^{Доктор с маленьким сартом.}

Вскоре отряду приказано было выходить из города, где опасно было оставаться на ночь. Не успели еще наступить сумерки, как последние солдаты выбрались из Ургута и пришли в лагерь.

Доктор продолжал делать перевязки. Маленького сартенка он положил к себе в палатку и, войдя после перевязки к себе, застал его неспящим. Ребенок глядел во все глаза и жалобно проговорил:

— Хочу к татке.

— А мама у тебя есть? — спросил доктор.

— Аллах взял, — с серьезностью взрослого отвечал мальчик.

— А отец?

— Белая рубашка[2] ударила в лоб, и пошла кровь, — отвечал мальчик.

— И он упал?

— Нет, он меня завернул в халат и бросил.

— А как тебя зовут?

— Ляля.

— Ну, что за Ляля, будь ты лучше Коля.

— Коля, — повторил мальчик и стал внимательно смотреть в отверстие палатки.

Солдаты принесли из города вместе с массою различных вещей очень много сальных свечей и уставили их целыми рядами перед палатками, так что иллюминация вышла хоть куда.

Долго-долго смотрел новый Коля на огоньки и, вероятно, они ему очень нравились, потому что он так улыбаясь и заснул.

Как родного сына, бережно перевез Николай Петрович Колю Сартова, как он его назвал, в Самарканд и там положил в госпиталь.

Он в тот же день написал своей Марье Ивановне, жившей в Ташкенте, какого миленького приемного сына нашел в саду сакли, и составлял целые планы, как они будут его растить и воспитывать.

^Сарты.

Сарты так часто терпели от различных покорителей своих, что поневоле приучились лгать.

Маленький; Коля, лежа в госпитале среди русских, солдат, очень скоро выучился понимать, что говорят белые рубашки, и когда через шесть недель Николай Петрович разбинтовал его ногу, он уже очень порядочно объяснялся по-русски.

Коля не ходил больше голым, а денщик каждый день одевал его в белую рубашку и белые панталоны. Жизнь в казармах, которые были устроены в мечетях, так однообразна и скучна, что маленький сарт служил забавою батальону, и все с ним играли и занимались.

Добрый Николай Петрович был отправлен в начале марта на передовой пункт вместе с посланным туда отрядом. Долго шел отряд по отвратительной липкой грязи, и до передового пункта оставался только один переход.

Рано утром двинулся отряд дошагивать последнюю станцию. Мелкий и частый дождик осыпал солдат, шлепавших по жидкой глине. Перед подъемом на гору раздалась команда:

— Зарядить ружья.

Зазвенели шомполы. Пули забивались особенно тщательно, так как тут можно было нечаянно натолкнуться на неприятеля. По той самой дороге, по которой шел теперь отряд, накануне туркмены сделали нападение на русских.

Зарядив ружья, батальон тронулся. Дорога повертывала в узкую долину, посреди которой бежала маленькая быстрая бурливая речка. Она вилась то вправо, то влево, как зверек, убегавший от преследований, и потому солдатам постоянно приходилось переходить ее в брод. Хотя липкой глины теперь стало и меньше, но зато приходилось чаще идти по воде, да и дождь пошел сильнее, и вместе с дождем повалили хлопья снегу. Солдаты, однако же, точно не замечали ни ветра ни непогоды, потому что каждую минуту ждали засады и шли, постоянно озираясь и сторожась. Вот дошли, наконец, и до рокового места, где накануне было сделано нападение и где несколько человек отбивалось от целой сотни. На дороге валялась нагайка и белели среди грязи бумажки от расстрелянных патронов. Все оживились, каждому хотелось самому непременно видеть бумажки, взглянуть на историческое место.

Много часов шагали солдаты по камню, глаза перестали упорно смотреть на вершины гор. Серые шинели становились все тяжелее и тяжелее, намокнув от дождя. Шаровары давно промокли на коленях, а в сапогах хлюпала вода, попавшая за голенища во время перехода через речку. Впереди ехала карета, запряженная тройкою лошадей, в ней везли раненого накануне офицера и, другого больного. На козлах сидел офицер, не имевший лошади. Все остальные офицеры ехали верхами, прикрывая лицо от бившего снега и дождя. За каретой ехала телега с несколькими ранеными накануне солдатами, и сзади ковыляла раненая лошадь.

Солдаты уже перестали выбирать сухие места, а шли целиком — все равно везде вода. О привале не могло быть и речи. Наконец долина понемногу стала расширяться. Вдоль речки стали попадаться лужайки, болотники, и показался выход из гор.

Теперь засады бояться уже было нечего, но зато грязь сильно задерживала ноги.

— Ну, вот и укрепление! — крикнул кто-то, когда до места оставалось еще добрых версты две.

Перед отрядом, сзади которого ехал Николай Петрович, закутанный в башлык, открылась теперь широкая долина, с возвышением в конце ее. Все было уныло и пусто кругом. Укрепление походило на курган, на верху которого виднелись не то сакли, не то разрушенные стены. Внизу у подножия кургана полумесяцем расположились низенькие, приплюснутые домики, где жило все русское население передового пункта. Кругом все точно вымерло или бежало.

Оно, впрочем, так и было: кругом все вымерло и бежало от недавно бывшей тут войны.

В неприятную погоду и в хороших новых местах приезжему кажется как-то скучно, а голая местность передового пункта показалась ужасной.

Около кургана все люди попрятались по своим норам, и даже теперь известие о прибытии нового батальона и новых товарищей не заставило солдат выглянуть из своих теплых углов.

— Господа, сюда пожалуйте! — раздался в это время густой бас справа.

Офицеры оглянулись. На пороге одной маленькой хатки стоял капитан и махал рукой.

— Милости просим. Идите сюда отдохнуть и закусить.

Офицеры и доктор гурьбой двинулись в гостеприимную хату и, пройдя что-то похожее на кухню, вошли в помещение хозяина.

Нужно быть очень неизбалованным, чтобы жить в таком помещении. В низенькой, небольшой комнате в маленьких окнах, вместо стекол, была вставлена просаленная бумага. Помещение это походило скорее на амбар, чем на комнату. Посреди потолка на веревках держалась большая кошма, а под этой кошмой на табуретках и на обрубках сидели офицеры, собравшиеся по поводу прибытия новых товарищей. В комнате было холодно и сыро, а с потолка всюду капала грязная вода, вследствие чего на полу смешалась густая грязь и местами стояли небольшие, глубокие лужи. На складной кровати была поставлена тарелка, в которую звонко шлепали грязные капли.

На грубо сколоченном столе рядом с чернильницей и книгами стояла сковорода с жареной говядиной и коробка с сардинками.

Нечего и говорить, с каким наслаждением промокшие и прозябшие офицеры сняли свои башлыки и пальто и принялись за закуску и горячий чай.

— Однако у вас тут помещение не очень роскошное, — заметил доктор.

— Что же? помещение хоть куда! — отозвался хозяин. — А вот полковник-то изловчился отлично и поставил среди комнаты палатку.

— А вы когда уходите? — спросил один из приехавших офицеров хозяина.

— Чем скорее, тем лучше. Завтра, благо вы пришли нам на смену. Еще скажите спасибо, что мы вам хоть такое-то помещение приготовили… А то здесь было поле.

— Вы и строили все это?

— А как же? Мы. Мы и кирпичи делали, только кирпичи-то наши дождя не выдерживают.

Доктору не сиделось на месте.

— Куда вы, доктор? — спросил капитан.

— Пойду посмотреть, как поместились мои пациенты, — отвечал он.

Никто не задерживал доктора.

Солдатики, придя на место, не сейчас избавились от дождя: им пришлось ждать, построясь развернутым фронтом.

Наконец их повели к низенькой двери казарм. Густым туманом обдало их из этих дверей, и вслед затем они попали в страшную темноту. В первый момент глаз видел только какие-то светлые четырехугольные пятна сквозь дымку застилавшего все казармы тумана.

Нужно было простоять несколько времени, чтобы приглядеться к этой темноте. Лишь мало-помалу начинали солдаты разбирать, куда они попали. Низенькое длинное здание, с темными земляными стенами и крошечными окнами, заклеенными серой печатной и даже синей сахарной бумагой, были битком набиты народом. Потолок казармы, подпертый посреди шестами, был сделан из ветвей деревьев, засыпанных землей. Кругом стен были понаделаны нары и самодельные кровати. С потолка торчали разные сучья и веточки и служили вешалками для солдатского имущества. На полу казарм была такая грязь, что ноги так и разъезжались. Над своими кроватями солдаты растянули разные куски холста, платки и скатерти, чтобы прикрыться от капавшего дождя. Почти все обитатели казармы сидели или лежали на постелях.

— Ну, казарма, нечего сказать! — проговорил кто-то из вновь прибывших.

— Все же лучше, чем стоять-то на дворе, — тотчас же послышался ответ.

— Где же нам расположиться? — опять спросил кто-то.

— А где придется, там и ладно, — снова послышалось в ответ.

Промокшие солдаты постояли, постояли, да и начали пробираться по стенкам. Они поставили ружья, махнув руками, стряхнули грязь с пальцев, промокшими насквозь рукавами шинелей обтерли себе лица и продолжали стоять, не снимая шинелей, от мокроты торчавших как кожаные.

— Чего стоите? присядьте, — проговорил кое-кто из обитателей казарм.

Гости присели на края постелей. Разговор начался с расспросов, кто из какой губернии.

Наконец солдатам принесли водки. Не торопясь подходили мокрые фигуры к ведру, поставленному на нарах, черпали жестяной кружкой свою порцию, выпивали ее и отходили в сторону.

— С этого не согреешься, когда на тебе сухой нитки нет, — заметил кто-то.

Все-таки после водки всем как-то стало повеселее. Пришельцы стряхнули с себя лишнюю воду, высмотрели себе свободные, местечки, кое-что поразвесили и стали заводить знакомства.

Так прошел вечер, и появившийся дежурный пригласил идти за ужином. Хозяева отправились с чашками и пригласили с собой гостей. Через несколько минут все сидели кучками, резали хлеб, а прибывшие доставали из обшлагов и голенищ крепкие деревянные ложки.

Прибывшие рассказывали, как скверно было им идти по дождю.

— Еще нам-то что, все же до места дошли, — заметил кто-то из них, — а вот с обозом-то теперь так бьются. Им-то хуже нашего.

Сейчас после ужина солдаты стали укладываться спать, что было далеко не легко, так как всем приходилось потесниться.

Обозу, действительно, было хуже, чем солдатам. До самой ночи бились с ним и лошади и люди. Солдаты вязли в грязи, стараясь плечами поддержать вязнувшие в топь арбы. Когда стало совсем темно, решено было переночевать.

Отпрягли киргизы своих лошадей и опустили задние концы арбяных площадок на землю. Высоко поднялись неподвижные оглобли арб и образовали своими площадками нечто в роде косых навесов, с боков которых приходились редкие, тонкие спицы саженных колес.

Арба — это единственная колесная повозка, имеющаяся во всем Туркестане, где есть оседлое население. Она состоит из толстой деревянной оси, длиною около 4 1/2 аршин, на концах которой надеты два саженные колеса. На ось ставится платформа, сделанная из двух длинных брусьев, задняя часть которых переплетается тальником, а суживающаяся передняя служит оглоблями. Колесо с 16 спицами становится не прямо, а вкось, так что ход арбы шире, чем расстояние между верхними частями колес, вследствие этого арба не валка и удобна по скверным дорогам. Извозчик садится верхом на впряженную лошадь и ноги кладет на оглобли. Когда нагруженная тяжестью арба поднимается в гору, то платформа очень перетягивает назад, и возница в таких случаях становится на оглобли и уравновешивает тяжесть.

Офицер, шедший с обозом, подлез под одну из арб и лег, закрывшись со всех сторон, а солдаты частью ходили кругом, как караульные, а частью стояли, прислонившись спиною к чему-нибудь из обоза, потому что прилечь было некуда, так как жидкая грязь стояла вершка на два, на три, а то и больше. Долго тянулась эта мучительная, тяжелая ночь. Наконец на востоке, по черному, как черное сукно, небу, показалась сероватая полоса, и обозные встрепенулись.

— Вставайте, ваше благородие! — говорили обрадовавшиеся свету солдаты. — Вставайте, брезжит.

Все зашевелилось, и через полчаса по пустому унылому месту снова послышалось:

— Да ну, подпирай, ребята! Айда! Айда.

Ребята подпирали и чуть что везли не на себе. Наконец и эта мука кончилась, и обоз доехал до передового пункта, где собирался уже народ к выходу. Весенние дожди шли еще целую неделю, переставая иногда часа на три, на четыре, а солдаты все жили в своих душных казармах, выбегая только в промежутках белье помыть.

— Что, ребята, плохое тут житье? — спрашивал иногда Николай Петрович, проходя по казарме.

— Плохое, ваше высокоблагородие, — отвечали ему.

— Крепитесь, скоро пройдет. Только не хворайте у меня, а то беда.

Но ребята крепились, и дождались солнечных дней. Все кругом зазеленело, все оживилось. Грязь скорехонько высохла, казармы целыми днями стояли настежь, постели, одежда и все высохло.

Прислонясь к самой горе, стояла крошечная избушка или, лучше сказать, мазанка, сделанная из глины, перемешанной с мякиной. В единственной комнатке этой мазанки было полторы сажени длины и сажень ширины, но стены, потолок и пол были тщательно вымазаны глиной. Посреди одной из стен, выходившей на большую дорогу, было оставлено квадратное отверстие, служившее и выходом, и окном, и дымовой трубой. В ненастную погоду отверстие это завешивалось кошмою. В самой середине комнаты, на полу была вырыта ямка, и в ней постоянно тлели горячие уголья. Зимою обитатели мазанки грелись около этих угольев, а летом они нужны были для хозяйской торговли. По стенам на вбитых деревянных колышках висели хозяйские одежды, а в углу на полу лежала старая кошма (или войлок), покрытая двумя ватными ситцевыми одеялами, и в самом углу торчала маленькая грязная подушка в виде цилиндра. Этим и ограничивалась вся внутренняя обстановка мазанки, в переднем углу которой стояло два мешка: один с табаком, а другой с рисом.

В этой землянке спокойно жилось восьмидесятилетнему старику и веселой внучке его, девочке лет шести, по имени Тилля. У Тилли был друг — маленькая мохнатая, кривоногая шавка, ни на минуту не покидавшая свою черномазую, черноволосую госпожу.

Перед входом в мазанку, на чисто разметенной площадке был разостлан коврик, и стоял длинный всегда готовый кальян. Кальян — это трубка, длинный мягкий чубук которой проходит через сосуд с холодной водой. Кальян был единственным доходом старого деда. Все проезжающие и прохожие по бухарской дороге непременно останавливались и затягивались раза два-три крепким табаком. За такое удовольствие платилось всего только по одной чеки, то-есть по одной четверти нашей копейки, а старик с внучкой и шавкой безбедно жили на эти чеки.

Бухарская дорога постоянно оживлена. Вот старик заслышал звон колокольчиков и торопливо набивает и приготовляет свой кальян. Это идет караван из Бухары в Ташкент, и погонщики, конечно, остановятся, чтобы затянуться. Арбы высоко нагружены, и все арбенщики, т. е. извозчики, непременно забегут к старику. Тут же проходят и караваны с верблюдами, тут же идут богомольцы из Бухары в Самарканд поклониться праху Тимура, погребенного в Самарканде. У всех богомольцев за плечами котомки и за поясами страшно затасканных и изорванных халатов болтаются разные дорожные мелочи и непременно маленькие выдолбленные тыквы с нюхательным табаком, который они ежеминутно закладывают себе за щеку. Богомольцы опираются на короткие палки, выточенные узорами или раскрашенные яркими красками, с железными наконечниками.

Дедушка иногда ездит в соседнюю деревню за табаком и провизией, и тогда вся торговля и хозяйство остается на попечении маленькой Тилли и ее друга шавки. Тилля была девочка красивая, она ходила обыкновенно в красной кумачной рубашке, с заплетенными в несколько косичек черными волосами, а на шее носила нитку бус и маленькую бирюзовую сережку в правой ноздре. Дедушка же носил только белую длинную рубашку, и неподвижно, как статуя, сидел у входа в свое жилище и собирал чеки в висевший у него у пояса красный вышитый кошелек.

Вдали показались всадники, и Тилля, сидевшая на крыше и оттуда со смехом посылавшая свою шавку за быстро прятавшимися в норы сусликами, закричала дедушке:

— Это джигиты! У них кони все в мыле.

Передовой джигит, с винтовкой за спиной, был в кольчуге.

— Эй, старик, — закричал он, — русские идут! Убирайся, пока цел.

— Куда я пойду? Зачем? — печально ответил старик. — Не съедят они меня.

— Ну, как знаешь, — проговорил кто-то из отъехавших уже джигитов, — а то садись, мы довезем и тебя и девочку.

Старик махнул рукой, и джигиты, или сторожевой пикет бухарских войск, скрылись.

Прошло часа два. Девочка, услыхав, что русские идут, приутихла и спустилась вниз к дедушке.

— Никто как Бог! — шептал старик. — Ведь и русские тоже люди. Шли и к Самарканду, да ничего не сделали. А теперь что…

Со стороны Самарканда показалась точка пыли, и вот точка эта росла, росла и старик начал различать уже белые рубашки и сверкавшие на солнце штыки. Солдаты шли врассыпную, а офицеры ехали на лошадях верхом. Поравнявшись с землянкой, солдатики стали забегать покурить, и некоторые платили, а другие и так — на даровщинку. Старик угрюмо молчал, а девочка пряталась за его спину. После войска потянулся и обоз и остановился лошадей попоить. Погонщики все без исключения остановились покурить.

Вдруг к Тилли подбежал мальчик в белой рубашке и белых штанишках. Мальчик был смуглый, но не грязный, хотя и босой.

Тилля тотчас же вышла из-за спины деда. Мальчик осмотрел помещение и пригласил девочку пойти с собой.

— Коля, смотри, не забеги куда-нибудь, — крикнул ему фельдшер.

— Нет, нет, мы посидим только на крыше, — отвечал знакомый наш Коля, взбираясь на крышу.

Шавка между тем знакомилась с батальонными собаками, никогда не отстававшими от своих солдат.

Коля и Тилля тотчас же узнали друг у друга, как их зовут, и стали разговаривать, как старые знакомые.

— Бедный, так тебя русские увели, — говорила Тилля.

^{«Бедный, так тебя русские увели?»}

— Я не бедный, мне хорошо. Мне очень весело. И играю и учусь. Я азбуку знаю.

— Азбуку? Что это?

— А то, что учат в медрессе. Только я знаю азбуку русскую, а потом, сказал дядя, меня будут учить и нашей азбуке. Я теперь знаю, что руками есть нехорошо, не надо.

— А чем же? — с удивлением спросила девочка.

— Ложкой. Солдаты едят деревянной ложкой, а у моего дяди ложка блестит, и есть вилка.

Коля рассказывал девочке, что он не спит более на полу, и вообще внушил ей необыкновенное к себе почтение.

— Зачем носишь кольцо в носу, это нехорошо, — продолжал он, и девочка так сконфузилась, что тотчас же расстегнула серьгу и, сняв ее, замяла в кулачке. — Это нехорошо, это мешает сморкаться…

— Нет, — проговорила Тилля.

— Как нет, да. Ты сморкаешься рукой, и это нехорошо; а я сморкаюсь в платок, — и Коля, вытащив его из кармана, показал, как он теперь сморкался.

Коля целый год прожил у русских и, конечно, настолько цивилизовался, что мог учить маленькую дикарку.

— Коля, — крикнул фельдшер, — собирайся, простись.

— Ну, прощай, Тилля, помни меня. Дай мне что-нибудь на память, а я тебе подарю вот это колечко.

Коля снял с руки маленькое медное с зеленым камешком колечко, а Тилля протянула ему свой грязный кулачок и разжала его у него на ладони, куда упала бирюзовая сережка. Коля же надел ей перстенек на палец.

— Руки вымой, грязные! — поучительным тоном проговорил он и побежал к обозу.

Грязная маленькая Тилля печально смотрела вслед за уехавшим обозом, и, только когда все далеко уехали, она тихо сошла к дедушке.

Старик с удовольствием пересчитывал полученные им деньги, между которыми были и серебряные монеты.

— Ну вот, — обратился он к подошедшей девочке, — русские и прошли, а ничего дурного нам не сделали, а платили-то нам лучше наших.

Солнце уже начало спускаться, когда старик заметил по дороге пешехода. Это плелся отсталый русский солдат. У него в руках было только ружье, сумку же и шинель он бросил где-то дорогой.

Солдат, подойдя к землянке, выронил ружье и сам молча опустился на землю.

Старик не спрашивал, что нужно несчастному. Он налил в чашку воды и поднес ее солдату, который всю ее выпил до дна и, проговорив что-то, опустился и заснул, как убитый.

— Болен, — сказал старик и сел есть горячий пилав.

Тилля помнила, что Коля руками больше не ест, но не хотела сказать это дедушке.

Поужинав, обитатели землянки хотели уже ложиться спать, как вдруг до слуха старика что-то донеслось.

— Едут! — проговорил он. — Может-быть, не русские, надо беднягу спрятать.

Старик принялся будить солдата, но бесполезно. Бедняга был крепко болен, и, взяв его под мышки, дед приволок в землянку, положил в угол и, заставив его мешками с табаком, вышел на чистый воздух.

К мазанке подъехало четыре всадника. Первым подъехал всадник в красном халате.

— Ну, что, жив? — спросил он у деда.

— Что бы мне могли сделать русские, — отвечал старик.

— Твое счастье. А за кальян много заплатили?

— Платили. А тебе что?

— А что у тебя там в углу за штука?

— Это ружье, — проговорил другой всадник.

Всадники соскочили с лошадей и, оттолкнув старика, загородившего дверь, вошли в землянку.

В землянке послышался разговор, смех, затем стон, и произошло нечто ужасное.

— Разбойники! — проговорил старик. — Вы хуже русских.

— Молчи! — крикнул кто-то.

— Нечего молчать! Волки голодные, разб….

Далее старику говорить не пришлось, прикладом русского ружья его уложили на месте.

— Не служи русским на старости лет!

— Девчонку бери с собой, — закричал джигит в красном халате.

Тилля, как дикий зверек, прижалась к стене и укусила протянутую к ней руку.

— Кусаться, звереныш! — крикнул джигит, снимая с себя чалму и разматывая ее, чтобы запеленать девочку.

Девочка билась и кричала, что с Колей так русские не обращаются.

В ночной тиши мало-помалу замер лошадиный топот, и только слышался жалобный вой осиротевшей шавки.

А русские солдатики в это время сидели в кругу и ужинали. Коля ложился спать в офицерской палатке и рассказывал фельдшеру, как он учил девочку не носить серег в ноздрях, и показывал ему сережку.

— Ты спрячь ее к себе в кошелек, — сказал ему фельдшер Кованько, привязавшийся к нему, как к родному ребенку.

— Ах, да! Да!

