстреливались войсками НКВД тут же в доках»[494]. Разумеется, это утверждение бездоказательное и, более того, не соответствующее истине. Нами изучен весьма большой массив источников по проблеме репатриации советских граждан – достаточный для того, чтобы твердо заявить: «расстрельных списков» не существовало, это – миф! Для примера приведем ситуацию с распределением 9907 репатриантов, поступивших 6 ноября 1944 г. в Мурманск: 18 человек арестованы органами СМЕРШ (но не для расстрела, а для ведения следствия), 81 больной помещен в мурманские госпитали, и все остальные (естественно, живыми) направлены по двум адресам – в Таллинский спецлагерь (ПФЛ) № 0316 и Зашеекский ПФП в Карело-Финской ССР[495].

Поначалу оставляла желать лучшего организация торжественных встреч возвращающихся на Родину советских граждан. Сцены встреч репатриантов в портах, носивших, мягко говоря, неторжественный и непраздничный характер, происходили на глазах английских и американских матросов. Свидетельства последних были использованы определенными кругами в антирепатриационной пропаганде среди советских людей, оказавшихся в зонах действия союзных войск. Вот что услышал, например, репатриант В. Оболенцев от одного английского моряка о встрече французских военнопленных, привезенных на его судне в Марсель, и встрече советских репатриантов в Одессе. «Французов встречают с музыкой, цветами и большой радостью… – рассказывал этот английский моряк. – А когда я привозил русских в Одессу, то пароход разгружали с 6 утра до 4 вечера, никто их не приветствовал, только жители Одессы, проходя мимо новоприбывших, бросали на них дикие взгляды. После разгрузки работники НКВД построили всех мужчин и увели куда-то на допросы. Оставшимся женщинам и детям, у которых были тяжелые вещи, пришлось всю ночь просидеть во дворе под открытым небом, ожидая, когда придут машины. Только на следующее утро, в 9 часов, пришли две старые русские машины. Несмотря на просьбу женщин, чтобы мужчины помогли им в погрузке, никакой помощи не было оказано, и женщинам самим пришлось грузить вещи»[496].

Сотрудники советских миссий по репатриации за рубежом находились в сложном положении при ответах на соответствующие вопросы перемещенных советских граждан. По настоянию Управления репатриации с июня 1945 г. были широко организованы торжественные встречи с цветами, музыкой и транспарантами «профильтрованных» и отпущенных к месту жительства репатриантов.

Договоренность об обязательной репатриации советских граждан была достигнута на Ялтинской встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в феврале 1945 г. Во время работы конференции 11 февраля 1945 г. были заключены двухсторонние советско-американское и советско-английское соглашения о взаимной репатриации советских, американских и английских граждан. Аналогичное соглашение с Францией было заключено 26 июня 1945 г.[497]

Репатриация была обязательной только для советских граждан. Все прочие лица (белогвардейцы и др.) обязательной репатриации не подлежали. Имели место исключения из этого правила, но в основном оно соблюдалось. Самым значительным исключением из этого правила была выдача англичанами Советскому Союзу казачьей армии атамана Краснова, состоявшей преимущественно из белогвардейцев.

В письме № 597/6 от 26 мая 1945 г. Л. П. Берия информировал И. В. Сталина и В. М. Молотова, что от англичан должно быть принято 40 тыс. человек, имея в виду красновских казаков. Никаких конкретных планов по их репрессированию тогда не существовало – они должны были пройти обычную для «спецконтингента НКВД» процедуру проверки и фильтрации. Планировалось направить их в лагеря, специально созданные в свое время для обслуживания угольной промышленности, в том числе 31 тыс. – в лагеря системы ОПФЛ – Отдела проверочно-фильтрационных лагерей НКВД СССР (Кизеловский ПФЛ № 0302 – 12 тыс., Прокопьевский ПФЛ № 0315 – 12 тыс., Кемеровский ПФЛ № 0314 – 7 тыс.) и 9 тыс. офицеров и немецких инструкторов – в Прокопьевский лагерь № 525 системы ГУП-ВИ (Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР). Такое распределение означало, что казачьи офицеры рассматривались как «чужие» наравне со взятыми в плен немцами, венграми, румынами и т. д., а рядовые казаки приравнены к «своим», т. е. к советским гражданам, проходившим в ПФЛ «государственную проверку». Фактически же от англичан было принято 46 тыс. человек (включая членов семей), причем казачьих офицеров и немецких инструкторов оказалось меньше, чем ожидалось. Поэтому в Прокопьевский лагерь № 525 ГУПВИ было направлено только около 5,5 тыс. человек, а в лагеря ОПФЛ – 40,5 тыс., из них в ПФЛ № 0302–14 тыс., ПФЛ № 0314–9,5 тыс. и ПФЛ № 0315 – 17 тыс.[498] Сам атаман Краснов и его ближайшее окружение впоследствии были приговорены к смертной казни.

Характер Ялтинских соглашений дал повод называть в различных публикациях советских перемещенных лиц «жертвами Ялты», а Рузвельта и Черчилля – соучастниками «преступника» Сталина. Но ведь тогда не вызывало никаких сомнений, что если кто и будет уклоняться от репатриации, то это прежде всего коллаборационисты. До осени 1945 г. настроение в английском и американском обществе было таково, что любой политик, покрывающий коллаборационистов (петэновцев, квислинговцев, власовцев и т. п.), сильно рисковал своей репутацией. Черчилль и Рузвельт просто не могли поступить иначе.

Однако со временем отношения между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции стали охлаждаться. Советские перемещенные лица, желающие найти убежище на Западе, постепенно трансформировались в сознании англичан и американцев из «квислинговцев» в «борцов против коммунизма». Руководители западных стран получили возможность, не рискуя вызвать гнев общественности, предоставлять им статус политических беженцев.

В СССР и на Западе были противоположные представления о праве человека на свободу выбора подданства. Если в США и Великобритании это право, безусловно, признавалось и было зафиксировано в законодательстве, то по законам СССР (что было внедрено в сознание населения) стремление сменить подданство или выражение эмигрантских настроений входили в перечень политических преступлений (ст. 58 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР) вкупе со шпионажем, антисоветскими заговорами, вредительством, контрреволюционной агитацией и т. д. Безусловно, идя навстречу до осени 1945 г. советской стороне в вопросе об обязательной репатриации, англо-американское руководство преследовало и ряд своих практических целей. В частности, оно хотело, чтобы СССР вступил на их стороне в войну с Японией, и старалось лишний раз не раздражать Сталина, в том числе и в отношении советских перемещенных лиц. К тому же оно стремилось не давать повод Советскому Союзу для задержки у себя американских и английских военнослужащих, освобожденных из немецкого плена Красной Армией. Это были весьма веские причины, чтобы временно поступиться собственными принципами.

Принцип обязательности репатриации касался не только советских граждан. В соглашениях СССР с США, Великобританией и Францией был зафиксирован принцип взаимной обязательной репатриации, т. е. американские, английские и французские граждане, освобожденные из немецкого плена Красной Армией или по иным причинам оказавшиеся в советских оккупационных зонах, подлежали обязательной выдаче США, Великобритании и Франции независимо от того, хотят ли они этого или нет. В 1945–1946 гг. СССР передал 24 544 англичанина и 22 481 американца и в 1945–1951 гг. – 313 368 французов (включая пленных эльзасцев и лотарингцев). Подавляющее их большинство возвращалось на родину с радостью и воодушевлением, но существовала и небольшая прослойка невозвращенцев. В период их нахождения в советских сборных пунктах и лагерях в их среде был выявлен 19 091 коллаборационист (19 021 француз, 52 американца и 18 англичан), которые отнюдь не жаждали встречи с правосудием своих стран. Однако СССР, руководствуясь принципом взаимной обязательной репатриации, передал их всех французским, американским и английским властям[499].

Обязательность репатриации не следует понимать так, что чуть ли не все советские граждане были возвращены в СССР вопреки их желанию. Опираясь на многочисленные свидетельства (в частности, на такой массовый источник, как опросные листы и объяснительные записки репатриантов), можно смело утверждать, что не менее 80 % «восточников», т. е. жителей СССР в границах до 17 сентября 1939 г., в случае добровольности репатриации возвратились бы в СССР добровольно. Что касается «западников», т. е. жителей Прибалтики, Западной Украины, Западной Белоруссии, Правобережной Молдавии и Северной Буковины, то они существенно отличались от «восточников» по менталитету, морально-психологическому состоянию, политическим и ценностным ориентирам, и в их среде действительно значительно преобладали невозвращенцы. Те из них, кто оказался в зоне действий Красной Армии, были насильственно возвращены в СССР.

«Западников», оказавшихся в западных зонах, англо-американцы с самого начала освободили от обязательной репатриации: они передали советским властям только тех из них, которые сами этого хотели. Во время войны с Германией и в первые месяцы после ее окончания англо-американцы насильственно передавали Советскому Союзу «восточников» – невозвращенцев (преимущественно коллаборационистов), но с сентября – октября 1945 г. стали распространять принцип добровольности репатриации и на «восточников», окончательно перейдя на этот принцип с началом «холодной войны». По нашему мнению, если бы репатриация была добровольной, то численность советских граждан, не возвратившихся в СССР, составила бы не почти 0,5 млн, а, вероятно, около 1 млн, вряд ли больше.

В 1946–1947 гг. со стороны англо-американцев имели место рецидивы насильственной выдачи людей, не желавших возвращаться в СССР, в духе Ялтинских соглашений. Западные историки располагают конкретными фактами насильственной выдачи советских перемещенных лиц до апреля 1947 г. После этой даты таких фактов не выявлено. Следовательно, апрель 1947 г. является конечной хронологической гранью практического выполнения англо-американцами Ялтинских соглашений об обязательной репатриации советских граждан. По одним параметрам они свои обязательства недовыполнили, по другим – перевыполнили. «Недовыполнение» заключалось в том, что среди перемещенных лиц, не возвращенных в СССР, оказались десятки тысяч людей, являвшихся до 1 сентября 1939 г. советскими подданными, а «перевыполнение» – в том, что бывшие союзники передали советским властям ряд старых эмигрантов, прежде всего казаков-белогвардейцев, которых в соответствии с Ялтинскими соглашениями совсем не обязательно было выдавать. Англо-американцы предельно жестко соблюли свой принцип невыдачи «западников», однако в западной литературе бытует не подтвержденное бесспорными фактами утверждение, что будто бы Франция выдала СССР прибалтов в обмен на находившихся в советском плену эльзасцев и лотарингцев. По нашим данным, СССР в 1945 г. действительно передал Франции часть пленных эльзасцев и лотарингцев, но в обмен не на прибалтов, а на «власовцев», которых французы поначалу не хотели выдавать, собираясь судить их по своим законам как военных преступников, участвовавших в подавлении французского Сопротивления.

Это, в частности, отмечено в сводке Управления репатриации от 1 февраля 1945 г.: «Как видно из последней беседы тов. Богомолова (посол СССР во Франции. – В. З.) с французским министром по делам военнопленных Флене, французские власти склонны рассматривать наших людей бывших “власовцев” как военных преступников, подсудных французскому суду»[500]. Позднее эта проблема была урегулирована, и «власовцы» в соответствии с принципом обязательной репатриации были переданы СССР. Для самих «власовцев» это являлось подлинным спасением, так как у французского правосудия был настрой пустить их под нож гильотины, а в СССР они в массе своей после соответствующей проверки в ПФЛ или ИТЛ были направлены на спецпоселение сроком на 6 лет.

В зарубежной и отечественной литературе тем не менее имеет хождение не подтвержденное бесспорными фактами утверждение, что Франция будто бы насильственно передавала Советскому Союзу прибалтов и других «западников». Мы полагаем, что это заблуждение. У французов политика в этом вопросе была в принципе такой же, как у англичан и американцев, а именно: основополагающим критерием в определении советского гражданства и выявлении круга перемещенных лиц, подлежащих обязательной выдаче советским властям, являлось проживание до 1 сентября 1939 г. на территории СССР в его границах до этой даты. Так, военный губернатор французской зоны оккупации Австрии в беседе с советскими офицерами по репатриации, состоявшейся 23 ноября 1945 г., сказал: «У меня имеются от французского правительства указания, что советскими подданными считаются только те, кто жил в государственных границах СССР 1939 г.»[501].

