v. 1.0 — a53
Стоит только закрыть глаза — и тогда правда кажется, будто камыши и плакун — трава и осока точно шумят о чем-то по-своему, точно переговариваются между собою и тоскуют и плачут…
И даже есть что-то грустное и тоскливое в том, как они наклоняются к воде, когда по ним пробегает ветер…
Долгий, тихий, грустный, монотонный шум.
Только лилии стоят неподвижно и прямо на своих тонких, стройных стеблях…
И кажется, гнутся камыши, и плакун-трава к лилиям и тоскуют о том, отчего лилии стоят неподвижно и молча, и хотят заглянуть в самую середину их белоснежных чашечек…
Отчего молчат лилии? Отчего они не поют вместе с ними эту грустную песню без слов?..
Но раз, в один тихий вечер, умолкли камыши и осока и плакун-трава…
Они умолкли потому, что одна из лилий запела свою песню…
Она была прекрасна, эта лилия, — с ярко-зелеными листьями с золотыми от солнца брызгами на лепестках…
И она пела, слегка согнув свой стройный стебель и отдав на волю течения зеленые листья… Она пела:
Лилия умолкла…
Ее листья все тянулись, увлекаемые водяными струями, в одну сторону, и в ту же сторону наклонялся стройный стебель…
Опять зашумели камыши, зашумели долгим, грустным, монотонным шумом…
Слышно было, как через равные промежутки времени тихо плескалась река о пологий берег, точно дышала.
Весь берег был в камышах, в осоке, зарос лозою и ракитами. И, казалось, в самой глуши камышей, лозы и ракит притаилась какая-то жизнь; и оттого временами вдруг зашевелят листьями ракиты и зашелестит камыш, что эта жизнь, схоронившаяся в них, тоже дышит, как дышит река, и еще не уснула и не успокоилась на ночь.
А ветра, как будто совсем не было.
И правда, на лугу не ощущалось ветра.
Только чуть-чуть шелестели листья ракит по берегу ручья.
И казалось, они шептали что-то друг другу, или кому-то о чем-то рассказывали, чего никогда, и никто не узнает в мире, ни один человек…
Или это ночь рассказывала им сказку, или убаюкивала их.
И камыш, и лоза, и белые, и желтые лилии, казалось, затихли и не колышутся, и стоят, выпрямившись неподвижно, потому что им нельзя пропустить ни одного слова из того, что шепчет им ночь… Ведь то, что она шепчет им, слетело в мир с самого неба, от самого Бога.
И поэтому они стоять так тихо, и все кругом так торжественно и тихо, — как в храме.
Зажглись первые звезды; из-за горизонта, в том месте, где должен появиться месяц, по небу разлился слабый красноватый отблеск, будто кто-то зажег там большую лампаду…
Шелест в камышах и ракитах совсем затих… Но, казалось, в воздухе еще дрожал последний отголосок торжественной ночной музыки.
По-прежнему недвижно стояли камыши и лилии. Бледный, слабый свет разлился по полю и лугу: месяц встал над горизонтом…
Чашечки лилий закрылись и спрятались в воду шепнув камышам:
— До завтра, до завтра…
И камыши тоже в последний раз прошумели в ответ:
— Покойной ночи, покойной ночи!
И кивали тихо верхушками.
Все стихло.
А во ржи, на поле, теперь громко застучали свою дробь перепела.
Вы знаете, зачем по ночам кричат перепела?
Может-быть, их нанимают бить в колотушки, чтобы пугать разный недобрый народ?
Одной из лилий в эту ночь приснился странный сон. Она была самая юная из всех лилий в речке в той местности, и, может быть, потому-то ей и приснился такой сон…
Подполз будто бы к ней большой черный рак с длинными усами, тронул ее клешней пошевелил усами и сказал:
— Эй вы!..
И опять слегка тронул клешней за стебелек, глянул вверх по стеблю и сказал:
— Эй вы! Послушайте: вы знаете, кто я?
— Кто? — спросила лилия.
— Волшебник, — сказал рак, крякнул, уперся усами в песок и стал клешней чертить на песке какие-то странные знаки. Потом посмотрел на лилию и глухо произнес, указывая ей глазами на свои знаки:
— Видели? Как только вода смоет этот рисунок, вы обратитесь в человека и пойдете по земле… Ведь вам, кажется, хочется покинуть родную речку?.. Вы думаете, я не слыхал, как вы пели!
И он опять взглянул на лилию снизу-вверх, немного сердито и взглянул хмуро.
— А потом вы вернетесь в речку, на это же место, — добавил он.
Больше он ничего не сказал и сейчас же стал пятиться задом к большой торчавшей в песке кочке, где у него была его нора.
Он сел у входа в нору и принялся наблюдать, как вода мало-помалу размывала таинственные знаки, начерченные им на песке.
Лилия тоже смотрела на эти странные знаки…
Она чувствовала, что какая-то непонятная сила отрывает ее от корня, что ее стебель тянется все кверху, все кверху, и скоро она уже перестала ощущать свою связь с корнем, — как будто никогда и не было этого корня…
На минуту она потеряла сознание.
Она испытывала только необыкновенную легкость во всем теле.
Вдруг она увидела звезды и небо.
Она почувствовала, как раскрываются ее лепестки, и она точно выходить
Теперь она жила иной жизнью, а то была старая жизнь; воспоминания о той жизни перемешались и спутались с впечатлениями новой жизни…
Она уже не думала больше ни о своих листьях, ни о своем стебле: ей казалось, что она, действительно, только переменила платье…
И она не обернулась и не взглянула на свое прежнее платье…
Ведь она уже не была больше лилией…
Она стояла на берегу речки, стройная, как стебель, голубоглазая, белокурая, с тонкой грациозной шеей и с цветком лилии в волосах…
А у ее ног копошились два толстых, больших паука.
Один паук держал во рту булавки и, вынимая то одну, то другую, прикалывал, где нужно, к ее платью кружево и банты; приколов бант или кружево, он торопливо отступал назад, забегал справа и слева и очень серьезно и сосредоточенно смотрел на свою работу — хорошо ли он приладил бант или ленту.
Если бант сидел хорошо, паук обращался к своему товарищу и говорил:
— Ну-ка!..
И сейчас же другой паук выпускал из себя нитку и пришивал бант.
Сначала Лилия было испугалась их, но пауки ее успокоили.
Один из них, тот, который, очевидно, был закройщиком, выступил вперед, вынул изо рта булавки и сказал:
— Не извольте сумлеваться, сударыня: мы портные… не извольте беспокоиться… такого тонкого батиста, как у вас на платье, вам все равно нигде не найти… Мы его соткали из самой чистой паутины, по приказанию господина рака… Нуте-ка, подвиньтесь малость…
И, присев на корточки, он принялся одергивать платье на Лилии, точь-в-точь, как настоящий портной.
Потом пауки накинули на плечи Лилии косынку и тоже из самой тончайшей шелковой паутины.
— Счастливо оставаться! — сказал закройщик и поклонился, шаркнув сразу всеми шестью своими ногами.
И портной тоже поклонился и тоже сказал:
— Счастливо оставаться!
Но они, конечно, не попросили при этом на чай.
Лилия пошла по лугу…
Она слышала, как портные переговаривались у нее за спиной.
Один говорил:
— Важно!
— То-есть, вот как хорошо! Лучше и не надо! — говорил другой.
Ей даже показалось, будто рак тоже вылез из своей норы на берег и смотрит на нее, шевеля усами, а под усами добродушно и немного лукаво усмехается, будто думает:
— А недурную я удрал штуку!
Лилия прошла лугом и вышла в поле.
Кругом все было тихо.
Только перепела кричали громко, отчетливо, точно отчеканивая каждый слог:
— Спать пора, спать пора!
Когда Лилия оглянулась назад, на реку, она не увидела ни реки, ни луга. Белый тумань покрывал теперь и луг, и реку.
Едва лишь виднелись сквозь туман ракиты по берегу реки.
От реки веяло сыростью. Со стороны поля пахло рожью.
Когда Лилия поднялась по меже на пригорок, ее сразу охватило теплом, как будто тут еще не успел остыть дневной зной.
— Спать пора, спать пора! — раздавалось отовсюду.
— Спать, спать пора! — раздался вдруг, около самых ее ног, немного хриповатый голос.
— Спать, спать… раздался было опять этот голос и сейчас же оборвался на полуслове.
Изо ржи вылетел перепел, толстый, кургузый, вылетел, шумя рожью и хлопая крыльями, и молча полетел низко над рожью.
Должно быть, он испугался Лилии.
Но в то же время ему, вероятно, нельзя было отлучиться отсюда.
Может-быть, у всех перепелов есть свои участки? У этого тоже был свой участок, и он не мог улететь далеко?
И он очень близко опять сел в рожь и опять хрипло и громко закричал:
— Спать пора! Спать пора!
Теперь он кричал так, как будто даже сердился на Лилию: зачем она не спит?
Лилия остановилась.
— Спать пора! Спать пора! — надсаживался перепел.
Казалось, ему было все равно, охрипнет ли он или нет, и сейчас он был занять только одним: как бы получше исполнить свою обязанность.
Уж ночь, уж поздно, нужно спать.
— Спать пора, спать пора!
— Чего вы кричите? — сказала ему Лилия.
Во ржи опять зашумело, как будто по ржи шел кто-то большой, а совсем не перепел.
Перепел выбрался на межу, остановился посредине межи, прямо против Лилии, уставился на нее строго и сердито, совсем как надзиратель, и захрипел:
— Спать пора!
Тут он кашлянул и так же строго спросил:
— Почему вы не спите?
— А потому, — отвечала Лилия, — что мне негде спать…
Перепел опять кашлянул:
— Как это — негде? Идите домой!
— У меня нет дома.
Перепел минуту помолчал, сердито глядя на Лилию, потому что он ей, конечно, не верил и, может-быть, даже думал, что она это только так, зря болтает, ради развлечения, и опять крикнул:
— Спать, спать пора!
Он был, как вообще все перепела, серьезный господин, и не любил тратить слова даром.
— Спать пора, — повторил он, — идите спать!
И вдруг Лилия почувствовала себя одинокой, совсем одинокой, без родины, без друзей, без родных, без угла…
Куда она пойдет, что она станет делать?
А этот толстый, хрипатый перепел сидит на меже и кричит:
— Спать пора, спать пора!
— Глупый вы, — сказала она. — Сидит себе и орет…
— И ору, — перебил ее перепел, — и буду орать, и буду!
Он очень внушительно крякнул и крикнул:
— Спать пора!
И даже пододвинулся к Лилии и вызывающе поглядел на нее.
Вот, дескать, я каков; что ты со мной сделаешь?
— Спать, спать — повторил он.
— Да негде, говорю же вам, — сказала Лилия. — Я — лилия из речки, а в человека меня обратил один колдун рак.
— Спать… — начал было перепел и точно подавился.
— Рак? — спросил он. — какой рак, какая лилия?
И вдруг он оглянулся по сторонам и закричал:
— Сюда, сюда! Тут что-то необыкновенное!
И захлопал крыльями.
Со всех сторон стали слетаться перепела.
Подлетев, каждый из них считал непременной своей обязанностью строго прикрикнуть на Лилию:
— Спать, спать!
Но ему сейчас же первый перепел шептал:
— Шшш!.. погодите!..
И дергал за крыло.
Потом он отводил его в сторону и шептал ему что-то на ухо.
Когда перепелов собралось около десятка, они расселись вокруг Лилии, попросили и ее сесть и потом первый перепел обратился к ней:
— Ну, теперь расскажите нам…
И подмигнул одним глазом своим товарищам.
Лилия принялась рассказывать.
Она рассказывала про рака, про пауков портных, как раз то, что я уже рассказал читателю.
Когда она кончила, все перепела сказали:
— Гм!..
И поглядели друг другу в глаза.
Потом опять переглянулись и добавили:
— Это удивительно!..
При этом некоторые из них даже привскочили на ноги и хлопнули крыльями.
Затем они опять сели на свои места, воткнули носы в перья на зобу и закрыли глаза.
— Что вы делаете? — спросила Лилия.
Один перепел ответил:
— Мы думаем.
Остальные молчали.
— О чем? — спросила Лилия.
Тот же перепел ответил ей глухо:
— Как вам помочь?
А остальные по-прежнему молчали.
Они думали…
Они долго думали.
Лилии стало казаться даже, что они уснули.
— Вот что! — произнес наконец один из них и поглядел на остальных. — Господа!
Перепела один за другим вынули свои носы из перьев, поглядели на говорившего и спросили:
— Ну?
— У меня в городе живет дядя.
— Ну? — опять сказали перепела, и один спросил:
— В клетке?
— В клетке; только он привык.
— Ну?
— А у него есть скворец-приятель, и этот скворец умеет говорить… Только вы не понукайте, я и так расскажу.
Перепел крякнул и продолжал:
— Я дам мамзель Лилии письмо к дяде, и растолкую ему все, а он скажет скворцу, а скворец замолвить словечко ихнему хозяину.
Тут он обратился к Лилии:
— Вы уж, мамзель Лилия, научите его, как сказать; он сейчас переймет.
И оглянувшись на остальных перепелов, он сказал:
— Так что ль?
— Так, — ответили перепела, — пиши записку.
Перепел написал на листке придорожника записку, вручил ее Лилии и сказал, что проводить ее до заставы.
— Я полечу, а вы идите за мной.
И он, точно, проводил Лилию до самой заставы.
Тут они расстались.
Перепел полетел в поле, а Лилия пошла по улице…
Дворники сметали пыль с улицы. Между камнями мостовой суетились воробьи и, должно быть, ругались между тобой из-за зерен: громко и сердито они кричали, собираясь толпами, толкаясь и махая крыльями.
Лилия пошла прямо по улице.
Глаза у нее были широко открыты; она шла тихо, невольно задерживая шаги.
Ведь она в первый раз видела город.
Правда, улица была застроена маленькими одноэтажными домами, и в них ничего не было такого, что остановило бы на себе внимание городского жителя.
Но ведь Лилия родилась далеко отсюда, рядом с камышами.
До тихи пор она только и видела эти камыши да ракиты.
А когда к ней подошел дворник, с черной всклоченной бородой, с узким потным лбом, приплюснутым носом и жесткими топорщившимися кверху бровями и попросил ее сойти на тротуар, чтобы не мешать ему мести улицу, она остановилась, как вкопанная, и молча смотрела на него, вытаращив глаза и полуоткрыв рот.
— Пожалуйте-с на тротуар! — сказал дворник и показал, где тротуар.
Лилия перешла на тротуар, а дворник, на минуту оставив метлу, плюнул на одну ладонь, потом сейчас же на другую, опять взял метлу и, сделав ею, как огромной кистью, полукруг по земле перед собой, сразу очутился по колено в облаке пыли.
Лилии показалось странным, зачем этот человек с всклоченной бородой решил непременно дышать пылью.
Но она побоялась спросить его об этом и, ускорив шаги, поспешно пошла прочь.
Когда она шла и слышала за собой шмурыганье метлы по мостовой, она вздрагивала каждый раз, как раздавалось это шмурыганье.
Ей хотелось поскорей уйти отсюда, и невольно вспомнились луг, река, камыши и лозняк…
— Спать пора! — раздался вдруг недалеко от нее хриплый голос.
Лилия остановилась.
Голос шел сверху и это обстоятельство поразило ее не меньше, чем самое восклицание.
Будь тут где-нибудь по близости луг или поле, тогда бы другое дело; но она стояла у ворот большего каменного дома.
— Спать пора! — опять прохрипел невидимый незнакомец и опять сверху.
Еще можно было предположить, что перепел как-нибудь случайно залетел в город; но тогда зачем он вверху, а не внизу?
Не мог же он, в самом деле, сесть на крышу и кричать оттуда так, по-видимому, беззаботно.
И для кого он тут кричит? Кто его понимает?
— Спать пора, спать пора! — снова отчетливо донеслось сверху.
Но кто же теперь спить?
Лилия подняла голову и увидела под самой крышей, рядом с маленьким темным окошком, клетку, обтянутую темной материей.
У Лилии был тонкий слух, и она, кроме этих двух слов «спать пора», сейчас же уловила топот маленьких птичьих ножек по дну клетки.
Значить, перепел сидел в клетке.
А клетка была сплошь обита темным коленкором… Стало-быть, там было темно… Темно, как ночью…
— Спать пора! Спать пора!
Бедный перепел!
Вот почему он кричит «спать пора».
И Лилии сейчас же вспомнился дядя того перепела, который дал ей записку.
И тот, небось, тоже теперь, сидя в темной клетке, кричит изо всех сил:
— Спать пора, спать пора!..
И думает, что солнце уже давно зашло. А солнце давно встало…
— Что вы там кричите? — крикнула Лилия по направленно к клетке.
Хриплый голос умолк.
Слышалось только постукивание ноготков о пол клетки. Потом скрипнула жердочка. Лилия услыхала глухое покракивание, и вслед затем из клетки громко на всю улицу прозвучало:
— Помилуйте, что ж это такое, ночь давно, а тут стук, грохот! Спать, спать пора! Ложитесь спать! Господин сыч, если вы тут где-нибудь есть, объясните же им наконец… Спад пора! Спать…
— Погодите, — перебила Лилия, — скажите, пожалуйста, нет ли у вас в поле племянника.
— И даже два племянника, — ответил перепел.
— А нет ли у вас здесь в городе знакомого скворца-приятеля?
— И такой есть. А что?
— У меня к вам письмо.
— От кого?
— От вашего племянника.
— Гм… — сказал перепел, — тогда передайте его скворцу, он мне прочтет его, я-то я неграмотный…
Он помолчал минуту и спросил:
— А вы кто?
— Там все узнаете, в письме, — ответила Лилия.
— Гм… — опять сказал перепел. — Я-то неграмотный…
И вдруг он закричал еще громче, чем раньше:
— Скворец! Скворец!
Умолк и опять крикнул:
— Эй, проснись братец!
Потом обратился к Лилии:
— Вы не слышите, не летит ли он? Любить поспать, каналья!
Но скворец уже сидел на крыше клетки.
Он приподнял крылышко и, глядя в упор на Лилию, произнес почти беззвучным голосом:
— Тсс… молчите… Я все знаю… Только сейчас с луга…
Потом он стал громко зевать и зашуршал крыльями по клетке.
— Спишь, все спишь, — сказал перепел, — проснись, сделай милость: тут письмо от племянника.
Скворец зевая проговорил:
— О Господи, и поспать-то не даст!.. Тут ночь, а он с письмами!
И он опять подмигнул Лилии.
Потом он продолжал:
— От племянника, говоришь. Кто принес?
— От него. А кто принес, — разве в этакую темень увидишь? Поищи.
Скворец живо порхнул на плечо Лилии и заговорил шепотом:
— Вы не разубеждайте его, что сейчас день… Ведь он думает, что ночь. Как посадили в клетку — так с тех пор для него все ночь… В рассудке должно быть, немного помешался с горя… Скажи ему, что день и что он в темной клетке, — он и совсем рехнется… Решетки то он в клетке не видит, ну и думает, что на свободе, ночью, в поле…
А перепел, пока скворец так говорил Лилии, громко, отчетливо кричал на всю улицу из своей темницы:
— Спать пора! Спать пора! Экий неугомонный народ! говорят же вам: спать, спать ложитесь!
— Так вы смотрите же, не проговоритесь, шепнул скворец Лилии и порхнул опять на клетку.
— Ну что? — немного недовольным голосом спросил его перепел.
— Нашел, — откликнулся скворец, — тут брат такая штука: все один колдун постарался.
— Колдун?
— Колдун, рак-колдун. Да вот, слушай!
И он стал читать письмо.
Мы не станем передавать полностью содержание этого письма.
Читатель, конечно, и без нас может сказать, о чем писал перепел племянник дяде.
Мы приведем здесь только несколько строчек постскриптума (приписки).
«Смотрите же, милый дядюшка: к вам из города иногда залетает скворец, — так попросите его устроить мамзель Лилию хоть в ученицы в какую-нибудь мастерскую. А то у ней никого нет на свете, ни родных, ни знакомых, и она все равно, как сирота».
Когда скворец прочитал эти строки, перепел сейчас же захлопал крыльями и заговорил:
— Конечно, конечно!.. Ты это сделаешь, братец!
Видно было, что он был очень доволен, что может помочь Лилии.
— Ну до свиданья! — сказал скворец. — Я сейчас и поведу тебя к своей хозяйке.
— Ночью? — удивился перепел.
Сказав так, скворец сделал, конечно, большую ошибку…
Впрочем, он сейчас же поправился.
— Да ведь далеко, — произнес он, — пока дойдем, рассветет… Ну, счастливо оставаться!..
И скворец порхнул к Лилии на плечо.
— Пойдемте, — шепнул он ей, — больше с ним не нужно говорить… Идите, я вам буду говорить, куда идти.
Прощайте! — крикнула Лилия перепелу и пошла по тротуару.
— Прощайте! — откликнулся перепел и умолк.
— Теперь он прислушивается к нашим шагам, — прошептал скворец на ухо Лилии, — ведь он все один, все один… А вас ему жалко.
Когда Лилия и скворец были уже далеко от темницы перепела, Лилия опять услыхала хриплый голос:
— Спать пора! Спать пора!
На дворе того дома, где помещалась эта мастерская, жил он сам в скворечнике.
Только, разумеется, скворец не полетел с Лилией в мастерскую…
Он, точно умел говорить, но он именно этого и боялся, — как бы хозяйка, узнав об этом, не посадила его в клетку…
До сих пор, по крайней мере, он держал свои способности в большом секрете.
Поэтому он сказал Лилии:
— Идите вы одна и скажите ей, что вы приезжая из провинций и хотите поступить к ней в ученицы.
Лилия так и сделала.
Мы опускаем разговор Лилии с хозяйкой, потому что в нем ведь нет ничего интересного.
Скажем только, что хозяйка велела ей тотчас же снять свое красивое шелковое платье и надеть форменное, коричневое, с черным фартуком и белыми отложными воротничками.
А то платье Лилии она повесила к себе в гардероб и объявила, что Лилия будет надевать его только по праздникам.
Все это так обыкновенно, что об этом тоже не следовало бы много распространяться, если бы Лилия после переодеванья не проплакала целый час, забившись на галерею со скрипучими старыми досками и широкими окнами с разбитыми пыльными стеклами.
Впрочем, у нее был утешитель, — скворец.
Скворец сидел на крыше своего скворечника, поставленного на одном из деревянных столбов галереи, и пел ей разные песни.
Она убегала сюда, на эту галерею, когда ей становилось тяжело на сердце.
Она тут часто вспоминала со скворцом поле, реку перепелов и перепела-узника…
И Лилии самой часто казалось, что она тоже в роде узника у своей хозяйки…
Хозяйка была худая, высокая, с длинной морщинистой шеей, с желтым беззубым лицом, старая и ворчливая.
Ходила она всегда в черном платье, подпоясанном широким лакированным поясом с привешенными к нему на цепочке ножницами, и когда Лилия замечала в дверях мастерской ее фигуру, ей казалось, если в окна мастерской светило солнце, будто сразу в мастерской становилось серо, серо и скучно, как в пасмурный день…
Хозяйка спрашивала с учениц за всякую малость.
Когда она замечала какую-нибудь неисправность она поджимала свои тонкие бескровные губы, при чем на ее высоком выпуклом лбу собирались морщины, и, уставившись на провинившуюся маленькими с желтым отливом и желтыми жилками глазками, говорила всегда одно и то же:
— Что? Что это? Нет, милая, ты посмотри, что это! …
И взяв пальцами за край материи или ленты, чуть-чуть подергивала ленту или материю.
Зубов у нее не было больше половины, и от этого, а отчасти потому еще, что она тянула слова, голос ее был как шипение, и для непривычного уха сначала слышалось одно только это шипение:
— Шш… шш…
Ученицы и мастерицы звали ее змеей.
Но Лилия знала, что она не змея; настоящего-то змеиного в ней ничего не было, только веяло от нее всегда чем-то унылым и тоскливым.
А это для Лилии было хуже, чем змея.
Двор, где помещалась мастерская, был сплошь мощеный неровным мелким булыжником, необыкновенно грязный и тесный, с помойкой посредине.
На нем не было, как на других дворах, ни палисадника, ни деревца. Только около сараев, куда редко кто заходил, пробивалась кое-где между камнями тощая бледно-зеленая травка.
И травка эта казалась Лилии тоже как в неволе…
Она думала, что раньше на месте этого города был луг или поле, или лес, и ей часто становилось жалко этой травки, как друга, как родного… Ей казалось непонятным, за что люди мучат травку, и было досадно на серые камни…
Раз Лилия испортила какую-то работу.
Когда в мастерскую вошла хозяйка и подошла к ней, Лилия, едва хозяйка заговорила с ней, прикусила нижнюю губу и быстро, быстро замелькала веками.
Она сидела потупившись, не смея поднять на хозяйку глаз, а когда подняла их, то увидела хозяйку, как сквозь воду: на глаза у нее набежали слезы.
— Учу, учу, — заговорила хозяйка, по своему обыкновению нараспев, — и вот вам! Что же, я вас даром кормлю, что ль? Нет, ты мне скажи: даром? Даром, говорю, кормлю-то?
Ее единственный черный передний зуб на верхней челюсти прихватил нижнюю губу, мелкие лучеобразные морщинки собрались в уголках глаз, и в этих мутных желтых глазах с желтыми жилками затеплилось хорошо знакомое Лилии выражение злости и досады.
Она взяла Лилию за плечо и больно сдавила его пальцами.
— Слышишь, что ль? — продолжала она, качнув Лилию за плечо в одну и другую сторону. — Ну, говори! Что же ты молчишь, что же ты молчишь?
И она опять качнула Лилию и еще больней сдавила пальцами ее плечо.
Сквозь тонкий лиф Лилия чувствовала, какие у ней жесткие, твердые и длинные пальцы — будто тонкие железные клещи.
— Что же ты молчишь?
А Лилия не молчала, чувствуя, что если она скажет хоть одно слово, то громко разрыдается на всю мастерскую.
И тогда бы ей не было пощады от хозяйки.
Хозяйка не любила, когда ученицы плакали.
И она стояла потупившись, кусая нижнюю губу и мигая веками. Ее щеки и подбородок стали совсем мокрыми от слез.
— Дура! Дура! — раздался вдруг за окном очень хорошо знакомый Лилии голос.
— Дура, — говорил голос, — дура!
Когда Лилия, хозяйка и все, кто был в мастерской, взглянули по направлению окошка, то увидали на подоконнике скворца…
Он сидел на подоконнике, на самом краю, нахохлившись, взъерошив на зобу перья и устремив на хозяйку свои большие умные глаза…
— Дура! Дура!
Хозяйка оставила Лилию и, смотря в упор на скворца, стала подкрадываться к нему, поджав губы и вытянув шею.
А скворец, как ни в чем не бывало, сидел на подоконнике и кричал на всю мастерскую:
— Дура! Дура!
Хозяйка, не переставая потихоньку приближаться к окошку, сунула руку в карман и потом, вынув ее, протянула ее перед собой ладонью вверх.
Теперь на ладони у нее были подсолнухи.
Когда она подошла к окну совсем близко, скворец напыжился и крикнул так громко, что у Лилии зазвенело в ушах:
— Ду-у-ра!
Потом он вспорхнул и в одну минуту скрылся за окошком.
— Не могу — рассказывал он потом Лилии, поглаживая себя по бокам крылышками, — не мог удержаться… Этакая ведьма! Все лето притворялся немым, а тут не мог…
А хозяйка решила поймать скворца во что бы то ни стало.
Она говорила, что очень любить птиц, а особенно таких, которые говорят.
Когда скворец узнал от Лилии, что на него готовится облава, он поскреб лапкой у себя за ухом и сказал:
— Плохо дело!..
И при этом так покачал головой, как будто ему задали какую-нибудь трудную задачу из самого трудного задачника, и он чувствовал, что эта задача ему не по силам…
Она пробралась к нему ночью, когда он спал в своем скворечнике, и без особого труда схватила его.
Потом она посадила его в клетку, которую приготовила еще заранее.
Клетка была очень просторная и очень красивая, с железными прутьями и окрашенным в зеленый цвет верхом.
Но скворец, когда его посадили в эту клетку и захлопнули за ним дверцу, едва только очутился за решеткой, сейчас же выругал хозяйку дурой, а про ее клетку сказал, что это не клетка, а застенок.
Потом он добавил, что с удовольствием запер бы в эту клетку самое хозяйку.
Затем еще раз выругался, как следует, сел на жердочку, нахохлился и зарыл нос в перья на зобу.
И он весь день просидел так молча, не двигаясь с места.
Только вечером, когда к клетке подошла Лилия, скворец спрыгнул с жердочки на пол клетки и, подбежав к решетке, просунул голову между прутьями.
— Лилия, Лилия! — закричал он из клетки и замахал крылышками.
Больше он ничего не сказал ей.
Но по тому, как он махал крыльями и смотрел ей прямо в глаза долгим пристальным взглядом, Лилия поняла, чего он хочет от нее.
Ей казалось, что скворец ни на одну минуту не потерял надежды вырваться на свободу.
И потому-то он так махал крылышками и смотрел на нее так долго и пристально.
О, он верил в свое освобождение!
И именно Лилия должна выпустить его на свободу.
Сейчас же, как только раздался ее голос, он вспрыгнул на жердочку и, махая крыльями, громко и радостно запел.
А Лилия смотрела на него и говорила:
— Погодите, погодите, потерпите немного — я вас выпущу.
Скворец слушал ее, утвердительно качал головой и пел еще громче, еще радостней.
— Выпущу, выпущу, — говорила ему Лилия.
Вдруг скворец оборвал свое пение, спрыгнул с жердочки и крикнул:
— Ду-ура!
В то же время Лилия почувствовала на своем плече чью-то руку… Жесткие, тонкие, длинные пальцы больно сдавили плечо и повернули Лилию спиной к клетке.
Лилия увидала черное платье, лаковый пояс на длинной, узкой талии и ножницы, привязанные к этому поясу…
Она стояла, не смея поднять глаз, и молча глядела на этот лаковый пояс с черной пряжкой.
А жесткие, цепкие пальцы все сильней сдавливали ее плечо.
Затем она услыхала знакомое ей шипенье:
— Что? Что ты сказала? Ась, негодная? Хозяйка сама старалась, лазила, лестницу у дворника выпросила, а она, изволите видеть: «выпущу»! Пшла!
Подведя Лилию к двери и все так же, не выпуская ее плеча из своих пальцев, хозяйка толкнула ее в дверь и сейчас же захлопнула дверь.
В эту ночь Лилия долго не могла заснуть.
Она все думала про скворца, про перепела в темной клетке, про свою хозяйку.
Теперь ей уж трудно будет помочь скворцу вырваться на свободу.
Хозяйка, конечно, станет зорко следить за ней.
И Лилии казалось, что она сама точно, как в клетке.
Не лучше, чем скворец или перепел, или же та бледно-зеленая травка, что растет у сарая между камнями.
Ведь и травка все равно как в клетке…
Каждую минуту она, как живого, видела скворца на жердочке в клетке, как он машет крыльями, поет и смотрит на нее, будто хочет сказать:
— Все равно я улечу отсюда, все равно улечу! Лилия не даст меня в обиду.
А что для него может сделать Лилия!
И ей стало жалко скворца, и когда она вспоминала про него, то жалость к нему, что была в ней, точно претворялась в слезы, и ей казалось, что все ее сердце полно слез.
На утро она встала с мокрыми щеками, с синевой под глазами и с тусклым потухшим взглядом.
А в мастерской, за работой, когда скворец начинал петь, она низко наклоняла голову, потому что песня скворца отдавалась в ее сердце тоской и болью, и в сердце опять собирались слезы и подступали к горлу.
Она опять испортила свою работу, и опять хозяйка, как будто уже заранее зная, что Лилия испортит работу, подошла к ней и, как вчера, долго ворчала и говорила все то же, что вчера.
Потом она велела Лилии идти в кухню.
Это у ней было такое наказание.
Как кто провинится во второй раз, — служить в кухне и помогать кухарке.
В кухне Лилию заставили перемыть раков для хозяйского стола.
Ученицам и мастерицам такой роскоши за обедом не полагалось.
Раков, разумеется, могла перемыть и кухарка, но хозяйка считала Лилию белоручкой и хотела досадить ей.
Раки были живые.
Хозяйка сама покупала их на базаре и выбрала самых крупных.
Когда она подвела Лилию к ведру с раками, то сказала:
— Смотри, чтоб чисто было. Слышишь?!
И при этом высоко вздернула свои реденькие брови и подняла кверху мозолистый от ножниц длинный указательный палец.
Лилия стала перемывать раков.
Собственно говоря, их не зачем было перемывать, но хозяйке хотелось, должно быть, чтобы раки пощипали Лилию своими клешнями.
А, может быть, хозяйка просто была дурой, как называл ее скворец.