И вот Коля потащил из кармана белых штанишек маленький носовой платок, складной ножик, маленький кошелек и несколько камешков. В памяти мальчика, привезенного в Ташкент, сохранилась только мазанка под горой и Тилля, отдавшая ему на память сережку из ноздри.

В Ташкент батальон пришел перед вечером, и один из офицеров тотчас же взял Колю и повез его, посадив его перед собою на седло, к Марье Ивановне, как было обещано покойному Николаю Петровичу.

В Ташкенте все дома были тогда одноэтажными, с плоскими крышами, заваленными землею, на которой росли полевые цветы и по преимуществу мак.

^{Улица в Ташкенте.}

— Дома барыня? — спросил офицер, подъехав к дому и направляясь к двери, в которой стоял сарт.

— Нет, нет, — жалобно отвечал он.

— Где же она?

В эту минуту из комнаты вышла пожилая худенькая особа, в черном платье, хотя жар стоял невыносимый.

— Пожалуйте, — проговорила она, вводя офицера и Колю в комнату, где стояли чемоданы, и обитатели которой, очевидно, собирались в дорогу.

— Марья Ивановна собирается куда-то? — спросил офицер.

— Нет, она уже собралась и уехала на тот свет, — отвечала дама. — Узнав о смерти мужа, она начала хворать; но все ждала утешения. Она ждала этого мальчика, говоря, что Николай Петрович очень полюбил его, и она, не видя, его, уже полюбила.

— Как же теперь быть? — спросил офицер..

— Она оставила завещание, предоставив все свое имущество тетке, которая живет в Верном, с тем, чтобы она воспитала мальчика и, если можно, то обеспечила его. А я еду в Сибирь и свезу его в Верный.

^{Продажа ребенка. С карт. В. В. Верещагина.}

— Как же ты освободился-то? Верно бежал? — с нетерпением спрашивал Коля.

— Нет, не бежал. А вот пришел такой день, пришли к нам бухарцы, сердитые-пресердитые, сняли цепи, исколотили нас, да и говорят: «Пошли на все четыре стороны!» Освободили нас русские, и они прислали такую бумагу: «Не смейте продавать людей, как скотину!» Ну, вот нас и отпустили. Как нас отпустили, так мы услыхали, что русские взяли и Ташкент и Самарканд. Я и подумал, что бояться нам их нечего, а надо идти скорее домой. А вот, вместо-то дома, попал в Верный к барыне, да и живу у нее вот уж четыре года.

— Коля, иди ужинать, — кричит тетя Вера.

— Ну, прощай, завтра расскажи мне еще что-нибудь, — говорил Коля.

— Приходи, расскажу, отчего не рассказать? — ответил сарт.

Решение поехать. — Покупка коня. — Землетрясение. — Возвращение верного коня. — Отъезд.

ерез четыре года Коля кончил курс в прогимназии, и диплому его радовалась не только тетя Вера, но и вся ее прислуга.

— Что же ты теперь, Коля, будешь делать? — спросила его сильно устаревшая тетя Вера.

— Я боюсь вам сказать, тетя, что мне хотелось бы сделать, — сказал Коля, встав со своего места и подходя к старушке.

Он наклонился к ней и нежно заглянул ей в глаза.

— Что же ты, мальчик мой, боишься? Разве тебе хочется что-нибудь дурное? — ласково спросила Вера Александровна.

— Тетя, мне хочется узнать, кто я такой? Меня это так мучит, что я покоя не знаю. Позвольте мне поехать по Туркестану. Ведь вы сами говорили мне, что за вещи Марьи Ивановны можно выручить больше тысячи рублей. Ну, вот на них-то я и снаряжусь.

Коля крепко поцеловал свою старушку.

— Желание твое я вполне считаю законным, дружок мой, и хотя мне тяжело расстаться с тобой, но я помогу тебе исполнить твою задачу.

Тетя Вера не заплакала, а только крепко сжала руку Коли.

— Знаете, тетя, я оденусь, как киргиз, и поеду о двуконь.

— Теперь уж поздно выезжать, или думаешь теперь же ехать?

— Нет, я поеду будущей весной, а теперь хочу поучиться и арабскому и персидскому языкам. Это мне пригодится.

Вера Александровна совсем успокоилась, узнав, что Коля пробудет с нею всю зиму.

— Знаешь, Радвай. — в тот же вечер говорил Коля своему другу сарту, — я еду искать своей родины.

— Что ты?

— Да, и поеду о двуконь.

— Так надо коней покупать?

— Да.

— Знаешь, тюря, тут приехали с гор киргизы, и у них молодая есть лошадка, что твой огонь. Настоящая искра. Хочешь, схожу и узнаю, не продаст ли?

Разговор этот имел тот результат, что через неделю во дворе Веры Александровны стояла небольшая буланая лошадка, названная Искрой.

Коля сам чистил свою Искру, сам кормил и холил ее. Искра, воспитанная в киргизской юрте вместе с детьми, была кроткая и ручная, как собака, и, попав к Коле, не только не одичала, но стала еще послушнее. Она понимала даже интонацию голоса своего господина, но, видимо, была недовольна своим новым именем, вследствие чего Коля стал ее называть ее старым именем Богун.

— Ничего, — говорил он, — я мало-помалу переделаю Богуна в Бегуна, и Бегун мой не заметит.

В лето своего выхода из гимназии Коля возмужал и сильно вырос. Он не был высокого роста, но не был и мал. Вообще он представлял из себя симпатичного юношу. Ему уже минуло восемнадцать лет, когда с городом, который он считал своим городом, так как настоящей своей родины он не знал, случилось нечто весьма тяжелое.

Верный — главный город Семиреченской области. Прежде он назывался Алматы, по имени соседней горы, которая поднимается к югу от города в виде высокой пирамидальной массы и снега которой питают реку Алматику. Верный сделался русским городом всего с 1867 года. Он состоял из отдельных кварталов, которые мало-помалу сливаются между собою. По внешнему виду это скорее сибирский, нем туркестанский город. Улицы в нем широкие, обстроенные низенькими деревянными или кирпичными домами, с русскими вывесками на лавках. Но население Верного не исключительно русское: на улицах встречаются представители почти всех рас северной и средней Азии, встречаются сарты, киргизы, таджики и даже афганцы, есть там и переселенцы мордвины, чуваши и черемисы. Чернорабочие там по преимуществу калмыки, отличающиеся длинной косой и обычаем ездить верхом на быках или на коровах. Из торговцев очень много китайцев. Китайцы — старинные посетители Верного, куда они приезжали покупать у звероловов драгоценное вещество, находящееся в начале лета в рогах оленя. Но оленей в горах Тянь-Шаня поубавилось, и потому китайцам пришлось заняться другой торговлей. Русские же купцы везут в Верный металлические изделия, которые и расходятся по всей средней Азии до границ самого Тибета.

В августе месяце, когда весь город спал, раздался страшный треск, вместе с несколькими сильными толчками. Вера Александровна вскочила в страшном испуге и тотчас же бросилась к своему Коле, но встретилась с ним в дверях. Коля прежде всего бросился к ней.

— Тетя, выходи же, скорее, — проговорил он, схватив старушку за талию и побежав с нею к двери.

^{Землетрясение в Верном.}

Двери нельзя уже было отворить, вероятно, ее прижало косяком. Коля в один миг распахнул окно, выскочил сам и принял тетю, которую повел к пустырю. Старушка, побледнев, как полотно, только крестилась.

— Садитесь, тетя, а я сбегаю за лошадью, — проговорил Коля и, как стрела, пустился обратно.

Вера Александровна громко закричала, но Коля не слыхал уже ее крика. Он два раза упал, потому что земля точно уходила из-под его ног, но снова вскакивал и бежал к дому.

— Зачем, куда, тюря? — спросил его Радвай так хладнокровно, точно говорил об обеде.

— Бегуна вывести, — отвечал Коля.

— Он раньше тебя ускакал.

— Как ускакал? Куда?

— Через забор перескочил, а куда не знаю. Не ходи.

— Все равно, надо принести тете платок, ей холодно.

Коля, несмотря на валившиеся кирпичи и штукатурку, влез в окно и, схватив с вешалки все, что там висело, выскочил и побежал.

При виде своего Коли Вера Александровна зарыдала.

— Полноте, тетя, что вы?

— А Агашу видел? — спросила она.

— Все идут сюда, — отвечал Радвай.

В этот день никто не смел идти ночевать в дома, и жители города устроились в палатках.

— Да что ты, Коля, такой сумрачный? — несколько раз тетя Вера спрашивала юношу.

— Такой лошади мне уж не добыть, — чуть не плача отвечал Коля.

— А знаешь, тюря, что я тебе скажу, — вмешался сарт, — если это верный конь, так он придет к тебе. Уж куда бы он ни убежал, а придет.

Однако же наступила ночь, а конь не пришел. Все легли спать. Коля улегся просто под открытым небом. Он долго лежал и все думал о своем Бегуне и, наконец, заснул. Вдруг посреди ночи он вскочил, ему показалось, что он слышит ржание, именно такое ржание, каким Бегун обыкновенно приветствовал его.

Коля стал прислушиваться, но тишина была невозмутимая, только кое-где слышался говор людей, которые от волнения не могли заснуть.

— Бегун! — вдруг громко крикнул Сартов.

В ответ на этот крик послышалось ржание, знакомое ржание. Коля, несмотря на темноту, побежал к тому месту, где находился их не совсем еще развалившийся домик.

Бегун его стоял около уцелевших ворот и ржанием просил впустить себя.

Коля обнял своего коня, он целовал его, гладил и повел за собою.

— Тетя, тетя! — невольно крикнул он, подходя к спящей Вере Александровне. — Бегун пришел.

— Ну, значит, верный конь, — проговорила старушка.

На другой день страх перед землетрясением прошел, и походная жизнь начала даже кое-кого забавлять. Коля прежде всего устроил своего Бегуна, и жизнь вошла в прежнюю колею.

Верный конь, воротившийся к своему дому, стал Коле еще дороже прежнего. Он выучил его махать головой и щелкать зубами, прося есть, мотать головой и облизываться, прося пить, опускать уши и голову, выказывая усталость. Голос Коли Бегун знал превосходно, но и Коля, с своей стороны, по тону ржания умел различать все желания своего коня.

В начале зимы тот же киргиз, что продал Коле Бегуна, привел ему и другую лошадь, вороную, молодую. Но Ворон хотя и отлично бегал, а не выказывал такого ума, как Бегун.

Наступила, наконец, и весна. С гор побежали ручьи, птицы зачирикали, улицы Верного покрылись непроходимой грязью. Вера Александровна уложила в походный мешок пару белья, кусок мыла, гребенку. Мешок, свернутую бурку, медный чайник и кое-что еще навьючили на Ворона, и Коля, положив в карман компас и карту, пошел прощаться с тетей.

Кажется, не было ни одного человека в Верном, который не пришел бы провожать Сартова. Товарищи, учителя — все были налицо. Знакомые дамы принесли даже пирогов ему на дорогу, хотя время было раннее. Вера Александровна много раз со слезами бросалась к нему на шею и, совсем простившись, прошептала:

— Смотри же, Коля, из каждого города по письму, хоть по маленькому.

— Зачем, тетя, по маленькому? Я буду писать по большому, чтобы все товарищи могли читать, — отвечал Коля.

— И на деньги не очень скупись, не вздумай голодать. Я тебе буду высылать.

— Спасибо, тетя.

У крыльца стоял Радвай и держал под уздцы Бегуна и Ворона.

— Ну, прощай, Радвай, — сказал Коля, вспрыгнув на Бегуна, к седлу которого был привязан Ворон.

— Прощай, тюря.

Коля кивнул всем стоявшим на крыльце, проговорил: «Живо, вперед!» и, как вихрь, понесся вдоль грязной улицы к югу.

Иранская Бактрия — Александр Македонский. — Туркестан. — Тимур. — Угощение при Тимуре. — Русские завоевания.

х, барыня! Барыня! — не помня себя, закричал Радвай. — Верно, от нашего тюри.

Вера Александровна вся затряслась, перекрестилась и дрожащими руками начала разрывать конверт.

— От него, — прошептала она и ушла к себе в комнату, чтобы прочесть без помехи.

Милая тетя, я в эти два месяца превратился в настоящего киргиза и загорел точно араб. Знаешь, когда я поднялся на гору и оглянулся на Верный, мне сделалось так скучно, что я чуть-чуть, совсем чуть-чуть не вернулся. Теперь мне стыдно даже вспомнить об этой слабости, потому что теперь я совсем настоящий киргиз да еще вдобавок киргиз, так хорошо вооруженный. Я много раз смотрю на ваш милый подарок и удивляюсь, что вы словом не проговорились, что выписали мне такое чудное ружье. Первую ночь я провел в деревне, а вторую провел на открытом воздухе и сам состряпал себе ужин. Я подстрелил две куропатки, вычистил их и сжарил. Уверяю вас, тетя, что они показались мне очень-очень вкусными, — и после них я выпил чаю и лег спать. Все это я сделал в стороне от дороги, чтобы меня не заметили злые люди, как сказал бы Радвай. Прежде чем описывать вам мое путешествие, я прочту вам, тетя, маленькую лекцию о Туркестане. Я знаю, что вы интересуетесь тем, чего не знаете, несмотря на свои года. Ну, начинаю: Азия самой природой разделена на отдельные области, каждая со своим бассейном. Сухость почвы заставляла народы искать более удобных мест для пастбищ и, вследствие этого, они постоянно перекочевывали. Область у верховьев Аму-Дарьи, у Памира, считается родиной древнейшей цивилизации, и область эта называлась Иранской Бактрией. Бактрия была окружена с трех сторон горами и открыта только с северной стороны, тем не менее хищнические набеги производились на нее через горы. Ирано-Бактрийская область издревле является страною поразительных контрастов. Тут встречаются и песчаные мертвые пустыни, и чудные плодородные оазисы, и райские горные долины. Громадные горные потоки умирают в песках. Летняя сорокаградусная жара сменяется двадцатипятиградусным морозом с буранами и метелями. В этой области и житель севера и житель юга могут найти свой родной климат. Сношения бактрийцев с Западом еще до Р. X. повлияли на них так благотворно, что они начали усердно заниматься астрономией, научились архитектуре и начали строить первые храмы. В это время бактрийцы сделались известны и грекам. Греческий историк Геродот, живший в пятом веке, до Р. X., говорит, что в войске Ксеркса, вторгнувшегося в Грецию, были и бактрийцы с мидийским шлемом, тростниковым луком и коротким копьем. Александр Македонский, уничтожив Персидскую монархию, проник и в Бактрию, куда скрылся побежденный персидский царь. Здесь Александр Македонский встретил сильный отпор, но силою своего меча принудил восставший народ примириться с господством греков. Александр учредил тут колонии греков, которые скоро привлекли к себе туземцев, колонии, принявшие имя своего основателя. Так, в Арии была построена Александрия Арейон (впоследствии Герат), а на крайнем Востоке Александрия Эсхата, теперешний Ходжент. Собственно, Александр Македонский познакомил Европу с странами крайнего Востока. Историк Александра, Курций, описывая Бактрию, говорит, что там природа разнообразна: в одних местностях ее растут большие леса, в других — виноградная лоза дает обильные и сладкие плоды; многочисленные ручьи орошают плодородную почву. Где земля хороша, там сеют хлеб, неплодородная служит пастбищем для стад. Но значительная часть страны — песчаная пустыня, сухая почва которой не производит ничего, что могло бы служит пищею людям; а когда дует ветер с Каспийского моря, то он насыпает из песка высокие холмы, так что исчезает всякий признак дороги, и путники, как мореплаватели, в ночное время направляют свой путь по звездам. Иногда песок и совершенно засыпает их. По смерти Александра Великого его громадная империя распалась, и в Бактрии осталась только греческая наука. В географии, написанной Птоломеем в эпоху римского могущества, есть много сведений о странах Востока и в особенности о Памире, через который шла торговая дорога.

С востока от Бактрии китайцы построили в конце III века до Р. X. у изгиба Желтой реки знаменитую громадную стену, и тем прекратили постоянные вторжения кочевников. Кочевники всей массой ринулись на запад, и впервые коснулись гор Тянь-Шаня. Народы тюркского племени заняли Бактрию и образовали обширное государство. И вся страна, занятая прежде иранцами, стала называться Туркестаном.

В начале VIII века фанатические арабы внесли в Туркестан ислам. Но ни религия Магомета ни арабская культура не уничтожили среди тюркского племени персидского национального духа. Лица персидского происхождения зачастую бывали правителями в Багдадском калифате. Возникшие города: Бухара, Самарканд, Балх, Меру, Нишапур, имевшие около миллиона жителей, сделались центрами науки и искусства, торговли и промышленности и познакомились с греческою культурою. Бухара сделалась центром всемирной торговли. Обработка почвы усилилась до необыкновенных размеров; устроено было множество каналов и водохранилищ. В одном Нишапурском округе насчитывалось до 12 тысяч каналов. Громадные библиотеки способствовали занятиям науками. Высшие училища и обсерватории Бухары и Самарканда, благодаря хорошим дорогам и правильному почтовому сообщению посредством курьеров, выходивших каждые десять дней из всех значительных городов, вошли в сношения с учеными учреждениями Багдада, Дамаска и Александрии.

В 1269 году по Туркестану проехал знаменитый итальянский путешественник Марко-Поло, и составил весьма интересное описание своего восточного путешествия. Он проехал и по Памиру, вдоль которого дорога тянулась 12 дней, и не встретил ни одного жилища. Марко-Поло ехал уже после того, как Чингиз-хан со своими монголами завоевал страну и оставил монгольское государство своим наследникам, очень скоро утерявшим его, и которое досталось потом новому завоевателю, родившемуся в Фергане. Тимур или Тамерлан возвысился, служа начальником татарских орд, рассеянных со времени Чингиз-хана по всему Туркестану.

Тимур, предводительствуя татарскими ордами, нес с собою такое опустошение, что после него цветущие округа превращались в пустыни и не слышно было ни человеческого говора, ни детского плача, ни собачьего лая, ни петушиного крика. Сделавшись верховным ханом, Тимур стал заботиться об улучшении ремесел и о развитии торговли. По всем владениям Тимура тянулись дороги, устроено было почтовое сообщение, — через каждый день пути были учреждены станции с сотнями лошадей, у станций в безводных местах проведена была вода, иногда в подземных трубах. Столицей своей Тамерлан сделал Самарканд, и народ да сих пор ходит поклониться его могиле.

_{«Гур-Эмир», могила Тамерлана в Самарканде.}

Во времена Тимура, Самарканд посетил испанец Клавихо, который рассказывает, что Тимур, как наш Петр Великий, отовсюду собирал всяких дел мастеров и переселял их в Самарканд. Клавихо, подъехав к Самарканду, увидал город зелени и садов. Между виноградниками, дынными огородами, плантациями хлопка, фруктовыми и тенистыми садами тянулись улицы, площади и водопроводы. На улицах происходила оживленная торговля, которая не прекращалась ни днем ни ночью. Из Китая привозились в Самарканд лучшие шелковые ткани, драгоценные камни и мускус; из Индии — всевозможные пряности; из России и Монголии — кожи и полотна. Дешевизна жизненных продуктов в Самарканде была невообразимая. Клавихо описывает задуманную Тимуром постройку торгового ряда. Через весь город проведена была широкая улица, сделан был над ней свод с окнами, по сторонам поставлены были палатки с прилавками, покрытыми белыми камнями, посредине улицы били фонтаны. Одни рабочие ломали дома, на место их являлись другие и начинали постройку; едва была готова палатка, как являлись торговцы и производили торговлю. Одна смена рабочих работала днем, а другая ночью. Клавихо, между прочим, так описывает сделанный ему прием при дворе Тимура. «Под навесом, перед входной дверью в великолепный дом, сидел Тимур на матраце из вышитой шелковой ткани и локтем опирался на подушку. Перед ханом бил фонтан с красными яблоками. На голове Тимура была высокая белая шапка с рубином, с жемчугом и драгоценными камнями. После приема началось угощение собравшихся отовсюду подвластных ханов и послов. Принесли жареную, вареную и соленую баранину и конину и положили все это на круглые золоченые кожи с ручками. Эти кожи потащили к месту, где сидел Тимур с своими гостями. За двадцать шагов от ханского места тащившие кожи остановились; явились резатели в передниках с кожаными рукавами на руках и, став на колени, начали резать мясо и раскладывать куски в золотые, серебряные, глиняные, муравленые и фарфоровые чашки. Блюда из лошадиных и бараньих окороков, лошадиных почек и бараньих голов приготовлены были собственно для хана. Резатели, уставив все кушанья рядом, уходили. Являлись тогда другие с чашками бульона, которым они понемногу полили куски мяса; сверх мяса положили тонкие хлебные лепешки, сложенные вчетверо. После этого подошли сановники и понесли блюда к хану, при чем каждое блюдо несли по-двое и по-трое. Если взять с собою, как делалось по обычаю, все поставленное перед тобою, то хватило бы на самый дальний путь. За мясом подавали плоды и подслащенный кумыс». Клавихо описал и наряд любимой жены Тимура, Ханым, которая присутствовала на одном празднике. «Ханым одета была в платье из красной шелковой ткани, вышитой золотом, широкое и длинное, волочившееся по земле. Платье, без рукавов и без пояса, имело лишь отверстие для головы и проймы для рук; подол платья несли пятнадцать женщин. Лицо ее для предохранения от солнца было покрыто белилами так, что казалось бумажным. Перед лицом — тонкая белая ткань, а на голове подобие шлема из красной материи, спускавшейся немного на плечи. Высокий шлем украшен был жемчугом, рубинами, бирюзой. Ткань, спускавшаяся на плечи, вышита золотом. Сверху был надет красивый венок из золота, с множеством драгоценных камней. На верху шлема было что-то в роде маленькой беседки, в которую были вставлены три рубина с сильным блеском. На самой вершине развивался белый султан, перья которого спускались до самых глаз. Перья эти были связаны золотою ниткою, на конце которой была кисть из птичьих перьев с жемчугом. Когда Ханым шла, то ее шлем раскачивался в разные стороны, и несколько женщин поддерживали его».

^{Развалины летнего дворца Тамерлана в Самарканде.}

После смерти Тимура государство его распалось, и Туркестан стал представлять ужасную картину разбоя, захвата, рабства и зверской расправы. В ХV веке образовался союз казаков с узбеками, бежавшими из Бухары, и с киргизами. Этот союз овладел в XVI веке Ташкентом и держал за собой северный Туркестан до начала ХVII века. В ХVIII веке Петр Великий, мечтавший проложить торговый путь в Индию, послал русский отряд, вырезанный хивинцами под Хивою. Другой отряд, посланный со стороны Сибири, действовал удачнее, он утвердился в северо-восточной окраине киргизских степей и в 1717 году построил на реке Иртыше укрепление, нынешний город Омск, а в 1718 году заложил другое укрепление, теперешний областной город Семипалатинск. Но затем русские находились в этих местностях в самом печальном положении. В двадцатых годах в одной Хиве томилось до 3-х тысяч русских рабов. Баранта (угон скота), разбой, грабежи повторялись с ужасающей наглостью. В 50-х годах, с целью усмирения Кокандского ханства, русские заняли среднее течение Сыра, взяли кокандскую крепость Ак-Мечеть и основали крепость Перовск; а со стороны Сибирской линии устроили укрепления Копальское и Верное.

