Евгений Бабушкин (р. 1983) – лауреат премий «Дебют», «Звёздный билет» и премии Дмитрия Горчева за короткую прозу, автор книги «Библия бедных». Критики говорят, что он «нашёл язык для настоящего ужаса», что его «завораживает трагедия существования». А Бабушкин говорит, что просто любит делать красивые вещи.
«Пьяные птицы, весёлые волки» – это сказки, притчи и пьесы о современных чудаках: они незаметно живут рядом с нами и в нас самих. Закоулки Москвы и проспекты Берлина, паршивые отели и заброшенные деревни – в этом мире, кажется, нет ничего чудесного. Но ваши соседи легко превратятся в волков и обратно, дети бывших врагов обязательно друг друга полюбят, а уволенный дворник случайно сотворит целый мир.
v1.0 Roland – indd
© Бабушкин Е.А.
© Блюхер Ю.Н., иллюстрации
© ООО «Издательство АСТ»
Я так устал, что вместо порно просматривал туры в Рим, Иерусалим, Багдад, Афины, лишь бы в тепло и к вечному, но всюду была война и втридорога.
Нашёлся Карфаген по скидке. Приятель ездил. Небо, сказал, сиреневое, но насрано у бассейна, а за холмом – чума.
Я кинул в рюкзак четыре дурацкие майки со словом «время», поспал в самолёте, проверил остаток денег – ноль – и лёг у моря. По периметру шла проволока. Но пальмы были как из мультика.
Целыми днями в отеле поили. Заливая водку газировкой, бармен пел:
– Ром-тириром! Тириром-ром-ром! Хорошо, друг!..
Последние пьяные, мы молча валялись на лежаках. И мы не удивились, когда из моря вышел, спотыкаясь, человек.
Он сказал нам «салам», а потом «бонсуар», но вгляделся в наши странные тапки и толстые лица и на хорошем русском спросил врача.
– Я дизайнер.
– Я бухгалтер.
– Я писатель.
Он засмеялся и плюнул кровью.
– Ты нарисуешь мне носилки на песке. Ты посчитаешь дырки в моём боку. А ты споёшь, пока я сдохну.
Море сделало долгое «шшш» и застыло, и я спросил, каких ему песен.
Он лёг на пляж, сказал, что всё сейчас исчезнет и что хотелось бы наоборот.
И я спел, как всё возникло.
Уволили, а всё равно встал в пять. Пошатался по тьме, лёг обратно. Надо было как-то жить. А как жить.
Обнял себя от ужаса, не помогло.
Посмотрел в окно. Посмотрел в другое.
– Свет, – сказал.
И настал одинокий день. Пустой, пустейший совершенно.
Любил порядок и чтобы всё по-честному. Избегал дождя и разговаривать. Слова и капли всё не вставали как надо.
Работал уборщиком, потом уборщиком, потом уборщиком, потом старшим уборщиком – руководителем бригады.
Что-то такое зачем-то нашли в бумагах, какую-то гнусь, какой-то лаз, и уволили из порядка в хаос легко и не заплатив.
Уравняло с дождём.
А вот и хорошо, что некуда идти. Сверху ливень без конца, снизу лужа без начала. Так всё бесформенно, что и незачем идти, и не надо.
Стоял и стоял у окна, ждал в этой жиже хоть кусочек твёрдого. И на секунду появилось небо.
В холодильнике нашлись гнилая зелень и огурец. Зелень понюхал и выбросил, огурец разломил и съел.
Стал считать, сколько осталось денег, сколько можно на них купить огурцов и сколько нужно их в день, чтобы выжить.
Выжить не получалось.
А кто-то, подумал, ездит на море. Кто-то, подумал, ездит на светлые острова.
А раньше даже писал стихи. Не хотел убирать офисы, а хотел космонавтом, а лучше астрономом, чтобы самому никуда не летать, а смотреть на них в трубу. На самом деле там, в трубе, не видно никаких деталей, а всё такое же говно, но крупным планом.
Настала снова ночь, из тучи выпали луна и звёзды. Когда-то выучил, чтоб веселить девчонок, всё небо наизусть, но всё, забыл. Вот разве что Медведица, вот звёзды с краешка ковша и до кончика ручки: Дубхе, Мерак, Фекда, Мегрец, Алиот, Мицар, Бенетнаш. В детстве верхом на Мицаре сидела совсем незаметная звёздочка, но то ли звёздочка пропала, то ли сам состарился. Не вспомнил имени – видимо, выдумал.
Вымыл посуду. Вымыл полки. Вымыл пол. Постоял. Постоял. Постоял. Вышел. Или слишком рано, или слишком поздно. Нигде и никого.
Сквозь остатки дождя уже проступили дороги. Постоял на углу. Посмотрел наверх, увидел безымянную чёрную птицу. Птицы всегда одинаковые, как буквы. Посмотрел вниз, увидел жабу. Удивился. Давно – возможно, никогда – не видел жаб вживую.
Вернулся домой. Вымыл пол ещё раз.
В офисе ждали мужчина и женщина. Мужчина блестел, будто его только сделали. Женщина была одета так хорошо, что казалась голой. Она пилила ногти, а мужчина ел из картонки что-то полезное, травы и семена, и задавал, жуя, вопросы.
– Претендуете на вакансию младшего менеджера по клинингу. Почему?
– Хочу порядок.
– Чем привлекла вакансия в нашей компании?
– Не понимаю вопроса.
Женщина хихикнула.
– Кем видите себя в нашей компании через десять лет?
– Через что?
– Десять лет.
– Не понимаю вопроса.
Женщина хихикнула. Мужчина вздохнул.
– Ладно. Берём. Свободны до послезавтра.
Пошёл домой, и снова было всё определённо, всё нормально, нет, не нормально – очень хорошо, всё – так! Сел на скамейку послушать мир, закрыл глаза, и под веками проступило то детское небо и та забытая звёздочка:
– Алькор!
И люди – заметил вдруг людей – обернулись на крик.
Спал всю субботу. Думал: порядок! Написал стихи. Но, конечно, никому не показал.
И настал одинокий день.
Было так одиноко что
выходили в одном белье в одном носке
было так одиноко что
люди шли поперёк дорог
закрыв глаза.
Было так одиноко что
говорили с куском стекла в руке
говорили с куском света в руке
где ты господи
выходи на связь
это я человек у тебя в руке.
Я иду один
я иду один
я иона иуда и августин
я все те кто с тобой говорил в пути
выходи на связь
выходидиди.
А на небе вот
огоньки горят
это ты онлайн
сука ты онлайн
почему со мною не говорят
почему со мною не говорят.
Было так одиноко что они
так и шли себе продолжали ночь
продолжали ночь продолжали ночь
и настал одинокий день второй.
И сказал бог: да соберётся вода.
И стало так.
И стало так.
И надо как-то жить
в такие дни
а как жить
в такие дни.
Встал в пять, пошёл работать.
На севере было море, на юге пустыня, на западе фламинго гуляли по бескрайней помойке, а на востоке клубился город, похожий на кучу волшебных тряпок.
Нет ничего скучней отелей не в сезон, нет ничего прекрасней. И чтобы нас развлечь и чтобы красота была не так невыносима, затейники заводили с утра омерзительный хоровод, и мы пили так, что путали концы света.
Раненый выжил. Весь день из воды, из песков и из мусорных куч сходились другие выжившие. Они пытались даже улыбаться и говорили: «Хорошо, друг!» и совсем не больно тыкали винтовками – собирали к бассейну.
– Меня зовут Али.
Раненый вытер кровь со рта и сделал паузу, и она вышла красивой, потому что на море всё красиво.
– А эти усталые люди – мои родные. Самый первый Али был двоюродным братом Пророку. Вы тоже можете называть меня братом.
Он посмотрел на нас, на пляжный бар, на лестницу, на солнце, на много лет пустой фонтан.
– Всё это вы купили. Еду, режим, веселье. Вот в это вы бежали. От голода, хаоса, скуки. Вы сами оплатили несвободу, а кто-то даже взял её в кредит, так что считайте меня частью развлекательной программы. За воротами – прежняя жизнь. Там надо бороться за мясо, бороться за место, бороться за смысл. Там полная свобода. И я даю вам выбор. Остаться тут, где бесконечный завтрак, стрелки старых часов замирают в полдень и вечерний конкурс караоке. Или повернуться спиной ко мне и к моим винтовкам, рискнуть – вдруг не выстрелят – и выйти на чумное шоссе до старого аэропорта.
Солнце долго и нудно садилось и просто упало с неба.
– Вы свободны, – сказал Али.
Мы подумали и продолжили пить по браслетику «всё включено». Что мы там снаружи не видели, Карфаген же, край мира, обманут и ограбят.
А у фонтана сел Али и посадил меня напротив.
– Ну что же, спой.
– О чём?
– Ну, например, как ты тут оказался.
Бог сделал и это, и это, всё это большое пространство, чтоб мы тут все сгорали от любви. А дьявол сделал, чтоб мы сидели по углам от ужаса. Дьявол сделал время. Оно на исходе. Но вы успеете. Это сказка на семь минут, и вам покажется, что она грустная, но я смеюсь, танцую и пою. Правда.
За городом было пусто, а дальше был сад: цвёл, сох, гнил, замерзал и снова цвёл. В саду был дом, пустой, с пустыми комнатами. Приехали хозяин и хозяйка, достали из приятных коробок любимые вещи, расставили по местам.
Лису сажали на пол, чтоб дверь не хлопала. Стоппер дверной приставной «Плутовка» – кожа, песок – одна штука. В доме каждый был при деле. Голова собаки – работала ручкой обувного рожка. Филин – кружкой. Он посматривал на Полкурицы и ныл напоказ.
– Обидно: хищник, а из тебя пиво.
– Ты ку-ку, мы разных видов, – говорила Полкурицы. Она работала крышкой кастрюли и была чугунная, а он стеклянный.
Глаза у хозяйки были как тёплые пуговицы, грудь из упругого плюша. Хозяин был – ну, просто человек. На ужин он долго тыкал ножом продукты, садился во Льва, зажигал Пингвина и пил из Филина, а хозяйка – воду из безымянного бокала.
– Кормят себя, кормят. Поят, поят. Нет бы меня.
Так говорил Кот. Он часто притворялся вещью, но был из мяса и мясо ел, Кот был опасен, он мог разрушить что угодно. Хозяева любили Кота, потому что вообще всё любили. Постоянно друг друга гладили и вещи тоже. Филина мыли особым составом для блеска. Даже Сом, туалетный ёршик, не был обижен.
Не трогали только Лису, зачем ласкать и чистить стоппер. Она торчала между кухней и залом, пылилась, ругалась.
– За ничто нас держат. Работаем, где посадили. А сами живут по-настоящему. Ходят!
– И ты ходи, – говорили Тапки с мышиными ушами.
– Я не такая. Я в плену своих убогих функций. Боюсь, так будет всегда.
– Бойся лучше Кота, – говорили Тапки.
Хозяин садился в машину и ездил в город, видимо, работать. В машине пластмассовый родич Кота лупил воздух лапой на удачу, но ни с кем не общался, потому что его укачивало.
Без хозяина хозяйка всё мыла и мыла Филина, переставляла Тапки и рассматривала снимки: цветные – из путешествий, чёрно-белые – изнутри её головы.
Накинув Павлина, она выходила в сад, где в эту пору было всё совсем живое. Среди сирени стоял Олень.
– Не понимаю. У меня вопрос. Зачем я тут?
– Похоже, ты садовая скульптура, – говорила Лиса.
– Это не ответ.
У вещей всё связано, так что Лиса и Олень легко разговаривали сквозь стену. Говорят, одна разлучённая пара Синичек-варежек флиртовала целую зиму, пока левая не истлела под дождём, а из правой не сделали милый мешочек для всякой ненужной дряни. А людям трудно быть вместе, даже когда они вплотную.
Хозяин приезжал, готовил, гладил хозяйку, та вздрагивала, а в общем всё полулежала в кресле, переводя взгляд с вещи на вещь.
Все рты у вещей нарисованы, уши тоже. Друг друга они понимают, а людей не слышат. Но Кот был ни нашим ни вашим, кое-что знал про речь и хвастался.
– А что такое, если рты кружком?
– Это «О».
– Зачем оно?
– Для боли, бога и бом-бом.
– А если рты распахнуты?
– Это «А». Для барабана, рака, мака.
– А если они целуют воздух?
– Это «У». Для сумерек и если кто-то умер.
– Что значит умер?
– Дам по тебе хвостом, расколешься и будешь так. Это умер.
В лёгкие вечера хозяева акали, окали, ужинали, потом хозяин плакал, но это видел только Сом.
В трудные вечера хозяин метался и наливал что попало куда попало.
– Так я скоро останусь без работы, – говорила Полкурицы.
– Зато у меня карьерный рост, – говорил Филин.
– Да ты как был ку-ку, так и остался.
– Эй, народ, – говорил Олень. – У меня вопрос.
Однажды хозяйка у-
у-
у-
пала обратно в кресло, закрыла глаза и разжала губы, и хозяин к ней как-то совсем неуклюже кинулся (хотите понять, как это увидели вещи, просто поставьте кино без звука). Другие люди приехали довольно скоро и довольно осторожно забрали хозяйку, а он ушёл следом.
Кот покричал для порядка и сел в центр.
– Куда её?
– В больницу, куда.
– Что это?
– Там белое. Там отнимают кусок тебя. Я там был.
Вещи молчали.
– Ну всё, – сказал Кот. – Теперь я главный.
И он противно завыл, но это была песня.
тебя пингвин я буду катать.
тебя лиса терзать
мните кота мните кота
глядите ему в глаза
а если меня недостаточно мять
тогда настанет грусть
тебя олень я буду хрясь
тебя полкурицы кусь
Никого долго не было. Кот насорил, унизил Тапки, разбил обычных кружек, но Филина не тронул, исхудал и не двигался, как вещь.
В саду всё пело.
Хозяин вошёл в дом как-то боком, будто у него отняли не часть, а всего его целиком.
Пнул, но случайно, Лису. Дверь двинулась. Взял водки, налил в Филина, выпил, посидел, заснул сидя.
Всё наладилось и покрылось пылью. Хозяин никуда не ездил. Кот одичал и научился добывать еду в саду, каких-то что ли насекомых.
– Эй, Кот, – говорил Олень. – Есть одна тема.
– Мяу, – говорил Кот. – Мяу.
Однажды хозяин встал, прошёлся по комнатам, закрыл, что закрывалось, взял Кота, засунул в сумку с дыркой, в другую сумку накидал вещей, но безымянных. Смёл сумкой Филина с края стола, оглянулся на звук, чертыхнулся, вышел в сад, постоял там и ушёл, уехал в город, видимо, работать.
От Филина осталось меньше половины, часть крыла, немного глаза.
– Как ты? – спросила Лиса.
– Помнишь, Лиса, они говорили о боли? Кажется, это боль.
Бог сделал и это, и это, всё это большое пространство, чтоб мы тут все сгорали от любви. А дьявол сделал, чтоб мы сидели по углам от ужаса. Дьявол сделал время. Оно на исходе, сказка кончается. Я собрал её из чего попало: чихнул от сирени – и вот сирень. Из мяса на завтрак, из найденной рукавицы, из тревоги, и если вам тоже тревожно, то вот вам сказка. А ещё нам с женой подарили лису, просто песок подарили в лисьей форме, это стоппер дверной приставной, отлично бы смотрелся в летнем доме, в любом доме, но зачем нам лиса, если дома нет.
Кончилась очередная война – и карфагенские крепости перестроили в тюрьмы. Кончились недовольные славной победой – тюрьмы стали отелями. Потом на берег выпрыгнул катер каких-то, допустим, римлян, и всех убили, сначала на пляже, а позже и тех, на катере. После римских атак побережье опять укрепили. Двумя словами – «вы свободны» – Али превратил наш отель обратно в тюрьму. И теперь достраивал тюрьму до крепости. Весь день он гонял по отелю братьев: проверь-ка то окно, ту дверь, ту крышу. Молчаливый, как поэт, и спокойный, как прораб, и уж точно не очень похожий на террориста.
Стемнело; он позвал меня.
– Спой про войну.
– Про эту?
– Про любую.
– Откуда ты знаешь русский?
Али налил себе сам, но не выпил.
– С чего бы не знать?
– Я думал, вы арабы. Тут пустыня.
Али рассмеялся и щёлкнул пальцами. Явился брат и рассмеялся тоже, во рту сверкнула пустота и сталь.
– Если бы ему оставили язык, он рассказал бы про тихий греческий город, откуда родом.
Он щёлкнул снова.
– Иероглиф на левой руке – имя его любимой, она мертва. На отрубленной правой было имя его деревни.
Он щёлкнул в третий раз.
– А этот брат из вавилонских пригородов. Там теперь вообще ничего нет. Спой и ты про войну.
– Но я не воевал. Я даже не служил. Друг вернулся из армии с красным лицом и серыми зубами – вставили подешевле вместо выбитых.
– Конечно, воевал. Мы берём города как женщин и женщин как города. Бойня за вещи, бойня за деньги, бойня за добрые имена. И если ты уверен, что не видел войн, значит ты их просто проигрывал.
С каждой невыпитой рюмкой фальшивой текилы Али говорил всё лучше. С каждой выпитой я всё лучше его понимал. Он хлопнул в ладоши, молчаливые братья сделали шаг назад и растворились. Отовсюду подуло холодным ветром.
– Пой, – сказал Али.
И я спел. Не потому, что на подносе лежал пистолет. Просто нет ничего приятней, чем спеть на море.
Салмо́н, человек с монетой в глазу, рассказал эту сказку Воозу, Вооз – Овиду, Овид – мне. И если что-то потерялось по пути, так потому, что люди – люди.
Жили на свете четверо. Часы у них стоили как машины, машины – как дома, дома – как дворцы, дворцы – как царства. Кто они, откуда, все забыли. Пропали, кто помнил их имена. Но было известно: Перец поднялся на овощах, Камень – на стройке, Газ – на газе, Стекло – на трёхлитровых банках, а после, конечно, тоже вложился в газ.
Шесть дней они вели дела, а на седьмой играли в карты.
– Лям, – говорил Перец.
– Два, – говорил Камень.
– Три, – говорил Газ.
– Пас, – говорил Стекло.
Мужчины сидели в мраморном зале, женщины – в жемчужном: говорили новыми губами, улыбались новыми щеками. Молчала лишь Маша, женщина Камня. Он взял её из ниоткуда, из продавщиц, за красотищу. Она, стесняясь, выпивала много коньяка, икала, падала и в пьяном сне становилась вообще идеальная.
Снаружи ждали люди Перца, люди Камня, люди Газа и человек Стекла – Салмон, который стоил многих. Салмон учился на историка, но вовремя узнал, что нож выгодней, и начал жить чужую жизнь.
– Есть, – говорил Стекло. И Салмон резал мясо.
– Спать, – говорил Стекло. И Салмон сторожил дверь.
– Трахаться, – говорил Стекло. И Салмон приводил ему женщин с ножом у горла.
Однажды Стекло проиграл Камню дом и обиделся.
– Маша, – сказал Стекло.
– Кажется, Камень её ревнует, – сказал Салмон. – Будет плохо.
– Чё? – сказал Стекло.
Кто делает деньги, тот и спрашивает. Кто разбирается в материальной культуре поздней античности, тот и отвечает. Стекло делал деньги на всём, что видел, но деньги были невидимы, а он любил потрогать. И за настоящее платил настоящим: за смерть – золотом, за мелкие увечья – бронзой и серебром – за прочие услуги. Стекло достал монету:
– Это чё?
– Серебряная гемидрахма диадоха Лисимаха.
– А это чё?
– С аверса – бык, с реверса – горгонейон.
– Чё?
– Лик Медузы. Вот как Плутарх объясняет его смысл…
– Маша.
Салмон нашёл Машу в особом салоне для самых богатых женщин: одна рабыня обкусывала ей ногти на ногах, другая на руках, а сама Маша была с утра пьяная.
– Милая Маша, чувства Стекла чисты, мысли остры, желания прозрачны: он хочет вас. И ждёт у себя немедленно. Этот скромный букет – от него.
– Пошёл он! – сказала Маша. – Мне с Камнем ок.
Салмон вернулся.
– Маша, – сказал Стекло.
И достал золотую монету.
Перед рассветом, когда самый сон, Салмон пришёл в дом Камня и встретил человека Камня.
– Извините, – сказал Салмон и всадил ему нож в шею.
Он извинился ещё трижды, и в четвёртый раз – перед Камнем лично. Маша этого всего не видела, она запила коньяком таблетки и лежала поперёк постели. Салмон взял её на руки – такая тонкая – такая – взял на руки, отвёз к Стеклу, тот разбудил её ударом кулака и сделал что хотел. Стекло считал, что крики – несерьёзно и что ей на самом деле нравится.
Салмон не знал, куда её везти обратно, и просто высадил на самой красивой набережной, и она пошла куда-то, тоже самая красивая, хоть и в синяках немного.
За карточным столом остались трое, им стало скучно, сложно и обидно, и однажды к Салмону пришёл какой-то новенький, с маленьким пистолетом.
– Нехорошо, дорогой. Надо платить, дорогой. Фалес говорил, что всё вода, но он был неправ, дорогой. Всё – расплата.
– Я вижу, ты приличный человек, давай решим как равные.
– Мы, дорогой, не равны, дорогой, у меня по архаике красный диплом, начал бы диссер, если бы не вся эта скотобойня. А ты, дорогой, недоучка, с четвёртого курса выперли.
– Ты сам недоучка! Сколько было Лакедемонидов?
– Восемь, и Тиндарей – дважды. А Атталидов?
– Пять.
– Шесть.
И выстрелил Салмону в глаз.
Салмон рассказал эту сказку Воозу, Вооз – Овиду, Овид – мне. А я повидал и царей, и зверей, и наполовину еврей, и знаю, что пуля не пробивает голову, а застревает в ней и можно выжить. Можно.
Салмон очнулся, перед ним сидел Стекло.
– Дзынь! – сказал Стекло.
И всё пропало. Салмон очнулся снова.
– Гада того я сам кокнул. А тебе вставим новый глаз.
Но Салмон не захотел нового. Когда он вышел из больницы, в глазу у него было два с половиной грамма античного серебра – быком внутрь, Медузой – наружу.
Пока он спал, настала слишком ранняя зима, и серебро в глазу совсем заледенело. Салмон коснулся монеты и засмеялся: это же что-то особенное – трогать распахнутый глаз.
Он засмеялся одним глазом, заплакал вторым, пошёл к Стеклу и попросил свободы.
Он продал половину скопленных монет, не поднимая глаз, купил квартиру в новостройке и пошёл охранять библиотеку – брали с неоконченным высшим.
Сидел у книг, надвинув капюшон пониже: кто в наше время смотрит в глаза, мало ли что там увидишь.
Газ, Перец и Стекло довольно быстро перебили друг друга, их царства поделили скучные люди без особенных дыр в душе. Салмон ходил с работы, на работу и думал: хорошо бы дописать диплом.
Однажды Салмон встретил Машу. Она была уже не такая красивая, потому что в ней побывал Стекло и ещё стало меньше маникюра и больше коньяка, паршивого. Она вернулась в магазин, работала в ночь и не узнала Салмона, потому что он был из сна про чужую жизнь, а она теперь жила своей, настоящей, единственной, то есть может, конечно, и нет, но некоторые вещи проще забыть намертво.
– Воды, – сказал Салмон. И Маша продала ему воды.
– Спасибо, – сказал Салмон. И впервые за долгие месяцы поднял глаза.
– Едрить! – сказала Маша. – Извините. Какая монетка. Вам там не больно?
– Нет, – сказал Салмон. – Мне хорошо. Можете потрогать.
– Страшная. Смешная.
– Это горгонейон. Он нарочно такой, чтобы зло окаменело от удивления и миновало человека. Так, во всяком случае, полагает Плутарх.
– Чё-то вы больно умный.
– Это просто моя монетка на счастье. Кстати, у меня дома много таких.
– Чё-то вы больно шустрый.
Салмон опустил глаза.
– Что вы делаете сегодня вечером?
– Ночь уже. Кончится – спать. А завтра в день работаю.
– Так я приду завтра.
– Так приходи.
И Маша стремительно улыбнулась, и Салмон подумал, что зуб можно и вставить, и даже серебряный, хотя, наверно, лучше без затей, достаточно и одного урода в семье.
Салмон рассказал эту сказку Воозу, Вооз – Овиду, Овид – мне. Но не до конца. Я не знаю, что там было завтра. Но предпочитаю думать, что они жили долго и счастливо, познавая друг друга так и сяк, и однажды, вдруг от всего очнувшись, она присмотрелась к мужчине рядом… Нет, так не будем, не будем так. Жили долго и счастливо, пока тонули города, горели народы, восходили и рушились царства, пропадали названия с карт и сами карты, жили, жили, пока текст не впитал их до последней буквы.
Наши с Татой прадеды зарезали друг друга за холмом, за холмом, где кончается земля.
Татиного прадеда, наверно, закопали целиком, а моего не целиком, а кое-как.
Её был за белых, мой за красных, патроны кончились, ну вот и всё, примерно так, нож в ухо.
Воевали годы, без новостей, дул этот топтаный ветер, шёл этот топтаный дождь, и приносили мёртвых иногда.
Тем летом у белых не ели мёртвых: поспели ягоды. А у нас голодали, и прадеда – в суп. Пришёл комиссар, надавал подзатыльников:
– Картошку – пополам. Или будет вариться вечность.
Это дед мой видел сам. Видел, как варили похоронник. Я и сам его умею, с курицей, конечно. В хороший похоронник добавляют бузины. Хороший похоронник варят с песней про победу. Про нашу, конечно.
Наутро прадедов проводили. Когда в поединке нет победителей, мы миримся на день и хороним рядом.
Дед тогда впервые видел белых. Убив красного, белый вышивает листик на мундире. Генерал их был как роща. Убив белого, красный вышивает звёздочку. Комиссар наш был как небо.
На могиле прадеда поставили рожок: чтоб ветер дул. На могиле его врага бросили барабан: чтоб дождь бил.
Мы с Татой так и встретились, на соседних могилах. Я к своему пришёл, она к своему, послушать музыку. Но барабан истлел, рожок украли: цветмет же.
Стояли незнакомые. Не знаю, как она, а я всё думал, зачем воевали. Дед говорил так: белые были, чтоб было как было. Красные были, чтоб было как не было. Я за красных, конечно.
Звать её, сказала, Татой, как пулю из пулемёта. «Тата, нет ли выпить?» – спросил я, а Тата спросила, что бы я хотел на своей могиле.
– Пусть посадят рябину и положат камень. А на камне высекут «эти ягоды можно рвать».
– Рябину? Горькая.
– Облепиху.
– Колючая.
– Кизил.
– Капризный.
– Вишню.
– Черешню.
– Вишню.
– Иргу.
– Я люблю вишню.
– Но ты будешь мёртв. Извини, конечно.
Вот раньше была работа: выковыривать мох из букв, драть лишайник с крестов, стричь кусты на холмиках. Теперь всё заросло совсем. Кладбища становятся лесами, если их не подкармливать.
– Вот война и кончилась.
Или что-то вроде этого кто-то из нас сказал.
Дед мой жив и всё знает, но ничего не видит: белые сожгли его глаза.
Показал ему Тату, ноздри у него вздулись и остались так. Тата почуяла и вздрогнула.
– Нет, – сказал дед, – женщин мы не убиваем. Или некому будет смеяться на наших похоронах. Дай сюда лицо. Никогда не трогал белой.
Наши с Татой правнуки тоже друг друга зарежут. Это правильно. Войну так просто не того. Не кончить.
Но вот что я сделаю прямо сейчас: брошу печатать, возьму её за руку, пойдём сквозь лес, без ножа, как нормальные, ну вот и всё, примерно так, никому не предки, не потомки, никакого ветра и дождя, ничего такого, и будто вовсе всё иначе, чем было и не было.
И, кстати, всё-таки рябину.
Шла война, но пока никого не убили, шла чума, но в отеле никто не чихнул. Мы толпились в магазине сувениров и вместо окон пялились в магнитики. Деньги больше некуда было тратить, и один и тот же верблюд из фальшивой бронзы переходил из рук в руки, дешевея и дорожая произвольно.
Я шатался, заглядывая мужчинам в кошельки и женщинам в чашечки купальников. Всюду распускалась жизнь.
– Я завидую вам, – сказал Али. – Я завидую сам себе. Это страшное время, хорошее время. Можно купить раба и пиццу на дом. Взять грузовик героина и личного врача на сдачу. Подгузники онлайн новорождённым и умирающим. Я завидую, но грущу: всё стало рынком, а рынков больше нет. У них, у настоящих, у последних, не бывает сайтов и приложений. Там даже вывесок не нужно. Вместо вывесок там птицы. Я видел битву соловьёв на карфагенских площадях. У лавки халатов золотая клетка. У лавки кувшинов серебряная. Чей соловей споёт красивей, у того и купят весь товар. Ни халаты, ни кувшины людям не нужны, у них нормальные штаны и пароварка. Это не ради покупок, а ради песен.
Я уже знал, что закончит он чем-то вроде «спой и ты», и напал первым.
– Я устал тебя развлекать, Али. Ты пришёл непонятно откуда, идёшь непонятно куда, ты готовишь отель к непонятно какой осаде, и мне непонятно, заряжен ли твой пистолет. А ещё та ленивая болезненная брюнетка дважды облизнула губы, глядя на меня, и текила кажется бесконечной, и мне на всё плевать. Раз мы на рынке, давай торговаться. У меня куча неспетых песен. У тебя полно заложников. Поменяемся?
Али молчал. Плохой торговец кричит, хороший ворчит, а лучший сбивает цену молча.
– Отпусти хотя бы детей.
– Разве музыкантам платят сразу золотом? Разве им не положены медяки?
– Что это значит?
– Что дети – товар товаров. На беременную тройней девочку-подростка можно выменять роту бойцов. Я придержу детей, они мой золотой запас. Но я отдам тебе пригоршню бедных, бесплодных, бездетных, неумных и одиноких мужчин. Спой про них, и я их выпущу.
В июне снова пошёл снег. Надо было валить.
Жена дала сумку хлеба в дорогу, Марат сел в поезд, положил под голову батон и забыл её лицо. Ехал ночь, и ночь, и ночь, из полярного дня в обычный, и не спал ни минуты: шумело. Позади ничего, ни работы, ничего, а в Москве земляк держал обувной, обещал устроить-роить-роить.
– Москва, – сказал Марат.
– Гыр-гыр-гыр, – сказала Москва, – хыр-хыр-хыр.
Работа была – раздавать бумажки. Новые сапоги, скидки на сапоги. Новые сапоги, скидки.
Вечерами, обалдев от бесконечности, Марат катался по кольцевой. «Курская» – двери закрываются – «Курская» – двери закрываются – чудо.
– Шын-шын-шын, – пела ночь, – фын-фын-фын.
Марату было ничего, тепло. С первых денег взял жёлтые шорты, футболку, сигареты подороже. Новые сапоги, скидки на сапоги. Новые сапоги, скидки.
Спать он так и не научился снова. Соседи мучили Марата. Один храпел, другой пердел, третий плакал: в горах, под самым солнышком, умерла его мать, он плакал и слал деньги теперь уже в никуда, по привычке.
– Э! – сказал Марат однажды ночью.
– Чего?
– Не чегокай.
На излёте лета в общагу привели негра. Сунул руку, сказал:
– Тарам.
И – раскладушку в проход.
Тоже устроился раздавать. Подпрыгивал и пел:
Осень прошла как осень. Первому снегу Марат усмехнулся как родному, а Тарам замерзал и пел всё громче:
Ночи были всё знакомей, ледяней, но Марат не спал. Один храпел, другой пердел, третий больше не плакал, но принялся, сука, шуршать. И Тарам поддакивал:
Он тоже разучился спать.
Марат полюбил, что в городе много стекла и зеркал. Смотришь – а там лицо: круг, и в нём два круга, и в кругах по кругу, и в кругах по кругу.
В общаге тоже было зеркало, и Марат видел себя детально: голова как валун, глаза как бесцветный полярный лишайник, который за тысячу лет вырастает на сантиметр.
Вечерами варили пельмени, смотрели телик на общей кухне. Показывали опять какой-то ад с разорванными ртами, Тарам рассмеялся и ткнул в экран:
– Дом!
У него было немыслимое лицо.
Под Новый год обувной разорился. Хлопнули по плечу, выдали последнюю зарплату: кроссовки, коробку подмёток, клей и четыре шила.
А в общем в магазинах было людно.
Марат подумал, что купить, и купил батон, а на батон икру: красиво. Город разъехался, Марат остался. На звонки не отвечал, и из дома звонить перестали.
Вышел в центр посмотреть салют. Но было перекрыто, перепутано, никто не знал ни пути, ни обхода, и как-то мимо всех Марат пришёл в безымянный тупик под звёздами.
– Ты-ты-ты, – шептала ночь, – чи-чи-чи.
Однажды богатая тёлка взяла из жалости все его бумажки – на пальце камешки блеснули – и в ухе камешки, – и стало ясно, что можно – и стало – и стало ясно, – и вот такие были звёзды.
Вот такие:
Вернулся в общагу. Лёг. Тарам тоже уже лежал во тьме и бормотал, как прежде:
Взял сапожное шило, воткнул ему в горло, заснул.
Спал крепко.
Проснулся рано.
Вышел в Москву.
Она молчала.
Ударишься головой – минус час жизни. Так в школе сказали. В школе было интересно – птицы, волны, треугольники. Дальше хуже.
В тридцать три Артём ничего не умел особенного и работал в кафе при вокзале: клал колбасу на хлеб, колбасу на хлеб, делал кофе. Две ложки растворимого на чашку. Одна – жидко, три – гадко. Влево-вправо шли поезда.
Артёму не везло с пространством, всё спотыкался, бился головой о вещи и считал, сколько жизни потеряно.
Дома было нормально: ковёр, компьютер. За стеной жили тоже люди, соседи. По пятницам соседи отдыхали: пили водку в старой песочнице, говорили слово-два. Сосед Антон приносил гитару, сосед Андрей дул в бутылку, Артём пел:
Пришла зима, слепили как могли снеговика: шар на шар на шар.
Вот так:
Встали редкие морозы, и снеговик зажил. Антон принёс ветки, сделал руки. Андрей принёс палку, будто костыль. Артём растопырил пальцы, ткнул в снег и там подержал: глазницы.
Шли поезда. В кафе сидели люди.
– Почему, – сказал хозяин, – ты живёшь с таким лицом? Людям надо улыбаться.
И срезал зарплату на четверть.
Снеговик простоял месяц. Решили праздновать. Антон взял сгущёнки, Андрей водки, Артём украл на работе банку кофе. Смешали, согрели, выпили: тепло, красиво. Стали снеговику придумывать имя, но не придумалось.
Две ложки на чашку. Две ложки на чашку. Выручка падала. Артём всё спотыкался и проливал кофе на себя, людей и на пол.
– Эй, – сказал хозяин, – бля!
И срезал наполовину.
Снеговик оплыл и покосился, но жил третий месяц. Артём работал, Антон работал, Андрей работал. В кафе поменяли колбасу на рыбу и однажды привели молодую женщину с кожей как снег.
– Мы, – сказал хозяин, – нормальную вместо тебя взяли. Прощай.
И Артём пошёл.
Соседи ждали праздновать. У снега не было уже ни глаз, ни рук, ни костыля, но всё ещё было ясно, что это вот не просто так стоит вот тут, что это кто-то задумал и создал, что это он, Артём, сам собрал вот это вот, от которого скоро ничего не останется.
Зима кончалась, надо было как-то дальше.
– Сука, – сказал Артём и пнул снеговика в середину.
В глазах соседей засияли слёзы. Артёма долго, скучно били.
Очнулся, облизнулся. Минус день.
Белое мясо розовело, розовое – чернело, мы загорали до ожогов, объедались до поноса, напивались до полудня. Братья дежурили по периметру, ждали чего-то, а мы в час обеда строили башенки из баранины, крепости из куриных ног.
Глядя на гору подносов, Али сказал:
– Я видел холодильники, они бескрайни. Видел цистерны, они бездонны. Видел поваров, они никогда не спят. Но если столько жрать, и бесконечность кончится. Отель в осаде, в него не подвезут продуктов.
Отель кричал детьми, скрипел столами, и обернулись только ближние:
– Ну уж! – сказал бухгалтер.
– Нет, – сказал дизайнер.
А я попытался засунуть сразу четыре котлеты в рот.
Первая пуля влетела в небо, вторая ждала в пистолете, а пистолет был приставлен к виску случайного толстяка.
– Или, – сказал Али, – вы будете экономить, умирая по одному.
Звякнула вилка. Потом другая. Женщина вышла к Али, неумело вильнула задом и покорно спросила, что она может сделать, чтобы спасти вот этого вот человека, с этими пятнами на футболке, с этими страшными складками и сальными прядями. Да, он довольно противен, она не спорит, и не спал с ней уже полгода, даже отпуск не помогает, но он всё-таки муж и однажды, давно, подарил ей тюльпан и сказал, что она – рыбка. Что она может сделать?