Мы оставляем этот вопрос открытым.
Дело тут вовсе не в хозяйке.
Дело в раках.
Когда Лилия села на лавку и поставила около себя ведро с раками, из ведра выполз огромный черный рак, с длинными усами и глазами на выкате, уставился на Лилию и долго смотрел, шевеля усами.
Потом он сказал:
— Гм!..
Опять пошевелил усами и опять сказал:
— Гм!..
Потом закинул усы на спину и выпятил свои глаза, как их в некоторых случаях выпячивают все раки — наподобие двух гвоздиков с черными головками.
Может быть, он хотел этим напугать Лилию, а, может быть, хотел рассмешить ее.
Но Лилия не испугалась и не засмеялась.
Это, вероятно, показалось раку очень странным, потому что он сейчас же поднял одну клешню и щелкнул ею перед самым носом Лилии.
— Гм!.. — опять сказал он, опять вобрал свои глаза-гвоздики и опять их выпятил. — Ты, барышня, не Лилия ли будешь?
— Лилия, — ответила она.
Она уже догадывалась, в чем дело.
— А я рак-ползун, — сказал рак.
Тут он закряхтел, так как ему все-таки было трудно держаться на краю ведра, и вылез из ведра совсем.
Он сел к Лилии на фартук и, крепко уцепившись за него клешнями, задвигал усами и хвостом.
— Что с нами хотят сделать? — спросил он.
— Варить — отвечала Лилия.
Рак крякнул и спрятался под фартук.
— А потом есть? — спросил он оттуда.
— А потом есть.
— И ты будешь есть?
Лилия промолчала.
Рак опять крякнул.
— Подавятся, — сказал он.
Лилия вздохнула.
Ей казалось что тут все его колдовство ничего не стоит.
— Подавятся, — повторил рак внушительно. — Только ты делай, как я тебя научу. Прежде всего, где у тебя карман?
И, отыскав сам ее карман, он забрался в него. Он занял весь карман, и только усы торчали наружу.
— Теперь я спокоен, — сказал он, — и могу колдовать.
И он стал колдовать.
Минуту спустя он сказал:
— Сегодня нас все равно не сварят и не съедят. Я наколдовал. Эта твоя каналья хозяйка заболеет головной болью.
И действительно, едва он произнес эти слова, как дверь в кухню отворилась, вбежала одна из учениц и крикнула.
— Лилия! Лилия! Не нужно мыть раков. Хозяйка велела отнести их на погреб.
— Ну, вот видишь! — сказал рак из кармана, — это я напустил на нее болотную лихорадку.
— У ней лихорадка! — крикнула ученица с порога, минуту постояла на пороге, а потом повернулась и хлопнула дверью.
Лилия слышала, как она побежала наверх, в мастерскую.
— Ну, — сказал рак, — теперь пойдем и мы. Пойдем, Лилия!
Лилия вышла в коридор.
— Пойдем на двор, — сказал рак.
Когда они очутились на дворе рак велел Лилии выйти на улицу.
А на улице он сказал:
— Теперь вынеси меня за город.
Но вместо того, чтобы идти за город, Лилия вернулась в мастерскую.
Она прошла в комнату, служившую ученицам спальней, заперла за собой дверь на крючок и, сев к окну, вынула рака из кармана и положила его на подоконник.
— Я не пойду за город — сказала она.
Рак поднял клешню и щелкнул ею.
— Что? — крикнул он.
При этом глаза его выставились из орбит и затем медленно опять скрылись в орбитах.
— Не пойду, — повторила Лилия, — делайте со мной, что хотите, а не пойду.
— Почему? — спросил рак.
— А потому что сначала нужно выпустит на свободу скворца и перепела. Ведь вам хочется в речку?
— Ну?
— Ну, и им тоже хочется в поле и в лес. Вы думаете, хорошо в неволе?
Она немного помолчала и затем продолжала:
— Хоть вы и колдун, а я вам так скажу…
На щеках у нее вспыхнул румянец, глаза заблестели.
— Ну, скажите, — говорила она, — ведь мир создал Бог?
— Бог, — отвечал рак.
— Да, Бог! И небо, и цветы, и речку — все… а разве Бог создал клетку? Вы видели где-нибудь, чтобы росли клетки?
— Гм… — сказал рак.
Это их человек выдумал, клетки, — продолжала Лилия, — потому что он, должно быть, глупей скворца и перепела… Бог создал мир свободным, и потому всякому дороже всего свобода, — а человек говорит: «не нужно свободы» … Ему все равно, что он идет против Бога…
— Гм… — опять сказал рак, — что же, ты думаешь, я глупей самого глупого человека?
И он закинул усы назад и сразу поднялся на всех своих ногах.
— Ну! говори!..
— А вы раньше сделайте то, что вам говорят, — сказала Лилия.
Нужно заметить здесь, что Лилия не без основания затеяла с раком этот разговор.
Он во всей речке слыл самым ученым раком, и, разумеется, было совсем не в его интересах прослыть глупей Лилии…
— Я сделаю, — сказал он, — все сделаю, только дождемся ночи. А до ночи ты спрячь меня в банку с цветами.
И рак сам влез в горшок с геранью и зарылся в землю.
Лилия только углубила вырытую им ямку, потом засыпала ее землей и тщательно заровняла землю.
В спальне было тихо. Все спали.
Лилия скинула с себя одеяло и приподнялась на своей кровати.
Она сразу узнала этот голос.
Это рак пришел за ней, чтобы выпустить на свободу скворца.
Славный рак!
И она осторожно встала с кровати и шепотом спросила:
— Это вы?
— Я, — так же тихо ответил рак.
Он был весь в земле. Земля застряла у него между клешнями и покрывала толстым слоем спину и ноги.
— Проклятая банка, — сказал он.
Лилия взяла его на руки, смахнула землю со спины и хвоста, прочистила клешни, и пошла с ним из спальни.
Когда они очутились в коридоре, откуда был ход в комнаты хозяйки, рак попросил Лилию опустить его на пол.
Дверь в хозяйкины комнаты была притворена не плотно, и рак довольно легко проскользнул в узенькую щель между половинками двери.
— Я напущу на нее сон, — шепнул он Лилии. Минуты две спустя он вернулся и сказал: — Напустил.
Теперь вид у него был совсем беззаботный: он громко говорил и громко пощелкивал своими клешнями.
— Пойдем в мастерскую, — обратился он к Лилии.
В мастерской было темно. Лилия зажгла огарок и осветила клетку, где сидел скворец.
Скворец сейчас же проснулся.
— Лилия! — крикнул он громко.
Рак влез на стул, чтобы лучше видеть скворца, и чтобы скворец его тоже увидел, и произнес наставительным тоном:
— Да, господин скворец, благодарите мамзель Лилию. Лилия сняла клетку и отворила дверцу.
Скворец сел к ней на плечо.
— Теперь, — сказал Лилии рак, — поди на погреб и возьми ведро с раками, а потом надень свое шелковое платье.
Лилия сходила за раками, переоделась и вернулась в мастерскую.
Скворец все время не покидал ее.
Он сидел у нее на плече и громко пел, хотя была ночь, а скворцы ночью не поют. Он пел:
Как видите, скворец тоже мог сочинять стихи.
Хорошие это или плохие стихи, — это другой вопрос, но скворец пел так хорошо, что даже раки, что были в ведре, после каждого куплета аплодировали ему, сколько было силы, своими клешнями.
Значит, он хорошо пел.
Взяв рака-колдуна на руки, Лилия вышла с ним на улицу. Скворец по-прежнему сидел у нее на плече и пел на всю улицу свою песню.
Так Лилия дошла до того дома, где в темной клетке сидел перепел.
Перепел сейчас же закричал:
— Спать пора, спать пора! Чего вы там галдите?
А скворец пел ему в ответ:
— Чего ты там орешь? Что ты орешь? — закричал ему перепел из клетки. — Спать пора! Спать пора!
А скворец запел свою песню опят сначала:
Этот куплет, как нельзя более, подходил к перепелу в его настоящем положении…
Бедный перепел!..
Громко, на весь квартал, он кричал хриплым голосом:
— Спать пора! Спать пора!
— Спать пора! Спать пора!
Даже ночной сторож вышел за ворота и с удивлением глядел на Лилию, слушая, как поет скворец.
— Пусти-ка меня, — сказал рак Лилии, — я его усыплю.
И он, точно, живо усыпил сторожа.
Как он сделал это, его секрет, только сторож сейчас же заснул.
— Теперь мы и этого затворника снимем, — сказал рак. — Нам никто не помешает.
Лилия подставила к стене дома, где висела клетка с перепелом, лестницу, забытую фонарщиками, забралась по ней наверх и сняла клетку.
— Спать пора! Спать пора! — все время кричал перепел.
К утру Лилия выбралась за город.
Теперь она шла по ржаному полю знакомой ей межой.
В одной руке она держала ведро с раками, а в другой клетку с перепелом. Скворец же сидел у нее на плече.
Теперь его можно выпустить, — шепнул Лилия скворец, — наступает утро, и он подумает, что ночь прошла…
И Лилия знала, что пора уж выпустить перепела, потому что она была недалеко от реки, и, может быть скоро некому будет выпустить его.
На нее уже веяло от реки свежестью, и она еще издали видела, как знакомые камыши кивают ей своими перистыми головками.
Еще несколько шагов, и Лилия будет в воде, рядом со своими сестрами-лилиями, такая же, как ее сестры, и такая же, какой она была раньше.
Так сказал ей рак.
Лилия присела на траву и сорвала с клетки черный коленкор.
— Спать пора! — хотел было крикнуть перепел, но прямо в глаза ему блеснуло солнце…
Он тихо вышел из своей темницы и сказал:
— А уж солнце встало!
И он юркнул в траву, как ни в чем не бывало.
Лилия подошла к берегу реки, опрокинула в воду ведро с раками, и сама вошла в воду.
Когда с восходом солнца лилии в реке проснулись, проснулась и наша лилия.
Сон, который она видела, был настолько жив, настолько явственен, что ей казалось, будто она только сейчас выпустила на свободу раков и перепела…
На раките, нависшей над речкой, сидел скворец и пел:
— А, может быть, и правда, — подумала лилия, — что все это наколдовал рак, и я точно была в городе.
И увидав недалеко от себя колдуна рака, она сказала ему:
— Рак, пожалуйста, не колдуйте так больше.
Жил это, видите, один дед; колдун был, или Бог его знает, а, только, скажем, сейчас, хоть бы, скажем, у вашего папеньки, захворала корова: живот это дует, пена изо рта а от чего захворала — неизвестно, — сейчас за ним.
— Иван там, или Левон, сбегай за дедом.
Ну, приведут его; борода это длинная, длинная седая, только и есть, что одна борода. Его так и звали «борода» потому что, знаете, была у него борода вот этакая. Да, до земли.
Идет, бывало, — будто одна голова на бороде идет.
Многие боялись даже, особенно, если издали.
Известно — глупый народ, а то разве можно на бороде ходить?
И совсем ничего себе был старик; только известно они какие: — уж если дед, — так дед.
Говорят, к вашему дедушке хаживал.
Стоить это в передней. А дедушка из спальни с графинчиком; сейчас о графинчик рюмкой стук-стук… Подойдут.
— Ну, — говорят — борода пьешь что-ль?
Нальют.
А в передней, знаете, мух это видимо-невидимо.
— Пью-с — говорит, — батюшка, Николай Петрович…
И этакая, знаете, гадость, тьфу!.. — Наловит с окошка мух, там пять или шесть, или сколько, — сейчас в рюмку… Хлоп — выпил.
Ах ты, Господи! Да… Такой был старик.
А то бабы рассказывали, да должно врут. Брали раз замашки. Хорошо. Тишь, говорят, это, ни ветра, ничего это… Тепло.
Глядь — Борода. Мельница у него была там в огородах… Оно, знаете, одно к одному: колдун — ну значит и мельница. У них у всех — мельницы. И у этого тоже.
Идет, говорят; жуть, говорят, такая взяла — на бороде говорят, идет — разве с ними сговоришь? Одно слова бабы. А вы так посудите — разве можно на бороде ходить?
Ну все одно — на бороде — и на бороде. Походил, походил около мельницы, покашлял, взял — и отчинил крылья. А тихо, знаете: ни ветра, ничего. Потом, Господи Иисусе Христе, хлоп об землю — стал на голову, а ноги кверху… Стал и стоит.
И, что же выдумаете, сейчас это потихоньку, потихоньку замолола мельница и пошла, и пошла! А другие мельницы, какие были — там хоть, как сейчас, скажем, у дьячка, знаете около рощи, или у становихи, — хоть бы что: стоят и ничего — как мертвые.
И тишь, это, тишь, — страсть.
Постоял он, постоял этак: ну, не век же ему так стоять — значит, постоял, сколько нужно, да; и сел на порожке.
Хорошо, сидит. Только прошло сколько времени — глядь: один воз едет, другой, третий. Один с рожью, другой с пшеницей третий еще там с чем — много собралось народу, всю мельницу окружили.
А у дьячка, (т. е., тогда еще дьячковой мельницы не было, ну да это все равно — не у дьячка, так еще у кого) — пусто.
А он сидит и смеется:
— Гы-гы-гы. Гы-гы-гы…
И зубы скалит, а зубы желтые — желтые…
Да это врут бабы. Господи, Господи! наговорят, наговорят, наврут — тьфу!
А вы слушайте, какую я про него вам расскажу сказку.
Слышал я эту сказку… Погодите… Именно от дедушкина письмоводителя… Или нет, постойте!..
Да вы меня не слушайте. Бывает — и спутаешь.
Может это не про Бороду, а только я думаю — без него тут не обошлось…
Ну, скажем, сидел это раз Борода вечером у себя на огороде.
Огород у него был сейчас за мельницей.
Теперь уж этой мельницы нет, а хорошая была мельница, только старая… Знаете — в июле, дожди, пыль — почернела вся; и крыша тоже почернела: камышовая была крыша; теперь все больше тес пошел, а тогда камыш.
Да. Хорошо. Сидит себе. Вечер, знаете: тихо — тихо. Только слышно, как на пруде лягушки кричат; сверчок трещит под завалинкой: трюк-трюк, трюк-трюк… Телега где простучит, и опять тихо, только лягушки: «гу-гу-гу…» знаете, кричат они иногда так — не квакают, а так в один тон: гу-у-у, и не громко кричат, а слышно, далеко отдается.
Месяц это стал подниматься, красный — красный большой. Пруд тогда там-же был, где и теперь; тоже камыши росли. Вы когда видели, как встанет месяц (сначала то все темно, и не разберешь, где что: и камыши черные и вода черная и ракитки), а как встанет месяц, так сейчас и загорятся и вода, и камыши, знаете блестками, блестками… И стоят тихо камыши, а кажется, будто дрожат от корня до макушки.
А тихо это — ничего, никакого шума… Кричат лягушки, а будто и не кричат — только так в ушах отдается — будто это вместе с ночью пришло.
А месяц все выше, выше, и тихо — тихо…
Хорошо. Сидит это Борода на камушке, набил трубку, стал огонь высекать; тюк-тюк это, знаете… только слышит, плачет кто-то… Да; плачет: явственно слышно.
Подождал он — подождал минуту, ночью мало ли что не почудится, — нет, плачет.
Ах ты, Господи! взял и пошел. Обошел весь огород: никого нет! На огороде у него огурцы росли, капуста, арбузы — шуршат под ногами — остановился опять, прислушался, тихо стало; только кое-где, где он ходил, то там, то тут: «трык-трык» — еще трещат капустные и арбузные листья. Стихло все — опять плачет.
— Стой — говорит, — дай погляжу на поповом огороде.
Перелез через плетень; около плетня крапива росла, ожегся весь, вышел на чистое место, поглядел поглядел — темно на огороде; только по памяти знает — налево подсолнухи вдоль плетня, направо початки; арбузы круглятся из-под листьев по всему огороду, дыни, тыквы. Сарай у попа выходил задней стеной на огород — белая, белая стена от месяца, на крыше по боровку известка блестит (крыша под глинку была). Журавель от колодеза виден за крышей железной крючок горит на месяце.
Постоял, послушал — плачет, хоть что хочешь!
Обошел опять весь огород — никого нет.
Знаете, сами, какой он был человек, а что же вы думаете, поглядит, поглядит кругом — никого нет — трусость взяла… Да…
А плачет, плачет, знаете, так плачет — сердце — тихо — тихо и жалобно — будто кто далеко — далеко играет на сопелке, жалобную песню, и не разберешь — сопелка ли это, или так знаете, как иногда напевают без слов, или кто тоскует…
А тихо-тихо; с попова огорода с бугорка пруд хорошо виден: месяц дрожит, на воде, гуси белеются на берегу; камыши будто живут, будто дышат в месячном свете, дрожат, переливаются.
Стоял, стоял Борода — нет не человек это плачет — такая мысль пришла…
И такая тоска на него напала — стоит, слушает… Господи, Господи, будто это сама ночь плачет: камыши, который в небе и который в воде и вода светлая и темная — которая на месяце и которая в тени… Потому что, если человек плачет, так он плачет, как ему положено Богом, а тут был плач, как музыка… И будто плач был от того, что месяц дрожал в воде, и вода рябила от месяца, и камыши дрожали все равно, как дрожат струны…
Никогда не плакал Борода, а тут, знаете, не то чтобы заплакал, а будто у него у самого в душе и в сердце что-то задрожало, заныло и затосковало…
Вышел он на улицу: и сам не помнит, как вышел. Пусто на улице. Тогда еще церковь старая была, деревянная, низенькая с пристройками, вся белая — крашеная; тень лежит под карнизами на белом, темная-темная, только стенки белеют, а в углах, где пристройки — тоже тень; ограда белеет, шары над воротами на вереях. Тополи около колокольни переливаются — и недвижны листья, а будто шевелятся, будто уснули, да разбудил их месяц… И шевелятся, а шума нет.
Прошел он мимо церкви и мимо попова дома, вышел на мост; месяц блестит в воде; на другом берегу — выгон, колоки, орепьи по всему выгону, а дальше поле… Повернул к пруду; тут, знаете, ракитки росли густые-прегустые; выбрался из ракиток: и тут прямо как на ладони весь пруд… широкий разлился; с берега тень лежит на воде от камышей и от ракиток, и камыши — темные, как стена, а какие камыши дальше от берега, прямо в воде, — от месяца снизу будто синее, а с верху как в серебре. Осока, купавки по всему пруду, и на всем искры от месяца — синие, темно-зеленые, серебряные; и по воде тоже то там, то тут загораются искры и переливаются в разные цвета…
Остановился Борода, затаил дух, слушает…
Тихо все. Вдруг, — опять!.. Плачет кто-то — да и все!..
Стал приглядываться.
— Может это за прудом, — думает; присел это, глянул по пруду вдоль по воде; блестят по воде купавки; рыба где нырнет, тихо без плеска; загорится круг на месяце, расплывется и погаснет… А вода синяя — синяя, почти темная; берег на той стороне белеет, и на белом темные пятна — где песок травой пророс.
Огороды тогда за прудом были, копоня, ракитки росли; туман, это, между ракитками, как дым: роса садится. Плетни вдоль огородов чуть-чуть виднеются и по плетням тоже туман, только пореже — будто плетни не пускают его наружу с огородов.
Послушал, послушал — нет, не за прудом это плачет.
Опять глянул по пруду — туда, сюда; глядь, Господи Боже ты мой, даже замер весь: камыши, это, осока, листья от купавок широкие, темные, и сидит, знаете, на листьях, русалочка, маленькая, маленькая, голубенькая. А волосы зеленые. Ясно видна на месяце, мокрая вся; с волос капли падают, блестят.
Сидит и плачет.
Стал больше приглядываться — видит кругом лягушки из воды высунулись, а одна самая большая лягушка, толстая этакая, все равно как огурец, вылезла тоже на листья, сидит против, глазами моргает.
Поморгает, поморгает и сейчас нагнет лапой камыш и утрет глаза — плачет тоже.
Они знаете, лягушки — лягушки, а понимают.
Говорят, они умные. Да. А может они и ничего не понимали, да разжалобились на русалку…
А может и так было: может эти лягушки были из русалок, потому-то русалка, как она провинится в чем-нибудь — так ее сейчас, дед у них такой есть, который с за ними смотрит) так сейчас ее этот дед (он хоть добрый, а все-таки закон — нельзя) сейчас:
— Поди сюда, Оксанка, или Маришка, разве так можно… А?
Все равно, как, скажем, учитель в школе.
Сейчас возьмет и либо лягушкой сделает, либо мышью, либо кошкой. Вот тебе и Оксанка!
Такой уж у них устав.
Может, эти лягушки тоже были русалки, ну и конечно жалко своей сестры.
Раздумал, раздумал это Борода, дернул себя за вихор: — Эх, — думает, скверно дело. Нехорошо.
Однако, думает, а сердце ноет — ноет, даром что колдун…
Поглядит, поглядит на русалку — жалко: плачет, так, знаете, плачет…
Многие из ихней сестры тоже есть такие, что сами вроде того что: «ах, какая я несчастная», а у самой на уме… сейчас подплывет и защекочет.
Ну, да оно знаете, и Борода не дурак был — сразу видит: нет не похоже на то.
Да, а нужно вам сказать: пруд этот (он теперь Кореневых) и тогда тоже был Коренев; только тогда теперешние Коренята вот этакие были, совсем маленькие, а заправлял всем на мельнице Корень — старик. Ну и как, конечно, колдун он тоже был не хуже Бороды (тогда, знаете, колдунов этих было страсть) были они с Бородой, не дай Господи, — ни Борода ему, ни он Бороде — никакой уступки не было.
Бывало сойдутся за пахотой в поле — сейчас, говорят, Борода запряжет в соху какой сук покорявей и пошел пахать.
А Корень еще лучше, — возьмет на зло сядет, сам обедает, а соха сама собой пашет. Паши, говорит, — и пашет. Что с ним поделаешь?
И бывало тоже поругаются:
— А можешь ли ты гром заговаривать?
— А ты можешь ли ночь на день обратить?
Ну и там мало-ли что? У всякого свое, всякий свое знает. Одним словом, искусники были.
Да дело не об том; это так, между прочим.
«Главное теперь — подумает, подумает Борода — а ну как, думает, это Корень ее заговорит, — русалку, — что, она по ночам пруд сторожила?»
Н-да — штука. Не то, чтоб он боялся Кореня, а так, знаете, не хорошо в чужом хозяйстве распоряжаться.
Однако, — «эх» — думает (жалко ведь все-таки) — встал и пошел искать лодку. Хотел было так крикнуть русалке, дескать, зачем, почему, что такое? да одумался, еще Корень услышит.
А лодка у Кореня старая, старая была заплесневела вся от сырости, зеленая, все равно как, в тине. И никогда ее Корень на привязи не держал, потому-то; знал такое слово; сейчас, скажем причалит к берегу:
— Ну, лодка… (или как там у них это говорится) — знай, дескать, свое дело!..
Разве я знаю, как они колдуют?
Заколдует — и хоть ты тут что хочешь: бывало, ребятишки захотят покататься, влезут отпихнутся от берега, а она опять к берегу, да еще норовит куда бы в грязь, либо в тину. Отпихнутся опять — она опять к берегу. Бьются — бьются — так и уйдут.
Лазил, лазил Борода по камышам, по лознику — нашел лодку: стоит это около бережка, кругом камыши, осока, лоза, — весло это, все как следует, шесть поперек лежит, один конец в воде, другой, наружу. Цепь на носу ржавая — ржавая, оборванная.
Нос болваном выточен, с глазами, болван совсем как есть голова. Только конечно, как если бы он был настоящий болванщик, — может и вышло бы что-нибудь хорошее, а то поглядит, — поглядит Борода — тьфу! — прямо гадость: лицо, — как лицо, а не человечье! Да еще зеленое от плесени, да еще на месяце, а в глаза, где зрачки, медные гвозди вбиты по самые шляпки; заржавели шляпки, зеленые — так и блестят, будто вправду глаза.
Взял Борода и пнул болвана ногою в лоб. Откачнулась лодка, отплыла этак на сажень задом и опять на прежнее место… Стала и стоит… Он ее опять — она опять: будто тянет ее что к берегу.
— Эге, думает, — хитер ты Корень, ну да и я не дурак!
Взял, повернул лодку кормой к берегу, а носом в пруд, сел, уперся шестом, чтоб она шла к берегу, а она от берега, от берега… потому что видите, будь у ней корма заколдована, так-бы ее и тянуло в ту куда корма, а как был у ней нос заколдован, то и потянуло ее, куда она стояла носом!
Сперва стояла она носом к берегу — ну так и тянуло ее к берегу, а как повернули ее носом на воду, так и пошла она, куда тянул нос.
Ну, сидит себе Борода на корме только шестом помогает, куда ехать, а лодка сама едет. Въехал он на середину пруда, направил лодку носом прямо на русалку: — как пошла лодка, как пошла — батюшки мои…
— Ну думает — спасибо тебе Корень!
Только смотрит: болван, который на носу, поворачивается к нему, поворачивается… повернулся совсем, — как ляскнет зубами, гвозди-то вылезли из глаз почти на пол вершка, блеснули и опять спрятались…
Вон он какой болван был. Конечно, — колдовской:
— Хорошо, — говорить Борода, — не съешь. Поколдовал там что нужно: затих болван; только шипит: конечно, чует, что чужой…
Ну, чем ближе, тем больше видно; смотрит Борода: вскочила русалочка на ноги, совсем голубая на месяце вся светится, капли с волос, посыпались; монисты на шее из ракушек, и тоже все в каплях: дрожат как самоцветные камни.
Перестала только слезы блестят на ресницах… Смотрит на Бороду: глаза, голубые — голубые… И ничего не говорит, а опять заныло у Бороды сердце: видит, что просить она его о чем-то глазами и жалуется, просить, а сказать не может. И будто не верит ему и боится, и будто ждет чего-то.
Да вдруг увидала болвана, затряслась вся, закрыла лицо руками.
— Ну, думает Борода, — не обошлось тут дело без; Кореня.
Подъехал совсем близко, остановил лодку.
— Что говорит такое?
Молчит русалочка, дрожит вся. И видит Борода: совсем — совсем маленькая, лет может двенадцати, не больше.
— Ах ты, — говорит, — несчастная твоя доля… Не бойся, — говорит. — Я, — говорит, — добрый… Я этого болвана, я вот как…
Взял и ткнул его опять ногой в затылок, потому что видит — как же ее утешить?
Зашипел болван.
Одна лягушка взобралась на болвана, прямо на темя, да как заквачет на весь пруд. Открыла лицо русалочка, глянула на лягушку, а лягушка сейчас:
— Верно, — говорит, — добрый.
— Добрый, — говорит и Борода, смотрит на русалочку, смеется. — Кто, говорит, тебя обидел? Может, дед за что наказал?.. А то, может, Корень?..
А дело, видите, как было. Был этот Корень, как вам сказать, жадный был, все ему мало.
Ну и как водилось у него в пруде много рыбы, (тогда, знаете, не то, что теперь): бывало, выйдешь на пруд: Господи ты мой Боже, — щуки вот эдакие были, а сомы… плывет, бывало, — прямо тебе теленок… А много было, страсть: — стадами ходили.
Ну, Корень, чтобы рыба из пруда в реку не заходила, взял, да и заколдовал: что — провел через весь пруд поперек межи.
Вы сейчас спросите, как?
А так — веслом, и заколдовал: чтоб, где он веслом отметил, рыба за ту межу не переплывала…
А русалкам спокон веков такой зарок положен: пасет их ихний дедка по полям, лугам и болотам, — играй сколько хочешь, а за межи переходить нельзя… Как межа, так сейчас и ищи, где ее обойти. Ну, значит, эта русалочка играла, играла с подругами по пруду (пруд-то большой был, в камышах весь, раздолье)… да… Играла — играла, да и — заплыла к самой мельнице, а Корень как раз тут и заколдовал межу; ей и нельзя.
Подруги ушли, а ей нельзя: горит водяная межа поперек через весь пруд.
Ну, взобралась она на купавки, значит, и плачет. Конечно, ребенок: скучно одной.
А Корень спит себе, ничего не слышит. Ему что? Рыба дома — значит, и спи себе.
Расспросил это Борода обо всем русалочку, — ах ты, — говорит, горемычная…
Глянул по пруду: — в самом деле, все равно как след от лодки через весь пруд, как медная струна протянута.
— Дедушка, — говорит, русалочка, — перенеси ты меня через эту межу…
Сложила ручки, смотрит на Бороду, а глазами: морг-морг, и ресницы мокрые, мокрые от слез. Вздрогнула.
Вытаращились и лягушки на Бороду, смотрят, что скажет?
А нельзя, никак нельзя переходить русалкам межи; закон такой.
Что нельзя, то нельзя.
Хорошо. Вот взял Борода русалочку в лодку и повез вдоль межи. Едет, а она сидит напротив, глаз с него не спускает.
— Дедушка, — говорит, — куда ты меня везешь?
— Куда везу, туда везу, — говорит Борода. Сам говорит, а сам думает; «как быть?»
Знаете, задал ему Корень задачу: поглядит — поглядит на межу нет крепко сделано: уж как он колдун, так сразу видит, какое колдовство можно снять, какое нельзя. Все равно, как скажем, сделал слесарь замок, а ключ потеряли, позвали другого слесаря.
— Можешь отомкнуть?
— Нет, ваше-скородие, не могу-с.
Так и тут: и тот мастер, и тот мастер, да один дохитрился, а другой нет.
Задумался Борода, брови сдвинул, приставил палец ко лбу, крякает… Трудно дело.
И не то, что-б ему никак нельзя было русалочку из пруда вывести, а главное, подумает, подумает про Кореня: «ах ты думает этакой, сякой»… Обидно. И не то что обидно, а досадно.
Однако, под конец плюнул. Причалил к берегу, взял на руки русалочку, вышел на берег.
— Вот что, — говорит, — у него свое, у меня свое, всякий свое знает… Попади он ко мне на огород, так я бы его еще не так оплел… (Все-таки, знаете, немножко стыдно, что он как будто дурей Кореня). Да. Нахмурился. — «А ты, говорит, девочка, не бойся, все сделаю».
И понес он ее, по лозняку, по крапиве, — где не было меж.
Темно это в ракитках. От месяца светлые пятна лежат на траве, роса кое-где блестит, только тусклая, не то, что на чистом месте. Сухие сучки хрустят под ногами…
Откуда-то медом пахнет. Теплая, теплая ночь.
А Борода идет — идет, нет, нет и выругается:
— Ах ты, будь тебе не ладно! — Все не может забыт Кореня.
И сейчас-же возьмет и погладит русалочку, потому что, она знаете, дикая, пугливая: как выругается Борода, сейчас слышит: вздохнула.
— Не, нет, — говорит Борюда, — ты у меня хорошая…
Возьмет, и погладит.
И слышит вдруг Борода, — шепчет ему что-то русалочка на ухо…
— Что ты? — спрашивает. Остановился.
А она, должно, боится говорить громко.
Шепчет:
— Дедушка, приходи к нам в гости; ты дедушка, добрый… Не сердись на Кореня, — как придешь к нам, наши тебя всему научат…
Сама шепчет, а сама одной рукой за шею держится, а другой бороду ему пальцами перебирает.
— Придешь, дедушка?
— А куда? говорит…
— На «Большое болото»…
— Хорошо, хорошо, — говорит Борода, взял ее половчей и понес дальше.
Ну, вынес он ее на прямо к мосту, пустил на траву.
— Гуляй, — говорит.
Прыгнула русалочка в воду, поплыла. Даже «прощай» не сказала: уж очень обрадовалась.
А Борода пошел домой.
А что было дальше, об этом в другой: раз.
Пришел, значит, Борода домой, лег спать, да все и заспал, что с ним в ту ночь было… То есть, не то, чтобы совсем заспал, а сам, говорит, не знаю, — проснулся и не знаю: сон ли, правда ли, — все перемешалось.
К вашему дедушке тогда приходил, так рассказывал. Любитель ваш дедушка были это послушать. Однако, не верят.
— Врешь, — говорят, — Борода!
— Ей Богу-с, — говорит, и сейчас, знаете, — верней всего, — говорит, — правда…
Ах, ты Господи! — то сон, а то правда. Такой уж старик был.
— И что ж, говорят, — пойдешь на Большое Болото?
— И пойду-с, — говорит.
Под конец уперся на своем: правда и все тут.
— Хорошо, — говорит, — батюшка, Николай Петрович, наша барышня, Александра Петровна, петь обучены, а только, куда же им до этой русалки.
Добрый ваш дедушка были, прямо, можно сказать из господ первый — только смеются.
Ну, и как вам сказать, может это и врут, а может и правда — ведь ходил он на это болото! И не вдолге после того.
Дело так вышло.
Жил тогда, где нынче Аторинские мужики выстроились, один барин, запамятовал, как звали. Высокий-высокий, вот этакий, худой:
«Шапкой» дразнили, а почему шапкой не знаю: господа прозвали.