Теперь, милая тетя, ты знаешь, когда основан Верный, а с 1864 года русские стали поочередно занимать города Туркестана. Хотя в 1873 году с Хивою был заключен договор, в силу которого Хива делалась вассалом России, но юго-западный Туркестан не мог еще считаться умиротворенным, так как туркменские племена производили хищнические набеги и уводили массами пленных персиян, афганцев и русских. Чтобы прекратить это, нужна была власть русских.

И вот, тетя, я, сарт, но обрусевший сарт, нахожу, что цивилизация лучше дикости, хотя и наслаждаюсь своей настоящей поездкой. Моя поездка представляется мне страничкой из Майн-Рида, которым я так увлекался, и за что вы так часто сердились на меня. Мне только скучно, что я поехал один. Не будь Радвай наш стар, как было бы хорошо иметь его спутником.

Я надеюсь, тетя, что вы не сердитесь на меня за такое скучное начало моего письма, но, право, я не решился писать о своих впечатлениях, не предпослав вам исторического очерка своей родины.

Описание Иссык-Куля. — Географическое положение его. — Исчезновение лошадей. — Бегун в роли гувернера. — Рыбацкая хижина. — Кудлашка. — Заговор негодяев. — Бегство. — Ледники. — Переход через горы.

ринимаюсь за описание первой большой воды, которую мне пришлось видеть в жизни Озеро Иссык-Куль громадно; оно имеет 180 верст длины и 50 — ширины и лежит точно в яме среди гор, вершины которых покрыты вечными снегами.

Вы знаете, тетя, что я поехал прежде всего в горы, потому что зеленые горы или, лучше сказать, зеленое ущелье принадлежит к числу немногих картин, сохранившихся у меня в памяти из моего детства. Горы, окружающие Иссык-Куль, так величественно хороши и оригинальны, что я не мог бы совершенно забыть о них, если бы видел их в детстве. К озеру я подъехал, когда солнце уже приняло красноватый оттенок и спускалось к горизонту. Ближайшие горы горели точно рубиновые, я остановился у самой воды и замер, как замерли мои кони. Я уверен, что Бегун восхищался видом и никогда не забудет его. Когда солнце закатилось, и горы стали принимать сначала фиолетовый цвет, а потом все бледнеть и бледнеть, я опомнился, соскочил с лошади и подошел к самой воде, чтобы напиться. Напиться, однако же, мне не удалось, потому что вода оказалась горьковато-соленой и у берегов довольно грязной, так как озеро было не спокойно и волновалось. Мы отъехали от вязкого берега подальше, и я, несмотря на сумерки, успел нарубить охапку дров из сосны, которой был покрыт берег какой-то небольшой речки, впадавшей в озеро. Ночь, проведенная на берегу, версты за две от Теплого озера, — так по-русски переводится Иссык-Куль, — не особенно была приятна. Мне было холодно, несмотря на то, что я развел отличный костер, сварил себе чаю и завернулся в бурку. Но ведь я устал и потому, несмотря на холод, уснул. Долго ли я спал, не знаю, но был разбужен сильным, сердитым ржанием Бегуна. Когда я открыл глаза, то белые гиганты, окружавшие озеро, стояли точно безжизненные мертвецы. Они были при сероватом пробуждающемся дне белы, и больше ничего, но затем стали сереть и оказались окутанными туманами. Горы начинаются, отступя от воды верст на десять, на пятнадцать, даже на двадцать, и эти отлогие берега ясно показывают, что когда-то они были покрыты водой. Озеро сильно мелеет: с 1866 года до 1876 оно стало ниже на целую сажень. Берега его покрыты разным кустарником, и я готов был назвать воду, расстилавшуюся передо мною, не Теплым, а Мертвым озером, как вдруг из-за небольшого мысочка увидал лодку с двумя рыбаками.

Но прежде чем писать вам о личных делах, я обязан объяснить вам географическое положение озера. Озеро лежит на 3.500 футов выше уровня моря, следовательно, его можно принять за лужицу, оставшуюся после какого-нибудь страшного переворота среди гор и постоянно уменьшающуюся от испарения. В этом озере есть много теплых ключей, почему оно и названо Теплым озером и, вероятно, вследствие них никогда не замерзает. Вода в озере необыкновенно прозрачна, и около берегов цвет ее можно сравнить со светлой бирюзой, а в середине — с темной бирюзой. Я начал следить взором за лодочкой, как вдруг сердитое ржание Бегуна заставило меня обернуться к лошадям. Бегун не щипал травы, а стоял, высоко подняв голову и хвост, и сердито ржал. Ворона подле него не было. Я вскочил в один миг и добежал до того места, где Ворон был привязан на длинной веревке. Веревка оказалась на месте, но оторвана. Если бы лошадь украли, то веревку не рвали бы, а перерезали. Между тем Бегун выказывал такую злобную тревогу, что я начал отвязывать его. Он следил за моими руками, и лишь только я бросил ему на шею уздечку, чтобы начать его седлать, как он бросился бежать от меня. Что могло это означать? Я совсем растерялся, так, тетя, растерялся, что потом невольно подумал: «Ну, какой я киргиз! Я просто мальчишка, трусливый гимназист».

Между тем Бегун скрылся из виду, и только издали я слышал его ржание, и затем, когда, я стал разводить огонь, чтобы согреть воды, ржание стало повторяться чаще, и ржал не Бегун, а точно еще другая лошадь.

Через час, когда я настолько успокоился, что порешил пойти пешком обратно в Верный, я снова услыхал ржание, и тут мне представилась необыкновенная картина. Над береговым кустарником я издали увидал головы двух скачущих лошадей. Вскоре я мог уже разобрать, что впереди скакал Ворон, а сзади — Бегун. По временам Ворон бросался в сторону, и тогда Бегун забегал сбоку и опять принимался гнать Ворона в мою сторону. Теперь я понял, что Бегун, возмущенный поведением своего изменника-товарища, слетал за ним и теперь гнал его ко мне. Я в этом вполне убедился, когда, выбежав из кустов за сотню сажен от меня, Бегун ухватил зубами за гриву Ворона, что тому очень не понравилось, и между конями началась драка. Я, конечно, пустился к ним со всех ног и прежде всего схватил под уздцы Ворона и жестоко огрел его нагайкой. Умный мой Бегун тихим ржанием выразил одобрение. Я огрел Ворона еще раз, и привязал к кусту. Чем мог я отблагодарить своего друга Бегуна? Я гладил его, хлопал, целовал и в награду дал кусок сахара. Собрав все доспехи, я оседлал Ворона, привязал все, что нужно, к седлу и сел, чтобы ехать в горы. Но не отъехал я и трех шагов, как почувствовал, что лошадь моя хромает на заднюю ногу. На задней ноге Ворона оказалась рана; надо думать, что строгий Бегун укусил лошадь с педагогическими целями. Ехать было невозможно, я вскочил без седла на Бегуна и поехал к тому месту, из которого выехала лодочка с двумя рыбаками.

Мне пришлось ехать с добрый час по кустарникам, иногда и по лесочку, если местность была выше. Наконец в ложбинке я увидал хижинку, небольшую хижинку с трубой. Около хижины было несколько гряд, еще ничем не засаженных, но, очевидно, для чего-то приготовленных, а на некотором расстоянии было поле как будто и вспаханное. Тут же паслась маленькая убогая коровенка. В то время, как я подъезжал с одной стороны, с другой — подъехали два рыбака. Один из них был не то китаец, не то монгол, а другой был, очевидно, русский пожилой солдат.

— Здравствуйте, — сказал я по-сартски.

— Здравствуй, — отвечал мне солдат.

— Нельзя ли мне у вас остановиться? — спросил я.

— Места под звездами много, — отвечали мне.

— Ну, и на том спасибо.

— Далеко ли путь держишь?

— Далеко, да вот лошадь охромела.

Я подъехал к избе, и меня так и обдал запах гнилой рыбы. Места под звездами много, а эти люди живут как раз в таком месте, где грязь и вонь.

Около хижины росло несколько деревьев, и под ними-то я поставил своих лошадей. Обмыл рану Ворону и смазал рыбьим жиром, который мне принесла безобразная монголка, жена рыбака.

Монгол и солдат объяснялись наполовину по-русски, наполовину на каком-то непонятном мне языке. Они жили в избушке втроем, детей у них не было. Седло свое и все вещи я сложил под лавку, на которую вечером меня пригласили лечь. Но спать в этой избушке оказалось невозможным от вони и копоти. Зажжен у них был какой-то масляный ночник, страшно чадивший. Хозяева мои сели ужинать за рыбью похлебку и хлеб, и я поел тоже похлебки. За ужином я спросил их, откуда они.

— С Уссури, — отвечал мне монгол, а солдат махнул рукой, очевидно, не желая говорить, откуда он.

— А ты откуда? — спросил меня солдат.

— Из Мерва, — отвечал я, не желая показать, что я из такого места, где мог слышать русский язык.

— Богат, должно-быть, — по-русски сказал солдат своему товарищу.

— Чужого добра мне не надо, — отвечал монгол.

— Дурак, и больше ничего.

Они стали спорить на незнакомом мне языке.

Я взял седло и все вещи и направился к двери.

— Куда? — крикнул солдат.

— К коням, спать, — отвечал я.

Я на всякий случай оседлал Бегуна и навьючил все свои вещи, а сам, завернувшись в бурку, сел, прислонившись спиною к дереву. В избе слышались страшные ругательства. Я теперь уже знал, что попал к дурным людям; и решился быть настороже.

Наконец крики утихли, сквозь окна с промасленной бумагой я видел, что огонь потушен, и хозяева заснули. Я просидел всю ночь и раз даже очень сильно испугался. Я вдруг услыхал, что ко мне кто-то ползет, и поднял даже ружье, чтобы прицелиться, но, несмотря на темноту, разглядел, что это было что-то серое, небольшое. Кажется, собака, но отчего же лая я не слыхал до сих пор?

С рассветом в избе снова началась брань, и монголка позвала меня пить чай. Я сказал, что не хочу. Действительно, я в избу идти не хотел. Когда солнце поднялось, солдат и монгол пошли к лодке и поехали за рыбой. Они ловили рыбу и летом вялили ее, а зимою продавали и вяленую, и соленую, и свежую рыбу и этим жили. Надо думать, что кавалеры не совсем были чисты и, вероятно, продав свой товар, запивали и мало что вносили в свое общее хозяйство. Увидав лодку, отчалившую от берега, я вошел в избу, где монголка месила лепешки, и, положив перед нею двадцать копеек, объяснил ей, что желаю молока и лепешку. Монголка жадно схватила деньги, спрятала их и объяснила мне, чтобы я не говорил мужу и Ивану. Выпив молока и поев лепешки, я обошел кругом избы, отыскивая собаку, и потом спросил у хозяйки, нет ли у них собаки.

— Есть, — отвечала она, — только ее не любит Иван: она его укусила, и за это он хочет ее убить.

Она показала мне под хворост, и я увидал умную, славную мордочку. Я тотчас же сунул ей кусок лепешки и затем другой, и через час рыжая некрасивая Кудлашка вылезла и ласкалась уж ко мне. Когда лодка скрылась из виду, я завернулся в бурку и лег спать, положив около себя Кудлашку. Лег я у ног своего Бегуна с тем, чтобы выспаться до прихода рыбаков. Проснулся я от движения Кудлашки, вдруг вскочившей на ноги. Я открыл глаза и увидал, что рыбаки вынимали уже на берег сети. Так прошли три дня. Ворон мой поправился, Кудлашка отъелась и не отходила ни на шаг ни от лошадей ни от меня. В карман монголки перешел не один двугривенный и пятиалтынный, за которые я ел отличную рыбу и пил молоко, и я успокоился, хотя ни на минуту не терял из вида солдата. На четвертый вечер я зачем-то подошел к избе и вдруг услыхал такой разговор:

— Как начнет светать, ты обойди кругом, зайди сзади и накинь петлю, а уж я справлюсь. Раньше не надо. При свете дело будет чище. Я знаю, что он богат, у него, наверно, с собой деньги. Одно ружье чего у него стоит, а седло-то какое.

— Он, верно, князь, — проговорил монгол.

— Князя угомонить не труднее, чем нашего брата варнака.

Друзья потушили огонь и улеглись, а я потихоньку пробрался к лошадям, поправил все, как следует, Вороного привязал к седлу и сам надел бурку и встал, прислонившись к дереву и закинув повод к себе на руку.

Когда небо стало сереть, я глаз не спускал с двери. В избе зашевелились и послышался шепот. Я в один миг вскочил на седло и отъехал на несколько шагов. В это время негодяи вышли из двери и, увидав меня на лошади, бросились ко мне. У монгола в руках был нож, а у солдата палка.

— Ни с места! — крикнул я по-русски. — Негодяи! Я сейчас спущу курок и докажу вам, что беглых угомонить не труднее, чем князя. Назад в избу!

^{«Ни с места!» — крикнул я по-русски.}

Негодяи остановились, а я проговорил Бегуну: «Скорее, голубчик!» и понесся, как вихрь.

Таким образом, тетя, я и избавился от беды. Проскакал я версты три, потом, сообразив, что догнать меня пешие не могут, поехал шагом. Вороной не хромал. Я слез осмотреть его рану, уже затянувшуюся, и в это время услыхал какой-то легкий и мелкий топот. Знаете, тетя, это ко мне прибежала благодарная Кудлашка. С этой несчастной остановки я направился обыкновенным путем и останавливался на станциях, где останавливались все добрые люди. Ехать мне пришлось все вдоль озера, и я все время любовался чудным белым хребтом на ярко лазоревом небесном фоне. Наконец добравшись до станции Каракал, я направился к вершине Хан-Тенгри. Подъем на гору был довольно крутой. В одном месте мне пришлось идти мимо величественного утеса, состоявшего из известняка и падавшего отвесно над тропинкой. Речка, вдоль которой я сначала ехал, становилась все беднее и беднее водой и с начала крутого подъема совершенно исчезла, и, наконец, я с своими тремя друзьями, Бегуном, Вороном и Кудлашкой, остановился, пораженный неожиданно открывшейся передо мною чудной панорамой. На бирюзовом небе возвышалась вся снежная группа Тенгри-Тага. В этой группе можно было насчитать не менее 30-ти снежных гигантских гор, сверху донизу засыпанных вечными снегами. Между мною и этими горами лежала долина, а из группы гор выделялась в особенности одна гора в форме крутой пирамиды, крутые бока которой были засыпаны вечным снегом. Она возвышалась чуть ли не вдвое перед остальными горами. Эта царственная вершина Небесного хребта и была Хан-Тенгри, достигающая высоты 24.000 футов. С того места, где я стоял, видна была долина с началом реки, пробирающейся между гор. Я не мог провести ночь на такой высоте и должен был спуститься в долину Сары-Джаза и остановился около ключа, впадающего в Сары-Джаз. Развести огонь мне было не из чего, так как растительности там не было никакой. В этих горах я в первый раз увидал ледник, или ледяное море.

^{Ледники.}

Между горами, покрытыми снегом, ущелья заняты вечными прозрачными льдами. В некоторых местах под этими скованными потоками бежали ручьи, и лед точно образовывал нависшую пещеру, с отверстия которой капала вода. Лед был прозрачен, но с зеленовато-беловатым оттенком. На этих вечных льдах лежало много камней и местами очень крупных. Ледники эти не имеют гладкой поверхности, а представляют поверхность внезапно замерзшего взволнованного моря. Ширина некоторых ледников доходит верст до трех. Из зверей в горах Тянь-Шаня мне привелось видеть целое стадо прекрасных громадных и красивых горных баранов, а из растений только в некоторых местах росли кусты ивы, и какое-то колючее растение с красивыми бледно-розовыми цветами, из цветов же там попадается желтая крупноцветная фиалка, розовый первоцвет, синие и желтые генцианы и лук с красивыми цветными головками золотого цвета. Вследствие обилия лука китайцы называют часть этих гор луковыми горами — Цунь-Линь.

История вод Туркестана. — Долина Ферганы. — Андижан. — Наманган. — Коканд.

наете, милая тетя, что теперь, когда снеговые хребты остались позади меня, я начинаю припоминать, что снег на горах или, лучше сказать, над зелеными горами, я когда-то видел. Из этого я вывожу заключение, что я родился около высоких гор. Но теперь, все равно, ехать куда-нибудь в горы поздно, и зимовать я буду по городам. В настоящее время я нахожусь в Андижане. Но я по порядку опишу вам, как спустился с гор.

Мне опять приходится прочесть маленькую лекцию, но на этот раз совсем маленькую. Далеко раньше того времени, которое я описал в первом моем письме, весь Туркестан был покрыт морем, доказательством чему служит масса озер, которыми покрыта вся Арало-Каспийская поверхность. Кроме того, в разных местах этой страны, преимущественно на севере и северо-востоке от Аральского озера, встречаются пропасти, или глубокие впадины в форме воронок. Эти воронки глубиною сажен в 10–15, почти все наполнены солью или соленой водой, и в глинах или песках их попадаются морские раковины. В соляных болотах этой местности тоже попадаются морские раковины. Из рек, впадавших когда-то в Аральское море, ныне его достигают только две: Сыр-Дарья и Аму-Дарья. Один из притоков Сыр-Дарьи выходит из-под аркады ледников Петрова, кристаллическая масса которого тянется верст на пятнадцать. Зародившаяся таким образом река вначале несколько раз меняет свое название. Называясь в одном месте Нарыном, она вступает в Капчегайское ущелье, где льется водопадами. Вероятно, это необыкновенно красивые и грандиозные катаракты, но их никто не видел, потому что ущелье непроходимо. Затем Большой Нарын соединяется с Малым Нарыном и, выйдя из области гор, вступает в Ферганскую долину. На юге от города Намангана Нарын сливается с мутным потоком Кара-Дарьи и принимает название Сыр-Дарьи.

В долину Ферганы я въехал по берегу Кара-Дарьи и остановился в Андижане. Я боюсь, милая тетя, что ни сумею описать вам всей прелести этого места. Кругом все казалось окрашенным в бирюзовый цвет: воздух, птицы, памятники — все носит на себе чудный голубоватый оттенок, так сказать, голубоватую мглу. Андижан стоит не на реке, а к нему проведены только арыки. Это — не город, а — сад, чудный, тенистый сад. В середине Андижана устроен парк, и в нем очень много дичи. Поля кругом, засеянные пшеницей, просом, рисом, ячменем, которым в Туркестане кормят лошадей, клевером и хлопком, проста поражают обилием своего урожая. Но главное внимание здешних жителей обращено на сады. Сады обносятся глиняною стеною, вдоль которой обыкновенно садятся нефруктовые деревья, тополь и верба, защищающие фруктовые деревья от холодных ветров. В середине сада вырывается пруд, соединяющий маленькими канавами с главными канавами города, и затем рассаживают фруктовые деревья. В Туркестане не знают никакой прививки деревьев, тут весной отрезают отростки, втыкают их в землю, и благословенная природа делает все остальное. Сады наполнены виноградом, деревьями урюка (абрикос), персика, гранат, смоковницы, айвы, тута (шелковицы), яблонями, грушами, разными сливами, вишнями, орехами и миндалем.

Я приехал в Андижан в начале сентября, и деревья еще ломились от фруктов, хотя во многих местах сбор уже был сделан.

Трудно себе представить, какое обилие плодов в этих садах. Кроме садов, у жителей Ферганской долины есть и огороды. Но в огородах киргизы гряд не делают, а сеют все под борону. В огородах растут всяких сортов дыни, арбузы, огурцы, свекла, морковь, редька, лук, бобы, кукуруза, капуста и картофель. Табак тоже сеется. Кроме того, местные жители садят разные красильные растения и кунжут, употребляемый для выделки масла, которое служит осветительным материалом по всей Средней Азии. Выжимками этого растения кормят верблюдов и коров. Коровы в Туркестане не породисты и не очень хороши.

В начале Ферганской долины жители пользуются лесами, которые растут в горах, и леса эти сплавляют даже вниз по реке. По берегам Сыр-Дарьи существует одно растение, годное только для топлива, а именно саксаул, доходящий до трех сажен высоты. Это кустарник в роде колючки, имеет стебель и ветви кривые и узловатые, с листьями в виде больших игл, мягких и солоноватых на вкус, Цвет этого растения серый, пепельный. Оно очень крепко и топору не поддается, но легко ломается. В Андижане я отдохнул, как отдохнули и мои лошади, которых я, не жалея, кормил клевером, а Кудлашка даже растолстела от жирной баранины.

Из Андижана я поеду в Наманган, считающийся главным центром оазисов, удаленных от реки.

Ну вот, милая тетя, я и в Намангане. Я захватил в дороге немного ночи и скажу, что ночью холод был не только в два, но и в три халата. Киргизы таким образом определяют холод: чем холоднее, тем они более надевают халатов. Хотя я одет и киргизом в высокой войлочной остроконечной шапке, И еду на киргизской лошади, еду о двуконь, тем не менее, в Намангане я проехал прямо в русский квартал, раскинутый вокруг цитадели. Все же я привык к некоторому комфорту.

^{Крепость города Намангана.}

Ко мне с предложением услуг явился тотчас же сарт, которому я и передал своих животных. Наманган — очень большой город, и на базаре его не менее тысячи лавок, в которых идет очень бойкая торговля. На наманганском рынке продается в год до 300.000 баранов и овец. Киргизы имеют очень большие стада; есть между ними такие богачи, которые потеряли счет своим баранам. Из Намангана отправляют грузы фруктов, кож и войлоков, которые складывают на плоты на Сыр-Дарье и сплавляют вниз по реке. Наманган будет когда-нибудь страшно богатым городом, потому что около него имеются нефтяные источники и каменно-угольные залежи.

Из Намангана я пробрался в Маргелан, очень понравившийся мне пирамидальными тополями, растущими вдоль улиц. Между же деревьями возвышаются кое-где минареты мечетей. Этот город, благодаря прелестному климату, был выбран в будущие столицы Ферганской области. Но русский город построился не рядом с сартским, а верстах в пятнадцати, и оба города соединились улицами, обстроенными длинными зданиями. Можно, положа руку на сердце, сказать, что Маргелан может гордиться красотой своих окрестностей. Я вообще так поражен здешними местами, что живу точно в чаду.

Дорога в Коканд идет вдоль основания гор, до города Ришнан, где я остановился ненадолго и затем уже останавливался не в городах, а на станциях. Сады, сады и всюду сады. Мне кажется, всю Ферганскую долину можно назвать одним общим большим садом. Ну вот я и в Коканде, в столице целого Кокандскаго государства, который действительно может считаться теперь столицей Ферганской долины, как по численности населения, так и по торговле и образованности своих жителей.

