В тот июньский вечер Рита вернулась домой позже, чем всегда. Она задержалась на работе, потом долго шла по светлым и пустынным ленинградским улицам. Рита очень устала, опухшие ноги плохо слушались ее. Раньше она и не представляла себе, какой это тяжелый труд — стирка белья, когда счет ему идет на сотни и тысячи штук. В прачечной, где она теперь работала, было сыро и душно. В больших глубоких котлах постоянно булькала серая вода, покрытая крупными мыльными пузырями. Белье, в основном солдатское, медленно ворочалось, как будто было живым. Тяжелыми кипами его приходилось сваливать в котлы, потом вытаскивать оттуда; набухшее водой, оно становилось очень тяжелым.

После блокадной зимы Рита была слаба, быстро уставала. Но старалась никому не жаловаться. Разве другим легче?

Все работают. И не по восемь часов, как до войны, а по двенадцать или того дольше. Всякая работа в блокадном Ленинграде считается важной, фронтовой.

Рита медленно шла по пустынным улицам, прислушиваясь к привычному грохоту рвущихся в отдалении снарядов. Потом грохот усилился, стал совсем близким. Рита ускорила шаг, и тут ее остановила женщина с повязкой на рукаве.

— В укрытие! Не слышишь, что ли? — строго сказала женщина и потащила Риту под арку ворот.

Серая труба громкоговорителя повторяла уже в который раз: «Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение транспорта прекратить! Населению укрыться!»

— Вот еще, укрываться! — проворчала Рита. — Не первый день стреляют, кажется, давно привыкли.

Несколько разрывов раздалось почти рядом. Один снаряд попал в дом напротив. На мостовую посыпались штукатурка и кирпичи, зазвенели осколки стекол в давно разбитых окнах.

— Давай туда! — крикнула женщина. — Надо помочь людям.

Они побежали через улицу к дому, над которым поднималось густое, тяжелое облако розовато-серой пыли.

— Жертвы есть? — запыхавшись, спросила женщина у дежурной пострадавшего от обстрела дома.

— Не должно быть на этот раз, — сказала дежурная. — В пятый этаж угодило, а наверху никто не живет. Всех переселили вниз. Там все-таки, сама знаешь, надежнее.

— Ну хорошо. — Женщина с повязкой повернулась к Рите: — А ты, девонька, такие слова брось — «еще укрываться, привыкли». Ранит тебя или убьет зря, от этого кому выгода? Фашистам. Так мы им, кажется, не собираемся помогать.

Она не позволила Рите уйти, пока не прекратился обстрел. Из-за всего этого Рита и пришла домой позже обычного.

Привычно вставила ключ в замок и вдруг заметила, что в дырочках почтового ящика что-то белеет.

«Неужели письмо?» — У нее замерло сердце. Почта давно не приносила ей писем. Пальцы девушки дрожали, когда она открывала ящик: может быть, от усталости, может быть, от тревоги. Кто знает, что несет письмо? Слишком уж часто белые треугольнички служили вестниками беды, сообщали о гибели родных и близких. За страшную блокадную зиму Рита потеряла почти всех родных. Последним она лишилась отца. Он не захотел уехать из Ленинграда, работал на заводе, делал снаряды для фронта. Отец так и умер у станка. Свалился, когда от голода, холода и постоянного напряжения иссякли последние силы. Товарищи подбежали к нему — он не дышал. С тех пор Рита жила совсем одна.

— От кого письмо? — с тревогой проговорила она, не замечая, что думает вслух.

Но в ящике было не письмо. Рита достала повестку.

Она хорошо знала этот дом. Прежде там помещался клуб служебного собаководства, и Рита в нем постоянно бывала. Но что там делать сейчас? Уже десять месяцев длится блокада Ленинграда. В городе давно не осталось ни одной собаки. Ни собак, ни кошек, никаких животных вообще.

У себя в комнате Рита подошла к столу, взяла старенький примус и поболтала его. Слабо заплескался керосин. Она обрадовалась: все-таки можно согреть чайник. Подкачала примус, вытащила из противогазной сумки, которую постоянно носила на боку, кусок хлеба — остаток дневного пайка. Хлеб был уже настоящий, необычайно вкусный, — не тот, что ели в минувшую зиму. Зимой в хлеб чего только не примешивали! И молотую древесину, и пыль, сметенную со стен складов, где раньше держали муку. Теперь обходились без этого. Через Ладогу в Ленинград везли продовольствие: зимой — по льду, летом — на пароходах и баржах. Хлеб теперь был настоящий, и давали его больше, чем зимой, но после долгих месяцев голода Рита никак не могла наесться. Получая дневной паек, с трудом удерживалась от того, чтобы не проглотить его сразу. Днем часто засовывала руку в сумку противогаза и отщипывала по кусочку. Сейчас можно съесть весь остаток. Рита нарезала хлеб тоненькими ломтиками и стала поджаривать на огне. Поджаренный хлеб вкуснее, а главное, съедается не так быстро.

Рита жевала горячие ломтики, запивала дымящимся кипятком и все думала о повестке, о доме на улице Рубинштейна. Когда она попала в этот дом в первый раз?

Пожалуй, с тех пор прошло почти десять лет — больше половины всей ее жизни. Ей пришлось пойти туда из-за Джальмы.

Когда Рите исполнилось девять лет, ей подарили щенка. Рита не сразу поверила такому счастью. Ей давно хотелось иметь собаку. Много раз она заводила об этом разговор: «Я сама буду за ней ухаживать. Сама буду кормить, гулять с ней». Мама только качала головой: «Видишь, как у нас тесно, в комнате не повернуться. Куда же еще собаку приводить?»

Рита вздыхала, слушая маму. Все равно она продолжала мечтать о собаке, только уже не надеялась, что мечте суждено сбыться. И вдруг папа принес это пушистое серое существо. Теплый живой комок дрожал в Ритиных руках и тыкался в ладони мокрым холодным носом.

— Это за твои пятерки, — сказал папа, — за то, что хорошо учишься. Мы с матерью прикинули — найдем ей уголок как-нибудь.

Рита тихонько гладила щенка по мягкой шерстке:

— Джальма, миленькая моя!

Щенок уже знал свое имя. Услышав его, он начинал радостно вертеть хвостом. Больше он ничего еще не умел. Но много ли можно требовать с такого крохотного существа?

— Ты у меня самая красивая, самая умная, — шептала Рита в ухо Джальме.

Потом, уже в клубе на улице Рубинштейна, она поняла, что ее Джальма вовсе не особенная — обыкновенная немецкая овчарка не очень чистой породы. В клуб приводили собак-чемпионов, собак-знаменитостей. Расчесанные и ухоженные, словно только что из парикмахерской, они важно ходили, позвякивая медалями.

Рите было интересно смотреть на этих знаменитых псов. Только для нее все равно самой лучшей оставалась Джальма. Самой лучшей, самой умной, самой понятливой. Она же и правда понимала свою хозяйку с полуслова. Рита шептала ей что-то в ухо, и Джальма вертела хвостом или старалась лизнуть Риту в лицо.

Еще тогда, когда Джальма и уши не умела держать, Рита твердо решила, что ее собака не останется простым Домашним существом, четвероногим товарищем детских игр и забав. Джальму ждала совсем другая жизнь.

Рита уже читала о собаках, охраняющих государственные границы, о собаках-ищейках, которые помогают раскрывать преступления. Если на это способны другие, то уж ее Джальма способна наверняка.

А Джальма росла и менялась на глазах. За год из серого комочка она превратилась в большую, взрослую собаку с длинными ногами, прямой рыжевато-черной спиной и острыми клыками, которые устрашающе сверкали, когда она сердилась или зевала от скуки.

Рита разузнала, что есть особые школы, где обучают собак. Она расспрашивала пионервожатую, подруг и наконец получила адрес.

— Пойди туда в воскресенье, — посоветовали ей, — спроси Петра Семеновича Бурака. Там районная дрессировочная площадка, а Петр Семенович — инструктор-дрессировщик.

Собак дрессировали на просторном, заросшем травой пустыре за высоким глухим забором. Впрочем, «глухим» забор был для всех, кроме ребят из окрестных домов. Они-то знали, что в заборе есть щели и лазы. В часы, когда шли занятия, площадка неодолимо притягивала ребят. Собирались возле щелей, — смотрели во все глаза. Потом, осмелев, отодвигали державшуюся на одном гвозде доску и пролезали на пустырь. Или взбирались на забор и сидели верхом.

Ребятам хотелось посмотреть, как учат собак, но долго сидеть на заборе безмолвными зрителями они не могли. Начинали обсуждать действия собак, радостно приветствовали тех, которые хорошо, точно выполняли команды, особенно если команды были сложные. Что сложно, а что просто, ребята отлично понимали. Когда собакам приказывали: «сидеть», «лежать», «рядом» — и те садились, ложились, шли по площадке возле ноги хозяина, это на ребят большого впечатления не производило. Другое дело, если овчарки, эрдели, боксеры, доги по одному слову хозяина прыгали через стенку, поднимались по крутой лестнице, разыскивали спрятанную вещь. Тогда мальчишки не скупились на одобрение.

Всякие срывы они замечали сразу.

— Эй-эй! — неслось от забора. — Стой, назад, бестолковый пес!

Мальчишки орали, заметив, что собака путает команды, не слушает хозяина. Они улюлюкали и свистели, создавая на площадке переполох.

— Джон, ко мне, Джоник! — взывала полная женщина в пестрой шляпке. — Я кого зову?!

Голос женщины становился пронзительным. А Джон, черный с коричневыми пятнами на груди доберман-пинчер, носился по пустырю. Он прятался от хозяйки, когда она пыталась его поймать, и задирал других собак.

Мальчишки бросались на площадку. Порядок совсем нарушался, и инструктору-дрессировщику, Петру Семеновичу Бураку, приходилось прерывать занятия.

Петр Семенович был по специальности токарем, работал на большом заводе. Там его ценили, ставили в пример. Он хорошо знал свое дело, был ударником. А в свободные часы Бурак возился с собаками. Большой, грузноватый, добродушный человек, он часто смеялся, охотно шутил и редко повышал голос. Но ребята, врывавшиеся на площадку во время занятий, выводили его из себя. Бурак выпроваживал непрошеных гостей. Затем сердито захлопывал калитку и запирал на ключ, показывая тем самым, что вход сюда строго запрещен.

Только он окончил очередную операцию по изгнанию мальчишек, как в запертую калитку постучали.

Сперва негромко, потом настойчивее и сильнее. Бурак прислушался: «Неужели эти бесенята вернулись?» И все же пошел отворять. У калитки стояла девочка в пионерском галстуке. Она держала на поводке овчарку — не очень чистых кровей, как определил Петр Семенович с первого взгляда.

— Мне нужен товарищ Бурак. Это не вы? — проговорила девочка, немного картавя. — Я буду у вас заниматься с Джальмой.

Собака, услышав свою кличку, вопросительно посмотрела на Риту, потом на Петра Семеновича, все еще закрывающего своей массивной фигурой вход в калитку.

— Заниматься? Разве занятий в школе тебе мало? Как тебя зовут, малявка? — Бурак нагнулся, словно боясь, что девочка его не услышит.

— Рита Меньшагина.

— В каком же ты, Рита, классе?

— Уже перешла в четвертый…

— Уже?! — Бурак рассмеялся. — Ты в четвертом классе, а тут все взрослые, серьезные люди.

— Я тоже серьезно. Джальма должна обязательно учиться. Не может она ждать, пока я стану совсем взрослой. Правда же! — Глаза девочки медленно наливались крупными слезами.

Бурак махнул рукой:

— Ну заходи, посмотрим, на что вы способны…

С этого дня Рита занималась с Джальмой на площадке. Когда хозяева со своими собаками выстраивались длинной шеренгой, Рита была на самом краю, на левом фланге, но это ее не смущало. Девочка пристально смотрела на инструктора и точно повторяла все его команды.

Джальма напрягала свои собачьи способности, чтобы делать все так, как хочет ее хозяйка. В понятливости Джальме нельзя было отказать. И в старательности.

Вскоре Бурак убедился, что не зря принял девочку с собакой. Постепенно они догнали тех, кто начал заниматься раньше.

— Посмотрите на эту пионерку, — говорил своим взрослым ученикам Петр Семенович. — У нее просто талант дрессировщика.

Рита работала с собакой спокойно и терпеливо, не повышая голоса:

— Джальма, сидеть! Джальма, ко мне! Джальма, барьер!

Джальма выполняла ее команды уверенно и быстро.

— Хорошо, молодец, — негромко хвалила ее девочка. Она гладила Джальму или давала ей кусочек сахара. Джальма радостно смотрела на хозяйку, размахивая длинным своим хвостом.

…Как-то на площадке к Рите подошел довольно пожилой, на ее взгляд, человек, хозяин Валета — большой серой овчарки, похожей на волка.

— Для чего ты дрессируешь собаку? — спросил он Риту. — Наверное, дачу охранять надо?

— У нас нет никакой дачи, — обиделась она. — Выучу Джальму всему, что нужно, и она станет служить на границе. Или в милиции. Джальма сумеет.

— Конечно сумеет. Учишь ты ее хорошо. Только почему ты тут одна-единственная пионерка? Разве другим ребятам не интересно воспитывать собак?

— Я не знаю. Не спрашивала. Наверное, многие захотели бы, даже из нашего класса.

— Правильно, — заметил подошедший Бурак. — Об этом стоит подумать. Не у одной Риты есть собака.

Вскоре в клубе на улице Рубинштейна появились и другие юные собаководы. Все они были пионеры.

Прошел год, и юных собаководов пригласили на смотр в Москву. Ребята, воспитывавшие собак, собирались туда из разных городов страны.

