Откуда есть пошла Русская земля? Загадка имени Русь и двухсотлетний «спор о варягах». Обретение славянской письменности. Все это дела давно минувших дней. Причем минувших настолько давно, что уже и не выяснить достоверно – не только кем был Рюрик, но и был ли он вообще.

Однако вопросы очень важные, на них стоит остановиться.

Как писал в своеобычной манере князь П.А. Вяземский после знаменитого диспута о варяжском вопросе между Погодиным и Костомаровым, «если раньше мы не знали, куда идем, то теперь и откуда». Так вот, как минимум, чтобы не оказаться в таком смешном и нелепом положении, необходимо выставить точки координат на линейке хронологической жизни народа.

Дело в том, что наша история, случившаяся тысячу лет назад, какой бы древней она ни казалась обывателю, на самом деле история очень недавняя. А если сравнить ее, скажем, с историей Китая, то наша древность как древность вообще не выглядит. Вдумайтесь: в 184 году н. э. восстание Желтых повязок стало причиной падения империи Хань, положив начало эпохе Саньго (Троецарствия). К этому времени Китай обладал письменностью уже почти 2000 лет – в два раза дольше всей истории России. То есть на территории Поднебесной к концу их собственной Античности двукратно прошло время как от Рюрика до Путина – вот это можно, хотя и с натяжкой, назвать безднами древности.

Отечественная река времен, которая насчитывает всего сорок поколений, даже на фоне некоторых существующих государств выплеснулась из исходного родника очень и очень недавно. Просто безответственно не знать собственные корни на таком малом от них удалении, не так ли?

Внимательный читатель, конечно, отметит: сказано об этом уже настолько много, что плодить сущности сверх необходимого – явно лишнее. Это правда, но лишь отчасти. Да, писано и говорено о нашей истории, включая начало Руси, очень много. И нет – этого недостаточно. Прошлое нашей страны прекрасно еще и тем, что загадок и темных пятен, требующих и внимательного исследователя, и благодарного читателя, осталось много.

В данной книге мы попытались поместить начало русской истории в два контекста.

Первый – это контекст собственно исторический, а точнее, широко исторический. Россия существует не в вакууме – вокруг ее границ множество государств. Не было пустоты и в древности: Русь была связана тысячами нитей с соседями – в пространстве географии и предками – в пространстве хронологическом.

Так, невозможно представить зарождение славянских племен и колонизацию ими земель современной России, не упомянув Великое переселение народов, а значит, и падение Римской империи. Невозможно рассуждать о принятии христианства и обретении письменности, не рассматривая становление государства Карла Великого, сложнейшие интриги византийского двора, кипучие религиозные споры и хозяйственные конфликты между Римом и Константинополем.

Начало русского государства – это не только массивное (и очень важное) движение производительных сил внутри самих восточнославянских племен. Это еще и поистине исполинский процесс по восстановлению системы международной торговли, разрушившейся… вместе с Великим Римом за четыре века до того, как депутаты пяти племен встали под стягом, призвав Рюрика. В него включились и действия на Шелковом пути, и геополитической спор преемницы Рима – Византии с Персией, рождение и крушение степных каганатов, а также огненная проповедь пророка Мухаммеда на далеком юге и демографический кризис на не таком далеком севере – в Скандинавии.

Рождение Руси – это всего лишь малая часть, занявшая свою ячейку в этой потрясающе сложной и интересной мозаике. Всего лишь часть, но часть важнейшая. Ведь как, например, процессы в Скандинавии повлияли на славян, так и славянское движение откликнулось в Скандинавии. И так во всем, ведь мы рассматриваем начало страны, которой суждено было занять сердце планеты – самую большую территорию Евразии.

В этом отношении наш труд (как и труд всех историков вообще) созвучен задачам, стоявшим перед летописцем Нестором. Он не просто составлял погодную хронику, которая известна теперь под именем «Повесть временных лет», а реконструировал историю Киевской Руси, возводя ее к истории мировой – священной, библейской.

Второй контекст – историография.

Академическая наука работает не покладая пера. Гражданин же обычно знаком с ее результатами на уровне школьной программы, то есть в лучшем случае пользуется достижениями XIX – первой половины ХХ века. Подчеркнем: в лучшем случае, ибо чаще это какие-то очень сомнительные сведения, почерпнутые из социальных сетей.

В итоге монолитное полотно истории превращается для большой части обывателей в пестрое одеяло, сшитое из лоскутов.

Наша задача – ознакомить читателей с современными научными представлениями о нашей истории, конечно, в связи с лучшими достижениями предшественников.

Зачем?

Законный вопрос.

Мы не устаем повторять, что история – это не события в прошлом. История – процесс становления настоящего, то есть изучая историю, мы постигаем настоящее. Особенно актуально это звучит для России, чье прошлое началось совсем недавно. Практическое применение академического знания весьма очевидно. Без твердых представлений об истоках нельзя уверенно оперировать знанием о современности. В итоге любой нарратив (не подлинная наука, а чей-то рассказ) может трансформировать как личное, так и в конечном итоге общественное сознание.

Владение наукой историей в универсальном ее виде – единственная прививка от таких общественно опасных угроз.

А еще история – это очень интересно. И не будем скрывать, любопытно в том числе и нам.

Тем более что историческая память в России жива, как мало где. Редкая компания, например, англичан будет всерьез обсуждать проблемы норманнского завоевания. В России это явление более чем нормальное – норманнский вопрос волнует людей по сю пору (а ведь тысяча лет прошла!). Что уж говорить о явлениях более поздних, наподобие личности Александра Невского, монгольского ига и так далее.

Поэтому приглашаем вас в увлекательное путешествие, которое интереснее любого, самого лихо закрученного триллера. Ведь история – лучший сценарист. Ни один человек не в состоянии создать повествование, равное по накаленности роману, который своей жизнью и смертью писали миллионы людей и десятки народов на протяжении тысячелетий.

Клим Жуков, Дмитрий Goblin Пучков

Обратимся к одной из самых интересных глав русской истории: откуда есть пошла Русская земля? Таким вопросом в свое время задался Нестор-летописец, создавая «Повесть временных лет». Рассуждая на столь обширную тему, логично будет обозначить несколько вех: этногенез славян; призвание варягов и образование первого государства; крещение Руси и обретение письменности (и более широко – взаимоотношения язычества и православия в целом); христианство на Руси, оказавшее огромное влияние на формирование русского народа и современной России. Итак, начнем с этногенеза славян.

Надо отметить, что первые славянские хронисты вынуждены были фактически конструировать историю своих народов, опираясь на имеющиеся источники. И сам Нестор, и его современник, чешский хронист начала XII века Козьма Пражский, и автор первой польской хроники Галл Аноним – все они имели в распоряжении совершенно конкретный набор источников: византийские хроники (те, в которых встречаются упоминания о славянах), а также различные устные предания и былины.

Среди византийских свидетельств основными являются хроника Георгия Амартола и хроника Иоанна Малалы. Есть еще несколько текстов, наподобие хроники Продолжателя Феофана, в которых тоже есть некоторые сведения по интересующей нас теме. Примечательно, что авторы всех этих источников хотя и упоминают славян, но в круг цивилизованных народов их не включают: то есть в византийских хрониках наши предки предстают, как правило, либо далекими соседями-варварами, либо опасными и вредными существами, чуть ли не с песьими головами, которые изъясняются на непонятном языке и своими вторжениями только беспокоят цивилизованный мир – но могут и оказаться полезными, если их на кого-нибудь натравить. В похожей манере, кстати, Тацит описывал германцев (достаточно подробно) и скандинавов (довольно скудно), так как сам не бывал в их землях и, соответственно, ограничился переработкой чужих свидетельств.

Итак, в то время как Нестор приступил к созданию своей летописи, его византийские коллеги насчитывали примерно семьдесят народов, история которых началась напрямую от Адама и Евы, через Ноя и остальных основополагающих библейских персонажей: по средневековым понятиям это считалось признаком благородного происхождения. Славяне в это число, как мы уже заметили, не входили, и мало кого интересовало, откуда они в действительности произошли. Поэтому перед Нестором и вообще перед всем современным ему славянским летописанием стояла крайне нетривиальная, в первую очередь мировоззренческая, задача: вписать свой народ в существующий контекст тогдашнего культурного мира. Для этого необходимо было в буквальном смысле конструировать историю славянских народов.

Нужно иметь в виду, что вся летописная история предельно этноцентрична, то есть в центре мироздания всегда находится тот народ, к которому принадлежит автор – хронист или летописец. Нестору и его современникам пришлось начинать издалека, применяя своеобразный фундаментальный подход – от истоков тогдашней хронологии, буквально от Всемирного потопа. В этом их труды во многом схожи с современными историографическими исследованиями, которые тоже описывают предмет начиная со сведений, максимально удаленных хронологически, но имеющих хотя бы какое-то отношение к данной теме, в данном случае – к этногенезу славян.

Открыв «Повесть временных лет» (например, в Лаврентьевском списке), мы заметим, что повествование далеко не сразу начинается с Рюрика. Сначала идет речь о Великом потопе, о том, как от трех сыновей Ноя произошли все известные человеческие расы и как внутри одной из этих рас зародились славяне, то есть наши прапрапрадалекие прадеды. А уже потом, после подробного описания, где их племена расселились и какими именами назывались, Нестор обращается к Рюрику, приглашенному править в одно из таких племенных объединений. Четких хронологических рамок здесь нет: летописец использовал довольно расплывчатый, но вполне говорящий термин «во многих временех», то есть очень нескоро. Поэтому, рассуждая о пресловутом «норманнском вопросе» (по правде говоря, довольно малозначимом в общем историческом контексте), в первую очередь нам нужно разобраться с тем, кто такие славяне и откуда они произошли.

Все славянские летописцы с разной степенью уверенности концентрировали происхождение славян на Дунае. Это была своеобразная отправная точка. Следующим шагом потребовалось определиться с предками. Естественно, пришлось опираться при этом исключительно на былинные предания, которые являются образцами народной памяти, уходящей в очень большую историческую глубину, но практически не обладают достоверностью. Мы не имеем никаких оснований рассматривать их как объективные данные, однако они помогают сконструировать собирательные образы легендарных предков. Например, чехи, как это ни удивительно, произошли от Чеха, Киев основал Кий, и так далее.

Готовых однозначных ответов здесь нет. Происхождение славян – это поле, с одной стороны, в высшей степени рискованных предположений, а с другой стороны – более или менее обоснованных гипотез, при крайней необъективности объективных данных. Поясним, что имеется в виду. Археологические факты, а также данные лингвистики и генетики – это вполне объективные сведения, так как их можно проверить методами естественно-научных дисциплин. Взять, к примеру, лингвистику: она имеет дело с письменными источниками и живыми языками, а из этого материала ученые могут добыть очень много объективных данных. Они, безусловно, поведают нам о гигантском пласте изменений, происходивших в славянских языках, в том числе и в той его части, которая впоследствии превратилась в русский, на протяжении тысячелетий, вплоть до истоков – общего праиндоевропейского языка.

Однако в то же время все добытые сведения, к сожалению, оказываются предельно необъективными, ведь изучая изменения в языке, мы погружаемся в такие временные слои, где достоверность лингвистическо-математических формул не имеет носителя, потому что в тех глубинах еще нет письменности. Более того, зачастую нет устойчивого сформированного этноса-носителя. Стало быть, мы не можем сказать наверняка, насколько данная лингвистическая группа, традиционно связываемая с определенным ареалом обитания, соответствует тому или иному народу.

Не надо забывать, что все современные народы, населяющие нашу планету, в те далекие доисторические времена имели совершенно иной облик. Если бы даже удалось проследить нашего прямого генетического предка до такой седой древности и встретиться (а тем более заговорить) с ним, то мы бы его испугались, не узнали и уж абсолютно точно – не поняли бы ни слова. То есть этот человек, конечно, является нашим пра-прапрапрапрадедом, но он окутан настолько далекой древностью, что мы не можем сказать о нем ничего определенного.

Что происходит, например, в археологии? Ученые уже не один десяток лет выкапывают из земли огромные пласты материальной культуры, подвергая их вполне объективным методам изучения и привязывая ко вполне определенным археологическим вехам. Однако, будем справедливы, далеко не всегда можно с полной уверенностью заявить, что мы знаем о конкретном горшке всё: кто его сделал, с какой целью, – если на нем ничего не написано и не нарисовано. Таким образом, объективно существующий горшок оказывается во власти полной необъективности, потому что относительно него мы вынуждены ограничиваться предположениями.

Для начала скажем о том, откуда мы знаем про ранних славян. Правильнее говорить о них не как о славянах, а скорее, как о протославянах или праславянах. Первые сведения о них мы получаем от античных, а именно – от римских авторов. Плиний Старший в своей «Естественной истории» примерно в середине I века н. э. писал, что восточные земли Балтийского моря населены вплоть до реки Вистулы (то есть Вислы) сарматами, венедами, скирами и гирами. Это сообщение Плиния о венедах считается первым упоминанием протославянского или праславянского народа. Здесь, правда, следует иметь в виду, что более поздние письменные источники уже относят венедов к славянам (по крайней мере, к славянскому кругу обитания). Впрочем, данные источники не являются документальными свидетельствами, и воспринимать их следует как обобщенные повествования. К тому же названия, которые одни народы давали другим, – характеристика крайне необъективная и вряд ли на них можно опираться в научных изысканиях. Например, всех, кто жил за Черным морем, греки называли скифами.

Корнелий Тацит в своем сочинении о происхождении германцев, датированном 98 годом, рассуждал: «Отнести ли певкинов, венедов и феннов к германцам или сарматам, право, не знаю. Венеды переняли много из их нравов, ибо ради грабежа рыщут по лесам и горам, какие только существуют между бастранами и феннами, однако их скорее можно причислить к германцам, потому что они сооружают себе дома, носят щиты и передвигаются пешими, притом с большой скоростью». Непонятно, насколько точно можно соотнести венедов со славянами. Вполне возможно, что некая связь между ними имеется, но нельзя забывать, что в I–II веках язык, из которого впоследствии вырастет славянский, только-только начинает появляться.

Тацит поселил венедов где-то в районе Восточной Польши, Южной Белоруссии, Северной Украины. Александрийский географ Клавдий Птолемей в середине II века указывал определенную сетку географических координат, в которой, возможно, существовали те самые венеды, которых он называл самым многочисленным народом Сарматии. В данном случае мы точно так же не можем сказать наверняка, о ком конкретно идет речь. Может быть, это вовсе и не славяне, а некий народ, название которого впоследствии перешло на одно или несколько славянских племен. Клавдий Птолемей поселил славян (возможно, славян-венедов) на побережье Балтийского моря, к востоку от Вислы.

Существует так называемая Пейтингерова таблица (или карта Пейтингера) – это средневековая копия с римской карты, где было показано расселение народов. На ней место обитания венедов обозначено дважды: чуть западнее Дакии, то есть современной Румынии.

Более-менее точные и подробные данные о славянах появляются в источниках V века. В частности, греческий посол Приск Панийский, который в 448 году ездил к вождю гуннов Аттиле в составе византийского посольства, в своей «Готской истории» очень тщательно описывал местных жителей. Опираясь на его данные, можно достаточно уверенно предположить, что в державу Аттилы входили в том числе и славяне. Здесь необходимо уточнить, кем по своей сути являлся Аттила.

Это сын степи, кочевой завоеватель. Он, как и его предшественники-кочевники, прошел по степям, добрался до лесостепной зоны, затем до лесных местностей. Подобные перемещения на большие расстояния, совершаемые в довольно короткое время, всегда ведут к тому, что кочевники по пути своего следования, во-первых, вбирают в себя большое количество местного населения, а во-вторых – испытывают серьезное воздействие чужой культуры и религии. Поэтому, как правило, кочевники не проявляют агрессивности в адрес местных обычаев и верований: наоборот, происходит активный обмен между ними и аборигенами на всех уровнях, включая в том числе и лексический. К примеру, Приск Панийский описывает, как у Аттилы его угощали народным гуннским напитком под названием «медос», а ведь «мед» – явно не гуннское слово.

Здесь уместно задуматься о том, какой национальности были эти самые гунны. Вопрос этот очень непрост. Хунну, или сюнну, которые жили к северу от Китая, в свое время двинулись на запад, начав, таким образом, Великое переселение народов, докатившееся до Европейской равнины. Процесс этот занял несколько столетий, поэтому вполне логично, что те, кто дошел до Европы, этнически отличались от тех, кто покинул Китай.

Это отдельный вопрос, достойный особого рассмотрения. Нам же достаточно понимать, что державу Аттилы, помимо этнических гуннов, составляли и готы, и сарматы, и, возможно, предки славян. Впрочем, может быть, это уже не предки, а просто ранние славяне, потому что, как мы видим из сообщений Приска, очень много слов, которые он встречает в столице Аттилы, имеют четкое славянское родство. Например, пиршество, которое закатили по случаю смерти Аттилы, называлось «страва» – слово, совершенно явно имеющее славянский корень. Еще один пример: Приск сообщает о том, что многие из державы Аттилы ходили по рекам на моноксилах, то есть лодках-однодревках, что, как свидетельствуют очень многие источники, характерно для славянского населения более позднего периода.

Однако, повторимся, все эти данные обладают невысокой степенью объективности, у них велика доля вероятностного допущения. Основной вывод, который можно сделать с учетом этого, будет следующим: учитывая, какую территорию занимали гунны, они вполне могли включать в себя и предков славян.

А вот с VI века у нас появляются уже достаточно верифицируемые, то есть проверяемые, данные. Что мы знаем из источников VI века? В них содержатся упоминания не только о венедах, но еще и о склавинах, которых совершенно точно можно считать славянами, судя по названию, и об антах.

Иордан в своем трактате «О происхождении и деяниях гетов» («Гетике») сообщал, что они живут на Днепре или в среднем Приазовье. Западная же граница ареала проходила, опять же, где-то в районе Вислы. Свои свидетельства о славянах и антах оставил также Прокопий Кесарийский. Подобное распространение предков славян на достаточно большой территории можно расценивать как свидетельство их растущего влияния в Европе, а можно считать его следствием падения протогосударств готов, находившихся в районе Северного Причерноморья и далее – вплоть до границы Римской империи в Крыму. Падение готских держав, вызванное натиском гуннов, повлекло за собой вынужденную реакцию всех народов, имевших какие-либо контакты с готами и римлянами. Всем им пришлось, образно говоря, прятаться в лесных областях Европы, неизбежно теряя при этом часть своей материальной культуры.

Впоследствии, когда Аттила умер, распалась его держава, как любое кочевое образование, не имеющее устойчивого экономического базиса, единого для всей огромной территории. Гунны, в массе своей, покинули завоеванные земли, и в Европе лицом к лицу опять оказались два мира: один – лесной, варварский, а другой – более-менее цивилизованный восточно-римский, византийский. Славяне снова выходят на историческую сцену, снова оказываются заметными.

Вот как их описывает Прокопий Кесарийский в «Войне с готами»: «У обоих этих варварских племен (имеются в виду анты и склавины) вся жизнь и законы одинаковы, у тех и других один и тот же язык, довольно варварский, и по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Некогда даже имя у склавен и антов было одно и то же – в древности оба эти племени назывались “спорами”, то есть по-гречески “рассеянными”, думаю, потому что они жили, занимая всю свою страну рассеянно, отдельными поселками». Свидетельства Прокопия (напомним, что они относятся к VI веку) очень четко соотносятся с данными современной археологии: это абсолютно точное описание славянской пражско-корчакской археологической культуры, носители которой жили очень небольшими поселениями, которые были раскиданы на огромной территории.

Следующее сообщение, которым мы располагаем, – это «Стратегикон» императора Маврикия. Его авторство точно не установлено, однако ему приписывается. Возможно, подлинным автором является кто-либо из ближайшего окружения верховного правителя. Это конец VI – начало VII века. В данном трактате, в частности, говорится, что «селятся они (славяне) в лесах или около рек, болот и озер и вообще в местах труднодоступных. Реки их впадают в Дунай. Владения склавинов и антов расположены сейчас же по рекам и соприкасаются между собой, так что между ними нет резкой границы».

Итак, что мы имеем в итоге? Трактаты Прокопия Кесарийского, Иордана, Маврикия, а чуть ранее – Приска (IV век). Они сообщают нам вполне определенные географические координаты венедов, которые известны нам еще с I века из соответствующих источников и которых принято относить к славянам, а также сведения о безусловно славянских племенах, то есть склавинах и антах. В результате складывается целый корпус основных источников как античной, так и уже византийской литературы, повествующих нам о практически достоверных славянах. При этом, к сожалению, не имеется ни одного письменного памятника, оставленного самими славянами, – ни на горшках, ни на деревьях, ни на каких-либо аналогах бумаги. Именно отсутствием письменных следов славянских племен обусловлены все сложности современной археологии и исторической науки.

Известен еще один, очень показательный источник – «Баварский Географ», относящийся к первой половине IX века. Его можно считать последним отголоском античной традиции, которая описывает расселение славян. В этом списке очень много названий славянских народов и племен, однако данные о них весьма произвольны: народы, граничащие с землями франков, описаны довольно точно, а вот о тех, кто поселился хотя бы в некотором удалении от Франкского государства, сведения достаточно скупы и противоречивы.

Некоторые из названий таких удаленных народов категорически не славянские – например, племя руцци, которое некоторые исследователи считают руссами. Так что, возможно, «Баварский Географ» ошибочно отнес к славянам те племена, которые славянскими вовсе не являлись. Кроме того, в данном документе отсутствует четкая локализация далеких народов. Строго говоря, «Баварский Географ» отражает общее состояние базы аутентичных источников в период II–IX веков – время складывания раннеславянских племен из праславянского или, как сейчас принято говорить, прабалтославянского единства. Считается, что балты и славяне в какой-то момент представляли собой довольно рыхлое, но все же единство: в частности, Иордан описывает «чудос», то есть чудь, «вас» – весь, «меренс» – меря, и «морданс» – то, что, скорее всего, является мордвой.

Для того чтобы составить максимально полное представление о славянах, нужно, чтобы совпали данные как минимум трех дисциплин: лингвистики, археологии и письменных источников. С письменными источниками разобрались, обратимся к лингвистике.

Начиная с VI века, славянские народы довольно часто упоминаются в сообщениях хроник. Судя по всему, это закономерное явление, потому что такие подобные крупные образования появляются в истории Европы примерно раз в 500 лет: в V веке до н. э. – кельты, на рубеже веков – германцы, в V–VI веках – славяне. Достаточно неожиданно, можно сказать – вдруг. Здесь нам может помочь гидронимия, то есть наука о названиях водоемов.

Гидронимия Восточной Европы дает нам три большие лингвистические области, три больших ареала, которые вполне могут соответствовать размещению археологических культур. На севере лесной зоны, примерно в районе Двины и Оки, жили финно-угорские племена. В лесостепной и степной зонах в древности жили иранцы – скифы и сарматы. А вот на обширной территории между иранцами и будущими финнами распространяются древние языки и диалекты, которые условно можно назвать балтийскими, или правильнее – прабалтийскими, из которых потом, судя по всему, родится праславянский язык, а потом и славянский.

Обобщая представления лингвистов о существовании и развитии этого исходного протославянобалтийского массива, процитируем лингвиста Хабургаева, который пишет: «Основная часть языковых (!) предков праславян – это группа племен, в силу каких-то причин (в результате объединения с племенами иной языковой группы) отделившихся от той обширной группировки, которая на протяжении столетий распространялась по центральным (лесным) районам Восточной Европы, ассимилируя аборигенов (в основном финноязычных), продолжала здесь жить и развиваться после отделения непосредственных предков праславян, а со второй половины I тысячелетия н. э. была, в свою очередь, ассимилирована восточными славянами, оставив сравнительно немногочисленные народы, условно именуемые балтийскими».