^{Коканд. Мечеть и базар.}

Кокандские таджики говорят персидским языком гораздо более чистым, чем говорят бухарцы. Коканд город новый, ему всего полтораста лет. Он окружен высокой и очень толстой стеной, вследствие этого летом там, говорят, очень душно; но улицы в нем довольно широкие и правильные, и город довольно чист. Масса садов придает некоторым кварталам его чисто сельский вид. В Коканде есть писчебумажная фабрика, снабжающая бумагою мусульман даже за пределами Фергана. В Коканде делаются материи, не уступающие достоинством бухарским тканям, там имеются медники весьма искусные и золотых дел мастера и разменная монета, обращающаяся по всему Туркестану, — называется коканом и чеканится в Коканде. Хотя город этот и называется очаровательным, но надо сказать, что болезнь, распространенная там, далеко не очаровательна. Выйдя на базар, я ужаснулся, увидав страшные зобы у многих купцов. Потом я узнал, что русские покинули Коканд, как столицу, и перенесли центр управления в другой город, так как в первое же время занятия города русскими около трехсот русских солдат заболело зобами. На кокандском базаре можно найти не только все произведения современной промышленности страны и привозные товары, но и старинные вещи. В Коканде есть замечательные мечети и дворец, отлично сохранившийся. На этом дворце можно изучить в мельчайших деталях бесчисленные орнаменты фасадов и башен, придающие стенам блеск узорчатых тканей. Там и сям красуются удивительно изящные арабские надписи.

В Коканде, милая тетя, я думаю остаться на зиму, для того, чтобы ранней весной выехать в Памир; я займусь тут изучением края по книгам. Книги я надеюсь достать у офицеров, с которыми я познакомился и которые все приняли участие в цели моего странствования. Я живу между русскими, и комната, занимаемая мною, похожа на наши комнаты в Верном, но вообще во всех этих городах постройки делаются таким образом: вокруг двора, с колодцем или прудочком посредине, стоят низенькие домики с дверью и окном. В окне решетка, а на зиму оно заделывается промасленной бумагой. Каждая сакля имеет только одну комнату, и вот такими-то саклями с плоскими крышами окружен двор. На улицу выходят стены без окон. Мебель ограничивается сундуками, закрытыми коврами; о печках и помину нет, и сакли греются углями, положенными в углубление кирпичного пола. В холодные зимние дни над углями ставят табурет и табурет этот закрывают ковром, а обитатели сакли садятся кругом, засунув ноги под ковер. Стены штукатурятся только у богатых; в стенах делается множество нишей, раскрашенных красками. Теперь я вижу, что все наши города очень похожи один на другой, и сады служат им главным украшением. Знаете, тетя, дома строятся не архитекторами, а самими хозяевами, и есть такие, которые съехали набок и, конечно, разрушатся при первом же землетрясении.

Ош. — Алай. — Киргизское кочевье. — Переход через Памир.

 провел зиму в Коканде, нисколько не скучая. Каждый день, несмотря ни на какую погоду, выезжал я своих коней, и Ворон после наказания на берегу Иссык-Куля стал шелковым. Я могу оставить его не привязанным и он не убежит.

— Вон, Сартов едет на джигитовку, — говорят обыкновенно знакомые, видя меня выезжающим из города.

Хотя в феврале месяце наступила уже чудная весна, но я побоялся поехать в горы и прождал до апреля. В конце апреля рано поутру оседлал я своего Бегуна, навьючил Ворона и выехал за стены Коканда; разжиревшая Кудлашка бежала за нами. Я ехал опять обратно к Андижану, на восток от которого находится город Ош. От этого города я повернул на Алай и Памир. Прекрасные, поросшие лесом горы окружают амфитеатром город, но из этих гор всех более знаменита уединенная скала с четырьмя остроконечными главами по имени «Соломонов Трон», о котором говорят восточные легенды. Богомольцы ходят на поклонение к этой горе.

Алаем называется западная часть Памира, и вот через эту-то гору я и стал переходить. Если через Алай можно было перевезти артиллерийскую батарею[3], и если хребет его был пройден даже дамой из ташкентского общества, то, конечно, мне, молодому, здоровому сарту, это ровно ничего не значило. Через Алай может быть переправлен даже обоз. После гор Тянь-Шаня Алай не поразил меня, но Памир произвел глубокое впечатление. Слово Памир обозначает «Крыша Мира». Действительно, Памир возвышается посреди Азии, точно для того, чтобы разделить материк на две части. Беглые рассказы редких путешественников об этих высочайших горах набрасывали на них какую-то таинственность. Поднявшись до перевала Кизил-Арта, я был поражен видом гор, их цветом и расположением. В первые минуты мне показалось, что я вступил в область, совсем непохожую на то, что я видел до сих пор. Горы показались мне точно спутанными между собой, с какими-то цветными полосами, а кругом вдали со всех сторон толпились высокие снеговые вершины.

^{Горный вид в южном Алтае.}

Прямо на юг небо было чище и чувствовалась какая-то даль, словно широкая дорога в неведомое царство пустыни. Нигде ни кустика, ни зеленой луговины, ни зверя, ни птицы, ни одного звука, кроме завывания резкого ветра. Ворота Памира как бы вводили разом, с первых же шагов, в область этой безжизненной, неприютной, безмолвной страны беспомощности и неизвестности для вступавшего в нее путника. Вот таково впечатление путешественника, попавшего на «Кровлю Мира».

Между горами Памира находится водораздел, из которого в разные стороны разбегаются реки. В этом месте горы не высоки, и много небольших озер, соединенных ручейками. Повыше лежат ледники. По мягким склонам гор и в самой долине весело пестреют многочисленные стада огромных диких баранов с громадными завитыми рогами. Об этих баранах, живущих и летом и зимою на высоте в 10–16.000 футов, упоминает еще Марко-Поло. На Памире, кроме того, встречаются козлы «ранг», известные своим замечательно мягким и шелковистым пухом. Тут попадаются и сурки, комично служащие на задних лапках и нарушающие безусловную тишину своим меланхолическим свистом.

^{Вид в западном Памире.}

В горы Памира заходят и лисицы, и волки, и медведи, и зайцы, и другие животные. Памир считается родиной замечательного животного — быка яка. Теперь здесь можно видеть только ручных яков. Ничего не может быть забавнее этого громадного, неуклюжего зверя, когда он, при своей сорокапудовой тяжести, принимается играть и прыгать. С наступлением короткого лета на озерах появляются утки, и в поднебесье летают разные птицы. Но нигде не видно ни одного кустика, который бы напоминал о существовании древесной растительности…

^{Дикий як.}

Стоит только спрятаться солнцу за тучку, чтобы почувствовалась свежесть. На высотах Памира даже и в июле месяце идет снег. Спустившись с больших высот, я наткнулся на киргизское кочевье. Узнав, что я путешественник, меня тотчас же окружили, и прежде всего послышались такие возгласы:

— Добрый конь! Славный конь! За сколько купил?

Я сказал.

— У! Много денег. У нас таких нет. Ружье доброе!

Я развьючил и расседлал своих коней и, пообещав заплатить за все услуги, просил дать мне приют. Мне дали даже отдельную кибитку.

^{Вид в западном Памире; внизу киргизская юрта.}

Жизнь этих киргизов поразила меня своей беднотой и какой-то забитостью. Живя в такой суровой местности, надо бы уметь бороться с ее неудобствами, а киргизы этого не умеют. Вечно простуженный, с больными глазами, полуодетый, почти не имеющий скота, памирский киргиз совсем не походит на других кочующих киргизов.

Может ли быть что-нибудь несообразнее кочующего больного киргиза без скота и передвигающегося с места на место с несколькими баранами?

Киргизы с любопытством осматривали все мои вещи и, насмотревшись, принесли мне баранины и сели тут же приготовлять мне пилав. Мы сговорились, — за известную плату, конечно, небольшую, — что они проводят меня через перевал, после которого я уже поеду вдоль хребта к Мерву.

На рассвете мы выехали с двумя киргизами на лошадях, и я с своими двумя конями. Сначала мы ехали по тропинке и ехали не тихо, но на высоте дорога совсем кончилась, и нам осталось только отдаться в распоряжение своих лошадей. Умные кони карабкались по каменному обвалу и от страху даже взмылились. Наконец обвал стал так труден, и щелей так много, что все мы слезли с лошадей, и киргизы повели своих лошадей под уздцы, а я отпустил своих просто, зная, что они пойдут за мной. Поднявшись по мучительной каменной лестнице еще немного, мы добрались до плотной земли. Узкий и острый перевал Баш Гумбез скорее походил на какие-то ворота и едва давал место, чтобы поставить несколько лошадей. Спуск начался тотчас же и точно такой же крутой, как и подъем, но только гораздо более опасный. Спускать лошадей прямиком по обвалу — дело мудреное.

^{Киргиз с верблюдом.}

Мы спускались по краям совсем отвесных скал, и вернуться назад не представлялось никакой возможности, тем более, что не было ни одной площадки, на которой можно бы остановить лошадей. Справа возвышалась отвесная каменная стена, а слева такая же каменная стена спускалась в горный бешеный поток. Вдруг поперек дороги лег обрыв в 1 1/2 сажени высотою, голый каменный и почти отвесный. За ним спуск был крут но, по крайней мере, выходил из каменных стен. Развьючили лошадей, люди спрыгнули, спустили на руках все вещи. Остались лошади. Влево обрыв становился положе, но шире и сливался со скалами. В одном лишь месте была трещинка, на которой могла поместиться половина копыта. Но если этой трещинкой и мог воспользоваться человек, то лошадь совсем затруднялась, ибо, чтобы попасть на нее, она должна была сделать крутой и ловкий поворот на голом камне.

Долго стояли мы тут и рассуждали.

— Дальше идет хорошая дорога, — говорили мои проводники.

Я закинул повод Бегуну на седло, сам сполз вниз и отошел на несколько сажен. Бегун сильно встревожился и навострил уши, а я громко и ласково проговорил:

— Бегун! Бегун! Скорее иди ко мне!

Мой бедный конь начал ползти до самого края обрыва, но тут я от страха закрыл глаза. Малейшая неловкость и я мог лишиться своего верного спутника. Но вот я услыхал прыжок и, открыв глаза, увидал стоявшего на мягкой земле Бегуна. Вслед за Бегуном спустился и Ворон, а Кудлашка не только спустилась один раз, но снова взобралась и спустилась после Ворона.

К вечеру дошли мы до зеленой луговины, где и остановились переночевать.

И вот, милая тетя, я перебрался через горы, по которым никогда не надеялся проходить. Но только не тут я родился, нет. Там, где я родился, были сады и горы.

Медрессе. — Постройки. — Баня. — Сакля узбека. — Ташкент. — Тилля.

от, милая тетя, я опять совсем в другом климате. Но теперь говорить я хочу не о климате, а о прошлом Самарканда, или о прошлом нашей нации. Постройки Самарканда, сделанные из какого-то очень легкого и хорошего кирпича, относятся к векам XIV–XVII, тем не менее они еще немного сохранились. Из древних построек остались мечети, мазары и медрессе. Что такое мечеть — вы, конечно, знаете, мазаром же называется надгробный склеп или часовня, а медрессе — это своего рода магометанский духовный университет. В Самарканд съезжались с разных сторон для образования, и в городе 21 медрессе.

^{Медрессе.}

Я прежде всего пошел осматривать медрессе, о которых наш вернинский мулла так много говорил мне. Все они построены более или менее на один лад. В переднем фасаде сделана громадная ниша под остроконечной аркой. В эти ниши проделаны небольшие ворота с двумя калитками по бокам, для входа в квадратный двор посреди сплошного здания, в котором находятся в один или два этажа комнаты для студентов и других обитателей медрессе. По углам наружного фасада имеются минареты, т. е. высокие колонны с ходом внутри. В прежнее время с этих минаретов возвещали слово Божие. Как хорошо и крепко устроены своды этих построек, можно судить по тому, что некоторые медрессе существовали по 500 л. и, несмотря на землетрясения, дали трещины, а не совсем развалились. Для архитекторов эти здания должны представлять большой интерес, потому что в них нет железных связей. Только минареты страдают от толчков почвы. Хотя ворота и сделаны под аркой, но они заделаны алебастровой решеткой. Над калитками устроены ниши, но в эти ниши выходят двери из комнат второго этажа. Из калитки входишь сначала в темный коридор с узкими лестницами наверх и выйдешь в большой квадратный двор, окруженный зданием. Комнаты между собою не имеют сообщения, и все они одинаковы, — маленькая келья с дверью, над которой проделано окно. Потолок кельи сводчатый, а в гладкой оштукатуренной стене сделана ниша: у входа — углубление для калош, тут же вделан маленький очаг для котелка и кувшина. Поместиться в такой комнате могут только в крайнем случае человека три. Наружная отделка здания замечательна. Все стены покрыты изразцовым кирпичом различных цветов, подобранных рисунками. На этих постройках везде очень много надписей. В медрессе курс наук продолжается десять лет.

^{Исторические постройки времен Тамерлана в Самарканде.}

Если бы я не учился у вас, милая тетя, я, может быть, коптел бы в какой-нибудь из этих келий. Мне очень часто приходит теперь на ум слово «если бы», но только я ни минуты не жалею о том, что случилось. Разве могу я себе представить мальчика Колю Сартова без его милой, дорогой тети Веры? Я так соскучился, что приеду зимою в Верный. Выйдя из медрессе, я направился на базар. Вот так толкучка, нечего сказать. Тут всего вдоволь, но более всего меня обрадовало местное мороженое. Это гора или столб снегу, смешанного с медом, и больше ничего. На базаре очень жалки показались мне несчастные навьюченные ишаки или ослы. Они целый день стоят с товаром, т. е. с сеном и дровами. Поболтал я с своими родичами, — почем я знаю, может-быть, таджик, навязывавший мне мраморное блюдо, мой брат?

^{Самарканд. Туземный старый город.}

Вечером я пошел в баню, но только не в русскую, а в туземную, и могу сказать, что вымылся бы и хорошо, если бы только в ней не было так темно и теплой воды было бы вволю. Снаружи баня представляет каменное обширное, но низенькое здание с несколькими куполами на крыше, так как потолки комнат в бане выведены сводами. Вы входите в большой предбанник, вдоль стен которого идут высокие и такие широкие нары, что между ними остается только небольшой проход в баню. Эти нары служат местом для раздеванья и местом отдохновения после мытья. Тут стоят самовар и несколько кальянов. Баня состоит обыкновенно из 7–8 комнат, расположенных так, что они составляют последовательный переход от более холодных к теплым и, наконец, оканчиваются самым жарким отделением. Пол везде сделан из камня, кругом стен — низкие лавки. В стенах по углам — ниши. Самое жаркое отделение есть в то же время самое большое. Посреди комнаты на высоком столбе ставится ночник, кругом столба сиденья, а по стенам приделы с возвышенным полом, покрытым холстом, на которых лежат истомившиеся от жары моющиеся. Здесь в бане жар сухой, без пара, и нагревается баня снизу. Топка производится посредством громадной печи, в которую вход идет как в погреб. Жар, который приходится выдерживать истопникам, а также незначительная плата за этот труд привели к тому, что охотников на это место является очень мало. Мне рассказывали, что хозяин бань содержит неподалеку игорный дом и дает в долг азартным игрокам, которых потом и вербует в истопники на некоторое время.

Если вы думаете, что здесь, в Самарканде, живут все такие же сарты, как я, то вы очень ошибаетесь. Население здесь состоит преимущественно из таджиков и узбеков. Таджик говорит на несколько изломанном персидском языке, а узбек примешивает много тюркских слов. Таджик любит город, а узбек деревню.

^{Большой вход на базар в Самарканд.}

Мне привелось быть в гостях у одного довольно зажиточного узбека, и я убедился, что все они живут на один и тот же лад. В комнате, выходящей во двор, в стене сделана ниша, и в этой нише поставлены один на другой сундуки и развешаны по стенам платья. Для гостей подостлали коврики и кошмы и затем стали подавать дыни, яблоки, фисташки, изюм и разные разности. Жены в мужское отделение не входят, и их помещение находится в середине построек. Летом все спят на крышах или же во дворах, куда выносят низенькие и широкие кровати, а зимою в женском отделении постоянно стоит горшок с горячими углями и с табуреткой, прикрытой ковром. Кругом табуретки вся семья ложится спать, засовывая ноги под ковер.

Говорить ли вам, тетя, что главная прелесть Самарканда заключается в его чудных садах? Кругом города русскими устроены дачи. Глядя на снеговые вершины гор, на которых так красиво обрисовываются большие голубые куполы мечетей, я положительно припоминаю из детства картину снежных вершин. В Самарканде я мало ходил по правильным улицам русского квартала, так как меня более интересовали уже разрушающиеся остатки его минувшего величия. Что за красивый купол над мечетью, в склепе которой погребен Тимур! На гробнице грозного завоевателя лежит зеленоватый камень и много надписей. Мне особенно понравилась одна надпись на его могиле. «Если бы я был жив, мир трепетал бы от ужаса!» грозно гласит она.

Завтра уезжаю в Ташкент.

^{Въезд Коли в Ташкент.}

Ну, милая тетя, приехал я и в столицу русского Туркестана. Город большой, очень большой. Говорят, что лица, которые видели Ташкент пятнадцать лет тому назад, теперь не узнали бы его. Дома в городе каменные, но все одноэтажные, так как высокие дома тотчас же пострадали бы от землетрясения. Крыши домов, по большей части, плоские, смазанные глиной и асфальтом. Вокруг домов идут веранды, а на улице перед ними посажены в два ряда тополи и, кроме того, при каждом доме устроен садик. За городом есть роща Мик-Урюк, из которой сделан увеселительный сад. Улицы все отлично вымощены. Я приехал в Ташкент поздно вечером и остановился в гостинице; хотя спать я очень хотел, но все-таки проснулся, лишь только солнышко поднялось из-за белоснежного хребта Ак-Тау. Улицы уже были выметены и, отворив войлочный ставень, я увидал как арбы и навьюченные животные тянулись к базару. Одевшись, я пошел посмотреть своих лошадей и, оседлав Ворона, поехал посмотреть магазины. Около подъездов толпятся полунагие сартенки, которых здесь называют тащишками, так как они предлагают тащить за вами ваши покупки или подержать вашу лошадь или сбегать куда надо. Дашь им две-три копейки, и они совершенно довольны. Вечером по многим садам Ташкента слышится музыка. День пролетел для меня совсем незаметно. Но зато на следующее утро случилось со мною событие, от которого я даже растерялся. С вчера я положил на ночной столик свои часы с цепочкой. Утром самовар принесла мне девушка, но только не русская, молоденькая и не особенно красивая. Я сел пить чай, а она стала оправлять постель.

— Тюря! — вдруг как-то странно проговорила она.

Я обернулся. Девушка смутилась, и смотрела то на меня, то на столик.

— Что тебе? — спросил я.

— Это ваше? — проговорила она, указывая на часы.

— Часы-то? Конечно, мои.

— А серьга?

У меня на цепочке была приделана бирюзовая серьга, которую мне подарила девочка из сакли, где был кальян и старик.

Я стал внимательно смотреть на девушку и увидал, что ноздря у нее проткнута.

— Да неужели это ты, Тилля?

— Да, я, Тилля, и вот ваш перстенек.

На шее на шнурке, у нее висело маленькое медное колечко с зеленым камнем. Тилля хорошо говорила по-русски, и я был для нее барином, едва уговорившим ее присесть за чайный стол. Она рассказала мне, как ее увезли киргизы или узбеки и как до четырнадцати лет она была в страшном рабстве в Бухаре, а из Бухары убежала и попала в Ташкент.

— А не знаешь ли ты, Тилля, где был ваш домик? — спросил я.

— Его там теперь нет. Он стоял на Бухарской дороге. Уж значит хотелось мне видеть мой домик, если я решилась бежать одна, — отвечала она.

— Вот ты помнишь, где стоял твой домик, а я так не помню, откуда я.

Я рассказал ей, зачем еду.

— А по казармам вы ходили? — живо спросила она.

— По казармам? Зачем?

— Да, наверное, солдаты вам расскажут, что они слышали о маленьком сарте, которого взял доктор.

А ведь она права! Мне надо было ходить во все казармы. Через неделю я выезжаю в Верный, а весною начну опять свои поиски.

Как бы мне хотелось, тетя, чтобы вы взяли к себе Тиллю! Она так ходила бы за вами!

Камыши. — Лужа. — Киргизы. — Кибитка. — Оспа. — Жажда. — Мертвый город. — Спасение.

ак я рад, милая тетя, что провел с вами последние два месяца, и еще более рад тому, что оставил вас на руках Тилли. Она в жизни так много натерпелась. Ей хочется учиться, и учите ее.

До озера Балхаш я доехал скоро, нисколько не утомив своего семейства. От Илийска я пустился по берегу Или, и иногда за незначительную плату садился на барку, ставил своих коней и спускался по реке. Озеро Балхаш совсем не похоже на Иссык-Куль. Это громадная-громадная лужа, с одной стороны которой горы начинаются отлогими уступами, а другим боком она теряется в песчаной пустыне. По берегу, идущему к пескам, тянутся болота и целый лес камышей, достигающих двух-трех саженей вышины. В этих камышах гнездятся всевозможные птицы и звери. Добравшись до озера, я поехал влево, т. е. по пологому берегу, и, остановившись переночевать в рыбацкой хижине, всю ночь не мог сомкнут глаз. Тут такая масса комаров, мошек и саранчи, что вы, тетя, и представить себе не можете.

— Да, как вы тут живете? — сказал я казаку-рыбаку, у которого остановился.

— И, батюшка, — отвечал он, — ко всему привыкнуть можно. Чем больше этого добра, тем больше будет нам рыбы. Ведь и ей надо чем-нибудь питаться.

А рыбы в Балхаше, действительно, много. Здесь мне испекли рыбу, которая мне понравилась еще более того сазана, что готовила мне монголка на Иссык-Куле.

Мне бы очень хотелось наглядно объяснить вам, тетя, ту местность, которую я только что проехал. Представьте себе песчаную площадку перед нашими окнами после страшного ливня. Сначала вся она сплошь покрыта водой. Так сначала северный Туркестан был покрыт водой, но вот взошло солнце — и площадка перед нашим домом начала высыхать, и из общей массы воды стали образовываться отдельные лужи; эти лужи и есть озера или моря, оставшиеся в Туркестане, но солнце продолжает палить, и моря эти все высыхают и высыхают, раздробляясь на озера, после которых остаются уже одни болота, а после болот — солончаки. А солнце все жжет и жжет и до того просушивает бывшее дно морское, что оно не родит ровно ничего. Кругом этих озер пустыня, страшная пустыня, по которой езда опаснее всякого путешествия по морям.

^{Долина реки Или.}

Киргизы называют Балхаш «Пестрым морем», может быть, вследствие того, что поверхность его покрыта островами, очень оживляющими его. Меня острова эти только огорчали, потому что они помогут обмелению озера. Все несчастие Туркестана заключается в его сухости.

Прожил я два дня у рыбаков и пустился в путь. Но в путь я пустился совсем не Голодною степью, как предполагал, а спустился на юг к реке Чу и вдоль ее добрался до форта Перовского. Летом население форта Перовского все выходит, и только зимою кочевники собираются вместе. Надо полагать, что в Туркестане живет не менее 3.000.000 киргизов. Между озерами Балхаш и Арала кочуют собственно киргизы-кайсаки.