Рита ехала в столицу с большой компанией новых друзей. Они сели в поезд поздно вечером, но еще долго не спали — обсуждали, что увидят в Москве. Ребята весело разговаривали, а другие пассажиры с опаской проходили мимо их купе. Из дверей выглядывали крупные клыкастые псы и доносился басовитый лай. Но собаки не обращали на проходивших никакого внимания, даже отворачивались, если кто пробовал завязать с ними знакомство. Это были хорошо обученные служебные собаки, они знали, как надо себя вести.

Ленинградские пионеры заняли тогда первое место на смотре. Они получили награды. Их возили по столице, показывали много интересного. Побывали ребята и в гостях у курсантов школы пограничных войск.

Рита вернулась из Москвы еще более убежденная, что делает важное для Родины дело. У нее появилось много новых друзей. Она подружилась на смотре в Москве с юными собаководами из других краев и получала теперь от них письма.

Потом стали приходить письма и от ребят, которых она совсем не знала. Рита с удивлением смотрела на конверты со штемпелями далеких городов: Баку, Архангельск, Хабаровск… Писали такие же мальчишки и девчонки, как ее друзья, как она сама. Они прочитали о юных собаководах в газете, услышали по радио и вот хотели посоветоваться с ними, завязать знакомство.

Надо было отвечать на письма, ездить в разные школы и клубы, на собрания пионерских отрядов, показывать там, как работают служебные собаки — ее Джальма и другие. Жизнь стала необыкновенно интересной.

Лето юные собаководы проводили в осоавиахимовских лагерях. Жили в белых палатках, совершали походы, сдавали нормы по стрельбе из винтовок, санитарной службе, противохимической обороне. Делали перевязки — готовились стать санитарами. Передавали флажками сигналы и целые телеграммы, пользуясь азбукой Морзе. Днем, а иногда и ночью ходили по азимуту: двигались по густым незнакомым лесам без дорог, находя направление с помощью компаса. Все надо было делать быстро и бесшумно, так, чтобы даже не зазвенела банка, подвешенная на проволоке, не хрустнула ветка под ногой.

Пограничник должен многое знать и уметь. Одни ребята «охраняли границу», а другие «старались пройти ее незаметно». Тут уж смотри, не спуская глаз. Сторожко ходи по дозорной тропе, будь всегда начеку. Конечно, собаки — верные помощники в такой службе.

Томительное ожидание разрешилось наконец-то вызовом к командиру батальона. Прошла уже неделя, как Егор Сергеевич вернулся из далекого тылового госпиталя. Тогда он явился в командирскую землянку прямо с дороги, только сбросил у входа вещевой мешок и поправил шинель.

— Товарищ майор, старшина Петров прибыл для дальнейшего прохождения службы, — доложил он с порога.

— Здравствуй, Петров! — Командир, видимо, обрадовался ему, встал над маленьким столиком, грузный, высокий — под самый потолок землянки. — Хорошо заштопали тебя? Значит, вернулся в свою часть, молодец! А на тыловых харчах ты не больно отъелся. Кощей Бессмертный. Ладно, теперь и у нас сытнее, откормим. Саперу сила нужна. В общем, сдавай документы в штаб и поступай на довольствие.

— Товарищ майор… — Егор Сергеевич снова вытянулся по стойке «смирно». — Насчет документов у меня некомплект получился. Выздоравливающих из госпиталя отправляли в Киров, а я поехал в Ленинград — сам, по личной, можно сказать, инициативе. Аттестат у сопровождающего остался и предписание тоже.

— Выходит, сбежал? — Майор начал понимать, в чем дело. — История… Оформить тебя я пока не могу, придется улаживать в штабе фронта. Ну, обживись в батальоне, отдохни несколько дней. Пока прокормим. А назначение тебе подберем, намечается одно важное дело. Может, и лучше, что надо подождать. За это время все определится…

Всю неделю слова командира о «намечающемся важном деле» не давали Егору Сергеевичу покоя.

Отдельный инженерный батальон находился во фронтовом подчинении. Это была не совсем обычная часть, созданная для борьбы с вражескими танками. Саперы-истребители имели для этого не только мины, гранаты, противотанковые ружья, но и… собак, назначением которых было тоже уничтожать бронированные машины врага. Что же намечалось теперь?

Может быть, подрывников с собаками решили посылать во вражеский тыл? Смутный слух об этом ходил еще осенью, до того, как ранило Петрова. Он бы охотно отправился на такое дело. Или предстоит участвовать в какой-нибудь наступательной операции?

Старшина часто заглядывал к штабным писарям, пытался узнать что-либо у них, но писаря, обычно хорошо осведомленные о делах части, ничего определенного сказать не могли.

— Потерпи. Ты нашего командира знаешь. Раз обещал, что скоро получишь назначение, значит, долго ждать не придется.

За месяцы, проведенные на госпитальных койках, Егор Сергеевич соскучился по настоящему делу. Он ждал, с трудом подавляя нетерпение и нервозность. Про себя повторял, что военному человеку не положено ни напрашиваться на службу, ни от службы отказываться. И вот теперь, когда его вызвали в штаб, он кинулся почти бегом, куда только степенность девалась.

— Так вот, товарищ старшина, предписание на вас получено. С сегодняшнего дня вы снова зачислены в списки батальона. — Майор встретил его официально и теперь уже не обращался на «ты». Его строгие голубые глаза изучающе-пристально глядели на Егора Сергеевича.

— Назначение вам подобрали как заслуженному боевому командиру. Учтите, очень важное дело, с таким не каждый справится.

Майор помолчал немного, словно давая Егору Сергеевичу приготовиться к тому, что предстояло услышать.

— С завтрашнего дня мы получаем пополнение. Особое. Нам дают девушек. Мужчин в блокированном городе много не набрать. А девушки к нам идут боевые. Это же блокадницы, они такое перенесли, что другие и вообразить не могут. Вы будете начальником этой команды, надо быстро научить их военному делу.

— Девушек?! — оторопело переспросил Егор Сергеевич. — Какие же, товарищ майор, из девчонок, да еще блокадниц, саперы? На нашем деле со здорового мужика семь потов сойдет, а этих еще, может быть, за ручку водить надо.

Нечего сказать, дождался боевого задания! «Наступление, к немцам в тыл…» Стоило бежать сюда, пробиваться через все заставы и преграды!

— Вам будет нелегко, — словно и не слыша Егора Сергеевича, продолжал командир. — Но вы подумайте о девушках. Каково им на фронте? Какова для них полевая солдатская жизнь? А они идут добровольно. Надо держаться с ними твердо, спокойно и тактично. Без шуточек, без грубых слов. Будете заботиться о них, оберегать от лишних тягот и обид. А главное — учить. Сами знаете — это первейшая забота о бойце. Чтобы хорошо нес службу, не терял силы напрасно и зря не погиб. Жалеешь бойца — хорошо учи, и прежде всего учи примером.

Это была целая речь, а в батальоне привыкли к тому, что командир немногословен. Сейчас он говорил о том, что пришлось самому передумать и взвесить в последние дни. Откуда старшине было знать, что командир тоже не с легким сердцем согласился принять девичье пополнение и долго спорил в штабе инженерных войск. Но другого пополнения получить было неоткуда, а приказ есть приказ.

Егор Сергеевич попробовал было отбиваться. Ему казалось, что тут какое-то обидное недоразумение.

Девушки приходили в команду группами и поодиночке. У каждой был свой характер, своя судьба. Вскоре Егор Сергеевич понял, какие они разные, но в первые дни, когда команда только собиралась вместе, они казались ему словно бы на одно лицо.

Блокадный год наложил свой отпечаток на каждую. Все девушки выглядели подростками — обтянутые скулы, острые локти, выпирающие ключицы.

«Как им лопату дашь в руки, как прикажешь тащить противотанковые мины? — думал старшина. — А если сапер не может лопатой орудовать и мины таскать, то какой же он сапер?»

Петров ходил по бараку, отведенному команде, медленными шагами. Невысокого роста, широкий в кости, степенный и сумрачный, он выглядел гораздо старше своих еще не полных двадцати пяти лет. Светлые брови старшины были постоянно насуплены.

— Фамилия? Имя? Отчество? — коротко спрашивал он и делал какие-то отметки в записной книжке. — Сейчас получите обмундирование, потом в баню пойдете, переоденетесь. Ясно?

— Сердитый у нас начальник, — сказала Рите девушка, пришедшая одновременно с ней в Сосновку.

«Да, кажется, сердитый», — подумала Рита. Она немножко оробела от пристального и словно бы недовольного взгляда, которым их окидывал старшина.

— И что из того? — со смешком вмешалась быстрая Вера Александрова. — На сердитых воду возят. Не слыхали? И не сердитый он вовсе, а строгий. Так ведь военная служба, она тоже строгая. О том, что мы девушки, забудьте, мы теперь бойцы.

Но для Петрова они были прежде всего девушки, и это его больше всего смущало. Командуй ими!..

— Значит, все свое гражданское снимете, всякие платья ваши и блузки. Переоденетесь в красноармейскую форму, — распоряжался он, отправляя их в баню. — Гимнастерки вам даны второго срока. Они, значит, уже не новые, были в носке, были в стирке, но все равно должны выглядеть опрятно. Неряха уже не боец. Понятно?

— Понимаем, конечно, — откликались в строю.

— Смотрите, чтоб все было по форме. Это когда в гости ходили и на прогулку, скажем, каждая, наверно, старалась, чтобы выглядеть не как другие. В армии вид у всех должен быть единый. Вот подворотничок, например.

Старшина расстегнул верхние пуговицы своей гимнастерки, показал белоснежный подворотничок.

— Пришивайте вот так. Чтоб белая полоска не вылезала и чтоб была видна… Или ремень. У гражданских всякие моды. Кушачки и пояски по-разному надевают. В армии заправка у всех одинаковая. Затянуться как следует, чтоб ремень не висел, если к нему и лопату прицепишь или, кому положено, револьвер. В общем, чтоб больше двух пальцев нельзя было подсунуть под ремень. И пряжки чтоб в одну сторону смотрели…

Ему было как-то неловко говорить все это девчонкам. Казалось, должны обидеться. Но из строя отвечали весело, со смешком:

— Заправимся, товарищ начальник, по-армейски! Мы же гимнастерки-юнгштурмовки носили, умеем.

— Ну, так направо! Вы, боец Александрова, ведите строй. — Старшина уже знал, что Вера имеет некоторую военную подготовку. Сам он направился в каптерку. Надо было еще многое там получить.

В помещение, отведенное команде, Петров вернулся, когда переодевание закончилось. Придирчиво всех оглядел. Затянулись прилично, стараются. Правда, вороты гимнастерок очень уж свободно сидели на худых девичьих шеях и юбки оказались широки, просто болтались вокруг тощих ног. Но это, решил Петров, поправимо.

— Иголки, наверное, все с собой захватили? Вечером подгоните обмундирование. В личное время, когда, значит, не будет занятий и работы.

Беда вышла с сапогами. Их ведь тоже шили не для девушек.

— Тонем в сапогах, товарищ начальник!

— Доложите, какого номера туфли носили. Не все сразу, по очереди, начиная с правого фланга. Вы, товарищ боец, вы…

— Тридцать пятый, тридцать шестой, тридцать четвертый…

Петров только крякал. Он вызвал ротного сапожника. Тот слыл чудодеем, мог привести в образцовый вид даже такие сапоги, которые и на обувь-то стали уже непохожи. Сапожник обошел строй.

— Сапоги-то новые, хорошей работы. А вот номера от сорокового и выше. Других на складе нет. Не подходят эти бойцы к сапогам. Всего одна и есть правильного размера.

Сапожник с одобрением посмотрел на Шуру Телешову — девушку рослую и широкую в кости.

— Ей еще подогнать могу, а другим нет, не берусь. Не перешивать же новые сапоги на всех. Портянок побольше накручивайте, девчата.

Другого выхода действительно было не придумать. Но сколько же надо навертеть этих портянок, если сапоги на пять номеров больше…

Как-то во время занятий, когда команда шла строем по вязкой, размокшей от дождя глинистой дороге, Петров вдруг заметил странное замешательство в рядах — строй нарушился, девушки смеялись и что-то старательно обходили.

— Равняйсь! — скомандовал Петров. — Прекратить разговоры!

Равнение восстановилось, команда прошла топкое место, но в грязи остался торчать пустым начищенным голенищем кирзовый сапог.

— Приставить ногу!

Так вот почему они веселились! Одна из девушек стояла, как аист, поджав одну ногу.

— Копейкина, что с вами?

— Вывалилась она из сапога, товарищ старшина, — ответили за Копейкину подруги.

Что мог он тут поделать! Только сказал девушке:

— Приведите себя в порядок и догоняйте строй. — Старшина вздохнул и внимательно оглядел свою команду. Лица были задорные, смеющиеся, мокрых глаз он не увидел. Разве какая-то неувязка с сапогами могла обескуражить этих ленинградок, переживших блокадную зиму?

Но они-то обескураживали старшину не раз. Еще тогда, после переодевания, он вдруг заметил, что одна старательно мажет помадой губы, другая пудрится, третья подвязывает лентой волосы.

— Отставить косметику! — строго сказал старшина и произнес первую речь на тему о воинском виде. Слыханное ли дело — красноармеец с накрашенными губами! — И всякие эти ленточки-бантики! Красноармейца первым делом положено стричь. Под ноль, запомните хорошенько. Вам волосы оставили, учтя, что девицы, но боец в бантиках — это ни в какие ворота не лезет. Значит, с сегодняшнего дня забываем о бантиках. До победы. Там красьтесь и пудритесь, надевайте сколько угодно бантиков-ленточек. А война есть война, и боец есть боец. Одним разговором не обошлось. Говорили на такие темы не раз, даже комсомольские собрания специально собирали.

— Ну уж от вас я этого не ожидал. Ладно, была бы какая-то вертушка, а то примерный боец, в командиры отделения намечаем, а она туда же, серьги нацепила, — выговаривал старшина Вере Александровой.