Бывало, соберутся гости, в карты там, другое что, сидят в гостиной, разговаривают:
— У меня, знаете, собака… ах какая собака…
— И у меня, дескать…
— А я недавно на ярмарку ездил …
Ну, знаете — один одно, другой другое… бывало, не понимаешь, а слушаешь. Так себе, стоишь в передней около притолки и слушаешь.
А он, этакий-же ведь был человек, сейчас заведет кого-нибудь из гостей в зал, станет посреди зала, возьмет за пуговицу (привычка уж такая была, сейчас с кем говорит, сейчас непременно его за пуговицу), сам держит за пуговицу, а сам:
— Бу-бу-бу, бу-бу-бу…
Только и слышно: голос глухой был — ничего не разберешь.
Борода это рыжеватая, хвостиком; была у него на подбородке бородавка — только на этой бородавке и росла борода, а ни усов, ни бак — ничего! Брови — и то все равно, как их градом выбило: так, даже и не видно; лицо желтое-желтое, в морщинах.
Конечно, мне все равно — говори себе, что хочешь, а вы посудите так, иному, особенно кому из господ, может и неприятно?
Бывало, как заметит, если ему тоже хотят сказать что-нибудь, — сейчас:
— Нет, нет, батенька, вы послушайте…
(Дедушка очень хорошо их умели передразнивать).
И опять:
— Бу-бу-бу, бу-бу-бу…
Да так иной раз больше часа.
Так и не выпускает из рук пуговицы.
Иного морит — морит… раз из города один был черный такой, волосастый — слушал-слушал…
Шапка, говорит, (ну т. е. не шапка, а как там его звать) дай, говорит, пощады: у меня — жена, дети…
Ну, а иной и постесняется.
И все больше про Воронеж любил рассказывать.
— Такой — говорит, — город, такой.
Опять-же, говорю, мне все равно: Воронеж — так Воронеж, а иной, может, заграницей бывал?..
Всякие тогда господа бывали. И бывало, так что сидят в гостиной, ну и кто-нибудь (говорю ж всякие тогда господа были) начнет таим рассказывать, скажем про папу римского…
А он сейчас:
— Бу-бу-бу… А вот, господа, был я в Воронеже…
Иногда даже с учеными, с учителями там с докторами спорил.
Что с ним поделаешь! Они ему свое, а он свое.
Такой уж беспокойный был.
Ну и значит, задумал он жениться.
А была тут не далеко у одного тоже барина дочь. Красавица, умница на фортепьяне ли, по-немецки, по-французски — прямо, можно сказать на всю губернию…
Да. Хорошо. Вот, значит, надел он сюртук, который поновее, рубашку там с манишкой сапоги велел вычистить, поехал.
Ну, так и так, мол, как это вообще у господ, — «не могу ли просит вашей руки?»
А та, знаете, поглядела — поглядела:
— Нет, — говорит, никак нельзя…
Ну, он ей то, другое, про Воронеж там — нет, уперлась на своем:
— «Нельзя» — и конец!
Ну, нельзя и нельзя — уехал.
А тут ему кто-то и расскажи про Бороду.
— Съездите, дескать, Шапка, к мельнику Бороде: он как-нибудь наколдует, чтоб она согласилась за вас замуж выйти.
Хорошо. Поехал он к Бороде… да… «можешь»? — говорит.
Ну они колдуны — разные; опять-же вам скажу, все равно, что мастер: один мастер замки делает, другой топоры, третий клещи: каждый — свое.
А подите, скажите замочнику, чтоб он клещи сделал — он, может, и сделает, а все не то.
Так и Борода:
— Нет, — говорит, — вот день. На ночь я могу обратить, а это — нет.
— Ах ты — говорит — жалость какая; а ты Борода, попробуй.
— Что ж, — говорит, — мне пробовать: не мое дело.
Сел это «Шапка» на лавку — видит, плохо дело. Сидит, думает. Что делать?
И Борода тоже сидит. Он, знаете, и своим господам не очень потворял; а с чужими всегда так: граф ли, князь ли, — ему все одно.
Конечно, — старик, опять-же колдун, ему и прощали.
Сидит, отрезал себе хлеба, есть на «Шапку» и не глядит. Сердитый сидит.
Думал, думал «Шапка»… Вот, что, — говорит, (а он тоже знал, как они постоянно с Коренем друг перед дружкой: как петухи — «Вот что, пойду я тогда к Кореню».
— Что ж говорит Борода, — иди…
Однако, крякнул, сдвинул брови, глядь, глядь на «Шапку», сердитые такие глаза. Потом плюнул. — Совсем рассердился.
— Больше к кому же, — говорит «Шапка», — только на него и надежда.
Молчит Борода.
А «Шапка» опять.
— Эх, Корень, Корень…
Тоже был не без хитрости.
Покрякал, покрякал Борода, повернулся к «Шапке», мигнул бровями.
— Чья, — говорит — панночка-то? (барышня, значит).
Сказал «Шапка».
Опят глянул на «Шапку».
— А сколько заплатишь?
Ну, столько-то, мол.
— Хорошо, — говорит Борода, — постараюсь, только дам я тебе настоящий ответ через три дня…
Вы думаете, почему, через три? Хорошему колдуну приворожить кого-нибудь, может и минуты много, да Борода совсем по этой части не знал. Вот что.
И решил он, значит, тут сходить на Большое Болото, как говорила русалка…
Может, он и не пошел бы, когда б не «Шапка»: очень уж он донял его Коренем.
Вот, значит, велел он своей бабе коржей натереть на дорогу, взял сала, взял ветчины, водки штоф, оделся по-праздничному, пошел.
Баба провожать вышла.
— Куда ты, — говорит, — старый, на ночь глядя?
А правда — ночь не ночь, а уж темнеть стало.
— Не твоего, — говорит, — ума дело.
Подтянул пояс потуже, сошел с крыльца.
— Ну, — говорит, — прощай, к завтрему вернусь…
Баба туды — сюды.
— Как — к завтрему?!
Махнул рукой, ничего больше не сказал и пошел.
Не любил он с бабами разговаривать; разве какая ведьма или колдовка, да и то говорил: — какие теперь ведьмы?.. «вот в старину…» — Не любил.
Хорошо, вышел на мост; стадо только что прогнали, пыль это по дороге, с дороги на выгон набегает, стелется по низу, далеко по всему выгону. В огородах галки шумят на ракитках: собираются на ночлег.
Ясная — ясная вода в реке, не колыхнется, гладкая как стекло, чуть-чуть от зари около берега отливает золотом, только тускло — тускло…
Стая уток плывет через реку, быстро плывут прямо к берегу — видно, что торопятся. Гуси выбираются на берег, а какие уж на берегу — либо сидят, либо отряхиваются после воды, чистятся.
Далеко, далеко видно — на берегу стоит мужик, одевает рубаху.
Вышел Борода на выгон, с выгона прямо в поле. Тихо в поле, только перепел кричит, громко кричит, хрипло, да коростель; но коростель совсем уж далеко — должно быть в лугах. Идет Борода по дороге налево — рожь, направо — рожь, по всему полю — конца не видно. Смолкнул вдруг перепел, только коростель слышен, теперь уж явственно слышен… Опять закричал перепел также громко, как будто даже еще громче, только уж в другом месте.
А Борода идет, да идет; слышит дегтем потянуло — значит шлях недалеко; поднялся на бугорок — далеко-далеко скрипят возы.
Жеребеночек вдруг заржал тоненьким дробненьким голоском, тоже далеко — может днем и не услышал бы…
А уже совсем темно становится. Густая, густая кажется рожь; где попадутся овсы, где загончик гречихи.
Идет Борода. Все темней, да темней. Пощупал траву на межнике — мокрая трава — роса села. Остановился, послушал: тихо. Поздно, значит. Уж никакого звука; и возы не скрипят, и перепела умолкли, только один коростель кричит… Тихо… Поглядел кругом — одна рожь, одно поле, и будто спит поле, и он не заметил, как подошел этот час, как уснуло поле…
И будто молчит поле и тихо все, и кто-то неслышно говорит и его не слышат уши, а слышит душа, и будто это в самой душе говорит сам Бог:
«Тихо… не тревожьте тишины — пусть спит поле»…
Много-много звезд в небе — будто все они, сколько их есть, высыпали в этот час и горят, и тоже говорят неслышно с вышины:
— «Тихо пусть спит поле…»
И играют лучами, блестят и искрятся.
О поле — широкое, широкое, спокойное и безмолвное.
Присел Борода на межничек, закурил трубку.
Сидит покуривает. «Отдохну — думает, — потом пойду дальше».
Сидит. Тихо кругом. Поглядел на небо: все небо в звездах, синее-синее, глубокое.
Любил он, знаете, этак посидеть подумковать по-своему, один где-нибудь в безлюдье, потому что, знаете, полевой человек был: все в поле, все в поле и все один.
Ну, хорошо, сидит это, значит, сыро все-таки — продрог: взял выпил; не много там выпил, а оно, знаете, в дороге, уставши — дай, говорит, посижу еще; посижу, да посижу, привалился этак к межничку и сам, говорит, не помню, как, что, а заснул.
Час он там проспал или два, или сколько, только, говорит и сплю, и слышу: поет кто-то, а что поет и где не разберу. Тихо так поет, все равно как над ухом, все равно как листья шумят.
И хочу, говорит, глаза открыть и не могу.
Ах ты, Господи! Шумит, шумит что-то над головой, — и будто песня и будто не песня: то, говорит, пошумит, то будто чей голосок тоненький-тоненький ветер доносит откуда-то.
Лежу, говорит, этак, и сплю, и не сплю; вдруг как тяпнет комар…
Подскочил.
Глядь, глядь… Господи Иисусе Христе… Было поле — нет поля! Был межник — нет межника.
Протер глаза — нет, — все переменилось.
Куда делось поле, куда что …
Камыши, это высокие-высокие, густые, сыростью пахнет, слышно, как вода чуть-чуть журчит, а воды не видно. Направо степь, налево бугры. Месяц из-за бугров светит: бледный, бледный свет, а сам месяц еще за буграми — только свет идет от него через бугры. Трава на буграх, которая в свиту бледная стоит словно прозрачная.
Тихо.
Погляжу-погляжу, — говорит, будто и не на земле…
А звезды, звезды — так и горят: яркие большие…
Знаете, есть такие места, вроде как заколдованные; говорят, что есть. Там и небо, и месяц, и все-другое.
И вот вы скажите, очень хорошо я знаю все урочища, ан и не так… Бывает, вы целую жизнь прожили и везде ходили: и по полям, и по лесам, да и по болотам и все видели, а есть такое место, что вы его не можете видеть, будто его и нет… И мимо ходите, и не видите.
Со мной-то ничего этого не было, а Борода рассказывал.
Бывало, говорит, дойдешь вечером пройтись, и вот же хорошо знаешь: тут овраг, тут, попов огород и около, какие другие места — тоже хорошо знаешь — значит дома. Ходит, говорит, этак, ходит и вдруг, Господи! куда попал? Лопухи — это не лопухи широкие, зеленые — зеленые, и знаешь, что ничего кругом кроме колокольчиков не росло — никаких цветов, а, глядишь — будто и колокольчики будто и не колокольчики… И месяц светит совсем по-иному, и роса висит на лопухах, на цветах и на траве крупная как стеклянная… И место то, главное место, совсем не знакомое…
В другой раз, говорит, нарочно пойдешь искать, а нет, не попадаешь! … И хорошо, знаешь: вот тут же, тут, около оврага, — а нет, не то!
И бывает это больше на зеленые святки — около Духова дня.
Может, это русалки делают — свои сады садят, а может и так — от другого какого времени осталось, когда земля была совсем другая…
Ну, подумал-подумал это Борода:
— Так, говорит, — и есть, непременно я попал на такое место.
Только стоит приглядывается — слышит, опять откуда-то издалека — шум не шум, говор — не говор… и будто смех, и поют что-то… Слушает, слушает — нет ничего не разберешь!
И потом уж, кажется, будто это вода журчит в камышах… Прислушается, прислушается — нет не вода это: поют, поют и смеются, и разговаривают… Только далеко-далеко…
— Не без того, думает, что я где-нибудь около «Большого Болота»…
Сейчас вспомнил, что ему русалка рассказывала про «Большое Болото»…
Однако, что делать? Куда идти?
Сунулся было в камыши: точно вода хлюпает по ногам.
Раздвинул камыши — батюшки! — болото, то-есть такое болото: конца краю не видно…
Кочки это, осока; кое-где между кочками вода блестит, как окна.
И вы, знаете, это ведь действительно окна — где на болоте такие водомоины — а то разные эти водяные, которые в болоте — чтоб им делать впотьмах? Нарочно прокапывают такие окошки, чтобы к ним в болото свет с земли доходил.
Пробрался Борода по кочкам к одной такой водомоине, которая побольше, осторожно подошел, чтоб не испугать, заглянул одним глазом видит, сидит…
Ну я у него не расспрашивал какой он: водяной и водяной.
Сидит, говорит, за столом и натирает спину надошником…
Все, говорит, как следует: лавки это, стол (скатертью накрыт), валенки в углу стоят, печка; на пороге лягушка лежит: свернулась клубочком, как собака… (У нас, знаете, собаки, а у них лягушки).
С верху все видно: крыши то нет (какие у них крыши!). А стенки камышовые, глиной обмазаны и тоже беленые, как у нас.
Ну, хорошо. Сидит это, говорит, на лавке с ногами, согнулся весь крючком, кряхтит.
Вы знаете от чего надошник?
От ревматизма. Вон спросите у аптекаря: он сколько его у баб покупает. Дедушка ваш тоже потребляли; бывало, нарочно Прошку-захлопщика посылали на болото.
Хорошо. Постучал Борода ему камышинкой об воду…
А лягушка, сейчас, подняла голову.
— Ква-ква…
А водяному, видно не до того — видно, больно.
— Цыц! — говорит.
И это — трет, трет спину — и не глядит на лягушку.
Только лягушка должно чует чужого. Помолчала — помолчала, потом опять:
— Ква-ква!..
Спустил водяной ноги с лавки.
— Ох, — говорит, — чтоб вас! Кто там?
Борода говорит:
— Я, — Борода…
Почесал водяной в затылке, потому что, знает: не пойдет к нему Борода зачем-нибудь так: за пустяком.
— Что, — говорит, — тебе надо?
— Проводи, — говорит, — меня, где тут русалки…
Ничего не сказал водяной, только по лицу, говорит Борода, вижу, что выругался про себя, даже сплюнул… И на меня, говорит, не глядит, а все вниз, все вниз и — сердитый — сердитый. Только кряхает.
Слез совсем с лавки, обул валенки, обвязал шею платком, взял палку…
— Сейчас — говорит…
И только сказал это, глядь уж высунул голову из водомоины, а потом и сам весь вылез.
— Доброй, — говорит, — ночи…
Буркнул этак, тоже все равно, что выругался, а потом говорит:
— Пойдем.
Ну и пошли они.
Идет, говорит Борода, впереди, согнулся, кряхтит, кашляет. А отказаться нельзя, потому что у них такая служба, у болотных водяных: вроде как сторож: сейчас заблудился какой колдун, или русалка или еще кто из ихних — сейчас иди и показывай дорогу…
Хорошо. Вывел он Бороду за бугры, прошли там еще сколько, смотрит Борода — лес.
— Тут, — говорит водяной, свистнул свою лягушку (лягушка-то за ними скакала) взял и заковылял назад.
Остался Борода один. Сначала только и слышал, как хлюпают у водяного ноги по болоту, — потом затих водяной — слышит опять как тогда, только уж теперь много ближе, будто шум какой идет по лесу, и смех, и говор…
Смутно все-таки слышно.
Вошел он в лес.
Темно в лесу, хоть глаз коли. Темные — темные стоят деревья. Сыростью пахнет, гнилым листом, грибами. Темно.
Где-где между листьями вверху сверкнет звездочка, как глаз; ступит шаг Борода, и нет звездочки: будто мигнул глаз и погас.
Потом, смотрит, месяц должно из-за бугров стал выкатываться — засветлело-засветлело в лесу; по траве между деревьями потянулись от месяца как серебряные паутинки; роса замигала на траве и на листьях, темные были листья, а теперь — все равно, говорит Борода, будто я не на земле, а на месяце — весь лес и все, что в лесу, пни, мхи, цветы все стало темно-голубое, синее, темно-зеленое, все заблестело… А цветы стояли как стеклянные, как сквозные.
Видно он и то попал на заколдованное место. Однако, не струсил. (Колдун, конечно). Иду говорит, тихо иду, сердце только замирает — замирает и радуется…
И боишься говорит, как бы шума лишнего не сделать, будто ты тут совсем чужой и будто зашел к какому барину в богатые хоромы, и не знаешь, как ступить и не знаешь, что сейчас еще увидишь…
Блестит роса под ногами — и жалко ее давить; стоять цветы, стоят молча недвижно, а будто молят:
— «Обойди мимо»…
Хорошо. Идет он и слышит, правда где-то, только где, никак не сообразит, говорят смеются поют что-то…
Остановился. Глядь далеко-далеко впереди мелькнуло что-то между деревьями — человек не человек — так голубое что-то — все равно как зайчик от синего стекла…
Опять мелькнуло, опять… Потом присмотрелся и на дереве тоже в листьях копошится… Стал больше приглядываться видит, так и есть — русалка. Сидит на ветках, ноги вниз весила, распустила волосы; сидит, качается на ветках, листья чуть-чуть шумят, и видно, что прислушивается, как шумят листья и за ними что-то свое поет…
И сама голубая тоже как листья…
Только поглядел Борода — нет совсем не та русалка.
— Да что ж, — думает, — должно и моя тут. Взял пошел; и чем ближе, тем и слышней — совсем уж явственно слышно смех, говор, песни…
Шел, шел, глядь редеть лес стал, потом видит — поляна, а на поляне, — Господи Боже ты мой, сидит это на пенушке, старый этакий престарый — усы длинные, длинные, чуб это, брови седые, как щетина, а на бороде — мох.
Дед, это, значит, ихний русалочий. Хворостину в руках держит, строго глядит.
А по поляне русалки: ну вы видели, как бывало ребят выпустят из школы — сейчас они и туда, и сюда — рады что на волю выскочили — игры там разные… Да… Ну и тут то же самое.
И все маленькие, все маленькие, голубенькие, зеленые — всякие.
И вся поляна на месяце, вся в свету — горит роса по всей поляне; от деревьев синие тени лежат. Засохший дуб по средине поляны — весь на тени вышел с суками; с ветками, как нарисованный.
И сидит это значит дед над дубом, то туда поглядит, то туда, все равно, как учитель или дядька… Потом возьмет и погрозит хворостиной: …
Даром что старый — все видит.
Он, знаете, русалки, а тоже иной и пошалить захочется.
Борода рассказывал, выскочила, говорит одна — сейчас — хлоп в ладоши и пошла в присядку — настоящего, говорить, трепка, — и где только научилась…
А это не полагается.
Ну дед сейчас и погрозит.
Да. Увидели Бороду русалки, окружили. А дед сейчас встал.
— Что, — говорить — такое?
Насупил брови, как крякнет — будто сухой сук сломался.
Подошел — уставился на Бороду.
— Ты, — спрашивает — кто?
Потом видит — Колдун, значит — свой.
— Пожалуйте — говорит, — ко мне и будем знакомы…
Вон как.
А русалкам говорит:
— А вы говорит, дочки нам не мешайте.
— Нет, — говорит Борода, — я именно потому и пришел, что звала меня в гости одна из ваших…
— А какая? — говорит.
— А это, — говорит, — не могу знать, потому что имя не спрашивал; а, — говорит, — так ее можно узнать, что она заплыла к Кореню в пруд, а я ее выручил.
— Ага, — говорит дед, — очень хорошо; я знаю. Однако, — говорит, — покамест она разыщется, не присесть ли нам между прочим?
— Это можно, — говорит Борода.
Ну, сели под дубом. Сейчас у них разговоры, то, се.
— Как, мол, колдуете?
— Да ничего, поколдовываем…
Про других колдунов спросил, все как следует.
Видит Борода, — старик обходительный, не то что водяной…
— Дозвольте, — говорит, — узнать, как ваше имя, отчество?..
— Иван Григорич, — говорит.
— Вот, — говорит, — собственно я зачем к вам Иван Григорич, известно вам, есть такие приворотные травы?
— Как же-с, как же-с, — говорит…
Ну и сейчас у них, как скажем, сошлись два аптекаря: шу-шу-шу, шу-шу-шу…
— Так-с, так-с, — говорит. — А это как?
— А это так… Возьмите, того-то, того-то, там дурману прибавьте…
— А не знаете-ли вы, между прочим, — говорит, — чего такого поядовитей, чтоб сразу действовало?
— Мало ли что есть, много, говорит, есть…
— А примерно скажем что?
— Да много.
— Да что? …
— Это, — говорит, — не всякому колдуну положено знать: иной, говорит по неопытности возьмет и перепустит…
— Ах, — говорит, — Иван Григорич, — как это можно…
— А вот, — говорит дед, — ах ночь какая хорошая…
Сейчас, значит, разговор переменил, потому что это правда, есть у них такие колдовства, что нельзя открыть всякому. По знакомству, конечно, еще туда-сюда, а то увидел человека в первый раз — и на тебе…
Все равно, пойдите вы в аптеку: — «Ах, дескать, господин аптекарь, дайте мне купоросного масла» — ведь не даст. Так и это.
А поговорить — отчего не поговорить?
Подумал — подумал Борода.
— Иван, — говорит, — Григорич!
— Что, — говорит…
— Вы, — говорит, — извините, а я, говорит, как собравшись в гости… Между прочим, говорит, не желаете-ли закусить?
Вынул сейчас штоф, сало, коржи…
— Для первого, — говорит, знакомства.
— Что вы, что вы — говорит.
— Ах, — говорит, — вы меня обижаете…
Ну, конечно, как он постоянно между господами, — пригляделся и знал, как и что — чтобы вышло деликатно.
— Милости прошу, — говорит.
Нарезал сальца, разломил коржи… (Сало то хорошее, розовое, от Святой осталось — совсем свежее).
Русалки, они знаете, и дед ихний — щи себе варят из щавеля, а после щей — земляника или клубника…
Да ведь нынче — щи, завтра щи — надоест…
Поглядел дед на сало, поглядел на коржи.
— Сами, — говорит, — откармливали?
А сам тянется, тянется к салу. Взял, кусочек.
— Сами? — опят спрашивает.
— Сам, — говорит. — Иван, — говорит, Григорич, а по рюмочке?..
— Соблазнитель вы — говорит.
Да; так и сказал. Усмехнулся.
Сейчас вынул Борода стаканчик, вытер, его свиткой, поглядел на свет — чисто.
Налил.
— Кушайте, — говорит, на доброе здоровье.
Выпил дед, закусил сальцем сощурил глаза, потом: «уф», — говорит, потер себя по груди и опят:
— Уф…
Крепкая была водка.
Выпил и Борода.
Тут откуда ни возьмись и та самая русалочка.
Видит Борода: веселая, разыгралась: глазки блестят, волосы разметались.
— Здравствуй, — говорит, — дедушка.
А дед сейчас:
— Поди-ка, — говорит, — дочка, принеси нам брусничного квасу…
Сбегала русалочка за квасом.
— Ну, — говорит дед, — теперь позвольте между прочим и мне потчевать.
Стали они пить квас; тут Борода и говорит:
— Ах, — говорит, я несчастный…
— А что, — говорит, — такое?
— А так — говорит, все равно вы не поможете.
— Да я для вас, — говорит, — что хотите!..
А тут сейчас русалочка:
— Когда бы, — говорит, — не Борода, так бы и осталась я в пруде у Кореня…
Вспрыгнула к деду на колени.
— Иван Григорич! — говорит, а сама обняла его за шею руками. — Иван Григорич!
Закрякал дед, задвигал бровями…
— Ну? — говорит. Представляется, что сердитый, а сам ничего: не гонит от себя.
— Он, — говорит, — Иван Григорич, добрый не то что другие колдуны…
— А, — говорить дед. Поглядел на Бороду.
— Дайте, — говорит, — мне вашу руку…
А Борода сейчас:
— А как же, — говорит, — насчет приворотного?
— Да видите, — говорит, — сказал бы я вам, да кто вас знает…
Однако, поглядел-поглядел на Бороду, усмехнулся.
— Ну, — говорит, — слушайте…
Перепрыгнула русалочка к Бороде, тоже шепчет.
— Слушай, дедушка!..
— Вот что, — говорит дед, — найдите вы дуб и березу, чтоб они вместе срослись, ну и пойдите туда ночью и отсеките топором коры, так чтобы топор сразу ударил по дубу и березе — чтобы одна кора вышла, только чтоб одна половина дубовая, а другая березовая… А когда будете рубить, то говорите: —«Як дуб з березою в корени ридно жывут, не разлучно, так щоб и вы дитки жылы й не тужылы, и щоб тоди тилько разлучылысь як дуб з березою в корени».
Рассказал все, как следует.
— Ну, а как, — говорит, — отсечете кору, сейчас ее оттопить и дать выпить кому нужно.
— А где ж, — говорит Борода, — такой дуб с березой найти?
А уж русалочка ему шепчет на ухо:
— Не бойся, — говорить, — дедушка, есть такой дуб, дескать, там-то и там-то…
Известно, они, русалки, везде бегают, все знают…
Ну, поговорили — договорили еще там сколько…
— Не хотите-ли, — говорит дед — отдохнуть? Прекрасная говорить тут есть полянка… Постели-ка, говорить, нам, дочка! …
Борода было туда-сюда, некогда дескать домой надо — куда тебе!
— В такую-то поздноту, — говорит, — еще ногу сломаете…
Подумал-подумал Борода.
— Что-ж, — говорит, — так и так… Спать, говорит, не хочется, а так полежать — отчего ж?
Лег, да и заснул…
И не помню, говорит, как заснул. Только лег ночью, а проснулся днем… Чувствую, — говорит, что-то горячо стало.
Открыл глаза, глядь день.
Блеск это от солнца, сиянье, даже глазам больно: прямо в глаза светить…
А погляжу-погляжу кругом — ни леса, ни русалок, ни деда — ничего! Одно поле… И лежу, говорит, около межничка, где вчера сидел… Что такое?..
Стал припоминать, как и что было. Ну хорошо, ну с дедом разговаривал, русалок видел, свою русалочку видел, квас пил, потом отдохнуть лег, а потом?..
Помню, говорить, как сквозь сон, будто качало меня что-то как в люльке или в лодке и будто пели около что-то, а больше ничего не помню…
А это, я думаю, как он заснул, его дед и велел русалкам вынести на поля…
Вы спросите: зачем?
А Бог его знает зачем. Может у них в ту ночь какая ревизия была — ну дед и боялся, чтоб не нашли чужого человека…
Вы думаете, у них не бывает ревизии? Бывает. Есть тоже и над этим дедом, который постарше. Вроде, как скажем: вот Иван Иваныч у нас становой, а то есть еще исправник, а то еще губернатор…
Может тогда этот ихний губернатор и заехал: «дай, дескать, погляжу, все ли благополучно…».
Да… Сколько там не ходивши, не искавши — видит точно — стоить дуб с березой, вместе срослись, все равно как от одного корня.
— Эге, — думает.
Сейчас это, Господи Иисусе Христе, (поплевал на руки), топором: тюк — отсек.
Ну, конечно, рад. Приходит домой, не долго думавши, взял и сварил. Накрыл это сковородой или еще чем, поужинал, лег.
На другой день — к Шапке… Сам пошел.
Приходит — нет дома.
— Ну что-ж, — говорит, — нет и нет, а это, говорит, тетушка, (кухарка его встретила) возьми, говорит этот горшочек, поставь в какое такое, место, чтоб кошки не нашкодили, и как придет барин — отдай; скажи, мол, Борода принес…
Потом подумал, подумал — нельзя ж всего сказать кухарке. — «Вот что говорит, это, мол, от зубной боли, скажи, мол, пусть сам выпьет и тому даст, от кого к нему зубная боль перешла…».
Думает — догадается.
Взял и ушел.
Хлоп, там через сколько времени, — Шапка. С поля приехал.
Ну уж я не знаю, как там и что, только кухарка ничего ему толком не рассказала.
Знаете, баба, дура — ну что с ней?
— Был, мол, Борода, зубные капли принес…
— Какие капли.
— Капли, — говорит… на ваточку и на зуб…
— До кому капли? …
— А вам, дескать, батюшка барин…
Покричал, покричал; плюнул.
— Иван! запрягай опять лошадь.
К Бороде поехал. А того дома нет: еще куда-то зашел. Ну искать: туда — сюда — как сквозь землю провалился — нету!
И, знаете, не догадался он в шинок заехать: как — раз он там сидел.
А пока он ездил — к одному барину, к другому (может, думает зашел зачем, да и сидит — чай пьет в людской) такое случилось происшествие.
Вы помните, я вам говорил про Кореня? Тоже колдун был, только уж совсем, можно сказать, не дай Господи: знаете есть такие колдуны, что с ними даже приятно посидеть, поговорить, а то посудите сами, — вы с ним-то, се, а у него уж непременно где-нибудь под печкой или в подполье, или на потолке — либо домовой, либо еще хуже…
Да… Как вам сказать, может и неправда, а говорят точно — привадил он к себе черта…
Ну и значит, как раз в тот самый день сидит он себе с чертом; черт на порожке, а он на лавке — лапти плетет.
А черту (не из важных был, может и не черт, а так бесенок) налил в чашку молока, накрошил хлеба, ложку дал; притулился черт около притолки — молоко хорошее, хлеб ситный — уписывает себе, про все забыл…
А уж, знаете, темно, вечер… Вдруг: гррр… — гром, сколько там погодя — опять; молния сверкнула. Выглянул Корень в окошко: видит нагнулись деревья от ветра, лоза, камыши рябь идет по пруду… Ворота на двор распахнулись, топорщит ветром крышу на сарае, птичий пух кружит по двору…
— Ну; думает, — настоящая гроза собралась.
Сейчас к черту:
— Ты-ж это что, братец?
А нужно сказать вам, когда гроза, и молния знаете — туда ударит, сюда — может когда видели? — так это молния, гонятся за чертом…
Бывает и так молния: посверкает, посверкает между облаков — ну это ничего, а когда бьет в землю — это уж, значит, непременно тут где-нибудь черт схоронился…
Да. — «Ты-ж, — говорит, — что тут сидишь?»
Потому что, знаете страшно: черт-то может увернется от молнии, а она как раз либо в стену, либо в тебя…
— Сейчас же, — говорит, — уходи…
Черт туда-сюда: —«Батюшка, такой-сякой…»
И молоко забыл, забился под лавку хвост поджал, воет потихоньку.
— Я ли, — дескать, — тебе не служил я ли не старался.
Да с ним, знаете, разговоры коротки: вытащил его сейчас из-под лавки, отворил дверь, — «иди» — говорит…
Выкинул.
Как порснет черт по кустам, по ракитам; побежит, побежит — присядет; тут молния — он опять… Бежал-бежал, добежал до деревни — шасть за церковную ограду…
Черту, знаете, от грозы одно спасенье: если есть где по близости церковь — так около колокольни, потому что, молния никогда в колокольню не ударить…
А сторож у нас тогда при церкви Герасим был, царство ему небесное;—«стою, говорит, у себя на крыльце, дождь, это, — ветер затих, — крупный дождь идет, тепло хорошо; вот, думаю, Господь благодать посылает; думаю так, вдруг, говорит, смотрю: собака не собака, волк не волк — велик для волка, лохматый, говорит, мокрый, сидит около колокольни, трясется»…
Ну, взял он метлу, пошел.
«Подхожу, говорит, — что такое? — лицо как будто человечье, а не человек; и не обезьяна опять-же, и не волк, и не собака…»
«Стал, — говорит, — смотрю, даже жутко стало. И он, говорит, смотрит… Я в него это, говорит, поднял камушек — камушком, а метлу не выпускаю: еще кинется…
— Пшел, — говорю.
Сидит.
— Господи Иисусе Христе… (думаю, что такое)?
Только сказал, „Господи Иисусе“, как, говорит, хватит через ограду, через выгон, через дорогу — прямо в поле; а молния в след, в след… То было затихло, а то опять гроза разыгралась…»
А он, знаете, Герасим, никогда не врал… Да. Так черт, куда вы думаете кинулся?