На севере море слепило светом, на юге пустыня манила тьмой, на западе стая фламинго нашла на помойке особенно вкусный пакет, а из чумного города на востоке летели песни.
Али подошёл к ней и обнял, готовясь, казалось, то ли сорвать купальник, то ли вовсе её задушить, но нет – поцеловал в край сухих искривлённых губ и что-то шепнул, и она заплакала.
Я думаю, он ей шепнул, что она свободна. А мне он сказал другое:
– Заряжен, как видишь. Давай продолжать игру. Давай, как эта добрая жена, менять добро на зло. Спой про женщин. Сколько раз им в твоих песнях будет плохо, столько раз я сделаю им хорошо. Я отпущу их.
– Тогда, Али, отеля будет мало. Тогда тебе не хватит и целого побережья.
Тот, кто прячется в языке и в мясе, разделил нас на мужчин и женщин. Средняя школа сто одиннадцать, конец детства. Вчера все были одинаковые, ткни и плюнь, и жили на каникулах, не думая о телах. Но тут сентябрь, физра, спортзал, и у одной девчонки под футболкой что-то оказалось. Не грудь ещё, пустяк, но все заметили, все смотрели туда, на эту штуку. Дина Дорогина. Я помнил её целую жизнь, а потом нашёл её, взрослую тётку, и вот сказка.
– Привет, Дорогина.
– Привет, Бабушкин. Ты как?
– Женат. Писатель. Ты?
– Привяжи себе два кирпича и попробуй уснуть.
– Что?
– Больно бегать. Больно прыгать. Невозможно спать. Лямки лифчика убивают.
Год за годом грудь росла, у всех росла, а у Дорогиной быстрее. Девчонки в туалете врали про любовь, курили над разбитым унитазом, хохотали по-взрослому. Но без неё. Она была другой породы. К тому же у неё любовь уже была, один перспективный мальчик увёл её за гараж, разрисованный свастиками, потрогал под футболкой, кончил в землю и уехал с родителями качать газ куда-то невыносимо далеко.
– Писатель? Правда? Что пишешь?
– Тебя. Я давно собирался.
– Да. Ну слушай. На такое трудно найти одежду. В наших магазинах всё на пожилых коров. Чехлы для танка, прощай, молодость.
– Ещё.
– Смотрят в метро. Но это мелочь. Тут другое. Трудно… в пространстве.
– Внутренние ощущения от себя не совпадают с внешними?
– Хорошо сказал.
А я всегда хорошо говорил. Я уже в школе решил быть писателем. Но думал только о грудях. Мы были голодные и гнилые, нас мерила медсестра: рост, вес, клетка. Было важно, как экзамен. Даже парни надували грудь, хвастались объёмом. Я шёл последним и подглядел в журнале, сколько там у девчонок в сантиметрах. До сих пор помню те цифры. У Дорогиной уже тогда была трёхзначная.
– Вот ещё запиши: время. Мне хотелось маленькую, лёгкую, каменную, неподвижную грудь. Чтобы навсегда. Чтобы не предала, не изменилась. А моя сегодня ближе к земле, чем вчера. Время, Бабушкин. Время!
Что-то где-то с кем-то, бесплодные пьянки о жизни и много хреновой работы, и как-то разом пролетело много лет, и внезапно взрослая Дорогина встретила мальчика Даню, который был заика, потому что воевал. Они сели в кафе, и каждый спрятался за пивом.
– Расскажи о войне.
– Там небо высокое. Говорят по-другому. Зима поздно. А ещё там везде конопля растёт. Мы там дули неделями. От этого з-з-забываешь слова. Вот я держу нож. И не п-помню, как называется.
– Ты убивал людей?
– И не помню, как называется. Однажды принесли парня без рук, без ног и без г-г-г-г.
– Можешь потрогать мои сиськи.
– Спасибо.
Тот, кто улыбается мёртвым и живым, придумал, что живые врозь несчастны, а мёртвым ок. Даня и Дина стали снимать квартиру. Даня был задуман шаром, раздобрел в тепле, глаза заплыли и сочились нежностью. На тысячи километров стояла весна, и однажды утром голая Дина глядела в зеркало на самые большие сиськи в городе.
– Давай взвесим их.
– Не надо. Я люблю тебя всю.
– Встану на весы, а их положу тебе на ладони. Потом встану на весы целиком. Потом вычтем.
– Н-н-не надо.
– Почему?
– Тебе трудно. Не смотрят в глаза. П-п-похотливо трогают в троллейбусе. Я правильно сказал? П-похотливо. Ты такая умная и грустная, а всем нужны только они.
– Дурак. Дурак ты с толстыми руками.
Тот, кто придумал кошачий нос и тёплое море, не придумывал кошельков и будильников. Я двоечник и немного знаю, но это знаю точно. Дорогину не брали на работу. Никуда не брали. Как тогда, в школе. Надевала некрасивое, тёмное, широкое, но что-то такое было даже в глазах, что женщины – отвергали, а женщины – везде.
Мальчик Даня пошёл в охранники, куда ему ещё с войны. Он смотрел, как люди входят, покупают и выходят. Выпив, кончал заикаться и начинал кричать, что убил одиннадцать человек, но мне потом Дорогина сказала, что одного на самом деле. Ещё он думал – кто-то ляпнул на войне, – что всех спасёт любовь.
– Я л-л-л…
– Вот рюмка.
– Я люблю тебя, сука. Всю. До последнего куска. Я убью за тебя… и всё такое прочее.
Посередине фразы он протрезвел и испугался. А она заплакала от непонимания и набрала номер, в котором было семь единиц.
– Ты-то понял меня, Бабушкин?
– Наверно. Тот, кто назначил нас животными, распорядился, что мужчину едят целиком, а женщину подают кусками.
– Это в сказке. А в жизни?
– А в жизни я боялся выходить из дома, и целоваться, и танцевать. И отрастил себе вместо этого рассказы. А ты отрастила сиськи. И ты теперь они, ты в них, потому что все на них пялились.
– Ты тоже пялишься.
Семь единиц – это доставка девочек на дом. Так их называют – девочки, но чаще это тётки из окрестных городов, где трудно. Проституткой тоже трудно: страшная конкуренция и все одинаковые. Ну, так везде на свете. Но тут-то Дорогиной повезло, тут-то её проклятие стало фишкой. И если кто звонил и мялся – хочу, вы знаете, с огромными, ну это, – звали её.
Дане она сказала, что менеджером в одном проекте. Он так и не догадался. Он не поэтому избил её, а без видимых причин. Не знаю, стало ли ему легче, но, когда он шёл по лестнице с кровавыми кулаками, он напевал, точнее, мычал.
– Привет, Дорогина. Сказка почти закончена.
– Я думала, всё только начинается.
– Все так думают.
– А поймут, что это я?
– Нет. Я изменил имя. Тебя будут звать Дина Дорогина.
– Красиво!
– Да. У меня личный вопрос, не для сказки.
– Да?
– Ты всё время слегка улыбаешься. Тебе хорошо?
– Мне бывший парень выбил зуб, и ещё меня мнут за деньги. Хорошо ли мне? Ну, в общем, да, нормально. Мог бы и убить. Могла бы и кассиршей.
– Спасибо. Прости, что всё так устроено, я бы устроил иначе.
– Ничего. Можешь потрогать мои сиськи.
– Спасибо.
В сказке я придумал, что Даня к ней вернулся, извинился и заплакал, потому что вместе проще быть кусками.
А в жизни было так:
– Если что, – сказала она, – телефон знаешь.
Но я не позвоню. Я не люблю большие.
Они носили одинаковые кольца и одинаково картавили. Но она боялась дождя, а он – времени.
Утром, чтобы не закричать, Пётр надевал носки – дорогие, в чугунную клетку. Время лилось. Он, наклоняясь, видел вены – старость. Медленно выбирал рубашку с проволочным узором. Мял рукава костюма цвета серого кирпича. Тихо пищал, но всё-таки не кричал – и шёл на фабрику.
Полина собиралась быстро. Садилась на кровать и так сидела.
В полночь Пётр пинал дверь, пинал стену, пинал кошку, снимал надетое, смотрел на голую Полину, доставал литр водки, выпивал половину, осторожно вставал на колени, и его рвало – ни капли на брюки.
Во тьме все шуршало. За раковиной жил жук.
– Работай, кошка. Работай, – дрожала Полина.
Но кошка не ела жука. От Петра пользы не было тоже. Он спал на животе или делал вид, что спит.
Утром снова носки, писк, ужас – и Пётр шёл на фабрику, как много лет ходил. Там вязали шапки для слепых детей. Спереди сова, а сзади слова: «Я буду видеть!» Шапки хорошо продавались. Пётр был точен, аккуратен очень, всем владел и всё держал под контролем. Его уважали. Он даже выступал про социально ответственный бизнес.
Полина не могла работать из-за дождя. Если падала капля, если что-то где-то, ну, просто стучало, она набивала рот сигаретами.
Каждую полночь Пётр, если не пил, садился на пол и говорил:
– Я творец. Меняю мир. Создаю рабочие места. А ты… пустыня.
По пятницам ездили в бар, убедиться, что всё в порядке. Пётр водил пьяный, потому что был точен, аккуратен очень, всем владел и всё держал под контролем.
На фабрике работали одинаковые женщины без бумаг и без имён. Плохо понимали речь и вообще. Пётр знал, что работники ценят личное отношение, и бил их бракованными шапками по лицу.
– Подумай о детях, – говорил Пётр. – Слепые дети будут ходить в этом дерьме.
Полину он не бил. И сначала она ничего не боялась. Было хорошо: высокие потолки, твёрдые стены, окно в полмира, полный порядок и новое платье дважды в месяц. Однажды она спросила, сколько стоят эти платья и как насчёт дождя. Оставляет ли он сложновыводимые пятна. Так и сказала – сложновыводимые. Через год у Полины было две дюжины платьев, но она курила в день по две дюжины сигарет и почти не покидала квартиру. Дождь мог начаться когда угодно.
Пётр боялся, что так и сдохнет без следа, поэтому собирал минералы, клал в шкаф и знал имя каждого. Однажды сделал стул с пятью ногами, красивый. Ночью, когда Пётр прятался в подушку, Полина не могла вспомнить его глаз.
– Работай, кошка. Работай, – дрожала Полина.
Но кошка не хотела никого греть. Она почти оглохла от ударов, ходила боком и растеряла нежность.
У Петра было шестьдесят клетчатых носков, тридцать проволочных рубашек и десять кирпично-серых костюмов. Он окружил себя правильными вещами. У него всё было расписано. Все контракты на шапки на год вперёд. Все речи. Полина, когда ещё не так боялась, видела его выступление. В зале сидели другие женщины в платьях ценою в жизнь и другие мужчины в клетку и в серость.
– Творец, – говорил Пётр, – это не выбор. Это гены.
День за днём шло как шло, и однажды дом лопнул, как рюкзак с камнями. Утром Пётр надел что положено, но так и не вышел. Ну, просто не вышел.
Потом у стула отломилась ножка.
Потом заболела Полина.
Она лежала.
Был жар, её трясло. Пётр принёс каких-то таблеток в коробке.
– Убери это от меня, – сказала Полина. – Убери. Эту. Воду.
Он привязал её к кровати, пытался поить насильно, Полина визжала, и он всё же вызвал врача. Тот уколол ей что-то и сказал, что нечего лечить.
– Это, – сказал врач, – обычно. Вы бы, – сказал врач, – видели, что я повидал. Чао.
Пётр оставил Полину спать с пачкой сигарет во рту. Надо было на фабрику. Там всё разладилось, вязальные станки стояли, и женщины стояли возле них. Одна вышла вперёд.
– Слепые дети, – прочитала она по бумажке, – не про-зре-ют. И мы бы хотели зар-пла-ту.
День за днём шло как шло и не то чтобы было хуже. Пётр выгнал старых женщин и нанял новых. Ночью начался наконец настоящий дождь. Полина и не вставала. Такой дождь точно оставит сложновыводимые пятна на чём угодно.
Пётр и Полина,
эх, Пётр и Полина.
Кажется, это слишком длинно.
Посмотрим, кто кого сделал из глины.
Но это всё не про то.
Пётр вернулся рано. Дома было сыро. За окном стучало. Из окна текло. Пол был в следах от мокрых пяток.
Не хватало одного платья, одной пары туфель, одной дорожной сумки, кошки и Полины. Кровать была заправлена, пепельница – вымыта.
Пётр взял её, осторожно осмотрел, он спешил, его ждали, надо было переодеться к очередной речи, но он ещё раз обошёл всё, просто для порядка, быстро обошёл, он же спешил, стекло в подошве заскрипело по полу – ага, пепельница, подумал Пётр, хорошо, что не снял ботинки, но он спешил, не было времени думать дальше, надо было спешить – ага, пепельница, – его ждали, надо было переодеться к очередной речи – очень быстро, быстрей обычного снять и надеть носки и так далее, а в зале уже сидели люди, свет бил в лицо, Петру потемнело, ему показалось, что нет ничего перед ним, ну просто ничего нет, что он вообще дома, лежит лицом в подушку и пропадёт уже завтра.
Он подышал, тихо пискнул, но всё-таки не закричал и очнулся. Потому что был точен, аккуратен очень, всем владел и всё держал под контролем. Поклонился; похлопали.
– Вся моя жизнь, – начал он, – созидание.
Воды, еды и радостей хватало. Пришла и отступила буря, и солнце над морем встало навечно. Из заколоченных окон не было видно танков. Но откуда-то было ясно, что там, за холмами, – ждут. Видимо, те, снаружи, решали, рискнуть ли заложниками.
И решили: наутро явился снайпер. Он перебил посуду, искорёжил зонтики и лежаки, ранил дядьку в сумку, а тётку в шляпку, и всё это было довольно глупо, пока пуля не влетела в горло младшему из братьев.
Мальчик лёг на фальшивый мрамор. Он был ещё жив, и братья положили ему под голову пляжное полотенце.
– Ж-ж-ж, – сказал Али.
Мы ждали.
– Жизнь. Помню то лето. Помню, пошёл на войну. Я знал, что всё равно куда идти, что где-то обязательно воюют. Взял игрушечный пистолет, мне было три. Помню, сосед похвалил: красивая пушка. А я спросил: а где война? Но он молчал. И я пошёл. И шёл, пока не остановили. Какая-то женщина вернула меня домой. Не помню, что сказали родители. Может, били. Может, обняли. Это теперь я не знаю, что это. Жизнь. Раньше-то было ясно. Жизнь – это ещё. Идти куда-то. Ещё дальше. Пробовать войны, страны, еду, людей. Сколько попробовал, столько жил. Ещё.
Полотенце стало вишнёвым.
Видимо, я не много жил. Больше читал про это. Десять способов упасть с Килиманджаро. Сто причин для эмиграции в Антарктиду. Я смотрел в интернете, как сношаются тигры, и представлял, что где-то рядом сосу коктейль из красивой трубочки. Совсем как этот.
– Ты пел надо мной, пел для меня, пел против меня, выменивая людей на завитушки. Спой теперь со мной. Подари ему немного жизни.
Я допил остатки, погрыз трубочку, встал над умирающим ребёнком и спел про дальние края.
Ненавижу вещи на «С»: смерть, свиные сардельки, субординацию. А на «Б» у меня бессонница, блядь.
Девочка, которая в апреле 1994 года убила Курта Кобейна, прыгнула голая на табурет и чирикнула: ночь-ночь. Давай, мол. Я выпил водки с колесом, медленно вдохнул, закрыл глаза и начал рассказ.
Был бы рыба – говорил бы с людьми.
А был бы человеком – жил бы по-человечески.
– Ну что, брат-рыба. Тебе в суп. А мне тебя резать.
– Смелей, брат-человек. У меня отсутствует участок мозга, отвечающий за болевые ощущения. Увидимся в раю.
Перед смертью Курт Кобейн написал воображаемому другу. Про ребёнка, которому и без отца хорошо, и про мир, в котором ничего не изменится. Это потом, а сначала представьте штат Вашингтон. Тупой холодный океан и ёлки, вот и штат, представлять нечего.
Девочка, которая в апреле 1994 года убила Курта Кобейна, говорит: там кругом страшные длинные люди с головами скатов. И все живут в огромном аквариуме на вершине горы. И когда внизу океан волнуется, вода на вершине плещет в лад. Этих людей можно гладить. Только не хвостик. Хвостиком они насмерть. Девочка их гладила, ей было пять. Я – нет.
Она провела в Сиэтле год. Отец был большой русский океанолог и занимался болью. Он мучил радужную форель. Впрыскивал ей в рот кислоту и делал другие гадости. Это важная проблема, боль рыб. Считается, что её нет, потому что у рыб нет мозгов, чтобы страдать. Про людей иногда то же самое говорят.
Рыбы реагировали: дёргались и тёрлись губами о камни. Отец точно установил, что форель испытывает неприятные ощущения, но не смог однозначно заключить, больно ли ей. «В результате воздействия внешних раздражителей у форели возникли глубокие поведенческие и физиологические изменения», – написал он и пошёл в сырой хвойный лес пить водку с колесом, а девочка осталась играть в шишки.
Она тоже испытывала глубокие поведенческие изменения, как всякий пятилетний ребёнок, на которого отцу насрать. У неё были огромные жёлтые трусы. Она-то хотела купальник, потому что уже взрослая. Но родители не считали, что ребёнка нужно одевать красиво. Вот пусть подрастёт.
Если мне за этот рассказ заплатят, я засну и проснусь и куплю девочке купальник, потому что она уже подросла.
У Курта Кобейна тоже были проблемы в семье. Его родители всё дрались и бухали. В предсмертной записке он это упомянул.
В тот день, в начале апреля, двадцать тысяч человек убили себя. Это примерно. Никто о них ничего не напишет. Впрочем, в соседнем штате на кровати официантка нюхала пальцы. Думала: вот и старость, ещё немного – и всё. Закрыла глаза и положила в рот ладонь таблеток. А ещё одного мужика нашли с отстреленной головой, как Кобейна. Но про него вообще ничего не известно, какой-то дальнобойщик.
Отец девочки был высокий, как два Кобейна. Строгий, бородатый и в огромных советских очках с кривыми линзами. Правда очень высокий, два метра. Он ездил к рыбам на чужом «шевроле» и зло шутил. Он говорил, что у форели боли нет, только радуга. От моих шуток девочка тоже плачет, хотя уже подросла и может носить купальник. Я шутками что-то такое подчёркиваю, что не надо подчёркивать. Есть фото: девочка, отец и «шевроле». Курт Кобейн в кадр не попал, хотя был совсем рядом.
Америка удивительная, когда тебе пять. И огромные там шишки, огромные. Девочка нашла в лесу американских детей – много мальчиков, жирных, как скунсы, и страшных, как скаты. Они поиграли в шишки и как-то объяснились, вовсе без английского. Девочка сказала, что папа скоро придёт, придёт папа скоро, а вон за той ёлкой дают арбузы, и надо успеть, а то кончатся.
И вот самое важное место в рассказе. Они играли в шишки и арбузы, а мимо шёл Курт Кобейн. Он увидел эти шишки, эти палатки и пикапы, росу на капотах. Увидел туман и в тумане – русскую девочку в жёлтых трусах. И много маленьких толстых мальчиков. Девочка водила их вокруг ёлок. Все орали и выглядели счастливыми.
Курт Кобейн ещё раз посмотрел на девочку, пошёл домой, выпил чаю или что там у него было, медленно вдохнул, закрыл глаза и убил себя в голову.
I think I simply love people too much, so much that it makes me feel too fucking sad. The sad little sensitive, unappreciative, Pisces, Jesus man.
Девочка сказала, что почти всё правда. Но её привезли в Сиэтл только в мае, во всяком случае, было уже тепло и Курт Кобейн был мёртв. Я сказал, что тогда за рассказ не заплатят. Девочка, которая в апреле 1994 года убила Курта Кобейна, прыгнула голая на табурет и чирикнула: ночь-ночь. Люблю, мол, тебя всё равно.
Водки нет, колёса кончились, вот рассказ.
Я представляю: тупой холодный океан и молодой мужчина с крюком во рту. Скалы, ёлки. Он молчит и, кажется, не испытывает боли. Рыбак смотрит в его пустые от счастья глаза и отпускает в воду, потому что на некоторых берегах так бывает. Там никогда не поздно.
Было много живых детей и один мёртвый.
Забыв, как двигаться, Али случайно тыкал пистолетом: себе в сердце, потом в небо, потом в меня.
– Страшно?
Конечно, страшно. Как всегда. Не жил ни дня без страха. Работал – побольше, чтоб не уволили. Ел – побыстрей, пока не забрали. Обнимал – покрепче, чтоб не разлюбили. Пел – про вечное, чтобы не кончиться.
– Счастливый. Умрёшь у моря.
А я не то чтобы верю в море. Главное с ним – не мигать. Зажмурился – снова весёлая юность, ничего ты не добьёшься, никогда не напечатают, у других уже дети, а у тебя воспалился лоб и надо выходить на работу в морг, а то продавцом не взяли – мало впариваю. Сильнее зажмурился – глубже провал, снова спокойное детство, завтра в школу, будем разыгрывать гуманитарную помощь в лото, лишь бы тушёнка, только бы не чай. И надо получать одни пятёрки, иначе будешь как сосед, у которого купили квартиру за ящик спирта, и перед смертью он из Пал Иваныча перевоплотился в «того алкаша». Вот море – не выиграл его в лото, не купил за спирт, заработал честно, но всё не верю. Потому что на исходе счастливой молодости все трудятся, всем трудно, но нет никакого моря в награду, максимум – море в кредит. Нет, я учусь не бояться утрат, не работать по воскресеньям, не съедать по три десерта и не пихать апокалипсис в каждую строчку. И вроде вот оно, море, – квадриллион кубометров живого. И песочек тёплый и плотный, как тело. Но это много работы, поверить в море.
Так я подумал и соврал ему:
– Не страшно.
– Ну и чёрт с тобой, – сказал Али. – Спой о детях. Спой о детях, и я отпущу детей. Всех.
– Купи куб мышей, – сказала мама, – Пиня голодный.
Маме не хватало человеческого тепла, и она взяла питона. Пиня жил в прямоугольной чугунной ванной объёмом сто сорок четыре литра, мылись мы у соседки, а мама её за это стригла. У соседки тоже не было мужа, была слабоумная дочь моих лет и лысый попугай на кухне, но она ещё не потеряла надежду и хотела каре. Сложно всё у взрослых, я и тогда не вникал, и сейчас не буду.
– Купи куб мышей, – сказала мама, – или я сожгу твои книги.
Я часто представлял, что Пиню засосало в трубу, а потом вообще всех, и никто уже не мешает заниматься стереометрией.
Кормили его на последние деньги. Мама продала на дрова, что было, и пошла наконец редактором сайта для инвалидов. Следила, чтобы они не поубивали там друг друга при знакомстве.
«Инвалид третьей группы, пока не бессрочной. В тонусе держало и держит пристрастие к игре на басу, хочу поступить в эстрадно-джазовое училище».
«Инвалид первой группы с ампутацией обеих кистей рук и правой стопы. Курю, пью редко, наркотики не употребляю и ненавижу тех, кто употребляет их. Был женат, остальное при переписке».
«Инвалид первой группы, не хожу, деревенская, простая, одинокая, не хожу».
– Почти как я! – шептала мама и дула в кулак. – Почти как я.
Я закрывал глаза и вычислял в уме объём цилиндра с диаметром основания три километра и высотой до неба.
– Купи куб мышей, – сказала мама. Я надел три свитера и пошёл.
Рынок был до горизонта. Сначала птичьи и звериные, змеиные ряды. Потом скот. У самой реки люди. От мороза все молчали. На прутьях застывало дыхание. Лишь собачницы спорили, когда сойдут снега и вернётся солнце. Преобладала версия, что никогда.
В самом дальнем углу квартала живых и мёртвых кормов сидела старуха. Старуха шептала:
– Мышки-малышки, мороженые мышки. Мышки-малышки, мороженые мышки.
Однажды мышь укусила Пиню, он их начал бояться, и мама, плача громче обычного, повышала ему самооценку – гладила и так далее. Мы перешли на мороженых, грели их на плите и шевелили потом палкой, имитируя жизнь. Пиня страдал и стал совсем вялый.
– Каких тебе, мальчик? – спросила старуха.
Змеёныши едят новорождённых. Подростки – едва обросших мехом мышат. Взрослые – взрослых. Общее правило: окружность корма не должна превысить окружности питона. Я ткнул в нужных и дал деньги.
– Мало, – сказала старуха. – Подорожали. Придётся отработать. Привыкай к жизни. Сложишь из них башню – один твой.
Для ледяного куба со стороной в локоть формула расчёта объёма – локоть на локоть на локоть. Площадь поверхности – шесть на локоть в квадрате. Это если грани ровные и из них не торчат хвосты и лапы. Площадь поверхности ледяного октаэдра, полного мёртвых мышей, – два на локоть в квадрате на квадратный корень из трёх. Додекаэдра – три на локоть в квадрате на квадратный корень из пяти скобка открывается пять плюс два на квадратный корень из пяти скобка закрывается. Икосаэдра – пять на локоть в квадрате на квадратный корень их трёх.
Я вернулся к ночи. Мама стояла в центре кухни, равноудалённо от стен. Бутылка в руке была пуста ровно наполовину.
– Пиня помер, – сказала мама.
Я поставил куб и пошёл к учебникам.
Наутро мама привела мужчину, сказала, что это Саня с сайта, что Саня похоронит Пиню и вообще будет помогать.
У Сани не было руки, он только путался и мычал, потому что был ещё и немой, как я, и всю работу делали мы с мамой, долбили твердь лопатами, пихали туда коробку с питоном, но слишком давно всё промёрзло. И мы просто сунули Пиню в сугроб, всё равно весна нескоро, если будет вообще. Саня как мог погладил маму, а я пошёл делать уроки. Губы дрожали. Главное было не улыбаться. Я был счастлив. Счастлив на счастлив на счастлив. Я был так же счастлив лишь много лет спустя, когда выучил все объёмы, все формулы, выучил всё и всё сдал, поступил, куда хотел, и вырвался, вырвался, вырвался отсюда.
Пёпа спросил у папы, как было в Советском Союзе. Тот потыкал палкой в снег и показал коричневые листья.
– Красиво?
– Распад!
Больше ни до, ни после не говорили. От папы остался магнитофон. Голоса смеялись:
Дразнили Попой, Пипой, Петухом. Был бы папа, научил бы защищаться. Научил бы бросить их на лёд. Лишь один во дворе был смешнее Пёпы: больной Вова, который приделал колёсики к чучелу птицы и так ходил, а ему кукарекали вслед. В Советском Союзе так не делали. Зима ушла, магнитофон запел:
Кроме Пёпы и Вовы, все росли и выросли, особенно девочки. В Советском Союзе они были другие, серьёзные и добрые, он видел фильмы. А в жизни их уже перетрогал Хоха. Входили к нему и входили, чтобы снова выйти в слезах. У него уже был даже бизнес: воровал или бил кого-то. Пёпа знал, что всё это плохо, а хорошо – коммунизм, это молодость мира, это любовь, но как любить, кого любить и самого-то кто полюбит? В книгах не было ответа, со значков улыбался не знающий страха мальчик Ленин, нетронутые Хохой девочки летали в плохо нарисованный космос, а магнитофон советовал этим летом убить себя, но Пёпа старался не слушать:
на дальней станции сойду
Никто уже не пихал музыку в ящик, её брали из воздуха, из интернета. Там было проще. Там Пёпа умел поспорить. Мог привести цитату про аппарат насилия. Про сегодня что для завтра сделал ты. Вживую это всё кончалось. А потому что Хоха был вживую и вроде Хохи, взрослые, даже лысые. Вживую был Вова, он ходил в большом мужском костюме, но так и не заговорил и не расстался с чучелом. Магнитофон грустил за всех, особенно за маму, которая всё это время просто устало была и курила в окно, старея в неделю на год:
Все красивые родили моментально и стали некрасивыми. Двор опустел и заполнился новым поколением людей. Женские песни звучали глухо и по-мужски. Будто мёртвый папа гудел оттуда. Магнитофон состарился. Пёпа понёс его в дождь в ремонт, но там уже были пустые окна. Рядом закрылся часовой магазин, а до него книжный. Всё советское было не нужно. На обратном пути Пёпа встретил Хоху с парнями и Вову. Хоха продал что мог, дела не шли.
– Не надо.
Хоха не слышал. Он отбирал у больного птицу, а тот мычал.
– Не надо.
– Петуха с ящиком не спросили.
– Не надо. Я отдам магнитофон. Он дорогой.
– Давай.
– Починю и отдам. Он будет дороже.
– Когда?
– Завтра.
– Завтра?
– Завтра.
– Давай сейчас.
Пёпа ударил его магнитофоном. Хоха упал и заплакал кровью. Магнитофон совсем сломался. Было гордо и красиво, как будто смотрит папа. Пёпа хотел добавить, что ничего смешного, что он – Пётр Палыч, взрослые же люди, нормальное имя, но лишь кашлянул в тишине.
Под взглядом невидимых снайперов, под шёпот невидимых дронов днём я на пляже выкладывал камушки-ракушки, камушки-ракушки, от линии бара до линии волн. А ночью игрался с памятью. Подлости-глупости, подлости-глупости. За что-то платили больше, за что-то меньше, но точного курса не было. За мелкую ерунду сходил в горы, за нормальное такое предательство – просто вкусно поужинал. И вот я тут, в беззвёздочном отеле на руинах Карфагена.
Мир замер. Растворились повара. Пропал продавец полотенец. Исчезли горничные. Я перестал понимать, кого и зачем отпускают, кто и зачем остаётся. Где мы, где братья, где враги. Брюнетка, что звала меня, давно уже ходила с одноруким в камуфляже. Бассейн зарос какими-то вьюнами, а у бассейна бывшие охранники, кончив таиться, целовались и читали друг другу стихи. Было уже непонятно, кто у кого в плену. Если выживем, мы понесём на губах поцелуи наших убийц. Если выживем, наши женщины забеременеют убийцами. Если выживем, сами научимся убивать.
– Завтра последний штурм, – сказал Али и улыбнулся.
– Можешь тогда без баек, без всей этой вязи ответить на три простых вопроса? Кто ты, чего ты хотел и что с нами будет?
– Ты хочешь три самых важных ответа – за что? За сраную песенку?
– Не так уж плохи эти песенки. Я получил за них жизни.
– А может, это и был мой план? Всех отпустить и послушать, как ты попусту срываешь голос?
– Так в чём твой план?
– Ты видел столько фильмов про войну. Разве заложникам говорят правду?
– Но один герой всегда угадывает.
– Но это не ты.
Я подумал, обиделся и сказал:
– Ну и пошёл ты в задницу. Двоюродный брат Пророка.
Али засмеялся.
– Я скажу тебе план, но на ближайший час. Я хочу, чтобы всё смешалось. Постояльцы и братья, совсем, окончательно. Чтобы, когда они вышли с поднятыми руками, был шанс на обычную жизнь. Они выйдут, а я останусь оборонять крепость. Я прошу тебя – в пистолете осталась одна пуля, она для меня, так что я просто тебя прошу – спой обратный отсчёт. Окей?
– Окей. Звучит красиво.
Мне десять. Не знаю, что за десять, но надо расти. Я люблю яблоки, потому что с ними всё понятно. Люблю окно, потому что в нём тоже порядок: слева дом, дом, дом, справа дом, дом, дом, посередине школа.
С десятого этажа всё видно. Снизу ходит жуткий Помидор, пугает мелких. Снизу банда Апцова, их база – песочница, и банда Капцова, их база – берёза.
Сверху – Большая Медведица, похожая на мертвеца, и Малая, похожая на петлю. И ещё Кассиопея – у неё два треугольника, и я представляю там голые груди моих учительниц.
В школе вообще хорошо. Мелкие играют в си-фу, в банку, в пни-пойми и в молчанку:
Ещё играют в гору.
– Дать тебе гору игрушек – ты ложку говна съешь?
Правильно отвечать: ты свою гору засунь себе в но́ру.
– А если ложка чайная, а гора необычайная?
Тут я пока не знаю ответа.
Учителя тоже все хорошие. С каждым что-то не так. Рисования глухой, русского – картавый, нерусского – хромой, у музыки – девять пальцев. Хотела стать великой баянисткой, но что-то там ужасное вышло, и теперь она с нами.
На музыке надо угадать, иволга или таволга и сколько было Бахов. Илона Ивановна всегда интересно рассказывает.
– Нот девять, как грехов. До – похоть, она всего основа. Ре – чревоугодие. Ми – алчность. Фа – уныние. Соль – гнев. Ля – зависть. Си – гордыня, она всему вершина. Восьмая и девятая тайные. К доске, Бабушкин. Запиши.
Похть, червугоди, алщнос, уныне, гнеф, завясь, гардыня, прочерк, прочерк.
– Что это, Бабушкин? Ты совсем не любишь музыку!
И влепила мне ноль.
И я заплакал, а когда слёзы кончились, среди знакомых звёзд возникла новая. Почти рассвело.
Кометы к нам уже летали, но мимо.
Бывает, все начнут кидаться в птиц, чтобы не мешали нашему трепету. Не знаю, что за трепет, но надо дрожать. Или дворники умоются снегом и подожгут помойки, чтобы в новом порядке не было грязи. Из-за них однажды полмира сгорело. Но это всё зря.
Двор, он же мир, имеет два конца, четыре края и восемь смыслов. Края отлично видно из окна, а про смыслы нам расскажут на географии, когда и если вырастем. А пока Светлана Семёновна говорит, чем Австрия отличается от Австралии, а Швеция от Швейцарии. Я думаю, что ничем, потому что всё равно их нет.
Однажды я так и сказал, и все засмеялись, хотя думали точно так же.
Светлана Семёновна тоже довольно красивая, но её треугольники не так остры, а от её нолей не так больно.
Комета распухла быстро, и мелкие пока не волновались, а учителя сразу поняли, что всё, пора. Математик диктовал:
– В си же времяна бысть знамение на западь: звьзда превелика, лоуча имоущи кровавы, въсходяще с вечера о заходь солнечномъ. И пребысть за седмь дний. Се же проявляше не на добро. Седмь – это семь, ясно?
Он говорит, что учит нас не простой, а высшей математике, но мне кажется, он просто читает нам из выдуманных книг.
– Того же лета гибель солнцу, яко погибнути ему ся оста, яко месяц дву дни, майя въ 21 день.
– Виктор Валентинович, а можно про дроби?
– Нельзя. Я каждый день вижу в окно эту ёбаную смерть. Того же лета земля стукну, яко мнози слышавше.
Мама нарядила меня в белое в честь кометы, хоть я и кричал. По дороге я попался Помидору:
– Фигня твоя звезда. Смерть ждёт именно тебя.
У него кривой рот, он говорит по-смешному: «жидёт», «смярыть». Я понял, что и до меня дошло дело, скоро он и меня будет бить.
У самой школы апцовские привязали к дереву капцовского:
– Видишь комету? Видишь?
– Вижу!
– Не видишь!
И тыкали чем-то в глаз.
Комета висела над нами всеми, толстая.
Я думал, буду в школе в белом как дебил, но всех одели так же.
Бегаю я хуже всех и прыгаю ниже всех. Но на последней физре учитель бега и прыжков сказал, что к чёрту всё, к чёрту, и поставил всем «отлично» в четверть.
– Бабушкин, пять. Дедушкин, пять. Мамин, пять. Мамин второй, пять.
– Это, – сказал Дедушкин, – нам не поможет, когда мы сгорим.
Учитель лёг лицом в пол. Дедушкин долго извинялся, что ничего такого не имел в виду, но его не простили, заставили бегать голым пятью пять на пять кругов за то, что обидел учителя.
Кто-то ещё сказал, что комета огонь и боится людей и льда. Мелкие не так поняли и стали строить снежный замок. Пришёл Помидор, пнул мелкого, сломал башню, ушёл.
Покричали, починили. Пришёл, пнул, сломал.
Когда он пришёл в четвёртый раз, все достали кто ключи, кто лопату. Его окружили, и я не видел сверху, что они сделали, но он остался лежать уже не криворотый, а кривой совсем, а они засели там, в снегу.
Со всех четырёх краёв уже полыхали помойки.
Только Илона Ивановна говорила, что надо меньше думать о комете и больше о счастье. Все поняли, что она просто сошла с ума от ужаса и её надо связать и сдать куда обычно.
Кто постарше, хорошо её полапал в драке, а кто-то мелкий повесил «пни меня».
Особые люди забрали её и сделали объявление:
– Обращаем ваше внимание, что нашим приоритетом является обеспечение безопасности в условиях, когда явися на запади звезда копеинымъ образомъ.
Как-то стало ясно, что сроку два дня, что всё послезавтра. Мама кинула в сумку какие-то вещи, уже ждала машина.
– Уеду не знаю куда и потрахаюсь наконец. Суп на столе, суп на плите, суп в холодильнике, на пару дней хватит.
– А потом?