До мая 1945 г. союзники передавали Советскому Союзу перемещенных лиц, как правило, привозя их на кораблях в советские морские порты (Мурманск, Одесса и др.). После капитуляции Германии встал вопрос о передаче репатриантов через линию соприкосновения советских и союзных войск в Германии и Австрии. Переговоры об этом велись 16–22 мая 1945 г. в г. Галле (Германия). Делегацию союзников возглавлял американский генерал Р. В. Баркер, советскую делегацию – генерал-лейтенант К. Д. Голубев, один из заместителей Ф. И. Голикова. 22 мая был подписан «План передачи через линию войск бывших военнопленных и гражданских лиц, освобожденных Красной Армией и войсками союзников»[502], и на следующий день, 23 мая, первые партии репатриантов были переправлены через линию соприкосновения войск[503].

В научной литературе и публицистике высказывалось немало мнений относительно того, почему англичане и американцы с явным энтузиазмом участвовали в насильственной выдаче Советскому Союзу сотен тысяч людей, которые не хотели и боялись туда возвращаться. Мнений много, но выпадает из поля зрения один важный аспект – это была грандиозная «этническая чистка» с целью недопущения образования в рамках западной цивилизации значительного русско-украинско-белорусского этнического компонента.

Во многих случаях оказывались бесполезными заявления от отдельных перемещенных лиц на имя английских и американских начальников с просьбой предоставить им гражданство США или Англии. В политдоне-сении Управления по делам репатриации ГСОВГ (Группы советских оккупационных войск в Германии) от 2 февраля 1946 г. были приведены тексты двух таких заявлений на имя коменданта г. Крефельд в английской зоне оккупации Австрии: «Честь имею просить Вас разрешить мне ходатайствовать перед Вами выехать мне совместно с семьей на постоянное местожительство в любимую вашу страну – великую Англию»; «Настоящим изъявляю желание выехать навсегда в Англию со своим семейством. Если это невозможно, то прошу оставить меня при действующей армии. Желаю остаться верноподданным Англии». Однако на английского коменданта это не возымело никакого действия: авторы этих заявлений среди прочих перемещенных лиц, подлежавших обязательной репатриации, были переданы советским властям[504]. Вероятно, они были неприятно поражены тем обстоятельством, что сотрудники контрразведки СМЕРШ оказались прекрасно информированными о их попытках получить английское гражданство. Под углом зрения тогдашнего советского законодательства эти лица являлись политическими преступниками (за одно только написание указанных заявлений), подлежавшими осуждению по 58-й статье.

Даже власти тех стран, где стояли советские оккупационные войска (Польша, Чехословакия и др.), проявляли явную заинтересованность в том, чтобы, используя принцип обязательной репатриации, как можно больше передать советским властям лиц, проживающих в их странах и являвшихся в прошлом гражданами СССР. Происходила «зачистка» от «иностранных элементов». Мотивация таких действий была достаточно прозрачной и понятной: дескать, если пока нет возможности избавиться от русских оккупационных войск, то хотя бы избавимся от русских перемещенных лиц. Польские, чехословацкие и австрийские власти по собственной инициативе доставляли на советские сборные пункты даже состоящих в гражданских браках с местными жителями советских женщин, а там, на сборных пунктах, толком не знали, как с ними поступать. Эта проблема даже стала фигурировать в квартальных планах работы ведомства Ф. И. Голикова. Так, в плане на второй квартал 1950 г. было записано: «Поставить на решение МИДа СССР вопрос о порядке репатриации в СССР женщин, состоящих в фактических браках с иностранцами, поскольку местные правительства эти браки не признают и права проживания на территории Польши, Чехословакии и Австрии не предоставляют, а в принудительном порядке доставляют их на сборный пункт»[505].

К началу 1950-х гг. страны, где стояли советские войска, были основательно «очищены» от советских перемещенных лиц. Например, на территории ГДР осталось только 150 советских граждан, из них женщин, вступивших в брак с немецкими гражданами и имевших от этого брака детей, – 61; больных, престарелых и нетранспортабельных – до 80 чел.; несколько детей-сирот советского подданства, усыновленных немцами[506]. К этому же времени почти полностью была «очищена» от перемещенных граждан СССР и советская зона оккупации Австрии, за исключением 35 женщин, вступивших в брак с австрийскими гражданами и имевших от них детей[507].

Массовая передача союзниками весной и летом 1945 г. советских граждан – «восточников» отнюдь не означала, что они никого из них не оставляли у себя. Уже в августе 1945 г. Управление уполномоченного СНК СССР по делам репатриации располагало сведениями, что в лагерях перемещенных лиц американские и английские службы развернули настоящую «охоту за умами». Из числа «восточников» вычленялись профессора, доценты, доктора и кандидаты наук, конструкторы, технологи и другие специалисты, с которыми велась активная агитационная работа с целью склонить их к отказу от возвращения в СССР[508]. Это происходило одновременно с насильственной передачей англо-американцами в руки НКВД власовцев, национальных легионеров и др., которые в массе своей имели начальное или неполное среднее школьное образование и, следовательно, были не способны усилить интеллектуальный потенциал западного мира.

Имеются сведения, говорящие о том, что англо-американцы позволили уклониться от обязательной репатриации из числа «восточников» ряду активных коллаборационистов – бывших руководителей и сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов. Это наглядно видно на примере бывших офицеров 29-й русской гренадерской дивизии СС «Каминский» (её также называли 1-й русской дивизией СС). Дивизия так называлась по фамилии её командира бригадефюрера СС Б. В. Каминского (погиб в 20-х числах августа 1944 г.). Союзники выдали многих многих бывших офицеров-«каминцев». Среди выданных был, в частности, И. Д. Фролов – командир сводного полка дивизии СС «Каминский», участвовавшего в августе 1944 г. в подавлении Варшавского восстания и «отличившегося» своими зверствами и грабежами. Тем не менее два видных офицера-«каминца» не были выданы и тем самым избежали обязательной репатриации – бывший начальник разведки дивизии Б. А. Костенко и бывший начальник контрразведки Ф. А. Капка-ев. Было бы наивно объяснять данный факт случайным стечением обстоятельств. По этому поводу исследователи Д. А. Жуков и И. И. Ковтун справедливо констатировали: «Это не вызывает удивления, поскольку западные – в первую очередь американские – спецслужбы с большой охотой пользовались услугами бывших нацистских и коллаборационистских бойцов “невидимого фронта”»[509].

18 января 1945 г. Военным советам фронтов и военных округов была дана директива начальника тыла Красной Армии и уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, согласно которой военнопленные и гражданские лица, освобожденные Красной Армией, подлежали направлению:

– военнослужащие Красной Армии (рядовой и сержантский состав), находившиеся в плену, – в армейские СПП, после проверки в них установленным порядком – в армейские и фронтовые запасные части;

– офицерский состав, находившийся в плену, – в спецлагеря НКВД;

– служившие в немецкой армии и специальных строевых немецких формированиях, власовцы, полицейские и другие лица, вызывающие подозрение, – в спецлагеря НКВД;

– гражданское население – во фронтовые СПП и пограничные ПФП НКВД; из них, после проверки, мужчины призывного возраста – в запасные части фронтов или военных округов, остальные – к месту постоянного жительства (с запретом направления в Москву, Ленинград и Киев);

– жители приграничных областей – в ПФП НКВД;

– дети-сироты – в детские учреждения Наркомпросов и Наркомздра-вов союзных республик[510].

Растущий поток репатриантов требовал ускорять их проверку, хотя бы в отношении «не вызывающих подозрений». В директиве НКВД – НКГБ СССР, адресованной в феврале 1945 г. НКВД и НКГБ Украины, Белоруссии, Литвы и Молдавии, Главному управлению погранвойск НКВД СССР и Главному управлению НКВД СССР по охране тыла действующей Красной Армии, в частности, указывалось: «В связи с успешным наступлением Красной Армии ожидается наплыв на проверочно-фильтрационные пункты НКВД возвращаемых на Родину советских граждан, находившихся в немецком плену и на каторжных работах в Германии… Разрешаем производить упрощенную проверку в 5-дневный срок в отношении стариков, старух и женщин с детьми, с немедленным направлением их к постоянному месту жительства. Мужчин, вызывающих подозрение и требующих более длительной проверки, – немедленно направлять в спецлагеря НКВД»[511].

После капитуляции Германии началось массовое возвращение граждан, насильственно оторванных от Родины. Едва советские и союзные войска сомкнули тиски, окончательно раздавив гитлеровский вермахт, советские люди стихийно хлынули по всем дорогам на восток. Большинство их оказалось в зоне действия англо-американских войск, и сразу же после капитуляции Германии началась подготовка к приему советских граждан от союзников. Ее содержание изложено в справке, подготовленной в середине мая 1945 г. в НКВД СССР, которая приведена ниже (с сокращениями):

1. Всего организуется по директиве Ставки (№ 11086 от 11 мая 1945 г.) лагерей для приема репатриируемых советских граждан, освобожденных союзными войсками, – 100 на 10 ООО каждый, в том числе:

1-й Белорусский фронт – 30;

2-й Белорусский фронт– 15;

1-й Украинский фронт – 30;

2-й Украинский фронт– 10;

3-й Украинский фронт – 10;

4-й Украинский фронт – 5.

2. Проверка Ставкой возложена:

а) бывших военнослужащих Красной Армии – на органы СМЕРШ;

б) гражданских лиц – на проверочные комиссии представителями НКВД, НКГБ и СМЕРШ под председательством представителя НКВД.

3. Для приема и проверки гражданских лиц на фронтах в составе 100 лагерей выделяется 30 лагерей, в которые и будут направляться все гражданские лица для проверки, в том числе:

– на 1 – м Белорусском фронте – 9;

– на 2-м Белорусском фронте – 5;

– на 1-м Украинском фронте – 8;

– на 2-м Украинском фронте – 3;

– на 3-м Украинском фронте – 3;

– на 4-м Украинском фронте – 2.

На этих же фронтах имеется 46 сборных пунктов для приема советских граждан, освобожденных советскими войсками, в том числе:

1-й Белорусский фронт – 10;

2-й Белорусский фронт – 6;

1-й Украинский фронт – 15;

2-й Украинский фронт – 6;

3-й Украинский фронт – 5;

4-й Украинский фронт – 4.

4. Руководство работой проверочных комиссий возложено приказом НКВД СССР от 14 мая на уполномоченных НКВД СССР по фронтам, а там, где таковых нет, – на начальников войск охраны тылов…

6. Для пропуска репатриантов установлено 9 пунктов, из них 7 – Вис-мар, Кравлетц, Пархим, Магдебург, Дессау, Торгау и Риза. Остальные два будет назначены позже.

Начало приема советских граждан намечено с 21–22 мая по 3000–5000 на каждом пункте.

7. Товарищ Берия написал в ГОКО письмо с предложением не задерживать репатриантов во фронтовых лагерях больше 10 дней. После регистрации все советские граждане подлежат направлению к месту постоянного жительства, где органы НКВД и НКГБ будут обязаны их в последующем проверить.

Военные подлежат направлению в запасные части НКО[512].

22 мая 1945 г. ГКО принял постановление, устанавливавшее 10-дневный срок регистрации и проверки гражданских репатриантов и отправки их по месту жительства[513]. Практика показала, что этот срок оказался нереальным, и они находились в лагерях и СПП, как правило, 1–2 месяца и даже дольше. К 30 мая 1945 г. общая емкость лагерей и СПП была доведена до 1,3 млн человек[514]. Никакой разницы между лагерями и СПП не было. В данном случае термин «лагерь» означал не место заключения, а сборный пункт, равно как и СПП. Большинство этих сборных пунктов находились за границей (в Германии, Австрии, Польше, Румынии и др.).