Ловкая, энергичная, старательная, эта девушка выделялась в команде. Она быстро усваивала солдатскую науку — хорошо стреляла и бросала гранату, очень скоро стала разбираться в минах. По характеру Вера была заводилой. К ней прислушивались, с нее брали пример. Петров смотрел на нее как на верную свою опору и вдруг заметил, что его «опора» нацепила серьги.

— Клипсы это, товарищ старшина, — спокойно поправила она.

— И знать не хочу, как называется, чтоб я этого больше не видел.

— Слушаюсь, товарищ старшина! — весело ответила Вера, и сняла клипсы. — А все говорят, что мне идет.

Веселая и очень хорошенькая Лиза Самойлович тоже не оправдала надежд старшины. Не так давно Лиза занималась вместе с Ритой Меньшагиной в кружке юных собаководов, ездила на смотры и выставки в Москву. В часть она попала на несколько дней позже Риты, и подруга встретила ее радостными возгласами:

— Лиза, Лиза, ты знаешь, твой Миг здесь!

Лиза не сразу и поверила:

— Мой Мигуля?

Она сдала свою собаку еще прошлым летом, как все. Мобилизация, нечего делать. Миг был второй выдрессированной ею собакой. Первую, Джульбарса, Лиза сдала за три года до войны пограничникам. Очень гордилась, что Джулька несет такую важную службу, и очень скучала по нему. Она переписывалась с бойцом, который стал проводником ее собаки. Боец благодарил Лизу, а Джульбарса хвалил — умный и выучен хорошо. Однажды пришло письмо, в котором пограничник сообщал, что Джульбарс отличился, помог задержать опасного нарушителя, перешедшего государственную границу.

«Наш Джульбарс работал бесстрашно, — писал пограничник, — вражеский лазутчик вытащил пистолет, а Джулька схватил его за руку и уже не отпускал, пока не подоспели бойцы. Все-таки нарушитель сумел его ранить. Славный наш пес погиб, но задержал врага».

Лиза горько плакала, перечитывая письмо. После гибели Джульбарса она еще сильнее привязалась к новой собаке. Расставание с Мигом было особенно трудным. Его она совсем уже не надеялась увидеть: Миг уходил на войну. И вот миновала страшная блокадная зима, а Миг, оказывается, выжил. Он был тут, в Сосновке, в питомнике, рядом с бараком их команды.

Едва услышав слова Риты, Лиза побежала к вольеру. Там было много собак, но Мига она узнала сразу. Он изменился, был так худ, что выпирали кости. И шерсть потеряла свой блеск.

И Миг сразу кинулся к Лизе. Он многое испытал и перенес за этот год. Зимой у него был другой хозяин — не очень добрый. Миг давно забыл, что значит наедаться досыта. Он научился тихо сидеть долгими часами в узкой щели, вырытой в замерзшей земле. Стыли лапы, холод леденил тело так, что мучительно хотелось завыть. Но выть нельзя было, нельзя было даже тявкнуть. Такая у Мига теперь была служба.

Теплая квартира, где он имел свой отдельный уголок, ласковая веселая хозяйка, с которой было так интересно играть, — все это отошло куда-то далеко-далеко. Миг об этом почти и не вспоминал, разве что во сне. Но вот услышал голос Лизы и все вспомнил сразу. И остановился как вкопанный. Потом бросился к проволочной сетке и лег возле нее, глядя на Лизу. Он тихонько поскуливал и всхлипывал от радости и счастья.

С этого часа Лиза при первой возможности бежала к вольерам. Она охотно работала там. Она старательно делала то, что многим девушкам было не по душе — чистила собак, убирала за ними.

Что ж удивляться, если старшина рассчитывал на нее как на примерного солдата. Да, с собаками она работала отлично, но вот держать язык за зубами Лиза совершенно не умела. Все хотелось, чтобы последнее слово осталось за ней. На любое замечание старшины Лиза норовила возразить.

— Боец Самойлович, сколько раз вам надо говорить, что поворачиваться следует через левое плечо, а не через правое?

— Какая разница? — посмеивается Лиза. — Разве мы из-за этого фашистов не разобьем?

Или явится, стукнет каблуками:

— Товарищ старшина, тут лейтенант приказал доложить вам, что я не приветствовала его.

— Что же вы не смотрите, кто идет навстречу?

— Я видела, не слепая. Только почему он требует, чтобы девушка первая кланялась ему? Невежливо это.

— От вас не поклонов требуют, а уважения к старшим по званию. Кажется, объясняли устав.

— Когда писали устав, девушки, наверное, в армии не служили.

Кончалось тем, что Лиза получала наряд вне очереди. Она мыла на кухне посуду, а старшина ходил сумрачный. Ему не хотелось давать Лизе взыскания, но что поделаешь, если она нарушает воинский порядок?

Хлопотно было старшине с этой командой… А все же когда через несколько дней в Сосновку приехал командир батальона, он заметил, что Петров ужо не так горюет из-за своего назначения.

Майор приехал не один. С ним был полковник из штаба фронта. Еще на подходе к бараку команды их встретила высокая девушка с повязкой на рукаве. Обмундирование было тщательно подогнано по ее тонкой фигуре. Девушка подошла твердым шагом, отчетливо доложила:

— Товарищ полковник, дежурный по команде молодых бойцов…

Высокий, немного картавый ее голос звучал уверенно и громко, каждое движение было отработанным.

Полковник радостно улыбнулся. Такого лихого рапорта он не ожидал услышать. Комбат взглянул на подоспевшего старшину и поймал довольную улыбку, мелькнувшую на его лице. Кажется, Егор Сергеевич уже начинал гордиться своей командой.

…На курс учебы молодым бойцам дали всего десять дней. Подъем в шесть, отбой в одиннадцать и за весь день едва полчаса личного времени, когда можно заняться своими делами, пошить, написать письмо. Старшина, глядя на девушек, думал: «Не выдержат. Это и здоровому мужику тяжело». Но они выдерживали — не жаловались, не хныкали.

Вера Александрова попала на передовую одной из первых в своей команде. Прежде всего туда потребовались связные. Наши войска старались улучшить позиции, и атаки носили упорный и кровопролитный характер. Группе истребителей танков, стоявших по всей линии фронта, ставилась задача закрепиться на занятом рубеже, отбивать, танковые контратаки… Штабу батальона необходимо было поддерживать с ними прочную связь. На телефон рассчитывать можно было не всегда, приходилось посылать с донесениями связных на велосипедах.

— Кто умеет ездить на велосипеде? — спросил старшина.

Велосипедисток оказалось мало. Старшина посмотрел на Веру Александрову. Отобрал еще нескольких.

— Велосипеды получите, а на выучку даю вам три дня.

Три дня Вера воевала с велосипедом. Падала, набивала синяки и снова садилась в седло. На сочувствие подруг отвечала, посмеиваясь:

— Погодите, еще чемпионом буду. Вот устроим гонки…

Через несколько дней велосипедисток перевели во взвод связи.

Вера была дежурной, когда поступил приказ выслать роту истребителей танков под Старо-Паново, чтобы закрепиться на вновь захваченной позиции. Бойцы быстро сели на грузовики вместе с собаками. Штабной командир сказал Вере:

— Поедете с Савельевым за ними.

Савельев, добродушный и обычно неторопливый боец, известный во взводе как «мастер затяжного сна», уже стоял у землянки с велосипедом. Для него такие поездки были не внове.

— Айда, девушка!

Вера закинула карабин за спину, взяла свой велосипед, скептически поглядела на него:

— Ехать так ехать.

Грузовики роты уже пылили где-то впереди на разбитой и ухабистой дороге. Как ни хорошо ездил Савельев, все же и ему было, конечно, не поспеть за машинами, а Вере тем более. Ее велосипед вилял на рытвинах, его неудержимо тянуло в кюветы — то в правый, то в левый.

Привыкают… По интонации командира батальона Петров не понял — утверждение это или вопрос. Командир теперь часто приезжал в Сосновку, его интересовало, как идут занятия в «девичьей команде».

— Привыкают, товарищ майор, — сказал старшина, — так точно. С животными занимаются охотно, и, что я замечаю, собаки к ним привязываются, признают быстрее даже, чем вожатых-мужчин. Девичье сердце — оно ведь ласковое, а животное это чувствует сразу. Вот только…

Они шли по учебному полю, просторному и залитому солнцем. Было жарко. Девушки занимались мелкими группами в разных концах. Инструкторы учили их дрессировке собак, а некоторые девушки работали с собаками сами.

Старшина и майор остановились возле Лизы Самойлович. Она не заметила их. Миг только что пулей подлетел, услышав команду хозяйки, и стоял, глядя на нее преданными глазами. Его хвост так и ходил из стороны в сторону.

— Мигуля, милый ты мой! Умница, все понимаешь, — тихонько приговаривала девушка, нежно гладя собаку.

Комбат не стал мешать Лизе.

— Что «только»? — спросил он Петрова.

— Нежности, товарищ майор, видите сами. Трудно ей будет послать этого Мига под танк…

— Еще бы… А тебе разве легко?

— И мне трудно, но уж девчонке…

Петрову вспомнилась вдруг декабрьская ночь под Пулковом. Траншея боевого охранения, а перед ней синеющее в холодном свете луны снежное поле, застывшая в лютом морозе нейтральная полоса. Петров стоит в траншее с несколькими бойцами, и все они напряженно вглядываются в нейтралку.

— Амур, Амур, — тихо зовет то один, то другой.

Там, впереди, собака, она лежит как раз посередине между нашей передней траншеей и немецкой. Прошлой ночью стрелковый батальон предпринимал разведку боем. Ему придали взвод истребителей с собаками — на случай танковой контратаки. Один из истребителей был убит на нейтральной полосе.

Под утро батальон, проведя разведку, отошел. Истребители вернулись вместе с ним. Бой утих. Санитары вытащили раненых, но, когда совсем рассвело, из траншеи заметили какое-то движение в середине нейтральной полосы. Возле трупа лежала собака. Она время от времени настораживала уши, поднимала голову, потом снова опускала ее к телу вожатого.

Собаку много раз пытались подозвать — окликали, свистели. Она только поднимала голову и опять укладывалась в снег.

Конечно, Амура видели и немцы, их снайперам ничего не стоило убить собаку, но они не стреляли. Может быть, собака их не интересовала, а может быть они ждали, что к ней попробует подобраться человек.

— Надо самим пристрелить ее, — сказал кто-то из пехотинцев, — все равно замерзнет или осколком ее…

На него зашумели.

А собака продолжала лежать почти неподвижно, лишь время от времени поднимая голову, и только по этому можно было судить, что она еще жива. Так прошел день. К ночи стало морознее. Холод сковывал тела бойцов, коченели руки и ноги.

— Амур, Амур…

Не выдержало солдатское сердце. Два бойца выбрались из траншеи и поползли по нейтральной полосе. Из траншеи видели, как подрагивают, качаются за их спинами винтовки, потом различить их стало трудно.

А бойцы все ползли: один — впереди, другой — на шаг за ним. Они добрались до собаки, и первый протянул к ней руку.

Амур глухо зарычал и щелкнул зубами. Уходить от тела своего вожатого он упорно не хотел.

— Пусти меня, — сказал шепотом второй боец. — Меня он знает, из нашего ведь отделения.

Вытащил из кармана длинный дрессировочный шнур — хорошо, что захватил с собой, — подполз к собаке поближе.

— Амур, Амур, — тихонько звал он.

Услышав знакомый голос, Амур стал рычать не так грозно.

Боец сделал петлю, накинул на шею собаке и пополз назад, таща Амура за собой. Тот упирался, но шнур сдавливал горло, да и после суток, проведенных на лютом морозе, без пищи, у собаки сил сопротивляться оставалось мало. Второй боец выносил тело убитого вожатого. Продвигались они очень медленно. Несколько раз бойцам приходилось отдыхать и сменять друг друга. Хорошо еще, что луна скрылась и ночь стала совсем темной. Немецкие наблюдатели не заметили их.

К траншее подползли, уже когда начало светать, с трудом перевалили через бруствер. Собака свалилась вслед за бойцами и не сразу встала на ноги. В землянке они давали ей хлеб — отламывали от блокадного пайка. Амур не ел, только полакал немного воды.

Он еще долго был сам не свой, ходил, опустив хвост, и смотрел на всех тоскующими, влажными глазами. Не мог забыть вожатого…

— Да, война… — проговорил комбат, словно угадывая мысли Петрова. — Всем трудно.

Он посмотрел на Лизу, продолжавшую заниматься со своим Мигом.

— А посылать эту собаку под танки не придется. Сейчас нам прежде всего нужны собаки-связные.

Рита Меньшагина пришла на КП стрелкового батальона с напарником. Они вели двух собак на коротких поводках. Собаки были очень разные: рыжая гончая Кайкер — порывистая, любопытная, всюду старавшаяся сунуть свой мокрый нос, и несколько медлительная важная красавица Ретчер — колли, шотландская овчарка, с длинной роскошной шерстью, желтой на спине и белой на груди.

— Смогут работать? — спросил командир стрелкового батальона, переводя взгляд с Риты на собак, жавшихся к ее ногам. — Участок тяжелый. Из передовой роты днем сюда не пройти. Случается, из трех связных один и то не всегда доберется. Немец выше нас устроился, все просматривает, проклятый. Он и собак заметит.

— У собаки ведь скорость какая, это учитывать надо, — ответила Рита. — Не беспокойтесь, работать будут. Собаки могут работать и не на такой дистанции.

Командир внимательно разглядывал Риту. Она определенно нравилась ему. И то, о чем она говорила, было очень важно. Потери связных донимали батальон. В роту, выдвинутую вперед, к Лигову, старались ходить по ночам, но ведь не всегда можно ждать до ночи — то приказ нужно срочно передать, то получить донесение. И люди гибли на этом проклятом куске болота, где трудно было зарыться в землю и каждый идущий оказывался у противника на виду.