Мама посмеялась, поплакала и ушла. Я стал смотреть в окно, мимо кометы, на голые треугольники Кассиопеи.
Я не умею спать один. Ночь как день. Ночь как день.
У всех уже давно дома́ и дети, и как-то вышло, что Швеция существует, и кто-то умер уже, в общем, жизнь сложилась. Однажды у метро я встретил полузнакомую попрошайку. Присмотрелся – девять пальцев, хихикнул тихо, торжествуя, – на тебе, завясь, на, гардыня! – наверно, это было счастье – наверно, счастье – наверно – не знаю, что за счастье, но надо смеяться.
И вовремя вспомнил, что уже вырос.
– Илона Ивановна! Илона Ивановна!
– Лан-ван, – ответила она. – Лан-ван!
– Это я, Бабушкин!
– Лан-ван. Лан-ван. Илька меня зовут.
И протянула здоровую руку за деньгами.
В тот год опять пришла комета, но всё враньё, свет так просто не кончится, мне ещё долго будет грустно.
На горизонте бугрился военный корабль. К небу была приколота чайка, трещал вертолёт. Много металла ждало за воротами. Накануне последнего штурма мы остались одни.
– Мры-мры-мры, – сказал Али. – Мры-мры.
Он сидел с пистолетом во рту и смотрел на волны.
– Что?
– Ладно, неважно. Любишь море?
– Все любят.
– Пустыня лучше. В дождь. Оранжево-чёрное небо. Для него нет слов. Увидишь раз – и больше не сможешь быть несчастным.
Сунул дуло обратно, мотнул головой: иди.
– Поменяемся? Мне не то чтобы есть куда вернуться. Я уже достаточно загорел, чтобы нас перепутали.
Но он молчал. И я пошёл. И шёл, пока не остановили.
И вот я перед вами.
Приятного отдыха.
Хорошо, друг.
В конце весны истлел последний самолёт. Город отрезало. Вдоль моря встала очередь за хлебом. Взял дед лопату, сказал: идём. И Володя пошёл. И все пошли.
Раньше люди летали за море к другим городам. Покупали там всякие вещи. Дед привозил тушёнку, сахар, чай, петуха на палке. Теперь в пустом аэропорте висел полосатый носок – указатель ветра. Валялся винт.
Взлётную полосу уже взрыли. Над ямами гнулись дети и старики. Один упал.
– А кого понесли?
– Никого. Копай.
– А куда понесли?
– Никуда. Копай.
– А зачем понесли?
– Низачем. Копай. Жди цветочков синих.
Впереди было девяносто дней ледяного лета. Володя с дедом рыли ямы и клали туда клубни. Другие тоже рыли и клали. Картофель сажать было поздно, но больше сажать было нечего.
– Жди цветочков. Если не засинеют, положу камней в пиджак и шагну в море, а ты береги крупу и помни лес. В июле морошка. В августе черника. В сентябре брусника. Сладкий будет год.
В июле побило морошку, в августе побило чернику, в сентябре побило бруснику. Но картофель взошёл. Все выжили. И Володя выжил.
Это правда было.
Это был я.
В земле яма, в яме – деревня, в деревне – дом. У дома стояла совсем чёрная девочка Лена. Она ездила вдаль, за границу, и там загорела так, что была как ночь. У неё были глаза и ноги, как у взрослой. Мальчишки встали кругом и боялись тронуть.
– Там виноградины – такие, – сказала Лена и сложила ладони лодкой.
– Там помидорины – такие, – сказала Лена и замахнулась на луну.
– Там арбузины – такие, – и показала что-то размером с мир.
Осенью в яму стекала грязь. Зимою грязь леденела. Весною на лёд выходили меченые гуси со рваными дырами в лапах, и корка трескалась. Летом в яме стоял пар. Мальчишки потели полуголые. Старший сказал:
– Та ни. Мабуть брешешь.
Лена топнула ногой. Где-то грохнуло, и чёрное небо зарозовело. Дети стали слушать канонаду.
– А у нас бомби – ось таки! – сказал старший.
И все засмеялись. Грохотало часто, но далеко. Скоро обстрел закончился. Запели кузнечики. Вышла бабушка, покричать-поплакать:
– Астры! Астры!
Растоптали дети огород.
Прадед Олега сгорел в настоящем танке. Дед работал на танковом заводе. Папа – на игрушечной фабрике, делал танки один к сорока. Олег пока не работал. Он был ребёнок. Он заболел легко, но непонятно, и его отправили в деревню к дяде и двоюродным сёстрам. Одна потом попала в секту, а вторую убили. А пока все сидели на веранде и пили чай.
Вздрогнуло в окне серебряной изнанкой листьев, и стало ясно: осень. Дядя с трудом завёлся и поехал обгонять ветер. Он был хороший садовод, но пил много водки и давил зверей для смеху. Он возвращался всегда весёлый с тьмой и шерстью на колёсах.
Люди и растения вырождаются. Сначала роза пахнет розой, потом теряет имя. Черешня плодоносит дюжину лет, а на тринадцатый год – конец: обтянутая кожей косточка.
В июне старая черешня не принесла плодов. Её терпели до сентября. Сёстры играли с ней: младшая теребила ветви, старшая вбивала гвозди в ствол. Но дядя взял топор, срубил, смеясь, черешню в три удара, подвёл детей к змеистому стволу, дал пилу и сказал: пилите. И ушёл.
– Ты пили, – сказала одна сестра.
– Ты пили, – сказала другая.
– Мы девочки.
– Мы смотреть будем.
– Потом скажем, что плохо пилишь.
– А ты хорошо пили.
– Старайся.
– Там цветные бусинки внутри ствола.
– Бусинки.
– Будешь быстро пилить – увидишь бусинки.
– Будешь медленно – их воздух растворит.
– Не опоздай же.
Олег старался. Он пилил как мог. Он распилил её на дюжину частей, но бусинок не было. Не было никаких бусинок. Олег упал у останков черешни, сёстры закричали, как птицы. Дядя поднял Олега и понёс в дом. От него пахло мёртвыми, и Олега стошнило с дядиных рук. Целую ночь катался Олег по кровати: опоздал, дурак, опоздал. А после целую жизнь.
Тузик жил звонко, но недолго. Сначала прыгал выше звёзд, потом оказался сукой и ощенился. А перед смертью всех заразил лишаём. «Я красивая? Красивая?» – лысая Зина ходила кругами. Зине было четыре. Тузику тоже. Он умер, как артист. Брызнул кровью, лёг посреди двора, и первая снежинка растаяла на резиновом носу.
Земля промёрзла. Рыть не вырыть. Продолбила бабушка ломом яму. Там, в огороде, уже лежали Дружок и три кота. Они давно стали морковкой и луком. Там Зинина мама, когда была как Зина, похоронила больную крысу, прыгнувшую с печки. Теперь с мамой тоже стало плохо. Зину забрала бабушка, мама кричала из телефона, а Зина ходила в капоре на бритом черепе и задавала вопросы:
– А зачем могила?
– А чтобы ты спросила.
– А зачем спросила?
– А пусть лежит.
– А зачем лежит?
– Огород удобряет.
– А зачем огород?
– А морковка, лук.
– А зачем?
– Съедим!
И бабушкин зуб сверкнул, как вся вечность в один день. Но Зина не испугалась.
– А зачем съедим?
– Чтобы выжить.
– А выживем?
– Да.
Вы что-то уточняете. Что-то сличаете с чем-то. Просите всё рассказать в другом порядке, чтобы поймать на слове. Зря. Вы не узнаете, кто собрал эти волны в море. Убитый на пляже грустный русский. Или тот, кто его пощадил.
Бабушка пела, что надо скорей заснуть, но я только последнюю строчку помню:
Вот бы сейчас послушать.
Вот бы.
Да я бы тоже стал как вы. Сдал на права, купил квартиру, умер. Но не выходит. Просто не могу. Вы подрастёте, что-нибудь возглавите, а мы нет, я нет.
Мой друг продаёт вам обувь. Брат доставляет пиццу. Отец охраняет вам дом, господин гендир. Мать пылесосит вам хлам, господин главред. Сестра сосёт вам член, господин начштаба. А я рассказываю сказки. За маленькие платят меньше. Вот большая. Нужны деньги. Трачу их на птиц.
В клубе нас били. Мы шли обратно. Утром на работу. И так жизнь.
Кто-то вырвался. Я рванул за ними. И узнал, что мой город маленький. Что есть другой. Этот.
Я обычно молчу о месте и времени, так спокойней, так не страшно состариться. Но это – сильнее страха: двадцать второе июня, два двадцать два, Москва, лето чемпионата, не будет больше такого лета.
Господи, ну ты большая, Москва, большая.
Больше в тебе живых, чем мёртвых.
Если нас выложить в ряд – выйдет экватор.
День длился шестнадцать часов, на исходе французы забили хорватам, Москва гуляла, мы гуляли: Антоха, Тома, менеджер без имени, художник без лица, бывшая моя с подругой, да весь чемпионат, все родные, всё танец.
Из бара в бар, и Тома – чтo зa Тoмa, кто привёл? – сказала: солнцестояние. Солнце стоит над нами и против нас, время смотреть на солнце сначала до мокрых, потом до сухих, потом до пустых глаз, время спорить с солнцем.
Ну и ресницы, и задница очень ок, но нет, но ладно.
К пятому бару я снова был один. Рядом сели дети с гидрой.
Если вы всё-таки старые, гидра – это онлайн-магазин, там за крипту – ну, в общем, за рубли, но хитро – оружие, лекарства, документы, но обычно ваши дети берут там наркотики.
И вот эти дети сидели в даркнете с древнего ноутбука в центре Москвы. Все взяли друг другу по пиву с какими-то модными шишками, имена я забыл сразу. Уши, Шея, Скулы, а у главного были Прыщи.
Скулы дремал. Уши повёл Шею в тёмный сквер: пять минуток на отсос, никуда не пропадайте. А я подумал – ах, какое лето! – и сказал:
– Давай впишусь. Чего вы там берёте. Пополам.
Прыщи хихикнул. Люди больше не смеются.
– А мы не нюхаем. Мы за здоровье. Мы по птицам.
Шея вернулась, облизываясь.
Я вписался.
Хочешь дрозда – потрахайся с кем-то весёлым, цветастым, нездешним. Хочешь орла – нездешний поделит тебя с друзьями. Так было в первые дни чемпионата. Но к последнему дню все уже знали всё.
Грузишь гидру, платишь деньги, тебе дают координаты, фото, текст: за мусорным баком в синем свёртке будет лежать.
Ну, то есть, это как закладка, но не меф, не фен, не бошки, не чем там ваши дети любят упороться, а – птица, с крылышками из рубиновой пластмассы, с грудью из богемского стекла, в которую вплавлено настоящее пёрышко.
Глупое чудо, дюймовочка, и она твоя, если кто-то не успеет раньше. Потому что суки с гидры кидают инфу сразу нескольким людям. И дальше – засекай время. Это гонка, но – птица на финише, серебристые когти, сухая травинка вставлена в клюв. Каждый раз разная, и если успеешь, это крохотное безумие – твоё.
Сладкая птица в конце пути, господи, крохотный скворец из базальта, сова в шестерёнках.
За чёрной будкой, под серым камнем в красном пакете – твоя птица.
– Пo пиву, – сказал Антоха.
Прошло семь лет.
– Давай, – сказал я.
Я просто следил в сетях, как он толстеет, а он – как тoлстею я. Мы встретились и потерялись на чемпионате.
Чемпионат сблизил нас, и мы выпили снова. Я достал смешную коробку из-под китайского пылесоса и показал ему своих первых птиц.
Конечно, все подсели. Ну конечно! Работаешь как все с семи до семи и с семнадцати до семидесяти, а тут – удар, адреналин, красиво. И голова наутро не болит. Я подсадил на птиц Антоху, Антоха – эту, эта – ту, та – того, тот попытался впарить мне какого-то воробьишку, я хрюкнул – люди больше не смеются – и всё-таки написал той Томе, Антохиной подружке, стажёрке с его работы, она ему сильно нравилась, а мне слегка, ну да, наверно. Мы же в России не очень милые, бабы похожи на рыб, мужики на свёклу, но эта была человек, те-а-тро-вед-ка, ну и прoфессия, актёр у Беккета – сумма трюков, такие вот курсовики, богема, в общем, да ещё и рисует каких-то там сраных японцев, и такая причёска, и странная яснoсть суждений, чувак, очнись, ты втрескался в ребёнка. Никто уже тысячу лет не говорит «чувак» и «втрескался», надо узнать, как они называют людей, чувак, и химию между ними, если ты хочешь эти ресницы, но нет, но ладно.
Я выслал ей стикер с ястребом, и она всё сделала сама.
– Антоха сказал, ты охотник на птиц и можешь взять с собой.
Я посадил её напротив и показал пингвина. Я снял его в опасном месте, прямо у метро, на глазах у карманников и цветочниц, горный хрусталь, золотинки в пузе.
Она смотрела на него, как дети смотрят на Луну, и я на секунду почувствовал себя взрослым.
– Кроссовки. Ты в кроссовках?
– Да.
Я перевёл последние деньги в крипту, выкупил пару птиц – оказались рядом – и сказал: бежим.
Тень за кустом – вроде не палево – дед и болонка – шёл бы ты, дед, – вот оно, место, – вот, уже можно.
А там уже рылся какой-то совсем убитый, ночь под бровями, такие могут и ножом, он шёл не за птицей, а просто за порошком, но всё-таки нас было двое, два ребёнка, но всё-таки, и он ничего не сделал, а мы успели.
Со свёртком в рюкзаке, не глядя на неё, а улыбаясь асфальту, я побежал, и она рядом.
Какая могла бы начаться история!
Но истории для взрослых и богатых.
Мы поделили птиц, я сел в метро на юг, она на запад.
Самое страшное – когда тебе просто срезают зарплату вдвoe. Сразу минус половина жизни. Без баров, это понятно. Но и носки берёшь подешевле. И, наверно, не нужен шампунь прежней марки, «Лесные поляны» тоже сойдут. Такси? Не для тебя. Только метро и только в час пик, а ты, дебил, не успел даже съездить в красивое, даже не попробовал покоя, ты все запасы просадил на той тупейшей пьянке.
Или не так, но похоже: вот прожил ты семь лет, карабкаясь. Уже не экономишь на хлебе. Бывал на море. А всё равно бедняк и страшно зачать ребёнка. И тут очередное нечто, всё рушится, менты опять сажают школьников, страна сосёт хуи, и новый шанс на счастье ещё через семь раз по семь лет, а пока будет ад, вперёд, поехали, ты не успел пожить нормально, счастливого пути.
И никаких птиц. Ну, может быть, одну. Раз в месяц. Паршивого тукана с расколотым клювом.
Семь лет хотели пересечься, и вот она напилась и позвала меня в Электроугли.
– Ты тронулась.
Не знаю, говорят ли нынешние дети по телефону, но вечные дети мы – говорим. Это же лучше секса. Интимней. Особенней. И вот она шепнула, то ли спьяну, то ли помнила семь лет, что шёпот – действует:
– Я тронулась, и я тебе нужна.
Мы сбиваемся в стаи, Москва огромна. Мы слипаемся в пары, она огромна. Мы сжимаемся в точку, она – океан.
– Нужна?
Ну да, наверное. На много километров ночь и никого, лишь просто люди. Но это, блин, Электроугли. Два часа в один конец. Другая страна. А завтра опять работать с семи до семи, и до семидесяти далеко, да и что там дальше, кто у нас верит в пенсию, какая пенсия, дебил, тебя зовут ебаться в область.
Нет уж. Скажу, что болен. Скажу, что занят. Почешу ухо, и шёпот пройдёт.
– Давай адрес.
Достану сoкoлa и посмотрю ему в янтарный глаз, до завтра, сокол. Вот мой щегол в смешной картонной маске, прощай, щегол. Надену куртку, надо зашить карман. Как её звали-то и зовут? В телефоне записана просто «эм».
Но нет, но ладно. Подожду ещё семь лет.
Антоха вообще молчун. Мы все тут потихоньку разучились издавать звуки, и птицы наши бессловесны. Но Антоха в Москве превратился в царя немых. Бывает, и его прорывает, и тогда он звонит в ночи и говорит, что реальность усилилась в тысячу раз.
– В тысячу тысяч. Я знаю, я инженер. Я гляжу на устройство предметов. Я слышу все голоса у Баха. Вижу все царапинки у Леонардо. И как же прекрасны пятна на потолке. Я кончаю от красоты. Слова не слушаются. Руками бы показать. Нет-нет, это тень, это малая часть того, что спрятано в мире, я сейчас так ясно вижу все оттенки… мне так жаль… так хочется, чтобы и ты испытал подобное. А музыка просто вынимает кости из тела, просто пиздец! Это надо объяснять, обнимать, прыгать, рисовать! Вот я сейчас смотрю на стену и вижу, как она родилась и как умрёт. Я вижу, вся красота из одного источника. Я чувствую, что, если нащупать какую-то формулу, просто какой-то рычажок у реальности под юбкой, мы никогда не состаримся и не станем некрасивыми. Наверное, завтра эта радость, это знание, всё это пройдёт, всё потеряет смысл, как Лолита теряет смысл, вырастая в тёлку. Но, понимаешь….
Я жду. Он дышит.
– Понимаю. Ты опять нанюхался?
– Зачем нанюхался. В жопу уколол. Так дольше. Так слаще. Я инженер.
– Как там Тома?
– Какая Тома.
– Никакая. Держись.
Другой мой друг – ну нет, не друг, просто видимся, как с охранником в продуктовом, – Грач. Это фамилия, украинская. От него до меня на трамвае как от Москвы до Киева на самолёте. Грач хочет свалить и учит английский. Он слушает подкасты, смотрит инстаграм, читает глиняные таблички, трактует звёзды. С семи до семи он работает ветеринаром, усыпляет ваших близких со скидкой, и учится каждую свободную секунду, хочет стать современней и совершенней, чтобы просто съебаться отсюда нахуй. Он мечтает о стране побогаче, его немного смущает, что там всюду пидоры, но ничего, ещё пара подкастов – и он поймёт, что одинаково с ними несчастен. Он знает многое про птиц, но про живых, из мяса. Он знает, что ворону ловят полотенцем, что главная причина смерти попугая – придавили дверью, что у орлов глисты.
Я показал ему птицу, он равнодушно хмыкнул и сделал музыку погромче:
– Игрушка, что ли? Очередная голубизна. Что там эти глиномесы опять придумали? Штаны в полоску снова в моде, прикинь.
Мне захотелось его ударить, но нет, но ладно, я ничего не делал, не сделал и не сделаю никогда.
Взяли меня с полярной совой. Даже не редкой. Так, фарфоровая пустышка.
В ментовке сидел сержант, играл с телефоном в танки. Механический голос гудел: «Рикошет. Пробитие. Попал». Раздался взрыв, сержант сказал тихонько «сука», порылся в ящике, достал пакет с моей совой и брезгливо бросил на стол.
– Не знал, что птицы запрещены.
– Птицы нет, а героин да. Хочешь, у тебя найдут?
– Понял. Сколько с меня?
– Дома, наверно, целая коробка? Пять… Семь тысяч долларов.
– У меня нет.
– Семь лет.
Я постарался максимально искренне вздохнуть.
– Правда нет.
– Сколько есть?
– Долларов четыреста. И надо снять с банкомата.
– Давай, у нас тут сберовский стоит.
Но было пусто, я всё просрал. Оставался последний звонок, и в телефоне было тоже пусто – надо было найти, кому я ничего не должен и кто ничего не должен мне, но таких не было, а Тома – Тома – Тома, спорящая с солнцем, – ну да, наверно, но нет, но ладно, и я просто позвонил бывшей.
За порогом ментовки рассказывал ей, как меня тревожит утрата колыбельных. Это ненормально, людям некому спеть, и приходится выдумывать всякую хрень, чтоб себя убаюкать.
Солнце взошло, и стало ясно: я безумен. Надо просто сказать «спасибо» и «как ты».
– Спасибо.
– Пожалуйста. Ты фантастический дурак.
– Ну, как ты? Как твой?
– Нормально. Нормальный.
– Счастлива?
– Нет, просто глупая.
– Беременна?
– Нет, просто жирная.
– Если ты вдруг родишь, а потом и твои родят, если это всё продолжится, а ты станешь бабушкой, то пой колыбельную, как мне бабушка пела, ну помнишь, ту:
тра-ля-ля ля-ля ля-ля
птицы выпили глаза
Бывшая хмыкнула. Люди больше не смеются.
– Глаза на месте. Нo усталые.
И потрепала по щеке.
На лице у девчонки сверхмодный узор из фальшивой крови: типа мозг взорвался, из ушей потёк. Мальчик обычен. Девчонке скучно.
– В мялк бдём.
– Да мал деньк.
– Бдём, ну бдём.
Время действия – завтра. Но не светлое завтра, а так себе завтречко. В этом рассказе люди говорят по-дурацки, потому что так и говорят в будущем. Берегут слова, чтобы лишнего в рот не налетело.
– А чомнут?
– «Нана Ня и ночь любви».
– А чотм?
– Дакбычно.
Мялка – это соматосенсорное кабаре. На сцене тётка, в башке у тётки штука. Тётку бьют – всем больно. Гладят – всем гладко. Жгут – все чувствуют, как с костей сползает мясо.
– Нуок. Нубдём. Чоттак мялклюшь?
– А я б сма мялс. Я тлант. Буду Лана Ля! Ок?
– Йе.
Мялка – от слова «мять». «Кристина Ку мнёт себя» – самое первое шоу самой первой дивы. Так и повелось: мялка. И шоу, и место, и женщина, тело своё превратившая в телебашню. Всё – мялка.
Ну а эта конкретная мялка мала, тускла и прокурена. На входе ребёнок с алыми от наркоты глазами раздаёт пробки – съёмные модули приёма. Скользко и противно они крепятся к основанию черепа. Зрители как могут прячут дыру в затылке: кто гривой, кто шарфиком.
Свет гаснет, луч ползёт по сцене, там – прозрачная ванна. Это типа море. Внутри Нана Ня – голая, старая, глупая баба. По сюжету она красавица. Но на сюжет плевать. Нана Ня сложно цокает языком – это логин, – и штука в её голове начинает стрим. Зал чувствует воду, окутавшую чужое тело, и пластик, упёршийся в чужой зад. Стрим – полчаса. Ассистенты будут баловать Нану Ня так и эдак. Зрители платят за чужие переживания и намерены напереживаться. Плещется море. Мялка мнётся. Всем хорошо.
Место действия – город, какой хотите. Вечная вьюга среди небоскрёбов. Или: куча мусора на берегу гнилой реки. Или: стены кремля в рекламе сосисок. Вам декорацию выбирать. Все города одинаковы, впрочем. Родился – не заметили, пропал – забыли.
То ли дело мялка. Она мечта. Она – навечно.
Кастинг: суёшь голову в бак с огоньками, а потом тебе говорят, годишься ли. Мужчины не мнутся, что-то не то в мозгу. Но у каждой стотысячной женщины мозг подходящий. Такую тестируют. Не дура ли будущая дива, не фригидна ли, хорошо ли понимает команды.
Потом идёшь к мяснику, ставишь соматосенсорный передатчик (штуку, проще говоря) в третий желудочек мозга, прямо в таламус. Из черноты возвращаешься почти прежней, с парой незаметных шрамов.
Девчонка тоже побывала в баке. Прошла все тесты, успела даже дать по паре раз полезным людям. Её выбрали. Но потом назвали цену. В этом фишка мялки и её облом: штуку ставят за счёт соискательницы. Не хочешь – вали, вас таких много.
Столько денег не скопишь, если даже продашь два-дцать почек. А почка у девчонки и так уже одна.
Мялка жестока: очередь в зал длинна, а на сцену ещё длинней. Особенно если ты с дальнего района.
Мялка консервативна: продюсеры торгуют чужим оргазмом, но на чужую боль спроса нет: мялка «Тара Туть татуируется» провалилась. Зря истыкав щёки, дива вернулась к офисной работе.
Мялка то, мялка сё. Но – мечта.
Девчонка скулит по ночам, объедается никудышной наркотой и отдаётся своему обычному мальчику молча и неподвижно. Ей хочется в мялку, на сцену, под луч, ей нужна штука в башке, продюсер и мировая слава, но для начала хотя бы штука.
– Да ты зае.
(девчонка плачет)
– Зае ты.
(девчонка хрюкает и тычется в подушку)
– Ну дам те чвека.
(слёзы сохнут мгновенно – у неё гибкая психика, у девчонки-то)
– Мастер обвеса. Звать Голубь.
– А чо?
– Увишь.
Обвес – это штуки в твоей голове. Настоящий обвес – для богатых. Подвальный в двести раз дешевле, но, если извилина лопнет, некого будет винить. Глупая и быстрая, девчонка не боится за извилины и идёт на радиорынок.
Маме она говорит, что зависнет у подруги, но мама отработала очередную пятнадцатичасовую, и ей, в общем, плевать. Мальчику тоже. Дав контакты Голубя, он надолго пропадает из рассказа, мы встретим его ещё лишь раз, прямо перед убийством.
И девчонка идёт – сквозь дикую вьюгу или вонючий дождь, вам декорацию выбирать. Столько-то лет назад тут торговали транзисторами, и рынок пропах канифолью паяльных ламп. Столько-то лет спустя наступила эпоха нагретой пластмассы, и коробки с пиратскими дисками плавились на солнце. Столько-то лет прошло – диски исчезли, и над кучами китайских телефонов поплыл запах куриного жира: люди ели, торговали, ели.
А завтречка новые запахи. И девчонка идёт, и толпа предлагает миллион удовольствий: вшитый шокер, чтобы покалечить пальцем, бикини-электрини для всяческих забав, радиоприёмники антикварные, что-то странное из мяса, но с кнопками, старомодную стальную собаку с горелыми глазницами. Кричат торговцы, кричит товар – полутрупы без важных органов – кричат забинтованные покупатели. Тут можно вынуть всё и вставить всё, живое и неживое.
Из очередного подвала лезет музыка, и девчонка подпевает хиту:
Это литературный перевод с завтречкового на наш. Дальше припев, но там совсем непонятно, там что-то про ночь.
Радиорынок почти бесконечен, но однажды параллельные мясные ряды сходятся, и там – Свалка, хаос подвалов и лавок. Даже с окраины рынка можно вернуться без глаза, а на Свалке люди просто остаются навсегда. По частям.
В одном из подвалов сидит Голубь. Он не обычный мясник, а мастер обвеса, он работает только с мозгом, считает деньги, смывает кровь, считает деньги. Голубь улыбается.
– Здравствуй, милая. Чего ты хочешь?
– Хай. Штуку.
– Ещё немного хлама в череп?
– Чо?
– Или какую-то конкретную штуку?
– Шно гришь.
– Это ты смешно говоришь, милая.
– А чо ты Голубь?
Голубь улыбается и сдирает с руки кожу. Это перчатка. Под ней настоящее тело – сизое с радужными разводами, как туловище птицы.
– Нейроэкзема. Побочка. Знаешь, что такое побочка?
– Не.
– Это когда в голове многовато. Так чего ты хочешь, милая?
Девчонка объясняет. Подвал как подвал, серые стены, ниже нуля, обычная нелегальная операционная. Девчонка дрожит и убеждает Голубя, что хорошо переносит обвес, проверялась не раз, а что пустая до сих пор – так не было денег поставить что-то стоящее. Голубь всё улыбается, и девчонка понимает, что это вечная судорога, побочка, грустить он уже не будет.
– Вот тут у меня «глутамат», усилитель вкуса и вообще всего: кончишь от ветерка. Вот «швабра», «дрын», «писин». Обвес на любой вкус, хорошие, приятные штуки. А ты пришла за подвальной копией нейротранслятора последнего поколения. И даже с продюсером не договорилась.
Штуки в лотке похожи на льдинки, девчонке больше сказать нечего.
– Ну, давай свои деньги. Ковыряться в тебе недолго, вечер. День полежишь у меня в морозилке, неделю дома, поболит голова, старайся не есть это ваше говно и не думать о жизни. Вот и вся реабилитация, – говорит Голубь. Он слишком тщательно произносит слишком длинные слова, и девчонке кажется, что она в старом фильме.
Девчонка просыпается. Ей впервые за жизнь легко.
– Извини, милая, но ты хрустальная пуговица.
Голос Голубя. Больше ничего.
– Зрение я тебе скоро верну, голос пока не буду, а вкусы-запахи тебе и не нужны: тут, говорят, не очень вкусно пахнет.
Девчонка орёт, но её не слышно.
– Видишь ли, денег твоих не хватило. Надо поработать. Но ты ребёнок и ничего не умеешь. Короче, я взял твою душу, вынул из тела, а тело сдам внаём.
На полке – девчонка себя не видит, но вы-то, бедный мой читатель, рассеянно наблюдаете со стороны – на полке сплюснутый кусочек чего-то мутного. В самом деле, похоже на пуговицу.
Наоравшись, девчонка понимает: это прыг. Хит сезона, для богатых развлекуха. С тебя снимают как бы слепок и помещают в чужое тело, а предыдущего жильца – в пуговичное хранилище, ну, или в другое тело, так можно сколько хочешь прыгать, но это дорого и мало кто умеет.
Мялка – для всех. Прыг – для лучших. Зачем наслаждаться чужой жизнью дистанционно, если можно – по-настоящему?
Обычно прыгуны договариваются друг с другом, тупо обмен телами. Но это (девчонка снова орёт и снова зря) нелегальный прыг.
Пуговица лежит на полке. Голубь трогает головы, тычет лучами в уши, вставляет и вынимает глаза, время идёт, время, время, мя, ла-ла-ла, вре-ре-ре, трудно его ощутить, когда ты пуговица. Но однажды в дверях возникает особенный человек.
– Явс чен-чен до ска, – говорит он. Даже девчонка не сразу его понимает.
Думай быстро – говори быстро – живи быстро – умри попозже. Простые правила правящих классов завтречка.
– Я вас очень, очень давно искал, – говорит человек.
Он так спешит, что лучше сразу к сути: этот клиент достаточно богат, чтобы прыгнуть. Семь часов работы лазера, скальпеля, или чем там Голубь ковыряется в людях, и вот уже тело клиента лежит в морозилке, а сам он осваивается в девчонке: глупо хохочет и щупает сиськи.
– Хьеть! Хьеть! – восхищается он.
– Не повреди её.
Это странная тема: мужик средних лет в теле школьницы старших классов. Но Голубь смотрит на них с девчонкой с нежностью часовщика.
Ве-ве-ве, ре-ре-ре, мя-мя-мя, время контракта – неделя. В теле, конечно, датчики, и Голубь следит за всем и за всеми. Первый клиент лишь гуляет и целуется с кем попало, видимо, захотелось немного юности.
Голубя нет ни в каких сетях, вообще нигде, за него работают слухи, так надёжней. Кто-то кому-то хвастается, что в сердце Свалки лежит пустая школьница. Теперь к ней очередь на прыг.
Второй клиент три дня трахается.
Третий арендует девчонкино тело на сутки и идёт к матери – та двадцать четыре года каждый день говорила ему, что лучше бы аборт, в крайнем случае – дочка. Ну, вот тебе дочка. Та гонит его – уродец, мол, уродец, – и он досиживает срок и плачет в квартире с видом на выбранные вами декорации.
Пуговица лежит на полке. Пуговица лежит. Входит семнадцатый:
– Де на сма? Стъяща?
Это и без перевода понятно. Хочет знать, где она настоящая, где хозяйка тела. На ладони у Голубя пуговица. Это не хрусталь, конечно. Лишь несколько лабораторий режут эту стеклянную муть, и технически девчонка почти бессмертна, её можно лишь уронить, потерять и забыть, и в моменты ясности она с удовольствием представляет, как её потеряли.
– Хчу штна стре.
Хочет, чтобы она смотрела.
– Я даю людям жизнь, – говорит Голубь. – Новую, всякую, странную. Так что тебя не убьют. Но помни: это дорогой товар. Особенный. Потеряешь её – тебя поломают. Попытаешься разобрать – поломают. Просрочишь контракт – поломают. И будешь так жить, поломанный.
Дело сделано, клиент в морозилке, душа его в теле девчонки, девчонка в пуговице, пуговица на цепочке.
Для начала клиент неумело закидывается наркотой. Плохо танцует, над ним смеются. Ещё наркоты. Платит другой девчонке, почти такой же, за секс. Девчонка болтается на груди у себя же, ей ни хрена не видно. Снова танцы. В общем, его путешествие ценой с дом довольно уныло. Он, кажется, сам это понимает и идёт в мялку. Девчонка с ним.
На сцене Нана Ня. Мнётся четвёртый раз за сутки и двадцать восьмой – за месяц. Фабричная дрочка, которую тысячи одиноких переживают как сказочный секс.
Клиенту наконец-то хорошо. Он потерялся в лабиринте. Внутри чужого чувствует чужое.
Девчонка болтается на цепочке и не чувствует ничего.
На ночь Голубь пускает сквозь пуговицу ток какой-то там частоты, это вырубает девчонкину душу на пару часов, на сон не похоже, похоже на вкл. – выкл.
Ей спать и не нужно, но это хоть какой-то ритм. Без ритма в бестелесном бессмертии можно тронуться (вот почему и в этом рассказе так ритмично).
После очередного вкл. девчонке снова больно.
Это она уже забыла.
Не сильно больно: там царапина, тут потёртость, режет желудок, саднят колени, не сильно.
Девчонка молча трясёт головой.
– Работа кончена. Ты ничего мне не должна.
Вскоре девчонка вспомнит, как говорить, а пока она просто трогает коленку и смотрит на незнакомые синяки.
– В голове у тебя всё обещанное и даже больше. Лучший товар. Теперь скажи: зачем тебе мялка?
– Мь, – говорит девчонка. – Мь.
Голубь ждёт.
– Мечта.
– Я видел много голов изнутри. Никакой мечты там нет, – говорит Голубь. Из-за улыбки кажется, что он шутит.
Потом девчонка возвращается домой. В свои вагончики, сараи, небоскрёбы выше неба или норы ниже магмы, это уж как там вы представляете завтречко.
Мама ей не рада. Что заначки нет, мама заметила почти сразу. Ну ещё бы, не карманные же деньги девчонка отнесла Голубю. Заначки нет, и это значит, что четверть жизни мама работала зря.
Мама ревёт:
– Де т, сука, бла семь месь?
Семь месяцев?
Мама бьёт девчонку в лицо, промахивается, снова бьёт, попадает. Синяк девчонку не волнует, её волнует, чтобы штука была цела. Мама выражается в том смысле, чтоб девчонка поискала другое место жить, пусть валит к своим мясникам.
И девчонка валит. Обратно к Голубю, больше некуда. Завтречка, похоже, нет никакой близости, но вынувший тебя из тела человек – пожалуй, поближе прочих.
Есть мялка и мялка. В одной всё сверкает, туда дорогие билеты, с них платят налоги. В другой дивы постарше, люди поплоше, в общем – треш. Туда-то и возьмут поработать с подвальным обвесом.
У Голубя знакомые повсюду, и в мялке-нелегалке тоже. На зов приходит Кока, маленький человек с ожогом от побочек на щеке. Кока – продюсер подпольных мялок. Он проверяет обвес, предлагает контракт и называет цифру.
Казавшийся неоновым и чудным мир мялки состоит почему-то из крохотных грязных подвалов. Зрители заполняют один из них.
На входе ящик с пробками и чан с дезинфектором, чтобы не занести себе в затылок дряни.
Девчонка думает, что через мгновение всё сбудется. Она Лана Ля. И сегодня – «Лана Ля ложится спать», её первое шоу.
Она на сцене, ещё не голая, но скоро зрители почувствуют, как шёлк сползает с кожи. Ждёт. Людей мало, мялка тесная, от ассистента пахнет пылью.
Девчонка думает, красива ли она. Кажется, красива. Но это неважно, поверхности не важны, важна только душа. Цокнув трижды об нёбо и пятикратно об левую щёку, девчонка превращает душу в передатчик, а ассистент без лишних слов кладёт девчонку в койку.
Сценарий велит делать то да сё, но без подробностей, в меру таланта. Это обычная порномялка с рудиментарным диалогом. Итак, девчонка начинает стрим, но зал реагирует странно.
Тут и не скажешь «в ту же секунду»: в мире дырявых мозгов всё куда быстрей. Миг в миг люди в зале чувствуют, чего не ждали. Не чужие лапы на чужой жопе. А лёгкий стыд, и это чужой стыд. И бесконечную надежду – чужую. И застарелый страх – не их, но теперь он будет с ними. И вот уже один бросается к выходу, пугая девчонку до паралича, и зал в ответ заходится в панических корчах, все молча ломятся наружу, кроме парня, который блюет на заднем ряду, и ещё пары ошалелых, которые остаются смотреть на плачущую девчонку в цветных шелках. Коку трясёт за кулисами. Девчонка продолжает стримить всю себя, и Кока, вырвав пробку, бежит на сцену и бьёт девчонку в горло, делая выкл. (в голову нельзя, она бесценна).