Очень доходчиво и логически обоснованно описал данный процесс Глеб Сергеевич Лебедев, питерский археолог и исследователь ранней истории славян и Руси. Этап первый: некий исходный праславянский массив потомков праиндоевропейского населения, которые в лесной зоне Восточной Европы формируют собственно исходный материал для образования славянства и славянских языков.

Этап второй: выделяется обособившаяся на юге, видимо в результате контактов с различными соседями, группа племен, которые можно считать праславянскими. Этап третий: возникает некая «балтийская курганная культура», то есть появляются несколько групп племен, несколько культурных ареалов, где начинают воздвигаться курганные могильники – на крайнем западе «прабалтской» группы. И четвертый этап: заселение области последующего распространения протославян, которые втягиваются в общий этногенез балтийских народов, откуда потом в одну сторону идут славяне, а в другую, соответственно, – различные наши балтийские соседи.

Таким образом, протобалтские и очень близкие к ним праславянские племена составляли практически единый, довольно рыхлый, но все же реальный этнический массив. Народы развивались, формировали свои языки – это происходило на протяжении всего I тысячелетия. Понятно, что если некое племя находилось в лесу и ни с кем не общалось, то его язык «консервировался». Если же рядом находились соседи, то они влияли друг на друга. К примеру, на западе славянского ареала славяне влияли на кельтов, а кельты влияли на славян: получались вполне реальные контакты. В результате возникали определенные языковые гибриды, из языка в язык проникали слова; возможно, заимствовались грамматические формы. Вот так, постепенно, происходило расслоение языков, точнее, еще даже не языков, а небольших диалектных групп, из которых потом появились восточнославянские, южнославянские и северославянские языки, к которым принадлежит русский современный.

Теперь нужно подкрепить наши рассуждения объективными данными. Что об этом говорит археология?

Итак, все начинается, собственно, еще не со славян, а с праславян, и даже более того – не с праславян, а с прабалтославян, то есть некоего языкового массива. Помещаем этот языковой массив на карту и смотрим, что и где было обнаружено в ходе раскопок, одновременно сопоставляя все это с данными письменных источников. Получается своего рода трехосная система координат.

Протобалтославянскому языковому состоянию, скорее всего, соответствует совокупность археологических культур, которые принято называть «культурами раннего железного века»: это милоградская, юхновская, днепро-двинская, верхнеокская культуры (все они названы по местам находок наиболее репрезентативных памятников) и так называемая культура штрихованной керамики. На последней, очень широко распространенной, остановимся немного подробнее. Своим названием она обязана специфике производства керамических изделий – различных горшков, сковородок и проч., – которые после изготовления затирались пучками травы, из-за чего на поверхности оставались мелкие-мелкие насечки, напоминающие штриховку.

Представители всех этих археологических культур, скорее всего, и были носителями того этногенетического заряда, который потом «выстрелил» славянами. Уклад жизни у них был обычно смешанный – земледельческо-скотоводческий, то есть занимались в равной степени и тем, и тем. Принцип расселения у всех одинаков: это маленькие коллективы на родовых городищах, то есть там жили не племена, а именно роды – общественная единица, более мелкая по сравнению с племенем. Роды либо вообще не смешивались в племя, либо все же смешивались, но крайне аморфно.

Как это происходило на практике? Люди жили на расстоянии, скажем, нескольких километров друг от друга и иногда, для решения неких общих задач, могли собраться на сход, как, например, викинги в Исландии, которые тоже прекрасно себя чувствовали в рамках своих разрозненных хуторов. Жилища похожи между собой: слегка заглубленные землянки, или полуземлянки – с крышей, с очажным устройством, с печечкой в углу, иногда в наземном варианте, а иногда, если мы имеем дело с городищами, то есть укрепленными поселениями, даже в виде избушек (которые обычно ставились вплотную к стенам укреплений). Предпочтение тому или иному типу жилища (избушка или землянка) отдавалось, по всей видимости, исходя из конкретных географическо-климатических условий. Как правило, все это очень небольшие поселения.

Известны святилища этих культур. Они обычно круглые в плане; в центре отведено место для какого-нибудь идола. Его местоположение помогают определить сопутствующие предметы – разнообразные мелкие приношения, артефакты. Различные миниатюрные вотивные (то есть символически посвящаемые чему-либо) сосудики, не имеющие никакого прикладного значения. Маленькие фигурки животных. Известны так называемые «грузики дьякова типа» – их впервые обнаружили в Москве, в парке Коломенское, где находится Дьяково городище, давшее название всей культуре. До сих пор археологи не знают точно, каким было предназначение этих грузиков. Скорее всего, они имели некий сакральный смысл. Подобные детали культа схожи на территории всей праславянской племенной культуры, так как системы верований тоже были похожими и требовали именно такого материального выражения.

Погребальный обряд, как правило, включал в себя кремацию. Останки захоранивались без какого-либо хозяйственного инвентаря и личного скарба. Другими словами, зачем укладывать в могилу целый горшок, если он еще пригодится в жизни? Лучше изготовить маленький, символический горшочек – и опять же, не обязательно его помещать в могилу, куда логичнее – на почетное место в святилище, где с его помощью можно будет общаться с миром богов и духов.

Обратим внимание на предметы обихода, также повсеместно распространенные в данных археологических культурах. Часто встречаются своеобразные слабо изогнутые серпы, похожие, скорее, на очень маленькие косы; ножи с «горбатой» спинкой, топоры с узким лезвием, костяные или бронзовые булавки, костяные гарпуны для ловли рыбы (очень важная вещь в хозяйстве, учитывая расселение по берегам рек). Все эти изделия отличаются крайней примитивностью, лишены каких-либо украшений. Иногда попадаются браслеты, фибулы (застежки для одежды), скифские и гальштатские (кельтские) вещи, которые выменивались у соседей и купцов или отбирались у незадачливых путешественников.

Примерно во II веке до н. э. некоторая часть ареала культур раннего железного века, расположенная в Полесье и Среднем Поднепровье, пересекается с так называемыми памятниками зарубинецкой культуры. Эта культура обладала совершенно другими чертами. Например, захоронения включали в себя довольно богатый погребальный инвентарь, в который входили, как правило, полный набор заупокойной посуды (горшок, миска, кружка, причем все предметы имели довольно развитую, не примитивную форму) и большое количество вещей для личного пользования – те же фибулы.

Самое интересное, что местные культуры раннего железного века, которые описаны выше, то есть праславяне, сосуществуют с зарубинецкой культурой, что называется, чересполосно. Правда, не очень понятно, насколько мирно все они уживались, но факт остается фактом. Там, где занимает пространство зарубинецкая культура, население уходит с древних городищ и двигается на другие территории.

Чем дальше от мест распространения зарубинецкой культуры, тем меньше изменений заметно в укладе жизни лесных племен. Объясняется это очень просто: чем дальше в лес, тем в большей безопасности чувствуют себя местные жители, а любые завоеватели, наоборот, неуверенно. Поэтому очень мало найдено городищ, то есть укрепленных поселений: гораздо разумнее не привлекать к себе внимание разного рода защитными стенами и башнями, а замаскироваться в антураже непроходимого леса. К тому же чем меньше вещей в обиходе, тем легче будет сняться с места и затеряться в лесу, если уж возникнет необходимость скрываться от каких бы то ни было завоевателей, на стороне которых явно будет перевес и в численности, и в умении воевать, и в организации, и в мотивированности.

Такой подход, конечно, гарантирует относительно спокойное существование, но при этом ведет к почти полному отсутствию развития материальной культуры. Действительно, поколение за поколением живя в глухом лесу, в маленьком поселении, весьма проблематично осуществлять какие-либо системные контакты с внешним миром. Археологические изыскания подтверждают, что очень большой период времени носители этих культур провели практически в «законсервированном» состоянии: они умудрялись жить неизменно, в соответствии с незыблемой традицией, буквально сотни лет.

Примерно ко II–IV векам н. э. появляются памятники культуры киевского типа. Как следует из названия, наиболее ранние и репрезентативные находки были сделаны на территории современного Киева. Много удачных раскопок было произведено в Среднем Поднепровье и в Белоруссии. Не забудем знаменитое, даже хрестоматийно известное Почепское селище.

В междуречье Днепра и Двины, на Смоленщине, расположилась так называемая тушемлинская культура: оттуда потом появились знаменитые кривичи, одни из инициаторов призвания варягов на Русь. Здесь, в южной лесной зоне, встречается большое количество селищ – это, опять же, небольшие углубленные жилища и бескурганные могильники с кремированными захоронениями.

В данной культуре, подобно тем, с которыми мы уже познакомились, селища крайне недолговечны, а это значит, что местное население было очень мобильно. В деталях быта наблюдается прямое генетическое родство всех вышеперечисленных археологических культур, несмотря на определенные различия между ними. Безусловно, в этом вопросе (как и в большинстве вопросов, связанных с археологией) многие выводы основаны только на предположениях, ибо данная тема очень сложна и к тому же вообще не освещена изнутри письменными свидетельствами.

Постепенно меняется облик керамических изделий, появляются биконические, тюльпановидные сосуды, которые пришли на смену примитивным, из раннего железного века, горшкам с плоским дном и стенками, уходящими прямо вверх. Получают распространение вещи римского типа – украшения с эмалью, орудия труда, оружие. Напомним, это II–IV века, значит, гунны еще не пришли, а сарматы с готами уже не беспокоят, потому что они рассеялись вдоль римских границ. Началась более-менее мирная жизнь, стала развиваться торговля.

Памятники культуры киевского типа, то есть протославянские, существуют рядом с памятниками так называемой черняховской культуры, носителями которой были, в числе прочих, готы – скорее всего, восточные германцы. Сложная система их взаимоотношений очень богато освещена исследователями, имеется несколько конкурирующих гипотез. Есть основания полагать, что эти самые протославяне и есть венеды. Многие археологи считают их именно славянами в полном смысле, хотя, как и в любом подобном вопросе, стопроцентной уверенности здесь быть не может. Эти люди в I–IV веках населяли территорию между финнами – феннами (одни из самых далеко расположенных лесных племен) и бастранами, которые являлись носителями зарубинецкой культуры в чистом виде. Кто такие бастраны, однозначно сказать сложно. Одни ученые причисляют их к кельтам, другие относят непосредственно к славянам. Валентин Седов, в частности, был склонен считать их прямыми родственниками славян. Возможно, они имеют родственное отношение к балтам.

Итак, на историческую сцену впервые выходят венеды. Данные археологии совпадают с письменными свидетельствами современников. Вспомним, что писал Тацит в I веке: «Венеды переняли многое из их нравов, ибо ради грабежа рыщут по своим лесам и горам…» Именно с венедами воевали готы Германарих и Винитарий. И видимо, от венедов происходят анты, то есть непосредственно славяне. А уже с IV века мы о них знаем от Приска Панийского.

Постзарубинецкие культуры и культуры раннего железного века, как мы выяснили, имели общий хозяйственный уклад. Скорее всего, состав семьи у них тоже был схож, если судить по размерам домиков: как правило, это были жилища весьма небольшие – 20–25 квадратных метров. Для сравнения: у их современников-скандинавов дома были просто чудовищных размеров, потому что в них жили большие, в несколько поколений, общинные семьи под руководством какого-нибудь старейшины. Кстати, скандинавские жилища сооружались из бревен и обкладывались огромными пластинами, нарезанными из торфа: получались тоже своего рода землянки, только вывернутые вверх.

Следующий этап этого масштабного процесса развития славянских народов – пражско-корчакская культура, занимающая обширный ареал: от окрестностей Праги до Средней Белоруссии и Поднепровья. То, что археологи называют памятниками пражско-корчакской культуры, соотносится с упоминаниями о склавинах и антах в письменных источниках. Для данной культуры характерны очень небогатые и небольшие временные поселения, неустойчивый погребальный обряд: хронологически это совпадает с V веком, то есть с гуннскими войнами. Тогда вновь стало неспокойно на границе ослабевшей Римской империи, западная часть которой практически развалилась. Наиболее воинственные и активные племена сочли себя вправе претендовать на тысячелетиями накопленные материальные богатства. Народы же, не объединенные в крупные государственные образования, такие как праславяне и ранние славяне, были вынуждены снова отодвигаться от римских границ.

У пражско-корчакской культуры есть родственники – колочинская и пеньковская культура. Различия между ними небольшие, и их без сомнений можно отнести к одному типу. Кроме того, по соседству существует несколько культур, которые, возможно, тоже являются родственными, но отличаются довольно ощутимо. Сама же пражско-корчакская культура достигает своего максимального распространения по Восточной Европе примерно к VII веку, доходя от Адриатики до Эльбы и даже до озера Ильмень (современная Новгородская область).

Если это и не напрямую пражско-корчакские памятники, то однозначно родственные им. Поэтому есть все основания считать ильменских словен уже совершенно нормальным славянским населением, ибо люди, населявшие данную территорию в VII веке, совершенно точно говорили на нормальном славянском языке (или на одном из его диалектов) и несли в себе заряд славянской культуры.

В то же время на южные археологические культуры славянского типа накатывает мощнейшая волна салтово-маяцкой культуры, которая доходит до Харькова: это хазары, представители Хазарского каганата. Кто они такие? Степные конные воины, зачастую очень тяжело вооруженные, которые принесли из Великой степи свой метод ведения войны. Мы даже представить себе не могли, как эти люди выглядели, до тех пор, пока археология не сказала своего веского слова.

Их снаряжение – это кольчуга, шлем, наручи, поножи, иногда даже наплечники и латные башмаки. Ко всему этому полагались сабля, чекан, пика и колчан, полный стрел, плюс лук. И все это – на лошади, в стременах, в седле. К тому же – прекрасные наборные пояса из золота и серебра, очень сложного литья, то, что в археологии называется условным термином «геральдические пояса». На самом деле никакой геральдики там не было, но щитки были очень похожи на рыцарские пояса позднего европейского Средневековья.

Считается, что именно этот заряд энергии, попавший в очередной раз из Степи в Европу, и породил рыцарскую культуру конного боя (не в духовном, а в материальном отношении). Так вот, именно эти люди облагали славян – вплоть до новгородских – данью, и именно от них потребовался противовес, то есть другие великие воины, которые с другой стороны континента подвергали давлению европейские народы: морские разбойники викинги.

Если мы взглянем на карту Европы того времени, то поразимся гигантским сдвигам племен, народов, родов, которые перемещались по континенту, сражаясь, мирясь, сосуществуя друг с другом, подвергаясь мощнейшим ударам с Востока. К слову, Восток постоянно, вплоть до XIII века, извергал в нашу сторону завоевателей – поэтому Великая степь и называется Великой. Иногда ее тормозили европейские государственные образования наподобие Римской империи, потом Византии. Вслед за гуннами в какое-то время пришли авары: их, в свою очередь, в VIII веке разбил Карл Великий.

Аварский каганат, кстати, являлся весьма серьезным и неприятным для славян образованием. Народная память об этом запечатлена в «Повести временных лет»: в ней содержатся сообщения о том, как авары запрягали славянских женщин в качестве лошадей в повозки и ездили таким образом друг к другу в гости. Назывались они «обры», и когда они вдруг куда-то исчезли (летописец выразился так: «сгинули, как обры»), местное население вздохнуло с облегчением: Бог покарал!

Удивительное дело – весь этот водоворот народов, племен, культур!

То, как они сменяют друг друга, какие археологические находки порой дарят нам. Иногда ничего не меняется столетиями, а иногда вдруг взрывается натуральным фейерверком совершенно новой культуры. Поэтому вряд ли стоит придавать особенное значение пресловутому варяжскому вопросу. Ведь славяне тысячелетиями жили на одной земле вместе с другими народами, и не было особых проблем в сосуществовании с финно-уграми и балтами.

Наоборот, известна масса случаев смешения представителей достоверно славянских племен, которые с ними напрямую смешивались, – например, кривичи. Или, допустим, северяне и родимичи – их даже в «Повести временных лет» напрямую к славянам не относят, хотя признают за своих: видимо, все-таки родственники, но относиться к ним лучше осторожно. На юге мы очень долго сосуществовали с готами, то есть с германцами, опять же. Почему же сосуществование со скандинавами должно было стать какой-то особенной проблемой? Тем более что непонятно, как именно ильменские словене, то есть будущие новгородцы, участвовавшие в этом полумифическом призвании варягов, осуществили это самое призвание? Не телеграмму же они им отбили, в самом деле!

Здесь еще вот что нужно иметь в виду. У подножья Датского полуострова живут, к примеру, славяне-ободриты, и они настолько далеки – с точки зрения и географии, и своих интересов – от ильменских словен, а также от племен меря и весь, вместе с которыми словене позвали этих самых варягов, что пригласить к себе ободритского князя было абсолютно равнозначно приглашению князя скандинавского.

В самом деле – и те и другие живут далеко, они «не наши, не местные». Самое главное – то, в чьих руках сила и реальная власть. Изучая памятники, скажем, пражско-корчакского типа или более ранние – зарубинецкие, или еще более ранние – памятники культуры штрихованной керамики, мы видим, что принадлежали они маленьким родовым поселениям. Род – вот основная единица общества на заре славянской истории. Поэтому объединение немногочисленных, в несколько десятков человек, родов в большое племя было, безусловно, революцией.

Конечно, с высоты современного общества это тоже не очень серьезное государственное образование, но для тех времен несколько тысяч человек, входящих в одну группу, воспринимались как нечто очень внушительное. Соответственно, если в Ладоге вдруг оказались какие-либо скандинавы (возможно, датчане или фрисландцы, судя по наличию там фрисландской керамики), то местное население явно с ними познакомилось и установило какие-либо контакты. Не будем забывать, что призвание варягов произошло, по летописной версии, в 862 году.

Археология же однозначно говорит, что скандинавы уже селились на cевере будущей Руси в VIII веке, то есть за столетие до призвания Рюрика и лишь с небольшим запозданием относительно славянской колонизации этих земель.

Возникает вопрос: кто призвал варягов? Кривичи, ильменские словене, меря, весь и чудь: всего пять племен, из которых три – вообще не славяне, кривичи – славяне наполовину, и только новгородские словене – славяне, так сказать, чистые. Говоря современным языком, чудь – это эстонцы, меря – это марийцы, мурома. Конечно, к современным этносам племя меря вряд ли имеет прямое отношение – так же, как, собственно, ильменские словене к нынешним новгородцам: ведь смешение народностей – процесс постоянный. Весь, в свою очередь, – это предки современных вепсов.

Тем не менее возникает вопрос: раз уж все эти пять племен отлично сосуществовали и замечательно дружили, почему бы им было сообща не позвать на управление некую верхнюю настроечную «прослойку», которая по современным меркам была ничтожно мала и, соответственно, должна была раствориться в пригласившей ее массе за одно-два поколения? Непонятно, почему из этого достаточно рядового факта понадобилось раздувать целую проблему с «призванием варягов». Скорее всего, в реальности это призвание было достаточно частным, мелким вопросом, имевшим совершенно локальное применение: определить точку отсчета княжеской династии. То есть, безусловно, это событие важное, но исключительно в масштабах очень маленького пространства и такого же маленького участка истории.

Необходимо учитывать специфические черты местности. Здесь не было какого-то обособленного «котла», в котором «варился» бы в собственном соку один народ. Наша местность изначально сложилась как предельно интернациональная, население которой всегда представляло собой некую «сборную». Вполне возможно, что призывать кого-то куда-то было обычным делом в те времена, просто призвание варягов стало первым зафиксированным историческим фактом.

Подведем некоторые итоги. Мы не располагаем никакими письменными источниками от предков славян за период времени с I по VIII век н. э. – ни на горшках, ни на табличках, ни каких-либо других. Поэтому сложно делать однозначные выводы о праславянах, их жизни и перемещениях во времени и пространстве. Работа с генетическим материалом, расшифровка ДНК, изучение определенных гаплогрупп вряд ли привнесет достаточную ясность. С одной стороны, набор генов – это объективные данные, позволяющие прослеживать изменения в популяции. С другой стороны, генетические данные далеко не всегда совпадают с ареалами распространения этносов, потому что любой народ может заимствовать любые гаплотипы – и при этом иметь совершенно обособленную культуру и языковую общность.

Следовательно, гораздо более важным и продуктивным оказывается поиск общих черт в типах поселений, захоронений и святилищ, в обрядовости и религиозных воззрениях, а также в материальной культуре: из чего ели, чем работали, как украшали себя (если вообще украшали) и так далее. Одним словом, главное – родство не по крови, а по месту поселения, по объединению в различные социальные общности, «родство» совместного быта и культуры.

Принятие христианства, как и создание славянской азбуки, было связано в первую очередь с политическими вопросами. С них мы и начнем.

Создание славянской азбуки и, соответственно, славянской письменности – событие большего масштаба, чем история собственно Руси. Ведь славяне жили не только на Руси, но и в Польше, и в Болгарии, и в Моравском княжестве (будущей Чехии). Все они получили славянскую азбуку. Поэтому разговор выходит за границы хронологии и географии Руси – и распространяется на весь славянский мир.

Важный факт: для раннего Средневековья письменность и принятие христианства – практически одно и то же. Два этих великих культурных явления всегда неразлучны. И дело вовсе не в том, что кто-то кого-то хотел научить писать: письменность, равно как и принятие определенной религии, – это в первую очередь знак политического господства. А без чего невозможно господство? – без материальных ресурсов, говоря современным языком – без денег.

Так что следует иметь в виду: вопросы духовности для средневекового человека (особенно для раннесредневекового) не существуют отдельно от чисто прагматических. В этом, безусловно, есть логика: если у какого-либо правителя не получается присваивать деньги и земли соседей, то, вероятно, либо боги у него недостаточно хороши, либо он недостаточно усердно им молится. Одним словом, с этим человеком что-то не так. А вот если, наоборот, ему сопутствует удача в грабительских походах, он ловко прибирает к рукам чужие земли и продает много рабов – значит, у него в отношениях с богами все в полном порядке. Совершенно очевидно, что боги на стороне такого человека.

Геополитическая ситуация в Европе в IX веке была следующей: существовало два гигантских полюса силы – Западная Римская империя и Восточная Римская империя. Так вот, Восточная Римская империя унаследовала от настоящей, единой Римской империи в некотором роде целостную традицию легитимности. То есть культурное и политическое развитие в ней продолжалось без перерыва, в то время как Западная Римская империя довольно скоро после распада единой на две части прекратила свое существование.

Однако к IX веку на ее территории уже существовало королевство франков – империя Карла Великого, и мало кого волновали некие хронологические пробелы в непрерывности развития и наследования императорского престола. Отчасти потому, что для «западно-римского» человека вообще не существовало такого понятия, как падение Римской империи. Причем неважно, был это урожденный итальянец или, допустим, вандал Стилихон, в свое время приехавший служить Риму, искренне считавший себя римским патрицием.

Надо сказать, что у всех варваров, рвущихся в Италию, цель была одна: стать приличными римскими гражданами и патрициями. Поэтому крах императорской власти для них ничего не значил: империя-то осталась! Неважно, что теперь в ней царят полнейший беспорядок, хаос и беззаконие: человек раннего Средневековья пребывал в абсолютной уверенности, что все в порядке, и главное дело его жизни – получить гражданство в этой стране обетованной.