Ночью напарник Риты ушел в роту с собаками, а утром примчался на КП Кайкер. Рита была в траншее, и собака сразу ее нашла. Кто-то из бойцов попробовал остановить Кайкера, но веселый, ласковый пес оскалил зубы и так зарычал, что боец быстро уступил ему дорогу.

Рита расстегнула портдепешник на шее собаки. Там лежала записка командира роты. Пустая записка, по правде сказать. Ротный, видно, еще не очень доверял такому виду связи. Но с этого началась постоянная работа Кайкера, Ретчер и других собак на самых трудных направлениях под Урицком и Лиговом.

Собаки проделывали свой путь по нескольку раз в день, они стремительно носились с донесениями из батальона в роту, из роты в батальон… Выпал снег, и на Кайкера и Ретчер стали надевать «маскхалаты» — полотняные попонки, делавшие их не такими заметными на белом поле. Даже на хвосты надевали полотняные колпачки.

Собаки совсем освоились с опасной службой. Они не пугались выстрелов и разрывов, но стали разбираться в них. На открытом месте, услышав вой приближающейся мины, ложились, прижимаясь к земле, и вскакивали вслед за разрывом, чтобы еще быстрее продолжать путь.

— Знаете, как я живым остался? Собака меня спасла. Вот ведь что бывает, — сказал новенький. Он лежал на крайней койке у двери. Бинты плотно стягивали его грудь, руки, шею, поворачиваться он не мог и говорил каким-то ровным, бесцветным голосом, глядя в потолок. Раненых, лежавших рядом, этот лейтенант не видел. Его принесли в палату вчера прямо из операционной, где хирурги долго копались в его теле, вынимая мелкие и крупные осколки.

— Бредит, — определил сосед Петрова.

— Ничего я не брежу, — все тем же голосом сказал лейтенант. — Рассказываю, как было. Поднялись мы в атаку, и накрыл нас «ишак», этот проклятый шестиствольный миномет. Сколько уж я пролежал без сознания — не скажу, а пришел в себя от того, что кто-то мне лицо лижет. Стоит надо мной собака. Огромная, морда рыжая, шерсть лохматая, длинная. Лижет, потом поворачивается ко мне боком, а на боку у нее сумка висит. Нащупал я эту сумку, а там фляга, честное слово. Хлебнул — чистый спирт, так огнем и пошло по жилам…

Егор Сергеевич поднялся с койки и заковылял к лейтенанту.

— Вроде оживать я стал, хотя сил совсем не было, фляжку еле-еле мог удержать, — продолжал лейтенант.

— Вас где ранило, под Красным Бором? — перебил его Петров.

— Там, — сказал лейтенант. — Да вы вот послушайте. Едва в голове у меня стало немного проясняться, исчезла собака. А я лежу, и в сон меня клонит — то ли от слабости, то ли от мороза. В атаку мы засветло шли, а тут уже ночь, тихо, даже стреляют мало. Я понимаю, нельзя мне спать, совсем замерзну. И так обидно мне стало, что вот, признаюсь, ребята, готов был заплакать я. Обидно мне и жалко себя, ведь понимаю, долго не пролежать мне, раненному, в этом проклятом снегу.

— А дальше что было? — спросили из угла палаты.

— А дальше все-таки уснул я, наверно, или опять сознание потерял, но очнулся — собака снова надо мной стоит. И не одна, целая свора их. И девчонка с ними. Перевязала меня девчонка, взвалила на санки, и повезли собаки. Так и доставили в санбат.

— Подумай, до чего умные животные.

— А я тоже слыхал про этих санитарных собак, которые раненых находят. Они на Неве еще были, — заговорили в палате.

— Не собаки, девушки находят, а на собаках возят только, — уточнил Петров.

— Что ж, я вру, по-вашему? — спросил лейтенант, и в его ровном, бесцветном голосе прозвучало раздражение.

«Не врешь, а кое-что примерещилось тебе», — хотел было сказать Петров, но промолчал. Не стоило расстраивать тяжелораненого спорами: Старшина только переспросил:

— Так какая из себя была эта собака?

— Да говорю, рыжая, огромная, лохматая такая.

— И ночью вы ее разглядели?

— Да ночь не темная была, и ракеты…

«Похоже, Орлика описывает, — подумалось Петрову. — Может, Орлик вожаком был в упряжке, которая его вывозила». Впрочем, под Красным Бором работало десятка два упряжек, собак там было около сотни. Приметы могли и к другим подойти.

Старшина Петров был тоже ранен под Красным Бором, как и лейтенант, только раньше на несколько дней. Ранило его в правую ногу, не тяжело. Осколок засел в мякоти бедра и лишь задел кость, Егор Сергеевич ни за что не хотел ложиться в госпиталь, очень уж трудно приходилось его команде, но врач на него прикрикнул.

— До смерти надоели такие «герои». Ходить не можешь, какой из тебя командир? Обуза только. В госпитале быстро починят, а тут, в конце концов, останешься без ноги.

На Большую землю Петрова не отправили, как в первый раз. Это было хорошим признаком, значит, правда врачи рассчитывали, что он скоро вернется в строй.

Петров лежал на койке, размышляя о недавнем разговоре с лейтенантом.

«Почему я подумал про Орлика? Орлик ведь на Неве остался. Сам же я приказал его пристрелить». Сердце резанула острая жалость. Там, на Неве, он ей воли не дал. Там он знал, что другого выхода нет и надо скорее решать. А девчонки тогда плакали… Странно, война, столько людей гибнет, а тут над собакой плачут. Но одно не противоречило другому. Нет, это были разные чувства, ведь та же война и сделала дорогими их сердцу этих животных, таких преданных, верных и чутких.

Петров вспомнил вдруг, как однажды призналась ему Нина Бутыркина, эта тихая, не очень любящая откровенничать девушка: «Знаете, вот таскаешь нарты целый день — не одни собаки таскают, ты с ними, можно сказать, наравне — под обстрелом, вся взмокнешь даже на морозе, но об этом не думаешь, ведь раненые на тебе, они истекают кровью, надо спешить. И вдруг где-нибудь по дороге на передовую почувствуешь, что все, что нет у тебя больше сил, что невозможно это дольше переносить. И сядешь в сторонке на пенек или на лед и заплачешь. Просто ревешь, ведь никого нет рядом, никто не слышит, так что не стыдно. А они собьются возле тебя, морды кладут на колени, лижут и подскуливают, из сочувствия, что ли. И высохнут слезы. Потреплешь собак, поднимешься — и пошли. Опять бежим туда, опять откуда-то берутся силы. Уж и счет рейсам теряешь. А собаки все тянут, они не то что слово, вздох твой понимают, и слушаются, и готовы защитить. Попробуй мне кто грубое слово сказать!.. Вот и привязываешься к ним, как к людям».

Наверно, Нина была права. Егор Сергеевич думал об Орлике, о его по-своему славной жизни и о его смерти…

Это была сильная, умная лайка отличной северо-восточной породы. В Ленинград Орлика привез геолог, работавший долгое время в Арктике, — не мог расстаться с псом, который однажды спас его от смерти.

Дверь землянки открылась рывком. Вера Александрова вскочила с нар:

— Товарищ старшина!..

— Собрать все упряжки, — прервал ее доклад Егор Сергеевич, — укладывать имущество! Отбываем через час.

Лицо его было озабоченным и: напряженным, движения резки, и Вера, любившая все выяснять досконально, на сей раз удержалась от вопросов. Она оглядела землянку, освещенную желтым огоньком трофейной плошки. Кто его знает, как называлась у немцев эта круглая коробочка из коричневого картона, наполненная парафином. Размером она была не больше банки от сапожной мази, но фитилек ее горел прилично — все-таки свет. Гитлеровцы, бросая траншею, оставили много таких плошек.

Землянка была тоже немецкая, отрытая основательно, с солидным накатом. Девчата, заняв ее, брезгливо, двумя пальцами, сдергивали с нар лежавшие там вещи — какой-то вязаный набрюшник, полотенце, тряпки, куски брезента, выбросили мешки с соломой, на которых спали немцы, потом долго вымораживали землянку, чтоб избавиться от тяжелого чужого духа. Все вещи, которыми пользовались прежние обитатели, все, что напоминало о них, вызывало гадливость. Но с тех пор прошло много дней, постепенно девушки обжились, дух в землянке был уже свой, может быть, тоже не очень легкий — пахло сырой одеждой, овчиной и еще мылом и одеколоном. В переднем углу на столике из двух коротких досок стоял осколок зеркала, на покатой стене у нар появились фотографии и картинки, над раскаленной печуркой сушилось несколько предметов несомненно женского туалета. А на земляном полу подчас можно было увидеть клочья черной, серой или рыжей собачьей шерсти. Но сегодня дневалила Валя Глазунова, она убрала все аккуратно, и пол был чист.

Человек привыкает к месту. Пожили здесь недели две, и вот не хочется уходить. Нет, им тут нелегко приходилось: работали другой раз столько, что потом не верилось — как могли? Мерзли в снегу, теряли подруг. Перед Верой возникло бескровное лицо Тоси Васильевой, как-то сразу выцветшие, невидящие глаза. Девушки торопливо перевязывали Тосю и никак не могли остановить кровь. Рука Тоси была совсем раздроблена. Удалось ли врачам спасти Тосину жизнь? Руку-то она наверняка потеряла. Каково девятнадцатилетней девчонке без руки!

Но было и хорошее, сделавшее дорогим это место. Все время не покидало чувство полезности и нужности того, что они делали. Сваливались на нары без сил и засыпали, кажется, в то же мгновение, но и усталость была совсем иная, и даже сон, потому что ты ведь вытащила сегодня, вывезла, отняла у смерти пять, или десять, или пятнадцать человек. И вчера было то же, и будет завтра, наверно, если только сама останешься жива. Но за это не так уж страшно отдать и свою жизнь.

Теперь отсюда нужно уходить. Вера быстро запихала свое солдатское имущество в вещевой мешок и торопила подруг — надо еще собрать собак, подготовить к погрузке.

Девушки тесно набились в кузова грузовиков. Собаки жались к своим вожатым, согревая их горячими телами.

— Куда едем, товарищ старшина? — все-таки не удержавшись, спросила Вера во время погрузки.

— Прибудем — узнаете! — отрезал Петров.

Ему и самому сказали не много. Приказание было коротким и категоричным: «Немедленно по получении сего…» Но у Петрова хватало фронтового опыта, чтобы сделать свой вывод из самой краткости приказания, из предельной малости срока, данного на переброску, из адреса назначения, который он пока не должен был раскрывать. Впрочем. Егор Сергеевич понимал, что адрес этот — село Рыбацкое — промежуточный. В Рыбацком стоял второй эшелон 55-й армии. Значит, команду переводили из одной армии в другую, и это могло быть сделано лишь по распоряжению штаба фронта. А если в штабе фронта вспомнили о них, о сравнительно маленькой его команде, значит, скорее всего, без промедления бросят в жаркое место.

Район, где действовали части 55-й армии, был Петрову, в общем, знаком. Там, у Колпина и левее, до самого берега Невы, где в нее впадает речка Тосна, их подразделения стояли не раз. Сейчас бои шли у поселка Красный Бор. В первых числах февраля части 55-й армии нанесли удар по испанской Голубей дивизии, разбили ее и захватили поселок. Фашистское командование, видно, никак не хотело смириться с этой потерей и предпринимало бесчисленные контратаки. Наши части, со своей стороны, старались развить наступление. Бои шли тяжелые, изнурительные.

Старшина не ошибся. Их послали в Красный Бор. Там наступала гвардейская дивизия. Девичья команда с собаками придавалась ей.

В свое время — осенью сорок первого — немцы с ходу ворвались в Красный Бор, и он почти не пострадал от боев. Это был веселый дачный поселок, расположенный на возвышенности за Колпином, между станцией Поповка и Московским шоссе. Ярко окрашенные домики стояли среди могучих старых деревьев. И когда наши части выбили фашистов из Красного Бора, поселок еще оставался почти целым, но за несколько дней, прошедших после того, он до неузнаваемости изменился. Немецкая артиллерия била по нему, не переставая. Рушились дома, падали огромные бронзовые сосны, улицы стали непроходимыми от воронок. На подступах к Красному Бору стоял сплошной стеной заградительный огонь. Машины, везшие девичью команду, прорывались сквозь него. Первая проскочила, вторая тоже, в третью ударил снаряд. В ней мало кто уцелел.

Подавленные происшедшим, измученные тряской в машине, девушки выгружались в дымящемся, содрогающемся, от взрывов поселке. Спешили, не было времени даже оглядеться. Старшина Петров только успел доложить о прибытии начальнику санитарной службы — он стоял, еще держа руку около ушанки, а пожилой врач-майор кинулся к нему, обнял, словно старшина был его сыном, вернувшимся после долгой разлуки.

— Милый ты мой, санитарные упряжки привел!.. Да ты знаешь, как мы ждем вас! Там же раненые, выносить их некому… Замерзают люди…

Времени терять было нельзя, и девушки, побросав вещмешки в снег, стали запрягать собак. Через несколько минут они уже бежали туда, где торопливо стучали пулеметы.

— Вперед, Дейка! — поторапливала свою любимицу Вера Александрова.

Умная собака косила на Веру глазом и сильнее налегала на постромки, давая тем самым команду всей упряжке. Хозяйка требует — надо спешить.

Они возили и возили раненых, останавливались, чтобы отдышаться, и снова гнали вперед. А в отведенном команде уголке Красного Бора уже складывался привычный фронтовой быт — ставили шалаши и долбили первые землянки, в стороне за насыпью развертывал свое хозяйство повар Семёнов, его походная кухня уже дымила.

Так начались для них красноборские дни и недели, запомнившиеся надолго.

Память человеческая капризна и прихотлива, она отбирает, сортирует пережитое по своим законам, и трагическое перемешивается со смешным, и прошлое не тянется в ней ровной лентой. Одно уходит безвозвратно, другое остается глубокой зазубриной — не сотрешь.