Очнувшись, девчонка плачет, но Кока доволен. Он трещит в три раза быстрей обычного, лучше сразу переведём.
– Ты поняла? Ты поняла? Сегодня мы с тобой нащупали. Много. Много денег. Много больше, чем соматосенсорная трансляция. Односторонняя телепатия. Слышала? Слышала? Ты, дорогая, единственный в мире прибор для стрима эмоций. Это что-то в тебе самой или что-то Голубь в тебе наковырял. Не знаю, но выясню. Я же учёный. Пришлось вот этой сранью жить, но я учёный. Ничего. Ничего.
Девчонке страшновато, но Кока похож на всех продюсеров мира. Он приятно бормочет приятные слова – «мечта» среди них, – и девчонка успокаивается.
Кока ласково хлопает её по заднице. Без эротики, это радость владения. Кока её вообще не трогает, его интересуют только деньги, или не деньги даже, а что-то такое за ними, что он никогда не назовёт, да и сам не знает, потому что тараторит.
Девчонка – первый цветной телевизор. Мобильник среди ЭВМ. Она как мялка, только лучше. Как прыг, но доступнее.
Это фантастический рассказ, а фантастика, говорят, для тупых. Надеюсь, бедный мой читатель, вы не такой. Но на всякий случай разжую. Вот мы… вот нам же часто надо побыть не собой. Кем-то другим конкретным. Или просто кем-то другим. Мы же все ради этого, всё ради этого. Смотрим наши киношки, играем в игрушки, чтобы пожить чужое. Это же такая свобода, сбросить себя, как вонючую майку после часа в летнем метро (я пишу это душным июлем, но можете представить зиму).
В общем, девчонка – это чудо и задёшево.
Сначала приходят ценители. Им секса взаймы уже мало, им нужно поглубже в мозг. Ценители трезвонят любителям. Любители всем.
Подвалы становятся больше. Билеты дороже. Девчонка стримит. Зал стонет, чувствуя чужое с утроенной силой. Упоённая, девчонка даже не замечает в зале своего бывшего обычного мальчика. Мальчик дрочит.
Всё кончается быстро. На очередное шоу приходят не зрители, а четверо в чёрной броне. Трое солдат с идиотскими лицами и командир с искусственной рукой. Солдаты не были в гримёрке настоящей звезды и ухмыляются.
– У тя бз выбора, – говорит командир. – Гришь, кто те ставьл, кто катал.
И так далее. В переводе с юридического на наш: девчонка должна сдать Голубя и Коку, и тогда её отпустят, вынув подвальный обвес, всю нелегальщину. А если не сдаст, если упрётся, то вынут без наркоза.
Мялка – большой бизнес, государство любит большой бизнес, а самый большой бизнес – это государство и есть, так что с его стороны это просто самозащита.
Девчонка вяло тычет локтем в подсобку, но даже не скажешь, что она успевает кого-то сдать, потому что Кока, обезумев и горя́ щекой, сам выбегает навстречу солдатам.
Командир сверхбыстро бубнит три строчки из Уголовного кодекса. Это для порядка. Для закона он стреляет. Если бы девчонка прямо сейчас облизнула губы, она бы узнала мозг на вкус.
Коку уносят, пойдёт на консервы для самых бедных, а девчонке теперь нужно явиться туда-то тогда-то, вынуть обвес в особой клинике – кровью поплачешь, и всё пройдёт, говорит командир.
Пошатавшись и повыв, она идёт на Свалку.
Голубь улыбается.
Девчонка излагает ситуацию как может. И пока говорит, понимает, что в общем и целом мечте конец.
– Пста ме смер.
– Что?
– Убей мя.
Это логично. От колёс откачают, с крыши страшно, из пистолета стреляются только в кино. Но если просто лечь мяснику под нож, ничего не почувствуешь.
У этого рассказа три финала. Снова вам выбирать, но теперь уже насовсем.
Первый финал – затейливый и красивый.
– Я даю людям жизнь, – повторяет Голубь. – Новую, всякую, странную. Жгу людей, шью людей, рву людей, но не убиваю. Ты сама себя убьёшь. Я поставлю тебе смерть. С секретом. Я люблю этот город, он сделал меня мной, и я хочу ему отплатить. Будет легко. Ложись.
Чернота; вскоре девчонка уходит с новым шрамом и новой льдинкой в мозгу. Склонная к драматизму, она ждёт полуночи и врубает хит.
Но не решается и шатается ещё полчаса. Цокает, наконец, и ждёт, пока тайная штука сработает, пока тихая темень хлынет в мозг. Поверх фальшивой крови из ушей течёт настоящая. И тут вдруг оказывается (это красивый финал), что рядом со смертью в её голове стоит усилок, ну, например, не простой, а, предположим, военная какая-нибудь разработка, которую Голубь выменял у дряхлого генерала за чип в член. Да неважно, что именно. Важно, что Голубь – мастер обвеса, и вот чудо.
Девчонка в агонии – Голубь опять соврал, – и усилок разносит её боль на тысячу квадратных километров. Тут и не скажешь «в ту же секунду»: в мире дырявых мозгов всё куда быстрей. Миг в миг миллионы мялочников цепенеют, чувствуя девчонкину смерть в затылке. Свою смерть.
Второй финал попроще: Голубь не будет её убивать. Он странно к ней относится, это любовь какая-то, но неправильная, голубиная. И потому он предлагает ей бессмертие в хрустале. Тело отправит гулять по Свалке, мало ли на него желающих, пусть его разорвут мясники и вышибут пустые мозги солдаты. А девчонка проведёт вечность в хрустальной пуговице.
Нет, я бы не стал выбирать этот финал и вам не советую. Уж слишком это бессмертие – если, конечно, вовремя бить пуговицу током – похоже на обычную жизнь. А кому она нужна, обычная-то?
Третий финал. Он правдивей и противней. Ни смерти, ни бессмертия. Неважно, что там ей предлагает Голубь, людей вроде Голубя вообще, вероятно, нет. А вот девчонка совершенно реальна, а значит, как и мы с вами, она ничего не решает, лишь коченеет от ужаса и так невольно выбирает жить дальше. Где-то работает, снимает какой-то угол, может, слегка продаёт себя по кусочкам, но без экстрима. О ней забывают. Это же не сраная тоталитарная антиутопия. В завтречке, как и сегодня, правят нажива и полный бардак. Слава бардаку, кто-то где-то потерял её файл, и девчонка жива и свободна, но, конечно, никаких мялок, прочь мечту и так далее.
И девчонка ходит туда-сюда, и что-то такое делает, и подпевает новому хиту. А вьюга всё сильней (если вы выбрали вьюгу), и над гниющей рекой поднимается пар (если вы выбрали южный пейзаж). Растворяется завтречко, и уж не разглядеть девчонкин силуэт (или как это назвать, когда кто-то тает во тьме).
И если вы слегка расстроены, что у девчонки не сложилось, так не расстраивайтесь. Вечность – для везунчиков. Чтобы туда попасть, нужно или сильно мучиться, или много денег. А девчонка – я бы хотел подарить ей вечность, но нет, не сегодня, – а девчонка просто подёргалась и растаяла. Как и вы, бедный мой читатель. Квы, бедны м чта. Квы.
– Боба всё! – сказала Нина.
И ткнула в экран мёртвой морской свинкой.
Это Нина придумала всем встречаться в Международный день глухих. Мы не глухие, просто в конце сентября хорошо прибухнуть в лесу. Потом одно, другое, кто на таблетках, кто на работе с августа без выходных, встречи кончились, пошли созвоны. А дальше вы знаете. Старики, дети, курильщики. Не помню, сколько было волн и сколько это длилось, но однажды я обнаружил себя в опустелой Москве. И я почти здоров, только немного слезятся глаза и сохнет кожа. Я смотрю на экран, где расплываются лица моих друзей, и Нина рыдает с мёртвым животным в руках.
Бедная Нина, парусник в полупустыне, электросамокат в горах. Организатор мероприятий в мире, где больше не обнимаются.
Сначала каждый делал, что умел. Привычно. Все говорили, что мир не будет прежним, а он отвратительно прежний, только все потеряли работу и надо по-новому как-то в этом прежнем жить.
Нина первая поняла, что звери – деньги. Свинка Боба забавно хрюкала, Нина садилась на корточки и хрюкала в унисон. Они начинали трансляцию в семь. Нина стала нормально есть, раздала долги и купила приятный светильник, элитные тапочки, очень пушистый халат – новое золото нашего милого мира.
Засунув поглубже носочки в тапочки, закапав снотворного, от которого больше не спишь, Нина хрюкала каждый вечер и заработала даже на суточный пропуск наружу. Она шаталась по пустой Москве с баулом любимых платьев. Переодевалась на перекрёстках под взглядами других таких же ошалелых. А потом сорвала пучок настоящей, живой травы, дала её Бобе, и Боба сдохла.
Новая свинка – полгода работы. И это не свинка даже, а ноль, её ещё научи хрюкать.
А Гога из наших был главный проныра. Запустил вереницу успешных медиа, просто не заплатив ребятам и наняв новых. В эпидемию всё рухнуло, но и тут он очнулся первым и монетизировал кота. Это довольно противно, зато не длинно, так что можете сразу мотать до звёздочек.
Звали кота Вильгельм.
Вильгельм Ананасов Третий, бесценный мейн-кун с родословной до прадедов. Он равномерно презирал мир, но делал исключение для жирных сливок. И однажды Гога просто намазал сливками член и сказал «кис-кис». Через неделю он вышел с этим в прямой эфир. Свой первый миллион просмотров он собрал ещё до комендантского часа.
Я не знаю, кто смотрит эти вылизывания. Впрочем, Вильгельм красив. У него седая грудь и страшные глаза. Вот такие:
Гога богат. У окна его вьются дроны доставки. Он купается в пропусках. Он выходит наружу минимум раз в неделю. Говорит, ничего там особенного, мы всё себе придумали, чтобы тосковать, а не развиваться. Хорошо ему говорить.
Мы дружили сто лет, но никто не знал, кем Алла работала на самом деле. В статусах писала, что психологиня и кураторка. Кажется, её просто подкармливали родители.
Она опомнилась, когда нормальных животных было уже не достать. И завела палочников. Так себе существа, но Алла умная и доказала, что у палочников есть чувства. Их можно оскорблять, и тогда будет депрессия, и только Алла знает, что оскорбительно. Это здорово прибавило просмотров.
Не знаю, много ли платят ей за толкования. Что-то платят. Она на связи дважды в день, по столу маршируют депрессивные палочники, мы смеёмся над ними, но только не вечером. Только не ночью, когда уже надо выключить свет, но стулу страшно, и креслу страшно, и готовы заплакать остатки чужих непонятных книг, и вся комната полна отчаяния, и ничего не чувствуешь только ты.
У меня тоже кот. Обычный стареющий докарантиновый самый убогий барсик лесного цвета. Кот цвета скумбрии. Так это называется по-английски. Забавный факт. Я этих фактов много накопил. Я работал на радио. Это теперь не нужно, каждый сам себе делает звуки. Я не очень красивый, кот совсем некрасивый, поэтому мы не показываемся. Мы мурлычем.
Люди знают, как слетать на Марс, но природа мурлыканья неясна. Забавный факт.
Я передаю на всех платформах целый день. Стараюсь не слишком гонять кота и кормлю побольше, чтобы урчал почаще прямо в микрофон. Он и так не суетится. Он старый.
Нам хватает. Нам даже писали поклонники. Писали, что им становится менее пусто. Я говорил в ответ, что это ужасно важно, делиться особой нежностью. Что между людьми почти ничего нет, одни остатки, но вот на помощь в нашу осень пришли животные. Что-то там ещё говорил. Лишь бы лайкали.
– Боба всё! – повторила Нина.
И мы стали думать, что делать. Гоша сказал идти в вебкам. И это можно, Нина ничего, но это копейки, всякого тела полно онлайн. Да и немодно, люди умерли, а ты голая.
Алла сказала работать с дронами, и Нина снова заплакала. Я понимаю. Не для того мы отличали Платона от Платонова.
А я не сказал ничего полезного. Сказал, что у Таши, с которой мы не дружим, погиб Самуил, который умел читать рэп, а это довольно трудно для попугая. Она варила что-то из ботвы, какую-то полезную муть лайков на триста, Самуил пролетел над кастрюлей, попал в струю пара, упал и сварился. Таша быстро сделала трансляцию и скорбела два часа прилюдно, но скорбь ещё дешевле тела.
Надо было бы нам посочувствовать Таше, это же горе, когда умирают родные птицы, но мы почему-то начали хохотать.
А потом мы с Аллой перевели, что было, чтобы хватило хотя бы на четверть новой свинки. Гога нахмурился, но перевёл остатки. И Нина заплакала в третий раз, говорить было не о чем, и мы отключились.
Надо бы музыку, чтобы не так тихо. В окне начинается осень. Идёт, куда ей надо. Я оставил себе немного денег. Я скопил на новые наушники. Но лучше вместо них куплю пятиминутный пропуск. Больше леса не будет. Забыл, что такое лес. Но рядом дерево и мёртвая автобусная остановка. За пять минут я успею дойти до дерева и обратно. Тупо потрогать листья. Я проверил, это вяз. Вижу его каждый день, но очень давно не трогал. Хорошо, что коты не болеют. Хорошо, что кот здоров.
А. Ад. Тут – говорят – ад. Врут: никто не горит, не корчится. Ни миллион Александров. Ни полмиллиона Анастасий.
Б. Бар. Некоторые приходят в бар. Приходят, ну и ждут: что-то будет, может быть, но вряд ли. Чудо, драка, любовь. Что-то будет, может быть, но вряд ли. Музыка не та. Совсем. Не такая. Белла тоже любила бары: приходила, ну и ждала.
В. Всё. Владимир пил дома, думая, что это его спасёт. Да, Владимир пил дома, он был изобретатель. Смешивал водку с водкой, выходило ничего. Собутыльники его закончились давно, он садился лицом к стене, закуривал, смешивал и говорил. «Вчера. Две. В одно лицо сделал. Одну. Сел. Выпил, скучно, мля, вторую, всё».
Г. Гол. Георгий, чтоб не умереть, играл в футбол. С гаражом, как правило: пнёт – а мяч обратно, пнёт – обратно. Ещё он перед зеркалом искал морщины, пятна, щупал живот. Тело своё любил, ничего не пил, не курил, не тратил, боялся времени. Однажды гараж снесли, и, глядя на голую землю, – «гол» сказал Георгий, Георгий сказал «гол».
Д. Дом. Хорошо, когда умирает мама. Это дом. Или папа. Тоже дом. Бабушка. Дом. Если ближний, дом вам, иначе дом не добыть. А у дальних свои потомки, и дом им. Вот здешние и ждут чужой смерти. Целую жизнь. И нездешние ждут чужой смерти. Целую жизнь. Но одна мама здесь выгодней, чем пять мам там. Дмитрий стоял у гроба и думал, как ему повезло.
Е. Ещё. Егор купил метлу, совок и бритву для прыщавых щёк. Чистил всё вокруг, скрёб, царапал, стирал как мог, украшал среду, подозревая, что всё-таки он не на «Е», а на «А». То есть в аду.
Ж. Жом. Жанна придумала есть жом. Пощупала ноги, пощупала зад, поплакала, почесала глаза. В журнале писали, что надо есть жом, похудеешь сразу. Но не написали, что он для скота вообще-то, зараза. Жанна всё продала и купила жома. Тонну свекольного, гранулированного жома. Кухня вся в жоме, коридор в жоме, всё вообще в нём. И теперь живут вдвоём девушка и жом. Тонна жома и толстая заплаканная девушка.
З. Зоб. А Зинаида пила из-под крана, и вырос зоб. Ела с пола, и выросло. Вот это самое выросло. Зоб. Огромный зоб. Брали врачи и прятали деньги, хихикали и не давали надежд – это был какой-то самый-самый злостный зоб. Наконец назвали сумму, чтоб резать. Но Зинаида пропала, никто не заметил куда. А потом из квартиры запахло чем-то неправильным и бесполезным. Так она и сидела на кухне, с ножом, в этом самом, в зобе, да, в зобе, да, в зобе, да, в зобе, да.
И. Ил. У Ивана были рыбы, он их любил. Тесно тут, не погуляешь тут, даже если ты человек. А рыбы удобны, с ними не надо гулять. Но ты умрёшь медленно, если ты человек. А если ты рыба, то быстренько кверху пузом, и ну вонять. Иван подержал своих рыб в морозилке, хоронить повёз. Ехал долго, а пригороды не кончались. А рыбы таяли: в морозилке-то не такой уж мороз. А дома остался ил. А пригороды не кончались.
Й. Йод. Помогает от зоба, и, говорят, от него встаёт. Йод. Надо, чтоб всюду был. И другие вещества. И йод. Надо, чтоб всюду был. И другие вещества. Человек с редким именем Йозеф ходил по магазинам, дёргал ртом и спрашивал, содержится ли тут йод. Ему говорили: мужчина, вы тупой? Вы тупой, мужчина? Вот вам белки, жиры, углеводы, вот вам клетчатка и клейковина. А он такой: тварь, заглохни. Поговори ещё мне тут. Заглохни. Поговори. Есть тут йод? Будет ли он у меня внутри?
К. Кот. Сначала глазки и хвостик, потом он сразу огромный и срёт. В еду, одежду, технику. В только что купленную посуду. Ухмыляется, издевается, срёт повсюду. Прыгает со шкафа и срёт в прыжке. Жизнь зато занята. Жизнь зато сложилась. Вот Каринэ и взяла четырёх котов одного за другим.
Л. Люк. А один – Леонидом звали – упал в люк. Тоже вот пошёл за кошачьим кормом, в люк провалился и там застрял. Потому что ел мало йода и мало жома, лежал на боку, во рту и в заду ковырял, грустил от себя и совсем разжирел. Итак, пошёл, упал, торчит он, стало быть, из люка – помогите, мол, люк, мол, люди, мол, помогите, суки. А все идут мимо, думают – ну дурак. Сутки он так проторчал. Сутки. Сверху люди, снизу мрак. Сверху люди, снизу мрак.
М. Медь. Михаилу некого было любить и не на кого смотреть. Он решил завести питомца: кристалл медного купороса. Повесил нитку в стакан с раствором, прищурился и стал ждать. Сначала не было ничего, потом вырос маленький, синий. Потом пришла к нему одна, вся такая из плавных линий, но в драном лифчике. И случайно разбила стакан с питомцем. Михаил собрал осколки, выбрал покрупней – дно оказалось – и этим дном стал ковыряться в ней. Стал ковырять ей лицо и тело. Та убежала, уползла, улетела, а он сел на пол, на кровь и купорос, прищурился и стал ждать.
Н. Нож. Ножом-то поудобней, подумал Николай.
О. Ось. Маленькой Ольге сказали, что у Земли есть ось. А у меня? Ну конечно (и мама тыкала в позвонки). Потом она выросла, Ольга, и её перестали брать на руки. Потом все совсем устали – что ты вертишься, мол, надоела, мля. И Ольга тогда ложилась на пол и представляла, что она Земля. И что вот это на ней не синяки и прыщики, а города. И что она вертится, вертится, и не остановится никогда.
П. План. Главное, чтобы был план. Вот у Павла что-то такое было, он на это всегда намекал. Запасной, говорил, вариантик. Кое-что, говорил, про запас. Так подмигивал он, суетился, по пьянкам скакал. Вот пидарас, говорили. Вот пидарас. Но однажды что-то у него лопнуло в голове. И он лёг на месте, город приняв за кровать. Подошли к нему – пьяный, что ли, валяется на траве? Сваливать, прошептал Павел. Сва-ли-вать.
Р. Ритм. Некоторые думают, что есть ритм. Ищут какие-то сходства, какую-то последовательность во всём, искренне думают, будто рифмуется то да сё. Вот и Раиса искала ритм, даже в студию пошла танцевать, дрыгала там ногами, но что-то у неё не выходило, ну то есть вообще. Плакала каждую ночь, кособокая дура, думала, тьфу, ну и пусть. Сволочи все, шептала, тыкала в стену горячий лоб. А сердце в ушах отдавалось, и это был такой хруст, будто пьяный упал в сугроб. Будто пьяный упал в сугроб.
С. Сон. Софья тоже никак не могла уснуть и думала про патиссон. Купила, не купила? Ну, купила, ну купила. А надо или не надо? Ну, не надо, нет, не надо. А зачем тогда купила? Ну, купила, раз купила. Но, наверное, хороший. Должен быть хорошим.
Т. Тон. Тимур купил штаны и много лет искал к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто. В тон чтобы было к штанам пальто.
У. Ус. У Ульяны вырос ус. Ну не то чтобы ус, а такой огромный волос. Вырос прямо на щеке у Ульяны. У неё и так не очень с мужиками было, а тут он, ус, фу, гадость, он, ус. Но она не удаляла, ничего не трогала, всё боялась, вырастет что-нибудь похуже. И она тогда совсем неприятной станет. Станет ей тогда совсем невозможно жить.
Ф. Флот. У Фёдора дедушка был капитан, а папа пилот. А сам он вырос какой-то мелкий, какой-то тупой совсем. Работал то здесь то там, что-то водил, воровал, ненадолго сел. Но от папы был дом, а в доме ванна. И Фёдор пускал в неё корабли. Сделанные из хлеба, бумаги, бутылок и всякой фигни. Это мой флот, говорил Фёдор. Да, это мой флот. Полный вперёд, говорил Фёдор. Полный вперёд.
Х. Хром. Можно всё им украсить, чтоб было, как аэродром. Вот один человек, кажется Харитон или как-то так, заработал тем, что сидел в духоте и чужие деньги считал. Он хромированный кран купил, хромированный душ, он покрыл покрывало хромом, при помощи хрома ел еду. Звал друзей посмотреть на роскошь, но никто не шёл, справедливо считая его мудаком. Да, никто не шёл, Харитон тоже стал делать вид, что ни с кем не знаком. И теперь живут вдвоём Харитон и хром. Тонна хрома и обеспеченный, стареющий мужчина.
Ц. Царь. Тоже вот один ходил, говорил, что царь. Да какой ты царь, говорили ему, а он: а вот такой. А вот моё царство – и показывал царство рукой. Вот это вот всё он показывал. Вот это вот всё. И люди смеялись, и было похоже, будто ревёт осёл. А этот мужик даже имя себе сменил и стал по паспорту Царь. И очень плохое фото. И глупая такая фамилия.
Ч. Чек. Чарли работал рекламой, хотя учили их всех на врачей. Он в коричневой кепке приехал за счастьем, не догадываясь, что зря. Так стоял он, работал негром, то есть самим собой, долго стоял. Рекламировал голых людей, стоял на льду. Вечером стало ещё холодней, и Чарли сказал на своём языке – где я, в каком я городе и году? Взял пива, потом ещё и ещё, потом вдруг начал душить кассиршу, что-то подумав на её счёт. Чек, он кричал, ты не пробила мне чек, чек. Все удивились – пришёл такой человек и чирикает человек.
Ш. Шум. Шура давно научился не реагировать на шум.
Щ. Щуп. Я так жесток к этим людям, что никогда себя не прощу. Вот человек по фамилии Щербаков был одинок бесконечно и что-то такое нашёл. Это щуп, Щербаков, сказали ему. Щуп, Щербаков, для геологов, проверять, что там под нами. Но под нами и нет ничего – хоть по горло заройся в землю, а всё города. И тогда он поставил щуп в угол, поставил он в угол его тогда, бабу привёл, положил её на пол, стал её целовать, об неё тереться, а та ха-ха, хи-хи. А он её этим щупом. В полиции не знали, что написать, и написали почти стихи. Большое, мол, и окровавленное сверло, одна штука.
Ы. Ы. Ыыыыыы. Ыыы! Ы!!
Э. Эхо. А воздух тут вязок. Ничто никому не ответит, кричи не кричи. Один вот родился в горах, Эдуард, и ему стало тихо и больно, он-то горы любил, а вокруг одни кирпичи. Вначале визжал на улицах, но тихие люди кривили рожи, считая его дикарём. Тогда Эдуард затаился тоже. Перестал хохотать и прыгать, сложил губы в трубку и тихо в них дул. И однажды побрился, разделся, повесил штаны на стул, что-то там подумал, сломал стул, порвал штаны, сломал стол, выбросил всё из комнаты и частично сорвал обои. Встал среди полуголых стен и закричал. И эхо ответило.
Ю. Юг. Тут пересадка, тут все хотят на юг. И Юлия тоже хотела. И муж её, Юрий, хотел. Там кормят, купают, не трогают. Там вообще нормально. Типа царствия небесного. Но без царя и без небес.
Я. Я. Я, я, я. Я тут это вот тоже вот ага. Я тут это вот и вот моя нога. Господи хороший, а вот и весь я. Выбери меня. А выбери меня. Вытяни меня.
Сейчас начнётся, надо только шаг. Но светофор уже минуту красный.
Через дорогу – город городов. Он может всё. Войну, любовь, наркотики. Оперу, техно, даб.
Глотать ножи,
дышать огнём,
входить ко льву,
который стонет от старости и обиды. Берлин поёт под куполом, перезаряжая пулемёт, и пляшет на канате, не вынимая члена изо рта.
Но на красный тут не переходят.
Шоссе пустое. Люди почему-то ждут. Шагаю. Здравствуй.
Вук и Сенка – по-нашему «волк» и «тень».
Волк социолог. Жена его Тень – инженер. Они работают на фабрике еды. Волк режет огурцы. Жена его Тень пакует огурцы в коробки. Какой-нибудь Лес, или Дрозд, или Сон отвозят готовый обед в небоскрёб.
Там, где Волк и его Тень работали социологом-инженером, долго была война. Там старики стесняются у мусорки. На бульварах лотки с кукурузой и книгами. Тяжёлый табачный дым в чебуречных. И нет почти зимы. Нормально. Но Тень не та на четверть, с кем-то бабушка не тем легла, и сосед пырнул её маму ножом, а папа ударил соседа поленом, а митрополит сказал бить в колокол, чтоб изгнать сатану с сосисочного фестиваля.
В Берлине сосисок много. А колокол молчит.
По понедельникам Волк и его Тень на кухне по четырнадцать часов. По четвергам выходные. И если у Волка не болит спина, они танцуют. Никто так не умеет танцевать.
– Однажды, – говорит Тень, – я снова буду строить мосты.
На первой картинке девочка трёт кулаками глаза, мёртвый рядом: отец, наверно.
На второй она же, сама труп – на руках у солдата.
На третьей она же – или похожая – провожает партизана в бой. Дом горит.
И если да, если это не разные, а одна и та же, то какого чёрта всё это вышло именно с ней?
Картинки большие, каменные. Тут всё большое, это кладбище, но только для солдат, девочки лежат отдельно.
И вот ещё она же, или похожая, огромная и железная, но по сюжету маленькая и живая, сидит на ладони у своего спасителя.
Она же, не состарившись (а времени, думаю, всё-таки нет или, во всяком случае, больше не будет), катается с папой на скейте по Трептов-парку. А папа длинный, а скейт огромный, и как-то они вместе умещаются на нём, она испуганно и гордо обнимает ногу, а он как будто лихо, но, конечно, очень осторожно мчит мимо каменных комиксов.
Рудра, грозный лучник, до тридцати не пил вина. Владыка вод Варуна до тридцати не трахался. В тридцать они попали в Берлин.
– Хорошая, – говорит Рудра, – шаверма.
Атиф, что значит «добрый», заносит над нами меч.
Последнее, что вспомню перед смертью, – берлинская шаверма. О, сытная, как осень, и окончательная, как октябрь! О, сколько бедных, глупых и голодных ты спасла! С утра сожрал полметра мяса – весь день спокоен. Атиф, хозяин забегаловки в Нойкёльне, полоской стали срезает с вертела курятину.
– Конечно, хорошая! – говорит Атиф. – Мы её изобрели.
Конечно, он знает Башара, который знает Ваэля, который знает Гюнера, внук друга внука друга которого пил сладкий чай с тем самым турком, который первый придумал засунуть строганую курицу в лепёшку.
Может, и правда знает.
– Я, – говорит Рудра, – мету полы.
– И я, – говорит Варуна, – мету полы. А ты?
– Я пишу про Берлин.
Мне стыдно. Но богам окей.
– Хорошая, – говорит Рудра, – работа.
– Напиши, – говорит Варуна, – про нас. Мы интересные.
Каждое лето наши дворы горели. Тополь цветёт, пух летит, мир в пуху, спичкой ррраз – и всё в огне, красиво. Тополь быстрый, пару лет – и дерево. Вот его и сажали. А в Берлине наоборот и надолго: дуб. И осенью дороги в желудях. Идёшь по ним с хрустом. Если закрыть глаза – галька. А ровный шум берлинских электричек – океан.
По Винсфиртелю идут наци. Скучно идут. А у нас весело. Играет панк. Смеются дети. Красивые женщины вытягивают средние пальцы так, что протыкают солнце.
– В жопу наци! – скандирует Тень.
А наци тихие. Флаги у них аккуратные. Менты охраняют их от нас и нас от них. Остаётся свистеть с баррикад. Я не умею и дую в пустую бутылку, но дуется плохо, кидаю в урну.
– Ну что же ты! Ну что же ты как наци.
На баррикадах тележка с горой бутылок. Бомжи сдадут. На тележке бумажка: «удачи, парни».
Мама положила наших, раненых, без оружия, в избе.
Вошёл эсэсовец, красивый, серебро на погонах, услышал чужое дыхание, ударил маму кнутом по лицу. Наших убили за сараем. Дед это видел. Ему было десять. Это его маму ударили.
Староста той деревни сначала помогал немцам. Три его сына были красноармейцы, все погибли. Когда немцев прогнали, староста пошёл мстить, дошёл до Берлина и тоже умер.
А дед служил в Германии уже в мирное время. Приходили смешные немки с ребёнком, искали отца – обещал жениться. Дед играл с комендантом в шахматы и писал самой красивой девушке, будущей бабушке. Он с ней потом ругался только по-немецки, чтобы не поняла и не обиделась. Они шестьдесят четыре года вместе. Бог, Берлин, или как там тебя, продли их дни.
Дед подарил смешную монетку с дубовым листочком, пфенниг. Я потерял её. Немецкий помню. Но только брань.
Трубку и зажигалку покупаю у турка.
– Красная, – говорит, – для любви!
На входе в старый парк – четыре человека цвета ночи с глазами цвета крови. Я иду как учили, поглубже. Выбираю продавца наугад.
На голове у него бейсболка со словом «небо» и велосипедный замок на шее. Карманы его полны травы, мои – мелочи. Мы меняемся. Он родом из Конго, мой продавец, там вековой ужас, но трава пахнет мятой и учит покою и языкам.
Рядом геи в красивых кепках ругаются по-немецки:
– Ты ничто!
– Ты сам ничто!
Курлычут португальские студентки. На своём языке – о приятных парнях. На английском – о нерешённых пока ещё проблемах гендерного неравенства и некоторых аспектах ответственного потребления молока и яиц.
Русская пара бранится, что в этой дыре ничего невозможно найти. Язык мой для гнева и жалоб. Тоже красиво.
Трава отступает. Семьдесят семь языков остаются. Видимо, это Берлин.
У Волка новая работа. Он трёт комменты, триста в день. Я думал, это работа робота. Но люди лучше.
Когда и если эту азбуку увидят, не знаю, будет ли фейсбук. Может, мы все уже будем облако. Но пока Волк трёт комменты за девять евро в час. Это мало. Как дворнику.
Его посадили в огромный стеклянный куб. Нижние этажи – отдел унижений. Нельзя унижать религию, нацию, гендер. Средние этажи – отдел суицида. Там проверяют раны на руках подростков. Сверху – отдел наготы. Там проверяют, сколько лет голым детям на фото. Старше полутора – всё, соблазн.
Волк работает на своём, на волчьем языке. Сосед – на бычьем. Раньше с быками была война. В комментах она продолжается. За день Волк удаляет двести девяносто семь комментов, что быки пидоры, и три – про негров.
– Переезжай, – говорит Волк. – Им нужно больше русских.
Он подписал бумаги, что промолчит. И я изменил ему имя. Не только для красоты.
Я еврей, но мне всё равно. Никогда этим не пользовался. Но сейчас у меня под ногами звенит лицо мертвеца. Если сдвинуть гантели над головой, получится такой звук.
В первом зале ничто, и шарит по потолку прожектор. Во втором лес колонн, пол косой, так что кружится голова. В третьем зале стальная листва из лиц. Типа глаза и рты, и типа они кричат. Ими устлан туннель, он ведёт в черноту, и я, спотыкаясь о лица, долго иду туда – это ж музей вообще-то, там должна быть обычная выставка, наконец, – ну, не знаю, клочок письма, мол, в Треблинке нормально, люблю, целую, или щипцы сожжённого дантиста и его же коронки, – но там стена.
Ну неужели никто не пытался стырить лицо или два (думаю я, чтоб не плакать). Ну неужели никто, ну отлично же влезет в карман, просто стальной кружок, я бы и сам стырил.
С цветами нельзя. Покупаю букет моркови. Не знаю, какой у Лены рак. Не знаю, ехать ли. Я её и не видел, просто друзья на фейсбуке, там и читаю: Берлин, больница.
Помню маму, кричащую на костылях.
Надеваю лучшую рубашку, разноцветную.
Медсестра-марокканка так улыбается, что я бы её тут же в лифте.
Что (как чисто и какие все красивые) сказать? Что (куда поставить эту чёртову морковку?) сказать? Вот, например, колокольня – однажды ты встанешь, Лена, и вот она за окном – в прошлом тысячелетии там свила гнездо пустельга, и дьякон считает: 95 яиц, 85 вылупились, 81 птенец встал на крыло, всего 14 птиц умерли детьми, неплохой процент, неплохой, отличный, расскажу ещё Лене про светофор, шаверму, дуб и мост, ещё про ветер, стену, это впереди, так много впереди, там за окном такая карусель, такое море. Это нельзя не чувствовать, даже когда лежишь под морфием.
В этом городе из букв ты, Лена, одна под настоящим именем. Тут, в коридоре больницы Шпандау, я посвящаю эту азбуку тебе.
Первая бомба убила слона. Не знаю, зачем англичане бомбили слонов.
Тень уронила стальной поднос на ногу и хромает. Я подволакиваю ногу за компанию. Мы смотрим носорога. Нежный.
В новой бомбёжке погибли тюлени. Не знаю, зачем американцы бомбили тюленей.
Хромаем к птичнику. Тень похожа на тукана. Яркая и носатая. Я на сову. Так же верчу головой. Мы оба – на киви. Он стеснителен и уязвим, так написано на табличке. Он шар, забившийся в угол искусственной темноты.
Потом сгорел жираф. Не знаю, зачем наши так сделали.
Котики весёлые. Кажется, им правда нравится с людьми. У одного ребёнка мяч. И котик волнуется. Ну кинь же, кинь его, дурак!
В конце остался бегемот по имени Сморчок. И львёнок. Его не успели назвать. Мать его смотрители убили сами. Чтобы не выбралась из разбомбленной клетки и не покусала кого-нибудь, это же страшное дело, лев на свободе.
Невысокая. Тонкая. Хрупкая.
Вечер – время счастливых часов. Два пива по цене одного. Две женщины по цене одной. Два мужчины по цене пива. Это разминка.
В полночь город снимает маску и трусы.
Каждый парк, перекрёсток – эй, не меня ли ищешь? Тссс! Не меня ли? Но что мне ваш белый товар, и чёрный товар, и сыпучий товар, и потный товар, если можно и так, без наркотиков и девчонок.
Тридцать старух берут тромбоны, дудят, танцуя. Кто-то развёл костры, и откуда-то вдруг качели, и медная музыка льётся вдоль ледяной реки, и всё в огнях, но звёзды так видны, что можно снюхать Млечный Путь и наблевать Медведице в ковшик.
Неужто там, за Берлином, жизнь? Моя? С метро? Зарплатой? Почтой? Как так вышло?
А утром идёшь вдоль реки, но уже не волшебной: чему удивлялся? чего тосковал? это же просто серые кирпичи.
Утром повсюду – свежие цифры свежей краской. Двойки, тройки. Это какой-то старик ставит оценки дорожным ямам и другим недостаткам города городов. Никто его не видел. Он работает ночью.
Правая роговица из горного хрусталя, левая выпала и укатилась. Нефер-Неферу-Атон-Нефертити. Стою перед ней, как немец на светофоре.
Каждый входящий мужчина втягивает живот. Каждая женщина – щёки.
Рядом – бронзовая копия. Для слепых. Можно трогать. Но я не решаюсь уже полчаса.
Вдруг зазвенит. Музей же.
Вдруг застыдят. Не для меня же. Я же – вижу. Что мне трогать эту эмигрантку!
Давай же. Быстро – пальцем по губам. Быстро – в пустую глазницу. Быстро – но вот уже медленно – левое ухо, со сколотой раковиной, такое холодное, точное, маленькое, но вот уже тёплое.
Дальше – мимо троянского золота и готского железа. Я ничего не вижу, но чувствую ладони, обожжённые её лицом. Какие-то лестницы, барельефы и саркофаги. И что-то мешает идти. Кажется, у меня встал.