Язык киргизов принадлежит к чисто-тюркскому корню с примесью слов монгольских, персидских и арабских. Религию они исповедывают магометанскую, а говорить любят по-русски. Образ жизни киргизов может служить живой картиной патриархальных времен. Киргизы, как пастухи, живут своими стадами и для своих стад, за которыми они следуют с своими подвижными домами с одного места на другое. Живет киргиз в кибитке или юрте, круглой палатке, состоящей из деревянных решеток, покрытых войлоками, и имеющей вверху над самою серединою большое круглое отверстие, по произволу открываемое и закрываемое. Через это отверстие проходит свет и выходит дым, когда разводят в кибитке огонь. Вышина юрт бывает от 4–6 аршин, и от 8-15 аршин в диаметре. Решетчатые стены кибиток привязываются волосяными веревками к вбитым в землю кольям; двери бывают деревянные, резные, с разными украшениями и вставленными в них разноцветными косточками, а иногда вместо дверей развешивается простой войлок. Внутренние бока кибиток прикрываются на лето занавесами, сплетенными из соломы и разноцветных ниток. Во время сильных жаров, когда нижние войлоки поднимают, плетенки эти защищают от солнца. Кибитки простых киргизов делаются из серых войлоков, а кибитки знатных и богатых из белых. У киргизских султанов же кибитки бывают из красного сукна на шелковой подкладке. Но зато есть, и такие бедные киргизы, которые покрывают свои кибитки рогожами, дерном или камышом.

У стены, насупротив двери, стоят, как водится, сундуки, покрытые коврами, со сложенными на них халатами, шубами и разной одеждой. По сторонам висят седла, сбруя, чайники, кувшины, полотенца, кожаные мешки, а иногда копченые лошадиные ноги и мясо. На полу, устланном коврами или войлоками, стоят большие чайники, котлы и деревянные изголовья, на которые кладут подушки. Снимая и вновь разбирая такую кибитку в полчаса времени, киргиз перевозит ее летом на верблюде туда, где находит хорошее пастбище для своего скота и воду. Он безусловно зависит от стад и табунов. Беспрерывные перекочевки нисколько не кажутся киргиз-кайсакам утомительными. Летом кочевая жизнь может быть приятна, но зато зимою она ужасна; занесенные со всех сторон снегом, дрожа от несносного холода, киргизы не выходят из своих кибиток, и с одной стороны страдают от жара, греясь у огня, а с другой — страдают от мороза. Ветер в верхнее отверстие и двери наносит в кибитки хлопья снегу, а если случится буран, то он опрокидывает войлочное жилище со всеми его обитателями. Нагие дети выползают из-под овчин и обжигаются о горячую золу, терзая душу своими криками. Настрадавшись в продолжение зимы, киргизы с восторгом встречают весну, но осень они любят более всего. Во-первых, в темные ночи всего удачнее можно барантовать, т. е. уводить чужой скот или, лучше сказать, грабить, а во-вторых, отдохнувшие на летней пище кони могут совершать большие переезды. Есть не мало киргизов, у которых стада овец так велики, что они не знают им счету. Несмотря на такое количество овец, киргизы не могли бы существовать без верблюдов, которые перевозят им все при перекочевках. Молодым верблюдам, около года после рождения, прокалывают носовой хрящ и вдевают в него палочку или кость, к обеим концам которой привязывают веревки, служащие уздой. Приученный верблюд послушен, как нельзя более; закричат ему чок, и он тотчас становится на колени; наложив на него груз, ему говорят атчу, и он медленно встает.

Выехав из Перовска, где я достаточно отдохнул, я был, приглашен одним богатым киргизом на свадьбу его сына и, вместе с тем, на охоту на кабанов. Охота эта мне очень не понравилась, потому что несчастных кабанов выгоняют на заостренные колья, где они ловятся уже замученные и переколотые.

Отправившись на свадьбу, я встретил целый перекочевывавший аул. Мужчины, женщины и дети ехали верхом в праздничной одежде. Впереди всех ехали старшие жены, на обязанности которых лежит постановка аула. На свадьбу я отправлялся вместе с несколькими приглашенными киргизами, кочующими около форта Перовского. Один киргиз уже был старик, и он постоянно говорил: «Ну, это не к добру! Ну, это не к добру!» Я никак не мог разобраться в их различных приметах, но только понял, что очень многое они считают дурным предзнаменованием. Мы ехали на свадьбу за 200 верст, и за невесту было заплачено 1000 руб. калыма, т. е. выкупа. В первый день мы проскакали с небольшой остановкой верст 70, и страшная сушь везде поражала взоры. Недостаток воды — вот самое страшное бедствие Туркестана. На третий день мы уже думали доехать и попировать на славу, как вдруг издали увидали безумно скачущих всадников.

— Что такое? — спросили мы, увидав, что всадники машут нам руками.

— Оспа! Оспа!

— Ну, что я говорил?! — с торжеством воскликнул старый киргиз. — Не быть добру, говорил я!

Оказалось, что мать невесты и сестра заболели оспой, которая считается страшным бичом кочующих народов. Калмыки, например, считают неприличным даже упомянуть об этой болезни в разговоре. Да и действительно, зимой оспа опустошает аулы дотла.

Спутники мои повернули лошадей, и мне советовали сделать то же самое, но я им прямо заявил, что оспа у меня привита вторично очень недавно и что ко мне она не пристанет.

Старый киргиз даже плюнул, выслушав меня, и сказал, что я мальчишка, а туда же рассуждаю, и что если умру, так туда мне и дорога.

Распрощавшись с своими спутниками, я поехал далее, чтобы там в ауле примкнуть к каравану, проходившему через пески Кизил-Кума. Письмо это посылаю с оказией, то-есть с киргизом, который едет в Перовск.

Да, милая тетя, чуть-чуть последнее письмо мое к вам не сделалось моим последним письмом в жизни. Ехать с караваном мне страшно надоело, такая медленная езда нисколько не подвигала меня к моей цели, но ехать одному через пустыни немыслимо, и потому я волей-неволей плелся понемногу.

^{Караван в степи.}

Караван наш делал 40–50 верст в день, как делают обыкновенно верблюды. Захотелось, однако же, мне пофиньтить, и я, понадеявшись на свой компас, отделился от каравана.

Боже мой, какая это была непростительная глупость! Кругом все песок и песок; еду уже второй день и, кроме песчаных бугров, ничего не вижу. Еду по гребню бугра, спускаюсь с бугра, передо мною бугор, и справа и слева, и всюду, всюду все такие же бугры. Трава вся сгорела, и кое-где торчит что-то в роде щетины.

На душе у меня страшно тяжело, так как я смутно начал догадываться, что потерял направление. Компас мой показывает какую-то ерунду, — он, должно-быть, испортился. Следов дороги никаких, одни бугры, бугры и бугры, точно песчаное беспредельное море.

Нас четверо, и воды каждому достается очень понемногу. Я пересел сегодня на Ворона, чтобы дать отдохнуть Бегуну. Кони мои ведут себя превосходно: если они и устали, то все-таки виду не показывают. Ворон раза два споткнулся, и я слез посмотреть, что с ним. Бедные мои кони, как помутились у них глаза, а про Кудлашку и говорит нечего, она едва плетется. Ведь песок до того горяч, что ей и прилечь нельзя.

А самому-то как пить хочется. Но что это? Влево показались верблюды… Да, да, вон они тянутся ниточкой, вон качают головами, то вытянув длинную шею, — точно обрывают что-то по дороге, то поднимают головы вверх. А вон там и люди!.. Ну, значит, я выбрался на дорогу.

Я повернул своих коней и даже погнал Ворона, но через полчаса не приблизился нисколько и заметил только, что караван как-то странно заволновался и стал подниматься под небеса. Где же он? Какая глупость! Ведь и учил я про миражи и сколько о них слышал! Этот караван — призрак?

Какая тоска!.. В голове шумит, перед глазами все как-то странно прыгает, во рту пересохло. А солнце как будто неподвижно стоит над самою головою и прожигает насквозь мою войлочную шапку, накаливает стволы моей винтовки и точно вовсе не намерено опускаться на покой. Хоть бы вечер скорее, все будет посвежее, а то, пожалуй, и кони мои придут в такое же положение, как Кудлашка.

Солнце закатилось, я расседлал и развьючил коней и вытянулся на кошме, поужинав и покормив лошадей. Я даже напоил все свое семейство и лег; подле на кошме растянулась Кудлашка. Бедная, как она похудела за эти два дня. Ночь тихая и чудная, я лежу и смотрю на небо. Вот полярная звезда. Но что это такое? Ведь мне надо ехать на юг, а я только что приехал с юга. Я с ужасом вскочил и стал искать следов своих лошадей. Да, да, вот они, и что тут ни говорите… а я заблудился!

Вода вышла, последний ячмень я отдал лошадям, теперь спасти меня может только один случай. Но нельзя же ждать этого случая! Надо искать его, искать, пока есть еще силы… И я поднялся до рассвета и, подтянув подпруги небольшого вьюка и подпруги седла, только что хотел взлезть на седло, как обратил внимание на Кудлашку, которая, увидав мои приготовления, жалобно, тихо завыла.

Неужели мог я оставить ее? Нет, нет, я поднял ее и положил на вьюк. Бегуну лишние пять фунтов ничего не значили.

И вот пошли мы опять по песчаному морю. На востоке показалась золотистая лента, звезды стали бледнеть и потухать, на горизонте всякая травинка стала казаться большим кустом. Наконец солнце взошло и озарило прежнее песчаное море, страшное неподвижное море. Серые змеи, свернувшись кольцами, шипя уползали в свои норы, точно удивляясь и негодуя на безумца, нарушающего их покой. Пользуясь утренней прохладой, я проехал довольно много, но вот солнце поднялось и стало припекать. Опять бесконечный, мучительный день! Со мной несколько раз делалось дурно, я принужден был слезать и садиться на землю в тени от лошади. Голос я потерял до такой степени, что когда начинал говорить, чтобы ободрить своих путников, то от боли едва выговаривал слова. Мучения жажды были невыносимы.

^{Барханы (пески в туркестанской степи).}

Бедные мои кони едва передвигали ноги; они мутными глазами посматривали на меня, и ноги у них дрожали. Кудлашка лежала, закрыв глаза, но была жива, потому что всякий раз, как я сползал с седла, она взглядывала на меня. Воды! Воды! — только и думал я. Я видел сквозь туман, застилавший мне зрение, ручьи и слышал сквозь звон чудный плеск переливавшейся воды…

Вдруг мне стало казаться, что я еду не на лошади, а на лодке, и что кругом меня все вода, и что я не пью ее только потому, что мне нечем зачерпнуть. Я снял шапку, чтобы черпнуть воды, но тотчас же выронил… Я ничего более не видел, в глазах у меня позеленело; я почувствовал, что помешался на воде… Вдруг в темя меня точно стукнул кто-то тупым орудием, и в тот же миг я лишился чувств с последней мыслью: «верно это смерть»…

Над головой расстилалось небо, осыпанное звездами, на востоке снова протянулась светлая полоска. Рассветало. Я едва приподнялся и сел. Подле меня лежала вытянувшаяся Кудлашка, шага за два стоял Ворон, но Бегуна не было. Я осмотрелся кругом. Его нигде не было.

Это меня так взволновало, что я вскочил на ноги.

Мне представилась чудная, удивительная картина. Передо мною точно из земли вырос город и сменил песчаные бугры. Бледный свет луны скользил по окружностям куполов, рисовал на узорчатых стенах силуэты соседних построек и, скользя по боковым пилястрам фронтонов, протягивал по холмам длинные темно-синие тени. Кое-где сверкали белые украшения, и на золотистом фоне востока обрисовывались зубцы стен. Все было того же песчаного цвета, ни малейшего движения, ни звука, ни шелеста. Я понял, что передо мною был «город мертвых», или кладбище кочующих народов.

^{«Город мертвых».}

Киргизы при жизни довольствуются незатейливыми переносными палатками, а над своими покойниками возводят постоянные прочные дома; и часто в степи попадаются эти кладбища, эти мертвые города.

Встав, я не мог сделать и шагу и положил голову на седло к Ворону, также покачнувшемуся от моей тяжести. Голова у меня была точно свинцовая, мне страшно хотелось спать; это было неизбежное последствие солнечного удара, полученного мною, после того, как я потерял шапку. Хотя мне опять делалось дурно, но жажды я более не чувствовал, — она точно притупилась.

^{Я положил голову на седло к Ворону.}

Как сквозь сон донесся до меня меланхолический звон. Этот звон приближался с другой стороны памятников. Я выпрямился, потому что ясно услыхал слабое ржание Бегуна. Да, это ржал Бегун, и ему, точно рыдая, отвечал едва слышным ржанием Ворон. Кудлашка подняла голову. Я увидал людей. Они ехали верхом, один за другим, едва подвигаясь. На людях были надеты остроконечные широкие шапки, за плечами ружья, а у двоих длинные пики. За всадниками, раскачиваясь, шли два верблюда, с навешанными на шеях бубенчиками, производившими заунывный тихий звон. На первом высоком темном верблюде качался поперек коврового вьючного седла какой-то длинный предмет, тщательно завернутый в ковер и окрученый веревками; на втором навьючен был багаж; за верблюдом ехало еще три всадника, а за ними плелся, спотыкаясь, мой Бегун.

Я тотчас же понял, что караван этот привез покойника, который и качался на первом верблюде. Киргизы, встретив Бегуна, тотчас же поняли, что конь без всадника не может быть, и зорко оглядывали окрестность. Они тотчас же нашли меня и, узнав, что я уклонился от каравана, взялись проводить до Сыр-Дарьи. Только что заметил я большой мех с водой, как жажда моя возобновилась с страшной, мучительной силой. Я непременно разорвал бы пальцами тонкую козью шкуру турсука (воду возят в кожаных мешках, называемых турсуками), если бы сильные руки одного из киргизов не усадили бы меня на песок со словами:

— Не горячись, приятель! Еще успеешь.

Затем мне дали маленькую чашку воды, не более нашего стакана, и, несмотря ни на какие просьбы дать еще, отказали наотрез самым бесцеремонным образом. Только через час дали мне еще одну чашку, а напиться вволю позволили к вечеру, когда я наелся до отвала полусырой баранины. Я целый день спал, как убитый, и не видал обряда похорон. После заката солнца мы выступили. Кони мои тоже были напоены и Кудлашка тоже напоена и накормлена. На третий день я несказанно обрадовался, увидав издали берег Сыр-Дарьи, обросший камышами.

Случай спас, милая тетя, вашего Колю.

Разговор с солдатами. — Дмитрич. — Тигр и Тамырка. — Секундант. — Тигр убит.

ыехав на Сыр-Дарью, я, как испуганный зверь, боялся отъезжать от воды. Жажда казалась мне хуже самой смерти. Да, впрочем, теперь уже мне и не Для чего было отъезжать от реки. Я знал, что родина моя была никак не около песчаной степи, потому что зеленых гор тут и помину быть не может. Мучительное путешествие по пустыне не осталось без следа на моих конях. И Бегун и Ворон потеряли бодрость, и, доехав до укрепления Чиназ, пониже Ташкента, я решился пожить там, поотдохнуть и поговорить с солдатами. Сняв, с себя киргизский халат и облачившись в европейское одеяние, направился я в офицерское собрание, или офицерский клуб.

В маленьком туркестанском городке новое лицо, хотя бы и с азиатским лицом, всегда радушно встречается. Жителям таких городков так скучно, что они рады всякому развлечению. Когда я начал рассказ свой о том, как был воспитан, кругом меня образовалась целая толпа.

— Что же вам хочется, собственно, знать? — спросил у меня один толстый добродушный капитан.

— Мне хотелось бы собрать сведения относительно лагеря, в котором была вечером устроена иллюминация, — отвечал я.

— Ну, вот мы тут все собрались офицеры, а из нас только я один бывал при туркестанской войне, — заметил полковник, — но иллюминации не помню.

Разговор этот никак не мог удовлетворить меня, но все равно в Чиназе мне предстояло пробыть недели две, чтобы поправить своих коней.

На следующий день я с утра пошел с визитом ко всем офицерам и часам к четырем очутился у казарм. Около дверей на земле сидела кучка солдат в белых чистых рубашках, так как день был праздничный, и, поедая чудную сочную дыню с хлебом, весело хохотала, слушая рассказы одного из солдат.

— Ну, что он врет, слыхано ли дело, чтобы пес мог в карты играть, — недовольным тоном заметил один из слушателей.

— А не вру. Поди-ка, спроси капитанского денщика, он тебе и расскажет, что в Питере такую собаку показывали, которая в карты играла, и самого нашего капитана обыграла, — важно продолжал рассказчик.

— А я, Савельич, так думаю, — проговорил совсем молоденький солдатик, — что нашу Мухтарку можно выучить чему угодно.

— Чего стал? Учи писать! — заметил кто-то.

— Как учить-то, если он и сам не умеет.

— Ну, полно, ребята, слушайте дальше.

Я подошел и громко сказал:

— Хлеб да соль, служивые, хорошего аппетита.

— Арбуз да дыня! — в виде указания возразили мне.

— И то правда, — сказал я. — Ну, здравствуйте!

— Здравствуйте.

При моем первом же слове, все солдаты оглянулись на меня.

— Позвольте сесть.

— Садитесь, барин.

Я сел.

— Вот так и так, — начал я, — пришел я у вас спросить, господа, не слыхали ли вы об одной осаде или взятии города, после которой солдаты устроили в лагерях иллюминацию?

— Да надо думать, что после осады всегда в городе иллюминация, потому что дома горят, — отвечал один из солдат.

— Нет, иллюминация такая, что свечки зажжены. Не слыхали ли?

— Нет, не слыхали, — отвечали солдата два, три.

И тут надежда пропала. Мы заговорили о другом, и я было уже встал, чтобы уйти, как главный рассказчик подумал немного, да и говорит:

— А вот знаете, сударь, у нас тут был солдатик, так он что-то такое о свечках рассказывал.

— А где же этот солдатик?

— Это Дмитрич-то?

— Ну, да, солдатик.

— А он на побывку ушел.

— Куда?

— Он — сибиряк. Только скоро будет.

Я пошел в канцелярию и узнал, что солдат Дмитрич через три недели должен быть.

С этого момента неизвестный мне Дмитрич стал для меня центром, вокруг которого вертелись все мои мысли.

— Чем бы мне пока заняться? — высказал я однажды одному офицеру, с которым познакомился ближе, чем с другими.

— Да вы, может быть, охотник, так я вас познакомлю, тут у нас есть один поручик, страстный такой охотник, что он или на охоте или на гауптвахте, — сказал офицер.

— Как так?

— А так, что за охотой он забывает службу и попадает на гауптвахту.

Мы пошли к Наумову, офицеру-охотнику.

В небольшой, плохо прибранной комнате сидел за столом невзрачный господин, маленького роста и худенький и чистил ружье.

— Очень рад, — сказал он, — извините, что в таком костюме.

Костюм его был еще ночной.

— Так вы охотник? — продолжал он.

— Я только желаю быть охотником.

— И то хлеб…

— Птиц случалось мне по дороге стрелять много… На кабанов… охотился. А у вас какая тут охота? — в свою очередь, спросил я.

— Фазанов много… есть и тигры… Вот и вчера… Ну, да что толковать, слава Богу, что живы… Сегодня меня зовут в аул… тигр там.

— Вот это хорошо! — воскликнул я.

— Нет, позвольте, вы осторожнее говорите об этом. Вы еще юноша и не знаете, что с человеком может сделать испуг.

— Не знаю. Я никогда очень не трусил.

— Это правда, что лицо у вас решительное, — сказал Наумов, пристально вглядываясь в меня.

Я немного сконфузился.

— Хотите, я вам расскажу, что было со мной вчера? Или, лучше сказать, третьего дня?

— Расскажите.

— Ко мне пришли мои знакомые киргизы из соседнего аула и просили убить тигра, который зарезал у них быка. Они думают, что если я раз убил тигра, так теперь могу их бить, как куропаток. Вот пошел я, и со мной увязался аптекарский помощник и еще один солдатик. Оно, конечно, с товарищами на такую охоту идти приятнее, я и согласился. Сначала нас провожали киргизы, а потом объяснили, где лежали остатки быка, и отпустили нас одних. Я обратился к аптекарскому помощнику, да и говорю: «Не стесняйтесь, еще есть время, уходите, коли за себя не ручаетесь». — «Что вы Павел Ефимович, — говорил он, — да я в Сибири на медведей хаживал!» — «А я, ваше благородие, — заметил мне солдат, — смерти смотрел в лицо, пороху нюхал». Ну, пошли. Приметы мне знакомы, я и остановился и у обглоданного быка увидал следы. Ноги у тигра показались мне большими. Я пошел по следам, и они привели меня к большим кустам. Мы втроем обошли кусты, нигде не видно выхода — значит, тигр здесь. Я послал своего Тамырку… Это моя собака… — Тамырка!.. Тамырка! — крикнул он. — Иди, покажись.

Из-под кровати выползла собака, вроде моей Кудлашки по безобразию, только немного побольше.

— Тамырка, — продолжал рассказчик, — свое дело знает, и сейчас же в кусты. Вдруг Тамырка неистово залаял, я двинулся вперед, и мои спутники за мной. Между кустами торчала большая желтая, с черными разводами голова, и с таким презрением смотрела на собаку, точно генерал, а Тамырка испугалась и хвост поджала. Вдруг тигр увидал меня, и тотчас же подобрал передние лапы, прижал уши и замер, но только не от страха, а замер как-то вопросительно. Я спустил курок… Но ведь всяко бывает. Так случилось и теперь… Я дал промах… Не успел я опомниться, как грохнулся прямо спиной на землю и что-то страшно тяжелое придавило меня сверху… Скоро… очень скоро увидал я, что на плечах у меня стоят две лапы, а перед самым носом открытая вонючая пасть тигра… Неприятно.

^Тигры.

Наумова передернуло от этого воспоминания.

— Тамырка неистово метался и лаял и визжал, — продолжал Наумов, — тигр, видимо, был занят собачонкой и делал легкие повороты, следя за ее беготней. Долго ли это длилось — не знаю; но мне показалось очень долго… Наконец тигр тихо, осторожно поднял лапу, переставил ее с плеча на грудь, уперся ею и сошел с меня. Я не шевелясь глазами проводил смерть, пока она от меня тихо не удалилась. Потом я встал, поднял ружье и поплелся домой. Охотника на медведей и нюхателя пороха и след простыл… А сегодня приходили и опять просили взять их с собой. Нет слуга покорный, я им прямо отказал. Теперь этот тигр мой личный враг, я его так не оставлю: либо я, либо он. Мне нужно только секунданта.

— Возьмите меня в секунданты Я даю вам слово, что не сбегу, хотя, может быть, и струшу.

Вопрос был порешен. Мы выехали верхом, потому что тигр отошел куда-то подальше.