Создание сети лагерей и СПП диктовалось не только необходимостью тщательной проверки перемещенных лиц и выявлением в их среде преступных элементов, но и рядом другим причин. Концентрацией в сборных пунктах распыленных чуть ли не по всей Европе масс перемещенных лиц значительно облегчалась задача поставки их на централизованное продовольственное снабжение (репатрианты от момента поступления в лагеря и СПП до прибытия на место жительства получали паек, соответствующий нормам питания личного состава тыловых частей Красной Армии)[515]. До августа 1945 г. часть репатриантов проживала на частных квартирах вблизи СПП и лагерей, но характер их взаимоотношений с местными жителями заставил переместить их в лагеря и СПП, дабы уберечь от соблазна устраивать самосуды над местным немецким, австрийским и другим населением. С медицинской точки зрения предварительная изоляция репатриантов перед отправкой в СССР была совершенно необходима, так как в их среде были распространены различные инфекционные заболевания.

Укомплектованность лагерей и СПП медицинскими работниками считалась достаточной. Судя по их отчетам, им удалось значительно снизить уровень заболеваемости у репатриантов за время их нахождения в лагерях и СПП; в частности, по сыпному тифу – в 3 раза, по брюшному тифу и дизентерии – в 10 раз, а по венерическим болезням – в 16 раз[516].

Организация сети лагерей и сборных пунктов преследовала также цель придать процессу репатриации организованные формы, не допустить анархии в этом деле. Во многом теми же мотивами руководствовались англичане и американцы, организовавшие в своих зонах оккупации широкую сеть лагерей для перемещенных лиц. В любом случае, сосредоточение больших масс людей в указанных лагерях и сборных пунктах не может быть квалифицировано как политическая репрессия.

Что касается побегов из лагерей и СПП, то таковые имели место, но не носили массового характера. Бежали в основном те, кто подлежал отправке в ПФЛ или преданию суду. Часть беглых репатриантов летом и в начале осени 1945 г. объединилась в довольно опасные бандгруппы, терроризировавшие местное (немецкое, австрийское, польское, румынское) население. К октябрю 1945 г. все эти бандгруппы были ликвидированы охранными войсками НКВД[517].

Грабежи и насилия над немецким населением со стороны советских перемещенных лиц всё решительней пресекались. Многие уличенные в этом были отданы под суд военного трибунала. Так, в г. Рыбнитц шайка грабителей из числа репатриантов лагеря № 208 в количестве шести человек была арестована и осуждена военным трибуналом. Такая же участь постигла в Ростоке и группу грабителей (шесть человек) из числа репатриантов лагеря № 210[518].

Как ни странно, многие прибывшие от союзников репатрианты, недовольные тем, что советская администрация не позволяет им грабить немецкое население и издеваться над ним, ставили в пример англичан и американцев, которые, по их уверениям, якобы позволяли им это делать. Так, в политдонесении Управления по делам репатриации ГСОВГ от 2 февраля 1946 г. отмечалось: «Многие репатрианты, прибывшие в лагери в июне – июле 1945 года, были настроены грабить местное немецкое население.

Надо сказать, что имелась масса случаев, когда репатрианты рассказывали, что американцы, англичане в некоторых городах не только не наказывали за грабеж немецкого населения, но и сами натравливали на это советских людей. Репатриант ДЕМИН А. Ф., лагерь № 210, уроженец Ленинградской области, 1927 г. рождения однажды заявил: “Нам союзники позволяли грабить немцев, они позволяли любого немца превратить в лепёшку и даже поощряли это и никого не наказывали. А вот прибыли к вам в лагерь, так нам не разрешают поиздеваться над немцами”»[519].

Сотрудников проверочно-фильтрационных комиссий и Управления репатриации, общавшихся с перемещенными лицами, несколько удивлял охватывавший некоторых из числа последних страх перед перспективой возвращения в родной город или село. А ведь зачастую эти люди больше страшились не НКВД – МВД, а угрозы самочинной расправы, т. е. линчевания со стороны местного советского населения, испытывавшего ненависть к пособникам фашистских оккупантов. Например, в политдонесении Управления по делам репатриации ЦГСВ (Центральной группы советских войск) от 24 января 1946 г. отмечалось: «…Некоторые не спешат домой еще и потому, что скомпрометировали себя перед односельчанами своими связями с немцами. Репатриант Просолов, пойманный при попытке к дезертирству, в беседе с заместителем по политчасти 300 лагеря майором т. Вовченко заявил: “Я думал, что мне дадут лет 5–10 и буду работать, оказалось же, что мне надо ехать домой, а там меня убьют односельчане без всякого суда”. Один репатриант, узнав о том, что его должны отправить в родное село, покончил жизнь самоубийством, скрыв свою фамилию. Следует отметить, что лишь незначительное число репатриантов страшится того, что их отправляют в родные места. Большинство же советских граждан довольны тем, что их отправляют по месту жительства…»[520]

Из этого документа явствует, что среди репатриантов было незначительное число лиц, боявшихся самочинных расправ (линчевания) в случае возвращения их в родные места. А в рядах невозвращенцев, уклонившихся от обязательной репатриации, удельный вес таковых, безусловно, был на порядок выше. Для них уверения официальных советских представителей, что в случае отсутствия серьезной вины перед Родиной им нечего опасаться по возвращении в СССР, были явно недостаточны. Здесь речь шла не столько о вероятности ареста и осуждения, сколько о том, способны ли органы НКВД – МВД и НКГБ – МГБ защитить их от линчевания.

В этом плане опасения части перемещенных лиц были весьма небезосновательными. Именно этой проблеме была посвящена директива НКВД – НКГБ СССР № 194/119 от 3 ноября 1945 г., но в ней ни слова не говорилось о выявлении и наказании организаторов и исполнителей самочинных расправ над репатриантами. Напротив, эта директива предписывала «при возникновении попыток со стороны местного населения к организации самочинной расправы с антисоветскими элементами из числа репатриантов, органам НКВД – НКГБ немедленно обеспечивать изоляцию таких лиц и проведение по их делу необходимых оперативно-следственных мероприятий»[521]. Короче, из смысла директивы № 194/119 вытекало, что аресту и ведению следствия подлежали потенциальные жертвы линчевания, а отнюдь не их потенциальные убийцы.

Многие активные коллаборационисты, хорошо знавшие немецкий язык, пытались «раствориться» в массе немецких военнопленных. Для них это был неплохой способ уйти от ответственности за измену Родине. Поэтому выявлять таковых приходилось не только в лагерях и сборных пунктах для советских репатриантов, но и лагерях ГУПВИ (Главного управления по делам военнопленных и интернированных НКВД – МВД СССР), где содержались немецкие и другие иностранные военнопленные. Здесь требовалась довольно тонкая агентурно-оперативная работа, так как лица, замаскировавшиеся под немецких военнопленных, отлично говорили по-немецки (иначе они не могли бы выдавать себя за немцев), и разоблачить их было весьма непросто. Например, в лагере ГУПВИ № 417 (Днепропетровская обл.) в поле зрения оперативных работников попал обер-лейтенант Э. Колитц, который, по сообщениям агентуры из среды военнопленных, имел по крайней мере три странности: во-первых, называл себя немцем, но ощущался едва уловимый иностранный акцент; во-вторых, называл себя берлинцем, но очень плохо разбирался в топонимике Берлина и не знал названий ряда кафе, ресторанов и т. п., хорошо известных каждому настоящему берлинцу; в-третьих, уверял, что не знает русского языка, но однажды во сне говорил по-русски. В результате проведенного расследования выяснилось: под личиной немецкого обер-лейтенанта Э. Колитца скрывается советский гражданин Б. Б. Перлов, который до войны работал в Москве, потом, будучи призванным в Красную Армию, добровольно перешел на сторону немцев, служил у них сначала переводчиком, а затем заместителем начальника группы тайной полевой полиции (ГФП), вербовал агентуру, допрашивал советских военнопленных, принимал активное участие в карательных операциях на территории Харьковской и Воронежской областей, где разыскивался как военный преступник[522].

До июня 1946 г. среди военнопленных германской армии, содержавшихся в лагерях ГУПВИ, было выявлено и арестовано 1334 изменников Родине – граждан СССР, из них на указанную дату 1083 человека были осуждены военными трибуналами. Среди разоблаченных изменников Родине, выдававших себя за немецких военнопленных, оказались, в частности, бывший старший лейтенант Красной Армии В. М. Глушаков, бывший секретарь райкома ВКП(б) г. Вязьмы Д. Н. Сахаров, бывший уполномоченный СНК Украинской ССР по эвакуации скота И. Н. Дворниченко и др. В докладной записке от 19 июня 1946 г. министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов довел эту информацию до сведения И. В. Сталина, В. М. Молотова и Л. П. Берии[523].

Имели место факты, когда некоторые иностранцы по каким-то причинам маскировались под советских перемещенных лиц и по вымышленным фамилиям и подложным документам в качестве «советских репатриантов» прибывали в СССР. Так, проходившая проверку в ПФП № 226 (Бранденбург) репатриантка Ю. Е. Левина (по паспорту якобы латышка, уроженка Риги) получила разрешение на въезд в СССР и поселилась в Харькове; позднее выяснилось, что никакая она не Левина, а уроженка г. Цвиккау в Германии У. Г. Мюнстер, по национальности немка (паспорт же на имя Ю. Е. Левиной она приобрела на «черном рынке» в Германии еще до поступления в ПФП № 226). В 1951 г. Главное управление милиции МВД СССР располагало сведениями, что только в Украине, Белоруссии, Литве, Латвии, Эстонии и Молдавии проживает 220 «советских репатриантов», в действительности являвшихся иностранцами и никогда ранее не проживавших в СССР[524].

Сотрудники органов НКВД, НКГБ и контрразведки СМЕРШ, проводившие проверку и фильтрацию репатриантов, опасались, что довольно длительное бесконтрольное пребывание за границей могло серьезно повлиять на их мировоззрение и политические настроения. Однако в процессе общения с репатриантами эти опасения в значительной мере рассеивались. Так, в докладе командования войск НКВД по охране тыла Центральной группы советских войск от 26 октября 1945 г. отмечалось: «Политнастрое-ние репатриируемых советских граждан в подавляющем большинстве здоровое, характеризуется огромным желанием скорее приехать домой – в СССР. Проявлялся повсеместно значительный интерес и желание узнать, что нового в жизни в СССР, скорее принять участие в работе по ликвидации разрушений, вызванных войной, и укреплению экономики Советского государства»[525]. В августе 1945 г. при известии о начавшейся войне с Японией только в одном лагере № 269 3150 репатриантов подали заявления с просьбой отправить их на фронт[526].

Во многих документах ведомства Ф. И. Голикова и проверочнофильтрационных комиссий отмечалось, что у репатриантов нет «круговой поруки» и они не покрывают преступников. Более того, у них существовало массовое стремление к выявлению и разоблачению замаскировавшихся в их среде военных преступников и прочих активных пособников врага. «Большое количество таких лиц, – говорилось в одном из документов СВАГ (Советской военной администрации в Германии), где речь шла о положении репатриантов в лагерях и СПП, – было разоблачено самими репатриантами и передано в органы “СМЕРШ”»[527].

Позднее, когда волна просоветски настроенных репатриантов схлынула, оценки и тональность в отношении вновь прибывших репатриантов существенно изменились. В письме Ф. И. Голикова от 1 октября 1947 г., адресованном министрам госбезопасности и внутренних дел B.C. Абакумову и С. Н. Круглову, отмечалось: «В настоящее время репатриация советских граждан из английской и американской зон оккупации в Германии имеет совершенно отличительные черты от репатриации, проводимой ранее. Во-первых, в наши лагери поступают люди, имевшие в большинстве случаев вину перед Родиной; во-вторых, они длительное время находились и находятся на территории английского и американского влияния, подвергались там и подвергаются интенсивному воздействию всевозможных антисоветских организаций и комитетов, свивших себе гнезда в западных зонах Германии и Австрии. Кроме того, из Англии в настоящее время поступают в лагеря советские граждане, служившие в армии Андерса. За 1947 г. принято в лагеря советских граждан из английской и американской зон – 3269 чел. репатриантов и 988 чел., служивших в армии Андерса. Нет сомнения, что среди этих граждан прибывают в СССР подготовленные разведчики, террористы, агитаторы, прошедшие соответствующие школы в капиталистических странах»[528].