Почему вместе с именем Алексея Семенова вспоминается имя Нади Петровой? Разные люди, и не было между ними дружбы, и погибли они в разные дни. Соединил эти имена случай, по поводу которого много шутили в девичьей команде.

Надю Петрову назначили ординарцем командира роты. Это был, наверное, не лучший выбор, сделали его в спешке. Так как бойцов-мужчин для тяжелой саперной работы не хватало, собирали их отовсюду, вот и взяли ординарца комроты. Надо было его заменить, а Надя Петрова оказалась под рукой. О ней знали — хорошая девочка, исполнительная, спокойная. Но ординарец должен быть еще и смекалист, проворен и оборотист. На войне согреть стакан чаю — и то бывает сложно. Впрочем, Надя опростоволосилась, когда чай надо было даже не согреть, а остудить.

Надя пришла к командиру роты, когда он корпел над каким-то донесением «наверх».

— Хорошо бы крепкого чайку, — попросил командир, — только не горячего, люблю холодный.

Девушка побежала к полевой кухне, набрала котелок, принесла, налила в стакан. Он обжигал руки.

— Ты в снег поставь, — посоветовал боец Голубев, оказавшийся рядом и не упустивший случая подшутить над девчонкой, и тут же отправился к шалашам рассказать ребятам, как командирский ординарец льет слезы над лопнувшим стаканом.

А чего тут было смешного? Просто Надя выросла в семье, где все хозяйственные заботы лежали на бабушке и на маме. От нее требовали одного — чтобы хорошо училась, она и делала это, приносила пятерки. Заварить или остудить чай, состряпать нехитрое блюдо она не умела — к этому ее дома не приучили.

Но здесь она старалась. Иной раз хотелось угостить командира с политруком чем-нибудь вкусным — ведь мотаются целыми днями по передовой, назад придут замерзшие, голодные. И вот однажды, когда в командирской землянке завелся кулек с белой мукой, Надя пошла к повару.

Семенов стоял возле кухни в белом фартуке, повязанном поверх полушубка, и хмуро выслушивал очередной нагоняй от ротного старшины.

Кухня располагалась под навесом из еловых веток, который должен был укрыть ее от наблюдения противника, но из трубы время от времени выбивался дымок, и сразу же прибегал старшина:

— Перестанешь ты демаскировать нас своей харчевней?

— Народ-то кормить я должен?! — огрызался Семенов. — Кто их, Гитлер покормит, когда придут с передовой? Сами с меня шкуру спустите, если не будет обеда.

— Гитлер их накормит минами, если будешь дымить. Ты умей обед сготовить и знака не дать, что мы тут стоим.

Надя молча слушала пререкания повара со старшиной. Потом, когда Семенов остался один, протянула ему кулек:

— Оладий бы нажарили. Командир с политруком сегодня затемно ушли. Опять вернутся еле живые.

— Масло есть? — хмуро осведомился повар.

— Масла нет, где я его возьму?..

Семенов помолчал, и вдруг в его глазах мелькнул хитрый огонек.

— Тогда выход один — надо спиртику достать, на спирте я умею печь замечательные оладьи, начальство пальчики оближет.

— Спирт, кажется, есть во фляжке.

— Тащи сюда, — развеселился повар, — сделаем в лучшем виде.

В тот день Надя действительно накормила командира и политрука пышными, поджаристыми оладьями. Они съели все дочиста.

— А ты молодец, Надя, — сказал, отваливаясь от тарелки, комроты. — Как только сумела?

— Знаете, что это за оладьи? — радостно сообщила Надя. — Они же на спирте испечены. Потому и вкусные такие!

— На спирте? — Командир взял фляжку, лежавшую на столе, потряс ее. В ней даже не булькнуло. А Надя весело рассказывала, как хорошо распорядился этим спиртом Семенов.

Командир слушал и с мрачноватым недоумением поглядывал на нее.

Политрук Прошкин-Акимов молча встал и вышел из землянки. Он направился прямо на кухню. Семенов весело мурлыкал какую-то песенку. Глаза его блестели.

— Веселишься? — сказал политрук. — Обдурил, значит, девчонку?

Говорили они недолго, но, когда политрук ушел, Семенов уже не мурлыкал, он только кряхтел, возясь около котла, и на все попытки бойцов завязать разговор отвечал односложно.

Историю про оладьи Надя рассказала девчатам сама, придя спать в шалаш. Ну и попала на зубок подругам…

— Семенов-то, ай да хват! — смеялась Лиза Самойлович, и весь шалаш вторил ей. — Надо ж придумать такое, скажи на милость!..

К повару Семенову они относились хорошо, он не принадлежал к числу бойцов, которых в команде с довольно неприязненной интонацией называли поклонниками и которые порой весьма назойливо доказывали девушкам свое расположение. Алексей Семенов был уже человеком солидным, в годах, имел большую семью и любил рассказывать о жене и о детях. Он очень скучал по ним. Все видели, как он мрачнел, если почтальон долго не приносил писем. Это сказывалось даже на качестве пищи, хотя вообще Семенов готовить умел. Вот только поварскими своими обязанностями он тяготился, но об этом знали немногие.

Вскоре после истории с оладьями Прошкин-Акимов пришел на ротную кухню вместе с врачом части Дробинским.

— Ну, как воюем, повар? — оживленно заговорил врач. — Бьем Гитлера поварешкой?

Врач осматривал кухню, спрашивал, откуда носят воду, перебирал поварской инвентарь. Дробинский попал в Красный Бор впервые, немало натерпелся по дороге, лежал в снегу во время шквального обстрела и уже не надеялся дойти. Теперь он был беспокойно весел, возбужден от пережитого и еще от сознания, что все это может вот сейчас повториться. Возбуждение делало его говорливым.

— Так, значит, воюешь, повар, так… А котелки у бойцов чистые? Назад пойдем, посмотрю.

— Наших бойцов знаете сами — девушки, из грязного есть не станут, — хмуро отозвался повар и вдруг вскинул на врача злые глаза: — А что Гитлера бью поварешкой, над этим можно смеяться, товарищ капитан медицинской службы, сколько угодно. Похлопотали бы лучше за меня перед политруком…

Семенов повесил огромную поварешку на котел и стал развязывать белый передник.

— Девчонки на передовой под пулеметными очередями ползают, а я, мужик, сижу здесь, как тыловая крыса. Смешно, конечно. Так ведь каждый день туда прошусь!

Дробинский посмотрел на Прошкипа-Акимова. Лицо у того стало скучным и строгим.

— Каждый день проситесь, и я вам каждый день отвечаю, что у всякого своя боевая задача. Людей надо хорошо кормить, чтобы они хорошо воевали. А ваши патриотические чувства мы понимаем и уважаем, товарищ Семенов.

Напоминать историю со спиртом Прошкин-Акимов не счел нужным. Они с врачом ушли и скоро забыли о разговоре возле полевой кухни.

Целый день врач и политрук ходили по подразделениям. Вернулись затемно и залезли в шалаш.

— Эх! — вспомнил врач. — Еще к кухне подойти надо, я ведь котелки собрался проверить.

— Нечего идти туда, — медленно проговорил командир роты. — Нет кухни — немец снаряд вложил сразу же, как вы ушли. Прямое попадание. Сидим сегодня на сухом пайке.

К рассказам и даже к официальным донесениям о собаках, разыскивающих мины, на фронте довольно долго относились скептически. Потом уж все стало иным, и каждый раз, когда минная опасность была особенно большой, срочно требовали именно минеров с собаками. Их требовали и когда нужно было проверить здания, землянки, отбитые у врага и предназначавшиеся для наиболее важных целей, скажем для размещения штабов. А то возникала необходимость проверить выполненную другими саперами работу по разминированию. Кто еще мог это сделать так надежно? Без Риты Меньшнагиной, Веры Александровой, Ольги Дмитриевны Кошкиной, без их батальона, без собак обычно не обходилось. Поднимали по тревоге и бросали, случалось, на другой конец фронта.

Но все это потом. А поначалу рассказы о собаках миннорозыскной службы казались фантазией. Очень уж они звучали неправдоподобно.

Между тем работы у саперов на фронте становилось все больше. На войне они никогда не сидят без дела. Два года ставили и ставили мины, укрепляли свою оборону так, чтобы противник не мог к ней подойти. И противник, прекратив штурм Ленинграда, тоже начинял минами землю. Их устанавливали летом в траве, а зимой — в снегу. И было их миллионы — миллионы смертей, затаившихся в изрытой и обожженной, насквозь простреливаемой фронтовой полосе. Мины противотанковые и противопехотные самых разных образцов и моделей — советские и немецкие, финские и французские, испанские и бельгийские, — мины натяжного и нажимного действия, срабатывавшие мгновенно и с замедлением, снабженные элементами неизвлекаемости или ставшие неизвлекаемыми оттого, что их механизмы, разъеденные сыростью и ржавчиной, уже потеряли всякую прочность и взрыв мог произойти при малейшем прикосновении.

И вот наступило время, когда эти мины нужно было снимать, открывать дорогу для наступления наших войск, для широкого наступления, призванного покончить с блокадой, длившейся уже два с половиной года. Советские минеры не были новичками в этом деле. Верховное немецкое командование в своих: инструкциях не зря предупреждало фашистские войска: «Русские — большие мастера разминирования». Но и мастера хватались иногда за голову, подсчитывая объем предстоящих работ и силы, потребные для них. Труд предстоял огромный, тяжелый, смертельно опасный. Войсковым инженерам хватало забот, и разговоры о том, что разминирование могут выполнить хоть в какой-то степени собаки, да еще с минерами-девушками, казались несерьезными и потому раздражали.

Войсковые инженеры впервые увидели собак-миноискателей на фронтовом учебном сборе.

На болотистый пустырь у Митрофаньевского кладбища приехали офицеры из-под Пулкова, Колпина, Синявина, с Карельского перешейка. Были здесь солидные полковники, были и лейтенанты, только привыкавшие к звездочкам на погонах, но, когда сообщили, что предстоит демонстрация работы миннорозыскных собак, и те и другие восприняли это не без иронии.

— Значит, четвероногая техника в ход пошла?

Девушки с собаками стояли в стороне.

— Мы сейчас отсюда уйдем, — сказал комбат, — а вы минируйте пустырь. По какой вам нравится схеме или без схемы вообще. И мины ставьте какие захотите, тут выбор большой — есть малые и есть крупные, в металлической, деревянной, картонной, толевой оболочке… Потом посмотрите, как наши минеры с собаками будут их разыскивать, много ли пропустят, сколько потратят времени.

Комбат увел минеров, а офицеры взялись за дело. Минировали хитро — тут были мастера.

— Ну, бобики высунут языки!

Шутки стихли, едва «бобики» вышли на пустырь. Девушки пустили их вперед, и собаки стали прочерчивать свои полосы: три метра — в одну сторону, три метра — в другую. Если бы нанести их маршрут на бумагу, то получилась бы кривая, похожая на путь, который проделывает челнок на ткацком станке. Они сновали вправо и влево, каждый раз забирая немного вперед. Шли весело, лишь время от времени оглядываясь на хозяек и чуткими носами ловя запахи, доносившиеся из желтеющей, перестоялой травы. Запахи земли и травы, оставляли их спокойными, но едва возникал другой, едва заметный, лишь острому их обонянию и доступный, — запах взрывчатки, — собака менялась. Усиленно работая хвостом, она обнюхивала подозрительное место и, обнаружив источник, садилась рядом с ним на землю. Запах был не очень приятным, но, почуяв его, собака радостно облизывалась и глотала обильно набегавшую слюну. Она знала, что сейчас получит какое-нибудь лакомство, приготовленное хозяйкой.

До пушки извлекали мины, давали собакам кусочек вяленого мяса или сухарь и снова посылали их вперед. И по мере того как пустырь у кладбища очищался от хитро замаскированных зарядов, лица офицеров становились все более заинтересованными и серьезными.

Чем располагал в ту пору минер, шедший на разминирование? Был у него щуп — длинный металлический прут, которым следовало прокалывать землю осторожно, без нажима, следя, не наткнется ли он на твердый предмет. А если наткнется? Тогда прокалывай рядом, еще и еще, пока не определишь контуры находки и не догадаешься, что это: камень, бутылка — мало ли может быть твердых предметов под верхним слоем земли — или мина. Тяжела и медленна работа со щупом. Электрический миноискатель — уже другое дело. Води рамкой над землей и слушай гул в наушниках. Звук изменится или совсем исчезнет, — значит, под рамкой металлический предмет, вполне возможно — мина. Но если мина не в металлической оболочке? Тогда прибор ничего не скажет. А вот собаки учуют взрывчатку, и какова оболочка, для них не столь уж важно — металл, дерево, картон или стекло.

Наблюдая, как уверенно работают минеры с собаками, даже легкие на острое слово молодые лейтенанты стали серьезными. Заговорили теперь иначе: неплохо бьг получить таких собачек. Спрашивали, можно ли рассчитывать, что их придадут армейским инженерным частям.

— Все это прекрасно, — сказал генерал Н. Ф. Кирчевский, начальник инженерных войск 42-й армии, когда все мины, закопанные на пустыре, извлекли наружу. — В поле работа идет, это мы видим. А если мины стоят в домах?

Генерал думал о предстоящем наступлении, о разминировании городов, которые будут освобождены.

— Давайте устроим еще одну проверку — не в поле, а в здании. Смогут ли там работать ваши собаки?

— Полагаю, смогут, — ответил командир батальона. — Хотя в помещениях мы их пока не тренировали.

— Ну вот и посмотрим.

Генерал уже отдавал распоряжения заминировать здание. Мины было приказано ставить без взрывателей, но все остальное чтобы было по-настоящему.

— Минируйте, как для немца!