Верст пятнадцать ехали мы по его следам и, наконец, объехав группу кустов, не нашли выхода и остановились. Мы сошли с лошадей, и Наумов пошел вперед, а я за ним. Тамырка был пущен на поиски. Скоро лай собачонки показал нам, где тигр. Тамырка отличалась своей смелостью, она так и лезла на самую морду тигра, который по временам показывал даже свои зубы и отмахивался лапой, но песик не унимался.

Что я чувствовал, определить теперь не могу. Сознание, что я только секундант, сильно охлаждало меня. Но вот поединок начался. Наумовская винтовка прогремела. Но выстрел опять был сделан неудачно. Гигантская кошка собралась в клубок, затем полосатое тело взвилось, махнуло хвостом и кинулось на Наумова, схватив зубами его левую руку и вместе с ним отметнулось в сторону. Наумова, как камень, бросило на землю. Голова его лежала рядом с головою с страшными желтыми глазами. Опять Наумов лежал лицом к лицу с своим врагом, но на этот раз рука его была в острых зубах, как в клещах, и, конечно, теперь тигр не намерен был уйти от своей жертвы.

— Стреляйте прямо в голову! — крикнул мне Наумов.

Но я приложился, а спустить курка не смел, потому что рядом с головой зверя была голова человека. Я начал подходить, не опуская ружья.

Тигр, зловеще махая хвостом, злобно устремил на меня глаза, не прямо, а вкось, так как я стал заходить сбоку. Наумов же свободной правой рукой вынул кинжал, и в тот самый момент, как я спустил курок, кинжал Наумова вонзился под левую лопатку и весь утонул в шелковистой шерсти тигра.

Наумов лежал не шевелясь, а я подошел уже совсем в упор и выстрелил тигру в ухо.

— Должно быть, кончился, — проговорил я, — надо как-нибудь осторожно освободить руку.

— Подождите.

Я зарядил на всякий случай оба ствола и, поставив к кустарнику ружье, прямо схватил тигра за пасть, которая не успела еще окоченеть и скоро разжалась. Наумов встал.

— Спасибо, голубчик, — только сказал он.

Я посадил его на землю, сам сбегал к арыку и принес в походном стаканчике воды и мокрый носовой платок. Раненый выпил, завязал руку и, взяв ружье, пошел к лошадям.

Через два часа мы были уже в укреплении, где нас ждали киргизы, с радостью услыхавшие известие о поражении их врага.

Наумову было очень нехорошо. Явившийся доктор уложил его в постель и перевязал руку. У него была раздроблена кость, и доктор удивлялся, что он мог доехать до дому. Я взялся у него дежурить.

Рассказ о тигре — Фельдшер. — Зарявшан. — Посев риса. — Курган. — Шелководство.

чень рад, что получил ваше письмо, моя милая тетя, и что вы полюбили так Тиллю, но все-таки не могу с вами согласиться, что она хорошенькая. Конечно, теперь, вследствие занятий, у нее станет осмысленное лицо, и она будет милее, вот и все. А, впрочем, не знаю, может быть, она и хорошенькая.

Скучно ходить за больным, и в особенности в осенние дни. К нам ходят офицеры и забавляют нас разговорами, но разговоры их не заняли меня так, как рассказ одного солдата-охотника.

Охота на тигров в Туркестане вовсе не редкость. Тигров по Сыр-Дарье водится немало, да, впрочем, вед и в нашем Семиречьи они попадаются. Здесь начальство дает за тигровую шкуру по 15 руб. И солдаты ходили на тигров. И теперь еще старожилы помнят одного охотника-казака, который ходил на тигров один и положил на месте двенадцать тигров, а на тринадцатом сам погиб. Тигры таскали у киргизов не только баранов, но и детей.

— Мы вдвоем с товарищем, — рассказывал мне солдат, — охотились в камышах за фазанами, да как-то и разошлись. Товарищ мой пошел по тропочке, и вдруг на повороте наткнулся на лежащего тигра. Знаете, он испугался, а тигр-то тут перед его носом, он и всадил — ему весь заряд в башку, а сам в сторону, и стоит ни жив ни мертв. Тигр вскочил и прыгнул на то место, где стоял Черняк, когда выстрелил, — так звали товарища, — а потом и стал метаться, как будто разыскивая, куда спрятался человек. Черняк-то как глянул на тигра, да увидал, что из глаз-то у него что-то течет, и понял, что он ослепил его. Он крадучись подобрался к тигру сбоку и выпустил второй заряд в ухо. Тигр повалился, а Черняк, не помня себя, бросился бежать и неистово кричать. Я, конечно, бросился к нему.

— Что ты орешь? — крикнул я.

— Тигра убил, — задыхаясь, отвечал он.

— Ну, тигра мы нашли и пятнадцать рублей получили. А то раз у нас была с тигром целая комедия, — продолжал словоохотливый солдат. — Вот тут в деревню, неподалеку от нашего укрепления, ночью забрался страшный тигр. Как услыхал народ об этом, ну, конечно, и собрался с дубьем пугать зверя, чтобы прогнать его. Тигр бросился в саклю, там его и заперли. Из деревни прибежали к нам в укрепление; мы побежали туда с ружьями, с нами пошли и два офицера. Несколько человек солдат забрались на крышу сакли, разобрали потолок немного и стали стрелять в темную комнату наудачу. Кругом на заборе стояло видимо-невидимо народу. Ну, вот, наконец, какая-то шальная пуля и попала в тигра, а он озлился, шарахнулся в дверь, вышиб ее и выскочил. Прежде всего он кинулся к забору, да только не удалось ему перескочить его. Он кинулся в другую сторону, на солдат. Мы выстрелили да только не совсем ловко, зверь-то еще больше освирепел и кинулся на офицера. Известно, офицер понежнее нас; а тот как пырнет его ножом, так все брюхо и распорол, но только и тигр-то не промах, он, прежде чем издох, так отделал офицера, что его на носилках унесли. Так вот шутки-то с тигром плохи. Вон нашему поручику только руку попортил, а как он разболелся-то! Что твоя горячка.

Наумов встал, но только рука еще в гипсе. Шкуру тигровую принесли уже выделанную, и он подарил ее мне.

— Зачем же вы отдаете шкуру такого тигра, от которого два раза чуть не погибли? — сказал я.

— А оттого отдаю, что надеюсь положить их несколько штук. Знаете, теперь я каждого тигра считаю своим личным врагом. Я их ненавижу, а вместе с тем влюблен в них. Я желал бы воспитывать их, холить, для того, чтобы потом вступить в единоборство. Мне иногда кажется, что я начинаю с ума сходить на тиграх. Только бы выздороветь!..

— Ваше благородие, барин, — проговорил высунувшийся из двери денщик.

— Что?

— Пожалуйте, Дмитрич пришел.

— Какой там Дмитрич? — проговорил Наумов.

— Это ко мне, — сказал я, поспешно направляясь в сени.

Там стоял солдат, решительно ничем не отличавшийся от других солдат, но как забилось у меня сердце, когда я заговорил с ним.

— Расскажи мне, пожалуйста, что ты слышал об осаде, после которой солдаты сделали иллюминацию? — начал я.

— Это точно, что слышал, ваше благородие.

— От кого же слышал?

— А лежал это я раз в госпитале, и был там тоже болен фельдшер, так вот как мы стали выздоравливать и стали нас выпускать на двор, так вот этот самый фельдшер рассказывал что-то об осаде и как потом солдаты прихватили с собой много свечей и потом зажгли.

— А где же это было?

— А не могу знать, ваше благородие.

Опять неудача.

— А, может быть, знаешь, где этот фельдшер?

— Где теперь? Не знаю.

— А фамилию его знаешь.

— Как же не знать, знаю: Тарас Иваныч.

— Фамилия Иваныч значит?

— Нет-с фамилия ихняя не так.

— А как же? — с яростью спросил я у своего мучителя.

— Фамилия их Кованько, и служат они в восьмом батальоне.

— А где стоит этот восьмой батальон?

— Это стрелковый батальон…

— А стоит-то он где?

— Ныне он стоит в Мерве.

Ну, слава Богу, наконец-то, я добился толку! Я вынул кошелек и вручил Дмитричу рубль-целковый, за тот кончик ниточки, который он дал мне в руки. Я знал, что теперь по этой ниточке мне нетрудно будет добраться и до клубка.

И вот, милая тетя, опять я на своем коне и опять в дороге, но на этот раз я держусь за ниточку и прямо направляюсь в путь.

Здесь много говорят о проекте устроить железную дорогу от Самарканда до Мерва и от Мерва до Европы. Я так тороплюсь в Мерв, что даже готов бы был бросить своих коней и долететь до Мерва на ковре-самолете, но, к сожалению, это пустые мечты. Теперь я сижу в Катты-Кургане, а лошади мои отдыхают. Чтобы попасть в Катты-Курган, мне, пришлось перебраться через реку Зарявшан.

^{Долина р. Зарявшана.}

Слово Зарявшан означает раздаватель золота, но река так называется не потому, что в ее верховьи находятся золотоносные россыпи, а оттого, что воды ее имеют благотворное влияние на окружающие окрестности, замечательные по своему плодородию. Река Зарявшан не широка, и во многих местах чрез нее легко перебраться в брод, в чем я лично убедился. Мне не пришлось раздеваться, как, бывало, приходилось раздеваться на других реках. Мои переправы бывали со стороны очень курьезны. Прежде всего я раздевался совсем, затем садился верхом на Бегуна, брал с собой одежду и ружье и перевозил на другую сторону, потом, оставив все на берегу, перебирался обратно, пересаживался на Ворона, брал с собой еще вещи, оставлял их опять тут, ехал опять и затем садил на Ворона Кудлашку, а сам садился на Бегуна, и перебирался всей семьей. Посреди реки купался, держась за повод Бегуна, и с ним уже вместе выходил на берег. Если бы я мочил свой чемодан, в каком же виде была бы моя европейская одежда? Зарявшан же переехать было нетрудно, так как в ширину в нем не более 30 саженей. Зарявшан, орошая так богато свою долину, очень печально кончает свои дни, — он теряется в песках! Не обидно ли это? А ведь было время, когда он впадал в Аму-Дарью!..

Теперь весна, и в Зарявшанской долине меня очень занял посев риса. Я очень люблю рис и считаю своею обязанностью посмотреть, как он растет. Землю под него много раз пашут, потом напускают из арыков воду и держат под водою трое суток и затем спускают. Рисовые семена предварительно мочат в воде два дня, складывают в кучи, где они прорастают. Посев производится прямо в воду, и в первые 8 дней после посева на рисовом поле держат воду на 1/2 аршина глубины. В продолжение этого времени показываются рисовые всходы, и приток воды останавливают на 3 суток, чтобы, спустив с поля воду, дать согреться почве. По истечении этого времени, воду напускают на пять вершков глубины и держат ее на этой высоте в продолжение 20 дней. Потом опять останавливают приток воды на трое суток, по прошествии которых напускают воды на 1/2 аршина и держат ее на этой глубине опять 20 суток. После этого опять промежуток в три дня, в которые не пускают воды. Затем, напустив воду на глубину 1/2 аршина, держат ее до созревания риса, то-есть два месяца. Когда рис созрел, воду спускают с поля и через неделю, когда земля достаточно просохла, начинают жать незазубренным серпом. Когда дня через три он просохнет, его вяжут в снопы.

^{Рисовое поле.}

Местность около Катты-Кургана представляет настоящий сплошной сад. Едучи по большой дороге, точно едешь по парку. Мне придется, тетя, побыть немного в Катты-Кургане, только вы, пожалуйста, не пугайтесь. Мне будут делать небольшую пустую операцию, тем не менее она задержит меня недели на две. Я выпил где-нибудь скверной воды, и у меня явился паразит, под названием ришты. Паразит этот нередко попадается и в Самарканде, и в Джизаке, и в Бухаре. У меня заболела нога, так что верховая езда очень смущала меня, я и обратился здесь к батальонному врачу. Ришту лечат туземные врачи таким образом: иголкой приподнимают кожу на некотором расстоянии от того места, где образовалась ранка, и срезают бритвой круглую пластинку кожи, затем продолжают срезать кожу до тех пор, пока все тело паразита не обнаружится. Тогда под ришту запускается иголка, и передний ее конец вытаскивается наружу. Ришта захватывается пальцами и вытаскивается. Туземцы цырюльники производят это вытаскивание моментально.

^{Доктор извлекает ришту.}

Но русские медики вытаскивают иначе. Из ранки обыкновенно выставляется головка ришты, и они ее ущемляют в маленькую палочку, на которую и навертывают паразита. Навертывание происходит ежедневно настолько, насколько ришта подается. Вынимание это продолжается несколько дней, и хотя оно продолжительнее, чем по способу туземных цырюльников, но зато представляет и меньше опасности оборвать ришту. Обрыв ришты при вынимании значительно осложняет исход болезни. Говорят, что бывали даже случаи смерти после обрыва ришты; но вы, тетя, за меня не бойтесь: к цырюльнику я не пойду, и в здешнем докторе уверен. Ришта имеет вид толстой нитки в аршин или в полтора аршина длиною. Один кончик ее тупой, там-то и есть головка, а другой в виде крючка. Зародыши этой ришты живут в воде, и если в воде есть маленькие рачки или циклоны, то через несколько часов все циклоны окажутся с зародышами ришты. Лишь только ришта войдет в тело, так и начинает в нем развиваться. Человек же, видно, приобретает в свое тело такого милого, непрошеного гостя посредством воды, которую он пьет. Малейший кусочек ришты, брошенный в воду, рассеивает множество зародышей…

Рад был, милая тетя, получить от вас, письмо и маленькое послание Тилли. При таком прилежании, какое выказывается ею, конечно, она скоро будет писать мне длинные письма и почерком более твердым. Я отовсюду слышу, что сарты очень способный народ. Операция кончилась совершенно благополучно, и я надеюсь скоро поправиться. Прежде всего сообщу вам следующее хозяйственное замечание. Хозяйка моя поила меня очень вкусным напитком, не то кофеем, не то шоколадом. Я, разумеется, поинтересовался узнать, что это такое, и она сообщила мне, что это семечки от винограда, которые собираются решетом, когда они при первом брожении вина всплывают наверх, затем их сушат и поджаривают, как кофе. Если хотите, чтобы напиток походил на кофе, то прибавьте немного хорошего кофе, а если хотите, чтобы походил на шоколад, то прибавьте ванили. Уверяю вас, тетя, что это превкусно, а врачи, кроме того, говорят, что и питательно.

Во время моей болезни я услыхал нечто, заставившее меня изменить мой маршрут. Я как-то разговорился с фельдшером, который приходил перевязывать мне рану, и спросил его, не знает ли он фельдшера Кованько.

— Ну, конечно, знаю! — отвечал он.

— Где же он? В Мерве?

— Зачем в Мерве? Я видел его неделю тому назад. Он поехал с одним больным на грязи…

— Какие грязи, куда?

— Да на озеро Курчук-Ата.

У меня душа упала, но вместе с тем я и обрадовался, потому что озеро это было гораздо ближе, чем Мерв.

Нечего делать, поеду на грязи.

В этом письме мне хотелось рассказать вам, тетя, как обращаются в Зарявшанской долине с производством шелка.

Весной, когда листья тутового дерева начинают развиваться, яйца шелковичных червей завертывают в платок и носят от трех до пяти дней на голой груди или, еще лучше, подмышками. Конечно, этим по преимуществу занимаются женщины. В продолжение этих дней из яиц вылупляются и выходят маленькие червячки. Червячков рассыпают по полотну и кормят молодыми листьями тута. Десять дней спустя, черви впадают в первый сон, т. е. три дня не принимают пищи, после чего опять начинают много есть. После трех снов червь начинает завивать кокон и через 12 дней из куколки вылупляется бабочка. Для размотки шелковых нитей коконы кладут в кипяток и затем мешают веником до тех пор, пока от них не отделится несколько ниток, которые потом и наматывают на тот же веник. Понятно, что при таком грубом способе нитка не может выйти ровною. На фабриках нитки выходят ровные и глянцевитые, но фабрик здесь мало, и шелководством занимаются отдельные семьи, вследствие чего, может быть, среднеазиатский червь и не подвержен болезни, которою страдает червь европейский и, в особенности, итальянский.

Грязи. — Бухара. — Процессия дервишей. — Пески.

одъезжая к озеру, сначала едешь чудными садами. Я выезжал обыкновенно часов в пять утра и в 10 часов уже останавливался, чтобы не мучить ни себя ни лошадей. Мне привелось подняться на гряду гор Пистали-Тау. Мне говорили киргизы, что тридцать лет тому назад она была покрыта сплошь лесом фисташкового дерева. Утверждают, что прежде гряда эта давала такой сбор фисташек, что их отвозили целыми караванами в Бухару, Ташкент и Хиву. Теперь же на всей гряде не найдется ни одного деревца ни единого кустика, все совершенно оголено. Теперь тут кочуют киргизы и, конечно, не способствуют сохранению лесов.

Почва на горе Пистали-Тау так хороша, что на ней могло бы расти не только фисташковое дерево, но и чайное.

В трех верстах от соленого озера есть киргизский аул, где я и остановился и тотчас же пошел посмотреть, что это за грязи на озере. Озеро тянется на 26 верст и в течение лета сплошь покрыто корой кристаллической соли в 1/2 вершка толщиной. Вода озера очень прозрачная, очень соленая и частью горькая. Под слоем соли залегает толстый слой черной, очень липкой грязи, в которой существуют и растительные и животные вещества. Грязь быстро сохнет на воздухе и трудно смывается. На расстоянии ста шагов от берега толщина слоя грязи доходит до 2–5 аршин. Кругом озера местность волнистая, совершенно лишенная деревьев и кустов, но покрытая травою. Ни животных ни птиц никаких не видно, в сухих местах на берегу встречаются только скорпионы и фаланги. Каков же должен быть жар днем, если ночью бывает до 34°! Грязь, отрытая в 6 часов утра, нагревается к 9-ти часам до температуры теплой ванны.

Вот каким образом принимаются грязевые ванны: в шесть часов утра шагах в тридцати от берега озера отрывается маленький ров глубиною в один фут, длиною в рост человека и шириною в объем человека. Рядом с этим углублением вырывают неглубокую яму, в которую быстро накопляется соленая вода, необходимая для обмывания… Раздетого больного кладут в нагретый ров и обкладывают сверху грязью на 1/2 вершка. На голову кладут компрессы из пресной воды и: держат над головой зонтик. В такой ванне лежат от 20 минут до часу, потом обмываются соленой водой и ложатся потеть в юрту. Такие ванны замечательно помогают. Некоторые принимают только соленые ванны и потом зарываются в песок, который нагревается до сорока градусов. Люди зажиточные могут нанять себе кибитку и поселиться в ауле, а бедный народ живет просто на берегу, и такого бедного народа собирается к озеру в течение лета до 1000 человек.

Прошел я к озеру, но никого из больных не было уже там, потому что дело клонилось к вечеру. В ауле мое знание языка очень помогло мне. Когда начало смеркаться, мне указали на молодого фельдшера в белом кителе и в белой фуражке, развязно разговаривавшего с каким-то таджиком. Я подошел и, конечно, сейчас понял, что двадцатипятилетний человек не мог быть уже фельдшером пятнадцать лет тому назад, но для очистки совести все-таки завел с ним разговор.

— Вы — Кованько? — спросил я.

— Точно так, — отвечал он. — А вам что?

— Я ищу фельдшера Кованько, но мне сказали, что он в стрелковом батальоне.

— Вам сказали верно. Там служит дядюшка мой, Павел Павлович Кованько.

— Он и теперь там?

— Там.

— Не говорил ли он вам когда-нибудь, при каких бывал осадах?

— Много говорил. Он это любит. Как пойдет рассказывать, как они с доктором маленького сарта взяли, так и конца и краю не дождешься.

Мне больше ничего не надо было. Я дал отдохнуть лошадям и утром, чуть свет, пустился в дорогу. Забыл вам, тетя, рассказать курьезное происшествие с Кудлашкой. Она, конечно, побежала за мной к озеру и, увидав воду, сгоряча жадно стала пить и вдруг расчухала, что солоно и горько. Она так чихала и фыркала, что всем нам стало смешно. В ауле большой недостаток пресной воды, и ее привозят за несколько верст.

^{Я в Бухаре.}

Я в Бухаре, милая тетя, и хотя город: этот исторический и мое азиатское сердце должно радоваться, что я вижу город, основанный, как говорят, Александром Македонским, но все-таки я должен сказать, что Бухара некрасива и грязна. Улицы в ней узкие и кривые, здания ветхие, полуразвалившиеся и покрытые густым слоем пыли. Вода лениво движется в канавках, которые иногда даже совсем пересыхают. В этом городе нет прелести других азиатских городов, нет чудных садов. Вместо садов в самом городе очень много кладбищ и, надо сказать, что если при жизни бухарцы живут в плохих саклях, то после смерти их переносят в роскошное жилище мертвых. Сакли слеплены из глины и разваливаются не только от землетрясения, но валятся и просто от дождя, а у мертвых памятники сделаны из обожженного кирпича в виде трехгранных призм. Мечетей в городе мало, но только они не так красивы, как самаркандские. На некоторых мечетях очень красиво гнездятся аисты. Длинноногие, грациозные аисты из рода в род передают свои гнезда и пользуются уважением и почтением народа.

Бухара играет в мусульманском мире громадное значение, и в ней обучаются ученые и муллы. Предание гласит, что сам Магомет сказал, когда был взят на небо, что «везде в мире свет нисходит свыше, но он поднимается из Бухары». Множество медрессе отличаются от других зданий наружной отделкой из изразцов.

Но Бухара, несмотря на всю свою ученость, все-таки по преимуществу торговый город. Она славится своими базарами. Базарные постройки ее сделаны лучше, чем в других городах Азии; каждая национальность имеет свой караван-сарай или склад.

В русском караван-сарае может поместиться 1.500 верблюдов, а в караван-сарае русских татар помещается 2.000 верблюдов. В этих помещениях и производится оптовая торговля.

^{Базар в Бухаре.}

Бухара гордится своими прудами, которых в городе насчитывают до 80. Вокруг одного из лучших прудов, дно которого обложено камнем, насажены деревья, и в тени их расположены чайные лавки, с вечно кипящими большими самоварами. Это место самое бойкое, хотя вода в прудах чистотой не отличается, так как ее меняют только два раза в месяц, и, как стоячая вода, она портится от жары, да и от нечистоплотности, свойственной азиатам, сваливающим в пруды всякую дрянь.

Относительно земледелия Бухара находится в совершенной зависимости от Самарканда, потому что верховье Зарявшана, снабжающее водою огороды, сады и поля бухарские, находится в русских владениях. Весной, когда воды в Зарявшане мало, она вся расходится по арыкам Самаркандского и Катты-Курганского округов и только по просьбе бухарского правительства русские власти приказывают пустить воду и в Бухару. Бухарцы более всего возделывают хлопок и шелк.