По статистике ведомства Ф. И. Голикова, к 1 марта 1946 г. было репатриировано 5 352 963 советских гражданина (3 527 189 гражданских и 1 825 774 военнопленных). Однако из этого числа следует вычесть 1 153 475 человек (867 176 гражданских и 286 299 военнопленных), которые фактически не являлись репатриантами, так как не были за границей. Их правильнее называть внутренними перемещенными лицами (имеется в виду перемещение внутри СССР). Среди них преобладали «восточники», которых во время войны по разным причинам судьба забросила в Прибалтику, Западную Украину, Западную Белоруссию и другие западные районы СССР. 831 951 внутреннее перемещенное лицо (165 644 мужчины, 353 043 женщины и 313 264 детей) было направлено к месту жительства (831 635 гражданских и 316 военнопленных), 254 773 – призвано в армию (26 705 гражданских и 228 068 военнопленных) и 66 751 – спецкон-тингент НКВД (8836 гражданских и 57 915 военнопленных)[529]. В таблице 1 представлена динамика поступления в 1944–1952 гг. «репатриантов» (в интерпретации ведомства Голикова) с делением их на настоящих репатриантов и внутренних перемещенных лиц.

^{* Включая репатриантов – немцев (советских граждан), крымских татар, чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев и некоторых других, направленных на спецпоселение. Репатриированных из Финляндии интегрманландцев, вопреки обещаниям отправить их на родину в Ленинградскую область, насильственно расселили в Великолукской, Калининской, Ярославской, Псковской и Новгородской областях. Репатрианты, умершие в период нахождения их в лагерях, сборнопересыльных, проверочно-фильтрационных и других сборных и проверочных пунктах, включены в число направленных к месту жительства.}

Человеческая жизнь бесценна. Убийство невинных людей нельзя оправдать – будь то один человек или миллионы. Но исследователь не может ограничиваться нравственной оценкой исторических событий и явлений. Его долг – воскрешение подлинного облика нашего прошлого. Тем более, когда те или иные его аспекты становятся объектом политических спекуляций. Все это в полной мере относится к проблеме статистики (масштаба) политических репрессий в СССР. В настоящей статье сделана попытка объективно разобраться в этом остром и болезненном вопросе.

К концу 1980-х гг. историческая наука оказалась перед острой необходимостью доступа к секретным фондам силовых ведомств (бывшим и настоящим), так как в литературе, по радио и телевидению постоянно назывались разные оценочные, виртуальные цифры репрессий, ничем не подтвержденные, и которых нам, профессиональным историкам, нельзя было вводить в научный оборот без соответствующего документального подтверждения.

Во второй половине 1980-х гг. на какое-то время сложилась несколько парадоксальная ситуация, когда снятие запрета на публикацию работ и материалов по этой теме сочеталось с традиционным недостатком Источниковой базы, так как соответствующие архивные фонды по-прежнему были закрыты для исследователей. По своему стилю и тональности основная масса публикаций периода горбачевской перестройки (да и позднее тоже) носила, как правило, резко разоблачительный характер, находясь в русле развернутой тогда пропагандистской антисталинской кампании (мы имеем прежде всего в виду многочисленные публицистические статьи и заметки в газетах, журнале «Огонек» и т. п.). Скудность конкретно-исторического материала в этих публикациях с лихвой перекрывалась многократно преувеличенной «самодельной статистикой» жертв репрессий, поражавшей читательскую аудиторию своим гигантизмом.

В начале 1989 года по решению Президиума Академии наук СССР была создана комиссия Отделения истории АН СССР во главе с членом-корреспондентом Академии наук Ю. А. Поляковым по определению потерь населения. Будучи в составе этой комиссии, мы в числе первых историков получили доступ к ранее не выдававшейся исследователям статистической отчетности ОГПУ–НКВД – МВД – МГБ, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР, находившейся на специальном хранении в Центральном государственном архиве Октябрьской революции (ЦГАОР СССР), переименованном ныне в Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ).

Комиссия Отделения истории действовала в конце 80-х – начале 90-х гг., и уже тогда нами была опубликована серия статей по статистике репрессий, заключенных, спецпоселенцев, перемещенных лиц и т. д.’ В дальнейшем и до настоящего времени мы продолжали эту работу.

Еще в начале 1954 г. в МВД СССР была составлена справка на имя Н. С. Хрущева о числе осужденных за контрреволюционные преступления, то есть по 58-й статье Уголовного кодекса РСФСР и по соответствующим статьям УК других союзных республик, за период 1921–1953 гг. (Документ подписали три человека – Генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко, министр внутренних дел СССР С. Н. Круглов и министр юстиции СССР К. П. Горшенин.)

В документе говорилось, что, по имеющимся в МВД СССР данным, за период с 1921 г. по настоящее время, то есть до начала 1954 г., за контрреволюционные преступления было осуждено Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами 3 777 380 чел., в том числе к высшей мере наказания – 642 980[603].

В конце 1953 г. в МВД СССР была подготовлена еще одна справка. В ней на основе статистической отчетности 1-го спецотдела МВД СССР называлось число осужденных за контрреволюционные и другие особо опасные государственные преступления за период с 1 января 1921 г. по 1 июля 1953 г. – 4 060 306 человек (5 января 1954 г. на имя Г. М. Маленкова и Н. С. Хрущева было послано письмо за подписью С. Н. Круглова с содержанием этой информации).

Эта цифра слагалась из 3 777 380 осужденных за контрреволюционные преступления и 282 926 – за другие особо опасные государственные преступления. Последние были осуждены не по 58-й, а по другим приравненным к ней статьям; прежде всего по пп. 2 и 3 ст. 59 (особо опасный бандитизм) и ст. 193–24 (военный шпионаж). К примеру, часть басмачей была осуждена не по 58-й, а по 59-й статье (см. таблицу № 1).

^{Примечание: В период с июня 1947 г. по январь 1950 г. в СССР была отменена смертная казнь. Этим объясняется отсутствие смертных приговоров в 1948–1949 гг. Под прочими мерами наказания имелись в виду зачет времени нахождения под стражей, принудительное лечение и высылка за границу.}

См., напр.: История советской деревни (1917–1967): Указатель литературы (1945–1967 гг.) / Отв. ред. В. П. Данилов. Сост.: Р. Г. Стольникова (отв.), О М. Вербицкая, Л. H. Денисова и др. Вып. 1–4. М.: Институт истории СССР АН СССР, 1975.

Данилов В. П. Создание материально-технических предпосылок коллективизации сельского хозяйства в СССР. М., 1957: Он же. Советская доколхозная деревня: население, землепользование, хозяйство. М., 1977; и др.

Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. 1929–1932 гг. М., 1972.

Зеленин Н. Е. Зерновые совхозы СССР (1933–1941 гг.). М., 1966; Он же. Совхозы СССР в годы довоенных пятилеток. 1928–1941. М., 1982; и др.

Ленинский кооперативный план и борьба партии за его осуществление. М., 1969; Коллективизация сельского хозяйства в СССР: Пути, формы, достижения. Краткий очерк истории. М., 1982; История советского крестьянства. Т. 2. Советское крестьянство в период социалистической реконструкции народного хозяйства. Конец 1927–1937 / Редколлегия: И. Е. Зеленин (отв. ред.) и др. М., 1986; и др.

Документы свидетельствуют: Из истории деревни накануне и в ходе коллективизации. 1927–1932 гг. Сб. документов / Сост.: В. П. Данилов, Н. А. Ивницкий, С. А. Иникова и др. М., 1989.

Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы в 5 томах. 1927–1939 / Главные редактора: В. П. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. Т. 1. Май 1927 – ноябрь 1929. М., 1999; Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000; Т. 3. Конец 1930–1933. М., 2001; Т. 4. 1934–1936. М., 2002; Т. 5. 1937–1939. Кн. 1. 1937. М., 2004; Т. 5. Кн. 2. 1938–1939. М., 2006.

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ–НКВД. 1918–1939: Документы и материалы в 4 томах / Под редакцией А. Береповича и В. П. Данилова. Т. 2. 1923–1929. М., 2000; Т. 3. 1930–1934. Кн. 1. 1930–1931. М., 2003; и др.

Коллективизация и крестьянское сопротивление на Украине (ноябрь 1929 – март 1930 гг.) / Отв. ред. – сост.: В. Васильев, Л. Виола. Винница, 1997; Рязанская деревня в 1929–1930 гг.: Хроника головокружения / Отв. ред. – сост.: Л. Виола, Т. Макдоналд, С. В. Журавлев, А. Н. Мельник. М.; Торонто, 1998.

Из истории раскулачивания в Карелии. 1930–1931 гг. / Сост.: Л. И. Драздович, А. Ю. Жуков, В. Г. Макуров и др. Петрозаводск, 1991; и др.

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране. Т. 8. 1930 г. / Редколлегия: А. Н. Сахаров, B.C. Христофоров, Г. Н. Севастьянов (отв. редакторы) и др. М., 2008.

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание: начало 30-х годов. М., 1994; Он же. Репрессивная политика советской власти в деревне. 1928–1933 гг. М., 2000; Он же. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004.

Красная Армия и коллективизация деревни (1928–1933 гг.) / Отв. за ис-след. Ф. Беттанин. Сост.: А. Романо, Н. Тархова. Наполи, 1996 (на рус. и ит. языках); Viola L. Peasant Rebels under Stalin: Collectivisation and the Culture of Peasant Resistence. N.Y., 1996; и др.

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960. М., 2003.

Шатков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане: Роль спецпереселенцев в развитии производительных сил на Кольском полуострове. 1930–1936 гг. Мурманск, 1993; Он же. Раскулачивание в СССР и судьбы спецпереселенцев. 1930–1954 гг. Мурманск, 1996; Он же. Спецпереселенцы в истории Мурманской области. Мурманск, 2004; Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995; Бердинских В. А. Спецпоселенцы: Политическая ссылка народов Советской России. Киров, 2003; Красильников С. А. Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003; Игнатова Н. М. Спецпереселенцы в Республике Коми в 1930–1950-е гг. Сыктывкар, 2009; и др.

Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 1. 1900–1939 / Отв. редакторы: Ю. А. Поляков, В. Б. Жиромская. М., 2000. С. 339–340, 346.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 216; Земсков В. Н. Указ. соч. С. 20–21, 281.

Данилов В. П. Коллективизация: как это было // Страницы истории советского общества: факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 240.

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 251.

Правда. 1930. 2 марта.

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 238.

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 251.

Сталин И. В. Соч. Т. 11. С. 158–159, 162–172.

Ваганов Ф. М. Правый уклон в ВКП(б) и его разгром (1928–1930 гг.). М., 1970. С. 63, 92, 105, 112, 115; Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929: История и личность / Пер. с англ. М., 1990. С. 358–362; Коэн С. Бухарин. Политическая биография. 1888–1938 / Пер. с англ. М., 1992. С. 380–385; Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 142–143.

Путь к социализму в России: Избранные произведения Н. И. Бухарина / Под ред. С. Хайтмана. Нью-Йорк, 1967. С. 322–323.

Данилов В. П. Коллективизация: как это было… С. 240.

Сталин И. В. Соч. Т. 7. С. 337.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205.

Финаров А. П. К вопросу о ликвидации кулачества как класса и о судьбе бывших кулаков в СССР. М., 1961; Шуклецов В. Т. Из истории экспроприации и трудового перевоспитания кулачества в Сибирском крае // Из истории партийных и советских организаций Сибири. Новосибирск, 1962; Сидоров В. А. Мероприятия по трудовому перевоспитанию бывших кулаков // Вопросы истории. 1964. № 11; Голубев А. А. О дифференцированном классовом подходе в процессе экспроприации кулачества и судьбе бывших кулаков: По материалам Ленинградской области // Вестник ЛГУ. 1972. № 8. История. Язык. Литература. Вып. 2; Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса. 1929–1932 гг. М., 1972.