В рощу, к дедушке вашему. Была тогда у дедушки, где ихняя межа прошла, капличка поставлена — как раз на опушке. Столб это, иконка и постоянно перед иконой лампадка горела…
Так он туда и норовил, не к самому столбу, конечно, а хоть где по близости. Да, знаете, ветер был, дождь: лампадку и задуло; темно, значит, и ничего не видать. Ну он нырял, нырял по кустам, по деревьям, запутался; и не далеко от каплички, а каплички не видит; покружился, покружился, взял и сел под тем самым дубом с березой, где вчерашней ночью колдовал Борода…
Тут молния как хватет: дуб в одну сторону, береза в другую…
Черт, конечно, в землю, молния за ним… Такую дыру прожгла: ребятишки потом пробовали ниткой аршин в двадцать — дна не достали…
Так, значит, ничего и не вышло из того, что Борода колдовал, потому что вы помните, как там сказано: «щоб тоди тилько разлучылысь, як дуб с березою?»
Раскололся дуб с березою, значит и колдовству конец…
Говорят Шапка потом чего-чего ни придумывал, как ни старался — нет не помогло. А барышня та тот же год в Петербург уехала и там замуж вышла…
Дедушка ваш долго потом Бороде смеялись:
— Все это, — говорят, Борода, тебе во сне снилось: и русалки, и ихний дед, и водяной…
Под конец даже Борода к ним ходить реже стал…
— Вам, — говорит, батюшка Николай Петрович, все смешки, да мне-то каково?.. И когда б, говорит, я в чем проштрафился, а то всему вина — Корень: зачем он тогда черта выгнал?…
Ну что ж, может оно и так. Борода-то говорил, что так. А откуда он узнал про черта уж этого я не знаю — должно сторож Герасим рассказал.
Было это, как вам сказать… Давно-таки было.
Может тогда еще и нашего города не было… А? Или вы думаете, — был? Ну, я не знаю.
Да вы не смейтесь я уж так привык рассказывать: неправду, как правду. А может и правда.
Ну, слушайте.
Жил богатырь Днепр. Днепром его звали.
Ну, известно, богатырь; скажу вам так: теперь что? Теперь вон, говорят, ваш дедушка через забор пудовые гири швырял, только куда же ему до Днепра, далеко кукушке до сокола.
Может оно нынешним и обидно, а прямо скажу вам, он бы вашего дедушку в карман посадил.
Такой был сильный!
В старину, вы знаете, табак нюхали; так он раз подошел на базаре к одной торговке, потянул носом, и весь табак, который у нее был, у него в носу очутился вместе с мешками, в которых продавался, (тогда, вы знаете, этих восьмушек не было, а продавали табак так, в мешках).
Ну, сейчас скажем по-теперешнему, — его потащили к исправнику… Вышел это исправник в халате, сам трубку курит (может помните, у дедушки была в роде этой). — Ты, говорит, что это? Посадить его в чулан!
Посадили. А он взял, да и ушел вместе с чуланом: на себе его унес.
А то раз подступили к городу турки, или какое там другое войско; войной пришли. В трубы играют, в барабаны бьют. Выскочили это некоторые, саблями машут, пистоли наводят.
Ну, воевода туды-сюды, сбил какой был народишко, послал к тысяцкому (в роде нашего полковника), а тысяцкий об одной ноге сидит на балконе, мед попивает и трубку покуривает. — «Напрасная, говорит, тревога — позвать, говорит, сюда богатыря!»
Что же вы думаете: они на него с саблями, а он вывернул из воза оглоблю, да их оглоблей, оглоблей — так всех и разогнал.
И была у Днепра дочь. Батюшки вы мои! Волосы это русые, русые, длинные и в кольцах — красавица. И звали ее Десна.
Ну, тогда, конечно, институтов не было. Жила она себе с отцом.
Бывало, отец на войну уйдет, а она за домом смотрит; приедет отец домой, она яичницу сейчас ему на коровьем масле состряпает: тоже не бедные они были люди и всегда уж если у них яичница, так яичница непременно из гусиных яиц: оно, знаете, больше.
Отец ляжет на кровать отдохнуть, а она за пяльцы сядет, либо книжки начнет читать.
Проходил раз мимо один живописец. Ну, вы сами знаете, одежонка у него рваная, нос в красках. Может где-нибудь иконостас поправлял, может у кого-нибудь купца потолки расписывал, а может так шел, потому что это такой уж народ шляющийся.
Хорошо.
Увидал он Десну.
— Дозвольте, говорит, прекрасная девица, с вас портрет написать…
Ну, может он и не так сказал, да это так говорится. Вынул краски и кисти, а та:
— Ах, нет, как папенька прикажут.
Вышел Днепр на улицу, заложил руки за пояс, трубку курить. Шаровары, как у вашего кучера, только красные (тогда шаровары все красные носили). Поглядел на живописца.
— Пиши, говорит.
И скажу вам, писал он три года; сколько краски извел, карандашей там, бумаги — нет числа. На третий год говорит:
— Нельзя, говорит, такую красоту написать!
Поломал кисти, бросил шапку о землю и ушел. И разнес он по всей той стороне славу о ней: есть-де красавица красоты неописанной.
Стали звать живописца разные знатнейшие господа.
— Правда? спрашивают.
— Правда, говорит, ваше скородие.
И стали к Десне женихи свататься.
Понаедут это в каретах, в колясках — теперь уже таких экипажей нету. Вот стоит у вас в каретном сарае старая карета; так у этой кареты была бабушка, а у той опять бабушка, а у той опять бабушка: так вот эта последняя бабушка и была тогдашнею каретой.
Кузова это зеленые, с золотом, колеса красные, а верхи с узорами.
Тогда фонарей еще не было, а бегут, бывало, с факелами два молодца, один с правой стороны, другой с лавой, а сзади опять молодцы верхами.
Проезжали и графы, и князья, и какие поважней из купечества.
Крутят усы, глядят на Десну; ну там комплименты разные говорят, пряники, конфекты, другие подарки привозят, — народ все богатый был, не жалели.
Бывало и повздорят; сейчас за сабли.
— Вы, мол, кто?
— А вы кто?
Только все больше миром кончалось, потому что, знаете, не хорошо в чужом доме драку заводить.
Походят, походят, друг около друга, и спрячут сабли.
Ну, глядел, глядел Днепр.
— Что ж спрашивает, дочка, который тебе нравится?
А та, известное дело, скромная барышня, вздохнула.
— Никто.
Услышали это женихи, сели в свои кареты и уехали.
А потом приходит Десна к Днепру.
— Папенька, говорит.
Конечно ручку у отца поцеловала.
— Папенька.
— Что, говорит, дочка?
— Нашла я себе, говорит, жениха, папенька.
— А кто такой? спрашивает Днепр.
А жил у них по соседству, знаете, один паренек, Сейм прозывался.
— Хорошо.
— Кто?
— Сейм, говорит.
А был этот Сейм бедный и совсем неважного рода. Хлопнул Днепр себя по коленкам, бровями задвигал.
— Как же это так? говорит, без моего позволения. А?! Сердитый был старик. Конечно, — отец. Да… жалко свое детище.
— Да разве он тебе пара? говорит.
Долго не отвечала Десна. Стоит, глаза опустила и фартук с уголка крутит. А потом говорит:
— Вот вам, папенька, мое последнее слово: ни за кого не пойду, кроме него.
Как ножом отрезала.
Старик и так, и этак; нет, уперлась на своем, да и кончено.
— Ну ладно ж, говорит, когда так сиди в девках!
Заплакала Десна, ничего не сказала. Заскучал и Днепр, потому что, что ж тут хорошего?
Хорошо. Прошло сколько там времени — кличет опять Днепр Десну.
Скучный сидит — сумует.
— Вот что, говорит, дочка моя милая, скучно мне стало жить на свете, разольюся я рекой до самого моря, буду города и села омывать, луга и степи буду поить, кормить мать-Украйну. А ты, доченька, тоже разлейся рекой близ сердца моего, омывай луга и степи, города и пригороды, и будем мы с тобой, как прежде, жить в мире и согласии.
А Десна все свое:
— А как же Сейм, папенька?.. Жалко мне его…
— Ну что ж, говорит Днепр, кликни его.
А Сейм тут как тут.
Известно, сердцем учуял. Снял шапочку.
— Здравствуйте, говорит, добрые люди.
А Днепр ему:
— Вот что, говорит, разливаемся мы сейчас с дочкой реками быстрыми и широкими; хочешь мне сынком быть, в таком случае и ты разлейся рекой, только отправляйся сперва отсюда за пятьсот верст и оттуда догоняй нас… Догонишь — твое счастье, не догонишь, не видать тебе и Десны. И дам я тебе сроку три недели.
И стало, Васенька, три реки: Днепр, Десна и Сейм.
Только не сразу это вышло.
Днепр-то с Десной прямо к морю кинулись.
Вы, может, когда видели Днепр? Ну Десну? Нет? Большие реки. Конечно, хорошая река и Сейм, а все-таки где ж ему было угнаться за Днепром да за Десной? Днепр уж к морю подходит, а он еще вон где, только под Курском роется; лес тогда на месте Курска рос, болота были, горы, овраги… Тяжело было Сейму, да, как на грех, еще заблудился… То туда, то сюда кидается, а моря все не видать. Сбился совсем с дороги.
И бросилась тут Десна его разыскивать, назад кинулась (так оно и на карте показано). Долго путалась, однако нашла.
Подошел Днепр к морю, оглянулся назад, заклубился белой пеной и слышит, зашумел прибережный камыш:
— Здравствуй, Днепр-батюшка, с зятем и с дочкой!
Еще выше взметнул Днепр брызгами и заблестели брызги на солнце… И видит старый: смеются ему издали мелкой рябью Десна и Сейм и уж вместе бегут, роют русло.
Тут и влилась Десна в Днепр.
Вот вам и вся сказка. Э! Да вы уж дремлете… Ну спите себе, спите. Может одеть чем вас потеплее? А? Ну не надо, спите себе. А я посижу… Ишь сапожонки-то свои бросили, ножки то, небось, за день набегались: где-где не были…
Тихо в детской. Месяц светит в окно со двора и ясно видны на дворе оставленные с вечера у сарая телеги с поднятыми оглоблями, дуга, прислоненная к стене сарая, белые столбы под навесом; блестят сошники на сохах…
Только ничего этого не видит сказочник Николаич… Он еще в детстве ослеп.
В зале начинают бить часы. Николаич считает про себя: один… два… три…
Часы бьют с оттяжкой, хрипло, словно они устали постоянно отсчитывать время. Старые, старые часы, еще, пожалуй, старей Николаича…
— Пять… шесть, — считает Николаич, — восемь… девять… — А часы все хрипят, все натуживаются, Николаич дальше считает — десять… Ох Господи!..
Наконец последний удар и затем жалобный замирающий звук… И опять все тихо.
Николаич встает и ощупью шмыгая ногами, пробирается к себе в прихожую. Там у него стоить рундук, и там он спит на этом рундуке.
А завтра вечером он опять придет в дет скую и опять будет рассказывать сказки. И так изо дня в день.
Только это не утомляет Николаича. Ведь он слепой и совсем старый и никому не нужен кроме детей… Целый день он сидит один в своей передней.
Часто, когда его долго не зовут к детям, он сам повозится, повозится у себя на рундуке, покашляет, встанет и ощупывая рукой стенку и шурша по ней обшлагами рукавов своей поддевки, потащится в детскую.
Ведь и слепому тяжело одиночество.
И если бы не было детей в доме, совсем бы скучно стало жить Николаичу.
Узкая, низенькая дверь, через которую, чтобы пройти, нужно было согнуться, вела в тюрьму.
За этой дверью были еще две двери, очень ветхие, с расшатавшимися досками, потемневшими от сырости и времени, с объеденными сыростью краями.
Когда-то вторая дверь, — первая, как отворишь наружную, — была для крепости сбита посредине поперек через доски толстой железной полосой, и концы гвоздей с четырехугольными, широкими шляпками, которыми полоса была прибита к доскам, плотно пригнуты с оборотной стороны. Но теперь ржавчина переела гвозди на сгибе, железная полоса отстала от досок, и самые гвозди вылезли из своих гнезд…
Только концы гвоздей с оборотной стороны двери еще держались и словно вросли в дерево… Но они напрасно так крепко впились в доски эти маленькие, покрытые ржавчиной, кусочки железа…
Пока люди-тюремщики хлопотали о цепях и неволе, а люди-узники могли только тосковать о потерянной свободе, — время делало за них великое дело свободы…
Сырость и ржавчина, поселившиеся в тюрьме вместе с тоскою и мукой, вместе с холодом и мраком, перегрызли железные зубы, эти маленькие острые кусочки железа!..
А третья, последняя дверь ничем не отличалась от обыкновенных дверей, даже замка на ней не было: она запиралась на два больших железных крюка — один вверху, другой внизу.
Этот нижний крюк был приколочен к порогу и оттого, что на полу было постоянно сыро, с трудом поворачивался на своем гвозде, обросшем толстым слоем ржавчины.
Дверь даже никогда и не запирали на нижний крюк; ржавчина, прежде чем совсем перегрызть крюк, крепко припаяла к нему шляпку гвоздя, и нужно было колотить молотком по крюку, чтобы вогнать его как следует в петлю на двери.
Одна только наружная дверь была сделана более прочно.
Наружная дверь сплошь была вся обшита железными листами, держалась плотно и крепко на больших, во всю дверь, стрельчатых обложенных медью петлях.
Но сырость и ржавчина, съевшие в продолжение многих лет две внутренних двери, по мокрым, склизким ступеням из дикого нетесанного камня, минута за минутой, час за часом, год за годом, незаметно и неслышно добрались до верхнего порога и по гвоздям железной обшивки последней двери проникли наружу и грызли, грызли год за годом, минута за минутой, час за часом, широкие квадратные шляпки гвоздей.
И так как сырость и ржавчина делали свое дело медленно, неслышно и тихо, никто не заметил их тайной работы: ни тюремщик, ни сам старый дож не замечали времени, как не замечают времени все люди.
Никто…
Неслышно и тихо сырость и ржавчина делали свое дело, великое дело свободы…
И их никто не видел… Никто, кроме двух изваяний, стоявших уже три века по сторонам тюремного входа…
В папских тиарах и мантиях безмолвно стояли они в своих нишах, сплошь серые, с холодными, словно застывшими лицами и недвижными складками их одеяния.
Наступила Пасха… Двадцатая Пасха, как в тюрьме томился Иосиф Фламель, ученый из Рима…
Только один Бог знал, что Иосиф Фламель работал во имя науки и во имя Бога.
А Иосифа Фламеля обвинили в ереси.
И теперь Иосиф Фламель стоял на коленях, прижавшись лбом к холодной двери и молил Бога, приближающегося в эту ночь к воротам ада, отворить дверь и его темницы…
А тюремщик в это время тоже стоял на коленях перед дверью, только с другой стороны, со стороны двора, и очищал ржавчину с железной облицовки двери…
Заведующий тюрьмами сказал тюремщику:
— Наступает Пасха, все ликует и радуется: очисти также ржавчину с дверей башни Фламеля…
Две ядовитых жидкости были у тюремщика: одна жидкость уничтожала ржавчину с меди, другая с железа.
Чтобы не перепутать жидкости, тюремщик поставил одну склянку в левую нишу, другую в правую…
«Пусть порадуется и Фламель, — думал тюремщик, старательно обмывая губкой, намоченной в жидкости, стрельчатые медные петли. — Нужно и его привести в порядок к празднику…»
Фламель для него был не узник, а сама башня, в которой томился Фламель… А об узнике он и не думал…
Ведь он был тюремщик, а тюремщик всегда заботится больше о тюрьме, чем об узниках.
И еще, может-быть, думал тюремщик, что для Фламеля хорошо, если к празднику хоть снаружи почистить его башню…
Оков Фламеля он, может быть, и не стал бы чистить…
Наступала уже ночь, и тюремщик не мог хорошо видеть, сходит ли ржавчина с медных петель, или нет.
Но он узнал хорошо свойства обеих жидкостей и не очень внимательно смотрел на медные петли.
Он тер губкой медные петли и рассуждал сам с собою:
— Теперь и Фламель будет доволен, и для него будет праздник, как праздник…
И он не видел, как на мраморной щеке безмолвного мраморного папы, недвижно стоявшего в нише; скатилась вдруг слеза и упала в склянку с ядовитой жидкостью…
Во теперь Фламелю не придется плакаться на свою участь…
А жидкость в склянке шипела и пенилась…
Когда на утро тюремщик пришел взглянуть на свою работу, он нашел дверь тюрьмы лежащею у порога с словно перегоревшими петлями…
Словно та жидкость, которою он смывал ржавчину с петель, испепелила и медь, и железо…
Даже склянка с остатками жидкости растаяла, как лед, и от нее остался только маленький обтаявший кусочек, подобный кусочку льда…
И Фламеля не было в тюрьме…
Безмолвно и недвижно стояли в своих нишах два мраморных изваяния в тиарах и мантиях, два мраморных папы с застывшей навеки непонятною думой в холодных чертах.
Даже губернатор путался, когда нужно было послать графу какую-нибудь деловую бумагу, и всегда в таких случаях посылал за профессором, жившим совсем на другом конце города.
И если граждане видели профессора вылезающим из губернаторской кареты с гусиным пером за ухом и с бронзовой чернильницей на верхней пуговице кафтана, они многозначительно подмигивали друг другу и говорили:
— Эге…
Всем, видите ли, было известно, что профессор может написать графскую фамилию только собственным своим пером, им самим очиненным…
Во время этих путешествий к губернатору профессор казался гражданам еще более ученым человеком, чем он был на самом деле… Когда он ехал в губернаторской карете за ним всю дорогу бежали мальчишки и кричали:
— Поехал, поехал!
Одни из них кувыркались при этом, другие прыгали на одной ножке пригнув голову к плечу и так работая во рту языком, что можно было подумать, будто во рту у них сидит воробей и бьется в обе щеки, тщетно стараясь вырваться на волю; третьи становились вверх ногами и шли необыкновенно важно, степенно и тихо, так что их, пожалуй, можно было принять не за уличных сорванцов, а за почтенных обитателей какого-нибудь волшебного города, где все люди ходят вверх ногами.
Однако, возвратимся к рассказу.
У графа был сын по имени Альберт. Граф дал ему хорошее образование, и чтобы сделать уж совсем ученым, по совету профессора отправил путешествовать заграницу.
Когда молодой граф после трехгодичного отсутствия возвратился в родной город, он нашел на дворе своего дома множество совершенно ему незнакомого народа.
На нижней ступени крыльца, ведущего в дом, стояли лицом друг к другу два ландскнехта в широчайших, точно подаренных ими, во внимание к их бедности, двумя великанами, бархатных штанах, с рапирами у пояса и алебардами в руках.
Альберт подошел к крыльцу.
Подойти-то к крыльцу ландскнехты ему позволили, но едва он поставил ногу на ступеньки, они, как по уговору, скрестили свои алебарды и оба разом крякнули:
— Кхм..!
Потом подбоченились и сказали:
— Нельзя!
Но у Альберта при бедре была тоже рапира… Кроме того, ведь не эти же ландскнехты в чужих штанах, а он был хозяин дома!
Побледнев от гнева, он выхватил рапиру.
Трудно, разумеется, сказать, кто разбил бы нос в этой схватке, но как раз в тот момент, когда Альберт готовился нанести удар одному ландскнехту, совершенно растерявшемуся, а другой ландскнехт, зацепив стальным крючком на конце алебарды за шляпу своего товарища, тряс ею изо всех сил у него над головой и кричал: «о, проклятое оружие!» — на верхней ступени крыльца появился имперский чиновник со свитком пергамента в руках, на котором болталась огромная черная сургучовая печать и крикнул:
— Ландскнехты, остановитесь! Молодой человек, остановитесь!
— Молодой человек, остановитесь! — крикнули оба ландскнехта разом, оправившись наконец от смущения и взбираясь на несколько ступеней выше. При этом они тыкали вперед своими алебардами, топорщили густые усы и, отдувая щеки и хмуря брови, произносили между словами:
— Фу-фу!
Словно хотели сдуть Альберта с крыльца.
«Они глупы и трусы», решил Альберт про себя и вложил рапиру в ножны.
Затем он обратился к чиновнику:
— Что это значит, сударь?
— А вот, — сказал чиновник, надел большие круглые очки и развернул пергамент. — А вот…
Тут он откашлялся.
И, выглядывая поминутно из-за края пергамента, он стал читать Альберту, что отец его умер, а так как после смерти его у него осталось много долгов, то весь его дом и все имения за долг поступили в собственность одного еврея.
Едва он назвал фамилию этого еврея, на крыльцо вышел худенький седенький старичок с крючковатым носом и, понюхав табачку из золотой табакерки, сказал:
— Да, молодой человек, все, что было ваше, теперь стало моим… Я решил увезти из дома все вещи, а в доме открыть ткацкую мастерскую…
И, чихнув в носовой платок, он крикнул вниз с крыльца нескольким людям в простой одежде, суетившимся около шести или семи тяжелых подвод:
— Поторапливайтесь, братцы!
— И я ничего не могу взять из дома? — спросил Альберт.
— Ничего — ответил старичок.
Альберт посмотрел в ту сторону где стояли подводы.
Подводы были уже полны… Из дома через черное крыльцо выходили с ящиками и сундуками рабочие в деревянных башмаках с потными, запыленными лицами.
Рабочие ставили сундуки и ящики на подводы и опять уходили в дом за новыми сундуками и ящиками.
Они даже не переговаривались между собою: до того они увлеклись своим делом, и никто из них не взглянул на Альберта.
Что за печаль была им, правда, до Альберта?
Вдруг Альберт увидел одного рабочего, выскочившего необыкновенно поспешно из дома без всякой ноши и даже без шапки. Рот его был открыт во всю ширину щеки бледные остановившиеся глаза глядели дико вперед.
Добежав до середины он остановился и стал стучать зубами так, как-будто его трясла лихорадка… По-прежнему лицо его было бледно, даже чуть-чуть позеленело… И по-прежнему дико блуждали глаза.
Альберт подошел к нему.
— Что случилось? — спросил он.
Стуча зубами и тряся головой рабочий ответил:
— Книга… О, там такая книга… Она никому не дается в руки… Ее, наверно, сторожить какой-нибудь дух и колотить всякого, кто к ней приблизится… О милостивый граф, когда я протянул было за ней руку мне дали такую затрещину, что я и до сих пор не могу опомниться…
— Покажи мне, — сказал Альберт, — где эта книга…
И так как он заметил, что рабочий намеревается немедленно же после такого предложения навострить лыжи, то взял его за шиворот и насильно потащил к черному ходу.
— Святые угодники! — кричал рабочий. — Блаженный мой патрон, Августин! Он меня тащит в ад…
Он подогнул коленки и, цепляясь за землю носками своих деревянных башмаков, придерживал их в то же время рукой — чтобы они не соскочили. Вместе с тем он хватался пальцами за траву и вырывал траву с землей и корнями. Наконец, у самого входа в дом он охватил руками деревянный стол, поддерживавший навес над порогом и, обнимая его совсем как живое существо, прильнул к нему лицом и опять выкрикнул дико:
— Спаси! О спаси, меня, Блаженнейший Августин!
Альберт втащил его в сени, затем в комнату.
— Где? — спросил он.
Дрожа всем талом, рабочий указал ему на небольшой столик в той самой комнате, где они находились.
На столике лежала старая, изгрызенная местами толстая книга.
«Если она дастся мне в руки, то значить это единственная вещь, которую я здесь могу назвать своею собственностью», подумал Альберт.
И подойдя к столу, он храбро взял книгу в обе руки… Секунду или две он ждал, не получить ли удара, потом, не обращая более внимания ни на того рабочего, с которым явился сюда, ни на других рабочих да столпившихся на пороге соседней комнаты, вышел во двор.
Едва он появился на дворе старичок-еврей схватил за рукав одного из ландскнехтов и, вытянув вверх шею, зашептал ему на ухо:
— Сто золотых. Схвати его.
— Не щекочите меня вашей бородой, я этого не люблю, — сказал ландскнехт, мотнув головой.
Остроконечная борода еврея, когда он привставал на носки, и шептал свою просьбу, действительно уперлась ландскнехту в щеку и он, разумеется, имел право ответить так.
Еврей сбежал с крыльца и, догнав живо Альберта, крикнул резким голосом:
— Отдай эту книгу! Зачем ты ее взял?
Он протянул руку по направлению к Альберту, и его длинные узловатые пальцы судорожно закорючились, как когти хищной птицы.
— Отдай! — повторил он.
Рука уже касалась книги… Еще секунда — и все рабочие, бывшие на дворе, чиновник с пергаментом, оба ландскнехта — все вытаращили глаза от неожиданности, удивления и ужаса: несчастный еврей взвился вдруг на воздух и, покружившись там некоторое время, подобно тряпке подхваченной вихрем, опустился плавно и медленно на кровлю дома.
Он успел прохрипеть только:
— Дайте мне лестницу…
И сейчас же потерял сознание… Так что потом, когда его сняли с крыши, пришлось бежать за цирюльником, чтобы пустить ему кровь.
А Альберт тем временем был уже далеко от своего дома.
Он шел сам не зная куда, из улицы в улицу, держа под мышкой единственное теперь свое достояние — эту толстую старую книгу.
Блуждая по городу Альберт незаметно для самого себя забрел на толкучий рынок.
Тут под деревянными и холщовыми навесами торговали разною рухлядью — носильным старым платьем, старой посудой, старым оружием, старыми книгами и картинами.
Когда Альберт проходил мимо одной такой лавочки со старыми книгами и картинами, сидевший в лавочке торговец окликнул его:
— Молодой человек, погодите!
И, сдвинув очки на лоб, торговец перегнулся через стойку, протянул вперед руку и, поманив пальцем книгу бывшую под мышкой у Альберта, будто она была живая, сказал:
— Слушайте, что это у вас такое? Дайте-ка ее сюда!
На Альберта он не взглянул даже… Пристально сдвинув седые нависшие брови, он все смотрел на книгу и тогда только перестал шевелить указательным пальцем, когда Альберт вплотную подошел к стойке…
— Дайте-ка, — повторил он, снова опуская очки на переносицу, и откашлялся.
Усмехнувшись про себя, Альберт подал ему книгу. Он ожидал, что и этот торговец, пожалуй, не хуже старичка еврея, взовьется на воздух и зацепится за какую-нибудь трубу или шпиль на крыше… На этот раз, однако с книгой обошлось благополучно.
Она позволила развернуть себя посредине ничем не выдав таинственной силы, скрытой в ней.
Торговец перевернул несколько страниц и вдруг схватил очень больно Альберта за руку и притянул к себе потом как раньше сдвинул очки на лоб, словно для того, чтобы Альберт мог яснее разглядеть его маленькие, бесцветные, в мелких морщинах глазки. Даже брови он приподнял вслед за очками и почти одновременно с очками. Прямо в глаза он уставился на Альберта…
— Ну? — сказал Альберт.
— А вот, — произнес торговец и, осторожно взяв за уголок лежавший между страницами книги кусок тонкого пергамента, приподнял его и несколько раз встряхнул им в воздухе. — Неужели вы не заметили здесь этого?
И сейчас же, приложив к кончику носа указательный палец, еще выше вздернул брови и проговорил.
— О-о-о!..
На секунду он умолк, потом продолжал:
— Отслужите пять обеден, что вы напали на честного человека. Ведь это знаете, что такое? Это — вексель, по которому вы можете получить с одного здешнего купца весьма порядочную сумму денег.
И он прищелкнул языком и прищурил один глаз.
— Если это вексель, — сказал Альберт, — то купите его у меня хоть за половину цены.
В самом деле это ведь совсем не его дело было возиться с векселями. По крайней мере так он думал.
— Хорошо, — сказал торговец и, хотя он называл себя честным человеком тут же выдал Альберту именно как раз половинную сумму — ни больше, ни меньше.
Вместе с деньгами он вернул ему и книгу.
— Сохраните ее на память, — сказал он ему при этом, — так как она принесла вам счастье.
Это, разумеется была большая любезность с его стороны, потому что в книге кто ее знает, могли оказаться и еще векселя.
Чтобы не остаться в долгу, Альберт предложил ему выбрать для себя из того хлама, который у него был навален на прилавке, какую-нибудь вещицу, обещая хорошо за нее заплатить.
Между разными старыми статуэтками, между поломанными подсвечниками, ларчиками, кинжалами без ножен и ножнами без кинжалов, внимание его привлек кусочек толстого стекла, удивительно похожего на лед. Увидев его, Альберт воскликнул даже:
— Смотрите, зачем у вас эта льдинка?
— Как бы да не так! — сказал торговец и, взяв стекло, поднес его к глазам Альберта. — Посмотрите-ка, молодой человек, какая там внутри красавица!
И сейчас же сделал хитрые глаза и усмехнулся:
— Хе-хе…
Альберт в полном недоумении смотрел на это произведение какого-то, очевидно, гениального мастера. Секло давало действительно полную иллюзию небольшой льдинки. А внутри льдинки, как в замерзшей лужице, распустив длинные волосы бледная, с закрытыми глазами, на маленьком камешке зеленого цвета сидела маленькая-маленькая русалка.
Казалось, она уснула, охваченная холодом, уснула вместе с этим своим миниатюрным озерцом.
И казалось в то же время, что она не умерла, как умирают все люди, а именно спит и проснется, когда придет весна и растает эта льдинка.
— Я плачу за эту русалку вот сколько, — сказал Альберт и, вынув из кармана горсть золотых, не считая, высыпал их на скамейку перед торговцем.
Затем, забрав свою покупку, он покинул толкучий рынок с определенным теперь уже намерением — подыскать себе где-либо на окраине города небольшую комнатку, где бы он мог прожить месяц или два, пока не найдет себе какого-нибудь дела.
Денег у него только и было, что небольшая сумма, оставшаяся от того, что он получил за вексель.
Ему не долго пришлось искать пристанища.
На краю города, почти на выезде, он набрел на одиноко стоявшую среди огромного пустыря харчевню, заплатил деньги вперед за неделю и получил на эту неделю в свое распоряжение довольно просторную комнату с кроватью, столом и покойным креслом перед столом.
Наступал уже вечер.
Он приказал подать себе свечку и при свете ее принялся рассматривать свою книгу.
Заголовок книги заинтересовал его сразу. Он гласил:
В книге оказалось множество рисунков и множество статей. Перелистывая страницу за страницей, Альберт наткнулся на рисунок, изображавший спящую русалку на дне моря или озера. Русалка сидела на камне испускавшем лучи.
Взглянув на рисунок, Альберт невольно вздрогнул.
Русалка показалась ему удивительно похожей на маленькую русалочку внутри того стеклянного осколка, что он купил сегодня на толкучке.
Под рисунком стояла подпись:
Ниже подписи стояла приписка:
Альберт нашел 246-ю страницу и прочел:
Это была очень любопытная история.
С весьма понятным сердечным волнением Альберт принялся за чтение.
Вот что узнал он о принцессе Ванде.
— На берегу одного моря жил бедный король. Он был так беден, что иногда, когда ходил в воскресенье в церковь, занимал на свечки у кого-нибудь из своих подданных.
А подданных у него было, что называется, в обрез — всего каких-нибудь пятьсот-шестьсот душ.
Было бы, разумеется, очень хорошо, когда бы эти шестьсот человек занимались, например, торговлей или служили на хороших местах и получали приличное жалованье…
Каждый из них тогда мог бы уделить частичку из своих заработков в королевскую казну.
Но, к сожалению, между ними не было даже ни одного письмоводителя, ни одного приказчика. Как известно, очень приличное вознаграждение за свой труд получают иногда именно приказчики.
И король бывало говорил:
— Эх, братцы, хоть бы кто-нибудь из вас вышел, наконец, в люди… А то посудите сами…
И тут он возьмет бывало и приподнимет ногу и так грустно вздохнет при этом, показывая подметку своей туфли, что на него жалко было глядеть.
Нужно сказать, что раз как-то подданные в день его именин сложились и купили ему туфли. Но это было так давно, что подданные сами забыли, когда это было. Туфли с тех пор успели окончательно истрепаться и походили скорее на кожаные чулки, чем на туфли.
Бедный король!
Правда, у него была еще одна пара туфель, но ту он одевал только по большим праздникам.
Так же обстояло дело и с его гардеробом. Даже корона, которую он носил вместо шляпы, нуждалась в постоянной чистке, так как была медная, а не золотая, как у иных порядочных королей.
И он сам ежедневно оттирал ее песком, смешанным с толченым мелом.
Вообще жизнь королю была бы совсем не в радость, если бы Бог не наделил его красавицей дочерью, Вандой.
Он говорил про Ванду своим подданным:
— Это мое единственное утешение.
А подданные отвечали ему на это в один голос:
— И наше тоже, ваше королевское величество.
И так как король знал, что они говорят совершенно искренно, то он в иные минуты считал себя самым счастливейшим королем в мире.
В эти минуты он забывал и про свои стоптанные туфли, и про свою медную корону.
Слух об удивительной красоте Ванды скоро дошел до одного короля, который кроме того еще был и волшебник.
Вместо коней у этого короля на конюшне стояли крылатые драконы. Их, разумеется, нужно было так же расчесывать волосяной щеткой, как обыкновенных лошадей и мазать им когти копытною мазью.