Осмотрев город, я уж хотел отправиться домой, как встретил процессию дервишей. Мне не понравились эти дикие фанатики в высоких конических шапках, с развевающимися волосами, и палками в руках. Они плясали, как сумасшедшие, и распевали. Перед ними шел старый седой предводитель и каждую строфу пел ранее других дервишей.

Благочестивый мусульманин должен всегда помнить о смерти, и белая чалма, которую носят азиаты, изображает саван. По правилам Корана саван должен быть в семь аршин длины, но из благочестия азиаты делают чалму из кисеи длиною аршин в сорок.

Бухаре грозит большая опасность от безводья или высыхания оросительных арыков, вследствие чего непременно произойдет вторжение песков. Пески все ближе и ближе подходят к Бухаре. Очень недавно одна очень богатая местность была занесена песками, и жителям пришлось искать убежища в другом месте. Другой округ, Ромишан, был засыпан песком в 1868 году, и говорят, что шестнадцать тысяч семейств должны были покинуть свои наполовину зарытые в песчаных сугробах дома, чтобы искать счастья на чужбине. Самой столице Бухарского ханства грозит серьезная опасность, бухарцы ожидают этой катастрофы, как непреложного определения Аллаха, и действительно, если своевременно не будут приняты меры, то пески зальют Бухару. Около Бухары погибли уже два-три города, развалины которых видны до сих пор. Ну, кажется, тетя, я вам довольно наговорил о Бухаре, несмотря на то, что она мне не нравится, и лишь только отдохнут мои друзья, Бегун и Ворон, и верная безобразная Кудлашка, я тотчас же тронусь дальше.

Нагайка. — Кудлашка и Ворон. — Аму-Дарья. — Переправа. — Песчаная буря. — История Мерва. — Коля находит фельдшера и узнает место своего рождения. — Болезнь Кудлашки.

так спешу, милая тетя, что боюсь, как бы на мне не оправдалась поговорка: «Поспешишь — насмешишь». Во-первых, мне думается, что я близок к цели своего путешествия, а затем мне прямо хочется домой, я соскучился — вот и все. Я хочу видеть вас и хочу видеть Тиллю, которая, как вы пишете, так прилежно учится для того, чтобы я не краснел за нее. Скажите ей, что перед нами жизнь велика, и учиться следует до самой могилы. Вот я и в нравоучения пустился, хотя не далее, как вчера, мне мог сделать нравоучение любой мальчишка. Кони мои шли отлично, мелкой рысью; нет, мне показалось, что это плохо, и я огрел нагайкой Бегуна, и был наказан. Моя нагайка никогда не касалась боков Бегуна, и, получив удар, он естественно мог только предположить, что за нами гонятся и что надо мчаться и убегать от преследования. Ну, Бегун и помчался! Ворон тотчас же оборвал веревку, за которую был привязан к седлу, потому что никак не ожидал такой скачки. Остановить Бегуна я не мог: он мчался, как испуганный, не обращая внимания ни на рвы ни на жалкие мостики. Сколько мы неслись, я не знаю, потому что сначала я очень радовался этой быстрой скачке, но потом захотел уж и отдохнуть. Бегун остановился только потому, что уперся в реку Аму-Дарью, вода которой, вероятно, охладила его.

Выехав обратно на берег, так как перебираться через реку тут мне было не нужно, я стал отыскивать глазами свое остальное семейство — и не нашел. Представьте себе, тетя, что мне пришлось ехать обратно, но прежде всего надо было извиниться перед Бегуном. Я встал и увидал, что конь мой весь дрожал. Во всем теле его не было ни одной жилки, которая не трепетала бы. Я его обнял, погладил и успокоил. Теперь я знаю, что Бегун может летать, как ветер. Поехал я обратно, и увидал вдали Ворона. Ворон тоже был в мыле и тяжело дышал, но стоял, не трогаясь с места. Он стоял около затянувшейся канавки, как солдат на часах, не повертывая даже головы. Кудлашки не было. Я подошел к Ворону и, как у человека, спросил:

— А где же Кудлашка?

Ответ я услыхал из арыка, около которого стоял Ворон. Из арыка послышался визг, где лежала моя верная Кудлашка.

Боже мой, в каком она была виде! Она лежала на дне канавы в грязи, которую лизала. Бедняжка не могла поспеть за нами и упала от утомления.

Но что вы скажете, тетя, об уме Ворона! Ведь он знал, что никого из нашей семьи оставить нельзя и стоял на часах.

Вытащив Кудлашку, я ее вытер и положил на Ворона. Так мы тихо все тронулись и только к вечеру приехали в Чарджуй. Конечно, во всем я виню себя. Я поспешил и насмешил.

В Чарджуе я остался более суток, чтобы отдохнуть, и уже на второй день рано поутру, даже до свету, направился к перевозу. Кудлашка бежать не хочет — значит, не может. Я седлаю под себя лошадей поочередно, и потому теперь навьючен был Бегун и на вьюк положена Кудлашка. Через Аму-Дарью я перебрался на пароме; это была любопытная переправа: на судно или на барку сел народ, и поставили коней, а затем к хвостам лошадей привязали веревки и пугнули их в воду, чтобы они плыли. Лошади это дело знают, и сейчас же поплыли на другую сторону. В этот день было ветрено, и потому запрячь пришлось целую четверку. Солнце уже совершенно взошло, когда караван мой выехал на берег. Тут я в первый раз видел пароход не на картинке, и мне ужасно захотелось прокатиться. Когда-нибудь и поеду, мысленно успокоил я себя и пустился в путь. Берега Аму-Дарьи отлоги и покрыты камышом и зеленью, а верст за пять, за шесть идет другой берег, уже довольно высокий. Это обстоятельство указывает на то, что прежде река была гораздо шире, и берега ее были значительно выше. Теперь мне предстоит переехать хивинский оазис, но страшного тут ничего нет, хотя переход вдоль этого оазиса из Хивы в Мерв и считается тяжелым, потому что в нем попадаются пески. А ведь песчаная буря совсем страшная вещь, мне приводилось слышать рассказы о ней. Поднимается ветер и поднимает целые тучи песку. Верблюды с громким ревом опускаются на землю и пригибают головы к земле; люди ложатся за верблюдами и ждут страшного момента. Песок летит и осыпает караван. Сначала люди от песчинок чувствуют точно уколы, а затем из боязни задохнуться забывают о боли. Иногда песок сыплется так долго, что, действительно, засыпает задохнувшихся людей и животных. Но я не боялся ехать по этому оазису, потому что вдоль его проведено множество каналов, из коих некоторые очень широки и велики.

^{Развалины старого Мерва.}

Вот я и в Мерве, милая тетя. По оазису проехал благополучно, хотя тихо. Очень уж жарко, да и мы все приустали. Останавливался я в аулах кочующих туркменов. В оазисе нередко встречаются развалины кирпичных строений, засыпанных песком. Не грустно ли быть принужденным бросить дом, в котором родился, потому что предательская пыль тебя засыпает? Даже странно как-то сказать: пыль!

Что такое пылинка? А между тем в массе она побеждает человека и заставляет его бежать.

Мерв лежит на реке Мургабе, которая никогда не замерзает, между тем как Аму-Дарья замерзает на один месяц. Мерв когда-то был большим городом и назывался царем всего мира. Земледелие в этих местах так было хорошо, что явилось предание, будто бы Адам получил здесь от ангела первые наставление к земледелию.

Позвольте мне, тетя, вернуться немножко к прошлому Мерва, который русские не завоевывали, а который пришел к ним сам и сказал: «Правьте мною, я ваш!» Когда-то Мерв был рассадником науки, но Чингис-хан поступил с несчастным городом ужасно: его жители в числе семисот человек были выведены за город, пересчитаны, как бараны, приведенные на бойню, и затем один за другим перерезаны. На равнину уложили трупы целыми пирамидами. После этого Мерв, однако же, поправился, но в 1795 году явился бухарский эмир Мурад, разрушил плотину на реке, опустошил город и его сады, несмотря на страшное сопротивление мужчин и женщин, и обратил в настоящую пустыню большую часть страны. Сорок тысяч мервских лучших ткачей шелковых материй и других ремесленников были силою отправлены в Бухару, где потомки их и до сих пор населяют отдельный квартал. Затем хивинцы покорили Мерв, и с 1834 года он принадлежал текинцам. Но вот русские завоевали Туркестан, и с 1881 года мервские старшины стали присылать заявления о своей готовности признать над собою верховную власть государя императора и желании обеспечить за собою покровительство России. Но ведь мервцы славились своими разбоями и грабежами до такой степени, что в стране о них сложилась такая поговорка: «Если встретишь ехидну и мервца, то убей сначала мервца, а потом уж принимайся за змею!» И вот на заявление города Мерва было отвечено, что мервцам не будет отказано в покровительстве, если только они перестанут разбойничать, грабить и брать людей в неволю.

Мервцы дали слово, но не сдержали его и начали опять разбойничать, после чего русские заняли город и потребовали выдачи пленных.

Место тут, тетя, прелесть! Сады, зелень, вода, фрукты, чудное небо — все тут есть.

Я остановился в городе и, к немалому своему огорчению, узнал, что батальон в лагере, верст за пять отсюда Нечего делать, я убрал лошадей и сел вам писать. А завтра направлюсь в лагерь.

Ну, тетя милая моя, узнал все, что мог узнать, но до клубка еще не дошел, все еще тяну ниточку.

Начну сначала. Прежде всего я отправился на почту и получил ваши милые письма. Чем я дольше не вижу Тилли, тем нахожу ее милее. Взглянув на ее карточку, я, конечно, не мог бы узнать ее. Она стала такая скромная барышня, и как хороши у нее волосы.

Ну, буду рассказывать дальше. Приехал я в лагерь, спросил, где тут лазарет, и там перед палаткой встретил человека, взглянув на которого, я тотчас же почувствовал, что этого человека я когда-то видел.

— Вы — Кованько? — сказал я ему.

— К вашим услугам, — отвечал он.

Этот голос я тоже когда-то слышал.

— Помните маленького сарта?

— Что взял Николай Петрович? Как не помнить?

— Так вот я и есть этот сарт.

Фельдшер, видя, что я одет барином, не знал, что ему делать. Его доброе красное лицо покраснело еще более.

— Неужели вы не хотите обнять меня? — сказал я, протянув ему обе руки.

Он стремительно бросился ко мне и крепко-крепко обнял меня.

— Коля! Коля! Какой вышел молодец! — шептал он. — Что же, вы, верно, служить приехали в Мерв?

— Нет, я приехал повидаться с вами.

— Как со мной?

Старик снова сконфузился.

— Я ищу свой род, и только вы одни можете знать, откуда я. Где нашел меня доктор?

— Николай Петрович, покойный, нашел вас при осаде и взятии Ургута.

У меня точно гора свалилась с плеч.

— Ургута? Это около Самарканда?

— Да.

— Расскажите, как это было.

— Это было в цитадели, в сакле, в хорошей сакле, она, верно, стоит и теперь. При сакле хороший такой сад. Ну, вот там-то вас и нашел покойник и принес. Я тут же был. Николай Петрович потом сам перевязывал вам ногу.

— И вечером была иллюминация?

— Не иллюминация, а просто солдаты зажгли сальные свечи, что взяли в городе.

Мы пошли попить чаю, и за чаем продолжали разговор.

— А в Ташкент кто же меня возил? — спросил я.

— А вы ехали со мной, когда переходил наш стрелковый батальон, — отвечал Кованько.

— Помните, мы где-то останавливались, и я играл с девочкой на крыше?

— Конечно, помню, там старик был с кальяном, и девочка была у него.

— Да.

— Как же не помнить, как на другой день там проходил тоже наш батальон, и нашли там зарубленного старика и нашего солдата из первой роты, только без головы. Голову разбойники увезли в Бухару, там за русскую голову прежде давали халаты. Ну, а теперь уж не то.

— Это верно, что не то. Вот я четвертый год езжу, да обиды не встречал никакой. Знаете, эту девочку увезли тогда в рабство, и потом я ее нашел.

— И узнали?

— Узнал. И отправил к себе в Верный.

Долго мы разговаривали, затем пришли офицеры, познакомились со мною и увели к себе.

В город я отправился уже поздно вечером, вместе с двумя офицерами, ехавшими к своим семействам. Луна ярко освещала поля и сады, мимо которых мы ехали. Меня, конечно, интересовали такие поля, которых мне не приводилось видеть. Я вам описал уже посев риса, теперь скажу несколько слов о хлопке. Его сеют ранней весной и, конечно, на землю напускают воды, так как иначе ничто в здешних жарких местах расти не может, затем сеют и предоставляют дальнейший труд природе. Хлопок всходит очень скоро и затемняет от палящего солнца свои корни. Перед цветом еще раз напускают воды и до сентября не трогают. В сентябре начинают растрескиваться первые коробки. Коробками называют шишку, величиною в грецкий орех, в которой заключаются в вате семена. Азиаты, по свойственной им жадности, тотчас же начинают сбор, хотя хлопок еще не вызрел. Лучший сбор производится в октябре. Потом начинается сортировка коробок и отделение семян.

Знаете, тетя, в местностях около Бухары, Самарканда и Карши растет одно растение, называемое верблюжьим терновником. На этом растении в конце лета по ночам совершенно внезапно и неожиданно появляется клейкое, смолянистое и сладкое вещество, сероватого цвета, называемое терендмебин. Когда я попробовал его в прошлом году, я знал наверное, что в детстве его едал, и тогда же порешил, что родом я из Самарканда. Здесь из него приготовляют сироп, а в Персии сахар.

Человек предполагает, а Бог располагает. Хотел, выехать сегодня рано утром, а теперь неизвестно, когда и выеду. Вчера вошел к себе в комнату и с удивлением увидал Кудлашку. Я говорю — с удивлением, потому что пес мой всегда спал в виде караульного при лошадях, где бы они ни стояли. При моем входе с зажженной свечкой она подняла голову и так выразительно посмотрела на меня, что я тотчас же поставил свечу на стол и наклонился к собаке. Собака не приподнялась, а только вильнула хвостом. Я приподнял ее и поставил на ноги, но она не удержалась на задних ногах, так ноги у нее были парализованы. Она приползла к моей постели и легла около меня. Я напоил ее и лег сам. Утро улучшения не принесло. Я так огорчен, что смешно сказать. Оставить ее я не могу, — не хватает духу. Когда утром я встал и взял фуражку, чтобы пойти посмотреть на лошадей, Кудлашка завыла и с таким укором посмотрела на меня, что я тотчас же сказал ей:

— Не бойся, не бойся! Не уеду без тебя.

Как угодно, тетя, а я уверен, что некоторые животные понимают, что говорит им человек.

Лошади отдохнули, а Кудлашка больна. Мне было совестно, но я все-таки пошел к доктору. Доктор, по-видимому, удивился, увидав господина с азиатским лицом в европейском хорошем костюме. Я начал речь, затем смутился и в волнении замолчал.

— Успокойтесь сначала, — сказал доктор, посадив меня, — а затем говорите, что вам нужно. Если бы я вам не был нужен, вы не пришли бы ко мне.

Я начал рассказывать, что маленьким был взят врачом в Ургуте.

— Боже мой! Николаем Петровичем?

— Да, да, им.

— Слышал, слышал о вас. Я ведь и покойницу Марию Ивановну знал.

— Ну, теперь мне будет легче говорить с вами. Вот видите, с детства я был оторван от дому и, может быть, вследствие того, что меня воспитала женщина необыкновенной доброты, я сам сделался мягким и страшно привязчивым. К животным я могу тоже привязаться, как к человеку. У меня собака…

Дальше я говорить не мог, и больше ничего не помню…

Когда я очнулся, около меня стоял доктор, и рядом с ним я увидал милое, доброе лицо Кованько. Он пришел в город, чтобы проводить меня, и когда я очнулся, доктор уже знал всю мою историю.

— Ну, Николай Николаевич, как вам угодно, а я вас сегодня из Мерва не пущу. Я теперь понимаю, что, узнав, наконец, место своей родины, вы ослабели, у вас нервы упали.

— Собака, — повторил я.

— Что собака?

— У них в комнате больная собака, — прибавил фельдшер.

Выпив воды и отдохнув, мы втроем пошли ко мне в комнату. Доктор только посмеялся, что его пригласили к собаке, но нисколько не рассердился. Напротив того, в Кудлашке было принято большое участие.

— Еще бы не принять участия, — сказал доктор, — когда вы сами чуть не умираете.

— Я не могу оставить собаку. Нельзя ли мне как-нибудь взять ее?

— Вас я сегодня не пущу, а завтра мы посмотрим, — сказал доктор, садясь на диван. — Ну, а теперь рассказывайте мне, как вы путешествовали.

Доктор оказался милейшим человеком и дал мне рекомендательные письма в Ургут.

Туркмены. — Ущелье. — Город. — Текинцы.

ыехал я из Мерва вовсе не так скоро, как предполагал. Кудлашка успокоилась, но не поправилась. Лечили мы ее холодными ваннами. На этот раз она поедет все время на Бегуне, потому что рысь Бегуна спокойнее. Я купил подушку, которую привязал на вьючное седло, и осторожно снес Кудлашку и привязал, ее так, чтобы она не могла свалиться.

Накануне отъезда, я долго разговаривал с доктором.

— Так вы получили фамилию Сартова? — сказал он.

— Да, Сартова, вероятно, потому, что я сарт, — отвечал я.

— Сарт! — проговорил доктор. — Кому же это известно сарт ли вы? Если вы из Зарявшанскаго округа, то вы всего скорее таджик.

— Не все ли это равно?

— Нет не все равно, потому что таджики считают слово «сарт» бранным словом. Ну, да вот приедете домой и узнаете, кто вы.

— Трудно будет узнать. Но все-таки попытаюсь.

В самом деле, тетя, кто же знает наверное, сарт ли я, киргиз ли, таджик ли, афганец ли, или что-нибудь другое? Каким я говорил языком, это тоже никому неизвестно, потому что прежде всего свой родной язык я забыл, и потом говорил по-сартски с своими уличными друзьями сартами, а затем учился у муллы.

Вот и опять я в пути, в дороге. Еду теперь только тихо, все больше по большой дороге, Через три часа останавливаюсь, снимаю Кудлашку, и держу ее в воде минуты по три, а потом опять в путь. Воздух тут так хорош, что, кажется, умереть нельзя.

Мне приходится ехать через степь, где живут кочующие туркмены. Говорят, что главное занятие туркменов состоит из скотоводства, грабежа и ловли невольников. Первое я видел. Я видел громадные стада овец, верблюдов и видел косяки лошадей. Насчет грабежа сказать ничего не могу, потому что меня никто не пытался грабить, а уводить или ловить невольников теперь не очень удобно, потому что русские за этим следят; надо думать, что скоро и от невольничества останутся только одни рассказы.

Опять перебрался я через Аму-Дарью на пароме, который на этот раз тянули всего две лошади. Бедные хвосты! Мне думается, не мудрено так и оборвать их. Кудлашка уже становится на ноги.

Добрался я, наконец, до города Карши, стоящего на речке Кашки, которая, по-видимому, желала добежать до Аму и вылиться в него, но песок выпил ее воду всю, до последней капельки. Карши милый, зеленый городок. По берегу реки устроен в нем бульвар, обсаженный тополями и испещренный цветниками. На этот бульвар собирается по вечерам, когда спадет жар, все местное общество. Туземные жители Карши пользуются репутацией живых и остроумных людей.

Через два дня я буду дома. Что такое за слово «дома»? Нет, тетя, дом мой в Верном под вашим крылышком, и никогда, никогда никого не буду я любить так, как люблю вас. Я хочу только увидать своих, увидать отца или, лучше сказать, узнать: жив ли у меня отец, есть ли у меня братья и сестры, и больше ничего.

Но никого не могу любить я так, как люблю вас, и люблю наш милый дом, наш сад.

Любовь та же привычка. Я это пишу, милая тетя, в ответ на вашу фразу, что, найдя родных, я могу забыть вас. Это меня даже обидело.

Вчера, когда солнце было уже довольно низко, я подъехал к ущелью. Что это за ущелье! Темное, глубокое, а за ним стоят сторожа в белых мундирах — это снеговые горы. При виде меня они обрадовались и стали краснеть, а, может быть, они стали краснеть потому, что солнышко, застыдившись, вздумало спрятаться. И в этом-то ущелье потонул городок, спрятанный в садах. Я долго любовался на горы. Да, именно эти горы я видел на ярком голубом небе, это сочетание цветов осталось у меня в памяти. Но затем, подумав, что приехать впотьмах в незнакомый город не годится, я погнал своего Ворона, и мы въехали в узенькую улицу. Родные сады приветствовали меня, слегка ударяя по шапке ветвями тополей и лип.

Я остановился в туземном квартале на постоялом дворе. Ну, какой я азиат, когда мне нужна комната, и я не могу валяться где-нибудь в грязном углу, на грязной кошме, как валяются другие?

— Видно из Мерва? — сказал мне хозяин постоялого двора, посмотрев на моих лошадей.

— Теперь из Мерва, — отвечал я.

— То-то. Видно, что оттуда, — кони хорошие.

Я не стал рассказывать, откуда у меня кони. Теперь, от нечего делать, милая тетя, я расскажу вам о народах, населяющих Туркестан. Народы эти теперь меня очень интересуют, потому что я непременно принадлежу к которому-нибудь из них. Между Каспийским морем и Памиром живет среди пустынь и степей по оазисам, при колодцах и по берегам рек, оседлое и кочевое племя — туркмены. Их насчитывают до миллиона душ.

Несколько сот лет тому назад туркмены заняли те места, где они живут теперь. Первобытный тип этого народа не мог сохраниться в чистоте, потому что туркмены брали себе в жены невольниц, захватывая их где только можно. Туркмены высокого роста, хорошо сложены и обладают гибкостью стана.

Все туркмены, и кочующие и оседлые, живут в кибитках, и только жители Мертва и кое-каких селений живут в мазанках, лепящихся в аулах. Аулы строятся при арыках. Обыкновенно посредине возвышается глинобитное укрепление, обнесенное двумя стенами, причем внутренняя стена выше наружной. В укрепленный таким образом аул ведут одни довольно узкие ворота и несколько калиток. Эти укрепления имеют обыкновенно бойницы по углам. Вот в таких-то укреплениях живут в кибитках или в мазанках.

Как мужчины, так и женщины туркменские, носят длинные, по большей части, красные рубашки, бумажные или шелковые. Мужчины сверх рубахи надевают халат с широким матерчатым кушаком, за который засовывают кинжал и пистолеты; шаровары они носят широкие, полотняные синего цвета. Кожаные остроконечные туфли надеваются на босую ногу. Голову они бреют и надевают шитую серебром и золотом ермолку, а сверх ермолки мерлушечью папаху.

Женщины же не носят другой одежды, кроме длинной рубахи, но ради франтовства повязывают вокруг пояса большую шаль, обувают ноги в красные или желтые сапожки, украшают себя запястьями, ожерельями, серьгами, которые продевают даже в перегородку ноздрей, что меня так возмутило у моей милой маленькой Тилли. На шею они надевают сумочки или коробочки с амулетами, которые побрякивают при каждом движении. Головной убор их унизан монетами и разными каменьями. Иногда эти уборы бывают так велики, что голова походит на образ в ризе. Женщины занимаются всеми домашними работами и воспитывают у себя в кибитках вместе с детьми и жеребят. Туркмены очень сострадательны к животным, и никому в голову не приходило смеяться над тем, что я так осторожно вез собаку.