Волк ходит к психотерапевту. Нет-нет, говорит, не из-за смерти отца. А просто стало трудно. Ну, и работа. И дом далеко.
– Дом – это друзья, – говорит Волк.
Его новые друзья – соседи сверху.
Карл и Клара работали в Штази. Перекладывали бумажки: этого посадить, того прослушать. Их было сто тысяч. Потом их выкинули. Сняли пару обидных фильмов. На работу не брали. Клара пошла кассиром. Карл – двери придерживать в банке. Так и живут. В панельке, прямо над Волком с Тенью. Но у Тени понедельник, работа до ночи. Мы надеваем тапочки и идём в гости вдвоём.
Сливовый шнапс. Маринованная сосиска. Это я на фото. И это. Это я в спортзале. Жму пятьдесят. Я ещё сильный. Это я в море. И смелый. Да, без штанов. Холодно было! А это дети. Это внуки.
– А вот ещё сосиска, – говорит Клара.
– А мой дед, – говорю, – служил в ГДР в гарнизоне под городом Гарделеген.
– Хорошо! – говорит Карл.
Двадцать ступенек обратно. Приятно по ним в тапочках.
– Мы, – говорит Волк. – Мы.
Сливовое тепло в желудке.
– …Разводимся. Наверно. А просто стало трудно.
Весёлые улицы – с востока на запад, грустные – с юга на север. Вдоль весёлых тянутся кабаки. На грустных грустно.
Из улиц возникли квадраты, в квадратах живут люди, район называется Шиллеркиц, впрочем, неважно.
Я выбираю, где перекусить.
Суданский ресторан. Прикольно. В Судане геноцид.
Бирманский. Война и голод.
Йеменский. Война.
Русский, ну надо же. Вроде опять воюем.
Эфиопский. Украинский. Афганский.
Так прочь отсюда, к чёрту, в Кройцберг, взять коктейль с мескалём и айраном, изысканный, солоноватый, восемь таких коктейлей – мамина пенсия, восемь на восемь на восемь – новый протез, но это неважно, важна только изморозь на бокале, на этом приятном, сверхкрепком немецком стекле.
Сворачиваю с грустной на весёлую. Вдали торчит Big Dick. Так называют телебашню. Она похожа, впрочем, не на член, а на удава, пожравшего Землю. И кстати, звонкий шар посередине, я слышал, крутится, как мир.
От сосновых иголок дорожки в лесу золотые. Я боюсь умереть и бегу.
Я боюсь умереть и поэтому по утрам вижу в зеркале хилые рёбра удавленника, вздутый живот утопленника. Долго щупаю дырку в зубе, набухшие чёртовы вены.
Эмма, Элла – как там её? – помню только холод груди в ладони – говорила, я для русского в отличной форме. Но я боюсь – и вот пробежка. Солнце. Мой страх, мои кроссовки, всё застывает в янтаре. Пахнет отличным ничем. Лес так прозрачен, что я бегу насквозь. Глубокий вдох – два быстрых выдоха. На самой солнечной поляне – человек. Он держит за левую ногу куклу-ребёнка и поджигает ей волосы. Почему-то пахнет палёной говядиной. Второй человек смотрит. Я не знаю зачем, и зачем ты, Берлин, показал мне ещё и это. Бегу быстрей.
«Змея ожидания». Так по-немецки «очередь». И мы в хвосте. А в голове весёлый вышибала в костюме жабы. Он гонит нас, мотая головой, и мы идём в какой-то правильный подвал без фейс-контроля. Там даб.
– Вы готовы к Вавилону? Вы! Го! Товы?!
Диджей-проповедник кидает в толпу басами. Вавилон – это танец.
В туалете паук из людей занимается сексом. Вавилон – это плен.
Одногрудая рвёт рубашку, ругает зеркало. Вавилон – это сон.
А за пультом уже повелитель техно с козлиным клоком тьмы на подбородке. Бум! И мы танцуем бум-бум так, что лопаются глаза и летят зрачки, мы Нефер-бум-бум-тити. Я танцую, что я великий и чтобы остаться тут навсегда.
– Я ещё молодая! – танцует Тень.
Мы уходим, хромая, с танцпола последними. А в соседние клубы всё тянутся змеи. Транс в костюме котёнка, татуированный жуками бородач и просто страшный мужик в чёрном стоят на страже. Проигравшие, кажется, даже рады, что они недостаточно чудаки.
В старинной стене вокруг Берлина было два-дцать ворот. Остался лишь рокот на карте: Потсдамер Тор, Розенталер Тор. У Гамбургских ворот пожилая вьетнамка с гладким, как небо, лицом стрижёт мне ногти. Могу и сам. Но мне нужна история на «т», и я пошёл к воротам, и вот ворота. Вьетнамка учит меня немецкому.
– У меня… есть… сестра. Знаешь «сестра»? Сес-тра! А у тебя?
– Не, я… Найн. Нихьт.
– Ты один?
– Есть… жена. Есть… мама. Она… болеет.
– А моя умерла. Давнооо!
И смеётся. Радуется, что всё понятно.
– Ты хороший. Знаешь «хороший»? Оставайся с нами.
Но этого мало на «т», и, сунув в карманы внезапно чужие руки, я иду посмотреть на мушруша. Голова у него рогатая, улыбается, передние лапы львиные, задние орлиные, чешуя по всему телу. Симпатичный. Вот бы его городу на герб. Но там уже медведь. А мушруш – на двадцать первых берлинских воротах, воротах Иштар. Их по кирпичу перевезли сюда из Вавилона. Чтобы мне улыбнулся священный зверь верховного бога, золотой на синем.
Поезда заикаются. Цепенеют. Опаздывают. Будто всей подземке дали по башке. Да так и было. В разделённом Берлине всё было в клочья. И над, и на, и под землёй. Подземку тоже рассекли. Туннели стали тупики. Лишние станции заколотили.
Три старухи со мной на платформе. Одна покупает билетик. Другая мнёт. Третья рвёт просроченный на части. А говорят они по-русски.
– Ой, девочки, ну где же поезд. Мороженого хочется.
– Ой, тридцать лет на сквозняках. А теперь вот сидит что-то в лёгких.
– Ой, сорок лет без ангин. А теперь вот шевелится что-то в горле.
Что вы, девочки. Это город-сквозняк. Вот и сейчас несётся из туннеля. Надо беречься. Какое там мороженое.
– Я могла босиком по снегу!
– Я могла без колгот по льду!
– Я стирала бельё, раздвигая руками льдинки! Так что, клубничного?
Летит билетик. Может, мой. А поезда всё нет. Тоже мне, Германия.
«Иметь птицу». Так по-немецки «сойти с ума».
Надо мной нависает красивый орёл-фашист с такими толстыми ногами, будто бабушка заставила надеть его три пары штанов.
Бывший самый большой аэропорт в мире – закрыт. Теперь это просто огромный дом с орлами и пустое взлётное поле в центре города городов. Миллион человек сказали, что нет, тут не построят жилья для богатых. Был референдум. Было круто.
Потом пришли тысяча садовников и разбили сад.
Сто архитекторов придумали театр и цирковую школу. И будку, чтобы рассказывать истории. Я рассказал свою. Луг сохранили тоже. Там гнездятся жаворонки. И если погода не плохая и не хорошая, а в самый раз, берлинцы приходят сюда пускать воздушных змеев. Осторожно, не наступая на гнёзда.
Я стою спиной к орлам, лицом к жаворонкам. На взлётной полосе сирийская семья играет в вышибалы, водит – мама, юная, прыгучая, вьётся её хиджаб. Мальчик с матерчатой птицей ловит ветер. Что-то он делает пока не так, и птица его не взлетает, но он не плачет.
Этот город построен из ветра. Митте, и Веддинг, и Цоо, и Кройцберг из ветра. Ветер уносит салат из моей шавермы. Траву из моей трубки. Срывает рисунки с руин.
Это ветер – строительный мусор: забыли прибрать площадку, и вот дует.
Или нет: этот ветер – запас кирпича, обновлять вавилонские башни Берлина, его вавилонские стены. И если вдруг он перестанет, всё истончится за ночь и миллионы людей проснутся на голой земле.
Я выбираю новую гитару. Трень пальцем. А кто-то рядом – ксилофон. Дзынь палочкой. Под нами пять этажей музыки. Большой Берлин до горизонта.
Гитара трудная. Капризная и режет пальцы. А ксилофон хороший. Приходишь в лес. Ложишься. Ставишь рядом. И ждёшь. Громкое дзынь – каштаны. Тихое – жёлуди.
Нас дюжина. Мы писатели. Чтоб нам хорошо писалось, нас на месяц поселили в красном дворце на синем озере. Я никогда так не жил. Спасибо. Скоро это закончится. Скоро надо вернуться к жизни, а там пустовато.
За утренней овсянкой мы говорим о мире.
– У нас фашисты, – говорит венгр.
– И у нас, – говорит полька.
– Меня девушка бросила, – говорит грузин.
Я стесняюсь английского и понимающе улыбаюсь.
В нашем Ванзее придумали выражение «выселение на восток». Это про польские концлагеря. Теперь тут повсюду дворцы и яхты. Я тоже так хочу. Хотя бы дом и лодку. Я хочу, чтобы дед мой ещё пожил, поругался бы по-немецки. И ничего, что он почти слепой, я всё ему расскажу. Хочу, чтобы Лена увидела ту колокольню. Чтобы Рудра с Варуной метали стрелы и гнали волны. Чтобы Тень танцевала с Волком, всегда был четверг и никогда понедельник. Но больше всего я хочу дом и лодку, Господи, ну бывает же хотя бы дача даже у самых бедных людей. Может, мне заплатят за эту азбуку немцы. Это будет весло и дверь. На двери я хочу колотушку.
Багажа у меня немного, чемодан у меня на колёсиках. А теперь без колёсиков, кажется, и не делают. Коченею на переходе. Так не хочется, чтобы Берлин, бесконечный, кончался. Человек в разноцветной рубашке – моя такая же – улыбается мне.
Достаёт сигареты,
жвачку,
теннисный мячик.
Жонглируя и задом наперёд идёт по зебре. Красный. Зелёный. Красный. Пора и мне. Прощай. Прощай же.
Главная наша буква – Ы. Звук у неё – будто ударили спящего. Уведите язык в гортань, растяните губы, очистите сердце, чтобы просто пусто бегало по кругу. Попробуйте: ы-ы-ы.
– Как вы, мытари?
– Вырвали зубы, промыли раны, смотрим больные сны.
– Молодцы!
Повторяйте с печалью:
быть ныть быть ныть
быть ныть быть ныть
Сначала нас бьют родители, потом мы детей, потом нас дети. Для облегчения души мы бьём слова. Все они у нас в следах от ударов.
– На, тварь.
– Получай, сука.
– Ты просто вымещаешь на мне все эти штуки из детства.
– Да.
С лёгким стыдом откройте словарь. Выберите слово подлинней и ударьте. Пните популяризатора прямо в «а». Человеконенавистницу в «и». Светопреставление в «е».
Наши слова – мужского, женского, среднего рода. Мужские слова тупые и грубые, часто пьющие. Женские – одинокие суки. Средние – например, колесо.
– Привет, Маша. Я потратил все наши деньги на пиво и жестокости.
– Привет, Миша. Я потратила на тебя всю жизнь.
– А я покатилось, у меня такие спицы.
– Просто заглохни, вещь. Просто закрой рот.
С чувством неловкости прочитайте эти плохие стихи вслух.
Решение. Сомнение. Окно.
Дерьмо!
Прохладно и довольно странно.
Стекло разбито, тело безымянно.
Тупое утро. Мокрое пятно.
Чтобы было попроще, мы придумали множественное число. Например, одинокий пограничник мечтает о множестве пограничников рядом, чтобы можно было хотя бы выпить. Но это самообман: одна боль, одна шея, одна фуражка, один шлагбаум, одна дорога, одна страна.
– Ваши документы.
– Вот.
– Круто. Теперь ты у меня спроси.
– Ваши документы.
– Вот.
– Кайф. Давай ещё раз.
В ярости киньте в стену что-нибудь: например, стакан. Проверьте, что получилось: например, осколки. Подготовьте об этом доклад и расскажите его сами себе.
У нас три времени: прошлое, настоящее, будущее. Прошлое тревожит, настоящее пугает, будущее ужасает.
– Где ты был?
– Нигде.
– Как себя чувствуешь?
– Нормально.
– Кашу будешь?
– Можно.
Одолевая скуку, опишите, как провели день. Просклоняйте по временам. Например: с утра сидел, тупил в экран, с утра сижу, туплю в экран, так до вечера и просижу.
Звательный падеж отменили: некого звать. Осталось шесть: именительный, родительный, дательный, винительный, творительный, предложный. Чтобы запомнить, возьмите слова на те же буквы: Иисуса распяли, дали вина, толпа пьяна.
– Ты доиграешься, посадят.
– Кого?
– Ты зачем это сделал?
– Что?
– Я сейчас опять расплачусь.
– О ком?
В тоске просклоняйте любую бессмыслицу: я, меня, мне, меня, мной, обо мне. Если есть кот или иной близкий, повторите упражнение: кот, кота и так далее. Убедитесь, что легче не стало. Продолжайте.
Главное нашим языком не выразить. Для главного у нас тихий смех, кривой кивок, тычок в грудь или сразу на колени. Друзья мычат, родители молчат, дети хнычут. А говорят одни лишь неживые. Светофор. Терминал. Автомат.
– Вставьте купюру в купюроприёмник.
– Вот.
– Возьмите, пожалуйста, вашу квитанцию.
– Спасибо.
– Претензии по зачислению платежа без квитанции не принимаются.
– Хорошо.
– Вставьте купюру в купюроприёмник.
Кажется, вы уже русский. Теперь обнимите кого-нибудь.
В начале было так: все решили зарыться, чтоб их не убили. Не знаю, как там за морями, а тут бомбоубежища просты: двор, во дворе курган, в кургане штуки всякие, а сверху снег и собаки. Шли годы, было много малых войн и ни одной большой, курган стал не нужен, его расковыряли. А потом пришёл один человек.
Ты дурак, ты глянь вокруг: тысяча домов по тысяче квартир, летом смрад, зимой хлад, пьяные примерзают струёй к бетону. Так говорили ему, а он отвечал: ага. Только тут и только сейчас я возведу лучшую кофейню в мире.
Итак, вначале была земля, и дыра в земле, и светлое пятно у входа в бывший бункер: лампочка в сто свечей разгоняла тьму. Потом из дыры запахло кофе.
И человек сказал:
– Я назову кофейню «Кипарис».
Когда у места только появилось имя, они пришли. Один чёрный – не как ночь, но как вчерашняя кровь на асфальте. Другой белый – не как снег, но как обломок зуба после драки. Третий просто, штаны в полоску.
– Кипарис – на «пидарас» похоже, – сказал третий и достал пистолет. Я там не был, но говорят, из дула дало льдом, будто ствол зарядили открытым космосом. Не хотел бы я получить такую пулю.
А у человека хобби: он ломает кости. Хвать – и пальца нет. Хвать – и нет запястья. В конкурсе костоломов человеку бы дали все медали. Бункер вздрогнул, что-то хрустнуло. Человек встал над убийцами и сказал:
– Кипарис посвящён Плутону, то есть покойникам, но не вам, пока ещё не вам. Кипарис убил оленя, а после одеревенел, чтоб горько плакать, как вы сейчас, как вы. Из кипариса сколотили ковчег, чтоб все спаслись, и вы тоже будете спасены. Кипарис, наконец, – это просто красивое дерево. И звучит хорошо.
Когда убийцы уползли, кофейня стала кабаре, потому что так звучит ещё лучше. А потом человек нашёл меня и просквозил меня взглядом от пуза до позвоночника.
Я, как и все, жил в одном из этих домов. На окраине окраин, в спальном районе, без надежды на пробуждение.
– Стой, – сказал человек. – Мне нужны герои.
– Ну какой же я герой. Я наоборот. Пустите, я вообще за пивом.
– Какой-никакой, – сказал человек. – И отныне ты будешь только кофе.
Из остатков колючей проволоки мы сплели наши буквы. Старыми гирляндами связали их в слова. Замигало у входа: «Кабаре “Кипарис”». Рядом повесили белый лист – афишу. В ней было про музыку, смех, страдание и кофе на халяву – каждый вечер.
Зашли первые гости, самые отчаянные: ну, светится из-под земли чего-то, как не зайти.
Я сел, сосчитал их глаза, помолчал, покачал ногой, и первое слово отразилось от голых стен. Послушайте сказку, люди мои, люди.
Каждый за себя, один Бог за себя и за того парня.
Жили три брата. Вместе учились, вместе не выучились. Иван клал дороги, Матвей строил дома, а Марк продавал телевизоры, чтобы люди не видели эти дороги и эти дома. В детстве все хотели ловить стрижей и прыгать по луне, но вышло как вышло.
Иван жил в общаге, Матвей чёрт знает где, Марк снимал дыру в пригороде. Они плелись по жизни от лета к лету и не плодились, потому что женщины не рожают от бездомных.
Дом-то у них был, гнилая двушка в центре, но там жила старая мать, запивала снотворное водкой и кидала бутылки в распахнутое окно, прямо в черёмуху.
Детей она не любила, а любила зато больного кота, который кричал, как человек, и ел занавески от зависти ко всему живому и неживому.
Когда стало совсем никуда, братья собрались у постели.
– Ну что, подонки. Скоро сдохну. Квартира – вам. Разбирайтесь как хотите. Чтоб вы все страдали, как я страдала. Пойди ко мне, сынок! – сказала она коту, но тот не стал.
Вскоре мать положили в ящик, ящик в землю, выпили водки, и больше никто никого не вспомнил.
Квартира была большая, но нет, не для троих. Братья молча разошлись по своим углам к своим женщинам.
– Не добудешь дом – дам студентам, – сказала женщина Ивана. – На меня смотрят, я ничего. Прямо у тебя на глазах, драные будущие юристы ко мне придут.
– Мне бы ребёночка! – сказала женщина Марка. – У меня-то никак, а у него всё выйдет.
– Позвони Гайке, – сказала женщина Матвея, самая злая и бесплодная, потому что у неё никого не осталось и ни одна юбка ни к чему не подходила.
Смерть не смерть, а что-то над нами вьётся вроде птички. Гайку посадили ещё ребёнком – украл ведро какой-то дряни. Потом в колонии кого-то зарезал, и вышло здорово. Потом он стал учёный и уже не попадался. Говорили, Гайка убивает незадорого и даже забесплатно, если человек плох. А если не плох, то может и пощадить, потому что во всём должен быть порядок.
– Здравствуй, Гайка, – сказал Матвей. – Мне бы, это самое, знаешь…
– Знаю. Кого?
– Братьев.
– Сколько дашь?
– Машину. Больше нечего.
Настала зима, и двушка стояла пустая, два на три не делится. Братья торчали кто где и лишь раз поспорили, кто заплатит за свет и за воду и вынесет кошачий труп. Однажды раздался звонок, и Матвей услышал в трубке треск.
– Встретимся, – сказал Гайка. – За парком. На углу. У будки. Где тень всегда.
Матвей собрался. И пока шёл, думал о потолках. Чистишь, грунтуешь, пока не высохнет, ждёшь, и дальше, и дальше. А когда пришёл, встретил братьев своих в одинаковых дутых куртках.
– Вы тут, – сказал Гайка, – потому что во всём должен быть порядок. Знаете, почему я Гайка? Потому что верую в резьбу. Вы трое попросили меня убить друг друга. Ты, Матвей, обещал машину. Ты, Марк, скопил денег. Ты, Иван, старший и бедный, обещал жену когда пожелаю. Но я ничего не желаю, я прихожу и беру, что положено. Мне не надо много. Мне надо, чтобы по правилам. Если я убью всех, мне никто не заплатит. Я пока посижу в снегу, а вы решите, кому тут жить, а кому помереть.
Братья стояли на холоде. Иван дул на пальцы, Матвей думал о потолках, а Марк застёгивал и расстёгивал куртку, глядя в тень.
Так до сих пор и не решили. Так они и стоят до сих пор. Так и стоят.
Не знаю, как там за морями, а тут сегодня как вчера. Очнулся, полежал, погрыз подушку, если Бог дал подушку, перевернулся, пригляделся к обстановке, что-то такое поделал, и вот уже снова ночь.
Так было и со мной. Так и со мной было.
Но из ящиков от чего-то когда-то смертельного мы сколотили барную стойку. И каждое утро вставал за неё человек и варил кофе. Быстро. Вода сама становилась густа и черна. Приходили какие-то грязные люди, брали чашечку.
День ото дня их было больше.
Потом пришла Нинель.
– Три вопроса, – сказала Нинель. – Первый. Мука и дрожжи?
– Найдём, – сказал человек.
– Второй. Вы этих придурков, чёрных и белых, тупых и слепых, несмотря ни на что, – любите?
– Ну, в общем, да, – сказал человек.
– Третий. При каких обстоятельствах вы привяжете женщину к стулу?
– Никогда, – сказал человек, что-то в нём дрогнуло, и он из большого стал маленьким. Но лишь на миг.
Нинель. Длинная женщина с грудями как два солнца. Кто пытался погреться, получал по рукам.
– Что ты сделал для мира, чтобы меня коснуться? – говорила Нинель.
Страшная женщина с глазами как фары катафалка на встречной. Нинель пришла, и в кабаре запахло пирожками. У неё были шрамы повсюду и тихая хромота, но где-то в прошлом, где её мучили, она научилась печь.
Её пирожки сияли. И люди, отломив кусок, сидели ошалелые, забыв, как тосковать и материться.
А потом к нам снова пришли, и снова их было трое. Без оружия. Но с тремя чемоданами, полными пустоты. Одинаковые, как прутья решётки. С голосами, как звон металла о металл. Вслед за тремя убийцами три чиновника к нам пришли. Первый достал папку толщиной с нож для разделки туш. Второй достал карандаш – иглу хирурга. Третий стал задавать вопросы и не слушать ответы:
– Вы кто? Откуда? Сколько вас? Зачем вы здесь? И почему? Вы понимаете разницу между «зачем» и «почему»? Понимаете? А? Так почему? И без разрешения? А? Не слышу. Что же вы? Как же вы? Эх вы. Надо же. Ну, надо же. Надо. Надо. Надо, сами понимаете… Надо дать.
И они протянули ладошки.
И что-то было в этой троице такое, что стало ясно: отдадим им и деньги, и силы, и время, а если останутся силы и время сделать детей, то и дети наши будут у них в долгу.
Но вошла Нинель с подносом сияния, и все отбросили тени, а человек – такую, что потолок бывшего бункера стал черней ночного неба в дождь.
– Нинель, дай им пирожок, – сказал человек.
Трое взяли по пирожку. Надкусили. И дрогнули. Что-то будто в них переменилось – будто не было всех этих лет адаптации к переменчивым обстоятельствам, будто они в результате не конченые козлы и одинаковое ничто, будто что-то в них осталось нормальное.
– Это вкусные пирожки, с мясом, – сказала Нинель. – Пока не с вашим. Но будут с вашим, если придёте ещё хоть раз.
Трое одинаково поперхнулись и приготовились выпустить пустоту из чемоданов. Тогда Нинель разломила пирожок – он был полон гвоздей. Разломила другие – повсюду были гвозди.
– Бывает, пирожок попадает в тебя. Бывает – ты в пирожок. Бывает, начинка меняет состав по дороге изо рта в желудок. Звучит антинаучно, но спорю на тонну лучшей в мире муки, что вы не станете рисковать.
Трое ушли и больше не приходили. Я взял с подноса пирожок и осторожно надкусил, ожидая, что сталь уколет нёбо. Но в рот пролилось яблочное повидло – вкус прошлого.
– Нинель! Милая Нинель! Вот бы твои пирожки подать этим важным подонкам на встрече по мирному урегулированию говна, которое они сами же и развели. Вот бы, а?
– Думаешь, я не пыталась? Кормлю-кормлю, а не едят! Просто не едят. И ты много не ешь. Не бывает толстых сказочников.
Я втянул щёки, чмокнул, цокнул и начал новую сказку.
Бедному горе, безрукому каша без ложки, а одинокому полторы матрёшки. Правда-неправда, а что-то в этом на правду похожее.
Боря возник откуда-то с востока, из так себе города – куча мусора у океана. Он уехал, и там почти ничего не осталось. Да и не было почти ничего.
Там, у океана, он танцевал лучше всех в школе, ему купили туфли, повезли выступать в райцентр, ему хлопало начальство – старые, усталые воры.
Боря танцевал, закончил школу и танцевал, начал курить и бросил, и танцевал, и пританцовывал, сдавая экзамены на юридический (вальсом не проживёшь, решили родители), он танцевал несколько лет и не помнил ни строчки законов, а потом его поймала какая-то шпана, что-то в голове у него хрустнуло, и ещё были сломаны три позвонка.
Резких движений теперь нельзя, можно умереть, сказали врачи. Родители, чтобы не смотреть в его распахнутые горем глаза, отправили сына в большой город и сняли ему однокомнатную квартиру на окраине. Второй шанс, путёвка в жизнь, ну и что там ещё говорят в таких случаях.
Место было на исходе леса, социальный район номер двадцать девять называли его, а жил Боря на улице Героев, дом один.
В городе было мало работы. Можно было таскать что-то тяжёлое. Или торговать чем-то никому не нужным. С тяжестями Боря теперь не мог, а торговли и без него хватало.
Здесь ещё недавно были пустырь и подлесок, дрались мужчины и кричали женщины, одичалые дети видели белку и хотели её сжечь. Теперь были новые, но уже обшарпанные дома, одинаковые, для бедных.
Многие заселились и даже успели спиться в новых условиях.
Время стояло. На Борю смотрели с вежливой тоской, как на приличного, у которого шансы есть ещё, всё-таки молодой и в бальных туфлях.
От одиночества Боря стал печь блины. Хорошие, с привкусом палтуса и наваги, что в них ни клади. Пёк и ел сам, скучая по горизонту.
Он бездействовал, гулял вдоль леса и вглубь его и однажды утром нашёл женщину – кто-то её изнасиловал, прикончил, женщина лежала разбитым затылком вниз, ноги присыпаны листьями, как будто её похоронили неглубоко и заживо и она наполовину откопалась.
Боря осторожно – от резких движений можно умереть – наклонился и спросил:
– Ты что?
Пригляделся и увидел, что красивая, улыбается и не дышит.
– Увидимся, – сказал Боря и пошёл домой.
В городе не было времён года, только времена суток, можно было забыться зимой и очнуться осенью, а в окне ничего не менялось.
Однажды Боря проснулся от боли, полежал, послушал, как за тонкой стеной сосед смотрит повтор вчерашнего фильма и плачет. Боря встал осторожно, испёк стопку блинов, положил в коробку из-под настольного хоккея и медленно пошёл в лес. Женщина была там – красивая, улыбалась и не дышала.
– Я поем, – сказал Боря и сел на землю, – я, знаешь, пеку. Раньше ещё танцевал, но теперь танцевать нельзя. Ты мёртвая, конечно, и прошлогодний листок на щеке, но я поем с тобой блинов. Позавтракаем.
Боря вообще редко говорил, но с мёртвыми проще, чем с живыми.
Иногда Боре звонили родители. Они стояли где-то там вдвоём у телефона и не знали, что дальше.
– Всё хорошо! – говорил Боря. – У меня порядок. Это город больших возможностей. Мне немного одиноко, но так всегда бывает на новом месте. Работу я скоро найду. Дайте послушать океан. А я вам дам послушать лес.
– Только не вздумай танцевать, – говорили родители. – Голова не болит?
– Ничего у меня не болит.
– На́ тебе океан.
Так он и ходил, проедал потихоньку чужие деньги, вечный школьник на вид, и не сказать, что четверть века. Его не боялись голуби и вороны, и дети со злыми взрослыми лицами не трогали его.
– Ты понимаешь, Наташа (он знал, что вряд ли Наташа, но надо было как-то назвать), я, в сущности, и не пробовал жизни. Учился на юриста и танцевал, пока мог, а может быть, я моряк.
Он сел поближе к ней. Ударил неприятный запах. Боря постарался дышать пореже и не смотреть Наташе на лицо.
Близкие люди могут быть не в форме, но не надо обращать на это внимания.
Однажды Боря пришёл без блинов, но с цветами – на остановке пьяница торговал фиалками и отдал ему за так последний букет.
Женщины не было видно, место преступления обступили люди, сыщик суетился в гнилой листве.
Боре сказали уходить.
– Пустите меня к ней! – сказал Боря. – Я к ней пришёл.
– Следственные действия. Идите на хуй, – сказали ему.
– Вот доказательство – цветы! Я к ней! Я юрист! Я учился на него! Вы нарушаете закон! Она, наверное, Наташа! Не смейте делать ей больно. Вы всем больно, только не ей, я умру за неё. Я сейчас буду танцевать.
Он дёрнулся куда-то вверх и вбок, но его подняли, как ребёнка, и Боря повис на чьих-то руках, с глупым букетом, глупо.
Сыщик смотрел на него и думал, что как-то всё в космосе непорядочно, вот и парень влюбился в разложившийся труп, да и не сам ли он её кокнул, но, впрочем, впрочем, работа, дом, стиральная машина, и, кстати, уже весна, не то чтобы тепло уже или зелено, но пахнет весною.
Однажды у нас возникла дверь, настоящая, деревянная, с ручкой из нежной меди, а не просто дырка не пойми где и куда. Однажды эта дверь открылась, и вошёл кто-то очень маленький.
– Зовите меня Циклоп. Я слышал, вы крутые. Но не круче меня. Я вешу тридцать три кило, поняли, да?
Он был не карлик, просто крайне худ и с белым пятном вместо правого глаза. Руки и ноздри его дрожали. Он был неистов. Он скинул огромный рюкзак, и там зазвенело металлом и хрусталём.
– Всё что нужно. И мне, и вам, и миру. Мой дом. Моя лаборатория. Я делаю яды. Могу отравить вам город. Могу вам его спасти. Могу смешать ужас. Ярость. Вечную любовь, только наутро будет худо. Я лучший химик по эту сторону реальности.
– Зачем? – спросил человек.
– Кто пытался засунуть кота в коробку, знает, что такое отчаяние. Но представьте себя на месте кота. Представьте, как падает небо, как мир сжимается до мешка, до бака, и ты в нём мусор, и ты умираешь, и точно умрёшь без следа. Не оставив детей и книг, ничего вообще не оставив. И тут-то ты, наверное, кричишь, но всё равно никто не слышит, тут-то ты готов отыметь что угодно, оставить семя на всех вещах. Пометить каждое слово – собой: да, я, Циклоп, тут был, тут был, тут был.
– Звучит как передозировка наркотой.
– Нет уж, не снижайте пафос. Я познал смерть. Когда я понял, что не вылечу мир, я сам обожрался своих лекарств, познал смерть, а вы не знаете, что это такое.
– Ну, отчего же, – сказал человек и снова, как во все особые моменты, сначала сгорбился, а после распрямился. – Вот лежу я, весь в дырках, и не знаю – оживу денька через три или всё, в прах. Похожее чувство.
– Отчего же, – сказала Нинель, – вот сижу я, вся в верёвках, в таком же вот подвале, и вокруг сначала ничего живого, а потом много живого, но ничего человеческого. Съешь пирожок.
Не знаю, какая начинка досталась Циклопу, но он посветлел, успокоился и сказал:
– Возьми меня в команду, человек. Я не знаю, что вы тут делаете, но с моей биографией только под землю.
– Мы под землёй не навсегда, – ответил человек. – И мы тут не одни.
Трёх убийц мы прогнали. Прогнали трёх чиновников. И теперь к нам пришли бизнесмены. Тоже трое. Первый трахнул об стол часами из детского черепа. Второй поправил плащ из татуированной девичьей кожи. Третий достал золотое перо и чернильницу с чем-то страшным. Говорили вроде понятно, но что-то не то и не так. Предлагали совместный проект, но никто не понял, в чём выгода. Надо было что-то подписать, но было неясно, где и зачем.
– Выпейте лучше кофе, – сказал человек. – Отличный.
Налил три чашки, и Циклоп щёлкнул над ними пальцами. Бизнесмены выпили, закашлялись и застыли.
– Пол ползёт, – сказал один.
– Потолок потёк, – сказал другой.
– Мама, убери червей, я больше не буду, – сказал третий.
А потом они побежали. Хрипя, как наглотавшись бумаги. Топая с чавканьем, будто у них под ногами кровь. И когда добежали до горизонта, стали маленькими, как цифры на чеке.
– А вообще-то я добрый, – сказал Циклоп.
Где-то в углу ему поставили раскладушку, он разложил свои бутылочки и штучки и начал потихоньку что-то смешивать для горя и радости. И в меню кабаре «Кипарис» появился особый кофе: с корицей, перцем и секретом. Для тех, кто ищет утешения в безутешных наших городах. Для тех, кто хочет путешествий с печки на лавку. Для тех, кто больше ничего уже не хочет и не ищет. К вечеру снова пришли люди, и было их чуть больше, и сказка моя была чуть горше.
Бывает – и жук летает, и рак ползает.
Пётр, Фёдор и Андрей жили в маленьком городке, в тени большого города. У них было три работы, три жены, три кота, три выходных костюма цвета вечной мерзлоты и три крохотных квартиры с балконом во двор.
У Петра шумело в голове, у Фёдора кололо в пояснице, Андрей чесался даже во сне.
Каждую ночь они вжимались в подушку и чуяли, как медленный хруст сердца ведёт их к смерти.
Жить оставалось тридцать или сорок лет, но годы были полны пустотой.
Лысый Грисюк, продавец героина, вился рядом.
В кафе «Январь» под смех осипшего радио Пётр, Фёдор и Андрей пили пиво и ели хлеб. Который день крутила вьюга, снегу было по горло.
У Петра была жена, тонкая как провод. Однажды в субботу она читала прошлогодний журнал.
– Посмотри, у кого жопа лучше, – сказала жена, – у меня или у этой бабы?
– У тебя, – сказал Пётр. Он перевёл глаза с гусиной кожи, с нелепых серых кружев на ангельские бёдра Мэрилин Монро.
Однажды в субботу, в день отдохновения, Фёдор шёл по рынку и увидел, как старуха в гнилом тряпье торгует китайскими колготками на вес. Они были спутаны, как внутренности, их заметал снег.
Меж тем Андрей купил новый подержанный мобильник и всё вокруг фотографировал – то кота, то палец, то стену, то окно.
Вечером, за пивом и хлебом, они рассказали друг другу день.
И придумали кое-что.
Пётр, Фёдор и Андрей стали деловыми людьми. Покупали на рынке эти уродские колготки, распихивали по пакетам и на каждый лепили фото: Мэрилин Монро, вид сзади. «Мэрилин – в наших колготках вы как в кино».
Городок умирал в сугробе. Электрички уезжали полные и возвращались пустые, всё меньше окон горело ночью.
Мужчины надели под пуховики выходные костюмы цвета вечной мерзлоты и пошли продавать колготки втридорога.
Появился лысый Грисюк, долго и внимательно шёл рядом.
– Ну чего, блядь! – сказал он, и его рот дрогнул. – Есть варианты!
– А я тебя помню, – сказал Пётр. – Ты ел снег, у тебя была двойка по арифметике и чтению.
– А теперь я серьёзно поднялся. Я прокачанный человек, – сказал дрожащим ртом Грисюк. – У меня «форд».
– Твоему «форду» треть века. Купи вон сестре колготки. В наших колготках вы как в кино.
– Я ничего не покупаю, я только продаю, – сказал лысый Грисюк. – Если что, вы знаете, где я.
Кому везёт, кому не везёт, а кому то да сё.
Пётр, Фёдор и Андрей были везучи.
Они бродили по домам и людям и несли домам и людям колготки. Дело шло: белые девицы, розовые жёны, чёрные старухи – все брали «Мэрилин». Весь городок, все его бедные женщины ждали кино.
Пётр, Фёдор и Андрей сели в кафе «Январь» перебирать деньги. Лысый Грисюк возник и отряхнул снег с ботинок.
– Я много думал, – сказал он. – Я всю ночь считал почти незаметные трещинки в стене. Я не куплю ваших колготок.
– Ты не себе, так сестре купи.
– У меня сестра в инвалидном кресле. Она всё равно что безногая. И слюна течёт. Купите у меня лучше этой штуки.
– Чего?
– Ну, штуки этой.
– От неё, мы слышали, руки отпадают.
– Да идите вы, – лысый Грисюк стал быстро пятиться, его рот дрожал, – жиды. Сволочи!
Фёдор и Андрей всё распродали и отправились домой, а Пётр пошёл в полицию.
За стеклом юный лейтенант читал и плакал. Он поднял на Петра глаза, полные боли.
– Они умерли. Они все умерли! – сказал он.
– Дорогой дежурный, – сказал Пётр, – я пришёл к вам с благой вестью. Я знаю, как это трудно – ловить преступников. Как в погоне болит душа и потеют ноги. У меня для вас есть решение всех проблем. В них прохладно летом и тепло зимой. В них вы никогда не умрёте, в них никто никогда не умрёт. Я и сам ими пользуюсь. В наших колготках вы как в кино.