Вопросы истории КПСС. 1975. № 5. С. 134–141.

Голубев А. А. Указ. статья. С. 29.

Земсков В. Н. Спецпоселенцы: по документации НКВД – МВД СССР // Социологические исследования. 1990. № 11; Он же. «Кулацкая ссылка» в 1930-е гг. // Там же. 1991. № 10; Он же. «Кулацкая ссылка» накануне и в годы Великой Отечественной войны // Там же. 1992. № 2; Он же. Судьба «кулацкой ссылки» в послевоенное время // Там же. 1992. № 8.

Шатков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане: Роль спецпереселенцев в развитии производительных сил на Кольском полуострове. 1930–1936 гг. Мурманск, 1993; Он же. Репрессии в СССР против крестьян и судьбы спецпереселенцев Карело-Мурманского края. Мурманск, 2000; Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание: начало 30-х годов. М., 1994; Он же. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004; Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. 1930–1936. М., 1995; Красильников С. А. Серп и Молох: Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003; и др.

Раскулаченные – спецпереселенцы на Урале (1930–1936 гг.): Сб. документов/Сост.: Т. И. Славкой А. Э. Беделъ. Екатеринбург, 1993; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930–1945 / Сост.: С. А. Красильников, В. Л. Кузнецова, Т. Н. Остатке и др. Вып. 1–4. Новосибирск, 1992–1996; и др.

Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД. Т. 3. 1930–1934. Кн. 1. 1930–1931: Документы и материалы / Отв. редакторы: А. Берелович и В. П. Данилов. М., 2003; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы в пяти томах / Гл. редакторы: В. П. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола. Т. 2. Ноябрь 1929 – декабрь 1930. М., 2000; Т. 3. Конец 1930–1933. М., 2001; Т. 4. 1934–1936. М., 2002; и др.

Спецпереселенцы – жертвы «сплошной коллективизации»: Из документов «особой папки» Политбюро ЦК ВКП(б). 1930–1932 гг. / Сост. Г. М. Адибеков II Исторический архив. 1994. № 4. С. 149.

Зеленин И. Е. Рецензия на сборники документов «Спецпереселенцы в Западной Сибири» // Отечественная история. 1996. № 5. С. 197; Красильников С. А. Серп и Молох. С. 23–24.

Данилов В. П. Необычный эпизод во взаимоотношениях ОГПУ и Политбюро (1931 г.) // Вопросы истории. 2003. № 10. С. 127.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205; Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД: Документы и материалы. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 771–772.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. М., 1989. Т. 1. С. 34.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–216.

Там же. Д. 22. Л. 42.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

Там же. Д. 19. Л. 4.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.

Там же. Д. 3. Л. 14.

Там же. Д. 19. Л. 8.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.

Там же. Д. 89. Л. 207.

Там же. Д. 7. Л. 9.

Шатков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 124.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

Там же. Д. 89. Л. 216.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

Государственный архив общественно-политических движений и формирований Архангельской области (ГАОПДФ АО). Ф. 290. Оп. 1. Д. 947. Л. 172–174.

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. Новосибирск, 1992. С. 89–90.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 39–45.

Неизвестная Россия. XX век. Кн. 1 и 2. М., 1992.

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Коллекция.

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Коллекция.

Население Кольского Севера. Мурманск, 1968. С. 22; Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 35.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 207.

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 653. Л. 332.

Там же. Д. 655. Л. 835–836.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 11.

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 77.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 18.

Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале. С. 126; ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Франкфурт-на-Майне; М., 1999. С. 150–151.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 69. Л. 204.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 16. Л. 15.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 47

ЦА ФСБ России. Ф. 2. Оп. 8. Д. 653. Л. 379.

Гущин Н. Я., Ильиных В. А. Классовая борьба в сибирской деревне. 1920-е – середина 1930-х гг. Новосибирск, 1987. С. 272.

Там же.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 56. Л. 63.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

Там же. Д. 48. Л. 9–10.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 3–5, 16а.

Там же. Д. 48. Л. 9–10.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 21.

Там же. Д. 43. Л. 5.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 22.

Там же. Д. 54. Л. 10.

Там же. Д. 48. Л. 12.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 9–10.

Там же. Л. 8–9.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 3103. Л. 27.

Там же. Л. 29.

Ивницкий Н. А. Коллективизация и раскулачивание. С. 235–236.

Красильников С. А. Серп и Молох. С. 19.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 52. Л. 2.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 16.

Там же. Д. 89. Л. 208–209.

Там же. Д. 11. Л. 41.

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1930 – весна 1931 г. С. 210.

Советская деревня глазами ОГПУ–НКВД. Т. 3. Кн. 1. С. 595–600.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 2. Л. 17; Д. 10. Л. 2; Д. 48. Л. 1, 9–13; Д. 949. Л. 77.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 11. Л. 34.

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1946. Л. 94.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 3–5.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Л. 6–7.

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 60.

Голубев АЛ. Указ. статья. С. 28.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 24.

Там же. Ф. 5446. Оп. 29. Д. 1178. Л. 4.

Там же. Л. 5.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 6. Л. 18; Д. 21. Л. 22.

Там же. Д. 21. Л. 22.

Там же. Д. 16. Л. 14.

Там же. Д. 27. Л. 64.

Там же. Д. 48. Л. 23.

Там же. Л. 1, 9–13; Д. 10. Л. 2.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 41. Л. 7.

Там же. Д. 9. Л. 17–18.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. И. Л. 39.

Там же. Д. 39. Л. 4.

Там же. Д. 48. Л. 16.

Там же. Д. 33. Л. 10.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

Там же. Д. 56. Л. 2.

Там же. Д. 89. Л. 211.

Там же. Д. 54. Л. 10.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

Там же. Д. 11. Л. 79.

Шашков В. Я. Спецпереселенцы на Мурмане. С. 58–59.

Там же. С. 60.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 17.

Там же. Д. 26. Л. 28.

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1945. Л. 74.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 12–13.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 25. Л. 19.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 11.

Сидоров В. А. Указ. статья. С. 64.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 33. Л. 10.

Там же. Д. 89. Л. 216.

СЗ СССР. 1933. № 21. Ст. 117.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 10. Л. 4.

СЗ СССР. 1934. № 33. Ст. 257.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 12–15.

Там же. Л. 12.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 29. Л. 10.

СЗ СССР. 1935. № 7. Ст. 57.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 949. Л. 77.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–210.

Там же. Д. 41. Л. 8.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 20 а. Д. 931. Л. 2.

Там же. Л. 1.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 52. Л. 3.

Там же. Д. 48. Л. 15; Д. 54. Л. 7.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 22. Л. 43.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 209–214.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 4.

Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938. Новосибирск, 1994. С. 79.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.

Martin Т. The Origin of Soviet Etnic Cleansing // The Journal of Modem History. December 1998. Vol. 70. № 4. P. 837–840; Полян П. М. He по своей воле…: История и география принудительных миграций в СССР. М., 2001. С. 86.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 30. Л. 13.

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ. С. 76.

Там же. С. 98.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 725. Л. 67.

Восстание в Парбигской комендатуре. Лето 1931 г. / Сост.: С. А. Красильников и О. М. Мамкин // Исторический архив. 1994.№З. С. 128–138; Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1939–1945. Новосибирск, 1996. С. 299; Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне. 1928–1933. М., 2000. С. 221.

Ивницкий Н. А. Судьбы раскулаченных в СССР. С. 285.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 48. Л. 10.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 26. Л. 9.

Там же. Д. 89. Л. 208–210, 212–213.

Там же. Д. 43. Л. 6.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 10.

Там же. Ф. 5446. Оп. 23 а. Д. 288. Л. 1.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 213–214.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 23 а. Д. 288. Л. 6.

Там же. Л. 7.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 113. Л. 6.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. ИЗ. Л. 6.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 54. Л. 23.

Красильников С. А. Серп и Молох. С. 258.

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1985. Т. 7. С. 64.

История советского крестьянства. М., 1987. Т. 3. С. 18. (Далее – ИСК. Т. 3.)

Советская социалистическая экономика. 1917–1957 гг. М., 1957. С. 568; Страна Советов за 50 лет: Сб. стат. материалов. М., 1967. С. 40, 42, 187, 188.

История советского рабочего класса. М., 1984. Т. 3. С. 61 (Далее – ИСРК. Т. 3).

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года: СССР. Сводный том. М., 1962. С. 13.

Народное хозяйство СССР в 1979 году: Стат. ежегодник. М., 1980. С. 7.

ИСРК. Т. 3. С. 102–103; Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2. 1940–1959. М., 2001. С. 14.

Итоги Всесоюзной переписи населения 1959 года: СССР. Сводный том. С. 162–164; ИСК. Т. 3. С. 98.

ИСК. Т. 3. С. 45.

Федорова М. И. Укрепление общественного хозяйства колхозов и изменения в политике заготовок сельскохозяйственных продуктов в мирные годы третьей пятилетки. М., 1960. С. 18.

Вылцан М. А. Советская деревня накануне Великой Отечественной войны. 1938–1941 гг. М., 1970. С. 46.

ИСК. Т. 3. С. 27–28; Федорова М. И. Указ. соч. С. 21.

Там же. С. 59.

Клещев В. А. Из истории колхозного строительства у эвенков (Зейский район) // Записки Амурского областного музея краеведения и общества краеведения. Благовещенск, 1961. Т. 5. С. 60.

КПСС в резолюциях… Т. 7. С. 65.

Первенец советского тракторостроения: История Волгоградского двух орденов Ленина, орденов Отечественной войны I степени и Трудового Красного Знамени тракторного завода им. Ф. Э. Дзержинского. Волгоград, 1980. С. 101, 105.

ИСК. Т. 3. С. 57.

Тракторы и сельхозмашины. 1967. № 7. С. 46; ИСРК. Т. 3. С. 63; ИСК. Т. 3. С. 57.

Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. М., 1968. С. 127; ИСК. Т. 3. С. 57; ИСРК. Т. 3. С. 63.

«Коммунару» – 100 лет. Запорожье, 1963. С. 60–61.

Котенок И. П. и др. Гомсельмаш. Минск, 1970. С. 49, 55.

Очерки социально-экономической и культурной жизни Сибири. Новосибирск, 1972. Ч. 2. С. 249–252.

Коммунистическая партия – организатор союза рабочего класса и крестьянства. Ташкент, 1966. С. 54, 58.

Зайцев Е. В. КПСС – организатор производственной смычки рабочих и крестьян в годы третьей пятилетки: На материалах Дона и Кубани // Учен. зап. / Ростовский пед. институт. 1957. Вып. 4 (23). С. 9.

«Коммунару» – 100 лет. С. 61.

ИСРК. Т. 3. С. 542.

Там же.

Развитие советского сельскохозяйственного машиностроения с 1921 по 1958 г.: Стат. сборник. М., 1959. С. 15, 144; История Коммунистической партии Советского Союза. М., 1970. Т. 5. Кн. 1. С. 46.

ИСК. Т. 3. С. 58.

Вылцан М. А. Колхозный строй накануне Великой Отечественной войны // История СССР. 1962. № 1. С. 36.

Венжер В. Г. Основные вопросы производственной деятельности МТС. М., 1949. С. 40

ИСК. Т. 3. С. 59.

Там же.

ИСК. Т. 3. С. 62.

Там же.

Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. С. 156; ИСРК. Т. 3. С. 64.

ИСК. Т. 3. С. 64.

Ивашкин С. С. Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании сельского хозяйства Казахстана. 1918–1958 гг. // Вопросы истории. 1968. № 11. С. 48; Вылцан М. А. Советская деревня накануне Великой Отечественной войны. С. 98; ИСРК. Т. 3. С. 64.

Арутюнян Ю. В., Вылцан М. А. Историческая роль МТС и их реорганизация. М., 1958. С. 53–56; Зеленин И. Е. Совхозы СССР в годы довоенных пятилеток. 1928–1941. М., 1982. С. 231–233.

Труд. 1936. 3 марта.

Борьба КПСС за укрепление союза рабочего класса и крестьянства. М., 1963. С. 213.