Всеми действиями туркменов руководит обычай, заменяющий закон, но Коран они почитают, хотя весьма мало знают его.

В Мерве жили прежде текинцы, которые, впрочем, живут и теперь, и которые так прославились своими набегами, что все набеги приписывались им. Они имеют необыкновенно хороших лошадей и легко предпринимают набеги даже за 500 верст. В прежнее время, лет двадцать тому назад, они выходили на разбой шайками в тысячи человек и врывались в города и селения. Поэтому-то все поселения в Гератской области обнесены высокими стенами, с тяжелыми воротами, которые и теперь еще на ночь заваливают тяжелыми камнями. До появления русских в Туркестане, против Мерва двинулась 20-тысячная персидская армия, которая, вся была взята в плен 3-мя тысячами текинцев, потом продававших солдат, по три тумана, т. е. по 9 рублей.

^{Туркмены в походе.}

Намереваясь отправиться в дальний набег, туркмен готовит к тому своего коня. Сначала он сгоняет с него жир, проминая его ежедневно, а потом укрепляет лепешками, замешанными на бараньем сале. Такие лепешки даются в продолжение пяти дней, после чего лошадь может проехать громадное расстояние. Туркмен берет с собой продовольствие и часть зарывает дорогою, чтобы воспользоваться им на возвратном пути. Нашего Радвая в плен брали туркмены. Помните, тетя, он рассказывал об этом?

Мне очень понравились кибитки сарыков из племени туркменов. Они обтягивают их и внутри и снаружи белым полотном, что придает им очень приятный вид.

Вот, милая тетя, из этих племен, может быть, и произошел ваш приемный сын.

Рассказ Коли. — Клуб. — Распространение известий. — Обман. — Брат. — Родной аул. — Отец. — Свадьба. — Игры.

ишь только показалось солнышко, как все на нашем постоялом дворе зашевелилось. Мужчины, несмотря на жаркое время, понадели сапоги с загнутыми носками и сверху калоши из лошадиной кожи.

Я встал вместе с другими и пошел пить чай тоже вместе с другими. Одет я был в халат и потому разговор со мной велся по-простому.

— Скажите, пожалуйста, где тут живут старожилы? — обратился я к хозяину.

— Какие-такие старожилы? — спросил он.

— Да вот те, что жили до взятия города?

— Да, мы почитай что все жили до взятия города.

— А нет ли тут таких, у которых пропал сын? — продолжал я.

— Да ты что это приехал выведывать? Ты смотри! — крикнули на меня два-три человека.

Я чувствовал, что говорю не так, как следует, но не знал, как начать расспросы.

— Ты сначала вот сам скажи, откуда ты своих коней взял? Не увел ли в Мерве с чужого двора? — крикнул хозяин.

Тут я вспомнил, милая тетя, ваше правило: действовать всегда начистоту, и, прокашлявшись, начал рассказывать о том, что со мной произошло с того момента, как меня взял доктор.

— Вот оно что! Так ты, стало-быть, ученый? — проговорил старый узбек. — И просьбу по-русски можешь написать?

— Могу.

— Это хорошо, ну, так напиши, любезный друг, а я помогу тебе искать твоих родичей.

Старик тревожно затянулся стоявшим тут кальяном и сделал такой вид, точно осчастливил меня своим обещанием. Но ведь это обещание не имело никакого значения, потому что азиаты не любят торопиться.

Нет, я положительно испорченный азиат! Когда принесли пилав, и все полезли в чашку своими грязными пальцами и пятерней захватывали жирный рис и куски баранины, я не мог преодолеть себя и не стал есть.

Ну, вот я добрался по ниточке и до клубка, но что же мне теперь делать? Я недоумевал.

Из постоялого двора переехал в цитадель, где живут русские, и перевел туда же своих коней. Здесь, тетя, я пробуду до тех пор, пока не узнаю чего-нибудь.

Из Мерва я имел рекомендательные письма к двум офицерам, которые в тот же вечер привели меня в клуб.

— Господа, — сказал один из них, — позвольте вам представить уроженца здешнего города Николая Николаевича Сартова, не помнящего родства.

Такая рекомендация многих заинтересовала, и меня начали расспрашивать, что это значит.

Я рассказал.

— Молодец! Молодец! — несколько раз повторял толстый славный седой полковник. — Вы все-таки свое сделали. Саклю, где перевязывали раненых, я могу вам показать, и сад покажу.

— Очень вам благодарен, — отвечал я, — но это не поможет мне найти отца, хотя я с удовольствием взгляну на свою родную колыбель.

— Знаете, что я вам посоветую, — продолжал он, — газет здесь нет, но азиаты страстно любопытны, и случается, что скачут верст пятьдесят в соседний аул, чтобы узнать, нет ли чего-нибудь нового. Мы вот что сделаем. Мы, т. е. русские, будем рассказывать, что приехал Сартов, страшный богач, а вы с вашей стороны каждый день ходите на сборище в туземный квартал и рассказывайте вашу историю. Это будет равносильно объявлению в газетах.

Я нашел, что это совет очень хороший. На следующий день полковник свел меня в сад, где я был найден. Стена, вероятно, была подновлена, но, действительно, местоположение было такое, какое описывал мне фельдшер. Офицеры уже, должно быть, пустили молву о моем богатстве, потому что лавочники-сарты необыкновенно почтительно мне кланялись.

^Базар.

Через два дня мои рассказы принесли результат.

Я сидел после обеда и читал, когда дверь отворилась и высунулась голова довольно безобразная; это было лицо старухи, которая и вошла. На ней был накинут закрывавший ее с головою халат, о который, вероятно, уже очень давно вытирались пальцы, лазившие за жирным пилавом.

— Что надо? — спросил я.

Старуха подошла и трагически подняла руки.

— Сын мой! — сказала она. — Неужели в тебе не говорит кровь при виде матери?

Я знал наверное, что матери у меня не было. Вы сами, тетя Вера, говорили мне, что об этом писал Николай Петрович.

— Я не понимаю тебя.

— Я мать твоя! — отвечала старуха, подходя ко мне.

— Какая мать?

— Я потеряла тебя во время осады. Думала ли я, что найду теперь сына миллионером?

— Как же ты потеряла?

— В саду обронила, испугалась и обронила.

— Можешь показать мне, в каком саду?

— Могу.

— Ну, пойдем.

Старуха привела меня в какую-то узенькую улицу и, войдя в калитку, показала сад.

— А уж как я убивалась-то, что не нашла тебя, соколик мой, красавец! Как я убивалась! Вот на этом самом месте и положила я тебя! — прибавила старуха, стараясь меня обнять.

— Нет, милая, ищи своего сына в другом месте. У меня матери не было, — отвечал я, направляясь домой.

Целых два часа не мог я отделаться от старухи, старавшейся уверить меня, что она моя мать, и что я миллионер.

Этот случай показал мне, как мне надо быть осторожным в признании своих родных.

Прошла неделя, в продолжение которой ко мне ежедневно заходили сарты и спрашивали: а не помню ли я того, а не помню ли я этого?

Раз утром, только что я кончил пить чай и собирался пойти куда-то, как мимо окна проскакал верховой и сразу осадил у ворот лошадь.

Прислуживавший мне сарт отворил дверь и пропустил молодого таджика. Взглянув на него, я сразу увидал, что мы похожи друг на друга. Таджик без всяких предисловий сказал:

— Если на левом плече у тебя есть продолговатое родимое пятно, то пойдем со мной к отцу. Есть?

— Есть.

— Ну, так я — брат тебе.

Мы обнялись, искренно от души обнялись.

— Покажи родимое пятно, и я тебе скажу, в каком месте отец бросил тебя через забор, — сказал брат.

Я спустил с плеча рубашку и показал ему, а он показал мне забор известного уже мне сада.

Ну, вот, тетя, я сижу в палатке своего отца. Какое счастье, что сплетня о моих миллионах до них не дошла, а то мне было бы это неприятно. Родичи мои — горцы, хотя в то время, как была осада, они жили в городе, вот почему и я был в городе. Отец нес меня в горы, когда встретил солдат и был ранен.

Когда брат мой Рахим убедился, что я брат его, то он сообщил мне, что отец и дед живут в горах за 40 верст от Ургута, и сказал:

— Я приехал о двуконь. Теперь ты возьмешь одного коня, а я другого, так и поедем.

— У меня своих два коня, — сказал я.

— Ой ли? Ну, показывай.

Я показал.

— Ну, кони! Ну, кони! Ай, хороши! — повторял брат. — Ай, хороши!

Оседлал я Бегуна, навьючил Ворона и пошел за Кудлашкой. Хоть Кудлашка и поправилась, но все-таки заставить ее бежать 40 верст я не мог и потому посадил ее на Ворона.

Тронулись мы в путь. Какой Рахим статный и красивый! Это было после полудня, часа в четыре.

Мы въехали в ущелье, покрытое очень порядочным, хотя и сильно вырубленным лесом.

Рахим, желая показать мне, что его кони недурны, беспрестанно пускался вскачь, но я упорно отказывался от этого, говоря, что Ворон может уронить собаку.

Ехали мы не больше трех часов, постоянно поднимаясь в гору, и вот на площадке увидали аул.

— Это наш аул, — сказал мне брат.

Странное чувство охватило меня, тетя! Я с ужасом подумал: «А что, если отец прикажет мне остаться с ним? Если меня заставят жить их жизнью?» Но ведь я не могу уж жить так, как они.

Мы подъехали к большой красивой кибитке, у дверей которой сидел дряхлый старик, — наш дедушка, а около него стоял в пестром халате отец.

Отец, ни слова не сказав, обнял меня, похвалил коней и повел в палатку.

Из его первых же слов я понял, что он желал бы знать, что я намерен делать: останусь ли с ним, или поеду по белу свету счастья искать?

Я начал ему рассказывать, как счастливо живу с вами и что всю свою судьбу желаю отдать в ваши руки.

— Так ты ученый! — воскликнул отец с очевидной гордостью.

Отец свел меня в женскую половину, где у него было две жены. Живут они зажиточно. Ребятишек у нас в доме видимо-невидимо. Вечером мальчики собрались и хотели идти, но один из братишек моих, очень шустрый мальчишка, дернул меня, сказав:

— Али, пойдем с нами.

— Куда? — спросил я.

— В мечеть.

Оказывается, что ребятишки, да и парни имеют обыкновение ходить ночевать в мечеть, куда зимою они носят с собой поочередно топливо и превесело проводят там время. Утром они уходят, чтобы освободить мечеть к тому времени, как старики приходят на молитву. Чтобы доставить им удовольствие, я пошел с ними.

Женщины в ауле встают часа в четыре, и часа через два, через три, мы уселись все в кружок и принялись есть какой-то суп одной ложкой, которая переходила из рук в руки. Я объяснил отцу, что привык есть иначе, и показал ему свои дорожные ножик и вилку.

Отец очень умно заметил, что хорошие привычки приятно усваивать.

Уж сам не знаю, за что меня полюбили мои голые братишки и сестрички, они так за меня и цепляются и вследствие этого Кудлашке наступила не лафа, а просто масленица. За нею так ухаживают, что чудо. После обеда я стал ребятишкам рассказывать сказку о кошке и петушке, так весь юный голый аул сбежался меня слушать.

Сегодня, милая тетя, холода три халата, и потому моя голая команда преобразовалась и облачилась в рваные халаты.

— Ну, седлайте лошадей, да и поезжайте к невесте, — сказал отец.

Я испугался, думая, что он хочет женить меня, но оказалось, что женить он хочет не меня, а брата. Брат на два года моложе меня. Брат уж засылал сватов в соседний аул, и об уплате калыма, который вносится за невесту, условия уже кончены.

— Невеста-то тебе нравится? — спросил я у брата, когда мы пошли с ним в поле за конями.

— Нравится, я давно с ней сговорился.

Мы поехали с братом и в сопровождении еще двух дружек, совсем юношей.

Выехав из аула, я прошептал своему Бегуну:

— Скорей, Бегун, выручай.

Конь мой подхватил с места и понесся, как стрела. Таджики пустились за мною, но тотчас же увидели, что борьба им не под силу.

Ведь Бегун отдохнул, отъелся и, конечно, не ударил в грязь лицом.

— Знаешь, брат, пусти меня сесть на твоего коня и попробовать.

Мы пересели. Бегун сердито оглянулся, но я похлопал его по шее и успокоил. Брат был в восторге. Перед аулом, где жила невеста, мы снова пересели. За четверть версты от первых кибиток брат сошел с лошади, а мы, взяв ее, отправились в аул. Жених же остался в ожидании встречающих. Приехав в аул, мы подъехали к кибитке невесты и передали лошадь ее сестре, девочке лет 14, которой жених делает потом подарок за привязку лошади. Женщины и девицы аула, кроме невесты, ее сестер и матери, выехали навстречу брату и привезли угощение. При встрече все друг другу кланяются. После поклонов женщины садятся угощать жениха и, конечно, за все берут денежные или другие подарки. Поздно вечером брата повели в палатку отца невесты, но на пороге лежала палка, переступить через которую считается грехом; нам пришлось заплатить за то, чтобы ее убрали.

Только что он хотел подойти к невесте, как под ноги ему бросили аркан. Переступить через аркан тоже грех, и опять-таки брату пришлось откупиться. Этим препятствия, однако же, не кончились, потому что за платье его ухватилась зубами какая-то старуха и освободила его только после того, как получила подарок. Вообще и в этот день и в последующие жених платился за каждый свой шаг, не говоря уже о крупном взносе за свою невесту.

В то время, как жених вошел к невесте, девушки ставят жениху кибитку за четверть версты от аула, и мы дружки и все девушки ушли туда играть в разные игры и шумно и весело проиграли до утра. Утром мы все с женихом, или с молодым, во главе уехали к себе в аул. Это был первый приезд жениха.

— Послушай, Али, — сказал мне Рахим, вечером по приезде домой. — Позволь мне поездить на твоем Бегуне.

— Зачем?

— Я хочу, чтобы он ко мне привык и на нем догнать невесту, когда мы обвенчаемся, — отвечал он.

Я, конечно, охотно позволил, и он занялся джигитовкой.

Во второй приезд жениха палатку его переставили ближе к аулу, но затем все происходило точно так же, как и в первый приезд, за исключением только того, что на следующее утро мы не уехали, а угощали невесту и женщин аула в кибитке жениха. Жених выходит из аула пешком, и его с почетом садят девушки на лошадь и, прощаясь, целуются и с ним и со всеми дружками. Оставаться долге в ауле невесты считается неприличным, и потому на третий день мы уже уехали к себе. Невеста же в это время шьет себе приданое с помощью девушек аула, которых она угощает.

После третьего приезда жениха был призван мулла. Посреди большой кибитки был разведен огонь, горевший пламенем, и вокруг огня были разложены различные материи; тут были и шелковые, и шерстяные, и ситцы, платки, коленкор, шелк и т. д. Отец нашей невесты медленно встал с места, взял чашку с водою и, опустив в нее две серебряные монеты, держал ее до тех пор, пока мулла не окончил чтение молитвы. Потом чашка была передана мулле, который глотнул из нее воды и передал всем присутствующим. Мы все отхлебнули воды. Этим обряд венчания окончился.

Мы все сели за ужин и потом ушли играть и веселиться в кибитку Рахима, уже стоявшую в ауле.

На другой же день досталась работа моему Бегуну. Наша невеста удрала от Рахима с козленочком в руках, и все мы пустились ее догонять. Эта игра при Бегуне вышла даже смешна, он в один момент догнал невесту, Рахим отнял козленочка, и все обрядности кончились.

^{Он в один момент догнал невесту.}

В нашем ауле палатка Рахима еще не была готова, так как отец хотел отделать ее особенно хорошо, и потому брат не брал жены к себе в аул. Бывает так, что жену не берут к себе года два-три.

Тетя, помните, как вы часто бранили меня за то, что я горячусь в спорах и люблю держать пари? Теперь я убедился, что это у меня национальная особенность. Таджики страшно любят всякие игры и пари. В каждом городе Зарявшанскаго округа есть особые дома и переулки, куда собираются таджики для игры. В домах играют по ночам, а в переулках — днем. Игроки иногда проигрывают все: деньги, одежду, дом, лошадь, жену, сына, дочь — решительно все идет на ставку. В игорных домах воспитываются разбойники и воры. Играют в карты, в кости, чет и нечет и т. д. В этих игорных домах пьют и водку, запрещенную Кораном.

Играют и в кулачные бои, причем держат пари за успех кого-нибудь из дерущихся. Бои с целью же пари устраивают и между перепелами, между петухами и между верблюдами.

При шахматных пари (в шахматы играют публично), каждый из держащих пари имеет право предлагать свой ход, который вслух обсуждается другими. Удачный ход или промах противников вызывают взрывы хохота, крики удовольствия, остроты, замечания, на которые следуют ответы, и разговор нередко кончается потасовкой.

Не могу не высказать вам, тетя, своих наблюдений над собой. Как во мне сидит еще много дикаря. Во время свадебных пиршеств молодежь аула устроила игру с козлом, на которой участвовало нас двадцать человек. Выехали мы в долину, очень большую, и окруженную кустарником и деревьями. Посреди долины на поляне лежал зарезанный козел. Все мы стали в ряд и по условленному знаку пустились к козлу. Хотя моя лошадь была, бесспорно, лучше других, но я, как человек неопытный, не захватил козла, которого захватил брат невесты и помчался с ним в кусты. По дороге его догнал юноша из нашего аула и вырвал козла; в эту самую минуту я налетел, как вихрь, и победил своей неожиданностью, козел оказался у меня, но только уже без одной ноги. Бегун вихрем понесся в кусты, но на меня со всех сторон стали налетать. Я, как дьявол, увертывался от них. Страх потерять козла или, лучше сказать, лишиться славы победителя был во мне так силен, что в эту минуту я готов был с ножом в руке отстаивать свою добычу. Кто-то летел на меня справа, кто-то слева, кто-то пересекал Бегуну дорогу, но Бегун понимал, в чем дело. Он увертывался, как змея. Мне не для чего было им править. Но вот я чувствую, что козла тянут за ногу, и я, не обращая внимания, что из него течет кровь, что кровь эта выпачкала мой чистенький и красивый халат, тяну козла к себе, и оставляю часть его в руках противника. Раз уж я было совсем выскочил с разодранным козлом из круга, но вдруг передо мною очутился выскочивший из кустов всадник и ухватил козла. Между нами началась настоящая драка. Мне пришлось припомнить все правила гимнастики, чтобы отстоять свое право. Козел на один момент попал ко мне в объятия, так что обмазал мне все лицо, но этого момента мне было достаточно. Я ногами ударил Бегуна и крикнул ему: «Скорей! Скорей! Грабят!» Кажется, если бы Бегуну пришлось перескочить через реку, он ни на минуту не остановился бы. Мы неслись, как ветер, и остановились только у кибитки брата.

^{Игра с козлом.}

Сначала я ликовал, я был счастлив, я был настоящим азиатом, дикарем! Но потом во мне проснулось чувство чистоплотности. Я соскочил с лошади и прежде всего пожелал вымыться, но грязь и кровь были у меня на шее, на груди. Рубашка, халат, панталоны — все это было мокро и грязно. Мне стало как-то неприятно, и я, дав вздохнуть Бегуну, уехал домой.

Кибитка уже готова. Я ездил в Ургут и привез стол и стулья и кое-что из мебели. Сегодня в горах пошел снег, и мы едем за женой брата. Когда она приедет, то угостит всех нас, дружек и родню.

Заида, так зовут нашу молодую хорошенькую смуглянку, осталась всего более довольна шкапом и от души, крепко поцеловала меня.

Каждое утро мы заняты тем, что отрываем снег от наших кибиток, где жить не очень-то удобно.

Мне досадно, тетя, что я так поздно написал вам о высылке мне шубы. Мне здесь скучно. Книг нет, делать нечего. Погода стала северная. Я ежедневно езжу в Ургут. Страстно хочу домой. Хочу учиться, учиться и учиться.

Наконец повестка привезена сегодня в аул одним из наших таджиков. Конечно, это шуба.

Прежде всего я пошел в кибитку к женщинам и ребятишкам.

Меньшой брат мой, десятилетний мальчуган, Азим, лежал около угольев и играл с Кудлашкой.

Увидав меня, он тотчас же кинулся ко мне.

— Я пришел проститься, — сказал я. — Азим, будешь ли ты беречь мою Кудлашку?

— А ты его мне оставишь?

— Тебе; а вот за то, чтобы ты берег его, я тебе дарю еще кое-что.

Я вывел его из кибитки и посадил на Ворона.

— Вот это твой конь, — сказал я.

Азим так стал кричать, что мать, как защитница, тотчас же прибежала к нему. Отец тоже пришел.

Все были очень рады моему подарку.

Затем я пошел проститься к молодым, и когда я сказал брату, что дарю ему Бегуна, то он не поверил своему счастью.

— Ты, верно, оставляешь его на время, пока не приедешь к нам, — сказал он.

— Нет, милый Рахим, — отвечал я, — я, вероятно, уеду далеко, так как я хочу еще учиться.

— Как учиться? Ведь ты же ученый? Ты читать умеешь.

— Этого мало. Можно учиться чуть что не до старости.

— Очень нужно, — с насмешкой отвечал брат. — Так ты в самом деле даришь мне лошадь?

— В самом деле. Береги ее. Вот в последний раз доеду на ней до Ургута и потом поеду на почтовых.

«Получил, тетя, шубу, и выезжаю».

Этой коротенькой записочкой кончилась переписка Коли Сартова, о дальнейшей судьбе которого мы больше ничего не слыхали.

Теперь мы от себя можем только прибавить, что Россия соединена железным путем с Самаркандом, куда идет железная дорога через Мерв.

Затем можем сообщить, что за 130 верст от Самарканда, в верховьях Зарявшана, с декабря 1889 года по февраль 1890 года горные обвалы образовали во всю ширину ущелья сплошную запруду в 60 сажен вышиною, и от постоянно прибывавшей воды образовалось озеро в 50 сажен глубины. Прорыв этой плотины грозит затопить всю долину Бухары, но инженеры все-таки надеются срыть эту плотину постепенно, и Зарявшан начнет переваливать плотину великолепным водопадом.

Относительно одной из песчаных пустынь около Аральскаго моря можно прибавить еще газетное известие, что правительство вошло уже в сношение с бухарским ханством относительно проведения канала, который будет снабжать пустыню аму-дарьинской водою. Наконец в наиболее важных пунктах края будут учреждены образцовые сельскохозяйственные фермы, преимущественно в видах ознакомления поселенцев с культурою хлопка, риса, рецины, винограда, хмеля и других полезных растений. Первая такая ферма открыта в 1889 году в Мервском оазисе.

^{Путь, по которому ехал Коля Сартов.}