Пётр щёлкнул пальцами, поклонился, медленно расстегнул пояс, снял брюки и показал колготки «Мэрилин».
Мужчины долго и внимательно смотрели в пустоту.
– Беру, – сказал дежурный и вытер слёзы.
Осталось продать лишь несколько пар.
Пётр шёл домой и думал, как там тепло и пахнет супом. Думал, как жене будет приятно, когда он скажет ей, что она самая красивая. Как он купит новый кафель и календарь на следующий год. Как жена от счастья побреет ноги, и всё будет хорошо.
На повороте, у замёрзшей яблони, его толкнули в спину, потом ещё раз, как будто лопнули позвонки.
Пётр упал на бок, слыша хруст сердца в снегу и не зная о плоской дыре в спине и почти не чувствуя боли.
Пётр увидел: лысый Грисюк подпрыгивает и убегает с последней охапкой «Мэрилин», бросив измазанный чёрным нож.
Пётр подумал – вот, наверно, его дома ждёт сестра, вот, наверно, обрадуется, вот, наверно, будет хоть один день веселья, впрочем, что ей без ног, с рождения не знать ног, да и всё белым-бело, всё давно уже занесло снегом.
Я не то чтобы где-то бывал, но что-то слышал.
Есть, говорят, улицы света. Там прозрачные стены, за ними лежат вещи, вещи сторожат люди, другие люди дают им деньги и набивают пакеты стекляшками и огоньками.
Есть, говорят, улицы смеха. Там танцуют, пьют и дерутся в танце. Пахнет женщинами и мужчинами и ядами со всех концов земли.
Этих улиц им тоже мало, и, кусая друг друга в губы, люди сворачивают на улицы шёпота. Там носят ночь, жмутся в тень, убивают не глядя и не находят тело.
Есть ещё – я там не был, но люди рассказывали – есть ещё утренние улицы, на которых ты совершенно один и тебе хорошо совершенно.
А у нас тут нет никаких улиц. У нас тут целые районы тишины. Никогда и ничего. Ну вот просто ничего не случается. Разве что дерево выросло и срубили. А столько-то зим назад какой-то идиот показывал девочкам член, но те уже и так всё видели.
Тут-то и расцвёл наш бункер. Тут-то мы и возвели кабаре «Кипарис». И кривой говорил косому: слышал? Кофе наливают вообще бесплатно! И хромой говорил колченогому: слышал? Можно нормально подкормиться!
– Слышал? – говорили приличные люди друг другу. – Эти придурки развели бомжатник в бывшем бомбоубежище! Но дизайн нормальный.
Стены были – крашеный бетон с инструкциями, как убивать. Но мы ободрали, что было, и наворовали красивого кирпича со вставших строек. Пол был чернота и лёд, но мы принесли подушки и возлегли кому где хочется. Свет был мёртвый, технический. Мы принесли свечи в чашках. Выкинули трёхъярусные нары и противогазы. Сделали тысячу закутков на тысячу человек, и каждому казалось, что это место предназначено только ему, как в кладовке у бабушки, если Бог дал бабушку и кладовку. И каждая вещь была чуть знакома, как из детства.
Фото: какой-то мужик с булавочными дырами вместо глаз. Табуретка с резными ножками: последний шаг висельника. Вспоротый стул: искали деньги и документы. Кто-то принёс ванну со следами пуль и в неё лег. Кто-то принёс бурый ковёр и в него завернулся. Приятные салфетки из приятной бумаги. Приятную посуду из изумрудного стекла.
Шли люди. Слепая певица спустилась под землю, стуча по бетону тростью.
– Рассказывают, у меня на морде полоски. Три на правой щеке, две на левой. Это меня папа маме через проволоку передавал. Возьмёте петь?
И мы взяли её петь.
Пришёл мужчина с пустотой вместо рук.
– Я был программист, программировал программы. Теперь вот нечем стучать по кнопкам. Но я научился стучать иначе. Возьмёте на барабаны?
И мы взяли его, и культи извлекли глухую дробь.
Пришли братья – сцепленные бёдрами близнецы.
– Мы тут вам всё починим, но медленно. И ещё можем дуть.
И у нас наконец-то заработал туалет без перебоев, а из лишней латуни они собрали фагот и флейту.
И когда над миром упало солнце, в кабаре «Кипарис» набились люди. Их было не много и не мало, а ровно так, чтоб согреться и не вспотеть. Инвалидный оркестр отыграл своё, и я начал новую сказку.
Время гнёт нас, время нас гнёт, гнёт нас время.
Жила такая Рита со стальной проволокой во рту. Ещё у неё были кошки хороших расцветок: чёрная, рыжая и полосатая, ползали на пузе то туда, то обратно.
Рита работала в кабаке женщиной, которую трогают, но не любят. Она должна была красивая танцевать у стойки, задирать юбку и даваться в руки, чтобы все захотели в кабак ещё раз. Но никаких совокуплений на территории фирмы. Так сказал хозяин, мёртвый человек с лягушачьими глазами:
– Полезут в сиськи – бей. Прочее дозволено.
И положил контракт в стол, закрыл стол на ключ, а кабинет на защёлку.
Давным-давно шёл снег, и отец наказал Риту кулаком, а потом ногой в рот, и проволока скрепляла разбитые кости. Ткни – лицо развалится. Рита изредка плакала в кошек, с трудом говорила и четырежды в неделю давала себя трогать, но не любить.
Время гнуло всех, всех гнуло, а Риту нет. Она никогда не улыбалась и вообще редко шевелила лицом. От этого кожа была гладкой и нечеловеческой.
Постоянный посетитель коммерсант Сергей Петрович выпивал семь водок, доставал шмат денег и шептал:
– Хочу японку.
И Рита давала себя трогать сверхурочно. Хотя никакая она не японка, совершенно русское лицо и нос к небу. Сергей Петрович был ей другом.
– Я тебя не собираюсь того-сего, японка. У меня уже ничего не работает, сила ушла в бизнес, в бизнес ушла сила вся. Убью, сука, если им скажешь. А сейчас дай сюда поглажу ногу, хорошая моя.
На излёте ночи сидели рядом, пьяный часто прикасался и спрашивал про жизнь. Рита берегла слова и была точна в них.
– Я – актриса. Как Одри Хепбёрн. Никого нет. Кошки. Буду поступать. Коплю деньги.
– Ты японский робот, а не актриса. Вот стул, сядь, встань, поверти задницей по кругу, наклонись. Сиськи где? Вывали побольше. Поставь ногу на стул, высунь язык— сука, нежнее высунь – садись рядом. Видишь – ты робот. Я тебя люблю, вот тебе денежек, хорошая моя.
Однажды Рита поцеловала кошек сомкнутыми губами и уехала в город побольше. Лишь прикосновение к кошке прекрасно, а люди и предметы – отвратительны. Поезд шёл ночь и ночь и вонял вечностью. Проводники играли в карты на удар по морде, и до утра в тамбуре стояла кровь. На нижней полке дышала старуха, которая помнила войну, но не помнила какую. Рита вышла курить, а за ней выполз проводник почти без лица.
– Я из благородных, я филолог вообще-то. Всегда прочим проигрываю. Ничего от меня не осталось. Папироску!
– Я – актриса. Я – поступать.
– Зачем? Иди лучше в проводники. У нас, во всяком случае, чай. Мир посмотришь – то туда, то обратно. А в карты можно и не играть.
Рита напряглась и сказала длинно:
– Меня всю жизнь трогают одинокие люди. Хочу, чтобы только смотрели, а не трогали. Буду актрисой. Как Одри Хепбёрн. Тоже танцевала в кабаке.
Проводник молча курил, с него капало. Рита протянула руку к форменному тулупу и погладила воротник.
– Можно? Мягкий. Кошка.
На отборочный тур приехали триста женщин, читать стихи. Лампы дневного света трещали в глаза.
Риту объявили, она вышла в центр и застыла как покойница.
Какие-то люди распоряжались всем и скучали, шевеля пальцами.
– Девочка, вы ужасно напряжены. Вот стул, сядьте, встаньте, подышите глубоко, пройдитесь. Осанка где? Спокойней, вы не в борделе. Видите – вам легче. Расслабились? Пожалуйста, начинайте.
Время гнуло всех, гнуло-мяло, а Риту чуть меньше прочих. Она вернулась почти прежней и побежала с вокзала работать.
Сергей Петрович выпил уже двойную норму и нежно смотрел, как Рита ходит полуголая между столиками. Потом позвал:
– Хочу японку.
Прикасался и спрашивал про жизнь. Рита сдвигала и раздвигала ноги, вертела задом и мотала грудью, не меняя лица.
– Не взяли. Плохая речь. Травма. Никогда не быть. Сказали – дура, издеваюсь. Но есть Одри Хепбёрн. Она есть.
Сергей Петрович заплакал, как все пьяные мира – просто вода незаметно пошла по лицу.
– Есть она, сука. Есть она.
– Я пойду. Ещё работа. Спасибо, что посидели с кошками. Как они?
– Рыжая обоссала диван и под диваном. И в кухне тоже нассано. А так всё хорошо. Всё хорошо. Всё хорошо.
Из кофейных зёрен и винных ягод сложили мы наши буквы. Птицы и ветры разнесли их по городам.
В каждом бедном районе возникло своё кабаре «Кипарис». В каждом бедном районе когда-то боялись бомбы и вырыли что-нибудь под землёй. И у каждой дыры под землю повесили белый лист. Со словами про музыку, смех, страдание и кофе на халяву – каждый вечер.
И тогда человек усмехнулся, кинул в стену стакан, посмотрел на зелёные брызги и повёл нас наружу. И мы пошли. Первым шёл человек. То вровень с домами, то ниже луж. А если вглядеться – да просто высокий мужик немного бандитского вида. За ним Нинель, затмевавшая звёзды. Но если не принимать сияние в расчёт – ну, хромая баба, а звёзд в городах и так не видно. Шёл Циклоп, звенело стекло, шуршали таблетки. Типичный подросток-наркоман. Следом я. Ничего особенного.
На углу полицейский уронил мужчину и пинал его ногами.
– Зачем так? – спросил человек.
Полицейский прервался, задумался, вспомнил, как говорить, и сказал: работа.
– Я тоже на работе, – сказал человек. Он, как обычно, стал чуть выше ростом, и, как обычно, что-то хрустнуло, и в ногах у полицейского не осталось ни одной целой кости.
– Всё п-п-просто, – сказал человек. – Теперь сами.
За поворотом мужчина ел мясо, завёрнутое в булку, засунутую в мясо. Левой рукой он пихал мясо в рот, а правой рукой бил женщину.
– Сука, – чавкал он. – Вся, сука, жизнь!
– Этот мой, – сказала Нинель. – Эй, мужчина!
– Ты следующая, – сказал мужчина, съел ещё немного мяса и занёс кулак, но мягкая начинка стала в его горле твёрдой, и его перекосило. Нинель сказала, что так теперь всегда будет. А мы пошли дальше.
На перекрёстке женщина душила ребёнка и очень подробно объясняла, почему oн неправильно живёт и у него никогда ничего не получится.
Циклоп щёлкнул пальцами, что-то подбросил, как-то метнулся вбок, в холодном воздухе повис неясный запах, сверкнули частицы чего-то хитрого, женщину заколотило, и она перестала. Нинель поболтала рукой в кармане и дала ребёнку совсем уж крохотный пирожок с начинкой из дынной жвачки и веры, что никогда не умрёшь.
Мы шли и шли, и у какой-то ямы ребёнок искал, где у кошки глаза, чтобы выдавить.
– Эй, – сказал я. – Ну-ка, бля, прекратил. А я тебе за это расскажу сказку.
Всегда найдётся добрая близорукая душа, сплюнет и скажет: неправда, всё не может быть настолько плохо.
В конце марта один мужчина выбросил в мусоропровод двухлетнего внука своей любовницы. Соседи выбежали на рёв и вызвали кого надо, мужчину нашли, надавали ему слегка по морде, и сыщик с длинной, похожей на кишечник улыбкой включил запись.
Я решил не обрабатывать её литературно. Только выкинул наводящие вопросы.
Пусть будет как было. Мужчина смотрел прямо в камеру, запинался, закрывал глаза и сглатывал и говорил вот это, дословно:
– Пришли домой. Решили немного выпить. Анна Петровна пошла ребёнка укладывать. Точнее, было непонятно, кто кого укладывает, она его или он её. Она была очень сильно пьяная. Потом я сел в большую комнату смотреть кинофильм. Ребёнка отнёс к бабушке. Но он начал бегать. И пищать. Водки у меня оставалось где-то ноль семь. Ну вот. Прошёл ещё час. Я сидел, пил. Ребёнок вроде угомонился, потом обратно прибежал бегать. И пищать. Я ему два раза сделал замечание. Потом я его нечаянно. Потом я. Я потом хотел его просто встряхнуть, но он у меня вырвался. Потом я. Потому что он был. В маечке и трусиках и упал навзничь. Это в большой комнате у меня. А там у меня ковёр и дальше ковра идёт паркет уже. И я нечаянно – я сделал это не специально – я испугался – я увидел, как ребёнок качнулся головой назад и захрапел. Я его поставил в большой комнате и начал приводить его в порядок. Вдруг что-то произошло. И он замолчал, ребёнок. И я по состоянию эффекта, я не знаю, как это произошло, решил избавиться от ребёнка. Я открыл две двери и аккуратно вынес ребёнка к мусоропроводу. И кинул его туда. Потом пришёл домой, схватился за голову – что я натворил – чуть с ума не сошёл. До утра сидел. Продумывал, что делать. Я правда решил, что ребёнок уже погиб.
Все они жили на острове – чуть-чуть домов, полтора завода и туннель на большую землю. Бабушке Анне Петровне было только сорок с чем-то, молодая совсем. Спьяну она всегда плакала, раздевалась перед зеркалом и мяла груди, рассматривала тело, все его складки и волоски, и плакала, что молодости вообще не было, а были какие-то вонючие прыжки и повороты, и всё закончилось островом. Анна Петровна любила своего мужчину – он был моложе и драл её как молоденькую. Но у него был щенок ротвейлера, очень шумный, и мужчина выбросил его в окно и тоже потом плакал, они потом вместе с бабушкой плакали, она голая, а он в брюках.
У ребёнка того была и мать, не только бабушка. Таня родила в пятнадцать от мелкого и тупого, который, впрочем, любил её, девочку. Работала в магазине, в винном отделе, пенсионеры называли её проституткой и брали в долг. Когда ей сообщили, Таня упала на пол и закричала, глаза у неё стали как снег с кровью. Она очень хотела к сыну, в больницу, но надо было работать с девяти утра до одиннадцати вечера, каждый день, иначе вместо неё посадят таджичку. Поэтому в больницу Таня не пошла, и в реанимации не знали даже, как ребёнка зовут, – Антоном – знали только про все его ушибы и переломы, а как зовут, не знали.
– Ничего, нового родишь, – сказала бабушка Анна Петровна, когда Таня вернулась с работы. – Молодая ещё, сука.
– Я не хочу нового, мне очень нравится этот, – сказала Таня.
– Не спорь с матерью. Родишь нового! А моего мужчину не вернёшь! Не вернёшь, поняла? Его засадят лет на десять, маленького моего.
– Он же грубый. Бил тебя.
– Он-то меня бил, а у тебя вообще никакого. Когда сын сдохнет, совсем никого не будет.
Потом бабушка стала плакать и извиняться, потому что всё-таки очень любила и внука, и дочь.
На суде мужчина совсем обмяк и рассказал, как двадцать девять лет назад сделал из тетрадного листа кораблик и пустил по ручью. Это не записывали и почему-то даже не слушали. Мужчина тогда сказал, что признание вырвано пытками, что ребёнок сам открыл две двери и прыгнул в мусоропровод, маленькие дети могут многое. Вот так заснёшь у телевизора и проснёшься преступником.
Я тоже был на том суде и обещал говорить только правду. Всё так и было, кроме кораблика, – это моё воспоминание, это со мной произошло, а всё остальное – с ними, с этими островитянами.
В магазине теперь сидела тощая таджичка, ей платили в два раза меньше, чем Тане, она плохо понимала слова и знаки, зато её можно было положить на пол в подсобке или вовсе уволить, и она смолчит.
В больнице Таню встретил очень молодой, но совсем беззубый врач.
– Вам так повезло, сто он вызыл, – сказал врач. – Вас сын обязательно будет ссястлив.
Ещё на острове был такой неприятный человек – притворялся слепым и с этого жил. Когда он и правда ослеп, он уже не просил денег, только бродил у моря и бормотал: «Господи-господи, выведи меня отсюда».
Если родился слепым или слепым притворился, если просто закрыл ненадолго глупые глаза, мир становится ясней, а, впрочем, нет, не становится. Но вот иногда собираются люди, наливают и выпивают, и делятся дорогим, и прячут бесценное, ну просто нормально так общаются, и входит некто новый, и за ним тащится тишина.
Однажды в кабаре «Кипарис» пришла женщина: на шее канат, на канате ящик, у ящика четыре колеса, одно отвалилось. Глаза у неё были такие же, как волосы: янтарные в седые клочья. Щёки были такие же, как руки: в мелкую сетку. А голос был как скрип ящика, который она тянула, как бык плуг.
– Когда отцу стало совсем плохо, он послал меня за таблетками, послал меня за таблетками, послал меня за таблетками через болото. И если вы думаете, что у вас тут плохой район, так представьте, что нет никакого района, а есть бараки по эту сторону и бараки по ту. А посередине топь, и дочка соседки там уже утопла. Но у отца был жар, ему снились кожаные медведи, мать слизывала пот с его висков, а мне сунула денег и велела идти. Мне было четыре, я уже знала буквы, но не знала, что ими можно убивать. Я взяла деньги и пошла за таблетками – и утопла по пояс, но выбралась, не помню как, помню только холод снизу, но выбралась, не помню как, разбрызгивая грязь, и вернулась домой без денег и без всего, и тогда мать заплакала, а отец плюнул на пол кровью, медленно снял ремень и велел подойти поближе.
– А дальше? – спросил человек.
– А дальше я сделала бомбу. Вот она, в ящике. Я уехала хоть немного побыть красивой, ногти и всё такое, а когда вернулась – ключ не влезал в скважину. Он ушёл от меня, он остался за дверью, ушёл, остался там со своими суками, тысячей сук, слушал, как я ору и ломаю дверь, но нам как раз новую поставили. Я была ему всем, я засовывала в себя баклажаны, чтобы ему понравилось, я слизывала пот с его висков, я орала в скважину, чтобы вернулся, я выдирала из двери глазок, а ногти мне сделали, кстати, очень хорошо, но дверь нам поставили лучше. Он вызвал ментов и сказал, что его любовница ебанулась.
– А дальше? – спросил человек.
– А дальше я сделала бомбу. Вот она, в ящике. Просто бутылка и провода. Я качала его миллион минут, пела ему про солнышко всякое, а он морщился, ещё ни во что не врубался, но морщился, ненавидел меня и орал. И он болел, так болел, годами болел, и я слизывала пот с его висков, и однажды увидела, что я старая совсем, а он продал все мои платья, чтобы чем-то убиться, и, когда ему стало окончательно плохо, он послал меня за таблетками, послал меня за таблетками, послал меня за таблетками через болото.
– А дальше? – спросил человек.
– А дальше я сделала бомбу. Вот она, в ящике. Просто бутылка и провода. Тот старик с мёртвого завода сказал: разбей, и всё погибнет. Вот она, бомба. Разобью, и всё. Всех. А мы выживем. Кто чего-то стоит. Ты сорвал яблоко – живи. Ты собрал мёду – живи. Ты принёс тарелку – живи. Ты умеешь только врать и насиловать – сдохни, тварь, сдохни! А мы останемся. Только хорошие. Только мы. Будем скрещиваться друг с другом. Будем плодить только хороших. Только нас. Мы инвалиды. Гордиться нечем. Бежать некуда. Но вот моя бомба. Вот моя бомба. Вот она в ящике. Просто бутылка и провода. Тот старик с мёртвого завода сказал: разбей, и всё погибнет. Он продал её за бутылку, блок сигарет и поцелуй в губы. Там химическое производство. Было. Раньше. Теперь ничего нет.
И тогда человек погладил её по седым с янтарём волосам, и она заплакала, а он сказал очень строго, что ничем не может помочь.
И она ушла, а прочие сели и стали слушать.
Не тот бездельник, кто сидит без дела, а тот, кому делать нечего.
Когда-то кто-то пососал карандаш, почесал в штанах, начертил квадрат и построил город из пятиэтажек. Потому что если атомная война, то взрыв повалит небоскрёбы, а пятиэтажки не повалит.
Что осталось пустым, равномерно истыкали тополями. Тополь – глупое дерево: растёт недолго, сгорит – не жалко. Далеко не кипарис.
Дома стояли, тополя цвели, а бомба так и не упала, и всё состарилось в ожидании конца света.
В одном таком доме жил один такой парень Саня Светлов. Пробовался то грузчиком, то кладовщиком, то паковал сигареты в пачки, но всё было не то. Родители кормили его и давали смотреть телевизор, а он годами гулял по району с бутылкой самого дешёвого пива и ждал нужного поворота судьбы.
Все вокруг работали и угрюмо смеялись над бездельником Саней, в глазах у них было спокойное знание жизни, а он ходил никакой.
У Сани был главный друг, ядерщик Руслан. Он-то знал, чего хочет. В школе ковылял с тройки на тройку, но в старших классах полюбил физику, стал лучше всех хоть в чём-то, пошёл на физфак, запил и был исключён со второго курса.
– Я ядерщик! – говорил Руслан. – Я ядерщик. Атомы состоят из ангелов. Я блюю.
Меж двух домов, у трансформаторной будки с нарисованным добрым солнцем, была детская площадка, где все выпивали, вот и Саня с Русланом. Раньше был ещё третий в их компании, Тимофей с маленькими, как бы заросшими лишней кожей глазами. Он пропал года на три, а потом подошёл к ним и злобно сказал:
– Я хочу быть океанологом. Или бильярдистом. А любви нет. Проснёшься, а рядом опухшая рожа.
Саня Светлов навсегда запомнил эти слова.
Люди проходят, как зубы: хоп – и дырка.
Однажды Сане Светлову исполнилось сколько-то лет, и он всё искал работу. То охранял кучу мусора на заднем дворе, но ему не заплатили, потом две недели крутился в магазине бытовой техники, но стало скучно.
– Ты ничтожество, – говорил ему Руслан, – вот посмотри на меня. Я ядерщик. У меня научное мышление. Да, меня тоже отец кормит. Но ты не работаешь от безволия. А я не работаю от того, что я ядерщик. Я жду места.
– Мне бы, – сказал Саня Светлов и задумался, – мне бы выбрать, что по душе. А не как все.
– Люди не могут то да сё пробовать. Всему своё место. Я ядерщик. А ты ничтожество. Но мой друг.
На следующий день рождения Саня попросил у отца сразу много денег, выпил, позвонил по специальному телефону и впервые попробовал женщину. Она была тоже пьяна и шевелилась под ним, как раздавленная.
– Тима был прав, любви нет, – сказал Саня Светлов.
Опять было раннее лето, а летом самое хорошее – запах тополей после дождя.
Отцу Сани Светлова сказали, что он уволен.
Вначале он стоял у конвейера и паковал сигареты в пачки, потом устроился механиком чинить конвейер, потом старшим механиком, прошла жизнь, получал нормально, только задыхался, потому что на работе выдавали четыре блока в месяц бесплатно.
У отца немного тряслись руки и болел бок, на вкус он уже не отличал котлету от хлеба, но запах тополиных почек ещё чуял или, во всяком случае, помнил.
Его уволили. Он постоял у выхода. Понял, что жить осталось лет десять. Пошёл домой. Покашлял. Поел. Заснул.
Саню Светлова устроили работать. Он стал кормилец. Какой-то троюродный, что ли, брат торговал дверьми, и Саню определили торговать дверьми.
– Теперь ты взрослый человек, Саня, – сказал отец и закурил две сигареты одновременно. – Теперь ты в серьёзные люди подался. Ты человек, Саня.
– Можно после работы с Русланом погулять?
– Нельзя. Ты взрослый человек, Саня.
Годы кончаются, как сигареты: хоп – и нет пачки.
Однажды Саня Светлов и Руслан созвонились, встретились и выпили. В кустах орали подростки, а они ползали по асфальту, взрослые, со скучными морщинами у глаз, и их тошнило.
– Я ядерщик! – говорил Руслан. – Я ядерщик. Атомы состоят из ангелов. Я блюю.
– А я продавец дверей, – говорил Саня Светлов. – Я продавец дверей. Я продаю двери. Люди покупают двери. Нужны двери. Наши двери лучше.
– Саня! – кричал Руслан, и изо рта у него текло. – Саня! Продай мне дверь.
– Сделай бомбу, Руслан! Сделай бомбу!
И Руслан встал из лужи рвоты и уставился на пятиэтажки, на тополя, на довольно красивый закат. Он вспомнил, что на первом курсе читал интересную книгу, как строили эти районы, эти дома, исходя из мощности взрыва и силы ударной волны, но плохо помнил, что за книга, бомбардировки не будет, атомы состоят из ангелов, мир на земле, тополя цветут.
Вот и в наше укрытие пришла весна.
Не знаю, как там, где и что, а воздух пропах зелёным. Ночь зашумела. И это проникло на четыре человеческих роста под землю: к нам. И наш бетон задрожал от птичьих звуков. И свет стал прозрачней.
Всё было, конечно, не так. Не совсем так. А вот как было: безрукие сыграли, безглазые спели, тысячи тысяч вдохнули в такт, Нинель испекла пирожки, человек заварил кофе, а Циклоп насыпал туда чего-то для ясности.
А я распахнул рот и подвигал челюстью, чтоб захрустело.
Послушайте сказку, люди мои, люди.
Ну!
Любишь смеяться – люби и на поминках сплясать.
Папу посадили за устройство мозга: нарвал травы из-под забора, покурил, не помогло, взял водки, смешал, стало мутно, ну и убил кого-то кое-как, случайного мужчину. Это степь, тут ходят.
В тюрьме папа загрустил, проглотил лезвие, но не умер, а остался жить дырявым: пол, потолок, стена, стена, стена.
Некрасивая мама тоже осталась одна, с дочкой. Тоже пила, конечно. Это степь, вы бы видели её в цвету. Трудно на её фоне.
Мама пасла голубей. В левой руке хлеб, в правой руке прут. Манила их крошками, а потом хлестала, стараясь размозжить голову. Девочка тем временем ходила вся обделанная. Ела что попало, и было ей постоянно плохо, и её заставляли саму убирать.
Из города приехала бабушка – дырявого папы мама. Она смотрела на девочку с лёгким омерзением, на все эти пятна и потёки. Она-то из этой степи сбежала давно ещё. Она-то выгодно выделялась, у неё были тонкие ноги и молодой рот, все зубы целы. Мама протянула ей прут и хихикнула:
– Г-г-голуби.
Бабушка спросила девочку, что ей привезти из большого города. А девочка – я не был там, понимаете, я там не был, а то бы взял и исправил всё на месте и навсегда, – а девочка ответила:
– Конфету на палке, три колечка, по кольцу на пальчик, и каблучки, чтобы цокать.
Бабушка выразилась в том смысле, что пальчиков-то пять, но девочке нравилось повторять «три колечка» и «каблучки». Понимаете, это звучит хорошо. Почти как кабаре «Кипарис». А у девочки был музыкальный слух. Она бы стала поэтессой или скрипачкой, она бы выступала тут перед нами, если бы, конечно, сбежала из той дыры.
Каждую неделю в степи что-то горело. То булочная. То библиотека. Девочка училась драться и курить. Мама вообще не понимала ничего.
Я эту бабушку обделанной девочки знал ой как здорово, метил к ней в зяти, чтобы, значит, эта девочка стала двоюродной сестрой моим собственным будущим детям – чистым, счастливым, любимым. Нет, ну о девочке-то я тогда не думал, просто полюбил младшую сестру дырявого папы, золовку пьяной мамы, тётю обделанной девочки, тоже с тонкими ногами и молодым ртом, это семейное. Но потом я услышал всё целиком:
– Как же мне вас жалко!
Это сказала девочка на прощание. И обняла бабушку за тонкие ноги.
– Что же нас жалеть?
– Ты умрёшь. А я не хочу, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы никто не умирал.
Говорят, все мои сказки злые: шёл, упал, убился. А что делать, если всё так и происходит. Так и происходит всё. Ну, в этот раз я решил, что всё произойдёт по-другому. Что привезу ей конфету на палке, три колечка, по кольцу на пальчик, и каблучки, чтобы цокать.
Знаете, мечтал, удочерю, вывезу из этой степи в наши края. Всё же у нас ну хотя бы не горит ничего, давно сгорело. Я бы эту девочку любил бы. Отдал бы её в музыкалку по классу баяна. У меня же все условия. Квартира на окраине. Стены выкрашены зелёным и испачканы красным, чтобы было похоже на степь в цвету. Всё у меня нормально. Пол, потолок, стена, стена, стена.
Мы уже с той, с её тётей, всё спланировали. Знали, где сами ляжем, куда её положим, девочку-то. Но, понимаете, я полжизни наклеивал бумажки на стекляшки, ну, или что-то вроде, и тут как раз опять потерял работу. Денег совсем не стало. А когда денег совсем не становится, это как пол, потолок, стена, стена, стена.
И мы вот что придумали. Отлично мы придумали. Что мы возьмём девочку как бы в кредит у неё же. Это ведь всего лишь одна почка. Она пригодится другой, счастливой девочке, чтобы продлить её счастье. А нашу, плохонькую, мы переправим за почку сюда. Я на остатки куплю шкаф, чтобы она в него потом пряталась. Кровать, чтоб она по ней потом каталась. Стул, с которого она потом прочитает стихи о счастье. Себе – куртку. Вы понимаете меня? Понимаете? Я же всё хотел нормально сделать. И операция-то была простая. Но это же степь.
– Так, погоди, – сказали из зала. Я не понял кто. Просто кто-то. – Так, погоди. Это всё правда?
– Каждое слово. Я же тут.
– То есть адрес у этой девочки есть, имя и фамилия?
– Были.
– Были?
– Были. Ну, и есть. У мёртвых тоже есть адреса.
– Так вся эта мясорубка – правда?
– Неделю вертел, чтобы вы спросили.
– А ещё есть?
– Что?
– Девочки такие. Которых мучают.
– Целый мир.
И тогда на сцену вышел человек, и в руках его была винтовка.
– Кипарис посвящён Плутону, то есть покойникам, но не вам, пока ещё не вам. Кипарис убил оленя, а после одеревенел, чтоб горько плакать, как вы сейчас, как вы. Из кипариса сколотили ковчег, чтоб все спаслись, и вы тоже будете спасены. Кипарис, наконец, – это просто красивое дерево. И звучит хорошо: кабаре «Кипарис»! Но позвольте напомнить правду. Мы находимся в отдельно стоящем убежище первого класса с расчётной нагрузкой избыточного давления ударной волны 5 килограмм-сантиметров на сантиметр квадратный. С защитой от поражающих факторов термоядерного оружия. Убежище оборудовано медицинским пунктом, фильтровентиляционной камерой, дизельной электростанцией и продуктовым складом. Влажность 70 %, температура 23 градуса, содержание углекислого газа не более 1 %. И мы можем хоть век рисовать на стенах цветочки, а цифры останутся прежними. А ещё тут есть резервный склад оружия, он за той чёрной дверью направо от бара, и сегодня, только сегодня там не заперто.
Человек поднял винтовку, и пули полетели в небо, но заколотили по потолку.
– Всё п-п-просто, – сказал человек. – Теперь сами.
Люди встали, и были их тысячи тысяч, но это мне, наверно, показалось, потому что под землёй темновато всё-таки. Люди взяли оружие. Люди пошли. Я тоже пошёл, человек среди прочих, в свистящую зеленью ночь. В хрустящий листьями холод. В лёд, в лёд, в лёд. В тёплую талую воду. Шёл и думал, шёл и думал, шёл и думал, что если мы спасёмся – да, если мы спасёмся! —
отличная
выйдет
сказка.
Ваня. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной. Еду я из Мурманска в Адлер.
Вика. Что за Мурманск?
Ваня. Такое на севере.
Виола. Что за Адлер?
Ваня. Такое на юге.
Вика. Далеко ли?
Ваня. Не мерял.
Виола. Долго ли?
Ваня. Садишься в зиму, выходишь в лето.
Вика. Ууууу!
Ваня. А в окне Россия. Три дня в одних носках. Колёса стучат. Купе трясёт. Паузы, полустанки. И всему кругом конец. Ищут люди, что продать. Ждут на платформе с добычей. Рыба-ягода. Рыба-ягода.
Виола. Фрр-чих. Не люблю рыбу.
Вика. Фрр-чих. Не люблю ягоду.
Ваня. Слушайте дальше. Ночь. Тут – всё – как – дёрнется! И никакой рыбы-ягоды. Вообще ничего. Ждём. Проводница бежит по проходу. Голая почти. Груди у неё – как луна.
Вика. Вот такие?
Ваня. Вот такенные. Кричит.
Виола. Волки!
Вика. Волки!
Виола. Волки! Целая стая. Поперёк путей. Не боятся ничего. Стоят. И мы стоим.
Вика. Эй, подруга, ехать надо.
Ваня. Эй, а чаю нам нальют?
Виола. Стоят. И мы стоим.
Ваня. Ну уж нет. Надеваю, что было, прыгаю в ночь, бегу вдоль поезда. Вот они. Чуть не светятся. Спины гнутые. Уши снежные. Глаза хрусталь и золото. А за мной мужики кто в чём. Сердимся. Ложкой бьём по подстаканнику. Да я, эй, полжизни еду! Да я, эй, на юг хочу! Да вас, твари, давить надо! Да вы, эй!..
Виола. Ну и что?
Ваня. Ничего. Съели меня.
Вика. Ууууу!
Ваня. И мужиков съели.
Виола. Хорошая песня.
Вика. Хорошая.
Ваня. Теперь вы.
Вован. Так. Спать будем сегодня?
Ваня. Дай поиграть. Долгая ночь.
Вован. Знаю я ваши ночи так и сяк.
Вика. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной. Еду я из Калининграда в Петропавловск-Камчатский.
Ваня. Это, первое, оно где?
Вика. На самом западе.
Виола. А второе?
Вика. На самом востоке.
Ваня. Далеко ли?
Вика. Три раза колесо спускало.
Виола. Долго ли?
Вика. Успела забыть, кто я такая.
Ваня. А кто ты такая?
Вика. А я знаете кто? Я охотник.
Виола. Фрр-чих. Не люблю охотников.
Вика. А у меня знаете что? Багажник ружей. Капот патронов.
Ваня. Фрр-чих. Не люблю смерть.
Вика. А у меня лицензия на всё живое! На енота! На оленя! На распоследнюю полёвку! На человека только нет. Потому что я сам человек. Машина едет. Я сижу. Ёлка-берёза, ёлка-берёза. По радио про родину поют. Темнеет. Я один на трассе. Выхожу отлить. Под ёлку. Под берёзу. Тут – вдруг – волк. Стоит. Волчара. И ещё один. Огромный. С машину. С дом.
Ваня. Ууууу!
Виола. Веди себя прилично.
Вика. А я такой не растерялся. Я такой пячусь. Всё у меня хорошо. Всё я знаю. На зайца ходи со свистком, на соболя – с пакетом. Пошурши – и соболь твой. А на волка? А на волка?
Ваня. А!
Виола. На!
Вика. Волка?
Ваня. Ну?
Вика. С глазами вниз иди на волка. И не смотри ему в глаза. В жидкий металл. В янтарь и лёд. Не смо – три. Не смо – три.
Виола. Ну и что?
Ваня. И что?
Вика. А ничего. Съели меня.
Ваня. Ууууу!
Вика. И ружья съели.
Виола. Хорошая песня.
Ваня. Хорошая.
Вика. Теперь вы.
Виола. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной.
Вован. На чём теперь к волкам поедем? На самолёте?
Виола. Плыву я по Волге.
Вован. Из-под воды выпрыгнут?
Ваня. Дай поиграть.
Виола. Плыву из Архангельска в Астрахань.
Ваня. Куда?
Виола. Да там пустыня.
Вика. Откуда?
Виола. Да и там пустовато.
Ваня. А Волга мокрая?
Виола. Как слёзы.
Вика. А долгая?
Виола. Как ночь.
Ваня. Дальше давай.
Виола. А везём мы груз для зоопарка. Две клетки молодых волков. И я к ним приставлена. Точнее, приставлен. У меня такие плечи, такая форма, пистолет такой на поясе. Трогаю его иногда. Сижу себе у клетки, считаю волков. Белый, серый, белый, чёрный. Белый, серый, белый, чёрный. Два по четыре, четыре по два. Скучно. Выхожу покурить. Пососать папиросу над Волгою. Курю. Слышу: шуршит.
Вика. Тшшш.