За драконами ходил конюх, но тоже волшебный, как и сами драконы… И это, конечно, только я говорю «конюх», а по настоящему его звали «драконник».
Да его собственно и не совсем ловко было бы называть конюхом уже по тому одному, что он был ни больше, ни меньше как обыкновенная жаба, только такого огромного роста, что понадобилось выстроить особый дом, где бы он мог жить под полом.
И вот однажды волшебный король сказал ему:
— А ну-ка, братец, оседлай-ка мне одного дракончика помоложе, да побыстрей.
— Сию минуту-с, — ответила жаба и заскакала в конюшню.
Через полчаса дракон был готов.
Волшебный король сел на него верхом и, вытащив из-за голенища плеть, вытянул его изо всех сил по шее.
Дракон взвился на воздух и полетел как стрела. Полет его был так быстр, что у короля дух захватило.
Через час волшебный король был уже на берегу моря, где обитал бедный король.
Бедный король как раз в это время обедал.
Он сидел недалеко от своего дома под старым дубом на скамейке за круглым столом, врытым прямо в землю.
На столе стояли миска с стерляжьей ухой графин с квасом, две тарелки перечница, солонка и еще кое-какая посуда.
Королю прислуживал старый слуга, одетый в весьма поношенное платье.
Завидев волшебного короля, летящим над морем, слуга едва не выронил из рук сковородку с жареными карасями, потому что никогда в жизни, как он потом рассказывал, с ним не случалось ничего подобного.
Он сказал только:
— Смотрите, ваше величество, не поперхнитесь только от неожиданности и не подавитесь, сохрани Бог, костью.
Между тем волшебный король, опустившись на землю, спрыгнул с дракона и, привязав его веревочкой к колку, служившему для того чтобы приковывать на ночь лодки, направился прямо к бедному королю.
— Я наслышался много, — начал он прямо, — о красоте, вашей дочери и хотел бы на ней жениться.
— О-о! — проговорил потихоньку слуга бедного короля и, нагнувшись к плечу своего господина, будто для того, чтобы поправить узел на салфетке, шепнул ему на ухо: — Остерегайтесь, ваше величество, это волшебник… Разве вы не чувствуете, как от него пахнет серой?
Король потянул воздух носом и действительно ощутил запах серы.
«Что за гадость! — подумал он. — Впрочем у него может быть в кармане серные спички?»
— Я жду ответа, — сказал волшебный король и добавил: — если вы мне отдадите вашу дочь, то я куплю вам новую корону, а то, посмотрите, на кого вы похожи! У вас не корона, а какая-то кастрюля…
Бедный король едва не сказал было «хорошо», — уж очень ему хотелось иметь новую корону. Однако он вовремя опомнился и, вместо того, чтобы ответить что-нибудь волшебному королю, сунул в рот ложку… Это было придумано очень ловко, потому что он уже открыл рот для ответа.
— А я было думал, — нахмурившись поговорил волшебный король, — что вы хотите сказать, мне что-то.
Бедный король проглотил то, что было на ложке и сказал:
— Гм!..
Волшебный король нахмурился еще больше.
— Отвечайте! — крикнул он.
Бедный король собрался с духом и твердо произнес:
— Нет, не отдам я за вас свою дочь.
— Почему?
— Вы — волшебник.
— Лицо у волшебного короля сразу стало зеленое, как тина…
— Тогда, — крикнул он — я возьму ее насильно!
В эту минуту из королевского дома выбежала принцесса Ванда…
Стоя в сенях, она не пропустила ни одного слова из разговора своего отца с волшебным королем и решила сразу лучше умереть чем стать женою волшебника.
В нескольких шагах от нее синело море… О берег плескались волны.
Не раздумывая много, она бросилась с берега вниз головой и в мгновение ока скрылась под водой.
Волшебный король из зеленого стал черным.
Быстро подбежав к берегу, он простер над морем руки и стал читать заклинание.
Он заклинал море, чтобы оно замерзло вместе с принцессой Вандой, и принцесса Ванда вернулась бы к жизни только тогда, когда растает море.
Он хотел, вероятно, чтобы принцесса не захлебнулась, так как тогда, конечно, уж никакая сила не возвратила бы ей жизни.
И действительно море замерзло.
Сквозь лед виднелась Ванда, сидевшая на дне с закрытыми глазами и распущенными волосами, неподвижная как статуя.
— О как она красива! — воскликнул волшебный король, и у него мелькнула мысль превратить все море силой своего волшебства в маленькую льдинку.
Он хотел иметь Ванду постоянно перед собою.
Сделать так, чтобы море растаяло он имел власть только с наступлением весны. Но в той стране где он жил, уже скоро должна была наступить весна. Он намеревался увезти все море с собой: в кармане и прочитать дома новое заклинание.
Тогда растаяло бы море, он приказал бы водолазам достать Ванду из его глубин и привел бы ее в чувство.
Снова он простер руки над морем.
Глаза его заблестели, на щеках загорелся румянец.
Он шептал что-то, и его шепот раздавался далеко по морю, как шум прибрежных камышей.
Море стало уменьшаться в размере. Оно словно таяло или обгорало по краям… Обнажилось дно, и скоро посреди огромной песчаной равнины, над которой еще недавно шумели волны, остался маленький кусочек льда, подобный осколку стекла.
Волшебный король спустился с берега вниз и уже подобрал полы своей мантии, намереваясь бежать что было духу за драгоценной льдинкой, но как раз в эту минуту к нему сзади подкрался слуга бедного короля и со всего размаху хватил его сковородкой по затылку.
На слугу бедного короля страшно было глядеть… Казалось, он готов был растерзать волшебного короля.
Скрежеща зубами, он кричал:
— Королевну у нас заморозил, а теперь и всю рыбку вместе с нею хочешь стащить!
Еще раз он размахнулся и еще раз ударил волшебного короля.
Сковородка разлетелась вдребезги.
Тогда он стал поднимать осколки с земли и швырять ими, нужно довольно метко в волшебника.
Дело окончилось очень скверно для волшебного короля: он потерял память.
Слуга бедного короля до самой смерти не мог забыть, как волшебный король, повернувшись к нему, воскликнул:
— О бездельник! Что ты со мной наделал! Я забыл теперь все свои заклинания…
Приставив ко лбу палец, он долго стоял так, опустив голову, затем отнял от лба палец, махнул рукою и сказал:
— Нет, и то видно позабыл.
После чего сел на дракона и улетел, позабыв, как и следовало ожидать захватить с собой так чудесно заколдованную принцессу.
Бедный король, разумеется, не мог снять чар со своей дочери и своего моря.
Все его подданные разбрелись кто куда, сам он поступил на службу к своему соседу, тоже королю, только побогаче, чем он.
Льдинку с принцессой он, конечно, захватил с собой, но года через два она у него пропала.
Ее стащил приставленный к нему слуга и продал за какие-то пустяки старьевщику.
С тех пор льдинку уже никто не видел… А между тем в этой книге приводится заклинание, при помощи которого можно снова и принцессу, и ее море возвратить к жизни…
На этом оканчивалась история принцессы Ванды.
С лихорадочною поспешностью Альберт стал искать заклинание, о котором упоминалось в конце «истории».
Он нашел его во второй части книги в «отделе заклинаний».
Он хотел было тут же произнести его, так как теперь уже более не сомневался, что вещица, купленная сегодня им на толкучке, именно и есть принцесса Ванда. Однако, он вовремя схватился за ум.
Во-первых, если бы ему удалось разбудить море к жизни, оно в один момент залило бы и всю корчму, и весь пустырь; а во-вторых, вряд ли ему удалось бы собственными силами спасти принцессу.
Зато на другой день он собрал свои пожитки и отправился в одно государство, где, как он знал, давно уже ощущался недостаток в воде для орошения полей.
В этом государстве только и была всего-навсего одна речонка, да и то такая, что, как говорится, воробью по колено.
Явившись к королю этого государства, он сказал:
— Желаете ли вы, ваше королевское величество, иметь у себя за сущие пустяки целое море?
— Конечно, — ответил король, — а ты это можешь?
— Могу.
— Что же ты хочешь за это?
— Мне нужно всего-навсего только несколько человек, которые могли бы хорошо нырять. Выпишите их из какого-нибудь морского государства.
— Хорошо, — сказал король и отправил гонцов искать знающих свое дело водолазов.
Водолазы скоро явились.
Альберт объяснил им, что от них требуется, и, положив льдинку посреди одной долины, достаточной для того, чтобы служить дном обширному морю, стал читать заклинание.
И вот из-под льдинки побежали ручьи, едва заметные, тоненькие, как струйки дождя.
Но по мере того, как он читал заклинание, струйки становились все полноводнее и наконец заревели бурными потоками…
Долина покрылась водой.
Внимательно следя за происходящим перед его глазами, Альберт увидел вдруг недалеко от берега тоненькую ручку, на мгновение мелькнувшую из воды.
Он крикнул водолазам, и те один за другим бросились в воду.
Секунду спустя один из них показался на поверхности воды, держа в руках девушку ослепительной красоты.
Дальше мне нечего говорить.
Королевский врач привел Ванду в чувство. А на другой же день Ванду и Альберта повенчали в дворцовой церкви.
В лесу было множество русалок, леших, оборотней — всякого вообще народа, какого теперь ни за что не встретить.
В самой чаще леса стояла избушка.
В избушке жил колдун, этакий старичок, каких теперь тоже мало, а тогда было видимо-невидимо. Когда, бывало, расшалятся в лесу русалки и лешие, колдун отворит окно и крикнет:
— А ну вас, будет!
И постучит по подоконнику пальцем.
Колдун не любил, чтоб ему мешали.
На столе у него лежала толстая книга с совсем чистыми страницами, и он так и сидел над ней с утра до вечера и записывал в нее все, что ему не приходило в голову.
А известно, чем бывает набита голова у всех колдунов; они, должно быть, уж такими родятся, что ни о чем ином не могут думать, как о разных заклинаниях.
Колдун говорил про свою книгу:
— Эта книга под старость заменит мне голову; я буду постепенно опоражнивать голову и начинять книгу.
Конечно, он был умный и предусмотрительный человек.
Но и под старость в его голове оставалось еще множество разных штучек, разных слов, которые необходимо было на веки вечные закрепить на бумаге гусиным пером.
Когда колдун вписывал какое-нибудь такое слово в свою книгу, он глядел на него, прищурив один глаз, и думал в это время:
— Ага, попалось!.. Сиди ж тут, голубчик!
Все равно как-будто слово было живое, и он привязывал его на цепочку.
Под старость он стал необыкновенно сварлив и поминутно кричал лешим и русалкам в окошко:
— Тише! Не мешайте!
Раз в лес пришел скоморох.
Колдун в это время сидел за работой. Перо у него было старое, бумага в книге толстая, шероховатая. И перо скрипело по этой бумаге на весь лес.
Скоморох постучал ему в окно.
Колдун повернул голову, и сказал:
— Ну? Чего надо?
А скоморох смотрел на него и смеялся по своей привычке дурацким смехом.
— Гы-гы-гы, гы-гы-гы!
— Гм, — сказал колдун, глядя на него внимательно. Потом он спросил, сунув перо за ухо:
— Отчего ты смеешься?
Тогда скоморох отворил окно, просунул между створками окна руку и указал, вытянув руку во всю длину, на то, что у колдуна было за ухом.
— Во! — воскликнул он и еще больше вытаращил глаза.
Должно быть, он никогда не видал гусиных перьев.
— Это перо, — сказал колдун.
— Гы-гы-гы, — засмеялся опять скоморох. — А я думал — коростель ходит по траве и скрипит. А это ты…
Теперь глаза у него сощурились и стали как щелочки. Он продолжал смеяться, но колдун уж чувствовал, что скоморох хочет выкинуть какую-то штучку и только раздумывает какую.
И вдруг глаза у скомороха вытаращились так быстро и так неожиданно, что колдун даже вздрогнул; затем скоморох надул щеки и хлопнул по ним с обеих сторон кулаками.
Рассказывали потом, будто скоморох пришел к колдуну чуть не за тысячу верст с единственной целью выкинуть перед ним именно какую-нибудь штучку…
Может, это и правда.
Я думаю, по крайней мере, что у скомороха могла явиться такая фантазия.
Разве, правда, мало в этом удовольствия: придти к колдуну и так-таки, как ни в чем не бывало, вышутить его самым дурацким образом.
А колдун еще всю жизнь свою думал:
— Я — колдун. Я все могу, и все показывают на меня пальцами и говорят: «вот это действительно персона».
Зато и досталось же скомороху!
Колдун сначала обратил его в комара.
Для него это было совсем просто. Не даром же в его голове всевозможные заклинания шумели, как пчелы в роевнице, и ждали только случая укусить кого-нибудь.
— Ага! — сказал он, встал и протянул к скомороху руку и тихо пошевелил губами.
Бедный скоморох!
Он успел только крикнуть:
— Вот так фокусник!
И стал комаром.
Раз как-то на ярмарке ему пришлось видеть фокусника, превращавшего платок в голубя. Теперь ему показалось, что и с ним совершается нечто подобное.
Затем он потерял сознание; как объяснял он после, душа его не могла вместиться как следует в теле комара и от того, вероятно, случился прилив крови к голове, что и вызвало обморок.
В таком бессознательном состоянии колдун посадил его на свою книгу и… захлопнул книгу…
Комар превратился в небольшое пятнышко темно-серого цвета: его совсем расплюснуло книгой.
Тут собственно и начинается самое интересное.
Колдун капнул на пятнышко чем-то из синей склянки, стоявшей на столе, и полученной смесью написал в своей проклятой книге новое заклинанье.
— Сиди ж, — сказал он.
И сейчас в нем еще не улеглась злоба на скомороха. Будто не в бумагу, а в самого живого скомороха ткнул он пером, когда поставил точку.
Только и осталась от скомороха клякса да несколько непонятных слов…
Заклинание было в одну строчку.
По свойству заклинания скомороха можно было вызвать к жизни опять, прочитав заклинание наоборот, справа налево. Так оно и вышло много лет спустя…
Однажды колдун открыл книгу и разыскал место, где он при помощи своего дьявольского искусства сделал из живого человека сначала комара, а потом чернила.
— А ну-ка, голубчик!
Он прочел заклинание медленно, слово за словом, начиная с последнего слова. Заклинание исчезло. Вместо него по книге ползал комар… Через секунду комар стал скоморохом.
Как двадцать лет назад, скоморох отдул щеки и поднес к ним кулаки.
Однако, увидев себя на столе, да еще на книге, он живо соскочил на пол, успев все-таки на лету, прыгая со стола, хлопнуть по щекам кулаками.
Нужно сказать, что он никогда ни при каких обстоятельствах не терялся и был верен себе.
Он подумал только:
— Если я очутился на столе, то не я в том виноват, а он, потому что для чего было делать из меня комара?
И сейчас же мелькнула у него другая мысль:
— Дурак я был, что не сел ему на голову.
О своем превращении в комара он хорошо помнил. Все же, что произошло после, было для него темно, как ночь. В памяти осталось лишь одно: как только стал комаром, то сейчас же и потерял сознание.
— Ну, и лысина же у тебя, дедушка, — сказал он колдуну.
Колдун погладил лысину; на скомороха он глядел исподлобья.
— Вот что, — заговорил он, — ты мне нужен. Покамест ты сидел тут (он шлепнул рукой по книге), я писал да писал. Я все хотел выудить у себя из головы что-нибудь этакое, такое… Да. И выудил. Это сидело, должно быть, на самом дне… должно быть, тут…
И, занеся руку над головой, он согнул указательный палец крючком и стукнул в темя.
— Хорошая штука, — продолжал он, поскребя ногтем в голове, — очень хорошая. Я и сам не догадывался сначала, что это там ворочается. А это как раз и было, что надо. Ты когда-нибудь плакал?
— Нет, — сказал скоморох.
— А видел когда-нибудь; как люди плачут?
Скоморох выпрямил один палец на правой руке и схватил его около кончика двумя пальцами левой.
— Во, — сказал он, показывая колдуну этот кончик, — во… какие бывают слезы. С орех!..
— Эге! — воскликнул колдун, — это мне и надо! С орех?
— С орех.
— А знаешь ли ты, что некоторые слезы весьма легко превратить в алмазы? Я, я тут…
При этом колдун снова, на этот раз уже не одним указательным пальцем, а всеми пятью стукнул себя в темя и, вскинув потом глаза на скомороха, подмигнул ему.
— Тут, брат откопал. Она у меня, как шкаф, и Бог знает, что там еще напихано! Слушай. Я знаю, что ты хороший скоморох и можешь рассмешить кого угодно. Но если, не взирая на все твои штучки, плачущий человек все-таки будет плакать, то всякая его слеза может быть обращена в алмаз. Я до этого додумался. Я могу… И я уже кое-что сделал над тобой. Как только ты увидишь, что человек, хоть ты кол ему на голове теши, плачет, только подумай про меня и сейчас слезы его станут алмазами. И тогда снеси ты их хоть к часовому мастеру, хоть к золотых дел мастеру — никто не догадается, что это слезы, а не алмазы. Вот что! Только имей в виду: три четверти всех алмазов ты должен принести мне.
— Ладно, — сказал скоморох и ушел.
А колдун опять склонился над своей книгой и заскрипел по ней пером, ни дать, ни взять, как коростель в траве.
Через месяц скоморох вернулся.
Он теперь совсем не походил на прежнего весельчака и балагура… Он вынул из-за пазухи небольшой кисет и положил его на стол перед колдуном.
— На, — произнес он тихо.
Колдун схватил кисет и встряхнул. Послышался слабый звон и стук, будто кисет был полон бусами, четками и камешками…
Что-то больное, мучительно-тоскливое зажглось горячим огнем в лице скомороха. Бледные губы полуоткрылись. Казалось, он вскрикнет от боли. Словно была в нем какая рана, и раны неосторожно коснулись.
Быстро поднял он руки и закрыл уши ладонями. Сквозь боль и муку в глазах загорелась мольба.
— Не нужно, — заговорил он, — не нужно! Зачем их так? Ведь это слезы. Они, — как живые… Может, им больно. Я не могу слушать, как они стукаются друг о друга.
И, отняв руки от ушей, он прижал их к груди. Казалось, тут, в груди и горела у него рана.
— Я измучился, — продолжал он, — возьми их все. Только не показывай мне…
Он отдал колдуну все алмазы. И спросил:
— Зачем они тебе?
Колдун объяснил. Алмазы он намеревался всыпать в золотую побрякушку и подарить побрякушку сыну одного короля в день его именин.
После этого объяснения скоморох опрометью бросился вон от колдуна.
А колдун отправился к королю.
Он одел свой парадный костюм: остроконечный колпак из цветной бумаги и черный длинный балахон с широкими рукавами. На колпаке у него были налеплены звезды из сусального золота, и тоже звезды, только не из сусального золота, а из желтого сукна были нашиты на балахоне.
В руки он взял палку, загнутую на одном конце в виде бублика и такую длинную, как кочерга…
Ему стоило только пробормотать одно из своих удивительных заклинаний и сейчас же бублик на конце палки превращался во что ему было угодно: в бублик — так в бублик (уж в настоящий только что испеченный бублик), в калач — так в калач, в крендель — так в крендель.
Он всегда брал эту свою палку с собой в дорогу.
Обыкновенно он ходил пешком, но когда чувствовал усталость, то садился верхом на палку и ехал на ней как на настоящей лошади…
Когда ему приходилось проезжать на палке через какую-нибудь деревню, за ним вприпрыжку бежали мальчишки и кричали:
— Во!
А бродившие по улице индюки, индюшки, петухи и куры и сидевшие на заборах, плетнях и крышах изб вороны, воробьи и галки разлетались и разбегались куда глаза глядят. И потом начинали отряхиваться и чистить перья.
Вороны при этом хрипло и как будто не своим немного сдавленным голосом каркали:
— Кра-кррр-кра.
И так колдун отправился к королю.
Король сидел в своем дворце на балконе и пил лимонад со льдом.
— Погляди-ка, — сказал он одному из придворных, — что это там за лесом взметались галки; уж не колдун ли ко мне едет?
Король знал колдуна очень давно и любил с ним играть в шахматы.
Шахматы и шахматные доски у короля были всех сортов: золотые, серебряные из драгоценных камней и между прочим и обыкновенные костяные.
Костяные шахматы подарил ему колдун и только в эти костяные шахматы он с ним и играл.
Дело в том, что костяные шахматы в присутствии колдуна передвигались по шахматной доске сами собой и это очень забавляло короля.
У костяных шахмат была своя история и о ней я сейчас расскажу.
Однажды король отправился на охоту. По дороге в лес он встретился с компанией чужеземных рыцарей. Рыцари были не одни: среди них находились две девушки, одетых как принцессы.
Эти девушки, нужно сказать здесь, прекрасные как майские цветы, обрызганные утренней росой, вовсе не принадлежали ни к царскому ни к королевскому роду. Небольшие коронки на их головах были из картона, оклеенного золотой бумагой, а их кисейные легкие, как розовый утренний туман, платья были украшены блестками из обыкновенной фольги.
Чужеземные рыцари сами не знали, что им с ними делать. Часа два тому назад они, заехав отдохнуть в один город, увидели на площади человека с набеленным мелом лицом, кричавшего во всю глотку:
— Приглашаем почтенных граждан в наш театр. Если хотите видеть двух прекрасных принцесс, плененных двухголовым змеем, не жалейте денег. Актер, изображающий двухголового змея, на самом деле будет иметь две головы и четыре глаза. Идите смотреть четырехглазого!
— Это очень любопытно, — сказали рыцари и стали крутить усы.
А человек с набеленным лицом вдруг перегнулся назад и пошел по площади колесом.
И рыцари сказали опять:
— Да, это любопытно.
И прямо пошли в театр.
Тут все и случилось… Когда на сцену вышли две принцессы, рыцари еще могли усидеть спокойно, но когда из-за левой кулисы вылез актер с двумя отвратительными картонными змеиными головами и сначала замычал, а потом замяукал, а потом стал рычать, — они немедленно же обнажили свои мечи и бросились на сцену.
Хотя у них были уж порядочные усы, — они были люди еще очень молодые и до сих пор не видели ни хороших актеров, ни хороших бутафорских вещей.
Они рассказывали потом, что на них сразу нашло затмение, как только появился на сцене двухголовый змей. Он и этими своими двумя головами ворочал и в глазах у него горели в каждом по фонарю и рычал он и мяукал.
Одним словом, они приняли, не долго думавши все за чистую монету… Разве они не были рыцари? Разве могли они дать в обиду отвратительному чудовищу двух прелестных королевен, похожих на улыбающееся майское утро?
И они бросились на сцену с обнаженными мечами…
Они едва не убили актера, изображавшего змея. Картонные-то головы они ему отрубили и уже собирались обрубить ноги, но следующее обстоятельство привело их в замешательство: даже и лишившийся голов змей не потерял способности двигаться и ругаться.
Он закричал:
— О, болваны!
И пополз за кулисы.
Правда, минуту спустя, они пришли в себя, и, все равно, несдобровать-бы актеру, но один из них, самый рассудительный, сказал:
— Подохнете и так, спасайте девиц.
И, схватив изумленных девушек, они повскакали на коней и умчались из города.
Только отъехав от города на довольно значительное расстояние, они, наконец, сообразили, что наделали.
Они, вероятно, отпустили бы девушек на все четыре стороны, извинившись перед ними, — но им навстречу попался король.
Короля окружала многочисленная свита, егеря, псари и трубачи. Всех было человек до полутораста.
Король сказал одному из трубачей:
— Поди-ка, да узнай, что это за люди.
Трубач подъехал к рыцарям и сначала потрубил в рог, а потом спросил:
— Меня послал к вам король, что вы за люди?
— Мы — рыцари, — ответили рыцари.
— А эти девицы?
Не могли-же они сказать ему правду, чтобы потом о них прозвонили по всему королевству, да, пожалуй, и по соседним королевствам… Им даже и сейчас уж было совестно.
И они сказали.
— Эти девицы — принцессы. Мы их везем оттуда, куда ворон костей не заносил. Мы их там отбили у безобразного чудовища о двух головах…
Трубач передал их ответ королю.
— Должно быть это какие-нибудь необыкновенные принцессы, — подумал король, снял с правой руки перчатку и велел ее бросить под ноги рыцарям.
А сам обнажил меч, шепнув придворным:
— А нуте-ка их…
Рыцари не были уж совсем дураки и поняли сразу, чего от них хочет король. Они отлично знали этот древний рыцарский обычай бросать перчатку, когда ты хочешь вызвать кого-нибудь на поединок.
Но они напрасно думали, что им придется сражаться с одним королем или уж в крайнем случае с его придворными. На них, едва только в руке короля блеснул меч, накинулись не только король и его придворные, но и псари с собаками, и трубачи с медными рогами, и егеря с самострелами.
В одну минуту их стащили с коней и связали им руки.
Хорошо, что хоть никого не убили.
Только у одного рыцаря на лбу оказался синяк, да еще у одного борзая собака порвала кафтан.
Во время драки бывшие с рыцарями девушки потеряли свои картонные короны, и если бы теперь они вздумали утверждать, что их короны были не из картона, а из настоящего золота, их никак нельзя было бы уличить во лжи…
От корон не осталось ни одного даже самого маленького кусочка; их растоптали лошади.
Но и без корон девушки были так прекрасны, что король погладил самого себя по обеим щекам и сказал:
— Какой вы умник, ваше королевское величество, что отбили у этих вертопрахов таких принцесс. Их можно вполне принять фрейлинами ко двору ее величества королевы.
И возможно, что он так бы и сделал, над лесом вдруг целой тучей взлетели галки и, минуту спустя, на опушке показался колдун верхом на своей волшебной палке.
— А! — воскликнул король, — и ты тут.
Колдун подъехал к нему, снял колпак и заговорил:
— Ваше королевское величество, вас обманули. Не думайте, пожалуйста, что эти девицы — принцессы…
И он рассказал ему все, как было. Потом опять надел колпак, подошел к рыцарям и, уперев руки в боки, стал смотреть на них, покачивая укоризненно головой.
А сам говорил:
— Ну, ну…
Сгоряча король решил, было, казнить рыцарей, но тут пришло время завтракать, а после завтрака королю захотелось сыграть в шашки. За ним всюду, куда бы он ни отправлялся, возили ящик с шашками. На этот раз шашки, однако, забыли… И придворные уж распорядились, было, послать за шашками гонца в город, но колдун сказал:
— Да чего там шашки!.. Давайте-ка лучше в шахматы. Хотите, я вам сейчас их сделаю?
— Как это так? — спросил король.
— А очень просто… Ведь вы все равно этих повес осудили на казнь — так уж лучше я превращу их в шахматные фигуры…
И не дождавшись, что ему ответит король, колдун стал читать заклинание. Когда он умолк, где только что сидели связанные рыцари и две девушки, оказалась шахматная доска с расставленными на ней фигурами.
Рыцари, их оруженосцы и лошади превратились в шахматных коней, офицеров, солдат, а девушки в королев.
Как зеницу ока берег король эти шашки. Их особенность заключалась в том, что в присутствии колдуна фигуры передвигались по доске сами.
Задумали вы, например, передвинуть офицера на одну клетку вправо и уж смотрите — он там и стоит в клетке направо, задумали сделать иной какой-нибудь ход и, если такой ход вам точно на пользу, то офицер, непременно, передвинется на намеченное место… А если таким ходом вы можете только повредить себе, ни за что не сдвинется. И так и будет стоять, как вкопанный, где стоял.
Вот какие шахматы были у короля.
Правда, совсем уж их подарком колдуна нельзя было назвать, но, разумеется, не будь колдуна, не имел бы король и этих необыкновенных шахмат.
И раз король сказал колдуну:
— Подарил ты мне, братец, шахматы. А вот скоро королевич мой будет именинник — так ты и ему, что-нибудь придумал бы похитрей.
И когда, как раз, на кануне именин сына, услышал он с балкона карканье ворон, то подумал:
— А, наверное, это колдун. Какой-то, интересно знать, подарок везет он королевичу?
Читателю уже известно, какой подарок вез колдун королевскому сыну…
За пазухой его балахона звенели алмазные слезы.
Королевичу было уже двенадцать лет и, собственно говоря, он совсем не нуждался в погремушке.
Более подходящим подарком для него было бы, например, какая-нибудь книга в плюшевом переплете, или фотографический аппарат, или ученый попугай, или еще что-нибудь в этом роде.
Но колдун сказал:
— Погремушка, которую я имею счастие поднести вашему величеству, совсем особенная… Драгоценные камни имеют тоже способность говорить. Конечно, никто не знает языки драгоценных камней, но вы встряхните около уха этой штучкой, ваше величество, и услышите, что заключенные в ней алмазы не просто звенят, а разговаривают между собою. Не старайтесь узнать, о чем они говорят, разве, например, можете вы понять, о чем щебечут птицы? Но вместе с тем, разве вас не занимает щебетанье птиц?
Я не стану описывать именин королевича. Самое интересное на этих именинах был пирог, доставленный во дворец на телеге, запряженной парой валов. С телеги его пришлось снимать двенадцати королевским лакеям — такой он был большой и тяжелый.
Если бы на именинах, между прочими гостями, не присутствовал один великан, поступивший незадолго перед тем в королевскую гвардию, то пирога так бы и не съели. Великан очень помог в этом деле: он прямо засунул в рот половину пирога.
Получив от колдуна погремушку, королевич так уж с ней никогда и не расставался.
Ему, и правда, чудились какие-то слова, когда он ее встряхивал у себя над ухом и алмазы звенели. Он закрывал глаза и прислушивался.
И казалось ему — кто-то о чем-то глухо и невнятно кричит в погремушке, или стонет, или что-то поет тоскливое… Но звон алмазов заглушал этот стон, или крик, или песню.
Как будто кто-то сказал алмазам:
— Вы должны смеяться звонко и весело.
А им было тяжело и тоскливо и хотелось плакать…
И они смеялись и звенели и все-таки сквозь смех блестели слезы.
Королевич показывал погремушку отцовским придворным, пажам и министрам, и пажи, и придворные, также как он, закрывали глаза и встряхивали погремушкой над ухом.
Но они все говорили:
— Какая музыка…
Должно быть у них был плохой слух или это уж так устроил колдун — что королевич мог слышать то, чего не слышали другие.
Когда, прищурив глаза, они говорили: «Какая музыка» — они это говорили от чистого сердца: звон алмазов им казался необыкновенно мелодичным и приятным.
А королевич часто плакал. Он теперь чувствовал себя совсем несчастным. В конце-концов даже стали опасаться за его рассудок. Он говорил, будто кто-то невидимый постоянно ходит за ним и что-то шепчет ему на ухо, и он не может понять ни одного слова. И, сев где-нибудь в угол, он закрывал глаза и подносил к уху погремушку…
И сидел так целыми часами изредка, встряхивая погремушкой…
И плакал…
Так дожил он до шестнадцати лет.
Колдун за это время ни разу не появлялся во дворце. На своей палке он уехал куда-то далеко в другое королевство и напрасно король посылал к нему в лес гонцов спросить совета, что ему делать с королевичем и с погремушкой.
Когда королевичу исполнилось шестнадцать лет, было торжественно об явленно о его совершеннолетии.
По старому обычаю отчеканили золотые монеты величиной в небольшой блин. На одной из этих монет находилось изображение королевича и стояла надпись: «Моему слуге».
Исстари велось так. Королевич в день совершеннолетия выходил на балкон. Тут же за ним выносили бочонок с монетами.
Он брал из бочонка монеты и бросал их вниз — народу. Перед балконом, разумеется, собиралась огромная толпа. Если в толпе кому-нибудь попадала в руку монета с надписью «моему слуге», такой счастливец имел потом право поступить к королевичу главным слугой.
И вот был день… Перед дворцом толпился народ. Королевич с балкона бросал золотые монеты. Монет в бочонке оставалось только на донушке, когда королевичу доложили, что его желает видеть какой-то человек.
— Сейчас, — сказал королевич, добросал последние монеты и повернулся к своей свите.
— Вот он, — проговорил один из свиты, таща на балкон за рукав тощего долговязого парня с рыжими волосами.
Мне следовало бы еще с самого начала сказать, что скоморох был рыжий и худой, и длинный, как жердь.
Именно ему досталась монета с надписью «моему слуге» и он, как этого требовал обычай, сейчас же явился к королевичу.
Королевич велел его причесать и одеть в придворную ливрею; затем, когда это все было сделано, сел в кресло и спросил:
— А теперь скажи мне, чем ты занимался до сих пор?
— Раньше я был скоморох, — ответил скоморох, — но вот уже пять лет, как я стал портным.
— Почему?
Скоморох вздохнул.