Инженерный батальон стоял на территории химического завода. Завод не действовал, но его здания за многие годы пропитались запахами химикатов. Это, конечно, затрудняло работу собак. А минеры делали все, что могли, они уж постарались задать собачкам задачу потруднее. Прятали мины туда, где меньше всего можно было ожидать. Одну поставили даже в патрубок печи в комнате шоферов. Патрубок проходил высоко, под самым потолком, а на стенах висели шоферские комбинезоны — промасленные, пропахшие бензином. Как тут унюхать взрывчатку? Но собака унюхала. Она села под патрубком и жадно втягивала воздух влажными подрагивающими ноздрями, словно бы говорила хозяйке: «Загляни туда, есть там что-то!»

Мины извлекли, здания были разминированы быстро.

— А вы говорили, что в помещении не пробовали работать, — с упреком сказал генерал. — Вон как они уверенно действуют.

— Так ведь принцип тот же — собака реагирует на запах взрывчатки. — Распространяться о том, каково приучить собаку реагировать на этот запах, комбат не стал: слишком долгое дело, да, может быть, и не очень понятно людям, мало знакомым с дрессировкой животных.

Даже к охоте на птицу и зверя собаку готовят немалое время. Но ведь собака — охотник по природе, на то у нее и чутье, развившееся с незапамятных времен. На охоте ею движет инстинкт, она идет за добычей. Но как сделать, чтобы она искала взрывчатку? Надо связать малоприятный запах взрывчатого вещества с пищевым раздражителем, создать у животного условный рефлекс. Такова идея, но сколько терпения и труда требуется, чтобы ее осуществить! Даже природная понятливость и наблюдательность собаки таят в себе неожиданные опасности. Стоит людям немного ошибиться в расчетах — и вместо нужной, положительной связи у животного появится вредная, отрицательная связь. Специалисты-кинологи отлично понимали это. Вспоминали случаи из давнего опыта пограничной и розыскной службы.

Подполковник рассказывал инструкторам в батальоне, как однажды на границе собака нагнала нарушителя и вцепилась зубами в его ватную куртку, а нарушитель быстро скинул куртку и побежал дальше. Собака осталась на месте — она держала куртку как добычу. В этом были виноваты дрессировщики. Они тренировали животное в преследовании людей, носивших толстую ватную одежду, чтобы острые зубы собаки не причинили вреда тому, кто изображал нарушителя. Но в результате возникла нежелательная связь: собака старалась схватить не убегающего, а только его ватник.

Вспомнили и случай, когда работник уголовного розыска, преследуя на городской улице опасного преступника, выхватил револьвер, чтобы открыть огонь, а розыскная собака, участвовавшая в погоне, бросилась не на преступника — она схватила за руку оперативника, так как ее учили разоружать тех, кто действует огнестрельным оружием.

Все это было давно. Опыт помогал потом избегать ошибок. Но в начале войны у тех, кто готовил собак к миннорозыскной службе, опыта в этой области не имелось. А война не давала времени для долгих поисков и экспериментов. Случалось, что на учебном поле саперы втыкали возле зарытых в землю зарядов совсем маленькие палочки или колышки только для того, чтобы можно было по ним проверить, не делает ли пропусков собака. Но хитрые животные быстро примечали это — они искали уже не мины, а колышки, им ведь так тоже было легче.

Случалось, на занятиях ставили мины только в металлических корпусах, а потом собака, приученная к металлу, садилась возле любой железки. Опять возникала нежелательная связь…

Среди множества разных мин была одна особенно ненавистная саперам — немецкая шрапнельная мина типа «S», в просторечии «эска». Еще ее называли прыгающей миной. Когда срабатывал воспламенитель, она подскакивала на метр-полтора и тут следовал взрыв. Мина имела два стакана. Один помещался в другом. Внешний стакан оставался на месте. А внутренний, скрывавший в себе три сотни круглых шрапнельных пуль, разрывался в воздухе, и пули вместе с осколками разлетались в разные стороны. Такая мина могла убить много людей.

Фашисты редко применяли сложную «эску» для сплошного минирования, чаще ставили несколько таких штук среди других, более простых мин. Минеры наталкивались на них обычно неожиданно, и это увеличивало опасность.

Была, однако, у «эски» особенность, очень важная для тех, кто встречался с этим «сюрпризом». Ее пистон-взрыватель срабатывал с отчетливо слышимым щелчком. Взрыв следовал через какую-то долю секунды, и в этой доле секунды был шанс на спасение. Так девушкам объяснял старшина Петров. Они недоверчиво пожимали плечами — что можно сделать за неуловимое мгновение? Но как раз незадолго до их первого выхода на минное поле ефрейтор Тулежбаев натолкнулся на «эску». Она сработала под его ногой, и все же ефрейтор сумел спастись. Значит, и правда за долю секунды можно многое сделать.

Егор Сергеевич привел Тулежбаева в свою команду на следующий день. Ефрейтор выглядел как обычно — подтянуто, даже щеголевато. Гимнастерка была на нем новая, и только хорошо знавшие его товарищи могли определить, что он вроде потолстел со вчерашнего утра. Под гимнастеркой у Тулежбаева были бинты. Фельдшер Аня Лучинкина аккуратно перевязала рану на его спине сразу же в поле, затем сделала укол. «Вот и все, — сказала она, — рана пустяковая, заживет. И свадьбы ждать не надо». — «А я женатый, девушка», — конфузливо улыбнулся Тулежбаев. Он остался в строю.

Теперь Тулежбаев должен был рассказать, как все произошло, девичьей команде.

Молодой учитель из далекого казахского селения был опытным сапером. Он служил в батальоне больше года.

— Что мина сработала, я, получается, сам виноват, — сказал он девушкам, — не заметил ее. Трава густая, усики у «эски» маленькие, трудно увидеть. Вот и получилась ошибка. Только на этот случай инструкция есть, сказано, что делать. В инструкции сказано, а ты должен крепко помнить. Станешь в затылке чесать, долго думать, тут мина уже взорвалась — и нет тебя больше. А помнишь крепко — сразу сделаешь как надо.

Тулежбаев внимательно поглядел на девушек, стоявших вокруг.

— Это понятно, рассказывайте дальше, что было!

— Что было? Наступил на мину в траве. Чувствую под ногой что-то твердое — и сразу щелчок. Все, думаю, конец мне. Но инструкция крепко сидит в голове. Падаю на землю плашмя, как учили. Слышу взрыв, совсем над моей головой. Во все стороны засвистело, пули летят, осколки летят. Меня в спину ударило, решил — смерть это. Но нет, чувствую, еще не умер. А тут уж ко мне подбежали, девушка-фельдшер пришла, перевязку сделала, и вот я остался живой. Почему живой? Потому что все сделал по правилам: упал рядом с миной, значит, в мертвое пространство попал, пули мимо пошли, один только маленький осколок мне достался.

Выходило, что можно спастись и от «эски». И все-таки это была скверная мина. Ване Ногаеву встреча с ней стоила жизни, а он инструкцию тоже хорошо знал…

За несколько недель перед тем роковым днем Ваня Ногаев прибыл в часть со звездочкой на погонах. Теперь его надо было называть «товарищ младший лейтенант», но в части этого черноглазого парня помнили сержантом. Он попал на фронт из Мордовии в самом начале войны, был ранен, но вернулся в строй. Веселый, жизнерадостный, верный товарищ, собранный и ловкий, он был одним из лучших сержантов в части. Потому его и послали на курсы младших лейтенантов. До курсов Ногаев командовал отделением, а вернувшись оттуда, принял взвод. И в этот взвод направили девушек из команды старшины Петрова. Девушки были довольны.

— Хороший, симпатичный парень, Ваня Ногаев, — говорили они между собой.

Младшего лейтенанта Ногаева девичье пополнение смущало. Он был человеком стеснительным.

В то утро девушки снимали мины на полосе, шедшей вдоль дороги из Колпина к станции Поповка, отбитой зимой у немцев. Работа шла слаженно и довольно спокойно, пока Аня Родионова не натолкнулась в густой траве на пустой металлический стакан. Осторожно, сдерживая дрожь в пальцах, ощупала его и подала сигнал командиру отделения.

— Товарищ сержант, — доложила она, — похоже, тут была «эска».

Ногаев подошел к Ане вслед за сержантом.

— Точно, — сказал он, — «эска». Стакан ее.

Он повернулся к замершим рядом сержанту и Ане:

— Выходите на дорогу. Я поищу дальше. Должны быть и другие «эски», может, целый ряд.

И он стал методично, через каждые десять — пятнадцать сантиметров, прокалывать землю вокруг стакана коротким «офицерским» щупом. Аня и сержант молча стояли в стороне. Времени прошло много, или оно очень уж медленно тянулось. Но вот Ногаев склонился над чем-то, осторожно пальцами перебирая траву.

— Она, «эска», на боевом взводе! — крикнул младший лейтенант, обнаружив проволочки-усики и убедившись, что оттяжек от мины нет.

Он подошел к дороге.

— Сейчас мы ее вытащим и распатроним как миленькую. Соберите девушек, пусть все видят.

Постояв на дороге, Ногаев двинулся обратно и тут заметил свою ошибку: надо было поставить возле мины красный флажок. Он этого не сделал, заторопился.

— Ладно, — подумал, — никуда не уйдет.

Он хорошо помнил, где стояла «эска», да и место было приметное — на склоне холма. Но, подойдя туда, он мины не увидел. Трава распрямилась и прикрыла ее. Ногаев начал щупом колоть землю.

— Сейчас, сейчас, — твердил он.

Позади собирались девушки. И все они ясно услыхали щелчок. Должно быть, щуп попал прямо во взрыватель.

Никто даже не успел вымолвить слова. Одни бросились на землю, другие остались оцепенело стоять. Шрапнель «эски» разлетается на 80–100 метров, девушки были много ближе, и уже ничто не могло бы их спасти.

Они увидели только, как упал Ногаев, и тут же последовал взрыв. Он прозвучал приглушенно. Ногаев словно бы подскочил и снова упал. Из-под его тела выползал чуть приметный дымок, или это просто колебался нагретый воздух?

Кто-то из девушек громко, пронзительно вскрикнул. Нет, никто из них не пострадал. Стакан мины со всеми тремя сотнями пуль не взлетел вверх, он взорвался, под Ногаевым. Младший лейтенант получил весь заряд в грудь.

На другой день его хоронили. На Чесменском кладбище за Московской заставой выстроился взвод, потерявший командира, стояли офицеры штаба и всех рот. Невдалеке от кладбища методично падали и рвались немецкие снаряды.

Гроб с телом младшего лейтенанта поставили на краю только что вырытой саперами могилы. Боевые друзья смотрели в бескровное, строгое, совсем юное лицо погибшего.

Прощание было коротким и суровым.

— Не могу понять, ума не приложу, — сказала Маша Меньшова, когда отгремел прощальный салют, — он же такой ловкий был, как его угораздило упасть прямо на эту проклятую «эску»?

Аня подняла на нее заплаканные глаза:

— Не понимаешь… до сих пор… — Голос ее прерывался. — Ты что, не видела? Он же нарочно… Он нас закрыл… Иначе всех бы перебило…

На войне опыт достается дорогой ценой, но он приходит быстро. Старшина Петров перечеркнул не много чисел на маленьком табеле-календаре, который он носил в своей записной книжке, а казалось, день тот, трудный и жутковатый, когда девичья команда впервые вышла на минное поле, уже где-то в далеком прошлом.

Подскакивая на скользких буграх обледенелого, нечищенного шоссе, машина подкатила к железной дороге и встала у переезда. Это был военный юркий «козлик» с зеленым брезентовым верхом. Грузовик с девушками-минерами шел за ним следом. Он остановился немного поодаль. Петров рывком отворил дверцу «козлика» и выскочил на дорогу. За ним вылезли командир батальона и лейтенант Щипунов. Вместе они и пошли туда, к переезду, где шоссе пересекали железнодорожные пути.

Вблизи переезда, на обочине, стояли два скрещенных красных флажка. Тут лейтенант Щипунов обнаружил утром крупный, по-видимому, фугас. Все трое долго и тщательно осматривали опасное место.

— Да, это не минные поля снимать…

Егор Сергеевич сумрачно надвинул ушанку на лоб.

Командир батальона быстро взглянул на него и пожевал губами — хотел что-то сказать, но промолчал. Было бы странно упрекать Петрова в том, что он считает разминирование легкой работой. Он много дней провел со своей командой на минных полях и хорошо знал, что сделанное там всегда измеряется не только числом мин, но и пролитой кровью. Наверное, можно математически установить закономерность — на столько-то тысяч снятых мин один подорвавшийся минер, потому что и самое точное соблюдение правил все-таки не гарантирует с абсолютной надежностью от несчастий.

Но как-никак работа на минных полях шла заведенным порядком, у нее свой ритм и темп. Теперь, в дни большого наступления, минеры сталкивались чуть ли не ежечасно со всякими «сюрпризами».

Фашисты изощряются, устраивая ловушки, а ты должен каждую найти, разгадать, обезвредить, иначе кто-то попадется в нее и заплатит жизнью, может быть, не один, а многие наши люди.

Вид у Петрова был утомленный. На лице с синеватыми мешками, набухшими у глаз, можно было ясно прочесть, какими напряженными были дни и ночи, когда команда шла по отбитой у врага земле. Приказ ехать на станцию Володарская они получили в Стрельне у Константиновского дворца. Им нелегко там пришлось. Только вынесли из подвалов тонны взрывчатки и рассчитывали немножко передохнуть…

Дворец был разбит. Толстые, вычерненные огнем кирпичные стены просматривались насквозь через пустые проемы окон. За стенами, как и снаружи, сугробами лежал снег. Но глубокие подвалы с крепко заделанными окнами сохранились. Понадобилось много часов, чтобы обойти, осмотреть эти каменные коридоры и залы, освещая себе путь фонарями.

Почему мусор, наваленный возле котлов парового отопления, заставил Леонида Мелешева насторожиться? Везде словно бы одно и то же — осыпавшаяся штукатурка, трещины в стенах, заиндевелый кирпич и покореженные ржавые трубы. Но куча в углу большого подвала, возле котлов, как-то нарушала общую картину. Сержант Мелешев остановился. Он еще толком не понимал, в чем дело.