Спектор Н. П., Куликов В. И. Одна цель двух классов. М., 1967. С. 87.

Славный путь Ленинского комсомола. М., 1974. Т. 2. С. 37.

Кузеев Р. Г., Ямалов М. Б. Рабочий класс – колхозному крестьянству: Из опыта шефства рабочего класса над колхозным крестьянством. Исторический очерк. Уфа, 1974. С. 15.

Очерки истории Тульской организации КПСС. Тула, 1967. С. 419–420.

ИСРК. Т. 3. С. 146.

Роль рабочего класса в социалистическом преобразовании деревни в СССР. С. 162–163.

«Коммунару» –100 лет. С. 61.

Культурное строительство СССР: Стат. сборник. М.; Л. , 1940. С. 114.

ИСК. Т. 3. С. 66.

ИСРК. Т. 3. С. 147.

Очерки истории Ленинградской организации КПСС. Л. , 1980. Т. 2. С. 336.

Учительская газета. 1938. 23 июля.

Там же. 29 дек.

Правда, 1939. 25 янв.

Пиналов С. А., Чернявский Г. И. История культурно-просветительской работы в СССР. Харьков, 1970. Ч. 2. С. 176.

Известия. 1940. 3 авг.

ИСРК. Т. 3. С. 148.

Зайцев Е. В. Указ. статья. С. 11.

ИСК. Т. 3. С. 127–128.

Цит. по: Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 234.

Цит. по: Городецкий Г. Роковой самообман: Сталин и нападение Германии на Советский Союз / Пер. с англ. М., 2008. С. 344.

Там же. С. 350.

Цит. по: Ивницкий Н. А. Судьба раскулаченных в СССР. М., 2004. С. 287.

Khrushchev N. Khrushchev Remembers. Boston, 1970. P. 176–177.

Цит. по: Ржешевский О. А. Международное положение СССР накануне войны // Вторая мировая и Великая Отечественная войны: исторические уроки и проблемы геополитики. М., 2010. С. 29.

Городецкий Г. Роковой самообман. С. 362.

Верт А. Россия в войне. 1941–1945/Авториз. пер. санш. М., 2001. С. 40–41.

Правда. 1941. 14 июня.

Верт А. Россия в войне. С. 53.

Там же. С. 94.

Дойч Г. С. Заговор против Гитлера: Деятельность Сопротивления в Германии.

1939–1944 / Пер. с англ. М., 2008. С. 133.

Цит. по: Городецкий Г. Роковой самообман. С. 351.

Верт А. Россия в войне. С. 78.

Социалистическое земледелие. 1936. 20 июня; История советского крестьянства. М, 1987. Т. 3. С. 136–137.

Цит. по: Кларк А. План «Барбаросса»: Крушение Третьего рейха. 1941–1945 / Пер. с англ. М., 2004. С. 48.

Цит. по: Кларк А. План «Барбаросса»… С. 49.

Верт А. Россия в войне. С. 7.

Малышева Е. М. Патриотизм и коллаборационизм в годы Великой Отечественной войны // Россия в XX веке. Война 1941–1945 годов: современные подходы. М., 2005. С. 306.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М., 1990. С. 77.

Верт А. Россия в войне. С. 67.

Там же. С. 41.

Верт А. Россия в войне. С. 67–68.

Военно-исторический журнал. 1992. № 2. С. 53–58.

Соколов А. К. Основные направления фальсификации истории Великой Отечественной войны в зарубежной и российской историографии: истоки, причины, следствия II Сборник Русского исторического общества. М., 2011. № 11 (159). С. 16.

Якобсен Г.-А. 1939–1945. Вторая мировая война: Хроника и документы / Пер. с нем. // Вторая мировая война: два взгляда. М., 1995. С. 34.

Генералы и офицеры вермахта рассказывают…: Документы из следственных дел немецких военнопленных. 1944–1951 / Сост.: В. Г. Макаров и B.C. Христофоров. М., 2009. С. 107.

Москва военная. 1941–1945: Мемуары и архивные документы. М., 1995. С. 44–46; 1941 год. Страна в огне: Документы и материалы. М., 2011. Кн. 2. С. 84–85.

Майский И. М. Дневник дипломата: Лондон, 1934–1943 гг. М., 2006. Кн. 2. Ч. 2. С. 6.

Цит. по: Якобсен Г.-А. 1939–1945… С. 170.

Цит. по: Якобсен Г.-А. 1939–1945… С. 24.

Цит. по: Лeccep Й. Третий рейх: символы злодейства. История нацизма в Германии. 1933–1945 / Пер. с англ. М., 2010. С. 268.

Патриотизм трудящихся Иркутской области в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): Сб. документов и материалов. Иркутск, 1965. С. 14.

Seaton A. The Russ-German War. 1941–1945. L., 1971. P. 54.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 189–191.

Там же. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 2510. Л. 318.

Там же. Ф. 5446. Оп. 48 а. Д. 2544. Л. 3.

Анисков В. Т. Крестьянство против фашизма. 1941–1945: История и психология подвига. М., 2003. С. 36–37.

История советского крестьянства. М., 1987. Т. 3. С. 174–175. (Далее – ИСК. Т. 3.)

Ист. архив. 1962. № 6. С. 26.

ИСК. Т. 3. С. 180.

Важнейшие решения по сельскому хозяйству за 1938–1946 гг. М., 1948. С. 310–311.

ИСК. Т. 3. С. 181.

Вылцан М. А. Крестьянство России в годы Большой войны. 1941–1945: Пиррова победа. М., 1995. С. 17.

Вылцан М. А., Кондрашин В. В. Патриотизм крестьянства // Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 56.

Советская Сибирь. 1942. 28 марта.

ИСК. Т. 3. С. 181–182.

Урал – фронту. М., 1985. С. 130.

Буянов И. А. Тебе, жизнь. М., 1965. С. 130.

Арутюнян Ю. В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970. С. 44–45; Советская экономика в период Великой Отечественной войны. 1941–1945 гт. М., 1970. С. 263.

Калинин М. И. О весеннее-полевых работах. Ярославль. 1942. С. 7.

ИСК. Т. 3. С. 189.

Известия. 1941. 6 авг.

Синицын А. М. Всенародная помощь фронту. М., 1979. С. 142.

ИСК. Т. З. С. 251.

Калинин М. И. О коммунистическом воспитании. М., 1947. С. 235.

Овсянкин Е. И. В годы суровых испытаний. Архангельск, 1965. С. 80.

Там же. С. 67; ИСК. Т. 3. С. 195.

Ист. архив. 1962. № 6. С. 52–53.

ИСК. Т. 3. С. 209.

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 307–308, 422–431.

История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941–1945. М., 1961. Т. 2. С. 167, 516.

ИСК. Т. 3. С. 212.

Кузница Победы: Подвиг тыла в годы Великой Отечественной войны. Очерки и воспоминания. М., 1974. С. 371.

Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: Обзорный том. М., 1995. С. 301.

Вознесенский Н. А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948. С. 97.

Численность скота в СССР. М., 1957. С. 6–7.

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 194, 442–443.

Страна Советов за 50 лет. М., 1967. С. 122, 130, 149; История Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945. М., 1965. Т. 6. С. 67, 69.

Численность скота в СССР. М., 1957. С. 6–7.

История социалистической экономики СССР. М., 1978. Т. 5. С. 387.

ИСК. Т. 3. С. 241.

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 210.

ИСК. Т. 3. С. 241.

ИСК. Т. 3. С. 223.

Там же. С. 222.

Там же. С. 222; Коммунист. 1967. № 11. С. 99.

Народное хозяйство СССР за 60 лет: Юбилейный стат. ежегодник. М., 1977. С. 12, 14.

Страна Советов за 50 лет. М., 1967. С. 122, 128, 130–131.

ИСК. Т. 3. С. 224.

Вылцан М. А. Указ. соч. С. 24.

Советское крестьянство: Краткий очерк истории. М., 1973. С. 384.

Вознесенский Н. А. Указ. соч. С. 90.

Stettinis E.R. Lend-Leus. N.Y., 1944. P. 192; Чернявский У. Г. Война и продовольствие: Снабжение городского населения в Великую Отечественную войну. М., 1964. С. 20.

Всемирно-историческая победа советского народа. 1941–1945. М., 1971. С. 306–307.

Правда. 1984. 20 янв.

Томская партийная организация в годы Великой Отечественной войны: Сборник документов. Томск, 1962. С. 52–53, 115.

Уральский рабочий. 1941. 19сент.

История советского крестьянства. М., 1987. С. 197. (Далее – ИСК. Т. 3.)

Арутюнян Ю. В. Советское крестьянство в годы Великой Отечественной войны. М., 1970. С. 42; Анисков В. Т. Колхозное крестьянство Сибири и Дальнего Востока – фронту. 1941–1945. Барнаул, 1966. С. 142–143; ИСК. Т. 3. С. 197.

Собрание Постановлений Правительства СССР. 1942. № 4. Ст. 60.

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 42, 98, 100; Очерк истории Хабаровской краевой организации КПСС. Хабаровск, 1979. С. 247; ИСК. Т. 3. С. 198.

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1973. Т. 10. С. 612.

Славный путь Ленинского комсомола. М., 1974. Т. 2. С. 178.

История социалистической экономики СССР. М., 1978. Т. 5. С. 385.

ИСК. Т. 3. С. 198.

Союз созидателей нового общества: Краткий очерк истории союза рабочих и крестьян. 1917–1977. М., 1979. С. 185.

Идеологическая и организаторская работа КПСС в период строительства социализма и коммунизма. Л. , 1976. С. 74.

Правда. 1942. 8 июля.

ИСК. Т. 3. С. 198–199.

Правда. 1942. 5 июня.

Коммунистическая партия в период Великой Отечественной войны, июнь 1941–1945. М., 1961. С. 357–358.

Союз созидателей нового общества. С. 185.

Уральский рабочий. 1942. 15февр.

ИСК. Т. 3. С. 199.

История завода «Динамо»: «Динамо» в наши дни. История завода. М., 1973. Кн. 3. Ч. 1. С. 204.

Слово о Мотовилихе: Годы. События. Люди. Пермь, 1974. С. 553.

ства // Историко-филологический сборник. Сыктывкар, 1960. Вып. 6. С. 98; Ару-тюнян Ю. В. Указ. соч. С. 147.

Союз созидателей нового общества. С. 192.

Люшин С. П. Участие трудящихся Волгограда в подъеме сельского хозяйства области. 1944–1958 // Сб. науч. работ / Волгогр. пед. ин-т. 1964. Вып. 1. С. 116.

Шушкин Н. Н., Улитин С. Д. Союз рабочих и крестьян в Великой Отечественной войне: На материалах республик и областей Северо-Запада РСФСР. Л. , 1977. С. 87.

Докучаев Г. А. Рабочий класс Сибири и Дальнего Востока в годы Великой Отечественной войны. М., 1973. С. 240.

Ежов В. А. Рабочие Ленинграда в борьбе за восстановление города. 1944–1945. Л„1961. С. 98–99.

Союз созидателей нового общества. С. 185.

Анисков В. Т. Указ. соч. С. 209.

Правда. 1942. 20 марта.

Ивашкин С. С Из истории помощи рабочего класса сельскому хозяйству в годы Великой Отечественной войны // История СССР. 1975. № 3. С. 144.

Анисков В. Т. Указ. соч. С. 209.

Материалы по истории Владивостока. Владивосток, 1960. Кн. 2. С. 130.

ИСК. Т. 3. С. 201.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 1. Д. 307. Л. 24.

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 144.

Шушкин Н. Н., Улитин С. Д. Указ. соч. С. 87.

Социалистическое земледелие. 1943. 18 февр.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. М., 1968. Т. 3. С. 103.

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 145.

Материалы по истории Владивостока. Кн. 2. С. 129.

Правда. 1944. 26 февр.; История второй мировой войны. 1939–1945. М., 1977. Т. 8. С. 360.