В разделении Римской империи на две части и таилось зерно будущего религиозного конфликта. Ибо, несмотря на то что Византийская, восточная часть империи оставалась, говоря современным языком, более легитимной, именно на Западе находился город Рим, где сидел наместник святого апостола Петра – папа римский, считавшийся одним из важнейших христианских патриархов.

К тому времени уже давно сложилась так называемая пентархия, при которой основная власть в христианской церкви принадлежала главам пяти основных епископских престолов. Это патриархи Римский, Константинопольский, Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский, и между ними существовала строгая иерархия. Естественно, ни о каком разделении на католическую и православную церкви никто еще не помышлял, все происходило согласно заветам Августина Блаженного, который говорил, что в догматах должно быть единообразие, в обрядах разнообразие, а в остальном – любовь. С любовью, правда, получалось хуже всего, зато все остальное имело место. Поэтому все церкви, так или иначе, различались, причем довольно сильно, именно в обрядовой части. Впрочем, до определенного момента это никого не беспокоило.

А вот в IX веке вдруг стало беспокоить, и весьма ощутимо. Константинополь, будучи центром Восточной Римской империи и «штаб-квартирой» Константинопольского патриархата, стал оспаривать у папы римского главенство над определенными территориями, на которые Западная церковь претендовала вполне основательно. Точнее, начала претендовать в описываемое время.

Дело в том, что папский престол изначально был зависим от константинопольских властей. Император по согласованию с патриархией утверждал римских понтификов – тогда еще и речи не было об избрании папы капитулом кардиналов. Обычно в Равенский экзархат присылали распоряжение, которое и решало судьбу римского престола. При этом и император, и патриарх, и папа ясно осознавали, что Рим – это «мать городов» всей империи, а местный епископ является наследником апостола Петра. То есть формально находится на первой ступени пентархии. Но лишь формально.

Все начало меняться с началом арабских завоеваний в VII веке. Рим в значительной мере остался без поддержки Константинополя, которому было чем заняться на собственных южных и восточных границах. С одной стороны, папы получили большую независимость, с другой – остались наедине с хаосом, который царил в Западной Европе. К VIII веку папский престол представлял собой печальное зрелище. Лангобарды с севера постоянно давили на Рим. Византийский император пытался привести папу к подчинению, но его войска в Равенне устраивали бунты. Вскоре папа из авторитетного члена пентархии по факту превратился в местного епископа, которого выбирала римская патрицианская община в сугубо собственных интересах.

Но все изменилось.

Это было связано с тем, что к IX веку Западная Римская империя снова набрала силу. Точнее, это было уже другое государство – империя Карла Великого, как мы помним, и он начал экспансию на север и восток. Таким образом, вскоре его войска оказались на границах Восточной Римской империи. И Карлу нужна была легитимация собственной власти, ведь, как мы помним, он утвердился на троне древних франкских Меровингов, будучи внуком королевского мажордома Карла Мартелла. Высшая легитимация могла быть в ту эпоху только религиозной. Так как Шарлемань претендовал на самостоятельный императорский титул, обратиться за освящением собственной короны в Константинополь он не мог физически. Следовательно, ему мог помочь только римский папа.

Карл Великий сокрушает королевство лангобардов, уничтожает Аварский каганат, обеспечивает папе полную военную безопасность и щедро снабжает средствами. Папа, со своей стороны, гарантирует Карлу и его наследникам законность их власти и поддержку со всех церковных кафедр. Начинается усиление папского престола, которое шло крайне неравномерно, но не останавливалось уже до конца Средневековья.

Западная империя после разгрома аваров входит в непосредственное соприкосновение с землями Восточной империи и, что более важно, с зоной интересов ее. В полный рост вставал конфликт интересов, в том числе и церковных. Ведь ни для кого не секрет, что вместе с армиями всегда идут священники. Кто будет крестить языческие земли, кому будут подчинены уже имеющиеся кафедры, самое главное: кто будет собирать церковные налоги в данных местностях?

Что же происходило в это время в Византии?

В 843 году совершилось торжество православия – праздник, который торжественно отмечается в первую неделю Великого поста по сей день. Свое начало праздник берет от победы над иконоборцами при вдовствующей императрице Феодоре и малолетнем (ему было тогда всего три года) императоре Михаиле III. Вкратце поясним суть конфликта с иконоборцами. Они утверждали, что поклонение иконам – это поклонение идолам. Нельзя молиться доске, что бы на ней ни было нарисовано.

В свою очередь иконопочитатели защищали прямо противоположную позицию. Борьба оказалась долгой и жестокой – и вышла в конце концов за пределы вероучительного поля. Часть византийской элиты примкнула к иконоборцам, прикрывая их идеологией свои вполне конкретные интересы, экономические и политические. Другая часть поддержала иконопочитателей. Ряд церковных соборов был отмечен столкновениями по этому поводу, но окончательная победа над иконоборцами была одержана в 843 году.

Избирается патриархом некто Игнатий, которому в жизни очень не повезло. При предыдущем правлении (при императоре Михаиле I Рангаве) во время одного из восстаний его оскопили. Сразу после этого он начал вести аскетический образ жизни и стал практически святым человеком, за что снискал любовь монашеской братии. Став в конце концов патриархом, он получил прямую поддержку папы римского. Это и привело к столкновению интересов: константинопольский император очень быстро понял, что иметь рядом с собой ставленника (или, по крайней мере, друга) папы римского – не самое разумное решение.

Точнее, понял это не сам император Михаил III, ведь не зря же он имеет прозвище Мефист, то есть пьяница! Понял это его дядя и по совместительству наставник Варда, брат его матери Феодоры. В 856 году дядя с племянником свергли соправительницу Михаила III Феодору и отправили ее в монастырь, а дальше каждый из них занялся тем, к чему больше лежала душа. Михаил III стал пьянствовать с удовольствием, а Варда – править от его имени. И, видимо, он оказался очень хорошим правителем: при нем вполне успешно развивались и военное дело, и науки. В частности, в Константинополе был открыт университет, во главе которого встал такой знаменитый философ, как Лев Математик.

Это время в Византии отмечено деятельностью многих просвещенных людей. Один из них – патриарх Фотий. Он не был монахом, делал блестящую чиновничью карьеру и вместе с тем являлся одним из образованнейших людей своего времени. Еще один известный исторический деятель – Константин Философ, будущий святитель славянский Кирилл. Вероятно, он был хорошо знаком с будущим патриархом.

Итак, свергли императрицу, которая поддерживала патриарха Игнатия. Его сразу же вынудили уйти в отставку, а вместо него за шесть дней возвели на патриарший престол провизантийски настроенного Фотия – блестящего политика, царедворца, философа и ученого. Потрясающий взлет: был мирянин – и за несколько дней прошел все этапы церковной карьеры от чтеца до архиепископа, а затем стал патриархом.

Реакция Рима была предсказуемой. В Византию была отправлена делегация представителей папы римского, в которую входили легаты Родоальд и Захария. Долгое время они провели в Константинополе, выясняя, может ли Фотий быть патриархом. В 859–861 годах два раза подряд пришлось собирать церковные соборы (так называемый Двукратный собор), на которых Фотий блестяще разбил своих римских коллег в религиозном диспуте. В результате они вернулись в Рим с благожелательным отношением к Фотию, после чего папа римский Николай I немедленно отлучил их от церкви. В 863 году был объявлен Латеранский собор, где Западная Римская церковь предала Фотия анафеме, то есть отлучила его от церкви.

Это означало, что он теперь не то что не мог быть патриархом – он даже не имел права ходить в церковь, так как больше не являлся христианином. Однако Фотий не растерялся, собрал собор и, в свою очередь, отлучил от церкви папу римского.

Константинополь поддержали восточные патриархи, стоящие во главе церквей в Антиохии, Иерусалиме и Александрии. На некоторое время проблему «замяли», но войска и дипломатические миссии Западной Римской империи к тому времени прочно обосновались на западных славянских землях. Это было вызвано образованием в тех краях первого мощного славянского образования IX века – Великоморавского княжества.

Франки, занятые в основном дележом империи Карла Великого, долго не могли победить это мощное – для своего времени и региона – славянское государство, однако на границах было неспокойно. Поэтому князь Ростислав, чтобы укрепить свое политическое положение, отправил в Константинополь посольство с просьбой прислать учителей, которые обратили бы его народ в христианство. Таким образом он планировал получить прямую поддержку Византии против агрессивного и беспокойного западного соседа.

Примерно в это же время, а именно в 860 году, Константинополь осаждает флот русов. Это известная история, связанная, видимо, с прибытием Аскольда и Дира. Атака была отбита (причем при прямом участии Фотия) и осада снята. Тогда же войско русов приняло христианство. Это был важный политический шаг, так как Фотию было абсолютно ясно, что вести военные действия сразу в нескольких направлениях почти невозможно.

Тем более когда один из противников – догосударственное образование (то есть русы). Подобного врага почти невозможно разбить, потому что, при отсутствии централизованной власти, племенные вожди постоянно будут сменять друг друга в этой войне, и она вполне может оказаться бесконечной. В конце концов кто-нибудь из уцелевших вождей доберется-таки до богатой Византии и разграбит ее.

Кроме этого, приходилось постоянно воевать с арабами, представлявшими большую опасность. Просто оградить себя от разнообразных варваров с помощью постов, специальных валов и линий Византия не могла, так как была все же не столь могущественным государством, как исходная Римская империя. Ее войска обладали гораздо более низкой мобилизационной способностью, нежели у предшественницы, поэтому поступать как прежние римляне византийцы уже не могли. К тому же Византия была вынуждена держать на своей западной границе вполне представительный воинский контингент, потому что юг Италии и Сицилия в то время находились под ее управлением. Это для западной части империи было настоящей костью в горле и могло в любой момент обернуться неприятными последствиями. В общем, гораздо разумнее было не воевать, а договариваться.

Фотий все это отлично понимал и, воспользовавшись удачным опытом крещения русов, согласился на предложение Ростислава. Он послал к нему знаменитую Великоморавскую миссию, в состав которой входили два брата: старший Мефодий и младший Константин (который через некоторое время стал в монашестве Кириллом).

Кто такие эти Константин и Мефодий, почему выбрали именно их? Судя по всему, Константин был лично знаком с Фотием, оба они происходили из Фессалоников и, видимо, вместе учились у Льва Математика. К тому же братья были славянами-македонцами – то есть умели говорить по-славянски (на македонском диалекте). Кстати, все диалекты славянского языка тогда были весьма похожи. Они различались примерно так же, как сейчас различаются русские говоры. Это значит, что любой македонец без проблем мог понять новгородского словена или моравского чеха. Кроме того, Константин и Мефодий были очень образованными людьми: в частности, нам известно из пространного жития Константина, что он знал пять языков и прозывался современниками Философом.

Вдобавок Константин уже имел довольно серьезный опыт участия в религиозном посольстве: он представлял Византию в составе миссии в Хазарском каганате. Некоторые ученые полагают, что уже в то время он начал работать над составлением славянской азбуки (вероятно, по личной инициативе).

Итак, оказавшись в 863 году в Моравии, за очень короткий промежуток времени, буквально за шесть лет, Константин и Мефодий успели перевести основные библейские книги и весь Литургический чин – то есть подробное описание того, как следует вести различные службы. Все священные тексты были перетолмачены на славянский язык! А ведь перед тем как браться за переводы, нужно сначала составить азбуку с грамматикой, разобраться во всех закономерностях языка… Скорее всего, работа действительно была начата несколько раньше собственно моравской миссии братьев.

Во время Хазарского посольства, проезжая через Крым, они вскрыли гробницу святого Климента Римского, знаменитого римского исповедника. И «обрели его мощи», что потом сыграло свою положительную роль. Несколько забегая вперед, скажем, что в какое-то время в Риме осознали: миссионерская деятельность двух братьев наносит вполне конкретный ущерб Западно-Римской церкви – а значит, и всей Западной Римской империи. Ведь Моравия входила в прямой круг интересов Западно-Римской церкви.

Одной из точек расхождения с Западной церковью стал сам факт перевода священных христианских текстов на славянский язык. Западная церковь придерживалась той точки зрения, что богослужение может вестись – и, соответственно, богослужебные книги могут писаться – только на трех языках, то есть на языках Священного Писания: еврейском, латыни и греческом. В переводах на другие языки не было ни практической, ни политической надобности. Общепринятым было рассуждение о том, что если бы Господь хотел, чтобы каждый понимал язык богослужения, он бы позаботился об этом. А уж если Библия написана на определенных языках, то, следовательно, такова Господня воля, против которой идти не надо. В конце концов, богослужебный язык должен оставаться прекрасным и таинственным, так что всем желающим разобраться в тонкостях откровения – прямая дорога в духовную семинарию.

В свою очередь, Константин с Мефодием, при полной поддержке патриарха Фотия, утверждали, что подобные рассуждения – не что иное, как «ересь триязычия». Ведь не существует никаких божественных указаний о том, что нельзя переводить священные книги на другие языки. Ни один Вселенский собор не запрещал подобные переводы. Что из этого следует? То, что переводить можно! Чем братья вполне успешно и занимались.

Здесь, правда, имеет место логическая нестыковка. Священное Писание в оригинале было написано на еврейском, арамейском и греческом языках. Что же касается текста Писания на латыни, то это был самый настоящий перевод! Однако к этому факту внимание общественности не привлекали – ведь папа римский все-таки римский, и с этим ничего не поделаешь. Таким образом, для латыни было сделано исключение, потому что на первый план здесь выходили политические соображения. Любая сильная держава, навязывая подчиненным народам свой язык, навязывает и свою культуру, и науку, и государственный строй, и даже нормы поведения. Поэтому, даже если человек не понимает по-латыни, он все равно будет слушать в храме литанию на этом языке.

Противостояние двух церквей привело к тому, что в 867 году Константин и Мефодий были вызваны в Рим для объяснения своей позиции и своих занятий. И вот оказалось, что они прибыли не с пустыми руками, а с мощами очень почитаемого святого – Климента Римского. Поэтому в Риме были вынуждены устроить братьям настоящий торжественный прием. При преемнике Николая I, папе римском Адриане II даже отслужили службы на новообретенных славянских книгах, которые привезли с собой Кирилл и Мефодий. Таким образом, в Риме славянский язык был наконец легитимизирован как один из языков богослужения, а перенесение мощей Климента в Рим стало важным политическим актом по примирению двух церквей.

Константин из Рима не вернулся, он умер в 869 году. Незадолго до этого он принял схиму под именем Кирилла. Мефодий же продолжил свою работу – правда, уже не в Моравии, которая к тому времени находилась под властью франков, а в Паннонии, тоже славянском государстве, у князя Коцела. Через некоторое время франки его пленили и посадили в тюрьму, где он просидел два с половиной года, несмотря на прямые приказы папы Адриана II.

В последние годы своей жизни Мефодий очень активно и плодотворно работал. При его участии было написано осуждение Филиокве. Поясним, что такое Филиокве. Это учение о двойном исхождении Духа Святого – не только от Отца, но и от Сына. Оно является неотъемлемой частью западного Символа веры. В восточном же, никейском Символе веры, выражающем точку зрения православия на данный вопрос, Святой Дух исходит только от Отца. Это двойное исхождение Духа Святого оказалось важнейшей причиной догматических расхождений между западным и восточным христианством. В частности, известны трактаты, обличающие учение о Филиокве, за авторством патриарха Фотия. Впрочем, сами западные христиане долго не принимали подобную формулу исхождения Святого Духа, не считая ее единственно возможной.

В конце концов, когда между Римом и Византией обозначились серьезные политические расхождения, потребовалось их идеологически оформить каким-либо образом. Учение о Филиокве сгодилось для этого как нельзя лучше, и в XI веке процесс, полный изматывающих распрей, завершился окончательным расколом церкви на Западную и Восточную.

Здесь мы подходим к основному закону взаимоотношений церкви и светского правительства: религия – это в первую очередь инструмент власти. Если церковь идет против власти, то власть легко перешагивает через любые ее постулаты. Если, конечно, эта власть достаточно могущественна.

Вернемся к моравской миссии Константина и Мефодия. Несмотря на политический провал в самой Моравии, она имела далеко идущие последствия. Правда, не у западных славян, а у южных – потому что многочисленные ученики Мефодия и Константина переместились прямиком в Болгарию.

Болгария – это еще один конгломерат славян, получивший свое название от племени булгар после развала Тюркского каганата. Сами булгары – тюркский народ, в свое время захвативший данные территории и поставивший во главе собственных правителей. Однако довольно быстро они ассимилировались со славянами, которых было подавляющее большинство. И славяне, и булгары тяготели к общению с Византией потому, что они находились на самой ее границе, и выбирать не приходилось. В IX веке, когда оказался разгромлен Аварский каганат и франки вышли на границу с Болгарией, началось долгожданное сближение местного населения с Византией.

С франками жителям Болгарии ужиться было трудно. Тому виной свойственные франкам агрессивность и склонность к широкой экспансии. В данной непростой ситуации очень пригодился такой инструмент, как восточное христианство. Повторим еще раз: если какой-либо из народов вдруг проявлял интерес к христианству восточного образца, то вовсе не потому, что хотел поверить во что-то возвышенное как-то по-особому, а потому, что рассчитывал на вполне конкретную поддержку Византийской империи. И наоборот: принимая латинский образец христианства, рассчитывали бы на поддержку Запада.

В случае с Болгарией все было (впрочем, как всегда и везде) очень непросто. Тамошним царем тогда был некий Борис, представлявший собой уже четвертое поколение болгар на царстве. Борис, будучи обычным язычником, обратился к патриарху Фотию, попросил прислать учителей и объяснить подробности. Вскоре к нему была направлена миссия, состоявшая из византийских монахов. Монахи эти очень четко понимали свою задачу – как не столько религиозное, сколько серьезное политическое дело. Местным властям они решительно не подчинялись (какие разговоры могут быть с язычниками?), а последовательно проводили свою линию и насаждали новые правила жизни.

Неудивительно, что большинству жителей это активно не нравилось, но все понимали, что если уйдут греки, то немедленно придут точно такие же франки. И придется воевать или с теми, или с другими (а то и, не дай бог, со всеми сразу) – а на это вряд ли хватит сил. Однако как ни старались обе стороны прийти к взаимопониманию, получалось это у них плохо, и Борис попросил Фотия объяснить, что происходит, чего ждать и как следует себя вести христианину. В ответ Фотий написал Борису великолепно аргументированное письмо, которое можно считать одним из блестящих образцов риторического искусства того времени. Он не учел только одного: Борис не говорил по-гречески. И, что важно, просто не мог понять догматических сложностей христианства.

В общем, письмо Фотия не способствовало нормализации отношений. Поэтому, наблюдая крайнее недовольство собственных бояр и понимая свою беспомощность в данном вопросе, Борис обратился с теми же вопросами, с одной стороны, к Людовику II Немецкому, а с другой – к папе римскому. И папа римский Николай I оказался в данном случае более находчивым политиком, чем Фотий.

Хотя можно сказать, что ему отчасти повезло больше, чем Фотию: в этот раз царь Борис сформулировал 106 конкретных вопросов о христианстве. К примеру, таких: что делать, если ты христианин и тебе объявил войну христианский же государь? Что делать, если твой воин бежал с поля боя, а в Евангелии сказано «не убий», можно ли его казнить за предательство? Насколько строго нужно соблюдать пост? Можно ли теперь клясться на мече? И вообще, как могут сосуществовать христианство и раннефеодальное государство? Соответственно, Борис получил 106 конкретных ответов папы. В них не было ни слова про догматику, риторику и прочие отвлеченные понятия.

Получив внятные рекомендации, болгарский царь сделал выбор – и началась активнейшая франкская экспансия в его страну. Так что однажды в истории болгары имели реальный шанс стать католиками! Однако вскоре стало ясно, что свободы под франками для них вообще не предусмотрено, а предусмотрены разнообразные поборы в пользу католического Рима. К тому же богослужение должно было вестись исключительно на непонятном латинском языке. А самое главное – неожиданно обнаружилось, что с Фотием иметь дело предпочтительнее, потому что при отсутствии конкретных предписаний от него фактически можно было поступать по собственному усмотрению. Папа римский, наоборот, устанавливал совершенно жесткие рамки.

Оказалось, что не так-то просто принять правильное решение в такой ситуации: нужно было сделать очень серьезный шаг. Напомним, что для обычного человека раннего Средневековья не существовало вопроса об объективной реальности божественного начала. Для него гораздо более насущными были проблемы попроще: чей бог сильнее, под какой религией жить легче и безопаснее. Допустить нарушение самостоятельности своего государства Борис не мог – поэтому он снова обратился к Фотию.

В итоге в стране установилось христианство восточного образца (православия в современном понимании тогда еще не было). Принялись за миссионерскую работу ученики Константина и Мефодия. Среди них был великий святитель, ученый, философ, переводчик, богослов Климент Охридский. Борис, в свою очередь, ушел в монастырь, постригся в монахи, отрекся от царства, уступив престол своему сыну Симеону. Однако другой его сын, Василий, поднял восстание, заявив, что языческие идеалы ему гораздо ближе. Понятное дело, он защищал при этом не какую-то расплывчатую религиозную доктрину: язычество выступало в данном случае как идеологическое основание политических устремлений. То есть мы – язычники, и это наша страна. Почему мы восстаем против христиан? Да потому, что они другие, чужие нам. С ними враждовать надо, а не дружбу водить!

Как отреагировал на это бывший царь Борис? Он вышел из монастыря, расстригся, поймал Василия, выколол ему глаза и вернул на царство Симеона. После этого ни у кого вопросов не возникало. Всем стало ясно, что восточное христианство лучше западного и уж точно лучше язычества.

Вот на таком непростом историческом фоне и разворачивалось обретение славянской письменности. Рассмотрим поближе, что же конкретно изобрели Кирилл и Мефодий.

При составлении славянской азбуки они, конечно, опирались в основном на начертание греческих букв. Сразу же возникает закономерный вопрос: в таком случае какую азбуку они составили – кириллицу или глаголицу? Ведь каждому современному человеку оба этих названия известны как названия первых славянских азбук. Если рассуждать логически, то кириллицу должен был бы разработать Кирилл, то есть Константин. В таком случае кто автор глаголицы? Некий мифический Глагол? Но такого имени ни один источник не упоминает, а вот Мефодий в источниках фигурирует. Где же тогда «мефодица»? Вот какая интересная неразбериха получается.

На самом деле название «глаголица» образовано от слов «глагол» (речь, слово), «глаголати» (говорить). Однозначного ответа на вопрос, что было раньше: кириллица или глаголица, – до сих пор нет. Однако наиболее обоснованной считается версия, по которой глаголицу придумал именно Кирилл (то есть Константин). А уже позже была создана (скорее всего, его учеником Климентом Охридским) так называемая кириллица.

Начертания букв в глаголице категорически не похожи на всем известные современные славянские буквы. Все наши привычные буквы, безусловно, там присутствуют, только абсолютно неузнаваемы: кругленькие значки с очень красивыми перемычками. Есть основания предполагать, что ближайшим источником, именно в графическом плане, глаголического алфавита была грузинская христианская азбука «хуцури», которая, в свою очередь, была разработана на основе армянской христианской же азбуки. Рациональное зерно в этих рассуждениях есть: в обеих азбуках 43 буквы.

Если же рассматривать не внешний облик букв, а саму сущность славянской азбуки, то, действительно, глаголица построена на основе именно греческого алфавита. Правда, специфические греческие буквы, такие как «фита», вынесены в самый конец списка. Кроме того, в конце же нашлось место для особых славянских фонем, которых просто не существовало в греческом языке. Это, например, юс малый и юс большой. Все это разнообразие и дает в сумме 43 буквенных обозначения.