— Постой! — окликнул он товарища, шедшего рядом. — Тут надо как следует посмотреть.

Мелешев выбрался из подвала. Стоял морозный зимний день, искрился снег на широком дворе, и после темени подземелья этот свет казался нестерпимо ярким.

«Там бы так», — подумалось Мелешеву. Он нашел окно подвала, где стояли котлы, и отбил доски. Потом вернулся прежней дорогой.

— Ну что?

Второй минер тоже глядел на кучу мусора в углу. Теперь при свете дня было уже видно, что она набросана недавно.

— Будем работать по очереди, — распорядился сержант и первым стал разбирать мусор, осторожно откидывая каждый обломок кирпича, каждый ком известки. Лишь когда убрали всю огромную кучу, открылась бетонная яма. Что-то сверкнуло в вей медью.

— Гляди-ка, — медленно проговорил Мелешев, очищая тяжелый артиллерийский снаряд, — да тут их уйма!

Яма была наполнена снарядами и баками с артиллерийским порохом. Между ними Мелешев обнаружил толовый заряд с взрывателями и детонаторами. Затем еще один… От обоих зарядов, — теперь это было отчетливо видно, — тянулись проволочки-оттяжки к потолку, к котлам и в следующий отсек подвала. Хорошо, что минеры не пошли туда сразу…

Мелешев стал кусачками перерезать одну за другой оттяжки.

— Быстро доложи командиру, — послал он своего напарника.

Петров пришел в подвал, когда Мелешев извлекал взрыватели.

— Да тут же настоящий артиллерийский склад!

Это и был склад. Тяжелая батарея немцев, обстреливавшая Ленинград из Стрельпы, хранила здесь боезапас. Землянки фашистских артиллеристов обнаружили совсем близко от дворца на берегу речки. Они были основательные, с крышей в три наката, с дорогой мебелью, украденной, должно быть, из дворца. Уходя, фашисты все бросили. Чувствовали, что их окружают. На столах еще стояли открытые банки французских сардин, картонные коробки с бурым искусственным медом и буханки хлеба в промасленной бумаге, на которой была аккуратно отпечатана дата выпуска. Выходило, что хлеб, недоеденный гитлеровскими артиллеристами, выпекли два года назад.

В землянке на столе лежал большой планшет, где были аккуратно размечены улицы, площади и дома Ленинграда. Красные кружки обозначали цели. Цель номер 73 — угол Невского и Садовой, цель номер 63 — Институт охраны материнства и младенчества… Рядом брошен журнал с данными для стрельбы. Гитлеровские артиллеристы и его не успели прихватить, а может, понимали, что он им уже никогда не пригодится, не достать теперь им целей, по которым били три года.

Вывезти свой артиллерийский склад из подвала Константиновского дворца фашисты и подавно не успели, но они заранее превратили его в гигантский фугас. Саперы извлекли из подвала 59 снарядов крупного калибра — по 150 миллиметров, несколько тонн артиллерийского пороха в железных ящиках, десятки противотанковых мин…

«Сколько народа могло тут побить! Даже представить страшно. На всех, кто расквартирован поблизости, хватило бы», — думал Егор Сергеевич, подсчитывая запас взрывчатки, извлеченный из дворцового подвала. В это время его и вызвали к командиру батальона.

Через несколько минут Петров со своей командой уже ехал к станции Володарская, туда, где лейтенант Щипунов обнаружил фугас. Он был очень основательно замаскирован, и много людей прошло мимо, а вот острый поморский глаз лейтенанта Щипунова что-то заметил. Впрочем, может быть, и Щипунов прошел бы, но накануне случился взрыв фугаса недалеко от этого места — в поселке Ленина.

Взрыв насторожил минеров. Они тщательно осматривали все в округе, особенно места, наиболее выгодные для минирования. Переезд у станции Володарская был именно таким местом. Щипунов медленно обходил его с бойцами, осторожно ворошил снег… Сперва вытащил какую-то дощечку с остатками надписи на немецком языке.

— Похоже, что эта дощечка от ящика с взрывчаткой, — заметил Щипунов и стал еще настойчивее искать. У дороги под снегом ему бросились в глаза бугорки замерзшей земли, словно выброшенные из какой-то ямы. — А ну-ка, сметите с дороги снег, — приказал Щипунов, — чистенько, под метелку, но осторожно.

Снег смели, и под ним проступили очертания прямоугольной ямы, засыпанной землей. Теперь Петров стоял с командиром батальона над этим прямоугольником, хмуро надвинув ушанку на лоб. В таком же колодце находился фугас, взорвавшийся в поселке Ленина.

Расчет немецких минеров-подрывников был ясен: фугас на переезде, сработав, сразу поднимет на воздух полотно железной дороги, пересекающее его шоссе, уцелевшую линию связи, наделает, в общем, дел. Но какова взрывная система, есть ли механизм замедленного действия? Вот в чем вопрос. И как к этому механизму подобраться? Впрочем, едва ли немцы могли установить механизм в промерзшей земле. Но кто знает, какие еще неожиданности может таить в себе эта ловушка?

Девушки шарили в снегу, осмотрели будку путевого обходчика, залезли в подвал. Они искали провода, которые должны вести к фугасу, но не могли их найти.

Офицеры обсуждали, как подобраться к взрывчатке. Долбить промерзшую землю нельзя. Земля на дороге крепка как камень, а чем ее размягчишь? Не ждать же весны, когда оттает. Костер над фугасом не разведешь и даже электрическим током землю не прогреешь… Все грозит взрывом.

— Надо попробовать другой способ, — сказал командир. — Пришлю я вам сюда кухню полевую.

Егор Сергеевич стоял молча. Потом поправил шапку, лицо его стало вдруг лукаво-веселым.

— Кухню? Это здорово! — Он переглянулся с Щипуновым и, широко улыбаясь, заверил: — Сделаем, товарищ подполковник!

Комбат пошел к машине, а девушки сразу окружили Егора Сергеевича.

— Кухня-то зачем нам, товарищ младший лейтенант? — смешливо спрашивала Валя Родионова, напирая на офицерское звание, которое Петрову присвоили совсем недавно. — Кашеварить будем или чаи гонять?

Аня встревоженно смотрела на Петрова. Она и не пробовала угомонить свои) сестру — знала, как это трудно, если Валя разошлась. Очень разные были они, сестры Родионовы, — крепкая, бойкая Валя и молчаливая, хрупкая Аня. Пришли в часть вместе, но. Валя была старше, успела поработать на фабрике, наверное, и там своим задиристым характером выделялась. Аня попала в армию после школы. «Просто поверить трудно, что обеих одна мать родила», — думал Петров.

— Довольно время терять, — сказал он, глядя на сестер. — Родионовы, дрова запасать! Обе, Валя и Аня. Рубите на поленья шпалы, вон лежат на путях.

Валя сделала недовольную гримасу. Аня смущенно посмотрела на Егора Сергеевича и пошла за сестрой. А он продолжал отдавать распоряжения:

— Симачева и Белкина! Быстро отправляйтесь к домику, вон там, возле станции, видите, дым из трубы идет?

Узнайте, где у них колодец и как подъехать. Попросите ненадолго ведра, наверное, найдутся. Когда придет кухня, носите к ней воду.

Затем обернулся к остальным:

— Сержант Александрова! Ведите всех на разминирование шоссе. От железной дороги и дальше на Горелово. Противотанковые мины стаскивать в кювет, о ловушках и противопехотных минах сразу докладывать мне. Одну девушку оставьте здесь связной. Понятно? Выполняйте.

Егор Сергеевич медленно обошел вокруг красных флажков, обозначавших фугас, потыкал в землю коротким офицерским щупом, но щуп не шел — промёрзшая земля была везде как камень.

Кухню доставил пожилой ворчливый солдат Зиновьев на Фрице — крупном рыжем коне со спиной, широкой, как постель. Конь был любимцем девушек, они сами поймали его, брошенного бежавшими немцами на левом берегу Невы, и баловали как могли, даже сахаром угощали, хотя от совсем не густого пайка прежде всего отрывали частицу для своих собак.

— Фриц — симпатяга, — объясняла Тося Симачева. — Даже фашисты не сумели его обозлить. А может, он нарочно от них убежал, не захотел служить Гитлеру? Верно, девчонки?

Егор Сергеевич услышал неторопливую рысцу Фрица и почти сразу же недовольный голос повозочного:

— Тешь тут ващи хвантазии. Ишь чего придумали! Без кухни они не могут мины сымать. Может, еще и ресторант сюды привезть? Известно, глупость. Какие из девок минеры?

Увидев Петрова, Зиновьев объявил:

— Что нужно, говорите скорее. Повар и начпрод приказали быстро возвращаться.

— Ты и давай быстро! Налей полную кухню воды и живо сюда.

Девушки натаскали из колодца воды, просмоленные полешки горели хорошо, и кухня скоро загудела. Петров поставил ее за железнодорожным полотном, прикрывавшим от фугаса, но веселое потрескивание и гул доносились до него.

— Передай Александровой, чтобы выставила оцепление, никого не пропускать сюда от Володарки и Стрельны! — приказал он связной.

— Ну, девушки, — обратился Петров к остальным, — будете таскать кипяток ведрами. Попробуем отогреть землю. От кипятка она должна оттаять.

Он остался у фугаса с Щипуновым.

Земля стала отходить не скоро. Несколько раз пробовали снять верхний слой ножом, но грунт был все еще заледеневшим и не поддавался. Девушки, поднося воду, тихо останавливались за спиной Щипунова, глядели на бурое облачко, поднимавшееся от земли. Даже Валя Родионова присмирела, не подавала реплик и никого не задирала. Только один раз не выдержала:

— Что вы все один делаете? Разрешите и нам снимать землю, слава богу, умеем.

Наконец земля помягчела и стала поддаваться ножу. Щипунов снимал пласт за пластом и отбрасывал в канаву. Обнаружил электрический провод, шедший к фугасу, и перерезал его кусачками. Потом нашелся и второй. Щипунов и Петров изрядно устали. Помощь бы не помешала, но Егор Сергеевич понимал, что самое опасное все же впереди, когда доберутся до взрывчатки. Какие неожиданности ждут там, никто еще сказать не мог. Конечно, опасность была везде. Отделение Александровой совсем недалеко отсюда снимало мины с дороги. А все-таки душа не позволяла Петрову переложить на девичьи плечи и часть риска, с которым была связана работа у этого проклятого фугаса.

— Носите воду, не задерживайтесь. А мы обойдемся сами, — сказал он Вале.

Потом уже и вода не нужна стала. Прошли замерзший слой грунта, а под ним был рыхлый песок.

— Ага, вот и дублер, — довольно заметил Петров, обнаружив гуттаперчевую трубку с бикфордовым шнуром внутри. Трубка проходила на метровой глубине.

Когда ножи скользнули по чему-то твердому и показались ящики с взрывчаткой, устроили перекур. Предстояло самое трудное.

Петров вылез из ямы, огляделся. Отделение Александровой было все еще близко. Девчата смотрели в их сторону и, видно, думали о фугасе больше, чем о минах, которые им надлежало снимать.

Петров подошел к ним:

— Сержант Александрова, почему не выполняете задание? Всем за работу!

Вера вспыхнула:

— Слушаюсь!

А Валя Родионова снова не выдержала:

— Элементы неизвлекаемости есть там?

Это было не любопытство, это была острая тревога. Девушки беспокоились за них, за Щипунова и Петрова. И Егор Сергеевич понимал это.

— Делайте свое дело. Элементов неизвлекаемости пока нет. Закончим — все вам покажем.

Повозочный Зиновьев, ссутулившись, стоял тут же. Он больше не ворчал, с интересом прислушивался к разговору. Петров повернулся к нему:

— А ты со своим конягой задачу выполнил. Можешь ехать. Начпрод с поваром ждут ведь.

Докурил, затоптал окурок и снова полез в яму.

Ящики со взрывчаткой стояли рядами один на другом, но трогать их было нельзя. Кто поручится, что от ящика к взрывателю не тянется проволочка — элемент неизвлекаемости, о котором спрашивала Валя? Тронешь — и произойдет взрыв. Осторожно сняли с верхних ящиков крышки. Внутри лежали тротиловые шашки по 200 и 400 граммов, желтоватые, похожие на куски мыла. «Прекрасно сохранились, — подумал Петров. — Еще пойдут в дело». Но и шашки нельзя было сразу вынимать. Каждую нужно осмотреть со всех сторон, тихонько подсунуть под нее ножик — нет ли проволочки там? Каждую! А пока дошли до нижнего слоя, вынули уже 500 штук. Нервы были напряжены, все внимание сосредоточено на шашках, таких аккуратных и привлекательных с виду.

Сменившись, Петров встал поодаль от ямы, где теперь работал Шипунов. Из-за поворота дороги появился человек. «Где же оцепление, почему пропускают посторонних?» — обеспокоенно подумал Егор Сергеевич. Но это был не посторонний, а командир роты. Не одни девушки беспокоились, хотели знать, как идет дело с трудным фугасом.

— Что там у вас?

Петров рассказал, и комроты пошел к котловану тихонько, однотонно посвистывая сквозь зубы. (Была у него такая привычка, за нее, случалось, товарищи ругали: «Хоть бы мелодию какую высвистывал, а то шипишь, точно пар выпускаешь из крана».)

Комроты шел к котловану, а оттуда вдруг выскочил Щипунов. Лицо его было бледным. Он с секунду к чему-то прислушивался.

— Это вы, товарищ старший лейтенант? Вы свистите? — с облегчением вздохнул он.

— А ты что, против?

— Мне показалось, в яме шипит, думал — бикфордов шнур загорелся…

С бикфордовым шнуром все обошлось благополучно. Конец зажигательной трубки нашли в шашке самого нижнего слоя. Там же стояли электрические детонаторы и взрыватель. Их вынули. Теперь можно было свободно вздохнуть.