Украинская ССР в Великой Отечественной войне Советского Союза. 1941–1945: Документы и материалы. Киев, 1975. Т. 3. С. 220–221.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 184. Л. 43; Комсомольская правда. 1942. 22 февр.; Большевик. 1943. № 19/20. С. 50; Союз созидателей нового общества. С. 193, 197.

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 146.

Материалы по истории Владивостока. Кн. 2. С. 130.

Социалистическое земледелие. 1943. 18 февр.

ИСК. Т. 3. С. 203.

Правда. 1943. 3 июля.

Нерушимый союз рабочих и крестьян. Свердловск, 1966. С. 16.

История Кузнецкого металлургического комбината им. В. И. Ленина. М., 1973. С. 296.

История социалистической экономики СССР. Т. 5. С. 399.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 291. Л. 21; ИСК. Т. 3. С. 203.

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 144.

Нерушимый союз рабочих и крестьян. С. 17.

ИСК. Т. 3. С. 204.

Идеологическая и организаторская работа КПСС… С. 72.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 8. Д. 141. Л. 54.

Спектор Н., Куликов В. Одна цель двух классов. М., 1967. С. 98.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 7679. Оп. 8. Д. 262. Л. 12–14.

Там же. Ф. 7678. Оп. 7. Д. 196. Л. 5–6.

Там же. Л. 1–50.

ГАРФ. Ф. 5451. Оп. 24. Д. 241. Л. 18.

Союз созидателей нового общества. С. 193.

Слово о Мотовилихе. С. 553–554.

Люшин С. П. Указ. статья. С. 116.

Социалистическое сельское хозяйство. 1945. № 3. С. 23; 1946. № 7/8. С. 75.

Очерки истории Орловской партийной организации. Тула, 1967. С. 267.

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 10. С. 625.

Арутюнян Ю. В. Указ. соч. С. 42, 98, 100; История социалистической экономики СССР. Т. 5. С. 385.

История советского рабочего класса. М., 1984. Т. 3. С. 339.

Плотников А. П. Всенародная помощь колхозникам Тульской области в ликвидации ими последствий временной фашистской оккупации // Учен. зап. / Моск. обл. пед. ин-т им. Н. К. Крупской. 1964. Т. 135. Вып. 8. С. 257–258; Очерки истории Тульской организации КПСС. Тула, 1967. С. 463–464.

Смоленщина в дни войны и в дни восстановления. Смоленск, 1946. С. 51.

Филимонова Г. С. Указ. статья. С. 98.

Филимонова Г. С. Указ. статья. С. 96–97.

Люшин С. П. Указ. статья. С. 116.

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 10. С. 624.

Борьба партии и рабочего класса за восстановление и развитие народного хозяйства СССР. 1943–1950. М, 1978. С. 205–207.

Первенец советского тракторостроения: История Волгоградского двух орденов Ленина, орденов Отечественной войны I степени и Трудового Красного Знамени тракторного завода им. Ф. Э. Дзержинского. Волгоград, 1980. С. 162–163.

Решения партии и правительства по хозяйственным вопросам. Т. 3. С. 115.

Там же. С. 183–184.

Пустынников И.А., Севастьянов K.P. Ордена Ленина Алтайский тракторный: Очерк истории Алтайского тракторного завода им. М.И. Калинина. Барнаул, 1978. С. 57–60.

Экономическая жизнь СССР. 1917–1965: Хроника событий и фактов. М., 1967. Кн. 1. С. 377, 384

Очерки истории Смоленской организации КПСС. М., 1970. С. 360.

Очерки истории Орловской партийной организации. С. 270.

История Второй мировой войны. Т. 8. С. 377.

Кравченко Г. С. Экономика СССР в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. М., 1970. С. 254.

ИСК. Т. 3. С. 323.

Люшин С. П. Указ. статья. С. 116.

Ежов В. А. Указ. соч. С. 99.

Ивашкин С. С. Указ. статья. С. 143.

История СССР с древнейших времен до наших дней. Т. 10. С. 610.

Очерки истории Брянской организации КПСС. Тула, 1968. С. 278.

Очерки истории Смоленской организации КПСС. С. 360.

Правда. 1944. 5 февр.

Марочкин В. «Выслать в отдаленные края Союза ССР всех украинцев…» // Литературная Украина. 1992. 27 февр.

Москаль Е. Н. Сеятели вражды: По поводу одной провокации «Литературной Украины» // Военно-исторический журнал. 1992. № 4–5. С. 38–40.

Центральный государственный архив общественных организаций Украины (ЦГАООУ). Ф. 1. Оп. 70. Д. 997. Л. 91. Немецкая листовка.

Так это было: Национальные репрессии в СССР. 1919–1952 годы. Худож. – док. сборник / Сост. С. У. Алиева. М., 1993. Т. 3. С. 140–141.

Козлов В. А., Локтева O. K. «Архивная революция» в России (1991–1996) // Свободная мысль. 1997. № 1. С. 118–119.

Сталинские депортации. 1928–1953 / Сост. Н. Л. Поболь, П. М. Полян. М., 2005. С. 781–782, 787–788.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9401. Оп. 2. Д. 761. Л. 41–42.

О культе личности и его последствиях: Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза. 25 февраля 1956 года // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 152.

Советская Украина в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945: Документы и материалы. Киев, 1980. Т. 3. С. 74.

Там же. С. 74–75; История советского крестьянства. Т. 3. Крестьянство накануне и в годы Великой Отечественной войны. 1938–1945 / Редколлегия: М. А. Вылцан (отв. ред.) и др. М., 1987. С. 341.

Датнер Ш. Преступления немецко-фашистского вермахта в отношении военнопленных / Пер. с польск. М., 1963; Назаревич Р. Советские военнопленные в Польше в годы Второй мировой войны и помощь им со стороны польского населения // Вопросы истории. 1989. № 3; Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных // Вопросы истории. 1995. № 4; и др.

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945: Eine Studie flber Besatzungspolitik. Dflsseldorf, 1958. S. 440.

Там же.

Штрайт К. Солдатами их не считать: Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 годах / Пер. с нем. М., 1979. С. 99; Дугас К. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти: Советские военнопленные между Гитлером и Сталиным. Париж, 1994. С. 399; Полян П. М. Жертвы двух диктатур: Остарбайтеры и военнопленные в Третьем рейхе и их репатриация. М., 1996. С. 65, 71.

Цит. по: Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: Обзорный том. М., 1995. С. 260.

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 399.

Война и общество. 1941–1945 / Отв. редактор Г. Н. Севастьянов. М., 2004. С. 234.

Streit C. Keine Kameraden: Die Wehrmacht und die sowjetichen Krigsgefangenen 1941–1945. Bonn, 1991. S. 244–246.

Schustereit H. Vabanque: Hitlers Angriff und die Sowietunion 1941. Herford; Bonn, 1988. S. 69.

Streit С. Keine Kameraden. S. 128–130.

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. 1996. С. 71.

Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование / Под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева. М., 1993. С. 334.

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 59.

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. 1996. С. 66–67.

Гриф секретности снят. С. 140.

Там же. С. 338.

Там же. С. 140.

Там же. С. 336–337.

Полян П. М. Жертвы двух диктатур. 1996. С. 66.

Судьбы военнопленных и депортированных граждан СССР: Материалы Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 92.

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland 1941–1945: Eine Studie iiber Besatzungspolitik. Diisseldorf, 1958. S. 440; Судьбы военнопленных и депортированных граждан СССР: Материалы Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий // Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 92.

Гриф секретности снят. С. 338–339.

Гриф секретности снят. С. 139.

Там же. С. 140.

Там же. С. 140–141.

Streit С. Keine Kameraden. S. 244–246.

Dallin A. Deutsche Herrschaft in Russland. S. 440.

Дугас K. A., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 399.

Гриф секретности снят. С. 338.

Там же. С. 131.

Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование / Под общей редакцией Г. Ф. Кривошеева. М., 2001. С. 237.

Дембицкий Н. П. Судьба пленных // Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 236.

Пронько В. А. Цена Победы // Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 392.

Население России в XX веке: Исторические очерки. Т. 2. 1940–1959 / Отв. редакторы: Ю. А. Поляков, В. Б. Жиромская. М., 2001. С. 144.

Всероссийская Книга Памяти. 1941–1945: Обзорный том. 2-е изд., доп. и испр. М., 2005. С. 261.

Streit С. Keine Kameraden. S. 244.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 53; Д. 55. Л. 135.

Гриф секретности снят. С. 131.

Streit С. Keine Kameraden. S. 244–245.

Дугас И. А., Черон Ф. Я. Вычеркнутые из памяти. С. 59.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 125–126.

Руденко Р. А. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта. С. 4.

Руденко P. A. Забвению не подлежит // Правда. 1969. 24 марта. С. 4.

История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1973. Т. 10. С. 390.

Великая Отечественная война. 1941–1945: Энциклопедия. М., 1985. С. 157.

Советский Союз в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 1976. С. 369.

Streit С. Keine Kameraden. S. 259.

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками: Сборник материалов. М., 1958. Т. 3. С. 130

Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР, 1990, № 4; Он же. Рождение «второй эмиграции». 1944–1952 // Социологические исследования, 1991, № 4; Он же. Репатриация советских граждан и их дальнейшая судьба. 1944–1956 гг. // Социологические исследования. 1995. №№ 5 и 6; Он же. Репатриация перемещенных советских граждан // Война и общество. 1941–1945. Кн. 2. М., 2004; Шевяков А. А. «Тайны» послевоенной репатриации // Социологические исследования. 1993. № 8; Он же. Репатриация советского мирного населения и военнопленных, оказавшихся в оккупационных зонах государств антигитлеровской коалиции // Население России в 1920–1950-е годы: численность, потери, миграции. М., 1994; Полян П. М. Жертвы двух диктатур. М., 1996; Арзамаскин Ю. Н. Заложники Второй мировой войны: Репатриация советских граждан в 1944–1953 гг. М., 2001; и др.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 3, 223.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 2. Л. 2–3.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 16. Л. 12–13.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 17.

Там же. Л. 16–17.

Там же. Оп. 1. Д. 241. Л. 171.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 644. Оп. 1. Д. 296. Л. 237–239.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 2. Л. 118.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 22–23; Ф. 5446. Оп. 46 а. Д. 51. Л. 11–20.

Правда. 1944. 11 нояб.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 10. Л. 11.

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 5. Л. 55–56.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 127–130.

Там же. Оп. 1. Д. 21. Л. 10–11; Д. 22. Л. 5.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 1. Л. 31–34.

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти: История Советского Союза с 1917 года до наших дней. London, 1986. С. 498.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 21. Л. 10–11.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 46.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4а. Д. 2. Л. 19–22. Полный текст соглашения с Францией опубликован в кн.: Полян П. М. Указ. соч. С. 377–379.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1 а. Д. 191. Л. 125–126; Оп. 2. Д. 96. Л. 169.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 229–230; Д. 7. Л. 135–139.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 10. Л. 51.

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 38.

Там же. Оп. 4 а. Д. 2. Л. 23–24.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 22.

Там же. Оп. 1. Д. 239. Л. 205–206.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 80 а. Д. 11963. Л. 27–28.

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 68.

Там же.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 23.

Жуков Д. А., Ковтун И. И. 29-я гренадерская дивизия СС «Каминский». М., 2009. С. 203.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 63–64.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 7. Л. 31.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 15. Л. 6–8.

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 2. Л. 121; РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 418.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 28–29.

Там же. Д. 2. Л. 48, 123–124.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 111–112.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 21.

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 203.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 203.

Там же. Л. 157–158.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1 а. Д. 192. Л. 81; Ф. 9408. Оп. 1. Д. 2. Л. 175

Чайковский А. С. Плен: За чужие и свои грехи (Военнопленные и интернированные в Украине. 1939–1953 гг.). Киев, 2002. С. 256.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 2. Д. 137. Л. 202–207.

Там же. Ф. 9415. Оп. 3. Д. 1401. Л. 72–73.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 22.

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 239. Л. 185.

Там же. Ф. 7317. Оп. 20. Д. 1. Л. 103.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 2828. Л. 98.