Что дает нам основания полагать, что кириллица младше глаголицы? Дело в том, в частности, что современная наука располагает определенным количеством палимпсестов. Что это такое? Это книга, на листах которой что-то уже было написано раньше, затем написанное почему-либо стерли (смыли) и написали поверх, заново, что-нибудь другое. Одна из причин, по которой это могло иметь место, – дороговизна пергамента.

Однако полностью прежние буквы стереть или смыть невозможно. Чернила впитываются во внутреннюю текстуру пергамента, и остатки надписей остаются заметными. А теперь – самое интересное: палимпсесты, в которых надписи на глаголице стерты, а сверху написан кириллический текст, существуют, а наоборот – нет. Отсюда следует наиболее логичный вывод: старшим алфавитом является глаголица. Если это действительно так, то кто ее мог придумать? Вполне очевидно, что участники той самой моравской миссии Кирилла и Мефодия.

В связи с этим уместно вспомнить свидетельство болгарского монаха, черноризца Храбра, жившего в X веке. Он является автором «Сказания о письменах», в котором, среди прочего, сообщает: «Прежде ведь славяне не имели букв, но по чертам и резам читали, ими же гадали, погаными будучи. Крестившись, римскими и греческими письменами пытались писать славянскую речь без устроения». Что это значит? Что первые попытки письма предпринимались славянами еще до миссии Кирилла и Мефодия.

В XI веке, в 1047 году, на старшинство кириллицы и глаголицы проливает свет новгородский священник, которого звали Упырь Лихой. Он писал, что переложил толкование к Библии с кириллицы. Однако она написана… кириллическим алфавитом! Возникает вопрос: с какой кириллицы он ее переложил? Можно предположить, что на самом деле священник имел в виду глаголицу.

Кстати, сами термины «кириллица» и «глаголица» очень поздние. Они примерно на двести лет «моложе» самой миссии Кирилла и Мефодия. То есть, видимо, именно под кириллицей изначально подразумевалась азбука, созданная Кириллом, то есть глаголица. Потом ее заменила более практичная кириллица, созданная Климентом Охридским. Как правильно называть эту азбуку: «климентица», «климовица»? Непонятностей здесь много, но с кириллицей все-таки дело обстоит яснее – потому что она создана на основе греческого унциала, торжественного шрифта. Он отличается от скорописи (для которой использовался шрифт минускул), предназначенной для повседневных записей. А унциал – это шрифт официальных документов, официальных богослужебных книг. Видимо, он оказался ближе и удобнее для нужд славянского языка.

Довольно скоро глаголица выходит из употребления практически везде и остается только в Хорватии – там ею пользовались вплоть до XVII века.

Вернемся к вопросу, имелись ли какие-либо азбуки у славян до христианского влияния. Как сообщает нам черноризец Храбр, «писали чертами и резами». Видимо, он имеет в виду некое руническое письмо. Всем известны знаменитые скандинавские руны, однако руны были у многих народов. Ими активно пользовались, например, хазары.

Уточним, что такое руны вообще. Это рубленые буквы – в самом деле черты и резы. Надписи на них довольно грубо вырезаны на поверхности. Такую специфическую форму написания диктовал сам материал – дерево, камень. На таких поверхностях изящно не напишешь. А уж потом, перекочевывая на бумагу, шрифт сохранял свои родовые черты, что и помогает классифицировать его как руны.

Нам хорошо известно, что дохристианские народы пытались устроить свою письменность. Этим занимались и франки, и немцы, пытаясь записывать тексты на своих языках латинскими буквами, никак их не изменяя и не пытаясь приспособить под свою фонетику. Точно так же использовалась греческая азбука. Как только у славян появляются свои государства, возникает необходимость в устойчивой письменности. Что такое государство? В первую очередь это канцелярия. Государства без канцелярии не существует, так как в государстве обязательно должен быть учет и контроль. Иначе как налоги с населения собирать? А поскольку учета без письменной фиксации не бывает, славяне, скорее всего, пытались использовать какие-то буквы. Или латинские, или греческие. Отметим, что рун славянских не сохранилось вообще. Даже если они существовали, то нам об этом ничего не известно.

Существует несколько любопытных свидетельств современников.

В частности, Титмар Мерзебургский, описывая в конце X века святилище славян на Рюгене, сообщает: «Есть в округе редариев некий город, под названием Ридегост, треугольный и имеющий трое ворот. В городе нет ничего, кроме искусно сооруженного из дерева святилища, основанием которого служат рога различных животных. Снаружи, как это можно видеть, стены его украшают искусно вырезанные изображения различных богов и богинь. Внутри же стоят изготовленные вручную идолы, каждый с вырезанным именем, обряженные в шлемы и латы, что придает им страшный вид».

Мы не знаем, что представляли собой эти руны, которыми были вырезаны имена идолов, но нет никакого сомнения в том, что они существовали. Вспомним «черты и резы», упомянутые черноризцем Храбром. Вряд ли можно считать их полноценной письменностью – скорее всего, это специальные, священные знаки. Понятное дело, что писать книги такими знаками никому и в голову бы не пришло.

В «Пространном житии Константина Философа» говорится о русских письменах, которые он якобы выучил, пребывая в Корсуни. Там же он нашел Евангелие и Псалтирь, написанные русскими письменами, и человека, который сумел ему разъяснить их значение. Это свидетельство – источник массы исторических спекуляций.

В самом деле, что за письмо «изобрел» Константин, если он уже нашел две книги, фактически написанные русским языком? Значит ли это, что грамота уже была до его миссии, а он лишь ее распространитель и, так сказать, популяризатор?

Дело в том, что «Житие Константина» является очень важным и весьма распространенным памятником агиографической литературы Средневековья. Беда в том, что из примерно шестидесяти списков нет ни одного старше XV века. Да и восходят они к единому оригиналу середины XV столетия. То есть нельзя исключать элементарной ошибки, допущенной в ходе десятков итераций переписи книги, начиная с 860 года, когда она была составлена Климентом Охридским.

Дело в том, что «Проложное житие» специально выделяет четыре языка, известные Константину Философу: греческий, латынь, еврейский и сурский (то есть сирийский), помимо родного македонского. Ни о каком «русском» языке там и речи нет (да и странно было бы говорить о русском языке в XI столетии!).

Почти наверняка изначально в «Житии» имелись в виду письмена не «русские», а «сурские». На это указывает и тот момент «Жития», где говорится, что Константин «научился различать буквы гласные и согласные». Это типичная мета всех семитских языков – текст сплошь из согласных букв со значками огласовок. В самом деле, будь перед глазами философа любая европейская грамота, никаких специальных усилий для различия гласных и согласных не потребовалось бы.

Кроме того, наличие сразу Евангелия и Псалтири, написанных «русскими письменами», подразумевает давнюю письменную традицию (причем уже или христианскую, или хорошо с христианством знакомую). Но как возможна такая традиция, которая не оставила по себе ни единого памятника? Как минимум начертания бытового свойства должны были попадаться археологам за полтора века сбора материалов.

Сирийская же письменность, напротив, была важным языком религиозной литературы. В настоящее время мертвый, семитский язык еще в IX веке был вполне распространен. Сам Константин-Кирилл в Прогласе (предисловии) к переводу Евангелия вынужден был оправдываться: «Еже суть положили мужи… аште и неправоверьно». Как убедительно доказал А. Вайан, просветитель обращался к сирийскому переводу Евангелия, выполненному еретиками несторианами, откуда и необходимость оправдываться.

Почти не осталось сомнений, что никаких «русских писмен» Константин не видел, имея дело именно с сирийским языком и текстом. В «Житие» же закралась описка, впоследствии превратившаяся в общепринятый момент. В самом деле, во время широкого распространения «Жития» в XII–XV веках никого не удивило бы наличие и Евангелия и Псалтири на русском языке.

Однако существует также вероятность, что под этими «русскими письменами» подразумевались письмена готов, которых могли звать «русью» из-за сходства языков с русами-скандинавами… В общем, вопрос остается спорным. Хотя, конечно, если учесть, что готы прожили в Крыму до XVI столетия, теоретически возможен и такой вариант, то есть Константин читал перевод Библии, сделанный арианином Вульфилой, просветителем готов в V веке.

Важными сведениями интересующую нас тему дополняют сообщения арабских авторов. Например, ибн Фадлан, ездивший в Волжскую Булгарию в 922 году с посольством, пишет, в частности, о похоронах некоего знатного руса: «Потом они построили на месте этого корабля, который вытащили из реки, нечто подобное круглому холму. И водрузили в середине его большую деревяшку белого тополя или березы. Написали на ней имя умершего мужа и имя царя русов. И удалились». Именно написали. Правда, судя по этнографической принадлежности русов, как их описывает ибн Фадлан, это несомненные скандинавы. Скандинавы могли сделать надписи при помощи рун.

Также есть свидетельство ибн ан-Надима – это арабский писатель, тоже живший в X веке. Он является автором «Книги росписи известий об ученых и именах сочиненных ими книг» (987–988). В ней он сообщает следующее: «Русские письмена. Мне рассказывал один, на правдивость коего я полагаюсь, что один из царей горы Кабк [Кавказ] послал его к царю Русов; он утверждал, что они имеют письмена, вырезываемые на дереве. Он же показал мне кусок белого дерева, на котором были изображения, не знаю, были ли они слова, или отдельные буквы, подобно этому». Существуют его записи этих самых рун. Выглядят они очень похоже на… арабские буквы! Скорее всего, ибн ан-Надим пытался приспособить известный ему алфавит к записи тех неизвестных начертаний, которые он видел и совершенно не понимал. То, что у него получилось, не похоже ни на одни известные руны. Что это означает, никому не известно.

Кроме того, известно сообщение Мубарак-шаха Марварруди, персидского историка XIII века. Он писал так: «У хазар есть также письмо, которое происходит от письма русов, ветви румийцев, которая находится вблизи них, и употребляет это письмо. И они, хазары, называют румийцев русами». На самом деле он имеет в виду ромеев, то есть византийцев. Однако странно, что хазары называли византийцев русами. Видимо, к XIII веку в Персии уже все перепуталось. Но Мубарак-шах Марварруди сообщает, что «хазары пишут слева направо, и буквы не соединяются между собой. У них 21 буква». Очень сомнительное свидетельство! А. Зализняк считает, что речь идет вообще о кириллице и о тех русах, которые селились в пределах Хазарского каганата.

Аль-Масуди писал в своей знаменитой книге «Золотые копи и россыпи самоцветов»: «В славянских краях были здания, почитаемые ими. Между другими было у них одно здание на горе, о которой писали философы, что она одна из высоких гор в мире. Об этом здании существует рассказ о качестве его постройки. О расположении разнородных его камней и различных их цветах, об отверстиях, сделанных в верхней его части, о том, что построено в этих отверстиях для наблюдения над восходом солнца. О положенных туда драгоценных камнях и знаках, отмеченных в нем, которые указывают на будущие события и предостерегают от происшествий перед их осуществлением». Можно предположить, что имеется в виду какая-то обсерватория, но, опять же, археологам не известно ни одного подобного здания – даже приблизительно – ни в одной из славянских стран.

Подытожим: несмотря на большие неточности и откровенные темные места в свидетельствах арабских авторов, они тем не менее представляют собой ценный материал для исследователей. Получается, что какая-то система графической записи звуков у славян все-таки существовала – однако мы не знаем, как она выглядела. До нас не дошло ни единого памятника такого рода.

Говоря о знаках для записи (или обозначения, фиксации) священных понятий, нужно иметь в виду следующее. Для примитивного человека разница между идеей и вещью практически отсутствует. Потому что идея – это и есть вещь или действие. Ведь прежде чем появится вещь, должна появиться ее идея, то есть образ. Например, чтобы изготовить топор, надо сначала о нем подумать. Естественно, что идея (мысль) и вещь взаимосвязаны. Отсюда уже недалеко до осознания связи между мыслью и словом. Поэтому когда какой-нибудь мудрый человек берет в руки стило (палочку, камень) и на какой-нибудь поверхности пишет (выцарапывает, вырезает, вырубает) некие значки, то получается, что он буквально творит целый мир! И этот мир теперь умещается в нескольких значках: это, безусловно, самое настоящее магическое действо.

Возвращаемся к дохристианской письменности. Известен памятник «Киевское письмо», написанный в X веке на иврите и выданный Яакову бен Ханукке иудейской общиной Киева. В конце текста имеется некая подпись – совершенно ясно, что это руны. Однако славянские ли они или еще чьи-либо – неизвестно. Что они означают, понять невозможно. Перевода не существует до сих пор. Таким образом, все, что мы имеем, говоря о славянских дохристианских рунах, – это только разрозненные непонятные палочки и черточки. Это говорит о том, что, видимо, славянская руническая система если и существовала, то была крайне неразвита и, в силу скудного количества памятников, до нас просто не дошла. Остается надеяться, что со временем археологам удастся прояснить ситуацию.

Обратим свое внимание на глаголицу. Известно, что до Руси она практически не добралась: ее, конечно, использовали, но исключительно редко. В частности, уже в более-менее хорошо изученную историческую эпоху глаголицу могли использовать в качестве тайнописи. Ведь никто, кроме специально обученных людей, не мог ее понять. А вот что касается кириллицы, то, естественно, ее обширное применение напрямую связано с христианством. С X века, после так называемого «Владимирова крещения» Руси, у нас появляются надписи. В первую очередь, это, безусловно, надписи делового содержания. К примеру, знаменитая Гнездовская корчага X века, на которой кириллицей написано «Гороухща». Вероятно, это прозвище хозяина этой самой корчаги.

Предположительно, одной из самых старых кириллических надписей на славянском языке (тоже относится к X веку) является надпись в доле меча из станицы Фощеватая, где написано «Людота коваль» (то есть кузнец). Правда, современные исследования клинка и надписи ставят под серьезное сомнение славянское происхождение оружия и славянскую же реконструкцию сильно поврежденного клейма.

Также известны несколько надписей на камнях. В 1912 году в Десятинной церкви в Киеве нашли свинцовую печать, на которой были изображены княжеские знаки. Оказалось, что это ранние знаки Рюриковичей в виде двузубца, частично окруженного кириллической надписью. Прочитать эту надпись непросто, так как, пролежав много времени в земле, она частично разрушилась, но, скорее всего, там написано имя Святослава – то есть Святослава Игоревича. И таких памятников у нас несколько десятков.

Собственно же книги на славянском языке, записанные кириллицей, в большом количестве появляются с XI века. Вполне возможно, что существовали и более ранние книги, но дошли до нас те, которые датируются одиннадцатым веком. Например, знаменитое Остромирово Евангелие, Изборник Святослава, Начальный летописный свод, Новгородская Псалтырь – которая написана на воске! Чуть позже создается Древнейший свод, из которого потом, в XII веке, вырастает «Повесть временных лет». Одним словом, ученые располагают довольно представительным объемом памятников славянской кириллической письменности.

Итак, что же дала нам славянская азбука? Безусловно, колоссальный культурный рост. Совсем недавно Русь была, чего греха таить, варварской, дописьменной – и вдруг, через болгарское посредство, благодаря ученикам Климента Охридского, ее жители получают вполне стройную систему письма. Старославянский язык (еще он называется церковнославянским) – близкий родственник средневекового болгарского и современного ему русского языка. Это значит, что отныне любой человек, в принципе владеющий письмом и чтением, мог прочитать любую книгу. Кроме того, ему была понятна церковная служба на родном языке.

Правда, не стоит забывать об одном серьезном диалектическом минусе, проистекающем из только что описанного нами плюса. Как только славяне получили понятную письменность на родном языке, они практически сразу оторвались от истоков этой самой письменности – то есть от греческой традиции. Поясним: до тех пор, пока одним из скрепляющих политических факторов являлось христианство, славяне были вынуждены следовать в его общепринятом русле. Ибо истоки православия – в Византии. Оторвавшись от греческих культурных корней и придя к собственной системе письма, славяне начали допускать искажения. Это легко можно объяснить, в частности, человеческим фактором: компьютеров не было, все книги переписывались от руки, и постепенно в богослужебные книги стали вкрадываться ошибки, искажающие изначальный греческий обряд.

Мало-помалу это привело к тому, что в начале XVI века, когда в Москву приехал Максим Грек, выяснилась неприятная вещь: в солидной столице европейского уровня нет ни одного человека, который в совершенстве знал бы классический греческий язык. Что это значило? Что никто не мог проверить богослужебные книги. Поэтому получалось, что разные списки одной и той же книги различались в подробностях – а все потому, что между датами их появления, допустим, лежало столетие. Или потому, что одна из копий была переписана в Новгороде, а другая в Суздале. Следовательно, и богослужение велось по-разному.

Подобный разнобой – проблема государственной важности, ведь религия всегда являлась одним из инструментов власти. Утрата контроля над подобным инструментом в любом случае очень опасна: это общеизвестный факт. Приведем пример из достаточно недавней истории: очередная проверка богослужебных книг, предпринятая в XVII веке при Алексее Михайловиче Тишайшем, привела к новому расколу церкви, уже изнутри: на старообрядцев и никониан.

Разночтения в богослужебных книгах были чреваты идеологическим напряжением. Ибо сразу возникал логичный вопрос: если существуют различные варианты обрядности, то какой же из них правильный? И если один правильный, а другой – нет, на каком основании и кому прихожане молились в таком случае? А если правильны оба варианта, то о каком Божьем откровении можно вести речь? И уж совсем страшное: а если оба варианта ошибочны?

Любому человеку, который глубоко знаком с христианской апологетикой и философией, понятно, что некоторые мелкие расхождения в обрядах на самом деле являются несущественными. До тех пор, пока не идут вразрез с догматами. Однако на первое место в данном вопросе выступили соображения политической стабильности.

Еще одним неприятным следствием получения собственной письменности стало выпадение славян из единого европейского культурного и научного пространства. Чем для тогдашней Европы была латынь? Языком культуры и науки. Конечно, в IX веке, когда славяне принимали крещение, еще никто не знал, что латынь будет языком науки: это случилось гораздо позже. По состоянию же на IX век невозможно было предсказать, какой из языков получит столь важную роль.

Греческий тоже имел полное право претендовать на данный статус, да и у славянского шансы были. Дело в том, что в то далекое время уровень развития народов был примерно одинаков, происходило активное становление раннефеодальных государств: кто-то справился с этим быстрее, кто-то отстал. Академия в Преславе, основанная Симеоном I Болгарским, была в ту пору центром культуры, который мало чем уступал Сорбонне или Ахену. Святитель Климент Охридский был очень известным человеком в церковных кругах, а значит, и в научных (в те времена это было равнозначно): его знали от Ирландии до Византии.

Итак, все крупные народы и их языки имели более-менее равные шансы, ощутимая разница еще не оформилась. Настоящая пропасть между носителями кириллицы и латиницы образовалась тогда, когда Европа, в силу определенных условий, шагнула на следующую ступень развития, в новую общественно-экономическую формацию – капитализм. Параллельно с образованием капитализма в Европе расцвела и современная наука. А славяне со своим прекрасным церковнославянским языком остались в феодальной изоляции, сильно отстав от просвещенного мира.

На этом можно поставить точку в нашей беседе про раннее Средневековье.

Данная проблема чрезвычайно богато описана в исторической науке. Поэтому сначала мы поговорим о том, как она была освещена в летописях и других древних источниках, а затем перейдем к знакомству с тем, что об этом думает современная нам история вот уже двести лет.

Норманнский (варяжский) вопрос серьезно тревожил многих, если быть совсем точными – с первой половины XVIII века. К сожалению, сразу же, с первых же даже не лет, а дней научного рассмотрения он перестал быть научным вопросом, превратившись в сугубо политический. Если подойти в данной проблеме непредвзято, то следует признать: она вряд ли стоит всех сломанных в свою честь копий. Без сомнения, она важна и интересна и до сих пор не решена окончательно, но безудержные столкновения мнений, эмоциональные баталии и кипящие по этому поводу страсти были совершенно не обязательны.

Какие качественные изменения должны произойти в популяции, чтобы она стала народом? Или, например, старый народ изменился настолько, чтобы стать новым народом? Или некая разрозненная группа людей соединилась настолько плотно, чтобы, опять же, стать новым народом?

Изменения в любом народе, в любой устойчивой группе людей происходят буквально каждый день. Просто они настолько незначительны, что мы их не замечаем. Приведем пример из окружающей жизни. Некий наш современник берет в жены, допустим, корейскую девушку. Таким образом, он чуть-чуть, но изменяет «организм» всего корейского народа, привнося в его жизнь, во-первых, новую генетическую линию, а во-вторых – крохотный кусочек иностранной (в данном случае – русской) культуры. Все это так или иначе передается потомству, трансформируется и вливается в общий поток этногенеза. Один раз – скорее всего, ничего существенного не произойдет, а через тысячу лет, если такие случаи будут не единичными, возможно, накопленные добавления со стороны приведут к серьезным изменениям.

Надо сказать, что подобные взаимодействия между народами могут происходить в самых разных условиях. Например, массированное вливание свежей крови в коренной народ, как неоднократно случалось во время Великого переселения народов: тогда все этносы перемешивались, будто в котле. Или, наоборот, возможна длительная консервация того или иного народа в труднодоступной местности (в горах Кавказа или на большом острове Австралия). Это может привести или к гомеостазу, то есть к «застыванию» в исходном положении, или к вырождению (технологическому или генетическому). Есть мнение, что на застывших в своем развитии племенах можно изучать устройство древних обществ.

Другие полагают, что подобные печальные вещи происходят в тех социальных группах, которые не смогли найти своего пути развития и были вынуждены остановиться в первобытном состоянии. Как бы то ни было, но если некая народность оказывается на многие века изолированной в специфических природных условиях, то она в принципе утрачивает необходимость развиваться: ведь и так отлично живется, нужно только соблюдать традиции! В результате есть огромная опасность полного вымирания подобной группы.

Какие еще причины могут приводить популяции в движение и заставлять развиваться? Это могут быть какая-нибудь катастрофа, мощная эпидемия, нашествие свирепых захватчиков. Но что конкретно должно произойти, чтобы ученые имели право сказать: с этого момента эти племена следует считать народом. Вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд. Именно потому варяжский вопрос так важен для нас, что мы считаем себя русскими, а с варягами, кем бы они ни были (это уже тема отдельной беседы), понятия «Русь» и «русский» связаны напрямую.

Отсюда возникает второй вопрос: как связано название народа с его этнической сущностью? Мы знаем массу примеров терминологической путаницы. Один из самых наглядных примеров: Британия названа по имени бриттов, которых в V веке ассимилировали, перебили и выгнали оттуда саксы. При этом народ называется «англичане» – от имени тех же самых англосаксов, которые по сути немцы. Потом их завоевали нормандцы, и теперь в Британии далеко не все являются англосаксами, хотя нормандцы – это тоже немцы по крови (хотя, конечно, по культуре они к тому времени были стопроцентными французами). Или та же Болгария, названная по имени, естественно, булгар: после развала Тюркского каганата местные славяне получили название совершенно чуждого им тюркского народа.

Хрестоматийный пример – Византия, которая на самом деле называлась Римской империей. Сами византийцы назывались ромеями, то есть римлянами, хотя по крови это были в основном греки или эллинизированные армяне, грузины и так далее.

Итак, слово «Русь». Все, кто хоть чуть-чуть знаком с лингвистикой, понимает, что Русь – слово не славянское. Для старославянского языка несвойственны окончания собственных славяноязычных этнонимов на – сь:

Это совершенно точно иноязычное заимствование, причем, скорее всего, из финно-угорских языков. Известно, что названия славянских племен заканчивались всегда на – яне или – ичи: поляне, древляне, радимичи, кривичи, дреговичи и т. д. А тут вдруг Русь. И вместе с ней – чудь, весь, емь, сумь (суоми).