— Это очень длинная история, — сказал он, — и мне тяжело ее вспоминать… Впрочем, эта история имеет некоторое отношение и к вашему высочеству, и, вероятно, самой судьбе было угодно, чтобы монета с вашим портретом попала в мои руки. Велите-ка, чтобы эти молодые люди в золотых штанах ушли отсюда, и я расскажу вам все, как было.
— Оставьте нас вдвоем, — сказал королевич свите, состоявшей, главным образом, из юношей не старше его возраста. Они поклонились и, хоть им хотелось еще покрасоваться на балконе перед публикой в своих шитых золотом штанах, — ушли — и сами за собой заперли дверь.
Скоморох принялся рассказывать о том, как колдун превратил его в комара и затем опять в скомороха и послал собирать по королевству самые крупные слезы…
Он говорил между прочим:
— Судите сами: у меня их был целый кисет из-под табаку; когда они стукались друг о дружку так меня пробирала дрожь… Знаете, даже боялся к ним прикоснуться, будто они были живые и им стало бы больно от этого… Сперва-то было занятно, потому что, разве это не чудно: вдруг слеза — и вдруг, на тебе, — стало алмазом… А потом хотя бы и света не видеть.
А он что сделал с этими алмазами? — спросил королевич…
— Хуже и не выдумаешь, — ответил скоморох, — он всыпал их в золотую погремушку и подарил вашему высочеству.
Глаза у королевича потухли… Он опустил голову, потом поднял ее и сказал:
— Ты врешь, этого не может быть.
Страдание и мука была в его лице и он кусал губы, чтобы удержать слезы.
— Убей меня Бог! — воскликнул скоморох, — если вру… Обнажите вашу шпагу и проткните меня ею, если я вру, сделайте меня самым последним вашим слугой, хотя я и должен быть первым, если я вру!
Но королевич закачал головой.
— Я тебе не верю, — произнес он, смотря на скомороха взглядом полным тоски, — колдун — наш придворный астролог и не стал бы так зло шутить надо мною.
Скоморох опять начал божиться, что он не врет, но королевич твердил:
— Нет, нет, этого не может быть. Он не такой человек…
— Э, ваше высочество, — сказал скоморох, — разве ихнего брата разберешь? У них все на выворот…
Королевич сделал ему знак уйти.
Он не то что не поверил скомороху, но его пугала мысль, что в погремушке у него — человеческие слезы. И потому такая тоска была в его глазах, когда он беседовал с скоморохом и в лице такая мука…
И после разговора с скоморохом, он уже не мог прикоснуться к погремушке и жутко ему было подумать, что когда-то целые часы просиживал он с нею и подносил к уху и встряхивал…
И в ней бились алмазы и звенела жалобно потому, что они были живые и им было больно.
Конечно, ему хотелось, чтобы скоморох по своей скоморошьей привычке все говорил на смех, и тут тоже наврал… И вместе с тем хотелось ему узнать о погремушке всю, самую настоящую правду, чтобы уж не было никакого сомнения.
По нескольку раз он принимался расспрашивать скомороха, о его визите к колдуну, о том, как колдун сделал из него комара — все по порядку. Скоморох ничего не убавлял и не прибавлял и, наконец, королевич признался ему, что и самому ему в звоне алмазов, заключенных в погремушке, чудится будто стон чей-то или плач и слова какие-то, которых он понять не может.
Услышав об этом, скоморох приставил палец к кончику носа и сказал, подняв брови дугой над глазами:
— А знаете, что, ваше высочество, я слышал, как вы уже теперь совершеннолетний, что вам папаша подыскивает невесту. Так вы вот что. Возьмите и объявите, что вы только ту принцессу назовете вашей женой, которая угадает, о чем говорят алмазы в вашей погремушке. Наверное, какая-нибудь такая разыщется. В старину такие примеры бывали. Говорят, кое-что и почище этого угадывали… Что же до меня коснется, то я слезно умоляю ваше высочество объявить такую вашу волю, чтобы и мне перед вами не остаться лгуном… Может даже выищется и такой дока, что, хотя ей и года еще не вышли как следует, а она прямо вашему высочеству скажет… Дескать — это у тебя в погремушке заколдованные слезы.
Подумав немного, королевич сказал:
— Хорошо, я об этом еще подумаю…
А через дня два уже во все королевства и княжества были посланы гонцы и герольды с извещением, что королевич готов жениться даже на самой бедной принцессе, лишь бы она угадала, о чем говорят алмазы в его погремушке.
Был, разумеется, назначен день, когда принцессы, пожелавшие попытать счастья с погремушкой, должны были собраться во дворец.
Для принцесс отвели во дворце целый этаж. Многие из принцесс приехали и поселились во дворце еще за долго до срока. Их сопровождали гувернантки и фрейлины. В отведенных для них комнатах было шумно и весело и так пахло духами, что даже было слышно в саду…
Совершенно неожиданно приехал на своей палке и колдун. Он объявил королю и королевичу, что один он только знает, о чем говорят алмазы в погремушке и, значит, без него дело обойтись никак не может.
Его поместили в старой полуразвалившейся бане.
Раз утром, отправившись на колодец за водой для королевича, скоморох увидел, что дверь бани отперта.
Он заглянул в дверь. Баня была пуста. На столе, около кровати колдуна, стоял его колпак и лежала хорошо знакомая скомороху толстая книга… Должно быть колдун надолго перебрался во дворец, если захватил с собой и книгу.
Скомороху захотелось взглянуть на ту страницу, по которой он когда-то ползал в виде комара. Он вошел в баню и стал перелистывать книгу. Совсем случайно обратил он внимание на одну запись в книге… В этой записи, сделанной на полях красными чернилами, говорилось о том, как колдун, несколько рыцарей, из оруженосцев и других прекрасных девушек превратил в шахматы и шахматы подарил королю. Тут же находилось и заклинание, посредством которого люди, превращенные в шахматные фигуры, могли снова стать людьми.
У скомороха была хорошая память и он слово в слово заучил заклинание.
Всем во дворце была известна история королевских костяных шахмат… Заклинание скоморох заучил на всякий случай, решив потом на свободе обдумать, хорошо ли он поступил, заглянув в чужую книгу?
Во всяком случае он не сомневался, что заклинание может пригодиться несчастным рыцарям, их оруженосцам и двум девушкам, превращенным в шахматные фигуры.
Погоди же ты, старый шут, — подумал он, — устрою я тебе штуку.
Конечно, он никому не сказал о том, что делал в бане.
Он вернулся во дворец, помог королевичу умыться и одеться, и затем лег в своей каморке на кровать и стал смотреть в потолок.
Одни люди, когда обдумывают что-либо, садятся в кресло и кладут ноги на стол, как, например, англичане, другие ходят по комнате из угла в угол и смотрят себе под ноги, а скоморох ложился в таких случаях на кровать на спину и глядел в потолок.
Он соображал, как бы ему проникнуть незамеченным в комнату, где находились костяные шахматы. Минут пять он лежал на кровати, потом по своему обыкновению приставил палец к кончику носа и сказал:
— Э, пойду я туда ночью, когда все спят.
И вдруг прищурил один глаз и засмеялся в первый раз после того, как перестал быть скоморохом…
Он смеялся один в своей комнате:
— Гы-гы-гы…
Ни дать, ни взять, как пять лет тому назад, у колдуна под окном.
Ему стало весело от одной мысли, хоть чем-нибудь насолить колдуну.
Дождавшись ночи, он снял сапоги и в одних носках, чтобы не делать большего шума, отправился в шахматную комнату.
Он захватил с собой потайной фонарь и, при помощи его, освещая то один, то другой уголок шахматной комнаты, живо нашел столик с шахматной доской и расставленными на нем костяными фигурками.
— А ну-ка, — сказал он, — попробуем.
И стал читать заклинание.
Заклинание состояло всего из нескольких слов. Когда он его произнес, со столика, сначала кряхтя и зевая, слез старик оруженосец, потом спрыгнули сразу три оруженосца помоложе. Оруженосцы помогли сойти со стола рыцарям, а рыцари двум девушкам.
Труднее всего было свести со стола коней: они храпели и били копытами о край стола.
Скоморох, на происходившее перед ним глядел, вытаращив глаза и открыв рот.
Правда, обратное превращение фигурок в людей и коней совершалось постепенно, и не вдруг, — но все-таки невероятным казалось, как и откуда могло появиться на шахматной доске величиной в пол аршина, такое количество народа и столько лошадей?
Вспомнив, впрочем, что в дело замешано колдовство, скоморох перестал удивляться и, поклонившись рыцарям, сказал:
— Благодарите Бога, что мне удалось побывать в бане, когда там не было колдуна.
— А ты кто? — спросили рыцари.
Он ответил:
— Главный слуга его высочества. А раньше я был портным.
И в свою очередь спросил:
— А знаете ли вы, как вы сначала были рыцарями, а потом стали шахматами?
— Знаем, — сказали они. — А они где?
— Кто?
— Колдун?
— Спить.
— А король?
— И король спит. Все спят…
Должно быть рыцари так привыкли быть шахматами, что сейчас чувствовали себя, сразу видно, что немножко не в своей тарелке. Один из них; даже по старой памяти сел на стол с шахматной доской, хоть оруженосец и говорил ему:
— Ваша милость, но, по-моему, нам нужно как-никак поскорей удирать из этого проклятого королевства.
Скоморох обратил внимание на девушек, казавшихся в их кисейных платьях придворного покроя, настоящими принцессами.
Посмотрев на них, он приставил палец к носу, что, как уже известно читателю, служило признаком посетившей его, какой-либо остроумной мысли.
Через секунду, он заговорил:
— Прелестные дамы, по-моему, вам лучше всего остаться пока во дворце. Сейчас дворец полон красавиц, съехавшихся сюда из разных королевств. Дня через два, какую-либо из них, мой господин, его высочество, королевич, выберет себе в жены. Для них отведен целый этаж. Мне кажется, что вам самое лучшее назваться одной приезжей принцессой, из какого-нибудь тридевятого государства, о котором никто не знает, а другой ее фрейлиной. Я берусь все это устроить как нельзя лучше. Пусть ваши рыцари сведут коней через балконную дверь в сад, и вы отправляйтесь туда же, а я побегу к эконому и если он спит, стащу его за ноги и закричу:
— Вставай, сонный тетерев, приехала из дальних краев еще одна принцесса и ей нужно устроить ночлег.
И, прищурив один глаз, он произнес со смехом:
— Гы-гы-гы, как вам это нравится?
Он еще при этом закинул назад ногу и хлопнул ладонью по пятке.
Девушки, забившиеся было в темный угол и пугливо глядевшие оттуда, как прекрасные цветы, полускрытые темнотой ночи, засмеялись…
— Нет, — подумал скоморох, глядя на них, — ни за что я им не дам пропасть… Ему их вдруг стало жалко. Им едва ли было по пятнадцати лет…
— Хорошо, — сказали они из своего угла и глаза у них щурились от смеха, и на губах тоже дрожал и искрился смех…
— Хорошо, — это умно придумано; это самое то, что и надо, — заговорили и рыцари.
— А вы, — обратился к ним скоморох, будете говорить, что сопровождаете вашу принцессу, и во время дороги и здесь на вас лежит обязанность охранять ее.
Рыцари опустили руки на эфесы своих мечей и щелкнули шпорами.
Это означало:
— Хорошо, мы согласны.
Но рыцари ничего не сказали, а только подержались за ручки мечей и наклонили головы.
Затем один из них пошептался с оруженосцем, и оруженосец сейчас распаковал дорожный мешок и вынул оттуда штуку золотой парчи и штуку бархата.
Подойдя к скомороху, он сказал:
— Вы говорили, что занимались портновским искусством, сшейте же пожалуйста для принцессы и ее фрейлины по такому платью, чтобы им было не совестно показаться среди других принцесс, а то у них видите какие платья; что же касается до моего господина и других господ рыцарей, здесь находящихся, то они готовы отныне служить им до последней капли крови.
— Да, да, — заговорили рыцари и глаза у них заблестели. — Да! До последней капли крови!
И каждый из них подумал, что они опять начинают жить настоящей, когда-то отнятой у них колдуном жизнью, и что вряд ли в целом мире сыщется другая такая принцесса, какая будет у них, хоть ей, может быть, и нет шестнадцати лет и она никогда до сих пор не носила парчовых платьев.
Скоморох как сказал, так и сделал: разбудил эконома и приказал ему именем королевича приготовить комнату для вновь прибывшей принцессы и устроить где-нибудь ее рыцарей.
Целую ночь потом сидел он у себя в каморке и шил парчовое платье. К утру платье было готово, и он передал его потихоньку рыцарям, а те через оруженосца своей принцессе.
Нужно сказать, что рыцари еще ночью, спустившись в сад через балконную дверь и, ожидая там распоряжений эконома, бросили жребий, кому из девушек быть принцессой.
Одну из девушек звали за то, что, когда она смеялась — так от смеха у ней на глазах выступали слезы — Утренняя Росинка.
Жребий упал как раз на нее.
Она опустила глаза, и вся порозовела, как заря. Она была так прекрасна в эту минуту, что рыцарям и вправду показалось, что в саду, обрызганном росою, затрепетали розовые солнечные лучи.
И хотя это было опрометчиво с их стороны, но такие уж они уродились…
Они поклялись, преклонив пред ней колена, что хотя она и не королевского рода — они все равно завоюют для нее какое-нибудь королевство.
И с того мгновения называли ее уж не иначе, как принцесса.
Передав рыцарям парчовое платье для принцессы, скоморох принялся за другое платье бархатное, предназначавшееся для фрейлины.
И едва снес он это платье в помещение рыцарей, как королевич объявил ему, чтобы он больше уж не выходил из своей комнаты.
— Почему? — спросил он.
Королевич ответил:
— Может быть и правда, что в погремушке, подаренной мне колдуном — заколдованные слезы. Возможно, что какая-нибудь из принцесс отгадает это… И я буду потом мучиться, не ты ли открыл ей эту тайну. Конечно, я тебе верна, но повторяю, чтобы уж не осталось никаких сомнений — сидеть то лучше у себя…
А скоморох, именно, уже и собрался было пробраться как-нибудь в помещение принцесс и шепнуть кому надо:
— Так как рыцари провозгласили вас принцессой, то и вы тоже имеете право попытать счастье насчет золотой побрякушки его высочества. Так имейте же в виду, что в ней заключены заколдованные слезы, превращенные в алмаз.
Но нужно было повиноваться.
И он ушел к себе, лег на кровать на спину и стал смотреть в потолок.
Между тем королевич отдал приказ собраться всем принцессам в большой тронной зале.
Там был поставлен стол и на столе на бархатной подушке лежала золотая погремушка.
Тут и сказке конец…
У стола с погремушкой сидел в креслах колдун в своем колпаке и выслушивал ответы принцесс, по-очереди подходивших к столу и позванивавших погремушкой.
Ни одна из них не угадала, о чем говорят волшебные алмазы. Разве они когда-нибудь видели настоящее человеческое горе?..
Дошла очередь и до Утренней Росинки.
Едва она встряхнула над ухом погремушкой, как сейчас положила ее обратно на шелковую подушку.
Закрыв лицо руками, она проговорила:
— Боже мой! Да ведь это… (И она отняла от лица руки и остановила на колдуне глаза широко открытые и голубые, как небо). — Это человеческие слезы…
Она снова протянула было руку за погремушкой и вдруг вздрогнула всем телом и отдернула руку. А когда колдун сам взял погремушку и приготовился встряхнуть ее, она заткнула уши и у ней задрожали губы, а на голубых глазах заблестели слезы.
Держа погремушку в руке, колдун спросил:
— Откуда ты знаешь, что это слезы.
Она опустила руки и сказала:
— А?
— Откуда ты знаешь, — повторил колдун, — что в погремушке слезы?
Она заговорила, смигивая ресницами нависшие на них слезы:
— Может быть, это и не слезы. Но когда они звенят, эти алмазы, я слышу ясно в ихнем звоне человеческий плач. Я ведь родилась в бедности и знаю много людей, которые больше плачут, чем смеются.
И вдруг она улыбнулась сквозь слезы.
— Мне сейчас кажется, что и сама я вроде вашей погремушки и во мне, от моей прежней жизни остались все слезы, которые когда-либо видела и все жалобные слова, которые я слышала. И они горят во мне, как после дождя на солнце, падающие с веток последние капли.
Вот и все.
Через день была свадьба. Королевич женился на Утренней Росинке. Рыцари завоевали для нее королевство, и они с королевичем так там устроили, что среди их подданных не было ни одного несчастного человека.
Колдун, конечно, догадался скоро откуда взялась эта Утренняя Росинка и сопровождавшие ее рыцари и даже пытался расстроить свадьбу, указывая на то, что Утреннюю Росинку провозгласили принцессой всего на всего десять-двенадцать человек и вернее всего, что ее предки были либо сапожники, либо булочники.
— В таком случае, — сказал старый король, — я заставлю своего придворного архивариуса перерыть все архивы, чтобы узнать истину о ее предках.
Но тут-то и оказалось, что Утренняя Росинка происходит из старинного давно утратившего свое королевство рода. Даже еще родители ее были рыцари и в странствующую труппу комедиантов она попала, украденная комедиантами у своих родителей в раннем детстве.
Они жили в маленькой комнатке в одно окно, с входною дверью как раз против окна. Дверь эта вела в коридор, очень темный, и довольно грязный, с некрашеным полом.
Уже в четыре часа в коридоре зажигали висячую лампу с большим жестяным зонтом. Лампа давала мало света и, как войдешь в коридор, только и бросалась в глаза эта лампа, тускло мигавшая под потолком, да в освещенном ею пространстве беленые стены коридора и беленый потолок с громадною изогнутою тенью от проволочной дужки, на которой висела лампа — на стенах и теневым расплывчатым кольцом от зонта — на потолке.
Неясно вдоль стен коридора обозначались в полумраке двери.
Чем дальше в глубину коридора, тем неопределеннее становились очертания дверей и тем уже казались простенки между ними, а в глубине коридора и двери, и стены, и потолок стушевывались в один общий, темный тон.
Только когда зажигали газовые фонарь на улице, в широком квадратном окошке в глубине коридора от фонаря трепетал на стеклах слабый, точно родившийся в самом воздухе, из самого мрака, неясный свет.
Весь дом был рассчитан исключительно на мелких жильцов и был весь разгорожен на маленькие комнатки, расположенные одинаково во всех трех этажах — дверь против двери, двумя параллельными рядами по сторонам коридора.
Они занимали комнату в нижнем этаже.
Они давно уж жили тут, потому что, правда, трудно было найти где-нибудь более дешевую комнату.
Комнаты в нижнем этаже отдавались по шесть рублей в месяц.
Это было как раз им по силам.
В комнате постоянно было тепло, а в других домах в той части города, где им приходилось жить, они часто во время работы зажигали «лампу-молнию» и ставили ее на стол поближе к себе, чтобы не зябли руки.
А тут незачем было зажигать лампу-молнию.
На первое время, как они перебрались сюда, они были рады хоть этому теплу. И в первый же вечер, когда все трое они сидели за столом, каждый за своим делом, старшая сестра сказала младшей:
— Вот рай-то!
На ее широком желтоватом лбу с толстыми морщинами собрались капельки пота. Она смотрела на сестру немножко исподлобья маленькими серыми, блестящими глазками, откусывая нитку на шитье, и когда откусила нитку, положила шитье на стол и положила рядом ладони по сторонам шитья, прислонившись спиной к щитку стула.
— Прямо баня, — проговорила она тихо, продолжая смотреть на сестру искрящимися, окруженными теперь мелкими морщинками, глазками и улыбаясь в то время, как говорила.
Потом она перевела глаза на Володьку, тщедушного, с острыми плечиками, с бледным, худеньким личиком, сидевшего рядом на сундуке, положила на лоб ему руку и слегка запрокинула ему голову.
На лице Володьки появилось было немного недовольное выражение, потому что он тоже, вероятно, как и все люди, не любил, чтобы ему мешали за работой: он именно в это время вырезывал ножницами из бумаги что-то, что он один знал и что, может быть, никому не было нужно, а для него было необыкновенно важно…
Он чуть-чуть повел головою из стороны в сторону, стараясь высвободить голову из-под руки тетки.
— Тепло тебе, Володька?
Володька наклонил голову вниз, так как рука тетки более свободно скользнула у него по голове к затылку, и потом опять взглянул на тетку снизу-вверх большими, ясными глазами с длинными загибавшимися кверху ресницами.
Он ничего не ответил, только улыбнулся, и сейчас же эта улыбка передалась глазам, точно отразилась в глазах, в этих больших, ясных глазах на худеньком личике. Точно все лицо улыбнулось.
А младшая сестра, Володькина мать, тоже оставила работу, смотрела на него и тоже улыбалась.
— Пусть его, — сказала она сестре через секунду, опять принимаясь за иголку и еще раз взглянув на Володьку, как он, взяв ножницы и сосредоточенно сдвинув тонкие белые брови принялся резать бумагу.
В комнате было тихо. Только часы тикали.
Штукатуренные стены и потолок ярко белели в свету комнаты, белели на стене крытые белою краской дешевые деревянные часы, сверкая отчищенным ради переезда маятником, белели на подушках на кровати коленкоровые старая заплатанная простыня, которою было завешено развешанное на проволочной вешалке платье.
Сестры шили молча, не переговариваясь. Володька сидел на своем месте, на краю стола, и вырезывал из бумаги то, что ему было нужно, внимательно и сосредоточенно следя за ножницами.
Больше у Володьки не было никакого занятия, никаких игрушек.
И товарищей у него тоже не было, потому что сестры не отпускали его от себя никогда ни на двор, ни на улицу, потому что Володька у них тоже был один, и у них, как и у Володьки, не было никого близких.
И Володька никогда не просился ни на двор, ни на улицу. Целый день он сидел с сестрами и резал бумагу, поворачивая ее то так, то этак, и когда вырезал какую-нибудь фигурку, клал ее перед собою на стол или брал в руки и рассматривал очень серьезно и очень внимательно.
И иногда, когда он рассматривал так свою работу, все лицо его вдруг, все черты вздрагивали как-то странно, глаза широко открывались и на губах появлялась улыбка и долго не сходила с уст, точно губы замирали на этой улыбке… И в глазах тоже застывало одно выражение.
Иногда он даже смеялся громко про себя, как смеются или плачут во сне, — особенным горловым смехом, точно в забытьи.
— Чего ты, Володька? — спрашивали у него мать или тетка.
Но Володька только вскидывал на них глазами, продолжая улыбаться все так же, только улыбка его становилась несколько мягче и в ней появлялось особое выражение, как всегда, когда глаза его встречались с глазами матери.
Ведь я же сказал, что он один у них был, у матери и тетки, этот Володька, и когда они говорили с ним или смотрели на него, в их глазах и в тоне голоса было что-то, что заставляло замирать Володькино сердце, ощущение тихой, но великой радости, впивавшейся глубоко в душу.
Но Володька только улыбался в ответ и ничего не отвечал.
Володьке шел уже восьмой год, а он говорил так же неумело, как пятилетний ребенок.
Ему даже было как будто трудно говорить, трудно справиться со словами или подыскать слова для точного определения своих чувств и мыслей.
И часто он предпочитал вовсе не говорить.
И это казалось странным многим, кто приходил к сестрам с заказом, — почему Володька говорит так плохо?
И многие из заказчиков и из заказчиц, приглядываясь к Володьке во время примерки платья, когда кончена была примерка, спрашивали иногда:
— Почему он у вас такой? Больной должно быть?
Володька, правда, производил впечатление больного.
Лицо у него было бледное, худое, без капельки румянца, отливавшее немного в восковую желтизну, и особенно сильно проступала эта желтизна небольшими пятнами на лбу около висков, на висках, на подбородке. И когда он смеялся или начинал говорить медленно, невнятно, пропуская целые слоги и пристально смотря в глаза тому, к кому он обращался, точно стараясь угадать или спрашивая этим взглядом понимают ли его, — на лице у него появлялось выражение именно как у больного, когда больной силится приподняться или встать и не может и ему жалко себя, зачем он не может встать или подняться.
И заказчицы, и заказчики спрашивали:
— Болен он у вас?
А сестры гладили Володьку по голове и всегда отвечали одно и то же, заглядывая Володьке в глаза и потом переводя глаза на того, кто у них спрашивал про Володьку:
— Нет, это он такой потому что, знаете, ведь мы его никуда не пускаем, он все с нами, а нам, когда с ним говорить: день шьешь, ночь шьешь, — все молча… И он молчит, и мы молчим.
И если заказчик с виду был не из простых, какая-нибудь из сестер поясняла неуверенно:
—
И чуть-чуть краснела за это слово «практика», которое она, может быть, произнесла неправильно, и бросала быстрый взгляд на заказчика.
Они были совсем простые, эти портнихи, учились грамоте кое-как между иголкой и ножницами, а если потом немного образовали себя сами, то потому только, что у Володькиной матери от мужа, умершего очень рано, осталось несколько книг, и Володькина мать, овдовев, пристрастилась в одиночестве к чтению, а потом, когда она стала жить с сестрой, и сестру приохотила к чтению.
Может быть, это было не совсем хорошо, что они не находили времени заняться с Володькой, а читать у них было время… Но Володька всегда сидел так тихо, так был поглощен своими вырезками из бумаги…
Раз, когда младшая сестра слушала, а старшая читала, младшая тихонько дернула старшую за рукав и шепнула:
— Смотри, он слушает.
И повела глазами в сторону Володьки.
Старшая оборвала чтение, подняла голову и тоже взглянула на Володьку.
Володька вздрогнул, мигнул веками и, полуоткрыв рот, остановил глаза на тетке; потом он опять мигнул веками.
Он словно проснулся, словно был перед тем в забытьи или думал о чем-то и очнулся.
— Ну, что ж, пусть его слушает, — опять шепнула младшая, наклоняясь к плечу старшей, и взяла ее за талию. — Пусть слушает, — повторила она так же тихо, трепетным голосом, прижимаясь лицом к сестре и не глядя больше на Володьку. Она замолчала и сделала вид, что смотрит в книгу. Но она ничего не видела в книге.
Потом она сказала громко:
— Ну, что же ты, читай? Где ты тут остановилась? Голос ее слегка вздрогнул.
— А ведь он и то слушал, — сказала старшая сестра.
— Он понимает, он понимает, — прошептала Володькина мать, обняв сестру крепче и плотнее к ней прижавшись. Искоса потихоньку она бросила на Володьку короткий взгляд и сказала опять тихо: — Читай, читай.
Когда вечером в тот день сестры легли спать, и Володька тоже лег на сундук, рядом с матерью, мать спросила у него:
— Ты слышал про что мы сегодня читали?
Она весь вечер собиралась спросить у него про это, но только взглядывала на него и не могла спросить.
Она не знала, что ей ответит Володька.
Может, он совсем не слушал, а только прислушивался к звуку голоса тетки, как иногда прислушивался к другим звукам, например, к тиканью часов или к иным, которые он постоянно слышал, но которые почему-то — почему она не знала — в минуты какого-нибудь непонятного ей состояния его души особенно и надолго приковывали его внимание.
Может быть, он, правда, больной, как говорили многие.
И она боялась в ответ на свой вопрос встретить его взгляд недоумевающий и удивленный и увидеть его лицо, озаренное больной бессознательной улыбкой.
И теперь, когда она обратилась к нему с этим вопросом, голос у нее вышел сдавленный, слова будто застревали в горле…
Но Володька ответил тихо и просто, только более медленно, чем всегда, очевидно думая в это время о чем-то, что очень его сейчас занимало:
— Слышал…
И он стал спрашивать про то и другое, о чем говорила тетка.
Многое для него было непонятно, но он запомнил все, что для него было непонятно.
Он лежал навзничь и смотрел вверх большими мерцавшими под длинными ресницами, как зарницы, на бледном личике глазами и говорил, как всегда, картавя, тихо и вдумчиво.
В комнате было совсем светло, потому что комната была маленькая с чисто белеными стенами, и лампадка, висевшая в углу перед образом, заполняла ее всю ровным, желтоватым светом.
Володькино лицо на белой наволочке подушки с разметавшимися вокруг русыми волосами казалось совсем восковым; только чуть-чуть розовели тихо шевелившиеся губы, когда он говорил, да глаза светились тихим, слабым мерцающим блеском.
И они долго говорили так, и мать, и сын, в этот вечер, озаренный бледным светом лампадки.
Володька совсем не знал жизни, не знал, что — на свете есть богатые и бедные, потому что большую часть своей жизни он провел в этом доме, где все были равны, у всех были одинаковые комнаты, почти одинаковый обед, одинаковое платье, все приблизительно одинаковое, не знал, что есть злые и добрые, счастливые и несчастные.
До сих пор он не знал ничего, кроме своих вырезок из бумаги.
Но сегодня эта жизнь глянула на него из тоги книги, что читала тетка…
И Володька знал, что это не ложь, не сказка, а правда.
Самая настоящая правда.
На другой день он выпросился в коридор, потому что окошко их комнаты выходило на двор, а ему хотелось к тому окну, которое выходило на улицу.
У его матери была спешная работа, но она урвала минуту, чтобы постоять с Володькой у окна в коридоре.
Она поставила его на подоконник, и сама стала с ним рядом коленами на стул, стоявший под окошком.
Одною рукой она поддерживала Володьку сзади, другой опиралась о подоконник.
Володька долго молча смотрел на улицу, прямо перед собою и в стороны. Вдруг он тихонько тронул мать за плечо и сейчас же прильнул лицом к стеклу.
— Смотри, смотри, — произнес он почти беззвучно и вдруг повернул лицо к матери.
— Видишь, вон он…
И опять прильнул к стеклу.
На улице никого не было, кроме человека в летнем пальто, в летней шляпе, с одутловатым лицом, с большими на выкате, слезящимися от холода или от ветра глазами, с синевой под ними и красными припухшими веками. Он стоял с краю тротуара, сгорбившись, засунув руки в рукава пальто, и смотрел перед собою вдоль улицы, полуоткрыв посиневшие губы.
— Несчастный? — сказал Володька, опять повернувшись к матери. — Да?
— Нищий, — ответила мать.
Володька замолчал.
Человек в летнем пальто перешел на ту сторону улицы и пошел по тротуару быстро, переставляя ноги, все так же сгорбившись и держа руки засунутыми в рукава пальто.
Проехал извозчик по улице, прошел по тротуару господин в пальто с барашковым воротником, прошла дама с собачкой. Еще прошло несколько человек…
Володька стоял на подоконнике и спрашивал, указывая то на того, то на другого:
— Это злой?.. Это добрый?.. Это опять нищий?..
— Пойдем к себе, — сказала ему мать.
Он послушно, не глядя на мать, слез с подоконника на стул, потом на пол. Мать взяла его за руку и повела в комнату.
Володька шел за ней так же послушно, как будто у него не было своей воли, переставляя ноги машинально, как автомат, казалось, только потому, что его тянули за руку.
Вернувшись в комнату, Володькина мать села за работу, а Володька взобрался на сундук и сел не за стол, как всегда, а в угол, где висело материно платье.
И он долго сидел там на корточках, перебирая складки платья.
— Володька! — окликнула его тетка, и сейчас же Володькина мать оставила работу и взглянула на него. — Володька, ты бы занялся с ножницами.
— Не надо, — откликнулся Володька, — мне больно тут…
Он приложил руку к груди. Голос у него был слабый и тихий; когда он посмотрел на тетку, он хотел было улыбнуться, но улыбка не вышла, и глаза сразу словно потухли.
Он отвернулся и опять протянул руку к платью.
— Где больно? — спросила тетка, откладывая шитье в сторону и подвинувшись к нему.
Мать смотрела на него, не двигаясь с места, не мигая, не шевелясь, с напряженным, несколько встревоженным выражением на лице.
— Тут, — повторил Володька, опять коснувшись груди, и потом, остановив на тетке глаза, болезненно и слабо добавил: — Да нет, не так больно… мне плакать хочется.
— Он дурит, — сказала тетка, поглядела на сестру и усмехнулась, — небось на улицу хочет… показала — он и скучает.
Она повернулась снова к Володьке и спросила:
— Скучно тебе? да?
— Скучно, — отозвался Володька.
— А говоришь больно?..
По лицу Володьки пробежало что-то тоскливое, болезненное, что всегда появлялось у него в лице, когда у него спрашивали о чем-нибудь, а у него не находилось нужных слов для ответа.
У него, правда, была боль там, в груди, в сердце, и эта боль сосала сердце и сердце ныло… И он знал, что это вовсе не скучно, а нечто большее, нечто другое… И еще больней ему было, что он никому не мог рассказать про эту свою боль и не умел назвать ее.
Он лег на сундук (на сундуке постоянно лежала его постель), подложив под щеку руку и пригнув колени к животу.
В комнате стало тихо. Сестры, как всегда, работали молча, Володька молчал тоже.
Слышно только было, как изредка шуршит ситец в руках у портних, да через равные промежутки времени быстро продергиваемая сквозь лощеный ситец нитка издавала характерный шумящий свист.