Ваня. Кто?
Вика. Никто.
Виола. Шуршит! Я папиросу в воду. Красиво. Обратно. Ого! Прогрызли. Стоят. Смотрят.
Вован. Да сколько же можно одно и то же.
Ваня. Так съели тебя?
Виола. Ну!
Вика. Хорошая песня.
Ваня. Хорошая.
Вован. Говно. А не песня. Я лучше вот вам что. Вот вам как. Вот вам. Про Москву. Она в самой середине всего. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной.
Вика. Опять какая-то жуть.
Виола. С кровищей.
Ваня. Спал бы лучше.
Вован. Выспался. Москва… там вроде всё есть, а вроде ничего нету. До нормального леса – день. До нормального неба – неделя. Центр мира, в общем. И вот почти в самом центре самого центра жила одна семья людей…
Виола. Женщина.
Ваня. И мужчина.
Вика. И маленькая дочь.
Виола. Не очень маленькая.
Ваня. Средняя.
Вика. Школьница?
Вован. Книги любила.
Вика. Сидела я дома – ну, где там обычно сидят. И читала… что? Учебник?
Виола. Биологии.
Ваня. Про волков.
Вован. Слушайте дальше…
Ваня. Выу-выу-выучила?
Вика. Выучила. У волка плохое зрение. Обоняние лучше. Но лучше всего развит слух. У него музыкальный слух. Он различает сотни звуков. Дальше там про течку. Что такое течка?
Ваня. Ну, течка.
Вика. Течка у волчицы длится тринадцать дней.
Виола. А беременность?
Вика. Не помню.
Ваня. Выу-выу-выучи. Дальше.
Вика. Волчица рожает тринадцать слепых волчат. На тринадцатый день они прозревают.
Ваня. Так и написано?
Вика. Да. Прозревают. Волчица всегда зачинает зимой. Чтобы волчата родились к весне, тогда не помёрзнут. Но значительная часть потомства всё равно умирает.
Ваня. Вот это правильно. Всё равно умирает.
Виола. Не смей.
Ваня. Захлопнись.
Вика. Папа?
Ваня. Иди погуляй.
Вика. Мама?
Виола. Вали давай. Мусор захвати.
Вика. Куда?
Ваня. Туда, налево и обратно. А мы давай дела обсудим.
Виола. Давай дела.
Ваня. Иванову я должен пятьсот.
Виола. Пятьсот чего?
Ваня. Пятьсот всего. Игнатову триста.
Виола. Лучше.
Ваня. Лучше. Ильину шестьсот пятьдесят.
Виола. Дрянь Ильин!
Ваня. Имбирёву тыщу. Игрокову тыщу. Индусову тыщу. Иерусалимову тыщу триста. Икину полтинник.
Виола. Кому?
Ваня. Икину.
Виола. Икин подождёт.
Ваня. Мы кругом должны.
Виола. Может, они умрут?
Ваня. Мы раньше.
Виола. Может, продать машину?
Ваня. А тебя не продать?
Виола. Кто меня купит. Я испортилась. Ты меня не трогаешь уже сколько?
Ваня. Сколько хочу, столько не хочу.
Виола. У тебя там ещё веточка или уже травинка?
Ваня. Захлопнись. Ты дочь к врачу водила?
Виола. Водила.
Ваня. Здоровая?
Виола. Как волк.
Ваня. Отлично.
Вован. Вот так населена Москва. Некоторые живут охотой, прочие едят из-под ног. Размножение нерегулярно. Чтобы был секс, мужчина платит всяким женщинам, но однажды обзаводится той самой, единственной, для постоянных совокуплений, а также ребёнком, нередко случайным. Пары верны, но не совсем, не всегда и не то чтобы, к тому же легко распадаются, и тогда мужчина платит снова, но чаще пропадает. Дети, как правило, вырастают с недоброй мордой на лице и набором душевных ран, который называется характером, его надо воспитывать. Это обычно выходит само собой, потому что условия их жизни достаточно тяжелы.
Виола. Достаточно.
Ваня. Тяжелы.
Вован. В отдельных случаях – невыносимы.
Вика. А можно я вас обниму? На улице чего-то вообще никого. Можно обниму? Я видела только странных собак каких-то. Обниму?..
Ваня. Маму обними.
Виола. Ты уроки сделала?
Вика. Нам про волков задали.
Ваня. Иди в комнату, повтори.
Виола. Посидел бы с дочерью.
Ваня. Занят. Новости читаю. Слушай. В Мурманске уборщица тридцати трёх лет убила трёх дочерей и повесилась. Оставила записку: «Не хочу, чтобы голодали, а денег взять негде».
Виола. Правильно. Негде.
Ваня. В Адлере женщина задушила новорождённого. В одиночку растила троих, решила, не потянет четвёртого. В ходе доследственной проверки…
Виола. Это что?
Ваня. Били её, пока не призналась. В хо-де проверки рассказала, что вечером, по дороге домой, поняла – пора. Разродилась во дворе, мальчик, порвала пуповину, закрыла ему ладонью рот и нос, а он перестал подавать признаки жизни.
Виола. Что?
Ваня. Умер. Сунула его в пакет и спрятала в сарае у соседа.
Виола. Вот дура.
Ваня. Всё женщины! В Мурманске женщина зарезала сына в грудь, позвонила матери и сказала: «Я убила Диму. Нищета достала». Себе тоже ножницы в живот, но её спасли. Парикмахером работала.
Виола. Ты оброс.
Ваня. А ты ноги давно брила?
Виола. Подонок.
Ваня. Сука. Слушай дальше. В Адлере обнаружили Машу, пять лет, Яшу, десять лет, со следами удавки на шее. Мама висела рядом. Среди вещей погибших – две квитанции из ломбарда и записка: «Мы ушли сами. Родных нет. Хотели отравиться, но всех вырвало. Очень тяжело жить, когда помочь некому».
Виола. Всё женщины?
Ваня. Ага.
Виола. О, а вот это хорошо. В Мурманске многодетный отец воткнул себе нож в сердце на глазах у семьи. Находился в глубокой депрессии из-за отсутствия средств на содержание пяти детей.
Ваня. Совпадение.
Виола. А вот в Адлере мужчина, сорок лет, застрелил жену и сына, а потом застрелился сам. Причиной стали материальные проблемы.
Ваня. Что?
Виола. Всё просрал!
Ваня. Зато в Мурманске женщина выпила таблеток, повела детей к морю и велела идти за ней. Первой утонула дочь, затем сама, мальчик побежал за помощью и потерял сознание, но выжил.
Виола. Надо же.
Ваня. В Адлере под телевышкой нашли тело молодого журналиста. Предсмертной записки не оставил. Руководство сообщило, что у него тоже… что тоже всё просрал.
Виола. А дети?
Ваня. Не было.
Вован. Худшие из них едва ли отличаются от лучших. Абсолютное большинство добывает кое-как пропитание и мучается всю жизнь, абсолютное меньшинство живёт нормально, но тоже несчастливо. В результате неравномерного распределения благ, в частности рыбы-ягоды, люди вынуждены убиваться и убивать.
Ваня. Есть человек.
Виола. Человек?
Ваня. Хороший, надёжный. Человек. Ему нужно сердце.
Виола. Сердце?
Ваня. Остальное тоже. Почки там и прочее.
Виола. Сердце?
Ваня. Тук-тук.
Виола. Чьё сердце?
Ваня. Ну не моё же.
Вика. Мама?
Виола. Тук-тук.
Вика. Папа?
Ваня. Тук-тук.
Вика. О чём это вы?
Ваня. О тебе. Ты уроки выу-выу-выучила?
Вика. Нам про волков задали.
Виола. Опять? Не ври матери. Дай я тебя обниму.
Вика. Ууууу. Плохая песня.
Ваня. Ууууу. Плохая.
Виола. Неправда это всё.
Вован. Правда. Была земля, в земле река, текла вода, несла газету. Я там всё это прочитал.
Вика. Ты самого важного не прочитал.
Вован. Чего?
Вика. Как возникли волки.
Вован. Когда погас последний костёр и люди обнялись во тьме, из холода и дыхания возникли волки. Когда растаял последний сугроб и время обгрызло кости, из солнышка и молчания возникли волки. Ну, или примерно десять миллионов лет назад канис лепофагус родил каниса присколатранса, канис присколатранс родил каниса мосбахенсиса, а канис мосбахенсис родил каниса люпуса. Аминь!
Ваня. Скучно! А как они возникли в этой песне?
Виола. А они точно возникли. Волки всегда возникают. Или это говно. А не песня.
Вован. Ну, решаем. Виола?
Виола. Мне хочется, чтобы девочка встретила хорошего, надёжного человека, чтобы её порезали и сердце отдали ему. И чтобы, когда у него появится детское сердце, он стал волком и пошёл сожрал этих родителей. Потому что, когда есть сердце, даже детское, нельзя не стать волком. И не сожрать всех от Мурманска до Адлера, а Москву в первую очередь. Как-то так.
Вован. Ваня?
Ваня. Волки от голода своих не убивают и на органы не продают, волки просто дохнут от голода или рвут других зверей. Им если сердце и надо, то лишь для того, чтобы его съесть. Я к тому, что надо решить: эта семейка волки или они из новостей. Если волки, пусть по-волчьему ведут себя. Если люди, пусть живут как люди. Известно же, как люди живут.
Вован. Вика?
Вика. Это музыка всё. Как прикажешь ей течь куда надо?
Вован. Тогда делаем как делали.
Ваня. Ваня.
Вика. Вика.
Виола. Виола.
Вован. Вован.
Ваня. Сели.
Вика. Втроём.
Виола. Вчетвером.
Вован. На диван.
Ваня. Ваня.
Вика. Виола
Виола. Вован.
Вован. И Вика.
Ваня. Со.
Вика. Би.
Виола. Рали.
Вован. Землянику.
Ваня. Клюкву.
Вика. Вишню.
Виола. И.
Вован. Морковь.
Ваня. Оказалось.
Вика. Это.
Виола. Кро.
Вован. Вь.
Ваня. Алый.
Вика. Красный.
Виола. Розоватый.
Вован. Повалялись.
Ваня. На кровати.
Вика. Жидкость.
Виола. Цвета.
Вован. Кирпича.
Ваня. Главное.
Вика. Не закричать.
Виола. Вика.
Вован. Виола.
Ваня. Вован.
Вика. И Ваня.
Виола. Посидели
Вован. На диване.
Ваня. Ах ты ж.
Вика. Мать.
Виола. Твою.
Вован. Етить.
Ваня. Всё.
Вика. Равно.
Виола. Тебе.
Вован. Водить. Опять. Ну вот.
Ваня. Да всё у тебя получится. Как обычно.
Вика. И будет хорошая песня.
Виола. А не говно.
Вован. Я не против. Я готов.
Вика. Туда, налево и обратно. Туда, налево и обратно.
Вован. Эй, ребёнок!
Вика. А?
Вован. Подойди.
Вика. Туда, налево и обратно. Я мусор выкинуть. Вы мне не по дороге.
Вован. Что в пакете?
Вика. Гнилая рыба.
Вован. Фрр-чих. Не люблю рыбу.
Вика. Мёртвая ягода.
Вован. Фрр-чих. Не люблю ягоду.
Вика. Ну и правильно. Собаки ягод не едят.
Вован. Ты сама собака. Ты собак видела? Ты видела, как они ходят? Криво, извилисто. Вот так. А мы ходим прямо. Вот эдак.
Вика. Ой, смешно.
Вован. Смешно ей. А это видела? Шесть резцов, два клыка, восемь премоляров, четыре моляра.
Вика. Вы бы почистили это всё.
Вован. Так, ребёнок, не наглей. Имя у тебя есть?
Вика. Есть.
Вован. Ну?
Вика. Дура.
Вован. Что?
Вика. Тварь.
Вован. Как это?
Вика. Родители так зовут. А по паспорту Виктория Владимировна Владимирова-Викторова.
Вован. Так ты…
Вика. Я мусор выкинуть.
Вован. Куда?
Вика. Туда, налево и обратно.
Вован. По дороге объясню. Значит, завтра к тебе приведут мясника.
Вика. Это как?
Вован. Это у людей самая главная профессия. Он спросит, что ты любишь есть.
Вика. Конфеты «Бедный маленький человек». В таком красивом фантике.
Вован. А ты скажи, отрыжку из мяса.
Вика. Фу.
Вован. Ничего, вкусно. Потом спросит, где ты любишь ночевать.
Вика. Спать, что ли? На кровати, где все люди.
Вован. Не представляешь, насколько не все. Скажешь мяснику, что любишь ночевать под хрустальным снегом.
Вика. Но это неправда.
Вован. А мы не за правду. Мы за справедливость. Потом спросит, зачем тебе сердце.
Вика. Чтобы дышать?
Вован. С лёгкими перепутала.
Вика. Я не знаю, зачем мне сердце.
Вован. Да никто не знает. Но ты скажи, чтобы согревать ночь. Только это очень важно, так ответить. Отрыжка. Снегом. Ночь. Запомнила?
Вика. Отрыжка, снегом, ночь. А как я узнаю мясника?
Вован. Он будет окровавлен. Ещё вопросы?
Вика. Почему вы такой большой?
Вован. Я не большой. Я слоистый. Верхний слой – жёсткие волосы, отталкивают грязь. Нижний слой – подшёрсток, водонепроницаемый, тепло чтобы было. А внутри я там не большой. Нормального размера.
Вика. Можно потрогать?
Вован. Только не живот.
Вика. Мягко.
Вован. Ву.
Вика. Можно я тебя обниму?
Вован. Вы.
Вика. Можно?
Вован. Виу.
Вика. Что с тобой?
Вован. Ничего. Точка в глаз попала.
Вика. Отрыжка, снегом, ночь. Отрыжка, снегом, ночь.
Ваня. Папочка.
Виола. Мамочка.
Вика. Дочь.
Вован. И мясник.
Ваня. Строили.
Виола. Домик.
Вика. Из крови.
Вован. И книг.
Ваня. Папочка.
Виола. Мамочку.
Вика. В домике.
Вован. Сжёг.
Ваня. Мамочка.
Виола. Папочку.
Вика. В домике.
Вован. Чпок.
Ваня. Два.
Виола. Человека.
Вика. Лежат.
Вован. Взаперти.
Ваня. Точка.
Виола. Тире.
Вика. Никуда.
Вован. Не пойти.
Ваня. Надо.
Виола. Скорее.
Вика. Продать на органы их маленькую.
Вован. Дочь.
Ваня. Чтоб.
Виола. Никогда.
Вика. Не закончилась.
Вован. Ночь. Знаю я ваши ночи так и сяк.
Вика. Вы кто это?
Вован. Я доктор. Видишь, всё у меня белое.
Вика. А что это?
Вован. А?
Вика. Вот.
Вован. Где?
Вика. Красное…
Вован. Ну?
Вика. Пятнышко.
Вован. Это для красоты. Я тебя лучше кое-где осмотрю и кое-что спрошу.
Вика. Только не живот.
Вован. Что ты любишь есть?
Вика. Конфеты.
Вован. Отлично.
Вика. С мясной отрыжкой. Много. И чтобы кишки всякие. Печёнка. Внутренности.
Вован. Однако.
Вика. И орешки сверху.
Ваня. Ты чего это?
Вован. Спокойно. Где ты любишь ночевать?
Вика. На кровати.
Вован. Хорошо.
Вика. И чтобы хрустального снегу сверху навалило. Много. Целую гору. Тысячу люстр. И чтобы в пятках торчали осколки.
Виола. Дура, ты что, заболела?
Вован. Молчать. А зачем тебе сердце?
Вика. А вам зачем?
Вован. Отве-вы-ве-ву-вечай на воу-воу-воу-прос.
Вика. Согревать ночь. Знаете, почему все живы? Даже самым гадким летом, худой зимой? Это потому что мы ночь согреваем.
Вован. Кто?
Вика. Так, никто. Не знаю.
Ваня. Нахваталась где-то.
Виола. Не слушайте её.
Вован. Спасибо. Выйди, девочка.
Ваня. Ну что?
Виола. Годится? Здоровый, сильный организм.
Вован. Подонок.
Ваня. Что?
Вован. Сука.
Виола. Как это?
Вован. Вы красного не видели? Вы пятнышка не видели? Вы рук моих не видели? Вы глаз моих не видели? Вы не рассматривали вариант, что тут же у меня и ляжете? По частям? По-рритари-тари-стя-стя-стям? Вы что, хотели мне подсунуть волчье сердце? Волчье? Сердце? Впаривали мне волчонка? Во-лэ-чо-лэ-во-лэ-чонка? Любители. Всё расскажу Ильину. И Индусову тоже.
Ваня. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной. Судили меня за кражу хлеба.
Вика. Кражу?
Ваня. У одних есть, у других нет.
Виола. Судили?
Ваня. Один судит, другой сядет.
Вика. Странная у них жизнь. У нас то есть.
Ваня. Дело моё было ясное, как дырка в небе. Бежал от голода сломя голову, добежал до клетки, на обед объедки. Раньше за хлеб отнимали жизнь, а нынче по-доброму: сиди себе до смерти.
Виола. Подсудимый, встаньте.
Вика. Ну-ка!
Виола. Лучше сядьте и волнуйтесь.
Вика. Вдруг помилуем.
Виола. Ха.
Вика. Ха.
Ваня. А я не волнуюсь. Потому что я знаете кто? Я преступник.
Виола. Фрр-чих! Не люблю преступников.
Вика. А у меня знаете что? Трудное детство. Бурная юность. Состояние аффекта.
Ваня. Фрр-чих! Не люблю иностранные слова.
Ваня. Да я бывал, где никто не бывал. Да от того, что я видал, я могу сам себе глаз вырвать. Могу сам себе горло съесть.
Виола. Зачем?
Вика. И как?
Ваня. А просто. Ртом.
Виола. Ууууу!
Вика. Веди себя прилично.
Ваня. Плету я, значит, слово. А сам смотрю на этого, который судит. Который знает, что со мною будет. И вижу: что-то с ним самим не так. Или наоборот, что-то с ним так. У него под этой…
Виола. Под шапкой?
Вика. Под кожей?
Ваня. Под мантией, во. Что-то у него серебрится. Что-то шевелится. Что-то дыбом у него.
Виола. Подсудимый, сплюньте.
Вика. Ну-ка!
Виола. Лучше сядьте и сглотните.
Вика. Хули пялишься? Не в театре.
Виола. Ха.
Вика. Ха.
Ваня. А я такой сижу спокойненько-спокойно. Некуда бежать. Нечем откупиться. Вся на него надежда. А он, судия, улыбается, щерится, рвёт морду пополам. Но нормально так, по-доброму, по-злому. Смотрит своим янтарём и льдом в мой лёд и янтарь. И встаёт во весь. Во весь! И на все четыре. Типа я свой и я…
Виола. Ну!
Вика. Ну же!
Ваня…свободен.
Виола. Хорошая песня.
Вика. Хорошая.
Ваня. А теперь вы.
Вован. Так. Спать будем сегодня?
Ваня. Дай поиграть. Долгая ночь.
Вован. Знаю я ваши ночи так и сяк.
Вика. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной. Сижу я в окопе.
Виола. Где?
Вика. Такая яма.
Ваня. Зачем?
Вика. Чтоб не убили.
Виола. Кто?
Вика. Да другие такие же.
Ваня. Что, насмерть?
Вика. Совсем и навсегда. Ну, так положено. Мне так сказали. Что я боец. Я воу-воу-воин. И все такие же кругом. Кричат, будто с ними уже покончено.
Виола. Ага-га!
Ваня. Иги-ги!
Вика. Будто с ними – всё. А я смотрю на этого, который главный. Который хочет, чтоб туда-сюда и подвиг славный. Машет рукой. В атаку типа. Чтобы мы их, пока они нас не. А я такой в атаку не иду. А я такой дрожу немного. Положите меня лучше сразу в землю, потому что я вообще не понимаю, что мы тут делаем.
Виола. Да кто ж понимает.
Ваня. Точно не я.
Вика. И вот яма. Все орут и корчатся.
Виола. Как в аду.
Ваня. В раю.
Виола. В автобусе.
Ваня. В театре.
Вика. Кыш! А главный машет. В атаку. В ата-рата-тата-таку! А рука у него какая-то не такая. Совсем не такая рука, чтоб рубить и стрелять. А такая рука, которая скорее нога. И такая нога, чтоб бежать быстрее страха. И командир мой видит, что я вижу, что он видит, что я вижу. И щерится. Шесть резцов, два клыка, восемь премоляров, четыре моляра. Щерится во всё вот это командир мой и даёт нам всем команду.
Виола. Ну!
Ваня. Ну же!
Вика. Вольно! Кончена война. Хотя б на нашем участке фронта.
Виола. Хорошая песня.
Ваня. Хорошая.
Вика. А теперь вы.
Виола. Это не со мной было. С одним человеком. Но спою, как будто со мной…
Вован. Так, перерыв. Достали повторы.
Ваня. А как же ночь?
Вика. А мы?
Виола. А я? Моя песня?
Вован. Да мы успеем. У нас времени – во. А они… понимаете. Надо проверить, как там они. Как там она. Как там.
Виола. Ну давай.
Ваня. Плети.
Вика. Наяривай.
Вован. Москва – вы знаете. Ни леса, ни неба, сплошная человечность и взаимовыручка. Центр мира, в общем. И вот почти в самом центре самого центра жила семья людей…
Виола. Женщина. Фрр-чих.
Ваня. Мужчина. Фрр-чих.
Вика. И маленькая дочь.
Виола. Не очень маленькая.
Ваня. Средняя.
Вика. Громадная.
Вован. Со звёздами вровень.
Вика. Решали, что дальше.
Ваня. А что?
Виола. Дальше?
Вика. Сидела я дома – ну, где там обычно сидят. И читала… что? Сборник?
Виола. Песен.
Ваня. Про волков.
Вован. Слушайте!
Ваня. Ну что она?
Виола. Лежит, болеет.
Ваня. А мы.
Виола. Тут.
Ваня. Страдай.
Виола. Давай дела.
Ваня. Иванову я должен уже миллион.
Виола. Миллион чего?
Ваня. Да всё того же. Игнатову полмиллиона.
Виола. Лучше.
Ваня. Лучше. Ильину миллиард.
Виола. Дрянь Ильин!
Ваня. Остальным тоже много, а Икину полтинник.
Виола. Кому?
Ваня. Икину.
Виола. Икин подождёт.
Ваня. Он всегда ждёт.
Виола. Но другие – не станут.
Ваня. Руки мои руки. Розовые мои руки. Как я буду, вас отрежут за долги.
Виола. Ногами дрочить будешь.
Ваня. Ноги мои ноги. Белые мои ноги. Как я буду, поломают за долги.
Виола. От меня бегать перестанешь.
Ваня. Тело моё тело, сложное моё тело…
Виола. Хватит ныть. Посидел бы с дочерью.
Ваня. Занят. Новости читаю. Слушай. В Мурманске мать продала дочь для оказания интимных услуг…
Виола. Чего?
Ваня. В рабство, чтоб трахали.
Виола. Зачем?
Ваня. На суде сказала, что испытывала нестерпимое желание.
Виола. Какое?
Ваня. Выпить. В Адлере мать продала дочь десяти лет…
Виола. Рано.
Ваня. Нормально. Тоже для услуг.
Виола. Как поймали?
Ваня. Соседка донесла, что крики.
Виола. Дура. В Мурманске родители продавали двух детей, мальчика и девочку, попеременно, год.
Ваня. Ну вот.
Виола. Но тоже погорели. На допросе говорили… мать – что не виновата, что её саму отец насиловал с десяти до двенадцати без выходных с десяти до двенадцати, и ничего такого, выжила, сплюнула, пошла по жизни королевой.
Ваня. А отец?
Виола. Что?
Ваня. Отец что говорил на допросе?
Виола. «Господи, – говорил, – господи, только не гвоздями, пожалуйста, только не сюда».
Ваня. А вот хорошая история. В Адлере мужчина два года насиловал падчерицу.
Виола. Кого?
Ваня. Дочь. Неродную. То ли Галю, то ли Олю, то ли шишку с маслом.
Виола. А мать?
Ваня. Узнала. Но не помешала. Присоединилась.
Виола. Хотела!
Ваня. Сохранить!
Виола. Семью!
Ваня. Потом стали делать видео.
Виола. Продавать его.
Ваня. И торговать собственно девочкой.
Виола. Неплохо.
Ваня. Сбегала из дома несколько раз.
Виола. Догнали.
Ваня. Кричала на весь дом.
Виола. Заткнули.
Ваня. Вспорола себе живот.
Виола. Зашили.
Ваня. Продолжили бизнес. И так – два года.
Виола. Триста шестьдесят пять ночей… на два… Тыща?
Ваня. Всё вы, бабы, считать не научитесь. Две тыщи!
Виола. Четыре.
Ваня. Сочтёмся.
Вика. Мама?
Виола. Да-да!
Вика. Папа?
Ваня. Ду-ду!
Вика. Жарко, больно, снится всякое.
Виола. Вот тебе, доченька, деньги.
Ваня. Сама сходи за лекарством.
Виола. Продолжаем.
Вика. Туда, налево и обратно. Туда, налево и обратно.
Вован. Эй, ребёнок!
Вика. Что?
Вован. Подойди.
Вика. Туда, налево и обратно. Мог бы и запомнить, как меня зовут.
Вован. Запомнишь всех вас.
Вика. Много, что ли?
Вован. Целый свет. Но сегодня я к тебе.
Вика. Так как меня зовут?
Вован. Ну это. Это ну.
Вика. Ви…
Вован. Выыыы…
Вика. Кто…
Вован. Вуууу…
Вика. Ри-я.
Вован. Вуа.
Вика. Примерно.
Вован. Хватит. Завтра за тобой опять придут. Тот же самый. Торгаш.
Вика. Ты говорил – мясник.
Вован. Это синонимы. Знаешь, что такое синонимы?
Вика. Такие злые люди?
Вован. Примерно. Торгаш. Толстый. Запоминай, что говорить. Он спросит, от чего тебе тепло?
Вика. Надо надеть шапку на шапку на шапку и штаны под штаны. Это самое надёжное.
Вован. А ты скажи: тепло, когда ловили и не поймали.
Вика. Но это…
Вован. Это ничего. Он спросит: от чего тебе смешно?
Вика. Пощекотаться можно. Или когда другие смеются.
Вован. А ты скажи: смешно, когда считали и не сосчитали.
Вика. Глупости опять какие-то.
Вован. Ничего не глупости. Ну вот на тебе: впереди снег, позади смерть. Надо что?
Вика. Что?
Вован. Надо идти след в след, чтобы никто не сосчитал, сколько нас было! Понятно?
Вика. Ой, смешно.
Вован. Вот и я говорю, смешно. Так. Ещё он спросит…
Вика. Лучше я тебя спрошу. Ты играл, теперь я поиграю.
Вован. Э!
Вика. Почему у тебя такие большие уши?
Вован. Ну это. Это ну.
Вика. Честно!
Вован. Чтоб на восемь километров слышать.
Вика. Почему у тебя такой большой нос?
Вован. Чтоб на три километра нюхать.
Вика. Почему у тебя такие большие ноги?
Вован. Чтоб шестьдесят километров в час.
Вика. Почему у тебя такой большой голос?
Вован. Так нельзя сказать – большой голос.
Вика. Ну ты же понял. Большой, как море одеял, как лес подушек. Такой, чтобы под ним спрятаться.
Вован. Не, ну не пре-выу-вы-величивай. Нормальный голос. Я им вою.
Вика. Зачем?
Вован. По кайфу выть. Чувствую – не один. Земля большая, как кладбище, и круглая, как цирк. Всегда кто-то где-то воет.
Вика. А почему у тебя такой… я даже не знаю, как это назвать прилично, я ребёнок вообще-то.
Вован. А это так, теперь уже незачем. Раньше нужно было, теперь нет.
Вика. Почему?
Вован. Потому что мы условно моногамны. Пока…
Вика. Что?
Вован. Пока-пока.
Вика. Что?
Вован. Пока один не погибает. Пока не ляжет в снег. Лежит и смотрит на тебя. Снег под ним… под ней… расходится. А там чернота, тёплая. А ты стой, думай о чём-то важном, о последнем чём-то, так надо, говорят, ну а что надо, что надо, кому надо. Лежит и смотрит, смотрит, смотрит… не смотрит. Кровь под ней.
Вика. Можно я тебя обниму?
Вован. Ручей.
Вика. Можно?
Вован. Крови.
Вика. Что с тобой?
Вован. Ничего. Точка в глаз попала.
Ваня. Папочка.
Виола. Мамочка.
Вика. Дочка.
Вован. Торгаш.
Ваня. Медленно.
Виола. Строили.
Вика. Домик.
Вован. Из каш.
Ваня. Мостик.
Виола. Из мяса.
Вика. Машинку.
Вован. Из кости.
Ваня. Папочка.
Виола. Мамочка.
Вика. Дочка.
Вован. И гости.
Ваня. В домике.
Виола. Сделали.
Вика. Аукцион.
Вован. На миллион.
Ваня. Биллион.
Виола. Триллион.
Вика. Кто.
Вован. Победит.
Ваня. Кто погибнет.
Виола. От злости.
Вика. Он.
Вован. Или он.
Ваня. Или он.
Виола. Или он.
Вика. Вы кто это?
Вован. Я кондитер. Видишь, всё у меня толстое.
Вика. А что это?
Вован. А?
Вика. Вот.
Вован. Где?
Вика. Красное…
Вован. Ну?
Вика. Пятнышко.
Вован. Это для красоты. Я тебя лучше кое-где осмотрю и кое-что спрошу. То есть кое-куда приглашу и кое-чем угощу.
Вика. Давайте лучше я вас.
Вован. Вопрос первый, он же третий с конца: от чего тебе тепло?
Вика. Тепло, если шапку на шапку на шапку.
Вован. Так.
Вика. И под куст, под куст, за рощу, чтоб ловили и не поймали.
Вован. Не может быть.
Вика. И штаны под штаны на всякий случай.
Ваня. Ты опять?
Вован. Спокойно. Вопрос второй, он же предпоследний: от чего тебе смешно?
Вика. Пощекотаться можно.
Вован. Так.
Вика. И бежать след в след, потому что нас целый свет.
Вован. Не может быть.
Вика. Чтоб считали и не сосчитали.
Виола. Ты зачем?
Вован. Молчать. Вопрос последний. Вы-ву-вур-ву-воурр-выурр-вьюри-виу-ви?
Вика. Что?
Вован. Выу-вавы-рривы-у?
Вика. Так сразу и не скажешь.
Вован. Вы-ы-ы-ы-а?
Вика. А вам зачем?
Вован. Отве-воу-воу-чай на воп-пы-ррриппы-воу-прос.
Вика. Я не знаю ответа.
Вован. Пауза.
Ваня. Ну!
Виола. Ну же!
Вован. Она человек. Она походит. Я забираю ребёнка.
Вика. Почему у тебя такой большой нос?
Вован. Чтоб на три километра нюхать.
Вика. Почему у тебя такие большие ноги?
Вован. Чтоб шестьдесят километров в час.
Вика. А зачем тебе это всё?
Вован. Чтобы съесть тебя. Беги же.
Вика. Длинное. Коридор.
Вован. Нет, это лес, в котором тебя убьют. Дальше беги.
Вика. Тёмное. Комната.
Вован. Нет, это лес, в котором тебя убьют. Дальше беги.
Вика. Что это, зеркало?
Вован. Нет, это речка, в которой рыбы поют. Дальше беги.
Вика. Больно, осколки.
Вован. Нет, это рыбы, которые воду пьют. Дальше беги.
Вика. Кровь на лице.
Вован. Нет, это дождик, которому всё равно. Дальше беги.
Ваня. Вы извините, что я вас прерываю, но где наш триллион?
Виола. Наличными.
Вован. Нету и не было никогда.
Ваня. Высосать, что ли, тебе глаза, дорогая.
Виола. А я как раз о твоих думаю.
Вика. Дверь на балкон.
Вован. Да, это небо, с которого в нас плюют. Дальше беги.
Вика. Некуда.
Вован. Некуда?
Вика. Там ночь.
Вован. Стой и жди.
Ваня. Пауза.
Виола. Долгая.
Ваня. Замерли.
Виола. Оцепенели.
Вика. Не, ну на фиг. Меня сейчас что, съедят по сюжету? Или что там, убьют, изнасилуют, он вообще кто, волк или человек?
Ваня. А я?
Виола. А я?
Вика. А я в кого играю?
Вован. А мне тут что, разорваться? Ууууу!
Ваня. Ууууу!
Виола. Ууууу!
Вика. Уууууспокоились! А что за вопрос ты задал?
Вован. Это не я, это он.
Вика. Ну он.
Вован. Не, ну я не могу так просто сказать. Типа каждый сам решает, что спросить, чтобы отличить волка от человека. И, соответственно, решить судьбу девочки этой несчастной. Твою судьбу.
Ваня. Да не хотят они ничего решать.
Виола. Придётся нам.
Вован. Только давайте не как обычно, а как надо.
Ваня. Папашу этого в тюрьму, а по дороге растерзать.
Виола. Нельзя.
Ваня. Почему?
Виола. Потому что это ты. А вот мамашу растерзать на месте.
Ваня. Но это ты, я хочу, чтоб ты жила.
Вован. А со мной что делать?
Вика. Так, давайте я пока с балкона уйду, или что это, речка, хуечка, пригорок? Достало, дует.
Вован. Да, давайте чаю выпьем.
Вика. Волки не пьют чай.
Вован. Ну что мы там пьём.
Ваня. Только пусть всё закончится хорошо.
Виола. Или это говно.
Вика. А не песня.
Ваня. Это не со мной было. Это вообще ни с кем не было. Так, лекция. В 1926 году в Йеллоустонском парке убили последнего волка.
Виола. Уроды.
Ваня. Гады.
Виола. Веди себя прилично.
Ваня. Пропали волки – лоси потеряли страх. Стали бесконтрольно размножаться.
Виола. Видит лось лосиху, прыг – и два лося. Видит лосиху, прыг – и четыре.
Ваня. Размножаются и жрут. Травки всякие сожрали, деревца. Это только кажется, что лось милый.
Виола. Он, конечно, милый, но очень много жрёт.
Ваня. Волки в парке были ключевые хищники. Без них всё расстроилось. Пропали волки – возникли койоты. Возникли койоты – пропали зайцы. За зайцами – ястребы и хорьки. А также рыба-ягода пропала.
Виола. Почему?
Ваня. Так, жизнь. Полвека не было волков, и стало ясно: надо их вернуть. Фермеры были против, типа, это же волки, бля, волки, бля, волки! У соседа сожрали коня. Ноги соседке по жопу отгрызли.
Виола. Ну – бывало.
Ваня. Но – не совсем, не всегда и не то чтобы.
Виола. Разок-то можно.
Ваня. В общем, в парке провели голосование. И две трети туристов решили, что с волками прикольней.
Виола. Ура! Голосование!
Ваня. Что лучше: вспоротый живот или от-рубленные ноги?
Виола. Три небольшие войны или пятнадцать эпидемий?
Ваня. Капитализм или новая модель электрической мясорубки?
Виола. Мертвецы или покойники?
Ваня. Голосуем. Кто за то, что с волками прикольней, поднимите левую руку.
Виола. Кто нет, опустите правую.
Ваня. Постановили: вернуть волков. Поехали за ними в Канаду, это далеко, нам туда не надо, поймали тридцать три пары канис люпус окциденталис, сорок четыре часа везли их из Манитобы в Саскачеван, из Альберты в Айдахо…
Виола. Думали, ну его нахуй, выкинем по дороге.
Ваня. Веди себя прилично. Ну, довезли и выпустили.
Виола. А что люди?
Ваня. Людям окей, а мясники и торгаши расстроились. Ходят такие серьёзные: волк – не газ, в чём смысл его дня нас. Волк – не нефть, денег с него нет. Но люди позвали учёных, напоили их настойкой из грибов мочёных, и те сказали: отныне Йеллоустонский парк – лучшее место в мире, чтобы наблюдать за волками.
Виола. Любите смотреть, а? Смотрите внимательно.
Ваня. Возникли волки – пропали койоты. Пропали койоты – возникли зайцы. За зайцами – ястребы и хорьки. Ещё медведи, доедать объедки за волками. А также рыба-ягода вернулась.
Виола. Почему?
Ваня. Так, жизнь. За десять лет волков стало больше в десять раз. И стали они разбегаться. На север, в горы. На юг, в норы. На восток, в поля. И на запад, где горит земля.
Виола. Бежали-бежали, пока не прибежали. Пока их не обнаружили тут.
Ваня. В Москве.
Виола. В высокой траве.
Ваня. В широком рукаве.
Виола. Или где мы там с вами находимся.
Ваня. А в том парке стало совсем хорошо. Лоси перестали жрать и ушли в леса, чтоб их самих не сожрали. Ушли лоси – выросли деревья. Выросли деревья – изменились русла рек.
Виола. Круто! Волки изменили русла рек!