Третий вопрос, который необходимо осветить: как соотносились в раннее Средневековье государство (так сказать, государственная надстройка над народом) и этнический состав населения (то есть люди, которые обслуживали эту надстройку)? Насколько они совпадали, всегда ли совпадали и насколько прочные были между ними субъектно-объектные отношения? Да и вообще – насколько они проистекали друг из друга. Допустим, имеется некое славянское государство. Будет ли его верхушка составлена из тех же самых славян, или нет? Вот, собственно, три основных вопроса, не ответив на которые решительно невозможно беседовать о том, «откуда есть пошла Русская земля».

Кстати, историко-географический контекст у «варяжского вопроса» был ох как непрост. Конечно, Великое переселение народов к тому времени (VIII–IX века) уже постепенно сошло на нет, однако регион продолжал оставаться весьма неспокойным. На крайнем юго-западе – Аварский каганат, сильно угнетавший славян (нелюбовь наших предков к аварам очень точно запечатлена в летописях). Развал Тюркского каганата привел к образованию четырех волн болгар: одни ушли на Дунай, другие – в Македонию, третьи – на Волгу, основав там Волжскую Булгарию, которая благополучно просуществовала до XIII века, пока не появились монголы. А четвертая волна ушла в Италию и безбедно жила у лангобардов (к слову, сами лангобарды родом из Швеции).

Хазарский каганат – те самые носители салтово-маяцкой культуры – являлся весьма неприятным соседом для всех. Те, у кого были силы (например, у Византии), пытались с ними договариваться. Напомним, что в политике договариваются только с теми, кого нельзя принудить. У разрозненных же славянских племен таких сил не было, поэтому стоит ли удивляться летописным сообщениям о том, что на юго-востоке племена безропотно платили дань хазарам, а на северо-западе – еще одним беспокойным соседям, скандинавам: их наше летописание называет варягами, или русью, собственно говоря. На западе же располагалась империя франков, которая не доставляла беспокойства только тем, кто не имел с ней непосредственных границ.

Скандинавия, как мы знаем, с 793 года стала чуть ли не в промышленных масштабах поставлять викингов, которые буквально поставили «на уши» всю Европу и часть Африки, добрались до Америки, а по некоторым источникам – и до Южной Америки. В летописях Киевской Руси викинги были известны как варяги. Отсюда и берет свое начало этот самый «варяжский вопрос», потому что все наше летописание того времени сходится на том, что варяги – это скандинавы.

Правда, остается непонятным, почему они названы по профессиональному признаку – варягами-русью, а не по этническому, как обычно. Ведь в состав варягов входили савионы-свеи (то есть шведы), геты-готы-готландцы, даны (датчане), нурманы (норвежцы). Почему же они все представлены варягами? Это как если бы человек, приехавший, например, в Финляндию, на вопрос «ты кто?» ответил бы не «я русский», а «я фотограф».

Итак, слово «варяг», как и «викинг», не имеет отношения к национальности. Здесь важно не забывать, что «варяги» – это очень поздний термин, который появляется только в первой трети XI века, и не в славянских, а в византийских источниках. В ранних славянских летописях данный термин не встречается. Однако принято считать, что «русь» – это старое самоназвание того конгломерата, который потом получил название варягов. Причем «русь» – это, несомненно, финно-угорское заимствование, которое потом перешло к славянам. Скорее всего, сами скандинавы называли себя немного по-другому, неким словом, которое финно-угры восприняли как «русь». Это доподлинно неизвестное слово, вероятно, происходит от слова «ропсман», то есть гребец. Так считает большинство выдающихся историков-лингвистов: Аарне, Томсон, Фасмер, Зализняк.

С финнами скандинавы познакомились значительно раньше, чем со славянами, еще в VI–VII веках, поэтому нет ничего удивительного в том, что слово «русь» пришло к нам через посредство именно финнов. «Ропсман» в финском языке превратился в «руотьси» (ruotsi) – собственно говоря, так шведы называются по-фински по сей день. К нам это слово перешло уже в виде искаженного «русь» вместе с искаженными же «чудь», «емь», «сумь», «весь» и т. д. Думается, что это тоже самоназвания неких профессиональных групп, ведь викинг – это в первую очередь гребец. Он проводил за веслом значительную часть своей жизни.

Что же получается? Приезжали скандинавы к финнам, и когда те спрашивали их: «Вы кто?», они говорили: «Мы гребцы».

Отсюда вопрос: что мешало им скрывать свою национальность, почему нельзя было честно отрекомендоваться, скажем, датчанами? Ответ может быть следующим: во-первых, если они могли назваться викингами (что, напомним, тоже обозначает не национальность, а род деятельности), то почему бы им не назваться гребцами? Во-вторых, в то время (в VIII–IX веках), а уж тем паче в более раннее, на территории, о которой мы ведем речь, не было никаких государств. Имелись те или иные племенные образования, абсолютно не совпадавшие с территорией Швеции, Норвегии или Дании. Поэтому принадлежность к собственному роду – или, чуть шире, племени – была гораздо важнее, чем принадлежность, например, к какой-либо территориальной общности. Это была глубоко догосударственная эпоха, поэтому в образовании самоназвания от профессии нет ничего особенного.

В самом деле, если вы, будучи древним скандинавом, приезжаете в подобную отдаленную местность, то довольно бессмысленно сообщать каким-то малознакомым или вообще незнакомым финнам, что вы происходите из рода какого-нибудь Гримы Харальдсона. Кто вообще такой этот Грима Харальдсон? А скажете: «Я гребец» – и все понятно. Или описывать какую-нибудь область, из которой ты приехал. Финны все равно не знают, где это, и, скорее всего, никогда не узнают.

Известно, что на Запад викинги ходили с вполне конкретной целью – грабежа, потому что там было чем поживиться. А вот в землях, где обитали финно-угры и славяне, было сложнее. Главную опасность представляли леса, родные для местных жителей и таящие непредсказуемые опасности для заморских гостей. Прежде чем ограбить, за этими местными жителями нужно было долго гоняться по буреломам, подвергаясь риску быть застреленным из-за каждого дерева или подхватить какую-нибудь неведомую лихорадку. Поэтому основным направлением варяжской политики в отношении славян было налаживание торговых путей транзитом через славянские земли на далекий Восток – к хазарам, в Багдад или Персию. Кстати, в Персию ходили в основном за дирхемами: в то время дирхем был своеобразной европейской резервной валютой.

Многие арабоязычные источники того времени отмечают тот факт, что славян регулярно продавали в рабство. Скорее всего, этой участи подвергались те славянские племена, которые жили на достаточном отдалении от торговых путей: к ним скандинавы относились в соответствии со своими завоевательскими традициями. А вот обитатели территорий, лежавших на пути варяжской коммерции, могли рассчитывать на достаточно мирное отношение. По крайней мере, с ними предпочитали напрямую не ссориться: себе в прямом смысле дороже выйдет.

Существовало два основных торговых пути. Первый – волжский, в Каспийское море: через Ладогу шли по Волхову, доходили до Волховских порогов, обходили их по волокам, а потом спускались вниз по Двине, затем снова по волокам переходили в Волгу и плыли дальше. Однако если начинались какие-либо конфликты с хазарами, данный путь оказывался перекрыт. С хазарами, как известно, воевать было весьма затруднительно – приходилось дружить, чтобы не потерять регулярных торговых связей. Интересный факт: когда в конце IX века князь Олег поссорился-таки с хазарами, начав собирать дань с тех племен, которые раньше контролировали хазары, поток в Европу серебра (а это был основной товар, который вывозили из Персии) прекратился почти на двадцать лет: хазары просто перестали пускать корабли через Волгу. Кстати, на данный момент насчитывается 23 сообщения арабских авторов о русах, и все они четко разделяют русов и славян.

Второй торговый путь лежал в Константинополь. Это так называемый путь «из варяг в греки»: не по Волге в Каспий, а по Днепру в Черное море и оттуда уже, непосредственно через Босфор и Дарданеллы, – в Средиземное море. Впрочем, чисто торговлей у русов-скандинавов дело все равно не ограничивалось: арабские авторы оставили много свидетельств о резне и погромах, регулярно учинявшихся северными мореплавателями с буйным темпераментом. Кстати, мусульмане писали о них с некоторым ужасом, потому что, по их словам, эти северные люди совершенно нецивилизованные, никогда не сдаются, предпочитая плену самоубийство.

Сохранился леденящий душу рассказ об одной из подобных схваток, в которой единственный оставшийся в живых, еще безусый юноша, залез на дерево, чтобы его не смогли достать, и резал себя ножом до тех пор, пока не упал на землю замертво. Впрочем, несмотря на то, что нередко подобные стычки с арабами заканчивались гибелью большей части экспедиции, основные их силы умудрялись возвращаться домой с добычей и пленными.

Переправлялись они по водным путям вполне определенным образом. Добираясь по Балтике, скажем, до Ладоги, они оставляли там свои драккары (корабли-драконы, суда океанского класса) – и пересаживались на местные моноксилы, однодревки. Вообще, большое заблуждение думать, будто моноксил – это лодочка, выдолбленная из одного ствола. То есть это, конечно, тоже будет моноксил, но в основном у подобных судов из одного ствола был сделан только киль, на который потом набивались дощечки, составлявшие борта. Эти плоскодонные суденышки могли ходить по рекам даже на мелководье. Поэтому там, где драккар и уж тем более кнорр, то есть большое грузовое судно, осаживались довольно глубоко, груз перебирали на несколько маленьких суденышек и на них уже отправлялись дальше. Понятно, что с такой логистикой со всеми подряд ссориться нельзя.

По морю добираться до мест назначения было бы все-таки ближе, и если скандинавы не пользовались морскими маршрутами, то, вероятно, были веские причины, заставлявшие плыть дольше и сложнее – по рекам, через волоки. Одной из таких причин могла быть необходимость огибать все побережье Франкской империи. У франков, скорее всего, не было флота в постоянной готовности, зато викингов они знали не как «родсман», а именно как «викинг», и иллюзий никаких не испытывали – наоборот, при любой возможности старались причинить тем неприятность.

На территориях же, по которым пролегали речные пути скандинавов, они, как мы уже отмечали, вели себя по-разному, в том числе и как мирные торговцы. Это подтверждает тот факт, что первые торгово-ремесленные поселения на нашей земле, выдающие вполне определенное скандинавское присутствие, появляются в VIII веке: например, Ладога. Там жили не только скандинавы, но и славяне (точнее, словене, то есть будущие новгородцы) и местные финно-угры.

Современники отмечали, что у многих викингов имелся не только широкий франкский клинок с большой канавкой (для военных нужд), но и хозяйственный инструмент – пилы и молотки для нужд строительных. Можно сделать вывод, что скандинавы занимались последовательной колонизацией славяно-финских земель – или, по крайней мере, внедрением в местный контингент.

Справедливости ради нужно упомянуть еще о нескольких версиях происхождения слова «русь». Одна из них была впервые высказана довольно давно, ее придерживался еще М.В. Ломоносов. Заключается эта версия в том, что «русь» – это исконно славянское слово, родственное некоему исходному праслову, которое отразилось в южном притоке Днепра, – Рось. А от «роси» уже рукой подать до россов и русов, ведь это фактически одно и то же слово. Так что никакого отношения к скандинавам «русь» не имеет и иметь не может: это исключительно наше, местное славянское самоназвание. Эту теорию, кстати, горячо поддерживал Б.А. Рыбаков, известный советский археолог, перу которого принадлежат замечательные книги «Ремесло Древней Руси» и «Язычество Древней Руси».

Есть, правда, в этой теории одно лингвистическое «но». Принимая ее на веру, мы сразу же делаемся заложниками современного написания слова «рось». А ведь в X–XI веках оно писалось совершенно по-другому: РЪСЬ. То есть наше привычное «о» было вовсе не «о», а сверхкраткий редуцированный гласный звук, отдаленно напоминающий «о». И современный мягкий знак тогда еще не был мягким знаком – он был похож, скорее, либо на очень короткое «е», либо на очень короткое «и» (то есть, опять же, был редуцированным гласным звуком). Все вместе звучало примерно как Росе.

И только в XII веке, когда произошло такое великое для русского языка событие, как падение редуцированных, когда в слабой (безударной) позиции «ъ» и «ь» окончательно превратились в современные твердый и мягкий знаки, а в сильной (ударной) позиции они наконец переросли в полнозвучные «о» и «е», – только тогда это слово стало звучать как «рось». Но то было в XII веке, когда Русь уже давным-давно сложилась.

Кроме того, почему-то местные жители этой самой Роси, по всем уже упомянутым лингвистическим законам, назывались порошане, а никак не росьцы, не русские и не русы. По этой самой Роси в описываемое время, то есть где-то около IX–XI веков, проходила граница со степными народами. Отсюда вывод: Рось не была никаким центром, который мог бы дать название окружающим территориям. Это была не более чем граница, окраинная территория.

М. Ломоносов был сторонником еще одной, достаточно экзотической теории. Он полагал, что слово «русы» может происходить от иранского «роксоланы», которых он считал прямыми предками русов. То есть рокс – рус. Однако здесь, опять же, стройным рассуждениям мешает пресловутый лингвистический вопрос. Допустим, что мы действительно являемся потомками неких ираноязычных народов и наш язык действительно развивался из их языков: стало быть, название «роксоланы» должно было трансформироваться в «русь». Но загвоздка состоит в следующем. Мы можем весьма достоверно объяснить, как, например, иноязычные «родс», «родсман», «рось» и прочие подобные варианты превратились в «русь»: все это просто испорченные слова из чужих языков. А вот если это было исконно наше слово, что логично вытекает из рассуждений Ломоносова, то оно должно было трансформироваться вместе со всем языком, по одним и тем же законам. Так какие же конкретно лингвистические процессы превратили роксолан в русь? Об этом никто не знает. Скорее всего, потому, что таких процессов просто не существует.

Если рассматривать все возможные варианты, связанные с географическими названиями, то существует, например, река Русса: теперь на ней стоит город Старая Русса. Теоретически существует вероятность, что это отражение исходного славянского названия, которое впоследствии распространилось на всю Русь. Но, опять же, где эта Русса? В IX веке, возможно, там было какое-нибудь маленькое поселение, далеко не центр мироздания. Вот город Ладога тогда действительно был центром мироздания, по крайней мере тамошнего, северо-западного, приильменского: во-первых, в нем жило много людей, во-вторых, он был торговым перекрестком различных культур. А вовсе не какая-то речушка, которая находилась вдалеке от основных исторических событий. К тому же мы не знаем, когда ее назвали Руссой: в VI ли веке или в XII? После знакомства местного населения с русами или до него? Нам не известно, что от чего здесь зависит: Русь от Русса – или Русса от Русь. К тому же это вполне может быть просто местное финно-угорское название, потому что в тех местах обитало много финно-угров.

Существует еще одна версия, которую высказывает замечательный советский и российский археолог, автор, исследователь славянского этногенеза Валентин Седов. Он выводит свои рассуждения из знаменитого «Баварского Географа», который на самом деле является вовсе не баварским, а швабским документом из Франкской империи. Датируется он примерно первой половиной IX века. В нем описываются племена, которые граничат с Франкской империей, в том числе и по Дунаю, – и описываются при этом очень любопытно. Все племена, которые находятся непосредственно на границе с империей франков, описаны очень подробно, с точными совпадениями с географическими данными из других источников, с интересными археологическими деталями.

А вот если племена располагаются чуть подальше от границы с Франкской империей, начинается страшная путаница: некоторые из них вообще невозможно идентифицировать, некоторые помещены явно не там, где должны бы быть, хотя их название может быть и знакомым. В общем, «Баварский Географ» – документ, имеющий ограниченную географическую достоверность. И одним из племен, которые в нем упоминаются, являются руццы (по-немецки написано ruzzi). В. Седов считал, что это и есть собственно название первого славянского племени – русы, потому что трансформация – цы в – сы могла иметь место.

Вполне возможно, что так оно и было. Может быть, эти русы действительно существовали, а не явились банальной ошибкой «Баварского Географа». Впрочем, даже если так и было на самом деле, то автор этого документа вполне мог назвать русами скандинавов, которые уже действовали в то время на Руси. Повторим: в славянских и финно-угорских землях скандинавы появлялись с VIII века, а «Географ» – документ, относящийся к веку девятому. Даже если принять сведения, содержащиеся в нем, за абсолютную истину, то эти самые «руццы» начисто выбиваются из славянского лингвистического контекста. Поэтому вряд ли можно считать данную версию достаточно основательной.

Подведем итоги по поводу различных версий о происхождении слова «русь». На данный момент из всех возможных гипотез версия о его скандинавских истоках справедливо считается наиболее достоверной. У нее есть конкретные, логически проверяемые основания и сильные аргументы.

Наиболее основательным является и лингвистическая теория скандинавского происхождения «руси». Финский этноним руотси, применяемый к скандинавским гребцам, идеально ложится в славянскую фонетику.

Слово «русь» недаром писалось после обретения письменности через юс большой «,» и ер «Ъ» – Р съ. Юс большой означал дифтонг «уо», ер – краткое редуцированное «е» или «и». Прямо перенять исходное финское руо-тс-и, как и скандинавское ро-пс-ман славяне VIII–X веков не могли физически, так как в славянском языке существовало воспрещение закрытого слога. Две согласные подряд наши далекие прадеды попросту не выговаривали.

Между согласными должна была возникнуть гласная, породив дополнительный слог, или, что куда вероятнее, два глухих сочетания «тс» или «пс» должны были привести к исчезновению одного из звуков, как лишнего.

Таким образом, «руо-тс-и» трансформировалось в «Р съ», которое звучало не как знакомое нам «русь», а как «руо-с-и». Аналогично трансформировалось слово «весь», происходящее от финского «вепс». То есть даже фонетически слова были не просто похожи, а почти идентичны. Только во второй половине XI – начале XII века с падением редуцированных слово приобрело знакомое звучание при, отметим, никак не изменившемся написании.

Естественно, с этой теорией можно не соглашаться, потому что во всем, что касается раннего Средневековья, мы просто не имеем однозначных ответов на многие вопросы. Поэтому любые рассуждения на подобные темы, даже самые аргументированные, будут включать в себя обязательный элемент допущения.

Теперь поговорим об этническом составе викингов – и постараемся представить себе в подробностях процесс подготовки к их очередной экспедиции. Допустим, имеется некий богатый человек, который хочет стать еще богаче. Скорее всего, таких людей несколько. Выделяются деньги, приглашаются мастера для строительства кораблей. Следующий этап – приглашаются все желающие поучаствовать в походе. Эти желающие немедленно собираются. В Норвегии, например, желающие обычно могли набежать максимум с трех окрестных гектаров, учитывая суровый ландшафт с фьордами и невысокую плотность населения. Поэтому участники похода, как правило, либо близкие родственники, либо очень хорошие знакомые.

Составляется экипаж – и вот он отправляется в грабительский поход… А теперь вместо норвегов представим себе шведов или датчан: картина будет примерно та же самая. Общие черты будут повторяться из экспедиции в экспедицию: люди, живущие бок о бок, принадлежащие к одному роду или нескольким близким родам, повязанные, кроме родства, кровью, тотемами, верованиями… Могут ли они, добравшись до Финляндии, взять в свою компанию какого-нибудь Пекку и Тойво? Или, достигнув славянского берега, пригласить в экипаж типичного Ивана? Теоретически возможно. Точных сведений об этом нет, но абсолютно достоверно известно, что они активно смешивались с аборигенами.

Сам поход от Балтики до Каспия или от Балтики до Средиземного моря в среднем занимал около трех месяцев в одну сторону. Поэтому караван мог быть снаряжен только один раз в год – чаще было просто не успеть. Кроме того, нужно было где-то жить в дороге. Имеются неоспоримые археологические доказательства сильнейшего скандинавского присутствия на Руси – и транзитом по вышеописанным торговым путям, и в Ладоге, и под Новгородом. Правда, на момент так называемого призвания варягов Новгорода еще не существовало, а было Рюриково городище (которое, конечно, тогда так не называлось – это его современное условное обозначение), расположенное примерно в двух километрах от Новгорода. В летописях и в документах более поздней эпохи оно называется просто «городище».

Так вот, при раскопках этого городища обнаружено очень много интересных находок, и среди них – большое количество вещей, абсолютно точно имевших отношение к скандинавам (в частности, подписанные их знаменитыми рунами). Эти вещи были найдены в самых крайних слоях Рюрикова городища. Из этого можно сделать вывод, что уже в самом начале существования данного поселения скандинавы в нем присутствовали. Что касается собственно Новгорода, то он возник примерно в первой трети X века, судя по раскопанным культурным слоям.

Далее – Ярославль, Тимеревский могильник, черниговские Шестовицы, Гнездово, территория современного Смоленска. Гнездово существует с IX века: тогда оно было еще не городом, а просто селищем, то есть неогражденным поселением. Это, кстати, тоже показательно: если нет ограды вокруг жилого пункта, значит, его обитателям некого бояться, никто не собирается их атаковать. Там тоже обнаружены следы скандинавского присутствия.

Отметим, что влияние скандинавов прослеживается вплоть до самого Крыма. В частности, на острове Березань найден памятный камень, датированный XI веком. На нем скандинавскими рунами начертана торжественная надпись в память о погребенном.

Кроме того, об активной деятельности на славянских землях выходцев с европейского Севера говорит огромное количество найденных монет и целых кладов. Упомянем знаменитый Петергофский клад, обнаруженный в 1941 году незадолго до всем известных событий и датированный IX веком: это коллекция из арабских и персидских монет. На дирхемах было много дополнительных, кустарным способом нацарапанных надписей на греческом, еврейском, хазарском и скандинавском языках. О чем говорит факт запрятывания в землю целой кучи серебра? Говоря современным языком, скандинавы устроили своеобразную банковскую ячейку в районе путей своего регулярного перемещения. Получается, что хозяин этой «ячейки» по какой-либо причине не вернулся за своим добром, благодаря чему мы получили бесценный материал для изучения. Вообще, любой клад – это, как правило, свидетельство не совсем безопасной обстановки в данной местности, подтверждение реальной угрозы потерять нажитое.

Не нужно думать, будто норманны (викинги, варяги – неважно, как их называть) пришли и чему-то научили местных жителей. По большому счету, они мало чему могли научить, ибо сами умели только воевать. У них не было своего государства. Это были люди, которые находились примерно на таком же уровне общественно-экономического развития, что и славяне.

Однако кое в чем скандинавы действительно преуспели. Они строили превосходные корабли. В связи с этим интересно ознакомиться с данными археологии, потому что одна из типичных форм скандинавского захоронения – это сожжение трупа в ладье. Подобный способ захоронения очень дорог, но тем не менее богатым покойникам нередко специально сооружались огромные полноразмерные ладьи, предназначенные исключительно для похоронного обряда. (Если мерить современными реалиями, то это все равно как если бы, скажем, президента США хоронили в авианосце.) Людей победнее хоронили, как правило, в вотивных (символических) кораблях несколько меньших размеров или только с фрагментом настоящего судна – например, с ладейным бортом. Об этом стоит сказать подробнее.