Володька лежал на сундуке и смотрел в противоположный угол, где на маленьком столике-шкафчике стояла неубранная после утреннего чая чайная посуда, лежали обгрызенные маленькие кусочки сахара, корки от булки, щипцы от сахара.
Вдруг Володька бросился в глаза между стаканами, ближе к стенке, знакомый темно-зеленый переплет и толстый черный корешок с вытисненными на нем золотыми буквами.
Выражение необыкновенно тоскливое и мучительное легло в чертах Володьки, когда он увидел эту книгу.
Эту книгу вчера читала тетка.
Она, эта книга, давно уже была у них, но до сих пор для Володьки она была все равно, как всякая другая вещь — только вещь, не больше.
Но теперь, когда он смотрел на нее, он испытывал странное состояние, — будто темно-синий переплет этот заключал в себе не одни только листы, но хранил в себе многие, многие слезы, муку, страдание и скорбь; будто эти листы пропитались слезами, впитали в себя скорбь и муку.
Эта скорбь и мука, и слезы были теперь тут у него, в их комнатке…
И близость этого страдания и этой муки давила ему душу, сжимала сердце, делала жизнь ужасной, невыносимой, по крайней мере, в эти минуты.
В книге именно описывались бедные, страдающие люди, о которых все давно забыли и к которым никто не хотел придти на помощь.
Но сейчас Володька не думал об этих людях, он испытывал только муку в себе, и эта мука наполняла его всего, всю душу и мучила, и заставляла страдать одним всепоглощающим страданием.
Он повернулся лицом к стене, закрыл глаза, спрятал голову в подушку, чтобы ничего не видеть, ничего не слышать.
Он долго лежал так. И он чувствовал, как постепенно уходит из души его тоска, как успокаивается в нем что-то, что мучило его и надрывало грудь.
Он не заметил, как он заснул.
Он всегда спал в это время, и когда до сестер долетело его ровное дыхание, старшая сказала младшей:
— Ну, ведь я же говорила, что с ним ничего.
И она стала говорить, что нельзя Володьку постоянно держать взаперти, что он уже не совсем маленький.
Проснувшись, Володька опять взялся за свои ножницы и бумагу.
Вечером тетка после работы открыла книгу и стала искать место, где она вчера остановилась, а мать, взяв Володьку за талию и заглядывая ему в глаза, спросила:
— Ну, что ж, опять будешь слушать?
Она ожидала, что Володька, как вчера, отложит в сторону ножницы, сложит на коленах руки и будет сидеть прямо и тихо и слушать.
И Володька точно на слова матери поднял голову от бумаги и выпростал пальцы из колец ножниц; но едва взгляд его упал на книгу, губы его скривились и в глазах, вдруг широко открывшихся и остановившихся на книге с таким выражением, как будто он увидел там что-то, на что не мог смотреть без содрогания, загорелась такая тоска, такая мука и вместе ужас и боль.
— Не нужно! — выкрикнул он мучительно и, все не отрывая глаз от книги, произнес потом с тою же болью и мукой: — Мама! Спрячь ты эту книгу!
Больше он ничего не сказал, но за него говорили его глаза, его лицо; они говорили о том, что было в нем в ту минуту и о чем он не мог сказать.
Может мать не совсем поняла его сразу, но все равно она видела его муку и, быстро взяв книгу из рук сестры, положила ее под подушку. Потом она стала целовать Володьку и спрашивала между поцелуями:
— Тебе жалко их, — тех, что описаны в этой книжке? Да, жалко?
И вдруг порывисто поднялась со стула и, подойдя к плетеной старой дорожной корзинке, присела перед ней и подняла крышку.
Она вынула из корзинки, из-под самого низа, тоненькую в крашеной обложке книжку и, позабыв даже закрыть крышку и не уложив как следует вещей в корзинке, как они были уложены раньше, потому что она очень торопилась, вся раскрасневшаяся, с возбужденными глазами, с немного растрепавшейся прической, подошла опять к столу, села на свое место и положила перед собой книжку.
— Вот, — сказала она, обняв Володьку, — слушай, Володька, это другая книжка, это не та; тут, видишь, нарисован на лошади… видишь, в медной шапке с перьями. Это про него написано… Это был такой человек.
Она говорила торопливо, заглядывая Володьке в глаза, и так же торопливо, с румянцем на щеках, разворачивала книжку и все ошибалась: открывала то посредине, то в конце, то первые страницы.
В тот же вечер она прочла эту книжку Володьке всю от начала до конца.
Эта была очень старая, старая книжка; теперь уже ее нигде нельзя найти, ни в одной лавке, ни в одном магазине, ни в одной библиотеке… И я думаю, читатель не посетует на меня, если я вместо следующей главы предложу ему эту Книжку.
Чтобы читатель имел совсем полное представление об этой книжке, ниже я воспроизвожу даже ее заглавную страницу, с заголовком, с рисунком, — совсем так, как она сохранилась у Володькиной матери.
Оружейник Винцент Фламелло, итальянец по происхождению, был занят в своей мастерской, в одной из темных кривых переулков на окраине Парижа, очень важным делом.
Несколько дней тому назад к нему принесли большой тяжелый меч от графа Жофруа.
Меч этот когда-то носил один из предков графа Жофруа.
Теперешний граф Жофруа желал, чтобы оружейник Винцент Фламелло отчистил рукоять меча, кольца и цепи на ножнах и вообще привел оружие в порядок.
Молодой граф Жофруа собирался опоясаться сам дедовским мечом.
Таково было его желание.
И оружейник Винцент Фламелло, в ожидании хорошего вознаграждения, особенно тщательно и с особенным старанием отчищал теперь ржавчину с этого Большого тяжелого меча.
Он решил, что меч выйдет из его мастерской совсем как новый.
Он так был поглощен своею работой, что не заметил, как в его мастерскую вошел человек в длинном черном плаще с надвинутым на глаза капюшоном.
Фламелло только тогда обратил на него внимание, когда вошедший назвал его по имени:
— Фламелло!
Фламелло поднял голову, и как раз в это время человек в плаще сдвинул капюшон на затылок.
Фламелло увидел худое землистого цвета лицо, седую бороду, седые брови и глаза черные, маленькие, пристально на него глядевшие из глубоких впадин.
— Я давно тебя знаю, Фламелло… оружейник Винцент Фламелло…
Но оружейник Винцент Фламелло никогда не знал этого человека.
И он пробормотал в ответ что-то невнятное, смутившись вдруг, сам не зная почему.
Конечно, он мог не знать этого человека и также ничего не было удивительного в том, что старик в капюшоне знал его.
Весь Париж знал оружейника Винцента Фламелло.
Но Фламелло в первую же минуту поразили глаза старика, живые и светлые, как у юноши, глядевшие на него с каким-то особенным выражением, и тон его голоса.
Так никто никогда не говорил с Фламелло.
Фламелло понял сразу, что старик пришел к нему не за тем, чтобы заказать ему оружие.
Иначе он не говорил бы так торжественно и не смотрел бы на него так.
— Запри дверь, — сказал незнакомец.
Это не было приказанием и не было просьбой, но Фламелло тотчас встал и сделал то, что сказал незнакомец.
Потом он возвратился на свое место, к большим стальным тискам с зажатым в них мечом.
— Итак, — произнес незнакомец тихо и все также торжественно, — ты готовишь этот меч для графа?
— Да, — отозвался Фламелло.
— Для того, чтобы граф Жофруа потом обагрил его в крови несчастных, невинных беззащитных?
Фламелло молчал.
Отвечай, Винцент Фламелло!
— Не знаю, — сказал Фламелло.
— Для того, чтобы он обагрил его в крови несчастных, беззащитных и невинных, — повторил старик.
Он умолк на минуту и потом продолжал:
— Но знаешь ли ты, что старый граф Жофруа клялся на этом мече обнажать его только в защиту беззащитных и гонимых? Он клялся в этом при мне…
Фламелло вздрогнул.
С тех пор, как умер старый граф Жофруа, прошло так много времени…
— Кто вы такой, — проговорил он в сильном волнении, тщетно стараясь не выказать его, — что знаете так много?
— Я занимаюсь наукой, — уклончиво отвечал незнакомец, — и потому я знаю так много и живу так долго… И это я говорю тебе правду, что старый Жофруа при мне приносил присягу на этом мече, ибо нас было тридцать и все мы принесли такую присягу ровно сто лет тому назад. Тридцать мечей поднялись сто лет тому назад в защиту гонимых и несчастных. Теперь только два меча не обагрились в крови гонимых; один из них меч Жофруа. Он также неповинен перед справедливостью, как сто лет тому назад. Но ты, Винцент Фламелло, готовишь его на горе и слезы… Если бы ты знал, сколько слез и крови проливается ежедневно только потому, что одни сильны, а другие слабы, ты вычистил бы этот меч не для графа Жофруа…
— Я знаю, что многие несчастны, — сказал Фламелло.
— Но ты не видишь, — продолжал незнакомец, — всех этих слез, и этой крови, и этого страдания, ты не видишь их и сотой доли… А я вижу, и я пришел тебе показать их…
И, подойдя к столу, он отодвинул лежавшие там в беспорядке инструменты и, вынув из-под плаща толстую в кожаном переплете книгу с медными, в виде змеиных головок, застежками, положил ее на очищенное место.
Затем, опустив руку на крышку книги и повернувшись к Фламелло, он сказал:
— Слушай, Фламелло, когда-то я основал орден «Большого Меча» … Теперь нет никого в живых из моих рыцарей; их мечи опозорены, кроме меча Жофруа и моего меча. Но мой меч при мне, а меч Жофруа в твоих руках. Теперь я тебе скажу, кто я. Я — алхимик. После того, как пал последний из моих рыцарей и сам я был ранен и уж не мог владеть мечом, я посвятил себя науке… И я узнал многое. Я живу далеко от людей, но я слышу каждый стон угнетенных и обиженных, каждую просьбу о милости, каждый призыв о защите… И я все записывал в эту книгу уже в продолжение многих лет. Ты не поймешь моих знаков в этой книге, моих букв… Но я знаю заклинание, которое сделает живым каждое слово в моей книге; каждое написанное слово оживет в звуках. Книга заговорит сама. Итак, хочешь ли ты слышат этот стон мира, ты, знавший до сих пор, может быть, только из уст других о скорби человеческой?
Он умолк и, выпрямившись, смотрел на Фламелло в ожидании, что он ответит.
Фламелло затрепетал.
До сих пор он действительно мало думал о людях, обреченных на страдание, но сейчас он почти с ужасом смотрел на книгу алхимика…
Ему казалось, что сердце его разорвется на части, едва приподнимется крышка этой книги.
И он закрыл глаза ладонями, как будто защищаясь от удара.
— Нет, нет! — воскликнул он, — я не хочу этого.
— Тогда, — произнес алхимик и поднял свою книгу, держа ее сверху и снизу обеими руками прямо против Фламелло, — ты пронзишь, быть может этим мечом эти листы скорби и слез?
Фламелло содрогнулся. Он не знал, что делается с ним в эту минуту. Вся душа его, казалось, наполнилась слезами. Он чувствовал, что не может стоять, как стоял до сих пор… Колена словно сами подгибались.
И он опустился на колена и пролепетал:
— О, дайте мне поцеловать край этой книги.
— Клянись же, — раздался громко голос алхимика, — клянись на этих листах печали и скорби, что меч Жофруа останется в твоих руках… и ты выйдешь отсюда защитником гонимых и обиженных! Клянись новый рыцарь Большого Меча!
Фламелло трепещущим голосом стал повторять клятву, которую вслед затем медленно, слово за словом прочел над ним его странный посетитель.
Потом алхимик опоясал его мечом и, еще раз попросив повторить клятву, потребовал от него обещания завтра чуть свет выйти за городские ворота к развалинам одного древнего укрепления.
Затем он ушел.
Когда на другой день Винцент Фламелло, новый рыцарь Большого Меча, с рассветом солнца явился в назначенное место за городскими воротами, его встретил там человек, одетый и вооруженный как на поход, но без меча.
Вместо меча у бедра его висела тяжелая длинная рапира.
Человек держал в поводу двух коней одинаковой масти.
Едва Фламелло показался на развалинах укрепления, он приблизился к нему и преклонил перед ним колено.
— Благородный рыцарь, — сказал он, — я готов вам служить в бою и в странствии, как оруженосец.
При этом он встал с земли и, попросив Фламелло следовать за ним, подвел его к тому месту, где стояли лошади.
За выступом полуразрушенной стены Фламелло увидел великолепной чеканки стальные, украшенные серебром латы, такой же шлем, перчатки, сработанные из мельчайших стальных колечек так чисто, что они казались связанными из блестящей шерсти, щит и большое рыцарское копье.
Фламелло опустился на колени лицом на восток и прочел молитву.
В этой молитве в эту минуту он отдавал свою жизнь на служение угнетенным и гонимым.
И когда, окончив молитву, он встал и, скинув свой плащ, обнажил меч Жофруа и поцеловал его, он ощутил в себе такую ясность духа и такое мужество, что если бы весь мир встал против него, он не опустил бы своего копья перед лицом всего мира.
Оруженосец помог ему одеть броню, застегнул застежки наколенников, подал шлем и затем подвел коня.
Фламелло сел на коня.
Оруженосец последовал его примеру, взяв в левую руку щит Фламелло, а в правую — его копье.
Фламелло опустил забрало шлема и направил коня к воротам, через которые он только что вышел из города.
Над Парижем трепетала утренняя заря.
Стекла в окнах домов в узких решетках их переплетов блестели, как четырехугольные, многогранные, круглые кусочки льда в тонкой черной оправе. Голубые тени пересекали еще влажные от осевшей на них вечерней росы улицы. Голубой туман клубился над Сеной.
Фламелло ехал серединой улицы, прямо сидя в седле, держа руки сложенными одна на другой на луке седла.
Оруженосец следовал за ним.
Подковы их коней звонко стучали по каменной мостовой.
Вдруг Фламелло остановил коня.
Его внимание привлек громкий, визжащий, пронзительный звук, раздавшийся впереди его, со стороны высокого мрачного здания с маленькими далеко одно от другого окошками.
Вслед затем послышалось бряцанье оружия, и минуту спустя Фламелло увидел выходивших попарно из ворот мрачного здания солдат в низких железных шлемах, в железных нагрудниках и с алебардами у плеча.
Солдаты стали в две шеренги у ворот и по команде их офицера одновременно подняли свои алебарды и одновременно брякнули их рукоятями о мостовую.
Из ворот показалась высокая колесница с сидевшей на ней; спиною к лошадям девушкой с обрезанными волосами…
Опять тот же пронзительный, визжащий звук прорезал чистый утренний воздух: ворота закрылись.
Отрывисто, глухо раздались слова команды.
Отряд окружил колесницу.
Скрипнули колеса; громко, отчетливо раздались тяжелые шаги нога в ногу.
Процессия двинулась по улице.
Но Фламелло заступил дорогу.
— Остановись, палач и тюремщик! — крикнул он. — Во имя совести говорю вам: остановись!
Увидев перед собой богато вооруженного рыцаря, с павлиньими перьями на шлеме, быть может приближенного короля, начальник стражи жестом приказал солдатам остановиться и поспешно подошел к Фламелло.
— Я не знаю, кто вы, благородный рыцарь, — заговорил он почтительно, — но вы вероятно знаете графа Жофруа… Эта девушка должна быть казнена сегодня, так как она покушалась на убийство графа… Граф сам хлопотал об этом… Вы можете сами спросить графа…
— Я не знаю графа Жофруа, — перебил его Фламелло, — но тебе вероятно известна эта история, а я хочу ее знать. Ты говоришь, что эта девушка покушалась на убийство?
— Совершенно верно. У графа много земли на окраинах Парижа, несколько десятков кварталов. Проездом когда-нибудь вы вероятно заметили небольшие деревянные домишки? Они почти все в той стороне выстроены на графской земле. Граф сдает свою землю в аренду бедным людям. Но граф любит роскошь и все увеличивал арендную плату, так что многие бедняки остались без жилищ. Эта девушка тоже вместе с отцом и матерью лишилась крова. Мать ее стала нищей, а она, встретив графа во время прогулки, обозвала его палачом и ударила тростью…
— Но ведь ты сказал, что она покушалась еще и на убийство?
— Так хотелось графу. Граф говорит, что трость могла быть отравленной или даже была отравлена; об этом вам самое лучше спросить у графа.
— Значит, ее будут казнить за оскорбление титулованной особы и покушение на убийство?
— Совершенно верно.
— Хорошо, — сказал Фламелло. — Тогда я тоже поеду за ее колесницей. Пусть также казнят и меня, если только на это у них хватит смелости и дерзости; я тоже думаю, что Жофруа не граф, а палач.
На лице офицера появилось смешанное выражение недоумения, страха, растерянности.
— Иди и делай свое дело, — сказал Фламелло.
Все с тем же растерянным выражением на лице начальник тюремной стражи стал на фланге конвоя и скомандовал идти.
Фламелло пропустил процессию мимо себя и двинулся следом в нескольких шагах расстояния от колесницы.
Небольшая площадь, застроенная высокими под черепицей, с узкими окнами, домами была полна народа.
Парижане собрались посмотреть, как отрубят голову оскорбительнице графа Жофруа.
Медленно двигалась колесница.
Солдаты расчищали дорогу. На солнце сверкали их алебарды. Слышались их грубые голоса: они не привыкли церемониться с народом.
Когда становилось особенно тесно, они пускали в дело древки алебард, толкая их окованными в железо концами кого попало и куда попало.
Фламелло ехал за колесницей, по-прежнему прямо сидя на своем коне, с опущенным забралом, с руками в кованых кольчатых перчатках, сложенными на луке седла. Ветер играл перьями на его шлеме.
Почему-то вдруг разнеслась весть, что колесницу сопровождает сам граф Жофруа.
Фламелло видел злые, полные ненависти взгляды, направленные в его сторону, слышал бранные слова, относившиеся к нему или к тому, за кого принимал его народ.
Слово «палач», как искры начинающегося пожара, раздавалось то там, то тут, точно летая над толпой из конца в конец по площади.
Иногда Фламелло взглядывал на девушку, сидевшую на своем позорном табурете на колеснице лицом к нему, и он чувствовал тогда, что его сердце бьется одним стуком вместе с сердцем народа, трепещет одною ненавистью к «палачу».
Уже недалеко оставалось до эшафота…
На его возвышении Фламелло увидел человека, одетого во все красное: в красном берете, в красном камзоле.
На полу лежал его короткий красный плащ.
Человек стоял, скрестив на груди сильные мускулистые руки, прислонившись спиной к перилам помоста и заложив нога за ногу.
Вокруг эшафота в один ряд сверкали алебарды.
Фламелло подумал, что правому суду незачем искать защиты у алебард…
Когда процессия приблизилась к небольшой площадке перед эшафотом, свободной от публики, конвойный офицер подошел к начальнику отряда, охранявшего эшафот, и с минуту беседовал с ним, несколько раз указав глазами на Фламелло.
Фламелло заметил замешательство на лицах обоих офицеров.
Потом офицер, охранявший эшафот, куда-то скрылся на очень короткое время и, появившись опять на своем месте, скомандовал своим солдатам сомкнуться в колонну головой к Фламелло.
Фламелло понял, что настала минута действовать.
Он поднял забрало и, повернувшись к народу, крикнул громко, на всю площадь:
— Вы знаете, что она невиновата, правосудие обмануто графом Жофруа!.. Скажи же свое слово, великий французский народ!
На площади настало гробовое молчание.
Потом в разных местах раздались отдельные возгласы:
— Смотрите, смотрите, это не он, не Жофруа!.. Это другой рыцарь!
И вдруг, словно шквал, пронеслось над всею площадью:
— Да здравствует справедливость! Долой Жофруа! Долой палача!
Все лица, все взоры были обращены на Фламелло.
Фламелло обнажил меч.
— За ним! — раздались голоса.
Оруженосец подал Фламелло щит и сам обнажил рапиру.
В конвой из толпы полетели камни. Несколько человек, у которых с собой оказались поясные ножи пробрались ближе к Фламелло и сгруппировались вокруг него.
Солдаты сделали было попытку атаковать Фламелло, но их алебарды, ударяясь о стальные латы рыцаря, только высекали искры.
А у Фламелло точно удесятерились силы. Его меч, честный меч старого Жофруа, наносил страшные раны.
Раздув ноздри, с налитыми кровью глазами стоял под ним его конь.
Люди, собравшиеся около Фламелло, завладевали оружием павших солдат, их алебардами и палашами и шились рядом с Фламелло.
Солдаты стали отступать.
— Спасайте девушку, спасайте девушку! Не теряйте времени! — кричали из толпы.
Фламелло повернул коня, подъехал к колеснице и помог девушке перебраться к себе в седло. Он выбрался из толпы и поскакал по улице, сопровождаемый своим оруженосцем.
А на площади толпа ломала помост.
С треском падали бревна и доски.
Казалось, не люди, а что-то стихийное, всесокрушающее бушевало на площади.
И, подобно раскатам грома, перекатывались из конца в конец несмолкаемые крики:
— Долой Жофруа! Да здравствует справедливость!
Прошло несколько дней после описанных событий.
В королевском замке происходил турнир.
На турнир собралось, кроме французских рыцарей, много иноземных, из Венеции, из Рима, из Мадрида, из Кракова, из Праги, из Варшавы…
Веяли перья на шлемах, сверкали дорогие доспехи, ржали кони в золотых и серебряных уборах, покрытые шелковыми, шитыми золотом попонами.
На трибунах для зрителей колыхались гирлянды цветов и зелени.
Среди рыцарей находился и Жофруа.
Именно для этого турнира он готовил свой дедовский меч.
Но в назначенный оружейником Винцентом Фламелло день слуги Жофруа, явившиеся в его мастерскую за оружием своего господина, не нашли ни самого оружейника, ни меча.
Винцент Фламелло исчез, неизвестно куда…
Вместе с ним исчез и меч.
Граф Жофруа должен был явиться на турнир с другим мечом.
Но все равно граф Жофруа успел уже одержать две победы над двумя венецианскими рыцарями на мечах и вышиб из седла копьем одного римского рыцаря.
Из лож для зрителей к ногам его коня летели букеты цветов.
Граф Жофруа стоял посредине арены, на которой среди цветов алели пятна крови его противников.
Он стоял один посреди арены, потому что больше не находилось рыцаря, пожелавшего бы скрестить меч с его мечом.
И уже придворный певец, с вдохновенным взором, с русыми кудрями, лежавшими волной на кружевах голубого колета, встал со своего места и готовился прославить имя его на струнах и в красивых стихах…
И уж отбросил за плечо край голубого плаща и перебирал пальцами струны гитары…
Но в это время раздался звук рога, возвещавший о прибытии нового рыцаря.
Взоры всех обратились в ту сторону, откуда он должен был появиться.
И он въехал величественно и тихо на вороном коне в красной попоне. Темным блеском переливали его стальные латы и шлем.
Он приблизился к Жофруа на расстояние удара копьем и, повернув копье тупым концом, слегка стукнул им в щит Жофруа.
Этим он принимал вызов Жофруа.
Жофруа повернул коня, чтобы занять позицию и очистить центр арены для схватки, но рыцарь в стальных латах остановил его.
— Граф Жофруа! — сказал он громко, так что его голос раздался во всех углах арены, достиг королевской ложи и трибун, занятых придворными дамами и вельможами. — Граф Жофруа, я принимаю твой вызов. Но я явился сюда от лица многих тобой обиженных для того, чтобы вызвать тебя на смертный бой за их слезы, за их поруганную честь, за поруганную правду… Пусть Бог решит, справедливо ли мое обвинение. Но прежде чем падешь ты или паду я, я должен сказать тебе, в чем я тебя обвиняю.
На трибунах и в рядах рыцарей послышался ропот.
Всем казалось, что так может говорить только безумный или человек, введенный в заблуждение… Каков бы ни был граф Жофруа, он прежде всего был рыцарь и до сих пор, с достоинством носил это звание.
— Не мешайте совершиться правосудию Божию, — сказал рыцарь в стальных латах. — Если мое обвинение кажется вам несправедливым, зачем вы ропщете? Господь Сам покарает меня, склонив весы победы в сторону моею противника.
Он продолжал:
— Граф Жофруа, я обвиняю тебя в том, что ты обманул правосудие, возведя страшную клевету на девушку, провинившуюся только в том, что она назвала тебя настоящим именем, ибо разве не был ты палачом по отношению к бедным людям, поселившимся на твоей земле?! Разве не отнимал ты у них как ростовщик, последние крохи? разве хоть раз тронули тебя их слезы?
И, протянув руку по направленно к Жофруа, он воскликнул:
— Я вызываю тебя, палач и обманщик правосудия, во имя поруганной тобою правды человеческой и Божеской.
Мертвое молчание воцарилось на арене.
Слышно было только, как лошади грызли удила или рыли кованым копытом песок арены.
На мгновение у всех мелькнула мысль, что рыцарь в стальных вороненых латах — тот самый, что несколько дней тому назад разбил конвой, сопровождавший оскорбительницу Жофруа на место казни.
Многие передавали шепотом друг другу это соображение.
Но все равно это обстоятельство не меняло дела.
Рыцарь, отбивший девушку, заблуждался он или нет, действовал во имя правосудия. Конечно, он употребил насилие, но и всякий другой рыцарь на его месте поступил бы так же, ибо нельзя было терять времени, когда уже топор висел над головой жертвы.
Теперь уже положение представлялось всем более серьезным, чем вначале.
На графа Жофруа взводились тяжелые обвинения. Косвенно они касались и всего рыцарства, и, конечно, рыцарь, вызвавший Жофруа, должен был понимать это.
Вызывая Жофруа, он не только защищал правосудие, — он защищал честь рыцарства.
И когда послышался топот коней обоих противников, многие сказали в сердце своем:
— Боже, подай свою мощь правому.
Рыцари сшиблись посредине арены, против королевской ложи.
Пока они бились на копьях.
От могучих ударов из их щитов полетели искры. Но ни тот, ни другой не качнулся в седле. Только кони поднялись на дыбы, осев на задние ноги и зарыв копыта в песок по самые бабки, так что хвосты их легли на песок.
После второй схватки вместе со стуком насталенных наконечников копий о сталь щитов послышался громкий, сухой треск.
Древки копий сломались.
Рыцари обнажили мечи.
Рыцарь в вороненых латах отбросил свой щит, измятый ударами противника, и, подняв меч обеими руками и подавшись всем корпусом вперед, глубоко кольнул бока коня острыми шипами наколенников.
Конь вздрогнул и, раздув ноздри, с свободно повисшими, отделанными в серебре поводьями, ринулся навстречу Жофруа, недвижно остановившемуся на месте последней схватки, прикрывшемуся шитом и поднявшему меч несколько наклонно вдоль шеи коня.
Он ждал противника, уверенный в своей победе.
Он готовился нанести ему удар в левую сторону груди, ничем теперь незащищенною, кроме брони.
И когда Винцент Фламелло, ибо это был он, был всего на расстоянии шага от него, он быстро поднял щит над головою и, скрывшись совсем под ним, взмахнул мечом.
Но Жофруа не мог предвидеть одного обстоятельства…
Для более сильного удара Фламелло поднялся на стременах во весь рост, и меч Жофруа скользнул только по его ноге несколько выше колена…
В ту же минуту щит Жофруа раскололся на две половины, и сам он с разрубленною головой свалился на землю.
Поединок кончился.
Около Жофруа хлопотали врач, его оруженосец и слуги.
Фламелло остановился против ложи короля и поднял забрало.
— Великий король, — сказал он, — Бог покарал виновного… Ты, наш земной властелин, возьми под свою защиту невинно оклеветанных графом и бедных людей, ставших нищими через его жадность к золоту.
Сказав это, он повернул коня и направил его через арену к выездной арке.
А над трупом Жофруа высоко в небе каркал ворон.
Тихо было на арене, на трибунах и в королевской ложе.
Только карканье ворона одно звучало в вышине.
При въезде на арену Фламелло записался рыцарем «Большого Меча».
Кто-то вспомнил, что орден Большого Меча теперь уже не существует, но знали также, что основатель ордена — великий ученый муж, постигший тайны природы, и о нем ходила легенда, что он жив и посейчас.
Рыцарь Большого Меча появился неожиданно и исчез, не сказав о себе больше ни слова.
И он казался многим, как перст судьбы, как вставший из могилы один из тридцати, когда-то составлявших орден.
Во всяком случай король назначил строжайшее расследование по делу Жофруа.
При этом открылось много злоупотреблений.
Все обиженные графом были вознаграждены из королевской казны.
Не удалось только разыскать девушки, оскорбившей Жофруа, потому что никому не пришло в голову заглянуть в развалины старого, давным-давно брошенного укрепления за городскими воротами.
Нужно сказать здесь, что ее скрыл там оруженосец Фламелло.
Там же, в подвальном этаже развалившейся башни, скрывались и оруженосец, и Фламелло, и великий ученый старец, основавший когда-то орден Большого Меча.
Он приютил у себя девушку и Фламелло.
Остается еще сказать, что Фламелло разыскал мать девушки и вскоре после того обвенчался в одной бедной церкви на девушке.
Они стали жить вместе со старым ученым.
Но Фламелло до конца жизни не забыл своей клятвы, произнесенной на листах скорби.
Он не жил затворником, как старый ученый.
Каждый день он одевался в бедное платье и уходил в город.
Он проводил там время в кварталах, населенных бедными людьми, внимательно ко всему приглядываясь и прислушиваясь.
И когда он узнавал о каком-нибудь насилии, учиненном кем бы то, ни было, он брал меч старого Жофруа.
Часто в часы веселого пира в замке какого-нибудь могущественного графа или князя у ворот замка стоял рыцарь в стальных вороненых латах и стучал копьем в ворота.
Часто среди воплей и стонов, когда какой-нибудь безбожный рыцарь вместе со своими вассалами ради потехи нападал на незащищенное селение и зажигал хижины, и бил жителей, раздавался громко его голос:
— Стойте, палачи и мучители!
И на кровавом фоне пожара вырисовывалась его фигура на вороном коне, покрытом красной попоной.
И часто один крик: «Смотрите, рыцарь Большого Меча!» поселял ужас в сердцах.
Один странствующий бедный певец даже сочинил про него песню…
Я могу ее привести здесь целиком.
Вот она.
Я не знаю, понравилась ли читателю эта старая легенда о Винценте Фламелло, последнем рыцаре Большого Меча.
Но Володька прослушал ее от начала до конца.
Он слушал ее с широко открытыми блестевшими глазами, со слабым румянцем на бледных щеках, не шевелясь, не двигаясь с места.
Казалось, перед ними совершалось что-то, чего он никогда не проходили какие-то видения, и он боялся сделать лишнее движение, боялся шелохнуться, как будто боялся разрушить этот чудесный мир, эти светлые грезы.
И когда его мать закрыла книжку и, повернувшись к нему, спросила:
— Ну, что, нравится тебе это?
И, как всегда, когда говорила с ним, обняла его за талию и заглянула ему ласково в лицо, — все его лицо вдруг преобразилось, точно озарилось светом.
Он смотрел на мать и в то же время, казалось, видел еще те чудесные образы, и в ушах его еще звучали голоса из того далекого мира.
Он мигнул ресницами, и его тонкие бледные, теперь чуть-чуть зарумянившиеся губы слабо вздрогнули трепетной улыбкой.
— Я тоже буду рыцарь Большого Меча…
— Как Винцент Фламелло? — спросила мать.
— Да, как Винцент Фламелло.
Он говорил медленно и тихо и прямо глядел перед собою ясным, тихо-восторженным взором.
В нем давно уже сложилось это решение, — что он станет как Винцент Фламелло, — с первых же строк этой старой легенды.
Во время чтения он уже не жил своею жизнью, а жизнью Винцента Фламелло, как будто сам он был действующее лицо в этой легенде, как будто он был постоянно рядом с Винцентом Фламелло, и, когда кончилось повествование о Винценте Фламелло, эта старая легенда кончилась только в книге и не кончилась для него, потому что он был жив и его жизнь все равно будет продолжением легенды…
И эта жизнь казалась ему необыкновенно прекрасной, и чудесной; чудесной, как легенда.
Он заснул с этими мыслями.
Но он не чувствовал, как засыпает сначала только потускнели и спутались образы, навеянные легендой, а потом словно озарились новым светом.
Точно он только закрыл и открыл глаза, и когда открыл их, — уже открыл в новой жизни.
Ему снился странный сон.
Как будто нет в их комнатке ли тетки, ни матери, а один он.
И вдруг тихо отворилась дверь, и в комнату вошел тот самый старик, который был нарисован в книжке в мастерской Фламелло…
Володька узнал его сразу по его седой бороде и по темному плащу.
Он подошел к Володьке и сказал:
— Володька, я еще живу до сих пор, а Винцент Фламелло умер… Я принес тебе меч старого Жофруа, чтобы ты заступался за бедных людей. Кроме того, я принес тебе и многое другое, что требуется для рыцаря.