Там же. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175, 270–271; Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 223, 226.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 10. Л. 1, 4, 8, 12, 28, 33, 38, 43, 49, 55, 60, 65, 70, 75, 79, 82, 88; Д. 22. Л. 1, 7, 9, 13; Ф. 9526. Оп. 4а. Д. 1. Л. 62, 223; Д. 7. Л. 157.

ГАРФ.Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 226–229. В эту статистику вошли все репатрианты (4 199 488), а также 241 413 внутренних перемещенных лиц (211316 гражданских и 20 097 военнопленных).

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 226–229. В эту статистику вошли все репатрианты (4 199 488), а также 241 413 внутренних перемещенных лиц (211316 гражданских и 20 097 военнопленных).

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 4. Л. 18.

Там же. Оп. 3. Д. 53. Л. 270–271.

Там же. Д. 54. Л. 42.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 77.

Там же. Л. 81–82; Ф. 9526. Оп. 4. Д. 33. Л. 120.

Полян П. М. Указ соч. С. 68.

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 267.

Там же. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 82.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 19. Л. 35.

Там же. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 50. Л. 189–190.

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 5–6.

Брюханов А. И. Вот как это было: О работе миссии по репатриации советских граждан. Воспоминания советского офицера. М., 1958. С. 127–128.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 86 а. Д. 12345. Л. 81–82; Ф. 9526. Оп. 4. Д. 33. Л. 120.

Внешняя политика Советского Союза: Документы и материалы. Январь – декабрь 1949 г. М., 1953. С. 85.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 7. Л. 5–6.

Правда. 1945. 4 окт.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 50 а. Д. 6724. Л. 3–8.

История Великой Отечественной войны Советского Союза. 1941–1945. М., 1965. Т. 5. С. 107.

Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. С. 499.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1 а. Д. 193. Л. 204об.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 174–176.

Там же. Ф. 5446. Оп. 47 а. Д. 23. Л. 11–12.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 47 а. Д. 10. Л. 55.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 2. Л. 89–90; Д. 7. Л. 153–154.

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 215, 251, 254.

Там же. Ф. 9526. Оп. 7. Д. 44. Л. 251.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 7. Д. 44. Л. 251–252.

Пропаганда и агитация в решениях и документах ВКП(б). М., 1947. С. 486–487.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 641. Л. 315.

Там же. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 106.

Там же. Л. 226–228.

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1225. Л. 57.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1225. Л. 26–28.

Там же. Ф. 9526. Оп. 1. Д. 241. Л. 7; Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 159; Война и общество. 1941–1945. М., 2004. Кн. 2. С. 259.

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 457. Л. 194–198.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 48 а. Д. 13. Л. 20.

Там же. Ф. 9526. Оп. 4. Д. 62. Л. 225.

Там же. Ф. 5446. Оп. 48а. Д. 13. Л. 31–34.

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 208–209.

См., напр.: Семиряга М. И. Судьбы советских военнопленных // Вопросы истории. 1995. № 4. С. 32.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 7. Д. 44. Л. 251.

Там же. Ф. 5446. Оп. 50 а. Д. 6723. Л. 34.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 49 а. Д. 62. Л. 7.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 50 а. Д. 6723. Л. 33.

См.: Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 108.

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 667. Л. 256–257.

Новая и новейшая история. 1996. № 2. С. 108.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 641. Л. 22–68.

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 333. Л. 99–104; Сталинские депортации. 1928–1953. М., 2005. С. 610–613.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 54. Л. 5; Оп. 4а. Д. 1. Л. 228–229.

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 457. Л. 198.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1265. Л. 1.

Там же. Д. 1306. Л. 1.

Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 96.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 12. Д. 207. Б/л.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 573. Л. 290.

ГАРФ. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 1. Л. 31–33.

Там же.

Там же. Ф. 5446. Оп. 47а. Д. 81. Л. 3, 6.

Там же. Ф. 9408. Оп. 1. Д. 1. Л. 49.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 436. Л. 65–67, 106; Д. 642. Л. 14–15.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 488. Л. 3–8.

Там же. Д. 489. Л. 39, 43.

Там же. Ф. 7523. Оп. 65. Д. 65. Л. 1–2.

Там же. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1248. Л. 51.

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 950. Л. 130–131, 146.

Там же. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 614. Л. 178.

Земсков В. Н. Численность и состав спецпселенцев по состоянию на 1 января 1953 г. // Аргументы и факты. 1989. № 39; Земсков В. Н. «Архипелаг ГУЛАГ»: глазами писателя и статистика // Аргументы и факты. 1989. № 45; Земсков В. Н. К вопросу о репатриации советских граждан. 1944–1951 годы // История СССР. 1990. № 4; Земсков В. Н. Об учете спецконтингента НКВД во всесоюзных переписях населения 1937 и 1939 гг. // Социологические исследования. 1991. № 2; Земсков В. Н. ГУЛАГ: историко-социологический аспект // Социологические исследования. 1991. № 6 и 7; и др.

Некрасов В. Ф. Десять «железных» наркомов // Комсомольская правда. 1989. 29 сент.; Дугин А. Н. ГУЛАГ: открывая архивы // На боевом посту. 1989. 27 дек.; Земсков В. Н., Нохотович Д. Н. Статистика осужденных за контрреволюционные преступления в 1921–1953 гг. // Аргументы и факты. 1990. № 5; Дугин А. Н. ГУЛАГ: глазами историка // Союз. 1990. № 9; Дугин А. Н. Говорят архивы: Неизвестные страницы ГУЛАГа // Социально-политические науки. 1990. № 7; Земсков В. Н. Заключенные, спецпоселенцы, ссыльнопоселенцы, ссыльные и высланные: статистико-географический аспект // История СССР. 1991. № 5; Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923–1953 гг.: источники и их интерпретация // Отечественные архивы. 1992. № 2; и др.

Антонов-Овсеенко А. В. Противостояние // Литературная газета. 1991. 3 апр. С. 3.

Разгон Л. Э. Ложь под видом статистики: Об одной публикации в журнале «Социологические исследования» // Столица. 1992. № 8. С. 13–14.

История ССР. 1991. № 5. С. 151–152; Социологические исследования. 1992. № 6. С. 155–156.

Antonov-Ovseenko A. The Time of Stalin: Portrait of a Tyrany. New York. 1980. P. 212.

Разгон Л. Э. Ложь под видом статистики: Об одной публикации в журнале «Социологические исследования» // Столица. 1992. № 8. С. 14.

ГАРФ. Ф. 9413. Оп. 1. Д. 6. Л. 7–8; Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1154. Л. 2–4; Д. 1155. Л. 2, 20–22.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 330. Л. 55; Д. 1155. Л. 1–3; Д. 1190. Л. 1–34; Д. 1390. Л. 1–21; Д. 1398. Л. 1; Д. 1426. Л. 39; Д. 1427. Л. 132–133, 140–141, 177–178.

Антонов-Овсеенко А. В. Противостояние // Литературная газета. 1991. 3 апр.

Антонов-Овсеенко А. В. Черные адвокаты // Возрождение надежды. М., 1999. № 8. С. 3.

Мемуары Никиты Сергеевича Хрущева // Вопросы истории. 1990. № 3. С. 82.

Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 183.

Медведев Р. А. Наш иск Сталину // Московские новости. 1988. 27 ноября.

Davies R., Wheatcroft S. Steven Rosefielde’s «Kliukva» // Slavic Review, 39 (December 1980); Wheatcroft S. On Assessing the Size of Forced Concentration Camp Labour in the Soviet Union. 1929–1956 // Soviet Studies, 35, no. 2 (1983); Getty A. Origins of the Great Rurges: The Soviet Communist Party Reconsidered. 1933–1938. New York, 1985; Pittersporn G. Stalinist Simplifications and Soviet Complications: Social Tensions and Political Conflicts in the USSR. 1933–1953. Philadelphia, 1991; и др.

Правда. 1990. 14 февр.

Вечерняя Москва. 1990. 14 апр.

Размышления по поводу двух гражданских войн: Интервью А. И. Солженицына испанскому телевидению в 1976 г. // Комсомольская правда. 1991. 4 июня.

Соколов А. К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 190.

Шатуновская О. Г. Фальсификация // Аргументы и факты. 1990. № 22.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1155. Л. 2–3; Д. 1190. Л. 1–34; Д. 1390. Л. 1–21; Д. 2740. Л. 1, 5, 8, 14, 26, 38, 42, 48, 52, 58, 60, 70, 96–110; Д. 2891. Л. 1, 6, 11, 16, 18; Ф. 9413. Оп. 1. Д. 11. Л. 1–2; Возрождение надежды. М., 1999. № 8. С. 3; Дугин А. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 22, 35, 41, 43, 45, 49; Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2000. Т. 1. С. 319–320; То же. М, 2001. Т. 2. С. 195.

Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2001. Т. 2. С. 195.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 2887. Л. 64.

Там же. Д. 1155. Л. 2.

См.: Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923–1960: Справочник / Сост. М. Б. Смирнов. М., 1998. С. 60–62.

ГАРФ. Ф. 9414. Оп. 1. Д. 1356. Л. 139–140; Д. 1398. Л. 9; Д. 1426. Л. 39; Д. 1427. Л. 132–133, 140–141, 177–178; Д. 1429. Л. 2–5.

Земсков В. Н. ГУЛАГ: историко-социологический аспект // Социологические исследования. 1991. № 6. С. 13.

Колеров М. А. «Архивная революция» и «оппортунисты» от истории: К вопросу о достоверности статистики сталинских репрессий // Родина. 2011. № 11. С. 130.

Там же.

Руднев В. НКВД – расстреливал, МБ РФ – реабилитирует // Известия. 1992. 3 авт.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 202.

Бирюков А. М. Колымские истории: очерки. Новосибирск, 2004. С. 250–251, 268.

Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180.

ГАРФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 4157. Л. 201–205; Попов В. П. Государственный террор в советской России. 1923–1953 гг.: источники и их интерпретация // Отечественные архивы. 1992. № 2. С. 28; Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314.

Доклад И. В. Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б). 3 марта 1937 г. // Лубянка: Сталин и главное управление госбезопасности НКВД. М., 2004. С. 98–100.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 223–226.

ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 3. Д. 53. Л. 175; Оп. 4 а. Д. 1. Л. 62, 70, 223.

Медведев Р. А. Наш иск Сталину // Московские новости. 1988. 27 ноября.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 89. Л. 205, 216.

Земсков В. Н. Спецпоселенцы в СССР. 1930–1960: Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора исторических наук. М., 2005. С. 34–35.

Черчилль У. Вторая мировая война / Пер. с англ. М., 1955. Т. 4. С. 493.

Данилов В. П. Дискуссия в западной прессе о голоде 1932–1933 гг. и «демографическая катастрофа» 30–40-х годов в СССР // Вопросы истории. 1988. № 3. С. 116–121; Конквест Р. Жатва скорби // Вопросы истории. 1990. № 4. С. 86; Население России в XX веке: Исторические очерки. М., 2000. Т. 1. С. 270–271.

Данилов В. П. Коллективизация: как это было // Страницы истории советского общества: факты, проблемы, люди. М., 1989. С. 250.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 179. Л. 241–242.

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 436. Л. 14, 26, 65–67.

Поляков Ю. А. Советская страна после окончания Гражданской войны: территория и население. М., 1986. С. 98, 118.

Лунеев В. В. Преступность XX века. М., 1997. С. 180; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314.

Черная книга коммунизма: Преступления. Террор. Репрессии / Пер. с франц. М, 1999. С. 37.

Там же. С. 36.

Известия. 1992. 3 авг.; Кудрявцев В. Н., Трусов А. И. Политическая юстиция в СССР. М., 2000. С. 314–316.

Fitzpatrick S. Review «Life and Terror in Stalin’s Russia» by Thurston // American Historical Review. 1997. Vol. 102. Is. 4. R 1193.

Народонаселение стран мира / Под ред. Б. Ц. Урланиса. М., 1974. С. 23.

Население России в XX веке. Т. 1. С. 339.

Там же. С. 339–340.

Население России в XX веке. Т. 1. С. 340.

Яковлев А. Н. Омут памяти. М., 2000. С. 432.