Для южноскандинавского погребального ритуала характерным было так называемое камерное захоронение, которое перекрывалось сверху бортом лодки (он легко определяется по наличию специальных корабельных заклепок). Камера с гробовиной, как правило, была заполнена камнями. Сверху устраивалась насыпь, затем – настил, а поверх него – борт лодки или вотивная лодочка, специально изготовленная. На верху всей этой конструкции разводился костер. Сгорая, деревянное сооружение обрушивалось вниз, вдребезги разнося не только уважаемого покойника, но и все вещи, которые там лежали. Поэтому, несмотря на то, что в подобных захоронениях содержалось много разнообразного инвентаря, исследовать его практически невозможно из-за столь варварского способа захоронения.

Интересно, что подобные захоронения встречаются у нас под Ладогой, в урочище Плакун. Многие из них заполнены, кроме всего прочего, еще и фризской керамикой, характерной, опять же, для южной части датского пограничья. Фризскую керамику ни с чем не спутаешь: это обычно черные лощеные кувшины характерной формы с серебряным орнаментом. Иногда встречается мнение, что такие захоронения могут принадлежать каким-либо славянским племенам – например, ободритам. Известно, что ободриты тоже хоронили в камерах, однако в их могилах нет обязательного для скандинавов элемента – борта лодки сверху. Камерное захоронение есть – борта лодки нет. Поэтому, если в захоронении наличествует столь специфическая деталь, как борт лодки, можно уверенно утверждать, что данная могила принадлежит скандинавам.

Кроме того, для славянских захоронений типичным был другой способ кремации: покойника сжигали где-либо в отдалении от подготовленной могилы. На кургане не разводили погребальный костер, прах собирали в специальную урну, а затем уже помещали ее в могилу. Скандинавы же, как правило, сжигали труп на месте, из-за чего потом все рушилось и ломалось.

Что характерно, находясь на славянской территории, скандинавы очень быстро перенимали особенности местной культуры. Об этом говорит тот факт, что многие, если не большинство, захоронения, точно идентифицируемые как скандинавские, в землях славян имеют определенные заимствованные черты. Поэтому нет ничего удивительного в том, что уже третье поколение известных по летописям скандинавских князей на славянских землях имеет чисто славянские имена. Вот, к примеру, Игорь и Ольга – несомненные скандинавы. После них идут Святослав, Вячеслав, другие – славы: подобные имена были очень популярны среди княжеской аристократии Руси.

Такая же ситуация происходила и с захоронениями. Сначала в могилах были полноценные ладьи, затем – вотивные уменьшенные модели, а впоследствии начали просто выкладывать некое подобие корабля из камней поверх захоронения. Думается, что и с религиозными воззрениями (в данном случае – языческими) дело обстояло примерно так же, то есть имело место стремительное перемешивание взаимодействующих культур. Кто такой язычник? Это человек, относящийся к религии предельно прагматично, предпочитающий иметь с богами чисто деловые отношения: я приношу тебе конкретную жертву, исполняю определенные ритуальные действия, а ты мне за это должен предоставить то, что я прошу.

Если же языческий бог нарушает «контракт» – не беда: в распоряжении язычника имеется не один десяток таких богов на выбор. Поэтому, когда Олег сотоварищи в 911 году составляет договор с Византией, известный нам из «Повести временных лет», несложно заметить, что они в этом договоре клянутся Перуном, а вовсе не родным Тором. Это понятно: ведь договор заключается далеко от отчего дома, на Черном море – Тор до него не достает. Впрочем, источник датируется XII веком, и мы никогда не узнаем точно, кем скандинавы клялись на самом деле.

Поскольку мы упомянули «Повесть временных лет», перейдем от скандинавских могил к древнерусским летописям. Не забудем, что «Повесть…», самая ранняя из дошедших до нас летописей, а также Новгородская летопись младшего извода, рассказывающая о тех же самых событиях, не являются самостоятельными памятниками. Первыми источниками, послужившими основой для создания указанных летописей, были Древнейшая летопись, созданная в 30-е годы XI века в Киеве, и Начальный свод, составленный там же в конце XI века. «Повесть…» же была написана Нестором уже в начале двенадцатого столетия.

Начинается «Повесть временных лет» с недатированной части, в которой описывается, как после Великого потопа сыновья Ноя поделили весь мир между собой. От Сима произошли семиты, от Хама – хамиты (африканцы), а от Иафета, соответственно, – яфетиды, то есть европейцы, в том числе и северные народы, такие как русь, славяне и пр. Летописец прекрасно понимал, что мы хоть и дальние, но все же родственники.

Надо иметь в виду, что хронология в «Повести…», как и во всем нашем летописании, ведется по византийскому образцу – от сотворения мира. То есть разница между современной (от Рождества Христова) эрой и эрой от сотворения мира составляет 5508 лет. Сложностей добавляет тот факт, что новый год в разные эпохи начинался в разные месяцы. Поэтому трудно сказать однозначно, когда был сотворен мир: то ли первого марта, то ли первого сентября. Поэтому если какое-либо событие не имеет точной даты, то нужно быть готовыми к возможному расхождению версий примерно в полтора года.

Еще один значительный повод для хронологических разногласий – это начало русского летописного летосчисления: первой зафиксированной в древнерусских источниках датой является 852 год – время воцарения Михаила III из Аморейской династии в Царьграде (Византия). Однако на самом деле его царствование началось в 842 году, и в этом серьезная ошибка летописца. Как видим, в древнерусских летописях даты могут произвольно смещаться на несколько лет, без какой-либо закономерности. Поэтому разумнее будет считать все даты, упоминаемые в «Повести временных лет» до Владимира Святого, весьма условными. Это не запротоколированное свидетельство, а всего лишь реконструкция событий, выполненная летописцем, так сказать, «задним числом», да еще с ошибкой в определении точки отсчета.

Поэтому если кому-нибудь из читателей однажды захочется, к примеру, составить таблицу деятельности Рюрика по годам, то его будут ожидать удивительные открытия. Приняв версию о скандинавском происхождении Рюрика, читатель обнаружит, что общеизвестные даты каких-либо событий в его жизни, мягко скажем, не соответствуют реалиям суровой и неторопливой жизни в те времена. Иначе придется признать, что Рюрик пользовался услугами, допустим, «Люфтганзы» и совершал стремительные перелеты то в Ладогу, то в Голландию… да мало ли куда! На драккаре так не поездишь – а если и попытаешься, то не впишешься ни в какие даты. Поэтому стоит запомнить: все даты, которые приведены в «Повести временных лет», чаще всего условны.

Что же нам сообщает «Повесть…» под 6370 годом от сотворения мира (862 год от Рождества Христова):

Здесь речь идет, естественно, о славянах.

Давайте посмотрим, как данная история отразилась на страницах различных серьезных книг, что по этому поводу говорили и писали ученые, какие существовали мнения, как появился этот пресловутый норманнский вопрос и как он разрешился в результате. Хотя, забегая вперед, признаемся: окончательно он не разрешен до сих пор. Однако, по крайней мере, из спора норманистов и антинорманистов можно попытаться вывести некую объединенную гипотезу, а затем рассмотреть возможные кандидатуры на роль настоящего, исторического Рюрика.

Практически все версии на эту тему, которые и по сей день обсуждаются на страницах книг, журналов и в рамках телепередач, на интернет-форумах и даже на кухнях, сформулированы уже очень давно. Современные ученые и околоученые популисты только вносят в эти обсуждения некоторые оттенки.

Так, например, одним из первых исследователей данной проблемы был посол Священной Римской империи и разведчик Сигизмунд фон Герберштейн, который в XVI веке приехал в Московское государство для шпионажа. Он написал книгу «Записки о Московии», в которой, в частности, тщательно рассматривал вопрос о том, кто же такие на самом деле Рюриковичи. Исходя из имеющихся у него источников и сведений, Герберштейн сообщал, что славянские племена выплачивали дань хазарам и варягам, «однако ни про хазар – кто они такие и откуда, – ни про варягов никто мне ничего сообщить определенно не смог, помимо их имен. Впрочем, поскольку сами они называют Варяжским морем море Балтийское, а кроме него и то, которое отделяет от Швеции Пруссию, Ливонию и часть их собственных владений, то я думал было, что вследствие близости (к этому морю) князьями у них были шведы, датчане или пруссы».

Однако с Любеком и Голштинским герцогством граничила когда-то область вандалов со знаменитым городом Вагрия, так что, как полагают, Балтийское море и получило название от этой Вагрии; так как и до сегодняшнего дня это море, равно как и залив между Германией и Данией, а также между Швецией с одной стороны и Пруссией, Ливонией и приморскими владениями Московии – с другой, сохранили в русском языке название «Варяжское море», то есть «море варягов». Таким образом, он полагал, что варяги – это вандалы, которых он считал славянами. Как было принято в наивной этимологии XVI века (которая, кстати, не утратила своих позиций до сих пор), для того, чтобы установить происхождение названия или имени, нужно было всего лишь найти похожее название в прошлом. Схожесть звучаний признавалась достаточным аргументом. «Вагры» похожи на «варяги» – ну и достаточно, зачем дальше голову ломать?

XVII век, Мекленбург. Бернхард Латом и Иоганн Фридрих фон Хемниц – историки-любители, написавшие «Мекленбургские генеалогии», в которых пытались обосновать крайне любопытную идею. По их мнению, родственниками Рюрика были не только собственно Рюриковичи, но и Романовы, и все они вместе – славяне, которые происходят из мекленбургских земель. Надо сказать, что подобные изыскания были отчасти продиктованы политической конъюнктурой. В то время племянница Петра Первого Екатерина собралась замуж за местного герцога, и требовалось представить этот брак как династический, с глубокими историческими корнями. Для этого пришлось даже изобрести целую династию Неклотидов – по имени мифического князя Неклода, который якобы правил неким славянским племенем как раз на старых мекленбургских землях.

Первым же исследователем-норманистом был Петр Петрей де Ерлезунда, швед, секретарь и историограф короля Карла IX. В начале XVII века он написал, что варяги русских летописей – не кто иные, как шведы. Такое утверждение было основано на материалах, которые ему в 1611 году предоставило новгородское посольство: тогда предпринималась попытка пригласить на московский престол принца из шведского рода Ваза, ссылаясь на то, что когда-то у русских уже были Рюриковичи, происходившие от шведских князей. В наше время часто приходится слышать, что Петра Петрей де Ерлезунда обвиняют в безудержном норманизме, забывая при этом, что на самом деле он написал немножко не так, как теперь принято переиначивать. Дословно его утверждение выглядело следующим образом: «Я не знаю, но, как мне сказали, и, возможно, это так, варяги в самом деле – это шведы». Поэтому, стремясь к исторической справедливости, неплохо бы учитывать очень большую степень сослагательности, вложенную этим человеком в данную фразу.

В России же норманизм официально начался в 1725 году, когда в Отделение греко-римских ценностей при Академии наук прибыл Готлиб Зигфрид Байер, о котором мы уже упоминали. В 1738 году он написал на латыни работу «De Varagis», то есть «О варягах». Она является первым трудом, с которого в России начался научный норманизм.

Первым делом Байер подробно разобрал летописную историю о прусском происхождении Рюрика. Мы помним, что название «пруссы» образовано от имени Прусса, брата Цезаря Октавиана Августа. В свою очередь от «пруссов» произошли «русские» – путем убирания всего лишь одной буквы «п». Можно сказать, что она отпала за ненадобностью.

По этому поводу Байер писал, что «находятся русские писатели, которых я при себе имею, те, сказывая, что Рурик от варягов пришел, на том же месте прибавляют, что из Пруссии прибыл. Но сие все или во времена царя Ивана Васильевича, или после писали». Таким образом, он относился к этой версии исключительно как к басне, отмечая, что при Иване Васильевиче об этом еще можно было говорить, но на дворе-то уже просвещенный XVIII век. Он обосновывал это так: «Прусский народ с литвинами, куронами и леттами единого языка, а от словенских народов различного языка и рода». И действительно – всем, кто до сих пор пытается увязать Рюрика с пруссами, полезно помнить, что мы с пруссами говорим на совершенно разных языках.

О мифическом родстве Рюриковичей и Цезарей Байер писал еще более категорично: «Баснь есть, достойная ума тогдашних времен, в которой древних достопамятных вещей к своим догадкам употреблял и догадки за подлинный слух издавал». Варягов Байер считал собирательным названием всех скандинавов – и шведов, и готландцев, и норвежцев, и датчан. Он ввел в научный оборот сочинение императора Константина Порфирогенета «Об управлении империей», относящееся к X веку. В этом трактате, среди прочих географических подробностей, описаны Днепровские пороги, по которым проходили торговцы и воины с русских земель.

Совершенно четко указано, что славянские названия этих порогов одни, а русские (автор отмечает: «по-росски») – совершенно другие, и в них очень отчетливо прослеживаются скандинавские аналогии. Справедливости ради стоит отметить, что император Константин не знал ни славянского, ни скандинавских языков, а рассуждал об их сходстве и различии, руководствуясь наверняка искаженными данными, воспринятыми на слух. Однако Байер стал первым из ученых, обратившим внимание на эту деталь. Говоря об этом человеке, необходимо отдать ему должное в том, что он применял научный подход к изучаемой проблеме. Для своего времени он был блестящим ученым, хотя и не говорил по-русски. Недаром В.Н. Татищев включил работу Байера «О варягах» в свою «Историю», потому что тоже подходил к вопросу исключительно серьезно.

И вот, наконец, в 1740-е годы началось то, что продолжается по сей день, уже более двухсот лет, – спор о норманнах. В основном он связан с именами Герарда Фридриха Миллера, обрусевшего немца, и, естественно, М.В. Ломоносова.

В полную мощь развернул дискуссию Ломоносов. К 6 сентября 1749 года, ко дню тезоименитства государыни императрицы Елизаветы Петровны было решено подготовить специальную Ассамблею, на которой ученые должны были читать научные доклады, прославляя русскую науку и, само собой, императрицу.

Готовясь к торжественному мероприятию, Миллер (он был историком, этнографом и географом), тогда еще совсем молодой человек, написал диссертацию под названием «De origine gentis russicae» – в русском переводе «Происхождение народа и имени Российского». Всем было понятно, что этот доклад чрезвычайно важен и явно будет иметь политическое значение.

Поэтому дату Ассамблеи специально перенесли для того, чтобы шесть профессоров, в числе которых были Ломоносов, Фишер и Тредиаковский, успели составить свои рецензии. Интересно, что давать оценку данному труду пришлось ученым, занимавшимся в основном не историей, а другими науками: естествознанием, астрономией, химией, юриспруденцией, красноречием. Единственным историком был И. Фишер.

Уважаемые рецензенты с диссертацией ознакомились – и все, кроме Тредиаковского, в один голос заявили, что читать такое при императрице ни в коем случае нельзя, потому что доклад совершенно не выдержан с политической точки зрения. Ломоносов откровенно написал, что диссертация Миллера «весьма недостойна, а российским слушателям смешна и досадительна, и отнюдь не может быть так исправлена, чтобы она к публичному действию сгодилась».

Таким образом, случился скандал: из-за работы Миллера сорвалась Высочайшая ассамблея. Было экстренно созвано новое заседание уже академической конференции, на котором разбирали письменный отзыв Миллера на критику, предлагали ему выдвинуть контраргументы или сделать новый доклад. Вот тут-то и разгорелся спор Миллера с его главным оппонентом – Ломоносовым.

Результатом стал очень долгий скандал, с каждой новой репликой все меньше походивший на научную дискуссию. Ломоносов на этот раз высказался так: «Происхождение первых великих князей российских от безымянных скандинавов в противность Несторову свидетельству (то есть наш великий ученый читал свидетельство Нестора по-другому, чем его принято читать теперь. – Примеч. авт.), который их именно от варягов-руси производит, происхождение имени российского весьма недревнее, да и то от чухонцев, в противность же ясного Несторова свидетельства; презрение российских писателей, как преподобного Нестора, и предпочитание им своих неосновательных догадок и готических басней (так Ломоносов называл скандинавские саги. – Примеч. авт.); наконец частые над россиянами победы скандинавов с досадительными изображениями не токмо в такой речи быть недостойны, которую господину Миллеру для чести России и академии и для побуждения российского народа на любовь к наукам сочинить было велено, но и всей России перед другими государствами предосудительны, а российским слушателям досадны и весьма несносны быть должны».

В общем, аргументы очень далеки от научных, сплошной патриотизм.

В чем же был виноват Миллер? Он ответственно подошел к высокому заданию, сопоставил результаты изысканий Байера и Татищева и сделал выводы. Единственное, чего он не учел, – это то, что совсем недавно, в 1743 году, закончилась война со Швецией. Представим на минутку этот научно-политический казус: государыне императрице по случаю ее тезоименитства в торжественной обстановке рассказывают, что ее предшественники на российском престоле были шведами! Неудивительно, что Ломоносов, как человек политически грамотный, счел необходимым для всеобщего блага одернуть чересчур увлекшегося молодого человека.

Диссертацию Миллера запретили к публикации, а уже имеющийся тираж изъяли из обращения и сожгли. Однако Миллер проявил упорство: он издал диссертацию и свои последующие разработки в Германии анонимно. Его труды полностью переведены на русский язык совсем недавно, в середине 2000-х годов. Кстати, знаменитая работа Байера «О варягах», написанная по-латыни, до сих пор остается не переведенной полностью на русский, существуют только выдержки. Получается, все ее ругают, но никто не читал!

Вернемся к Миллеру. Одним из его основных тезисов был такой: «Одного имен согласия (то есть совпадения. – Примеч. авт.) без других подлиннейших свидетельств к доказательству о происхождении народов никак не довольно». Другими словами – недостаточно. Кроме того, он начисто отвергал тезис Ломоносова о том, что термин «русь» происходит от народа роксолан.

Вкратце напомним сложную схему, автором которой был Ломоносов: в незапамятные времена роксоланы переселились в Пруссию, там познакомились с пруссами, которые были под властью римских кесарей, и дали им свое имя, а потом оттуда приехали к нам. Миллер со всем этим был категорически не согласен, убедительно доказывая, что роксоланы даже до Волги никогда не доходили – и, соответственно, оказаться в Пруссии ну никак не могли. Нельзя строить столь масштабные теории на основании совпадения всего нескольких букв – точнее, звуков.

К сожалению, Ломоносов был великим химиком, но не был историком. Метод исторической критики был ему не знаком. В своей «Древней российской истории» он в полной мере, без какой-либо проверки, развернул поздние наивные теории, включая мифического Гостомысла (упоминания о котором, напомним, появляются в летописях только в XV веке). Ломоносов безоговорочно верил сообщениям из так называемой Иоакимовской летописи о том, что был некий князь Вадим, которого Рюрик убил, потому что тот поднял новгородцев на бунт. Поэтому вряд ли можно воспринимать это сочинение нашего великого ученого всерьез.

В 1768 году некий Август Людвиг Шлецер опубликовал «Опыт анализа русских летописей (касающийся Нестора и русской истории)», а потом создал фундаментальную монографию «Нестор». Будучи убежденным норманистом, Шлецер фактически заложил основы критического исследования русского летописания. Он был одним из первых, кто обратил внимание на то, что в летописях не все гладко, причем разночтения могут наблюдаться не только между разными редакциями или изводами, но даже внутри одной летописи.

Это говорит только об одном: очевидно, что данную летопись писал не один человек, а несколько (причем, возможно, в разное время), либо при написании использовались противоречивые источники. Исходя из этого своей основной задачей Шлецер считал воссоздание (сейчас мы сказали бы – реконструкцию) того, что написал сам Нестор, а не того, что было привнесено другими авторами.

Какой метод он при этом использовал? Самый простой и доступный, а в то время еще и единственно возможный. Главная заслуга Шлецера в том, что он первым задумался, как это исполнить. В варягах и Рюрике он, конечно, тоже усматривал исключительно скандинавов, причем у него это мнение обрело крайнюю, фундаменталистскую форму. Он видел в них не просто скандинавов, а – ни больше ни меньше – начало русской государственности и русской цивилизации вообще. Такая точка зрения была основана на указаниях из «Повести временных лет» о том, что некоторые славяне (а именно древляне) жили звериным обычаем, а вот как только пришли творчески настроенные скандинавы, они тут же организовали местным жителям государство…

Собственно говоря, практически все современные споры о норманнском вопросе так или иначе ведутся именно с этим тезисом Шлецера, несмотря на то, что ни один серьезный норманист не берет его в расчет вот уже, наверное, сотню лет. Что же касается слова «русь», то Шлецер выводил его из топонима Руслаген в Швеции, откуда якобы и были приглашены три знаменитых брата – Рюрик, некто Синеус и какой-то Трувор.

Добавим, что Шлецер является автором великолепного выражения, которое неплохо бы выучить наизусть всем любителям поспорить об отечественной истории: «Худо понимаемая любовь к Отечеству подавляет всякое критическое и беспристрастное обрабатывание истории. Когда Миллеру запрещают произнести речь о варягах потому лишь, что там варяги выводятся из Швеции, если для России считают унижением то, что Рюрик, Синеус и Трувор были разбойниками, то никакой прогресс в историографии невозможен».

Следующим великим норманистом был замечательный историк Николай Михайлович Карамзин, написавший в начале XIX века «Историю государства Российского». Это поистине фундаментальный труд, с которого началось эпическое описание российской истории. К сожалению, он не успел дописать книгу до конца – но тем не менее положил начало сквозной российской историографии, воспринимавшей историю не как хронологически упорядоченный набор разрозненных фактов, а как единую систему, единое полотно, каждый элемент которого непосредственно связан с предыдущим и последующим.

По убеждению Карамзина, Рюрик и варяги были скандинавами, о чем убедительно свидетельствовали следующие аргументы:

Во-первых, это имена призванных князей, и в первую очередь Рюрика, которые хорошо известны в Скандинавии.

Во-вторых, существует сообщение епископа Кремонского Людбранда, датированное X веком, в котором прямо сказано: «Россы – это норманны».

В-третьих, византийских императорских телохранителей называли «варяжской гвардией», а набирали туда только скандинавов и англичан, то есть норманнов. А если учесть, что данный термин появился примерно в XI веке, то хотя бы какие-то воспоминания о призвании Рюрика, случившемся всего двести лет назад, должны были сохраниться в народной и летописной памяти. Поскольку даже в средневековой Византии понимали, что варяги и есть скандинавы, стало быть, Нестор при написании своей «Повести временных лет» это знал точно. В конце концов, параллель лежит на поверхности: если у византийского императора одни варяги, то почему у славян они должны быть какими-то другими?

В-четвертых, нельзя забывать о названиях Днепровских порогов, упомянутых Константином Багрянородным.

В-пятых, древнейший памятник русского права «Русская Правда» очень напоминает скандинавские и в целом германские языческие «правды». Кстати, данное указание помимо того, что очень интересно, еще и является первым на эту тему в российской историографии.

И в-шестых, Нестор в «Повести временных лет» достаточно точно указывал, где живут варяги: на море Балтийском, к западу, – и перечислял разные народы: урмане, свеи, англиане и готы.

Карамзин был согласен со Шлецером в том, что слово «русь» происходит от слова «Руслаген». Кроме того, он одним из первых предположил, что к нам это слово пришло через финское посредничество. Ведь совершенно очевидно, что «русь» имеет неславянский корень и очень похоже на другие средневековые финские этнонимы, которые славяне транслитерировали как умели.

В общем, XIX век оказался очень богат на людей, изучавших интересующий нас вопрос. Нельзя не упомянуть А. Куника, хранителя Государственного Эрмитажа: именно он пришел к выводу, что слово «Русь» происходит не просто от некоего шведского топонима, а, скорее всего, от скандинавского «гребцы». Кунику отечественная историческая наука обязана тем тезисом, что, возможно, «русь» – это искаженное «родсман». То есть выстраивался четкий ряд: «родсман» – «родси» – «русь». Ruotsi – именно так финны называют шведов по сей день.