И он положил на стол большой узел, из которого торчала с одной стороны рукоятка меча, а с другой — его конец, оправленный во что-то, блестящее (меч был в ножнах).
Он развязал узел и стал раскладывать на столе разные вещи, бывшие в узле.
Володька увидел шлем с перьями, панцирь, щит, перчатки.
Он потрогал их руками; все вещи были из железа и звенели, как чайные ложки в стакане.
— Теперь одевайся, — сказал старик.
Володька стал на постели, и старик подал ему панцирь и сказал:
— Сперва надень вот это.
И показал, как нужно одеть панцирь, помогая при этом и сам застегнуть кое-где пуговицы, приходившиеся сзади, совершенно так как делала это тетка, когда одевала Володьку по утрам.
Володька одел панцирь.
Старик надвинул ему на голову шлем дал в одну руку щит, а в другую — меч и потом подвел Володьку к иконе.
— Стань на коленки, — сказал он.
Володька стал.
Старик сложил ему крестообразно на груди руки и, став позади его, опять сказал:
— Теперь повторяй за мной молитву.
И он заговорил, немного шамкая, как все старики, но очень внятно.
А Володька повторял за ним каждое слово.
Он говорил:
— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, я, Владимир Свербиенко, буду заступаться за всех бедных, несчастных отныне и вовеки. Аминь.
— Встань, — сказал старик.
Володька встал.
— Теперь поцелуй икону.
Володька поцеловал икону.
— Теперь поцелуй листы скорби.
И при этом лицо у старика стало очень строгое, как у учителя, и Володька понял, что если он не поцелует листов скорби, старик отнимет у него меч старого Жофруа и все другое, что принес в узле.
— Хорошо, — сказал Володька и почувствовал, как у него вдруг заныло сердце. Но в то же время ему захотелось поцеловать эти листы скорби.
Они стали ему необыкновенно дороги и близки в ту минуту.
Как будто эти листы скорби были живые люди, которых ему было жалко, невыразимо жалко.
Старик достал откуда-то ту самую книгу, что читала ему тетка, о бедных, страдающих людях, а может быть не ту, а другую, только все равно что ту — тоже, о бедных людях, и сказал:
— Целуй!
Володька поцеловал листы скорби.
— Теперь все, — сказал старик, — ты сделался рыцарем Большого Меча. Поэтому теперь ты должен заступаться за всех, кого обижают.
— Я буду заступаться, — сказал Володька.
— Не щадя своего живота, — сказал старик.
— Не щадя живота, — повторил Володька.
— И тогда про тебя певцы будут петь песни, — продолжал старик, — и будут любить бедные люди.
Потом старик вдруг исчез.
Володька знал, что он — волшебный старик, поэтому его это нисколько не поразило.
Поразило его другое: он вдруг увидел себя лежащим на своей постели, на сундуке, без панциря без шлема, без меча… Он проснулся.
Он, с недоумением оглянулся вокруг. Он не знал, как он заснул, как проснулся…
Он ничего не знал, что было с ним после того, как старик, принесший ему меч Жофруа, пропал неизвестно куда.
Он не мог также определить времени, когда приходил к нему старик.
Но старик тут был; он это знал.
Может быть, с ним, с Володькой, случилось что-нибудь странное, что-нибудь, что бывает всегда с такими людьми, как Винцент Фламелло, что ни с каким обыкновенным человеком не бывает.
Он вспомнил, как он целовал листы скорби.
И все другое вспомнил ясно, отчетливо.
Он посмотрел на мать и тетку, из которых одна умывалась, а другая причесывалась, потому что было уже утро, и сказал:
— Значит, вы меня раздели, когда я спал!
Они не поняли, про что он говорит, и мать, закалывая косу на затылке, сказала:
— Погоди, я тебе сейчас помогу одеться.
И, поправив еще раз прическу обеими руками перед зеркалом, подошла к нему и сняла со щитка стула его платье.
— А где же мой шлем и панцирь? — спросил Володька.
Мать, приготовившаяся было надеть на него верхнюю рубашку, опустила вниз руки с рубашкой и взглянула на него широко открытыми глазами.
— Что? — сказала она, возвысив голос и наклонившись к нему, так как ей казалось, что она не совсем хорошо расслышала, что сказал Володька.
— Мой шлем и панцирь, — повторил Володька и добавил немного погодя, видя по глазам матери, что она все-таки его не понимает: — и меч Жофруа.
Володькина мать повернулась к сестре и улыбнулась.
— Ты слышишь? Значит ему все это приснилось…
— Да нет же, не приснилось! — крикнул Володька, — он был тут, этот старик, и сделал меня рыцарем Большого Меча.
— Ну, что, ну, что, — заговорила старшая сестра, утираясь полотенцем и из-под полотенца взглядывая на младшую. — Не говорила я тебе — не нужно было читать ему эту книгу.
— Отдайте мне меч Жофруа! — крикнул Володька.
Он поворачивал голову из стороны в сторону, останавливая глаза то на матери, то на тетке.
И вдруг он лег на постель боком, подогнул колена, сгорбился, съежился и заплакал.
Его мать стояла посреди комнаты, опустив руки вдоль тела и опустив голову.
Потом она тихо подошла к Володьке, села на сундук и, нагнувшись к нему, зашептала:
— Ну, хорошо, ну, хорошо… Это верно, что старик тебе приснился, потому что ведь он далеко отсюда, во Франции, но я все равно достану тебе меч Жофруа и панцирь, и шлем, и ты будешь у меня рыцарем…
Она помолчала немного.
— Ну, давай одеваться.
Володька стал одеваться.
На глазах его еще блестели слезы, но он уже смеялся и не спускал глаз с матери и говорил:
— Знаю, знаю, это все тетя… она все попрятала…
— Одевайся, одевайся, — говорила тетка.
Мать помогала одеваться Володьке, и глаза у нее были задумчивые и чуть-чуть точно подернутые влагой, Она никогда не любила так своего Володьку, как в эту минуту.
Почти каждый день потом, по нескольку раз в день, Володька подходил к матери и спрашивал потихоньку:
— Когда же ты отдашь меч Жофруа?
— Подожди, подожди, — отвечала мать, — вот дай кончить работу.
И она шила с лихорадочною поспешностью и иногда, когда она шила, она взглядывала на Володьку и говорила:
— Вот кончу, подожди…
И глаза у нее блестели и на щеках вспыхивал румянец.
Раз, проснувшись утром, Володька увидел на столе почти такой же узел, какой принес ему в ту памятную ночь старик с седой бородой.
Володька до сих пор верил, что старик ему не приснился, а действительно приходил в ту ночь.
И так же из узла торчал меч с золотой рукояткой и в ножнах в золотой оправе.
Точь-в-точь как меч на картинке — меч старого Жофруа.
Правда, этот меч был жестяной, как и все вещи, оказавшиеся в узле. Мать купила их в игрушечном магазине, в рассрочку; она шила платье хозяйке магазина, и хозяйка согласилась уступить ей все рыцарское вооружение на очень льготных условиях.
Но ведь этого же ничего не знал Володька, и когда на него надели панцирь и шлем и опоясали мечом, мать сказала ему:
— Вот теперь ты мой настоящий маленький рыцарь…
И, отойдя в сторону, взглянула на него издали. Володька обнажил меч и, подняв его совсем так, как Винцент Фламелло, произнес картавя немного.
— Теперь меч Жофруа у меня: и я буду заступаться за бедных людей.
Каждый день он одевался в свои рыцарские доспехи и пристегивал меч к кольцам панциря.
Но, помимо этого панциря и этого меча, его жизнь оставалась такою же, как была раньше. В ней не было ничего, что было в жизни Винцента Фламелло.
А он помнил, как он целовал листы скорби… И когда он вспоминал об этом, он искал глазами книгу, что когда-то читала ему тетка, ту книгу о бедных людях.
А книги не было.
И его сердце сжималось тоскливо и больно… Как будто эти бедные люди страдали и мучились где-то далеко-далеко, и ждали его, своего рыцаря.
Сначала его занимал только этот блестящий панцирь, но теперь ему хотелось другого, хотелось того, что было в легенде.
Его мучил этот поцелуй его на листах скорби. Раз, когда мать и тетка отлучились ненадолго в соседнюю комнату к заказчице, он тихонько вышел в коридор, а оттуда на улицу.
Он пошел по улице, этот маленький рыцарь, в шлеме и панцире с «мечом Жофруа».
Он не знал, куда он идет. Он чувствовал только, что он не может не идти, не может дольше оставаться в своей маленькой комнатке.
Разве он не дал клятву, как Винцент Фламелло, и не целовал листы скорби?
Ноющая боль сосала его сердце по тем несчастным, страдающим, о которых он узнал в первый раз из той книги, и что-то, что было свыше его силы, тянуло его к ним, к этим людям.
На минуту он забыл даже, что он рыцарь Большого Меча; ему хотелось только быть с ними, с этими людьми.
Казалось, его неразрывно связал с ними этот поцелуй на листах скорби.
И вдруг он увидел того человека нищего, что недели три тому назад видел из окна коридора.
Сегодня было совсем тепло, солнце ярко светило, и нищий не ежился, как тогда, но все же он был такой несчастный, такой жалкий.
Он стоял у ворот одного Большого каменного дома и, когда проходил кто-нибудь по тротуару, быстро подходил и долго потом шел следом, согнувшись, и, должно быть, просил о чем-то, потому что такие у него были глаза при этом и такое лицо…
Рыцарь Большого Меча хотел было обратиться к нему с вопросом, что ему нужно и не может ли он помочь ему, но в это время парадная дверь отворилась и на подъезд из дома вышел высокий господин с черными усами в длинном пальто и цилиндре.
Он остановился на подъезде и поманил пальцем дворника.
Дворник сгонял метлой воду с тротуара и, когда увидел господина в цилиндре, снял шапку и стоял так без шапки, держа ее в одной руке, а метлу в другой.
Он торопливо подошел к господину в цилиндре, а тот, натягивая желтые перчатки, слегка повел глазами и головой в сторону нищего и сказал:
— Сколько раз говорил гнать их отсюда!
Что было потом, рыцарь Большого Меча хорошенько не помнил.
В памяти у него осталось только бородатое широкое лицо дворника и его большая рука, лежавшая на плече нищего, и лицо этого нищего, немного испуганное, и его глаза с красными веками…
Рыцарь Большого Меча заступил дорогу господину, готовившемуся сойти на мостовую, и обнажив свой меч, крикнул громко:
— Ты гонишь несчастного, а я — рыцарь всех несчастных. Не смей делать этого!
Глаза его щеки загорелись румянцем.
— Не смей! — повторил он.
Господин смотрел на него с недоумением и с недоумением оглядывался вокруг.
Потом он улыбнулся чуть-чуть под усами и спросил.
— Как же вас звать, благородный рыцарь?
— Владимир Свирбиенко, — ответил рыцарь Большого Меча и добавил, строго сдвинув светлые брови: — Нельзя обижать бедных.
Острие его меча почти касалось господина. Господин отступил.
— Или тебе его не жалко? — продолжал рыцарь Большого Меча, — ты посмотри, какой он несчастный… А ты богатый…
И, должно быть, было что-то особенное в его лице, в выражении глаз и в тоне голоса, когда он говорил это, потому что господин в цилиндре вдруг перестал улыбаться, и рыцарь Большого Меча заметил, как передернулись его тонкие губы.
А рыцарь Большого Меча в эту минуту был совсем, как Винцент Фламелло. Он не сознавал даже хорошенько, где он, близко ли, далеко ли от своей квартиры и когда ушел оттуда, и очутился здесь; как будто из своей обыденной жизни, которую он вел всегда, он ушел в ту книгу, что читала ему мать, сам стал действующим лицом в книге, и все, что было описано в книге, ожило, тоже стало жизнью.
Как будто и молодой Жофруа находился тоже где-то тут неподалеку, и им обиженные люди, и девушка, назвавшая его палачом…
Целые фразы и отдельные слова из книги приходили на память, точно он слышал их недавно или сам говорил.
Казалось, вселился в него дух Фламелло, живший на страницах легенды.
Рыцарь Большого Меча готовился нанести удар и уже поднял меч…
Но в этот момент он почувствовал на своем плече чью-то руку. Он чувствовал, как рука скользнула от плеча ниже к локтю и крепко сжала локоть.
Он невольно опустил меч.
Но он не оборачивался назад, потому что в ту минуту он меньше всего думал о себе, и ему было все равно, что сейчас с ним будет.
Может быть, сейчас его схватят, свяжут ему руки и отведут в тюрьму. Может быть, человек, схвативший его за руку, начальник стражи и за ним стоите эта стража в низеньких железных касках, в железных нагрудниках и с алебардами в руках.
Он был полон негодования против этого человека, прогнавшего нищего, и смотрел на него и шевелил губами, ища слов, чтобы сказать ему что-нибудь, чтобы этот человек понял, как он низок и гадок.
Но он ничего не мог сказать ему…
Только губы его трепетно вздрагивали.
— Ну, полно, полно! — услышал он над собой незнакомый голос.
Рука, державшая его за локоть, оставила локоть и перехватила ему руку около кисти, слегка отгибая руку назад.
— Полно, оставьте его…
Голос был тихий, как будто человек нарочно понизил голос, чтобы его мог слышать только один рыцарь Большого Меча.
И рыцарь, Большого Меча, по тону ли этого голоса, или почему другому, почувствовал вдруг, что за спиной у него стоит не враг, не палач, а кто-то, кто может понять его муку и его негодование.
Он быстро повернулся и увидел перед собой человека в круглой шляпе, в темной крылатке и в больших матерчатых калошах-ботиках.
Он прямо взглянул в глаза этому человеку, и когда он взглянул ему в глаза, на глазах его навернулись слезы и опять нервно дрогнули его губы.
— Да как же! — выкрикнул он, чуть-чуть краснея, — да ведь разве же можно так?!
Он испытывал великую жалость к нищему, потому что за него некому было заступиться, и в его душе закипали слезы и об этом нищем, и о том, что он один, только один заступился за него, а больше, кажется, никто не хотел понять, что нужно вступиться за обиженного…
И он пристально, с выражением мучительного вопроса, смотрел в глаза человеку в крылатке и думал, понимает ли он его, или тоже не понимает.
И ему вдруг показалось, что в этих глазах, глубоко впавших, с маленькими морщинами, расходившимися лучеобразно к вискам, светится что-то глубокое, какая-то мысль, которую человек этот затаил в себе, и о ней никто не узнает, потому что он никому о ней не скажет, и в глазах горит только ее отблеск…
— Кто вы? — спросил рыцарь Большого Меча переменившимся голосом.
Он даже вздрогнул.
Этот человек так был не похож на других людей. Он сейчас только подумал об этом.
В нем все было обыкновенно, и даже глаза его, когда рыцарь Большого Меча спросил «кто вы», как будто потухли вдруг. Но это то и отличало его от других людей — эта тайная мысль, скрытая глубоко и на одну минуту сверкнувшая в глазах и опять словно потонувшая в них.
И почему эта мысль загорелась в его глазах, когда он увидел рыцаря Большого Меча?
— Вы — алхимик? — сказал рыцарь Большого Меча.
На минуту в лице человека в крылатке появилось недоумение. Потом глаза его скользнули быстро по всей фигуре рыцаря Большого Меча и остановились на его лице с выражением величайшего любопытства.
— Вы — алхимик, — повторил рыцарь Большого Меча утвердительно, уже не в форме вопроса. Он и правда так думал в ту минуту.
— А кто вы? — спросил человек в крылатке.
— Я — рыцарь Большого Меча, — ответил рыцарь Большого Меча, — я поклялся на листах скорби заступаться за несчастных и обиженных.
Он вопросительно взглянул на «алхимика». Он уже не сомневался, что перед ним алхимик. Он не знал только, тот ли это алхимик или другой.
И потому он нарочно упомянул о листах скорби.
Ему хотелось знать, известно ли этому человеку о листах скорби.
И, должно быть, «алхимик» понял, зачем рыцарь Большого Меча заговорил о листах скорби и почему так вопросительно смотрел ему в лицо.
Он сразу вдруг стал необыкновенно серьезен, — так же серьезен, как рыцарь Большого Меча.
— Я ничего не знаю о листах скорби, про которые вы говорите, — ответил он, — но во всяком случае не сделаете ли вы мне честь посетить меня?..
— Хорошо, — ответил рыцарь Большого Меча.
Он теперь уже ни на минуту не сомневался, что человек в крылатке — не совсем обыкновенный человек.
Человек в крылатке даже говорил, как раз так, как объяснялись между собой герои легенды о рыцаре Фламелло.
И он вложил меч в ножны и сказал:
— Пойдемте.
Он вполне доверялся человеку в крылатке.
И они пошли рядом, рыцарь Большого Меча и этот «алхимик», как два друга, живущие одною жизнью, ищущие одной правды.
Они шли по кривым грязным переулкам, застроенным каменными, с облупившейся штукатуркой, с темными пятнами от сырости, домами, минуя грязные лужи или проходя через них по прогнившим, осклизлым от грязи доскам, положенным временно вместо мостков.
Они оба молчали.
Они были уже очень далеки от места их первой встречи, когда «алхимик» остановился и сказал:
— Ну, вот, мы и пришли.
Перед ними был большой трехэтажный дом с маленькими темными окошками и двумя подъездами. Каменные ступеньки, которые вели к подъездным дверям, были сплошь покрыты тонким липким слоем грязи. Такую же гряз рыцарь Большого Меча ощутил под своими ногами на каменной лестнице, когда «алхимик» отворил дверь, и они вошли в дом и стали подниматься по лестнице.
Удушливый, смрадный запах стоял на лестнице.
«Алхимик» жил на третьем этаже, и рыцарь Большого Меча порядочно устал, пока добрался до его комнаты. Все-таки он чувствовал себя много лучше в этой комнате. От вони на лестнице, от усталости у него начинала болеть голова, а в комнате было светло и воздух был чище.
Он обрадовался и тому, что светло, и тому, что открыта форточка в окошке, и тому, что около окошка увидел большое покойное кресло.
Он сейчас же забрался на это кресло.
«Алхимик» снял крылатку и сел против него на стуле.
— Расскажите мне, — сказал он, — как вы клялись на листах скорби.
Рыцарь Большого Меча ждал именно этого вопроса и только попросил «алхимика» подождать, пока он отдохнет.
Потом он приступил к рассказу.
Сначала он рассказал о книге, из которой узнал о рыцаре Фламелло, о графе Жофруа и об алхимике, затем передал историю своего знакомства с этим алхимиком.
Со всеми подробностями он рассказал, как алхимик посвятил его в рыцари и заставил поклясться на листах скорби.
Когда он кончил, «алхимик», сидевший теперь перед ним на стуле и внимательно его слушавший, сказал:
— Могу вас уверить и даже, если хотите, поклясться в этом, все это вам приснилось, потому что, если бы алхимик точно приходил к вам, он не потребовал бы от вас непременного обязательства заступаться за обиженных с мечом в руках.
— Почему? — спросил рыцарь Большого Меча.
— А потому, — ответил «алхимик», — что представьте себе следующее. Представьте себе, что вы напали на безоружного, как, впрочем, оно и было с вами в действительности… Ведь вы напали на безоружного?
Против этого рыцарь Большого Меча ничего не мог возразить.
— Да, — сказал он.
— А разве хорошо нападать на безоружного? У вас был меч, а у него ничего; ясное дело, вы могли его убить; ему нечем было защищаться.
На это рыцарь Большого Меча уже знал, что ответить.
— Так пусть он вооружится! — воскликнул он.
— А если он не может вооружиться?
— Ну как не может! Может.
— Или не хочет?.. Ведь не можете же вы ему приказать, чтобы он непременно вооружался. Я думаю, что и Фламелло не напал бы на безоружного. Видите, в прежнее время каждый гражданин носил оружие, а теперь никто не носит оружия кроме разбойников.
Тут «алхимик» сощурил глаза и, глядя прямо в глаза рыцарю Большого Меча, добавил, улыбнувшись:
— Вот вас, например, тоже можно принять за разбойника, потому что вы вооруженный.
— Я — рыцарь, — сказал рыцарь Большого Меча и сдвинул брови.
Он не знал, что ответить «алхимику», но это слово «разбойник» всколыхнуло всю его рыцарскую гордость.
— Если вы рыцарь, — продолжал «алхимик», — то вам все равно незачем носить оружия, потому что, повторяю, нехорошо ходить вооруженным среди безоружных… Ведь если вы присвоили себе оружие, опять-таки говорю вам, вам придется воевать с безоружными, а это бессовестно…
Рыцарю Большого Меча стало обидно, почему теперь не носят оружия. Воевать с безоружным казалось ему действительно не по-рыцарски.
«Алхимик» продолжал:
— Кровопролитие даже запретил нам Бог значит проливающие кровь поступают против заповедей Божиих; значит, они не имеют права судить, что хорошо, что дурно… Если они станут говорить: «тот-то поступает несправедливо», им самим всегда можно ответить: «А ты зачем носишь меч с собою?..» Еще Спаситель сказал: «Вложи меч твой в ножны…».
У рыцаря Большого Меча на глазах выступили слезы…
Он знал, что есть сильные и слабые люди, и сильные обижают слабых и нельзя вступиться за слабых, потому что Спаситель, защитник слабых, сказал: «Вложи меч твой в ножны».
Но нужно же, нужно помочь слабым, а он не знал, как помочь.
Тоска охватила его душу, и душа опять закипала слезами.
Весь его рыцарский наряд и этот меч Жофруа казались ему теперь совсем ненужными и лишними.
Ему даже словно неловко было в нем, точно на нем было что-то чужое.
Ему стыдно было этих блестящих лат, этого шлема, как будто он вырядился в них, в эти латы, и надел этот шлем так, по глупости.
И он покраснел от стыда, когда подумал, как он покажется так на улице людям.
Но нельзя же оставить обиженных без помощи и обидчиков без наказания.
И он поднял глаза, полные слез, на «алхимика» и спросил:
— Но как же быть?.. Ведь нужно же наказать таких людей. — Нет, — ответил «алхимик», — потому что Спаситель и наказывать не велел… Спаситель накажет Сам тех, кто не раскается, а наказывать нельзя, потому что, повторяю, ведь велел же он вложить меч в ножны, когда Его апостол обнажил меч, чтобы наказать Его гонителей.
Рыцарь Большого Меча смотрел на «алхимика» с тоской, казалось, теперь охватившей все существо его, и не знал, что ответить, что говорить дальше.
— Но мы можем бороться, — заговорил «алхимик», — и должны бороться, только не прибегая к насилию и не проливая крови.
Он умолк на минуту, затем спросил:
— Ты заметил, когда мы шли сегодня по улице, какая на улице грязь, какие дома, сырые, холодные, грязные?
— Да, заметил, — ответил рыцарь Большого Меча.
— И видел, какие люди попадались нам навстречу, исхудалые, бледные, в рваном платье?
— Видел.
— И видел какие у них лица озабоченные, и глаза тусклые, и верно ты мало заметил счастливых лиц и мало улыбок?.. И дом этот видел, где я живу, и чувствовал смрад на лестнице? Ты все это видел?..
— Да…
— А разве можно так жить?.. В такой грязи, в такой вони, в такой бедности?.. Но люди выстроили эти дома, эти харчевни, им нет дела, что другие люди, которые живут в их домах, живут там, как нельзя жить человеку… И ты напрасно будешь им говорить об этом, потому что они тебя не поймут… Нужно бороться с ними больше делом, чем словом. Они делают зло, а ты должен делать добро. На зло ответить добром. И когда будет больше добра, чем зла, тогда не будет угнетенных и обиженных.
Рыцарь Большого Меча смотрел на «алхимика» широко открытыми глазами. Он не понимал, к чему клонит свою речь «алхимик». Он только старался не пропустить ни одного слова из того, что он говорил.
И ему казалось, будто «алхимик» подвел его к какой-то двери и готовится отворить ее и показать ему то, чего он никогда не видел.
И он жадно ловил каждое его слово и почти с трепетом ждал каждого нового слова.
«Алхимик» продолжал:
— Если ты видишь, что какой-нибудь человек построил холодный, сырой дом и пустил в него жильцов за непомерно высокую плату, старайся найти честных людей, которые рядом с этим домом построили бы другой, не сырой и не холодный, и не угнетали бы жильцов… Вот ты называешь себя рыцарем Большого Меча… В наше время мечом много не сделаешь, а представь себе, что существует рыцарский орден, насчитывающий сотни рыцарей, и все рыцари поклялись, как ты, например, поклялся, бороться со злыми людьми, только бороться так, как говорю я… Ты один слишком беден, чтобы заплатить, например, за эту комнату, но все вы вместе — необоримая сила… Каждому из вас не тяжело будет дать по грошу на общее дело и не тяжело на эти гроши открыть борьбу против угнетателей, за гонимых и обиженных… Они не имеют квартиры, они в рубище, им часто не на что купить хлеба, и злые люди всячески стараются выжать из них последние соки, а вы дайте им угол, за который они были бы в состоянии заплатить, дайте пищу, дайте работу, если они без работы, и платите за работу по совести… Делайте как раз наоборот злым людям. Это будет великая война добра со злом, правды с неправдой… И вы не смущайтесь, если сначала вас будет мало, и борьба будет казаться неравной… Слава тому, кто поднимет первый это знамя восстания во имя поруганной правды… Верьте, что это восстание рано или поздно загорится по всей земле, охватит все города, все царства… И никто не посмеет на вас безоружных поднять оружие и никто не посмеет призвать вас к суду, потому что вы не делаете ничего противозаконного… Итак, значит, — закончил «алхимик», — вот какие рыцари должны быть в наше время.
Он встал со стула и подошел к окну.
— Пойди сюда, — сказал он рыцарю Большого Меча, и когда тот подошел и стал с ним рядом поднял его и поставил на подоконник.
— Видишь, — продолжал он, — вон этот дом с разбитыми стеклами, там тоже живут люди… Посмотри, какая сырость на стенах, какая грязь под воротами… Там еще хуже, чем у нас на лестнице… Помнишь, как тебе стало скверно на лестнице?.. Ты мне говорил, что ты клялся на листах скорби, а это — камни скорби… они только молчат и ничего не говорят и ничего не скажут…
Рыцарь Большого Меча слышал, как дрожит его голос, и он сам смотрел на эти красные, выглядывавшие из-под обвалившейся штукатурки камни, на темные пятна сырости, проступавшей сквозь штукатурку, на разбитые окна, заклеенные бумагой, с грязными красными занавесками, и из души его поднималась тягучая, ноющая боль, точно что-то отрывалось от сердца, отрывалось и не могло порвать связи с сердцем, и сердце сжималось тоскливо и мучительно больно…
Эти «камни скорби» глядели на него безмолвно, потому что они не могли говорить, как листы скорби, но ему казалось, что если они заговорят, как в той легенде листы скорби, сердце его разорвется от муки.
И в то же время ему казалось, что хотя молчат камни, но он понимает безмолвную скорбь, скрытую в них.
И знал он также, что никто, может быть, до сих пор не смотрел на них так, как он сейчас смотрит; никто не понял их тайной скорби.
И вдруг он услышал голос «алхимика», немного неуверенный, тихий и по-прежнему трепетный.
— Можешь ли ты поклясться на камнях скорби?
Он умолк.
Рыцарь Большого Меча слышал только за собой его дыхание, неровное и прерывистое, как дыхание больного человека.
И он проговорил ему в ответ тоже дрожащим голосом и тоже тихо:
— Могу…
Больше он ничего не сказал.
Он только, не отрываясь, смотрел на эти камни скорби, как будто образовалась вдруг неразрывная связь между ним и этими камнями, как будто скорбь, скрытая в них, болезненно и мучительно передалась его сердцу…
Час спустя, рыцарь Большого Меча и «алхимик» входили в тот дом, где жил рыцарь Большого Меча.
Но рыцарь входил в этот дом уже не в латах, а в своем обыкновенном «цивильном» платье.
Он был уже теперь не рыцарь Большого Меча, а просто рыцарь, защитник угнетенных и обиженных.
Он знал теперь, как вступиться за угнетенных и обиженных.
Он не произнес никакой клятвы, но эта клятва все равно сложилась и осталась в его сердце, когда он смотрел на камни скорби.
Эта клятва: идти наперекор злым людям против угнетателей.
Сон лилии: [Повесть для детей] / И.А. Любич-Кошуров. — Москва: А.С. Панафидина, 1903.
Зеленые святки: Из укр. сказаний: (Записано со слов лирника) / И.А. Любич-Кошуров. — Москва: Альбатрос, 1901.
Рассказы / И. Любич-Кошуров. — Москва: ред. журн. «Юная Россия», 1910.
Очерки Бронной: [Рассказы] / И. Любич-Кошуров. — Москва «Русская типо-лит.», 1901.
Волшебная книга: Сказка / И.А. Любич-Кошуров. — Москва: Д.П. Ефимов, 1904.
Золотая погремушка: Сказка / И.А. Любич-Кошуров; Рис. А.П. Апсита. — Москва: А.Д. Ступин, 1912.
Рыцарь большого меча: Легенда и быль / [С ил. П.Ф. Яковлева]; И.А. Любич-Кошуров. — Москва: изд. кн. скл. Д.П. Ефимова, 1903.
Любич-Кошуров, Иоасаф Арианович
Иоасаф Арианович Любич-Кошуров
(1872, Фатеж — 1937, Москва) — русский писатель, очеркист.
Родился в 1872 году в городе Фатеж (Курская губерния) в бедной еврейской семье. Окончил начальное училище. В Москве поселился в начале 1890-х годов. В течение нескольких лет был журналистом-«мелочишником», помещая в юмористических журналах «Развлечение» и Будильник, рассказы и сценки, придумывая темы для карикатур. С 1895 года постоянный сотрудник Будильник (рассказы в форме монолога простодушного обывателя). Жил на окраине или в дачных местностях, часто меняя квартиры, имел проблемы с полицией из-за беспаспортности; бедствовал, временами добывая пропитание охотой в подмосковных лесах, вел полунищенский-полубогемный образ жизни.
В конце 1890-х годов Любич-Кошуров оставил развлекательную юмористику и выступил, как беллетрист. В 1901 году в журнале «Муравей» он поместил цикл рассказов о «неудачниках», затем появляются сборники «Очерки Бронной» (1901) и «Картинки современной жизни» (1902), в которых проявились талант наблюдателя, чувство художественной детали. Герои рассказов и очерков Любича-Кошурова: газетчики-поденщики, типографские рабочие, безработные артисты, уличные скрипачи, клоуны. С сочувствием изображая «труждающихся и обремененных», Любич-Кошуров возмущен не столько социальным неравенством, сколько окаменением сердец: идея всеобщего братства и действительной любви к ближнему — основная в творчестве писателя.
В 1904-05 годах Любич-Кошуров написал свыше 30 рассказов о Русско-японской войне (сборник «В Порт-Артуре» и др.), которую изображал в гуманистической традиции. Положительные герои — простые солдаты, сохраняющие живую душу в тяжелый испытаниях (рассказы «Георгиевский крест», «В землянке», «Сказки о жизни» и др.). Особой популярностью пользовался рассказ «Серый герой», выдержавший несколько изданий, причем автор все время заострял мысль о типичности своего героя: «Самый обыкновенный, рядовой человек — сначала рядовой мужик, а потом рядовой солдат, каких у нас сотни и тысячи». Ряд рассказов посвящены событиям 1905 года: «Живая скрипка», (1906), «Роман сумасшедшего», «Иуда», «Анафема» (все три — 1908).
В начале 1900-х годов Любич-Кошуров выступил и как детский писатель, сотрудничавший в журналах «Детское чтение», «Детский мир», «Путеводный огонек» и др. Большая часть его произведений для детей — повести и рассказы о «бедных людях», в основной своей части несущие религиозно-нравственную идею. В основе сюжета обычно нравственное потрясение и пробуждение в душе героя раскаяния и сострадательной любви. Написал также несколько приключенческих повестей (Например «В манчжурских степях и дебрях», 1905) и много сказок о животных, содержащих также полезные зоологические сведения, («Ворона и ее знакомые», «Дядя Вак») и волшебных сказок (сборники «Зеленые святки», «Волшебная книга», «Золотая погремушка») — занимательных, эксцентричных, остроумных, проникнутых любовью ко всему живому и добродушным юмором.
Любичу-Кошурову принадлежат исторические повести для детей «Пожар Москвы в 1812 году» (1912) и «Тушинские волки» (1913), переиздававшиеся и в наше время. При этом писатель изложил собственную версию возникновения московского пожара, получившую отрицательную оценку критики.
После 1917 года почти не печатался.
«Зелеными святками» на Украйне называется неделя до Троицына дня. На этой неделе, по поверьям малорусского народа происходят в лугах, полях, лесах, на озерах и болотах сборища русалок.