Ваня. Ну, слегка. Но постарались, поменяли карту. И стало всё чуть-чуть по-новому. И реки течь по-новому. И люди жить по-новому.
Виола. И лоси!
Ваня. Всё потому, что кто-то выпустил на волю тридцать три пары волков.
Виола. Вот так вот волки всё наладили.
Вика. Да что стесняться.
Вован. Мы всё наладили.
Ваня. Хорошая песня.
Вика. Хорошая.
Виола. А теперь вы.
Вован. Как-нибудь сами.
Ваня. Мы вам показали, как надо.
Вика. Ну вот и делайте так же.
Виола. Можно импровизировать.
Вован. Туда-сюда.
Ваня. А мы пошли.
Вика. Побежали.
Виола. В тёплую ночь.
Вован. Смешную ночь.
Ваня. Сквозь огоньки.
Вика. Мимо реки.
Виола. С горки – бум.
Вован. По снегу, по снегу.
Ваня. По экрану, по бумаге.
Вика. А вам счастливо.
Виола. Это же вам жить.
Вован. Это же вы люди.
Милая Матерь Божья, эта крашеная доска со смешными фигурами – тебе. Я написал одного из твоих сыновей, Льва Троцкого, его убили в Мексике в 1940 году. Тут есть цитаты из писем, дневников, передовиц и завещаний. Некоторые слова Троцкий правда произносил. Остальные за него произнёс я, Евгений Бабушкин.
ПЕРВАЯ МАСКА – Л., Оборванец.
ВТОРАЯ МАСКА – Наталья, Фрида, Старуха.
ТРЕТЬЯ МАСКА – Бумажный человек, Полицейский.
ХОР.
МУЗЫКАНТЫ.
Л. Вот закрою глаза и увижу лёд.
Наталья. Брось. Вышло солнце. И крестьяне выламывают лозу. Суази-сюр-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Л. Лёд под веком, и вечная степь в снегу, мёртвый тупик, молчание паровоза, двенадцать суток среди метелей. Конвой окоченел. Лёд на сером сукне, лёд на злых молодых ресницах. Ухо у часового, помню, отмёрзло до черноты, но он всё пялился в бескрайний лёд и трусил кричать. Дурак.
Наталья. Очнись. Солнце гуляет по деревням. А именно: Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам. Запиши это.
Л. Помню: распорядитель наших похорон, ничто в шинели, большой чин, шпалы в петлице.
Наталья. Пустые глаза, как рты без зубов. Тонкий, как кнут, спрятанный в рукаве. Кукла человека. Всё хвастался новой формой, выворачивал подкладку, всё показывал шлем изнутри, говорил – а летом у них по уставу фуражки, летом чёрные ремешки на фуражках.
Л. Петлицы с малиновой окантовкой. Лица сына не помню. Но помню петлицы и ремешки.
Наталья. Суази-сюр-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Л. Аминь. Поезд рвёт чернозём, за окном разбитая на квадраты ночь, и вот некогда тёплое море и пароход, забытый во льдах. Серые шинели передают нас друг другу, мы – обрезки червивого мяса в их руках. Гражданина Троцкого Льва Давидовича – выслать – из – пределов – СССР. Гражданина Троцкого Льва Давидовича – выслать – из – пределов – СССР. Однажды я забуду поднять веки, и они смёрзнутся окончательно.
Хор.
Бумажный человек. Смердящие подонки троцкистов, зиновьевцев, бывших князей, графов, жандармов, всё это отребье, действующее заодно, пытается подточить основы нашего государства.
Хор.
Бумажный человек. Народы всего мира в великих битвах завтрашнего дня сметут с лица земли, как былинку, врага народа Троцкого и его шайку, где бы она ни притаилась, какие бы новые козни ни злоумышляла, какими бы новыми предательствами, изменами и подлыми делами она им ни грозила.
Хор.
Бумажный человек.
Л. Приходил человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги.
Наталья. Новости о Серёже?
Л. О нём ничего нет.
Наталья. Что же ты не находишь места?
Л. Вот что, милая. Вот что. Иду я мимо виноградника. Работает старик, усы до земли. Охает. Что ты, спрашиваю? Сердце болит. Почему болит? Да хозяин. Что, бьёт? Нет, с дочерью балуется. Балуется? Насилует. Свою? Нет, мою. А чего хочешь, спрашиваю? Да есть одна мечта, говорит. Ну же, спрашиваю. Штаны новые, говорит! С бляхой!
Наталья. Как по-французски бляха?
Л. Ну а самая, спрашиваю, большая мечта? Так, чтоб не на задницу, а повыше? Да есть одна, говорит. Трактор хочу, говорит!.. Сволочи. Ненавижу Францию.
Наталья. Не худшее место мира. Не ссылка. Не тюрьма.
Л. Ссылка. Тюрьма. Вытяни руку – ткнёшься в кирпич. Хода нет.
Наталья. Суази-сюр-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Л. Тюрьма народов. Добро пожаловать. Здесь никто не знает, как по-французски бляха. Знают только простые слова: есть, спать, Бог, ещё, сдохни. Наступает чужая речь. Крестьянину-французу зазорно копаться в навозе, пусть это делают грязные испанцы, нищие итальянцы, тупые поляки. Сам-то он гражданин чистенький, полноценный. Сам-то он наденет новые сине-бело-красные штаны, с бляхой, и будет нюхать ягоды солнца, он забыл, из чего растёт лоза.
Наталья. Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам.
Л. А лоза-то растёт из говна и трупов. Французский крестьянин выпил столько вина, выдавленного из говна и трупов, что всё забыл. Всё забыл. Он твёрдо помнит лишь господина Рено. Потому что господин Рено продаёт ему тракторы. Вот cкоплю стопку франков со словами «свобода, равенство, братство» и куплю трактор. Свободой, равенством и братством расплачусь за новенький трактор господина Рено.
Наталья. Красиво. Не забудь это записать.
Л. Пустое. Но лозе, чтоб расти, нужно новое говно и трупы – и вот однажды господин Рено покроет тракторы бронёй, и это будут танки. А господин Даймлер покроет бронёй свою продукцию, по ту сторону.
Наталья. И это запиши.
Л. Гром грянет, выйдет солнце, я куплю утреннюю газету, а крестьянин покатится по горам, по лесам на бронированном тракторе господина Рено во славу господина Рено, и он будет весело петь, что броня господина Рено крепка, и она крепка, очень крепка, но не крепче снаряда из пушки господина Даймлера. Я вижу горы и леса, изрытые машинами и равномерно покрытые горящими и догорающими людьми, и будет много чужой речи – такая, и сякая, и эдакая, – потому что перед смертью человек очень разговорчив, все люди.
Бумажный человек. Пауза.
Л. Впрочем, Лев Троцкий не скажет этих слов и записаны они не будут. Поняла, Наташа? Прохожий имеет право на отчаяние, писатель – нет. Шум в голове. Скоро ликвидация.
Бумажный человек. Скоро ликвидация.
Л. Вот за это крестьяне и прозвали меня идиотом. Ходит, высматривает, злится чего-то. Бессмысленный старик. Над поляками не смеётся, тракторы не продаёт. Я им злость продаю, да только не покупают.
Бумажный человек. Пауза.
Л. И у меня были силы всё изменить. Выбросить к чёрту все штаны и тракторы мира. Всё повернуть заново. Сломать эту землю и сделать новую.
Наталья. Землю без смерти?
Л. Хотя бы без господина Рено. Вот закрою глаза и не увижу лица нашего сына. Но эти поля и людей в огне я вижу чётко.
Бумажный человек. Вижу. Чётко.
Наталья. Новости о Серёже?
Л. О нём ничего нет. Где ошибся? Ошибки не было. Или – или. Так или сяк. Жить без границ. Границы, выложенные трупами. И всё-таки этот порядок подкопал себя безнадёжно. Он рухнет со смрадом.
Бумажный человек. Подкопал себя безнадёжно. Рухнет со смрадом.
Л. Вот это надо записать.
Наталья. Запиши.
Бумажный человек. Так и запишем.
Л. Пустое. Повторы. Мало мяса. Я – говорил: приказываю идти и умереть свободными – и люди шли умирать свободными. Говорил: класс угнетателей обречён погибнуть – и мир распадался под ударами моих армий. Почему слова больше не работают?
Наталья. Здесь работают другие слова: солнце, гулять, трава, Париж, люблю. Зачем ты жив? Пиши. Жив, чтобы писать. Мир сломают и без тебя. Завтра. А ты ешь еду, держи меня за руку и пиши. Сегодня. Сейчас.
Л. Шум в голове, лёд в глазах, чужая речь, нет никаких других, нет никакого сегодня, руки увязли во вчера, и я не могу писать. А без меня – не будет никакого завтра. Без меня не будет никакого завтра. Без меня не будет никакого завтра.
Наталья. Брось. Подожди. Вот что. Сказка! Знаешь, как появился виноград?
Л. Виноград?
Наталья. Подожди. Отдыхай. Требую, чтоб ты отдыхал. Смотри на солнце, щурься. Трогай мою руку. Слушай птиц.
Л. Птиц?
Наталья. Виноград. Знаешь, как он появился? Собака родила кусок дерева.
Л. Откуда это?
Наталья. Из книг. Оресфей, сын Девкалиона, сына Прометея, жил себе и жил. Вот как мы. И остался он один. Вот как мы. Он завёл собаку. Вот как нашу. И она родила кусок дерева.
Л. Хорошо было твоим грекам: крепко знали, где напортачили, и погибали, не сходя с места.
Наталья. И вот Оресфей, сын Девкалиона, сына Прометея, в яму закопал этого собачьего сына, и вырос виноград.
Л. Новости о Серёже?
Наталья. О нём ничего нет.
Л. Суази-сюр-Эколь, Шайи-ан-Бьер, Буа-ле-Руа.
Наталья. Баланкур-сюр-Эссон, Понтьерри-Сен-Фаржо, Ле-Шато-де-Дам. Путешествия позади, мы обречены на Францию, и о Серёже ничего нет.
Л. Вот что, Наташа. Вот что. Приходил человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги. Видимо, из префектуры, чиновник с лицом неумелого подлеца. Сыпал намёками. Спросил, читал ли я газеты.
Наталья. Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?
Бумажный человек. Мы просим нынешнего министра внутренних дел без фраз и без промедления выдворить Троцкого. В случае надобности мы ему поможем.
Л. В отношениях Франции и Советского Союза, говорит этот человек, наступили перемены. Положительный поворот. Добрая воля. Мирные инициативы.
Бумажный человек. Во Франции нет места опасному агитатору.
Л. Троцкому лучше покинуть страну, говорит этот человек из префектуры. Срочно, говорит человек.
Бумажный человек. Троцкому Льву Давыдовичу.
Наталья. Я… устала. Мы успеем собрать вещи?
Л. На дворе тридцать пятый, нравы невиданно смягчились, Европа стара и деликатна, серых шинелей не будет. Никаких лишних неудобств, если пропадём тихо. Мы пропадём тихо?
Наталья. Мы пропадём.
Л. Ты была со мной в Петрограде, Париже, Лондоне, Вене и Вашингтоне.
Наталья. И в Стамбуле.
Л. Впереди ещё много чужих столиц. Много работы!
Наталья. И о Серёже ничего нет.
Л. Наш сын, должно быть, уже в земле. Я люблю тебя.
Бумажный человек. На воротах виллы третьего дня появилось объявление – «Продаются собаки». Покидая Францию, Троцкий должен расстаться со свирепыми псами, сторожившими его покой. Секретаря, подошедшего к воротам, журналисты спросили: зачем продаются собаки? Быть может, Троцкий нуждается в деньгах?
Л.Быть может, Троцкий и нуждается в деньгах, но собаки ему, во всяком случае, больше не нужны.
Хор.
Бумажный человек. Советский народ и вслед за ним и вместе с ним все миллионы рабочих и трудящихся всех стран и всех народов клеймят презрением и ненавистью Троцкого – врага народа.
Хор.
Бумажный человек. Троцкий – враг народа; с этим названием после приговора Верховного Суда вошёл он сейчас в сознание миллионов.
Л.Ха!
Бумажный человек. Проклятием они покрывают его имя. В предвидении великих новых битв с тем большей ненавистью говорят они о нём, укрывшемся под охраной ещё не павших капиталистических твердынь.
Хор.
Л. Вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна. И отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории.
Хор.
Оборванец. Привет, Старуха.
Старуха. Привет, Оборванец.
Оборванец. А у меня два песо. Эй, Старуха, хочешь, куплю твою любовь?
Старуха. А у меня три песо. Куплю трёх таких женихов, как ты, Оборванец.
Оборванец. Эй, публика! Денег дай.
Старуха. Зачем тебе деньги? Хлеба возьмёшь?
Оборванец. Давай-давай! Зачем хлеба? В самой главной лавке на самой верхней полке стоит портрет нашего президента. Куплю его, буду вылизывать ему щёки и громко петь.
Старуха. Зачем щёки?
Оборванец. А потому что жопу на портретах не рисуют.
Старуха. А зачем петь?
Оборванец. От радости.
Старуха. Чему радоваться? Хлеба-то нет.
Оборванец. Зато президент есть! В костюмчике! Улыбается!.. Давай любовь.
Полицейский. Разойдись. Всех поколочу. И тебя, Старуха. И тебя, Оборванец.
Оборванец. Зачем ты бьёшь людей, сеньор Полицейский?
Полицейский. Люблю это дело. Ты всё плачешь, Старуха. Ты всё попрошайничаешь, Оборванец. А я всё колочу.
Старуха. Я не пла́чу.
Полицейский. Что ж тогда глаза мокрые, дура?
Старуха. А у меня убили сына. Расстреляли в далёкой стране и положили мимо земли. Мне снятся его кости и клетчатая рубашка, и глаза плачут сами.
Оборванец. А я не попрошайничаю. У меня слишком старые руки и длинный язык. С такими данными только в уличные актёры.
Полицейский. Чепуха. Всё на месте – две ноги, две руки, язык не торчит. Поколочу.
Оборванец. Недолго тебе колотить. К нам плывёт товарищ Троцкий на длинном стальном корабле! Враг полицейских и вождь оборванцев. Он сам тебя поколотит.
Старуха. Он вернёт мне сына?
Оборванец. Все мертвецы покойники. Но ты станешь меньше плакать.
Старуха. Тогда я пойду за ним. Почему бы не пойти за хорошим человеком?
Полицейский. Чепуха. Троцкий старик, и у него жена старуха. Они умирать сюда приехали.
Старуха. Если люди хорошие, почему не положить их в нашу землю.
Оборванец. Он ещё поднимет нашу землю! Эй, сеньор Полицейский! Не боишься замахнуться так, что дубинка выпадет?
Полицейский. Ничего я не боюсь! Разойдись! Разойдись! Разойдись! Разойдись! Разойдись!
Хор.
Полицейский. Разойдись!
Фрида. Здравствуйте, Троцкий. Была я в этом вашем Париже. Кошачье дерьмо!
Л. Это точно. Здравствуйте, Фрида.
Фрида. Вы что, весь мир объездили?
Л. Меня выгнали из Советского Союза, Турции, Австрии, Великобритании, Франции, Норвегии. И ещё из Северо-Американских Соединённых Штатов.
Фрида. Все эти страны кошачье дерьмо. Вы понимаете? Мексика вас не прогонит. Мексика хочет вас. Слышите?
Л. Ничего я не слышу. Ночь. Дыхание. Темень.
Фрида. Такая моя страна. Такой мой город, самый большой в мире, больше вашего дерьмового Парижа. Громкие люди и тихие улицы. Когда люди выпьют водки, они кричат. Когда их бьют, они молча смотрят в землю. Но сейчас они ждут. Вам дальше не надо бежать.
Л. Да и некуда. Ещё немного – упаду с кромки. Сошёл с корабля и понял: Новый Свет, последний берег. Дышать легче.
Фрида. Я сегодня видела уличных циркачей. Думала, будет пьеска про сбежавшую служанку и четыре подзатыльника, а они давали спектакль про то, как Троцкий в Мексику приехал. Они все пьяные были, но это само собой, они же актёры.
Л. А я вот не понимаю театр. Врут, кричат, руками машут.
Фрида. Улица гибнет, все бегают по конторам, прячутся по квартирам и спят в кино. Вы должны их увидеть, этот люд, это последние уличные актёры Мехико. Они ставят шатёр поперёк проспекта, катаются по земле и мочатся на ходу, все их боятся, они плюют на сильных и воруют у сытых. Кстати, там много людей из России, бывших белогвардейцев. Сбежали от вас и стали отличными циркачами. Что-то поняли про жизнь. Почему вы грустный?
Л. Просто я не знаю, что делать. Раньше знал, теперь нет. Дурь одна.
Фрида. Если трудно, если горе, если чёрт знает что, иди к художнику. Он возьмёт доску. Большую такую доску. И нарисует на ней счастье. Большое такое счастье. Надо только рассказать ему всё горе целиком – как хозяин насилует твою дочь, как опухоль жрёт твоё тело, как лошадь умерла. Художник нарисует тебя здоровым, хозяина мёртвым, лошадь живой. Дева Мария услышит молитву, если художник хороший, а доска крепкая. Такой в Мексике обычай. Любите чудеса?
Л. Ну уж нет. Однажды видел, как Папа Римский исцелял фальшивых калек по радио. Попы торговали грязной водой.
Фрида. Попы дрянь. Но чудеса не в лавке церковника. Вот я перед вами со всеми горестями. Где чудо? Где счастливая доска?
Л. Я вам жаловаться должен, а не вы мне. Вы же художница, а не я.
Фрида. Нет, вы. Вы пишете кровью и временем.
Л. Девочка! Кровь холодеет. А время от меня отказалось.
Фрида. Мы будем веселиться. Мы потом всем головы своротим, а вначале будем веселиться. Чтобы очистилась кровь. Есть вкусное мясо, пить вкусную водку, гулять с мужчинами и женщинами. Как ваша жена?
Л. Спит. В вашей стране опасно-мягкие постели, Фрида. Спасибо, что приютили нас. А где ваш муж?
Фрида. Устал. Можно и так это назвать. Диего терпит, когда я сплю с девочками, но не терпит даже присутствия других мужчин, тем более таких. Чувствует запах. Очень страдает и потому трахается с кем попало, вот с сестрёнкой моей, или совсем с незнакомыми, это всё от особой печали чувств. Ревнует. Он огромный, огромный. У него умные глаза хищника, но у вас, кажется, такие же, он плохой художник, хуже меня и вас, он пишет маслом, а вы кровью и временем. Мы одни в доме. Вы много людей убили?
Л. Чуть-чуть.
Фрида. Говорят, много. Расстрелы. Как можно расстреливать? Пуля – это больно.
Л. Однажды я приговорил одного человека к смерти. Это был первый смертный приговор в Республике. Потом ещё несколько. Знаете, я никогда не видел всех этих покойников. Я видел бумагу и свою подпись на бумаге. Я не очень-то верю в смерть. Смерть – это бумага. Теперь где-то далеко есть такая бумага и на меня. И однажды ко мне придёт человек, и я не увижу ничего, кроме бумаги. Спрашиваете, как можно убивать во имя будущего, где не будут убивать? Солнце печёт, я моложе, чем вчера, и меня не волнуют парадоксы, у меня на них осталось мало времени.
Фрида. Пуля – больно.
Л. Определённо, времени на них нет.
Бумажный человек. Вчера мне было так плохо, так грустно, ты не можешь себе представить, до какого отчаяния может довести человека такая болезнь, я чувствую омерзительную дурноту и не знаю, чем это объяснить, а иногда – жуткую боль, которая ни от чего не проходит.
Фрида. Я волнуюсь, я девчонка. Я ровесница ваших дел. Родилась, а имя Троцкого уже гремело. Война, революция. Вечная ссылка. Вечная! Ссылка! Вы бежали из вечной ссылки в год, когда я появилась на свет. Я видела снег на крыше гор, но как это – бежать по равнине, полной снега? Я росла, а вы бежали по сердце в снегу и готовились вертеть планетой. В десять лет мне приснилась птица с грудями, но без головы. В тот год вы сделали революцию.
Л. Дикие сны.
Бумажный человек. Да, это я, именно я и никто другой, это я мучаюсь, впадаю в отчаяние и всё такое. Не могу много писать, потому что очень трудно наклоняться, не могу ходить, потому что ужасно болит нога, от чтения быстро устаю – впрочем, и читать особенно нечего, – остаётся только плакать, да и на это иногда нет сил.
Фрида. В год, когда я полюбила глаза хищника и вышла за Диего, – вас изгнали из мира, который вы создали.
Л. И вот я здесь. В мире, который заполнили вы.
Фрида. Знаете, кто я?
Л. Фрида Кало. Художница. Красивая хромая женщина с собачьим лицом. Пламенная троцкистка, как погляжу.
Бумажный человек. Я заметила, что потеряла зонтик, и мы вышли, чтобы его найти; вот так я и оказалась в автобусе, который разорвал меня в клочья. Столкновение произошло на углу, перед рынком Сан-Хуан. Трамвай ехал медленно, но водитель нашего автобуса был молод и нетерпелив. Трамвай повернул – и наш автобус оказался зажатым между ним и стеной. От толчка нас всех бросило вперёд, и обломок одной из ступенек автобуса пронзил меня, как шпага пронзает быка. Какой-то прохожий, видя, что я истекаю кровью, взял меня на руки и положил на бильярдный стол.
Фрида. Леон, я вам расскажу ночь. Мне снились пустыня и кот. Не каменистая пустыня приграничья, прозрачный кустарник и язвы лачуг, а просто большое место, полное солнца и песка. И там был дикий кот с треснувшим черепом. Красивый. Ещё живой. Ворочался в песке, щурил жёлтые глаза и кричал. Кровавая дыра в затылке. Коты не издают таких звуков. Куда-то ползёт, волочит лапы и кричит. Кричит, ползёт, щурится. Закрыть глаза, взять камень и добить его, но руки были примотаны к телу. Я проснулась – тут, в кровати, в комнате, в доме, в сердце самого большого города земли – и поняла, что это я кричу от боли.
Л. Все кричат, Фрида.
Фрида. Я женщина, сломанная во всех местах. Боль. Катастрофа. Старый врач обнимал мою ногу и считал переломы. Одиннадцать. А ещё дырка в животе, позвоночник в труху и стальная палка во влагалище. Боль. Полжизни со мной. Всю жизнь. Мне будет не страшно умирать, потому что я умираю каждый вечер. Все боятся исчезнуть. Я не боюсь. Мне больно.
Л. Всем больно, Фрида.
Фрида. Плохой ответ. Как вы смеете молчать, когда вам больно? Как смеете, когда мне больно? Сколько боли нужно, чтобы вы заговорили? Вы приехали помирать в тёплые страны или поступите как мужчина? Один день без революции – кровь! Один день без вас – катастрофа! Со мной это случилось лишь раз, в одном ударе, в крике боли, а с ними, со всей планетой, – это каждый день, по капельке боли, огромная сломанная жизнь. Почему вы молчите? Я жду, Троцкий!
Бумажный человек. Если так будет продолжаться, то лучше бы меня убрали с этой планеты.
Фрида. Впрочем, что мне с вас. Однажды вы освободите всех. Рабочих от пота и злобы. Учителей от нищеты и лжи. Врачей от бессильных слёз и писателей от бумаги и лишних слов. Что мне с вашей победы? Я-то останусь в рабстве. Освободите меня от тела, Троцкий! Я убью его! Я кормлю его! Я одеваю его. Оно трахается с другим телом, пока я лежу и представляю немыслимые оттенки жёлтого с красным! К чёрту его!
Л. Я писатель, а не смерть.
Фрида. Простите. Простите. Знаете, почему улицы притихли? Знаете, почему молчат циркачи? Они ждут. Люди знают, что к ним приехал вождь мировой революции товарищ Леон Троцкий. Смерть, а не писатель. Он вёл красную от крови армию сквозь снег, который они видели только на крыше гор. Они ждут. Вскиньте кулак, и они выйдут на улицы. Народ будет петь, если вы захотите. Народ будет петь ваше имя.
Л. Сменится музыка – запоёт иначе. Песни дёшево стоят. В Германии миллионы ходят за вскинутым кулаком. И в бывшей моей Республике тоже весело поют, с каждым годом всё веселей.
Фрида. Вы нарисовали Республику, а ученики заляпали всё мазнёй. Возьмите ещё одну доску. Я пойду с вами. Буду ваша Фрида, ваша хромая тень. Буду вам кистью. Возьмите людей. У людей винтовки. Нужна красная краска. Президент – жадный и глупый коротышка, ткни его – упадёт, задрыгав ножками. Нужна чёрная краска. Полиция боится. Рабочие приросли к станкам, а конторщики к арифмометрам. Отдирать надо с кровью. Всё содрогнётся от нас. Хотите маленькую коммунистическую республику у подножья гор? Нужна белая краска.
Л. Бросьте. Подождите. Вот что. Сказка! Знаете, как один фашист целый город захватил?
Фрида. Я знаю сказки только про кровь.
Л. Вы такая молодая, а я такой старый. Я разучился так кричать. Слушайте. Был в Италии один фашист, и недурной поэт при этом. Писал звонко. Сошёл с ума, как все тогда сошли. Собрал солдат и взял город. Жалкий прибрежный городишко с испуганными горожанами. Поэт изящно правил, написал конституцию в стихах, пригласил в министры скрипачей и трубачей, даже палачом у него был ювелир. Потом приплыли другие фашисты, не такие звонкие, развернули свои корабли поудобнее, дали залп по стенам, по ратуше, по дворцу и по всей этой музыке, и поэт сдал свой фальшивый город-государство – реальности.
Фрида. Нет.
Л. Так и было. Город назывался Фиуме, и было это в 1920 году. А поэта звали Габриеле д’Аннунцио, и его книги есть в вашей библиотеке.
Фрида. Но он победил. На год, но победил. Это важно.
Л. Важно, что ему было плевать на людей, если они не играют на скрипке, и был он редкая скотина.
Фрида. Я-то вам верю. Но моё сломанное тело не верит.
Л. Мне не нужен город, Фрида.
Фрида. Я знаю, что вам нужно, Леон.
Л. Мне нужен весь мир.
Бумажный человек. Так и запишем.
Л. Привет рабочим, колхозникам, красноармейцам и краснофлотцам СССР из далёкой Мексики.
Хор.
Л. Цель Четвёртого интернационала – распространить Октябрьскую революцию на весь мир и в то же время возродить СССР, очистив его от паразитической бюрократии.
Хор.
Хор.
Л. Достигнуть этого можно только путём восстания рабочих, крестьян, красноармейцев и краснофлотцев против новой касты угнетателей и паразитов.
Хор.
Старуха. Охота! Охота! Я видела, мужчина с нежными руками мясника собирал по деревням людей и ружья, он говорил – охота. Пять песо давал! Но я старая, чтобы держать ружье.
Оборванец. На кого охота?
Старуха. На зверя.
Оборванец. На кошку, что ли?
Старуха. Нет.
Оборванец. На зайца, что ли?
Старуха. Нет. А что, других зверей в Мексике не осталось?
Оборванец. В Мексике-то? Нет. Все либо сверкают глазами и воруют соседское мясо, как кошки. Либо прячутся по кустам и срут себе на лапы, как зайцы. Один остался лев, да и тот Троцкий.
Полицейский. Разойдись! Разойдись! А впрочем, сойдись. У тебя есть радио, Оборванец?
Оборванец. Я сам себе радио.
Полицейский. Слушайте последние новости. В Троцкого стреляли. Стреляли!
Старуха. Он живой?
Полицейский. Окна – в труху. Двери – в труху. Спальню ему изрешетили. Целого места нет. А к Троцкому как раз внук приехал. Говорят, у старика и так поубивали всех детей, а тут пальба, парень выскочил, бац – ему палец на ноге отстрелили. Он такой: «Дедушка!» А дед на полу. Смешно?
Старуха. Он живой?
Полицейский. Никого, конечно, не нашли. Охотники пропали в ночи.
Старуха. Он живой?
Полицейский. Он живой. Пули прошли мимо. Троцкий с семьёй бросился на пол и остался жив. Везёт сукиному сыну.
Старуха. Кто однажды жил – не умрёт.
Оборванец. Смерть кактусам!
Полицейский. При чём тут кактусы, Оборванец?
Оборванец. Ура! Ура! Ура! Слава нашему президенту и смерть кактусам!
Полицейский. Слава президенту! Слава президенту! А теперь объясни.
Оборванец. Да это ж кактусы виноваты, что Троцкий живой. Потому что водку делают из кактусов, сеньор Полицейский. Я по себе знаю: такая от неё бывает дрожь, что даже хер из рук валится. А тут – ружья. Они-то потяжелее хера. В следующий раз нанимайте трезвых убийц, сеньор Полицейский.
Полицейский. Разойдись! Разойдись!
Л. Нам дали ещё один день жизни, Наташа.
Наталья. Вышло солнце. Хочешь покормить кур? Хочешь, почитаем? Хочешь музыки?
Л. Лучше чаю.
Наталья. Жарко. Через дорогу сидят крестьяне. Смотрят. Ждут. Щурятся.
Л. И чего они сидят? Чего смотрят? Чего ждут? Впрочем, я уже не сержусь. Не они, так их дети. Путешествия позади, мы обречены на Мексику. И ни о ком никаких новостей. Это последний адрес Троцкого. Рио Чурубуско, четыреста десять.
Наталья. Снова приходил этот человек. Вроде бы из новых твоих почитателей. В руках бумага и ничего кроме бумаги.
Л. Скоро я его приму. Скоро. Трудно быть человеком, с которым всё произошло. Осталось пить чай, разводить кур, целовать тебя. Тихая старость Лейбы Давидовича Бронштейна. А Льву Троцкому осталось несколько строк. Жить в книге. Всё, что осталось. Лечь в книгу. Умереть в книгу. Лицом в бумагу.
Наталья. Ты мог cпеть и плюнуть кровью посередине песни, чувствуя пулю треснувшими позвонками. Ты мог задохнуться от ярости, заклиная людей на площадях. Ты мог сто раз пропасть где угодно. И я так счастлива, что ты ещё живой. Самый живой человек на свете.
Бумажный человек. Покончила с собой проживавшая в Берлине дочь Троцкого, Зинаида, по мужу Волкова. Она жила при отце в Турции, но затем получила, по болезни, разрешение на временное проживание в Германии. Срок визы недавно истёк, и Волковой было предложено покинуть страну.
Наталья. И ты рядом.
Бумажный человек. Оставшись одна в квартире, дочь Троцкого заперлась в своей комнате и открыла газ. В комнате нашли записку следующего содержания: «Позаботьтесь о моём мальчике. Умираю из-за болезни и отчаяния».
Л. И я тоже счастлив.
Бумажный человек. Рана ещё слишком свежа, и мне трудно ещё говорить как о мёртвом о Льве Седове, который был мне не только сыном, но и лучшим другом. Но есть один вопрос, на который я обязан откликнуться немедленно: это вопрос о причинах его смерти.
Л. Выпьем ещё чаю.
Бумажный человек. Мы живём с женой эти дни так же, как жили всегда, только под гнётом самой большой утраты, какую нам пришлось пережить.
Л. Читал газеты.
Наталья. Только и делаешь, что читаешь газеты. И охота тебе знать про новое платье Рузвельта и телят с двумя головами?
Л. Читал, что Буланова расстреляли. Того, с ремешками. Нашего конвоира. Распорядителя похорон.
Наталья. Опять просто так?
Л. Нет. Назвали троцкистом и пустили пулю в спину.
Бумажный человек. Признан виновным в попытке отравить Н.И. Ежова раствором ртути, который распрыскивал из пульверизатора в его кабинете.
Л. Цирк.
Наталья. Вот так и Серёжу, наверно, убили.
Бумажный человек…довёл до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства – другую… арестовал двух моих зятьёв, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез.
Л. Он такой… Рассказывал… Помнишь?.. Хотел идти в актёры. Это от тебя у него. Я-то не понимаю театр. Врут, поют, руками машут.
Наталья. Говори, говори.
Л. А потом Серёжа любил двигатели. Двигатели я понимаю. Я только не понимаю, зачем расстреливать за двигатели. Они видят контрреволюцию в двигателях. В шатунах и шестерёнках. Они не видят, что сами они – контрреволюция. Сами они шатуны и шестерёнки. Шестерёнки и шатуны.
Наталья. Говори.
Л. В детстве мне снилось, я первый, один на весь мир человек, и от моего слова зависит всё. Бормочу впотьмах – и от голоса рождаются звери и люди. Назвал чьё-то имя – и вот он рядом.
Наталья. Назови же.
Л. Зина. Нина. Лёва. Серёжа.
Бумажный человек. Тук-тук.
Л. Я довольно много жил и произнёс довольно много слов. И теперь мне кажется, даже в одинокие минуты, что вокруг довольно много людей, и все смотрят на меня. И ждут от меня… довольно многого. Хотя самим пора бы пошевелиться.
Бумажный человек. Тук-тук.
Наталья. Пришёл человек, в руках бумага и ничего кроме бумаги. Что это значит?
Л. Наташа. Наташа. Наташа. Помнишь тот наш день? Тридцать семь чёртовых лет назад?
Наталья. Было солнце, как сейчас. Был Париж. И ещё совсем мало автомобилей. Я спросила: вы что же, Троцкий, думаете, что никогда не умрёте?
Л. И я ответил: кто однажды жил – не умрёт.
Наталья. И я обняла тебя.
Л. В Мадриде, в одиночной камере, приговорённый к смерти нацарапал женский портрет по камню камешком. Я водил пальцем по этим каракулям и называл твоё имя. На фронте, когда давил Деникин, девчонка с красным пятном на груди орала от страха и смотрела сквозь меня пустеющими прекрасными глазами, похожими на твои. Раздавленная автобусом художница корчилась в руках врача. Миллионы женщин. Мужчин. Друзей. Это всегда была ты. Одна ты.
Наталья. Спасибо.
Л. Этот человек – ко мне. Подожди в соседней комнате.
Наталья. Хорошо.
Л. Я вас ждал. Довольно долго.
Бумажный человек. Да.
Л. Вы что-то принесли. Наверно, рукопись.
Бумажный человек. Да.
Л. Сейчас я открою папку, и там будут пустые листы.
Бумажный человек. Да.
Л. Бумага и ничего кроме бумаги. Долго вы шли. Я успел многое.
Бумажный человек. Да.
Л. Пустое. Дайте бумагу сюда. Я буду читать пустые листы. Буду дёргать пустой рукой. Я повернусь к вам спиной. У вас минута.
Хор.
Старуха. Что теперь будет, сеньор Полицейский?
Полицейский. Разойдись! Поколочу! Устроили цирк!
Старуха. Эй, публика! Что будет дальше?
Полицейский. Не слушайте дурную бабу. На вверенном мне участке происшествий не обнаружено. Птиц пролетело – одна штука. Один мужской и один женский крик.
Старуха. Эй, публика! Что завтра?
Полицейский. Театр закрыт! За углом теперь кино. Там всё как настоящее. Приказываю снять маски!
Старуха. Куда нам идти?
Хор.
Старуха. Куда нам идти?
Полицейский. В никуда! Ничего не будет! Моё время! Моё время! Моё! Маски долой! Разойдись! Разойдись! Пошли! Все! Вон!
Наталья. Высокое (и всё повышающееся) давление крови обманывает окружающих насчёт моего действительного состояния. Я активен и работоспособен, но развязка, видимо, близка. Эти строки будут опубликованы после моей смерти.
Бумажный человек. В могилу сошёл человек, чьё имя с презрением и проклятием произносят трудящиеся во всём мире, человек, который на протяжении многих лет боролся против дела рабочего класса и его авангарда – большевистской партии.
Наталья. Я сохраняю за собою право самому определить срок своей смерти. «Само-убийство» (если здесь это выражение уместно) не будет ни в коем случае выражением отчаяния или безнадёжности. Мы не раз говорили с Наташей, что может наступить такое физическое состояние, когда лучше самому сократить свою жизнь, вернее, своё слишком медленное умирание.
Бумажный человек. Когда советское правительство выслало из пределов нашей родины контрреволюционера, изменника Троцкого, капиталистические круги Европы и Америки приняли его в свои объятия. Это было не случайно. Это было закономерно. Ибо Троцкий уже давным-давно перешёл на службу эксплуататорам рабочего класса.
Наталья. Каковы бы, однако, ни были обстоятельства моей смерти, я умру с непоколебимой верой в коммунистическое будущее. Эта вера в человека и его будущее даёт мне сейчас такую силу сопротивления, какую не может дать никакая религия.
Бумажный человек. Троцкий, организовавший злодейское убийство Кирова, Куйбышева, Горького, стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен, злодеяний. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона и убийцы на челе. «Правда». 28 августа 1940 года.
Наталья. Наташа подошла сейчас со двора к окну и раскрыла его шире, чтоб воздух свободнее проходил в мою комнату. Я вижу ярко-зелёную полосу травы под стеной, чистое голубое небо над стеной и солнечный свет везде. Жизнь прекрасна. Пусть грядущие поколения очистят её от зла, гнёта, насилия и наслаждаются ею вполне. Л. Троцкий.