Куник впервые стал проводить параллели в летописных рассказах о призвании князей. В частности, он обратил внимание на схожую легенду о призвании саксов в Британию, о котором писал Видукинд Корвейский в «Деяниях саксов». Самое удивительное – слова, какими саксов призывали: «Придите и владейте, земля наша велика и обильна…» Учитывая, что Нестор писал свою «Повесть…» в начале XII века, можно предположить, что он сам или кто-либо из его последователей просто списал эту фразу из книжки, которую могла привезти с собой прибывшая на Русь совсем незадолго до этого дочь Гаральда – последнего короля Англии.

Кстати, о саксах. Четыреста лет Великую Британию терзали римляне, потом англосаксы, призванные туда для защиты, но быстро перешедшие к резне и грабежам (и в результате вырезавшие всю знать), затем – викинги, изрядно навредившие, в свою очередь, англосаксам. В конце концов туда заявились нормандцы – те же викинги, но уже офранцузившиеся, – и снова вырезали всю знать. Невзирая на все эти катаклизмы, современные жители Великобритании почему-то не мучаются над проклятым вопросом, откуда взялось их дворянство, – а, наоборот, очень гордятся своими воинственными предками, которые сначала резали римлян, потом саксов, потом викингов, а уж после – нормандцев. А вот русские почему-то ощущают некий дискомфорт от того, что их предками вполне могли быть не менее воинственные варяги.

Следующий герой нашего повествования – Михаил Петрович Погодин, историк, человек интереснейшей судьбы: он выбился в Академию наук из крепостных крестьян. Это была практически невозможная карьера, говорящая о его незаурядных способностях. В 1825 году, двадцати пяти лет от роду, он защитил магистерскую диссертацию «О происхождении Руси» и затем написал книгу «Нестор: историко-критическое рассуждение о начале русских летописей», где, в частности, размышлял: «Варяги – племя норманнское, имя Руси принадлежало этому племени, откуда происходит имя Руси – открытое поле для загадок, и где жила первоначальная Русь – открытое поле для догадок. Точно такое же открытое поле для догадок – о происхождении имени варягов». Вполне разумная позиция.

Впоследствии Погодин очень много писал по этому поводу, весьма основательно доказывая свои норманнистские убеждения. Вскоре у него появился достойный оппонент – Николай Иванович Костомаров, выпускник Харьковского университета. В журнале «Современник» он опубликовал статью «Начало Руси», где утверждал, что названия «варяги» и «русь» происходят не из Скандинавии и не из балтских славян, а из низовьев реки Неман, где жили литовцы. Там он обнаружил большое количество топонимов, из которых и вывел столь интересное наблюдение.

Далее события развивались весьма нестандартно. Погодин в шутку вызвал Костомарова на научную дуэль – и тот согласился. Встречу назначили на 19 марта 1860 года в Большом зале Петербургского университета. Чтобы послушать дискуссию двух светочей современной науки, интеллигенты платили за билеты по пять и больше рублей – немыслимые суммы! Для сравнения: пуд (!) осетрины стоил тогда два с полтиной.

Дуэль получилась очень напряженной и захватывающей. Восхищенная публика на руках вынесла обоих участников из здания университета, а газетчики разразились целым ворохом замечательных рецензий. По этому поводу князь Вяземский написал известные слова: «Если раньше мы не знали, куда идем, то теперь не знаем, и откуда». В общем, ситуация нисколько не прояснилась, а наоборот – запуталась еще больше.

А. К. Толстой в своей обычной манере написал стихи под названием «История государства российского от Гостомысла до Тимашева», которые начинаются так:

В 1876 году антинорманнистский линкор дал залп по норманнской теории сразу из трех орудий. Во-первых, Степан Александрович Гедеонов написал книгу «Варяги и Русь». В ней он пришел к выводу, что «варяги» – это общебалтийское слово, имеющее германские корни, и поскольку ко времени призвания Рюрика оно успело распространиться по всей Балтике, привязываться с его помощью к норманнам не стоит. Еще одна интересная мысль: что Рюрик «для шведского конунга имя так же странно необычно, как для русского князя имена Казимира или Прибыслава». По мнению Гедеонова, «Рюрик» – это на самом деле «ререг», сокол.

Якобы таким было прозвище некоего славянского князя, которого другое племя славян, проживавшее на другом конце Балтики, призвали покняжить. Логическая цепочка здесь выводилась от одного из центральных городов племенного соединения ободритов, который назывался Ререг. Правда, автор не учел, что так этот город называли датчане, а вот славянского названия не знает никто, да и археологи до сих пор спорят, где же находился этот самый Ререг.

Во-вторых, в том же 1876 году были выпущены «Разыскания о начале Руси». Их автором был Дмитрий Иванович Иловайский – он потом в течение двадцати пяти лет писал школьные учебники, по которым учились буквально все подростки в Российской империи. Его точка зрения была довольно разумной: государство в Приднепровье, скорее всего, существовало до прихода варягов, и весь этот летописный рассказ про призвание кого-либо из-за моря – не более чем сказка, никак не связанная с реальными событиями. Кроме того, он полагал, что влияние было обратным: не из бедной и полудикой Скандинавии проистекала на Русь цивилизация, а наоборот, и что если к нам норманны и приходили, то лишь затем, чтобы унести в свои унылые края свет торжествующего разума и высокой культуры.

И в-третьих, книга Ивана Егоровича Забелина «История русской жизни с древнейших времен». Забелин – без преувеличения, выдающийся деятель российской культуры: ему мы обязаны существованием Государственного исторического музея в Москве. Он считал варягов балтийскими славянами, вслед за Герберштейном выводя данный этноним от вагров. В общем, аргументы и отсылки к источникам начали потихоньку повторяться – добавлялись только некоторые детали.

Достойный ответ антинорманнистам дал Сергей Михайлович Соловьев, один из крупнейших российских историков, автор «Истории России» в двадцати девяти томах.

В начале XIX века датский лингвист Вильгельм Томсен написал труд «Отношения Древней Руси, Скандинавии и происхождение Русского государства». Он первым дал серьезный, глубокий лингвистический анализ всех событий, происходивших в те времена в тех краях. По большому счету, все, что написано с тех пор, так или иначе опирается на его работу или отталкивается от нее. Им была, наконец, заложена мощная база сравнительной лингвистики. Он развивал тезис Куника о том, что «родсман» – это «гребец», как представлялись скандинавы доверчивым финнам, когда приплывали в их края. К этому тезису Томсен приложил массу лингвистических доказательств, тем самым заметно углубив и укрепив его. Забегая вперед, отметим, что на сегодняшний момент не существует более обоснованной и непротиворечивой лингвистической гипотезы о происхождении слова «русь».

Понятно, что до сих пор ученые не пришли к окончательному выводу по данному вопросу, и любую гипотезу еще нужно доказывать. Однако следует иметь в виду, что скорость введения в научный оборот новых источников о норманнской проблеме настолько упала, что вряд ли в ближайшее время нас ожидают серьезные изменения. Все меньше интересных находок и революционных открытий наблюдается и в археологии, и в письменных источниках. Скорее всего, потому, что все (или почти все) существующие материалы уже найдены и изучены. Конечно, всегда остается небольшая надежда на то, что где-нибудь откопают неведомый доселе сундук с самой главной летописью, которая наконец даст ответы на все вопросы, и мы узнаем, например, что Рюрик точно происходил из такого-то племени, Трувора вообще не было, а синие усы – всего лишь деталь Рюриковой внешности.

Очень важную роль в изучении норманнского вопроса, безусловно, играет археология. По большому счету, только к началу XX века археологический материал закончили систематизировать и стали результативно изучать.

В 1914 году шведский археолог Туре Арне написал работу о связях Швеции и Востока в эпоху викингов под названием «Археологические этюды». В ней он аргументированно повествует о том, что на Руси очень много могил скандинавского обряда, и прослеживает распространение этого обряда в славянских землях. Правда, вскоре подобные захоронения стали обнаруживаться и на тех территориях славян, на которых совершенно точно не было скандинавов.

Мы имеем в виду уже упомянутые известные камерные захоронения, которые не всегда связаны со скандинавским похоронным ритуалом. Стало понятно, что нельзя опираться только на тип захоронения, нужно учитывать массу дополнительных деталей, которые могут различаться и от региона к региону, и от поколения к поколению. Например, славянские крестьяне пашут землю и укладываются в эту же землю столетиями без изменений – а члены скандинавской дружины, находящейся в постоянном движении и постоянном разнообразном общении, совершенно не обязательно захотят быть похороненными на Руси в таком же камерном срубном кургане, в каком в их родных краях хоронили их отцов. Понятно, что неких компилятивных славяно-скандинавских вариантов в любой сфере жизни и деятельности людей того времени будет больше, чем «беспримесных».

К концу XIX – началу XX столетия норманнский вопрос в историографии сильно пошел на спад. Всем наскучило обсуждать личность Рюрика и этнические связи норманнов. Поэтому ученые занялись обычной рутинной работой…

Новый всплеск интереса к этой теме случился только в 30-х годах XX века, когда норманнским вопросом в его самом нелепом выражении, переплюнув даже Шлецера с его выводами, вооружились специалисты Геббельса и Розенберга. К тому моменту подоспели идеи пангерманизма, благодаря которым всем стало известно, что шведы, норвежцы и датчане – прямые родственники немцев. Отныне полагалось рассуждать следующим образом: славян постоянно кто-то чему-то учил – как правило, немцы. Первые государства основали немцы. Кого пригласил в свое время Петр Первый? Опять же, немцев. Правда, одна незадача: как только немногочисленные немцы растворяются в славянской среде, славяне снова начинают терять человеческий облик. Поэтому историческую миссию нынешние гордые потомки германских племен должны видеть в том, чтобы снова прийти к ним и навести очередной порядок.

Так работала мощнейшая пропагандистская машина гитлеровской Германии. Реакция советской пропаганды была однозначной: были задействованы лучшие историки, и писать что-либо о норманнском вопросе стало просто опасно.

«Отцом» советского антинорманнизма был академик Греков. Он выдвинул теорию, устраивающую любого здравомыслящего человека, который придерживается материалистических взглядов: в самом деле, а не все ли равно, кем были Рюрик и его варяги-норманны? Для современного материалиста не должно быть никакой разницы. Безусловно, этот вопрос остро стоял при Елизавете Петровне в XVIII веке, когда уровень развития науки подразумевал, что государство и правящая династия – это одно и то же. Будучи марксистом, Греков отлично понимал, что государство не складывается по велению правителя: это столетний и даже тысячелетний процесс развития, в первую очередь – производительных сил.

И если на Руси стало возможным княжеское правление, значит, оно уже было подготовлено всем предыдущим историческим периодом, в который весьма успешно вписались некие норманны. Если бы они не приехали, то на их месте оказались бы киевские хазары или другие славяне откуда-нибудь из Европы, и дальше все происходило бы по той же схеме. Самое главное – была готова материальная база для формирования феодализма. В этих условиях личность князей – нечто абсолютно второстепенное, потому что управляют историей не отдельные князья, а объективные законы исторического развития общества.

На этом можно было бы закончить все споры на эту тему, потому что ничего умнее по этому поводу никто не мог сказать. В самом деле, приехав к славянам, варяги-норманны, или русы, обнаружили, что попали в страну укрепленных усадеб. Если есть укрепленная усадьба, значит, имеются накопленные богатства, которые требуется охранять. Если есть накопленные богатства, значит, уже появилась основа для имущественного расслоения в обществе. Как только появляется основа для имущественного расслоения, следующим историческим шагом становится феодализм, и нет никакой разницы, какой национальности будут твои дружинники.

Тем не менее споры продолжались с новой силой, порой выходя за рамки научных. Аполлон Кузьмин, в частности, доказывал, что русы и варяги – никакие не норманны, но и никакие не славяне: это славянизированные кельты. Подобные выводы ученый делал, исходя из довольно спорных данных лингвистики и топонимики. Некоторые параллели обнаружились в материальной культуре и в обряде захоронения. Теория, безусловно, интересная, но подтвердить ее не удалось.

Теперь самое время познакомиться поближе с Рюриком. Есть два основных кандидата. Первый – Рюрик славянский, тот самый, который происходит из пруссов и является внуком Гостомысла: думается, нет необходимости еще раз доказывать, что это сказка. Можно, конечно, порассуждать о том, что Рюрик – это Рарог (или Ререг), однако следует иметь в виду два обстоятельства.

Во-первых, Ререг – слово датское, а не славянское, поэтому странно было бы предполагать, что славянского князя звали по-датски. Во-вторых, если бы в славянском языке имело место преобразование из «ререг» в «Рюрик», то некоторые другие слова, родственные им, должны были преобразоваться точно так же. Но они не преобразовались. Стало быть, мы имеем дело с явным искажением иностранного слова, которое изменялось не вместе со всем языком, а само по себе. Поэтому, скорее всего, слово «Рюрик» происходит из скандинавского, а в Скандинавии есть подходящий кандидат на эту роль.

По правде говоря, он не Рюрик, а, скорее, Хререк (пишется HrØrek). Однако, поскольку скандинавский начальный звук h не читается, а только дает придыхание, произносилось это имя, вероятно, как Рерик. На слух его вполне можно было переделать в привычного нам Рюрика. История знает по крайней мере одного подходящего Рерика – это Рерик Фрисландский, или Ютландский. Жил он примерно в то же время и был весьма известной личностью.

Сохранилась масса упоминаний о нем в различных источниках, так как вел он себя крайне неугомонно: то пытается прибрать к рукам город Дорестад, то становится вассалом Людовика, то нанимается к Карлу, потом ссорится с ними со всеми, отправляется в Данию отвоевывать там у своего родственника датский престол, потом его оттуда выгоняют, снова едет в Дорестад, а потом в 873 году внезапно поступает на службу к императору Людовику Немецкому и исчезает со страниц европейских анналов. Непонятно, куда и по какой причине он пропал: то ли погиб, то ли впал в немилость.

Как мы знаем, наш летописный Рюрик появляется в славянских землях в 862 году, а потом «Повесть временных лет» сообщает, что он умер в 879 году. Таким образом, даты не совпадают. То есть если бы это был один и тот же человек, то ему пришлось воспользоваться услугами все той же «Люфтганзы», чтобы переделать все дела, а потом успеть вернуться в Новгород, чтобы там умереть и не подвести Нестора-летописца.

Внезапное исчезновение в 873 году столь активного деятеля своего региона выглядит очень странно, поскольку в анналах раннего Средневековья он упоминается очень часто. Скорее всего, виновата в недоразумении неточная хронология «Повести временных лет». Как мы помним, в ней имеет место смещение дат минимум на четырнадцать лет из-за неправильной привязки к византийскому летосчислению, а именно из-за некорректного определения начала самостоятельного правления Михаила Третьего Мефиста (Пьяницы) из Аморейской династии.

Прибавив 14 к 862, получим 876. Новая дата находится совсем рядом с 873. Вполне возможно, что в это время Рерик, став вассалом Людовика Немецкого и оставаясь нормальным викингом, решил отправиться за новыми владениями. В это время он вполне мог добраться до Ладоги. Скорее всего, активный и известный викинг оказался бы вполне достойным первым русским князем. По крайней мере, есть такая теоретическая возможность. Однако в этой стройной теории есть одно «но»: западные источники не сообщают, куда он отправился, а славянские молчат, откуда он прибыл. Поскольку вывод, сделанный ad silentium (по умолчанию), аргументом не считается, нам остается только представлять себе, что случилось на самом деле.

Наконец настало время побеседовать о крещении Руси. Сразу оговоримся, что рассматривать мы будем не философские вопросы, а совершенно конкретный исторический процесс – появление церковной организации на Руси.

Что же такое церковная организация? Мы не имеем в виду разнообразные подпольные формирования, катакомбы и сидящих в них сектантов. Ни для кого не секрет, что первых христиан добропорядочные римляне считали представителями непонятной иудейской секты. Были обычные иудеи, много разных сект и еще какие-то христиане. Мы поведем разговор о теоретическом понятии «официальная церковная организация», и совершенно неважно, христианская она, языческая или еще какая-нибудь.

Любую государственную церковную организацию можно рассматривать с двух точек зрения: как культурный феномен и как политическое явление. С точки зрения политики это большая группа людей, полностью выведенных из производственно-хозяйственного цикла. Они не сеют, не пашут, не куют, не жнут, при этом совершенно определенным образом проводят досуг, необходимый для отправления культовых мероприятий. Кроме этого, они пишут и переписывают книги – одним словом, занимаются профессиональной деятельностью, располагая достаточным количеством свободного времени.

В масштабах государства набирается довольно обширная группа таких людей, которых нужно кормить, одевать, обеспечивать культовыми предметами и сооружениями, многие из которых весьма недешевы. Официальная религия по определению не может обходиться дешево, ведь она является лицом государства. Если государство придерживается определенных взглядов и может себе позволить потратить на эти взгляды определенное количество ресурсов, значит, это государство – сильное.

А ресурсов в самом деле требуется немало. Постоянная обслуга, транспорт, переписчики, иконописцы, производители расходных материалов для всех этих нужд. Церковь как официальная организация не может существовать вне системы государственного устройства.

В раннефеодальную эпоху – то есть во время принятия христианства на Руси – церковь, тогда еще языческая, выражала интересы, в первую очередь, правящего класса. Этот правящий класс тогда только зарождался и представлял собой родоплеменную аристократию. Позволив себе небольшое отступление, заметим, что правящий класс крайне редко бывает монолитен и непротиворечив внутри себя самого.

Поссориться могут любые его элементы. Религиозная организация, будучи идеологическим аппаратом правящего класса, выступает, таким образом, инструментом в руках определенной группировки. И тогда все зависит от того, какая группировка в составе правящего класса оказывается сильнее. Вот и получается, что одни рассказывают о мирном принятии христианства на Руси, а другие вспоминают о крещении «огнем и мечом», репрессиях и о том, что «все погибли».

Едва с исторической сцены в славянских землях стала уходить старая аристократия, на ее место сразу же пришла новая, которая принесла свою идеологию. Естественно, две идеологии, как и две аристократии, стали ссориться между собой. Все потому, что они оказались в одной, спорной зоне влияния, которую необходимо было переделить. И конфликты были, безусловно, не только идеологическими, но и вполне материальными. Во многом суть конфликтов определял контекст эпохи – то, что происходило вокруг.

К юго-востоку от Руси располагался Хазарский каганат, правящая верхушка которого в 740 году приняла иудаизм. Это важно иметь в виду, так как, повторимся, любая религия – это в первую очередь идеологический аппарат, который обеспечивает однозначное разграничение «свой – чужой». В зависимости от того, какие отношения Русь собиралась иметь с хазарами – просто деловые, партнерские или тесные дружеские, – ей требовалось принять решение о том, какой религией заменить морально устаревшее язычество.

В VIII веке у Хазарского каганата дела обстояли хорошо, а в следующем столетии обозначились проблемы. Началась очередная волна переселения народов из Великой степи, что поставило под вопрос достаточно стабильную демографическую ситуацию в государстве. В результате засухи на запад двинулись половцы, которые гнали перед собой печенегов, а вместе с ними шли венгры. В 30-е годы IX века человеческие полчища буквально захлестнули причерноморские степи, и хазары натерпелись с ними неприятностей. Еще бы: обуздать эту дикую степную волну было не под силу даже хорошо организованному и вооруженному Хазарскому каганату. В итоге венгры-переселенцы докатились до полей Паннонии и обосновались там, положив начало современной Венгрии. Вслед за ними растекались по чужим землям огузы, известные нам из древнерусских летописей под именем печенегов. Их подпирали половцы, но Хазарский каганат до этого не дожил.

С другой стороны, хазары находились в постоянном конфликте с исламским миром.

Не забудем, что Хазарский каганат – это «осколок» Тюркского каганата. Хазары, конечно, пытались наладить дружеские отношения с соседями, но из-за географического положения и веротерпимой политики правительства это было весьма затруднительно.

Совокупность этих причин привела к тому, что государство хазар крайне ослабло. В этот самый момент на Северо-Западе появились русы. Они перевели под свое данничество сначала тамошние племена, а потом и юго-восточные и восточные племена славян, которые всегда платили дань Хазарскому каганату. Этим немедленно воспользовалась Византия. Как нам известно из хазарских корреспонденций, византийский император Роман подкупил некоего царя русов Хельгу, чтобы тот напал на политически обособленные земли каганата. Хельгу (русский вариант – Олег) так и поступил: он напал на таманский форпост Самкерц, будущую Тмутаракань.

Впрочем, это не обязательно был летописный, всем известный Олег. Вполне вероятно, это был другой человек: такую возможность нельзя исключать, учитывая состояние источниковой базы. Хазарский каганат тем временем продолжал слабеть, и русы этим пользовались, буквально вынимая из-под него земли.

Оказавшись на международных просторах, русы сразу показали себя нормальными партнерами, которые умеют договариваться. В первую очередь они договорились с печенегами. Получился великолепный симбиоз: русы – это пехота, печенеги – конница. Без конницы воевать в степи чрезвычайно неудобно и опасно.

В это время (842 год) в Византии на трон садится Михаил III Амарей. С этого человека началась русская летописная хронология, а во главе православной церкви при нем находился патриарх Фотий. Патриарх Фотий был примерно как митрополит Спиридон Киевский, тоже очень «лихой». Папа римский Николай поддерживал соперника Фотия – патриарха Игнатия, и в какой-то момент Фотия сместили.

Разделения на православных и католиков еще не было; церковь, как и Римская империя, была едина – разве что имела Восточную и Западную стороны. Отношения между этими сторонами неуклонно приближались к точке кипения – и как только на константинопольском престоле сменился фокус, немедленно были созваны Первый и Второй Константинопольские соборы (иногда их называют Двойным, или Двукратным собором), на которых Игнатия сместили с высокого поста. Вместо него патриархом стал Фотий.

За что же сместили Игнатия? Вовсе не за то, что как-то неправильно верил (хотя слухи такие ходили). Главной причиной стало то, что Западная церковь во главе с папой римским претендовала на контроль над Болгарией, а значит – на деньги, власть и прочие вполне материальные блага. Фотий же являлся образованнейшим человеком своего времени. Он даже написал книгу «Мириобиблион», что переводится как «тысяча книг», где описано целых 280 прочитанных им томов.

Именно при Фотии была образована миссия Константина-Кирилла и Мефодия, которую сначала отправили в Болгарию и Моравию, а затем ее деятельность достигла и Руси. Здесь мы плавно подходим к принятию христианства. Постепенно, двумя волнами, то есть из Империи франков с одной стороны и из Византии – с другой, с востока и с запада христианство начинает накатывать на восточную часть Великой европейской равнины. С еще одной, северо-западной от Руси стороны, в беспокойной Скандинавии об эту пору тоже начали потихоньку принимать христианство. Таким образом, можно говорить о некоторой устойчивой европейской тенденции в отношении христианской религии.

На Руси в то время было язычество. Многим при слове «язычество» представляется довольно экзотическая картина, которая больше годится для описания мифов Древней Греции: дескать, имеется целый пантеон богов, и у каждого – собственное имя, определенный характер и сложные взаимоотношения с остальными обитателями Олимпа. Сторонники такого взгляда на славянское язычество строят свои рассуждения по аналогии: к примеру, у греков – Зевс Олимпийский, его взбалмошный сын Марс, умная Афина и так далее, а у нас, соответственно, Перун, Даждьбог, Сварог, Мокошь и т. д. Кстати, перечисленные персонажи входят в восточнославянский пантеон, куда современные любители старины по ошибке добавляют западнославянских богов, таких как Чернобог, Ругевит и проч.

Однако нужно четко уяснить: западнославянский и восточнославянский пантеоны практически никак не пересекались. Боги восточных славян, скорее, имели общие черты с балтийскими и финно-угорскими, так как племена жили по соседству. Западные же славяне (те же лютичи с ободритами) имели особый взгляд на то, что происходит на небе. И звали их богов по-другому. К сожалению, все подробности нам неизвестны, так как письменности у тех племен не было, и остается только догадываться. Археологические находки имеются, но их мало. Известны только отдельные памятники: упомянем збручского идола, представляющего собой большое отесанное бревно в шлеме. Очевидно, это изображение некоего бога (может быть, войны?), но точно сказать что-либо сложно.

Думается, что в общих чертах картина выглядела так. У каждого славянского бога был определенный ареал, и у каждого племени имелись специальные капища, где стояли эти идолы. То, как это было устроено, скажем, у полян или древлян, отличалось от того, как организовали свои священные места радимичи или ильменские словене. Та примитивная система верований, какая сложилась на Руси, скорее всего, предполагает анимизм, то есть одушевление любого предмета или явления. Есть дерево – у него есть душа. Есть ручей – у него есть душа. У дороги тоже есть душа, а уж у перекрестка душа имеет такую силу и власть, что там обязательно нужно оставить горсточку риса, изюма и другие дары, чтобы ее задобрить.

Существовала целая система существ, обитавших вокруг людей: домовой, банный, водяной, леший… Все они имели душу. Так что до верховного пантеона богов, подобно тому, который имелся у римлян, славяне не дошли, предпочитая обходиться одушевлением окружающего мира.

Кстати, главная причина, по которой религиозные воззрения славян отличались от племени к племени (и уж тем более – между крупными союзами племен), – это территориальная разрозненность. Перемещения за пределы территории собственного племени не приветствовались, равно как и принятие гостей-чужаков в своем поселении.

Язычество польских славян подробно описал в XV веке Ян Длугош, собравший свидетельства из разрозненных документов и обрывков народной памяти. Что касается восточных славян, то от всего язычества у нас осталось разве что описание брачных обрядов, зафиксированное Нестором-летописцем в «Повести временных лет», описание пантеона поименно перечисленных языческих богов, собранное князем Владимиром, и несколько археологических находок. Существуют достаточно основательные предположения, построенные на основе выводов этнографии и археологии. По этому поводу Борис Рыбаков написал две книги – «Язычество древних славян» и «Язычество Древней Руси».

Они далеко не бесспорны, зато представленные в них концепции, безусловно, имеют под собой научную основу. Однако не сохранилось никакой целостной системы верований. Нам не известно, как именно наши предки отправляли ритуалы, какими конкретно были их божественные пантеоны, как звали каждого из их божеств и какие предания были с ними связаны. Какие выводы способна сделать этнография? Серьезные исследования в этой области начались только в XIX веке – более тысячи лет прошли практически не замеченными…

Итак, на территории Руси процветает язычество, а к нему с двух сторон крадется христианство. И не только христианство, но еще и иудаизм, и даже ислам – со стороны Хазарского каганата. Так или иначе, люди общались между собой, торговали. Взять тех же русов с норманнами: они постоянно предпринимали разнообразные перемещения в земли далекие и близкие, общались с другими народами на уровне купеческо-военной верхушки и в общих чертах были знакомы с различными культурами. Прежде чем подробно остановиться на синтезе культурных контекстов, отметим, что Нестор выделял два разных образа жизни у восточных славян.

О полянах (то есть о будущих киевлянах) он отзывался очень хорошо, потому что сам жил в Киеве. По его сообщениям, во времена язычества обычаи у них были кроткие, жили чинно и в случае необходимости сватались по всем правилам. Древляне же и прочие жили «зверским обычаем», умыкали девиц у реки и примерным поведением не отличались.

Как же вышло так, что Русь избрала христианство? Во-первых, нужно вспомнить, что князь Владимир Святославич, воспетый в былинах как Красно Солнышко, ничего не изобретал. Он просто собрал всех известных богов в Киеве, как в свое время поступили римские кесари, поставившие всех богов, которым поклонялись жители империи, на специально отведенное место в Риме и разрешившие молиться кому угодно.

Это и есть пантеон, то есть всебожие. Нестор описывает, каких богов свезли в Киев. Именно свезли – до этого их там не было. В компанию к нескольким местным киевским божествам добавились все главные действующие лица восточнославянской мифологии во главе с Перуном: Даждьбог, Сварог, Мокошь и прочие. Судя по летописному свидетельству, это произошло в 980 году, но нужно иметь в виду, что дата, скорее всего, условная.

Нам известны подобные попытки систематизации божеств у западных славян: их описали германские авторы. В частности, на немецком острове Рюген было большое святилище, куда было свезено несколько самых почитаемых идолов. Вероятно, такой была общая тенденция того времени. Еще в Античности такого рода объединительные мероприятия оказывались весьма успешными.

Князь Владимир Святославич, затеявший данную акцию, – представитель уже четвертого поколения киевских князей, ведущих свою линию напрямую от Рюрика и собирающих вокруг себя племенные союзы в единое государство. Для государства обязательна единая идеология, поэтому, чтобы ничего не изобретать, проще свезти всех богов в столицу – Киев. Логичное рассуждение. Однако в данном случае объединения не получилось. Видимо, племенные союзы на тот момент обладали такой степенью самостоятельности, что, когда им предложили признать их систему ценностей равной соседской системе, радости они не испытали.

Понятно, что великокняжеского Перуна должны были уважать все (хотя бы потому, что не хочешь – заставят), а вот соседским идолищам поклоняться, вероятно, мало кому хотелось. В общем, сложилась ситуация, очень похожая на ту, в которой славяне были вынуждены призвать варягов: требовался чей-то посторонний авторитет, в данном случае – идейный. Таковым авторитетом и стала новая монотеистическая религия, которая замечательно обслуживала идеологию единого государства и единого правителя. На небе один бог, на земле один правитель – вполне прозрачная параллель, очень удобно. Оставалась самая малость: выбрать религию.

Князю Владимиру пришлось выбирать из следующих кандидатов на роль государственной религии: христианство двух толков (которые уже начали расходиться на западное и восточное), иудаизм, ислам и язычество со свезенными со всех земель богами. Язычество, как мы уже заметили, «взяло самоотвод». Остались две вариации христианства, ислам и иудаизм.

Крещение Руси богато отражено в источниках, из которых главные – «Повесть временных лет» и Новгородская первая летопись, обе они восходят к Начальному своду 70-х годов XI века. Скорее всего, крещение стало главной вехой в истории наших предков. К нему подводятся все события, изложенные в «Повести…», буквально с расселения по земле выживших во Всемирном потопе. В понимании Нестора, территории, населенные славянами (в первую очередь, конечно, полянами), – это новая земля обетованная.

Не забудем, что в это время в Византии начался внутрицерковный раскол. Двойной Константинопольский собор свергает с патриаршего престола Игнатия, ставленника папы римского Николая, и ставит обратно Фотия. В свою очередь папа Николай подвергает Фотия анафеме, однако Фотий не теряется и отлучает от церкви самого папу. Эти события привели к Великой схизме (окончательному церковному расколу) XI века, что для летописца – автора Начального свода, а потом и для Нестора стало признаком последних времен. Ибо раскол внутри церкви предшествует падению мира, ведь в Евангелии сказано: царство, внутри себя разделившееся, не устоит.

Итак, настают последние времена, и требуется как можно скорее определиться с тем, кто же будет новым богоизбранным народом. Сомнений быть не может: конечно, славяне – и крещение должно поставить окончательную точку в этом вопросе. Как можно установить, является ли народ богоизбранным? А очень просто: для этого нужно всего лишь уметь описывать события собственной истории, ссылаясь на библейские прецеденты, желательно при помощи прямых цитат из Библии.

В «Повести временных лет» содержится великое множество библейских аллюзий, вполне понятных современникам. Поэтому не следует полностью доверять многим сообщениям, которые описывают раннюю, датируемую весьма условно часть славянской истории: событие, якобы зафиксированное в летописи как исконно славянское, на самом деле может оказаться пересказом какого-нибудь эпизода из Третьей книги Царств или Пророчества Иезекииля, предпринятым с совершенно определенной политической целью.

Вот, к примеру, сообщение о крещении княгини Ольги. Она приехала в Царьград к императору Константину VII Багрянородному из македонской династии и долго загадывала ему различные загадки, на которые он не знал ответов. Когда он попытался на ней жениться, она ответила, что негоже великому христианскому владыке жениться на язычнице: сначала он должен ее крестить. Он послушно ее крестил и повторил свое предложение, на что Ольга ответила, что теперь еще более негоже – ведь он ее крестный отец. Данный рассказ в точности повторяет известную библейскую историю Соломона и царицы Савской. Вряд ли это простое совпадение, и очевидно, что оно не единственное.

Безусловно, всегда остается вероятность того, что в разное время в разных местах имели место очень похожие события. Однако Нестор прямо называет Ольгу подобной царице Савской, то есть он даже не считает нужным как-то маскировать эту параллель. Какой вывод можно сделать из всего этого? Для Нестора принадлежность Руси к христианству, хотя бы еще не в виде официальной религии, а в предварительном знакомстве с христианством, была безусловной. Ведь, по версии Нестора, первым Русь крестил апостол Андрей Первозванный, а вовсе не Владимир.

Конечно, по глубокому убеждению господина Шлецера, это всего лишь «баснь есть, достойная досужего ума». То есть Андрей Первозванный не наносил визитов славянам. В действительности же приезжал на Русь, чтобы закинуть, говоря евангельским языком, «невод для уловления человеков», патриарх Фотий. Именно при нем под Константинополь приходит флот русов и осаждает его, когда основная часть византийского войска воюет на арабской границе. Город защищать некому, и Фотию приходится лично возглавлять оборону. С тех непростых времен сохранились тексты его проповедей. Известно, что русы после этого крестились, так как некое чудо разметало их флот, и ошеломленные захватчики почли за лучшее принять чужую веру.

Многие исследователи не без оснований отождествляют это событие с походом на Византию Аскольда и Дира в 860 году. Возможно, так и было на самом деле, и Аскольд и Дир успели к тому времени как минимум один раз креститься. Хотя, как мы знаем, для викингов это мог быть далеко не рекорд: подумаешь, крестился при необходимости – вернуться к родным богам никогда не поздно. Впрочем, Аскольда и Дира похоронили в таких местах, где потом были сооружены церкви. На могилах язычников церкви ставить не стали бы.

Однако самая главная заслуга Фотия – это миссия Кирилла и Мефодия, крещение болгар и моравов, то есть чехов. Массированное проникновение христианства в славянские земли связано именно с Фотиевым крещением. Кроме того, если принять за истину то, что наш Рюрик – это вполне исторический персонаж Рерик Фрисландский, то не нужно забывать: Рерик был христианином. Зафиксировано сообщение о том, что однажды в его войске случился мор – и он принял христианство на всякий случай, чтобы отпугнуть мор. Это подтверждают Ксантенские анналы, который прямо называет Рерика Фрисландского «язвой христианства», и послание франкского епископа, угрожающего Рерику епитимьей, то есть отлучением от церкви. Если его можно отлучить от церкви – значит, он крещен! Получается, если летописный Рюрик – это исторический Рерик, то к славянам приплыл уже христианский князь. По крайней мере, теоретически это возможно.

Широкое распространение христианства в верхушке славянской аристократии связано с княгиней Ольгой (той самой, которую Нестор сравнивал с царицей Савской). Правда, ее неугомонный сын Святослав креститься отказался из опасения, что дружина его засмеет. Более того, в 861 году была предпринята еще одна попытка крестить славян с западного фланга: в одной из итальянских хроник говорится, что на Русь прибыла миссия епископа Адальберта Магдебургского, однако князь принял их не очень ласково, а некоторых даже убил. Однозначно нельзя сказать, когда произошло это печальное событие – до или после крещения Ольги в Константинополе, поскольку точную дату сложно вывести даже из сочинений Константина VII Багрянородного.

Приходится перебирать возможные варианты и балансировать между 849 и 857 годами. Впрочем, сам факт крещения Ольги остается неоспоримой исторической данностью, и это был очень важный шаг в деле продвижения христианской религии на северо-восток.

Отвлечемся ненадолго на то, чтобы уточнить, как на самом деле пишется имя Ольгиного сына, отказавшегося креститься. В действительности он вовсе не Святослав. Ведь это имя пишется через юс малый – специальную букву, похожую на А с дополнительной палочкой. В современных церковнославянских текстах читается как «я», но до XII века она читалась как «эн», то есть князя звали, скорее всего, Свендослав. Мы уже говорили о том, что скандинавы очень быстро перенимали элементы аборигенной культуры, в том числе и славянские имена. Так что уже третье поколение норманнских князей на нашем престоле соединило в своих именах исконно скандинавские и привнесенные славянские черты. В данном случае – Свен и Слав. Кстати, грек Лев Диакон называет его Свендослав – и не ошибается.

Итак, Святослав начисто отказался креститься. Вообще он представляет собой очень важную фигуру на русском престоле раннего Средневековья. С ним связаны, в частности, такие заметные исторические события, как освобождение практически всех славянских племен от хазарского данничества и подведение их под данничество Киева, основание Тмутараканского княжества, перенесение столицы из Киева в Преслав.

Одним словом, это по-настоящему великий человек, харизматичный лидер. Он воевал вместе с огузами против хазар, затем с огузами же – против Византии, довоевался до того, что попал в осаду, откуда чудом ушел живой с остатками войска. Пришлось Святославу заключить с византийцами мир. И вот тут наступает очень интересный момент: если мы сравним знаменитое описание Святослава, оставленное Львом Диаконом (в простой белой рубахе, бритый налысо, с чубом и с длинными усами), со словесным портретом предводителя гуннов Аттилы от Приска Панийского (V век), то поразимся их сходству.

Скорее всего, никакой мистики тут нет, и Лев Диакон просто позволил себе процитировать Приска Панийского. Византийцы вообще отличались достаточно вольным обращением с чужими историческими документами, умудряясь даже стихи составлять из цитат.

Для летописца Нестора Святослав – чистейший язычник, а никакой не носитель богоизбранности, и идет он по жизни напрямую к трагическому концу. Что и произошло в конце концов на Днепровских порогах, когда недавний его союзник, с которым он воевал против Византии, напал на его войско и убил многих, в том числе и самого Святослава – и сделал себе кубок из его черепа. Если судить по летописной хронологии, это случилось в 972 году, но, опять же, точно сказать трудно.

Святослав умер, на трон взошел Владимир Святославич, при котором славяне постепенно начали становиться богоизбранным народом. Владимир описывается как царь Соломон, который был велик мудростью и при этом очень необуздан в удовлетворении своих желаний (чего стоят, например, 800 наложниц!). Впрочем, неважно, сколько наложниц у него было на самом деле: такие сообщения в летописях даются исключительно с одной целью – установить связь будущего богоизбранного народа и его правителя с библейской традицией.

Попытка Владимира создать в Киеве единый языческий пантеон потерпела крах. Вскоре после этого, примерно в 982 году, он отправился походом на Херсонес, на Корсунь, где византийцы предпочли заключить с ним мирный договор и отдали ему в жены принцессу Анну. Кроме этого Владимир получил от них христианских учителей – первых епископов, которых поставили на кафедры в главных городах Руси: в Киеве, Новгороде, Переславле, Чернигове и, видимо, Белгороде. Кстати, в Новгороде посадили того самого Иакима, который написал знаменитую спорную Иакимовскую летопись. 988 год, начинается крещение Руси.

Справедливости ради надо указать, что нельзя воспринимать подобные события упрощенно – вчера заснули язычниками, а сегодня проснулись христианами. Логическая ловушка здесь точно такая же, как в случае, например, с революцией 1917 года. Нельзя же всерьез утверждать, что 25 октября народ заснул при капитализме, а наутро смотрит – за окном социализм наступил. Христианство на Руси приживалось очень непросто. Поэтому, когда мы слышим о репрессиях, учинявшихся в Новгороде по религиозному признаку, приходится признать, что это правда. В. Янину удалось раскопать следы пожара, который точно датируется временем крещения Новгорода. Отсюда можно сделать вывод: там было крайне неспокойно. Видимо, новгородцев приводили к христианству насильно.

Идолов, массово свезенных в Киев, утопили в Днепре. Об этом написано во всех летописях.

Первое восстание против христианства разгорелось в Суздале в 1024 году, и для его подавления пришлось применять военную силу. В 1071 году (время создания Начального летописного свода) восстание вспыхнуло в Новгороде, и оно тоже было задавлено. Был убит волхв, который восстание возглавлял. Это говорит о том, что старая аристократия никуда уходить не собиралась.

У нее была своя власть, своя идеология – и вдруг, откуда ни возьмись, появляется новая аристократия с новой идеологией! Не забудем, однако, что прежние идеи не были основным объектом защиты старой, языческой аристократии: в основном споры велись на вполне конкретные имущественные темы. Любопытно, что подобные династийные распри благополучно дожили до XVI века.

В конце концов христианство утвердилось. Когда говорят, что христианство – это религия рабов, унылых непротивленцев злу насилием, всегда забывают, что христианство, как любая религия, живет во времени вместе с людьми. К X веку на Руси христианство было религией воинов. Именно дружинная аристократия первой приняла христианство и потом насаждала его силой, потому что у нее эта сила была.

Вспомним, как князь Владимир выбирал веру. Он же не просто предложил: давайте, мол, будем христианами, – он веру выбирал! Это еще раз доказывает скандинавское происхождение наших первых князей, так как для викингов испытание достоверности веры было делом обычным.

Первыми, кто пришел к Владимиру с предложением, были иудеи из Хазарии: они предложили ему креститься, а точнее – принять бар-мицву. Не забудем, что Владимир воевал с Хазарией, причем успешно. Тогда, как следует из Несторовой летописи XII века, Владимир спросил: если ваш бог так хорош, то где земля вашего бога? Ему ответили, что живут они «в рассеянии». С точки зрения Нестора, отсутствие полноценного государства послужило в глазах князя главным доказательством неправильности иудейской религии.

С исламом отношения тоже не сложились. Выяснилось, что «веселие и питие», являвшиеся неотъемлемой частью жизни на Руси, противоречат основным положениям мусульманского мировоззрения, ведь в исламе пить категорически запрещено. Хотя, скорее всего, основной причиной низкой конкурентной способности ислама оказалась его чрезмерная географическая удаленность. К тому же никаких политических выгод он тоже не мог принести.

Следующим шагом Владимир отправляет эмиссаров в разные концы света послушать богослужение, отправляемое в каждой из религий. Посланцы пришли к выводу, что самые красивые службы – в Константинополе. Может быть, это стало для Владимира решающим аргументом.

Углубляясь в философскую сторону вопроса, нужно уточнить следующее. Язычники раннего Средневековья были людьми предельно прагматичными и строили свои отношения с многочисленными божествами по принципу договора. С другой стороны, существование потустороннего мира для них не требовало какой-либо доказательной базы: язычники точно знали, что этот мир реален. Загробная жизнь была для них такой же безусловной реальностью, какой для Нестора была уверенность в том, что вот-вот наступит конец света и грядет Царство Божие на Земле.

Этнографические исследования сохранившихся до наших пор примитивных племен подтверждают эту двойственность языческого мировоззрения. Поэтому, даже переходя в христианство и надевая на себя крест, многие в душе оставались язычниками. Мы имеем достаточно археологических доказательств этому, можно привести в пример обнаруженные при раскопках гибриды молота Тора и креста.

Когда христианство насаждалось в XI веке в самой Скандинавии, там происходило то же самое, что и на Руси: были массы недовольных и несогласных, которых правительственные войска вырезали под корень и жгли огнем. Некоторым удалось бежать в Исландию и спрятаться там, хотя норвежские корабли добрались и до тех отдаленных мест. Беженцев резать не стали при одном условии: обязательно принять христианство.

Жесточайшее противостояние разрешилось остроумным компромиссом: население пришло к выводу, что безопаснее будет не сопротивляться в открытую, а создавать видимость жизни в христианской вере, продолжая потихоньку поклоняться прежним, языческим богам. Получился интересный симбиоз: христианство принесло с собой грамоту, которая позволила впоследствии, через несколько столетий, записать красивейшие старинные саги (Младшая и Старшая Эдда) – сохранив тем самым волшебный мир древних язычников в том виде, в каком ему удалось дожить до наших дней.

На Руси ситуация была несколько иной. Безусловно, крещение принесло огромную пользу, так как, в отличие от язычества, способствовало объединению всех племен под одной идеей. Учитывая, какую гигантскую территорию пришлось объять новой религии в процессе ее победоносного шествия по Руси, нельзя не признать, что христианизация славянских земель произошла с точки зрения истории практически молниеносно. От условной даты крещения (988 год) до последнего восстания в Новгороде (1071 год) прошло меньше ста лет! И уже к XIII веку язык и религия объединяли разрозненные княжества в единое государство.

Каждое религиозное мировоззрение в определенный период развития служит объединению своих носителей. В свое время язычество тоже объединяло древних людей, ведь для того, чтобы получилось большое государство, сначала должен был выжить отдельный род. Однако сменилась эпоха, сменилась общественно-экономическая формация, и настало время для соответствующей идеологической надстройки, то есть христианства. И оно блестяще выполнило эту задачу, потому что беспокойный XIII век без христианства мы просто не пережили бы как национальная общность.

И не стало бы никакой Руси: одна ее часть отошла бы к Польше, другая – к Волжской Булгарии, третья – к Золотой Орде. Только единый язык и единая религия удержали жителей Руси вместе на том историческом этапе. Не нужно забывать, что язычество не умерло, оно просто «ушло в подполье»: простые люди потихоньку продолжали кормить домового и бегать в лес на Ивана Купалу.

Христианство, в своей православной ипостаси, помогло славянам создать культурный пласт огромной важности. Церковнославянский язык остается достаточно понятным даже современному русскому человеку. Кроме того, когда священник и паства говорят на одном языке (в отличие от католической Европы, где, напомним, языком богослужения является практически оторванная от жизни и непонятная народу латынь) – это поистине великое культурное явление.

Таким образом, христианство повлекло за собой к вершинам развития сразу весь народ, а не только правящую верхушку. Каждый грамотный человек получал доступ ко всей русской культуре. К сожалению, книг того времени сохранилось немного. Из светских произведений до нас дошло только «Слово о полку Игореве». А. Железняк убедительно доказал, что это настоящее средневековое произведение, и относится оно к XII, максимум к XIV веку.

Однако с заслугами православия напрямую связана и очень большая неприятность. Приняв православие, мы полностью выключили себя из культурного и научного контекста Европы, так как языком духовной культуры и науки в Европе являлась латынь. И к XVI–XVII векам, когда в Европе вместе с капитализмом шагнула вперед наука, достижениями и открытиями которой мы все теперь пользуемся, православный мир вдруг обнаружил себя далеко позади. В Европе латынь знали все образованные люди, а на Руси только единицы, потому что образованным человеком в наших краях считался тот, кто владел церковнославянским.

Подводим черту. Какова роль религии в обществе? Она является, в первую очередь, государственной организацией, частью государственной надстройки над жизнью простого народа. До тех пор, пока религия существует, она будет выражать комплекс идей, характерных для правящего класса. Этот комплекс иногда оказывается благотворным для всей страны, а иногда нет. Поэтому, в частности, в какой-то момент Руси пришлось отказаться от язычества.