— Куда все же вели электрические провода, где их выход? — сказал с недоумением Щипунов.

— Не знаю, — пожал плечами Петров. — Искать времени нет. Да пускай они хоть в самый Берлин тянутся, к Гитлеру лично. Зря он будет там крутить машинку. Фугас-то мы разобрали! Тю-тю, как говорят, ауфвидерзейн.

Щипунов удивленно посмотрел на Петрова. Такого легкомысленного тона от него он никогда не слышал. Но кажется, так, как сегодня, они еще никогда не уставали.

— Снять оцепление! — приказал Егор Сергеевич. К котловану спешили девушки, они весело болтали, сыпали вопросами — уже откуда-то узнали, что работа окончена. Теперь надо было все им рассказать и показать.

Валя Корнеева была мало приметна в команде. Высокая, неторопливая, с бледным лицом, которое лишь изредка красила улыбка, она говорила негромким голосом, рассудительно, спокойно и только тогда, когда действительно надо было что-то сообщить. На других, случалось, нападала болтливость — от радости, от перенесенного испуга, от хорошего настроения, появившегося неизвестно почему, а Валя всегда была немногословна. И смеялась она тоже редко и негромко.

Тихую Валю любили в команде, девушки охотно делились с ней своими переживаниями, доверяли сердечные секреты. Она слушала внимательно и сочувственно, не прерывая излияния подруг. Были ли у нее тоже сердечные тайны? Об этом ничего не знали.

Стоило девичьей команде появиться на новом участке фронта, и весть об этом немедленно разносилась по частям, расположенным вокруг. Егору Сергеевичу хватало забот. Нужно было держать на расстоянии тех, кто очень уж лез на глаза, стараясь любым способом познакомиться с девушками. Молодость везде остается молодостью, и на войне, бывало, в огне и крови, ее голос зазвучит вдруг особенно громко. Не во власти старшины было запретить любовь. Она возникала и там, на передовой, и не одна девушка потом пронесла эту любовь через всю свою жизнь. Егор Сергеевич не был ханжой, но он всегда помнил, что служба есть служба и дисциплина остается дисциплиной. О них командир не может забывать.

Впрочем, и в этом отношении Валя Корнеева не причиняла ему беспокойства. Солдат и молодых офицеров, не упускавших случая повертеться около девушек, — всегда хватало. Но Валю они не вызывали на свидания, ей не писали любовных писем. Она была недурна собой, только ее привлекательность не бросалась в глаза, а держалась Валя так, что ей легко дарили дружбу, но завязать фронтовой роман не пытались. А все, чего требовала служба, Валя выполняла точно и умело.

Она не числилась в первых, как, скажем, Рита Меньшагина, которая действительно лучше всех умела учить собак и обращаться с ними, или Вера Александрова — отличный сержант и минер, душа и заводила команды. Но когда начинали подсчитывать сделанное, неизменно оказывалось, что тихая Валя выполнила свои задания лучше, чем многие. Так было и на Неве, когда они вывозили раненых на собачьих упряжках. Говорили о Валиной работе мало, у нее не было особенных происшествий, но по числу раненых, доставленных с поля боя на медицинский пункт, она превзошла большинство девушек. Валю наградили тогда боевой медалью, и это не вызывало разговоров и пересудов. Все понимали — она заслужила. И также все сочли естественным и справедливым, когда Валю наградили орденом Красной Звезды за работу на минных полях. Валя показала себя очень хорошим минером.

Собака у нее была тихая, под стать хозяйке. Чем-то Шарик напоминал русскую гончую. С его вытянутой небольшой головы свисали лохматые длинные уши, темно-карие глаза смотрели живо и умно. Масть его была пестрой — черные, желтые, белые пятна на короткой плотной шерсти.

Это был ласковый пес. Он не рычал на незнакомых людей, когда с ним заговаривали, глядел внимательным взглядом и вертел хвостом. Он мог постоять за себя, но первым драку обычно не начинал.

К хозяйке Шарик был очень привязан и понимал ее с полуслова. Во время работы Валя вела с ним неторопливую, тихую беседу. Пес отвечал Вале взглядом, движениями, иногда даже хитровато подмигивал, давая понять, что слышит хозяйку и сделает то, что приказано. Почуяв взрывчатку, Шарик спешил уведомить Валю: оборачивался и ритмично помахивал хвостом. Валя сразу замечала его сигналы:

— Нашел, что ли? Тогда садись.

И Шарик садился возле обнаруженной мины, терпеливо ожидая награды. Хотя садиться было не всегда приятно. Как-то они работали на болоте. Стояла уже глубокая осень, и между кочек выступала ледяная вода. Нужно было обладать поистине необыкновенным чутьем, чтобы в этой сырости учуять мину, но Шарик учуял. И остановился возле нее в нерешительности, крутил хвостом, вопросительно глядел на хозяйку.

— Холодной воды боишься, неженка? — укоризненно проговорила Валя. — Хвостик замочить страшно, а на воздух взлететь не хочешь? Ну, садись как положено!

Шарик сел возле кочки, прямо в воду. Валя подошла к нему, работая щупом. Она обнаружила мину под дерном и обозначила ее красным флажком. Потом старательно обтерла мокрозадого пса полой шинели и сунула ему в пасть лакомство:

— Глотай, заслужил, молодчина.

Должно быть, потому, что Валя редко рассказывала о своей работе, о находках Шарика, ее собака довольно долго числилась в посредственных. Другие девушки, едва придя с минного поля, спешили поделиться с подругами: «Ах, девчонки, что у меня сегодня было!..» Валя слушала эти рассказы и молчала, хотя порой могла сообщить девушкам и кое-что более интересное. Но ей все сделанное самой казалось уже простым и обыкновенным.

Все-таки иногда — так уж получалось — подруги, командиры да и посторонние становились свидетелями того, как она с Шариком работала. Потому и репутация ее собаки постепенно росла.

Как-то выходило, что это именно заслуга Шарика, если они с Валей нашли особенно хитро упрятанный фугас, — Шарик же привел к нему! Только Егор Сергеевич замечал иногда:

— Шарик — орел, ничего не скажешь, но собаку же надо заставить работать. У Вали он молодец, а каким у другой был бы, еще неизвестно.

В деревне Туганицы на Валю прикрикнул было молодой лейтенант, командир взвода: мол, очень она со своим Шариком возится, а тот всех с толку сбивает. Но оказалось, упрекал он ее зря.

День был холодный, солдаты, занявшие деревню, замерзли, хотелось немного отдохнуть, обогреться, но немцы уничтожили все строения. Только один дом стоял почти неповрежденным. К нему и стекались люди. Входить внутрь не разрешалось, пока не появится надпись: «Проверено, мин нет». За этим следили строго.

Проверить дом послали Валю. Шарик весело побежал с ней. Он был деревенской собакой, чуял кругом родные запахи, которых ему очень, видно, недоставало в части. В доме жадно обнюхивал каждый угол, каждый предмет. Обнюхал крышку подполья, обнюхал скамейку, отскочил и закружился по избе.

— Ищи, Шарик!

Пес подошел к широкой круглой печке и остановился. Валя услышала его старательный сап.

— Ну, что там?

Шарик довольно поглядел на девушку и сел возле печки.

Валя осмотрела печь — заглянула в топку, в дымоход, слазила наверх. Ни в топке, ни в трубе, ни наверху ничего не было.

Вышла из дома и пустила Шарика снова. Тогда-то на нее и прикрикнул молодой лейтенант. Ему было приказано быстрее осмотреть деревню, он торопился.

А Шарик вбежал в избу и сразу стал тыкать мордой в топку печи, затем уселся, словно говоря всем своим видом: «Это здесь то, что мы ищем, и пока не достанете, пока не дадите мне лакомства, я отсюда не уйду».

— Выстукай печку, нет ли пустот? — приказал лейтенант.

Пустот не было. Лейтенант пожал плечами:

— Путает этот Шарик, дурная собака.

Валя молча скинула шинель, закатала рукава и полезла в топку. Осторожно сгребла холодные угли и золу, стала ощупывать под.

— Тут, — сказала она глуховатым голосом. — Тут они!

Две мины, большие, как тарелки, стояли на месте аккуратно вынутых кирпичей. Валя достала их и удивилась:

— Взрывателей-то нет! Странно…

— В этом-то как раз ничего странного нет, — заметил командир взвода. — Отверстия к детонаторам открыты, видишь? Фриц как рассчитал? Придут наши солдаты или местные жители вернутся. Холодно. Сразу затопят печку, ну, искры попадут в мины — и все полетит к черту. Две противотанковые — это сила. Ты Шарику-то дала чего-нибудь вкусного? — спросил он уже другим тоном.

— Видите, облизывается.

Она вышла из дома и написала на стене: «Мин нет. В. К. 9.2.44», потому что было это 9 февраля 1944 года.

Но настоящая известность пришла к Шарику все же позднее, уже в Луге.

В деревне около Луги Валя осматривала большую колхозную конюшню. Там было пусто, лошади давно здесь не стояли. На полу бугрился старый, плотно слежавшийся навоз. На нем уже не было видно ни одного следа конских копыт. Ветер намел много снега через щели дверей. Делать тут вроде было нечего. Все-таки Валя пустила Шарика внутрь. Пес шел сперва медленно, без интереса, потом насторожился и побежал к яслям у правой стены. Подпрыгнул, встал передними лапами на край яслей, затем уселся на землю.

Валя удивилась — зачем тут взрывчатка? Но Шарику она верила, а весь его вид говорил: «Я нашел». И она стала осторожно осматривать конюшню, медленно приближаясь к собаке. Ничего подозрительного не было видно. Только подойдя к Шарику почти вплотную, Валя заметила тоненькую проволочку, тянувшуюся из яслей к иолу и затем над самым полом поперек помещения. В полутемной конюшне ее очень трудно было увидеть. Но Валя хорошо знала, что значит такая проволочка. Заглянула внутрь яслей. Присыпанные сверху трухлявым сеном, там лежали три противотанковые мины, ждали, пока кто-нибудь заденет оттяжку. Хорошо, что деревня была еще почти пуста. Население, ушедшее в лес от немцев, только начинало возвращаться. А то любопытные мальчишки наверняка бы обследовали старую конюшню и не ушли бы из нее.

Валя перерезала оттяжку и отправилась докладывать Петрову. Нашла его в избе неподалеку. Там было уже несколько деревенских женщин, пришедших из леса. Они с изумлением глядели на высокую, ладную девушку-солдата, на ее собаку, сумевшую, оказывается, разгадать коварство фрицев, которое и человеку понять трудно.

— Ах ты господи, чудеса-то какие, — твердила хозяйка избы. — И угостить вас, родненьких, нечем.

Она достала из мешка темную картофельную лепешку и неуверенно протянула Шарику:

— Может, и не захочет он, такой ученый пес?

Но Шарик вопросительно взглянул на Валю, прочел в ее глазах разрешение и неторопливо взял лепешку. Он не был голоден, но чувствовал в голосе женщины радушие, ласку, а запах темной лепешки был все-таки приятен, и Шарик медленно сжевал угощение.

А в самой Луге им пришлось работать «при большом стечении публики», как говорил Егор Сергеевич. Вообще-то публике при работе минера присутствовать не положено, но тут уж так получилось. На пустыре только что освобожденного города солдаты обнаружили огромный штабель прессованного сена. Основным видом транспорта в частях был автомобиль, но повсюду имелись и лошади, и корма для них на фронте не хватало. Откуда могли взять сено в блокированном еще недавно Ленинграде? Сено везли издалека, с Большой земли. А тут огромный штабель, трофейный… Фуражиры нетерпеливо поглядывали на него. Подходить к штабелю было нельзя, пока не проверят минеры. Может быть, кто и пренебрег бы в нетерпении этим правилом, но в Луге было очень много мин, произошло уже несколько взрывов, и это заставило соблюдать осторожность. Фуражиры просили минеров: «Проверьте скорее, лошадей же кормить надо». Командир послал Валю.

Перетянутые железной проволокой аккуратные кипы сена лежали в штабеле плотно одна к другой, как кирпичи в стене. Валя с Шариком обходила штабель. Фуражиры глядели на них издалека. Ничего подозрительного Валя не обнаружила. Шарик тоже относился к штабелю равнодушно, обежал его, ни разу не выказав ни малейшего желания присесть.

— Нет тут мин, — проговорила Валя и уж просто из педантичности решила еще разок обойти штабель — не вплотную, а поодаль, чтобы проверить и пустырь. Она сделала несколько шагов и вдруг почувствовала, что Шарик настойчиво тянет ее в сторону, к кипе сена, лежавшей на снегу. Кипа была там только одна. Ее, видно, сняли, но не успели увезти.

Валя спустила Шарика с поводка. Пес подбежал к кипе и сразу сел.

— Назад! Не подходить близко! — крикнула Валя фуражирам, которые уже устремились к сену.

Впрочем, сама она сомневалась. Какому дураку пришло в голову минировать отдельную кипу, когда тут огромный штабель: мимо него ведь наверняка не пройдут. Но мина в кипе все же нашлась. Видно, немецкий подрывник считал, что кипа привлечет внимание солдат в первую очередь. Большой штабель может вызвать сомнение, а кипу, брошенную в сторонке, возьмут. И подорвутся.

По правде говоря, кличка Мишка-Смертник собаке совершенно не шла. Собака была веселая и живая, немножечко неуклюжая и порой дурашливая, как щенок. Она и в самом деле не далеко ушла от щенячьего возраста — попала в часть, когда ей было года полтора, не больше. Но в списках она значилась под двойным именем: Мишка-Смертник — и этим отличалась от всех других Мишек.

— За что так мрачно прозвали эту веселую животину? — часто спрашивали Мишкину хозяйку Валю Глазунову.

— Тут целая история… Ольгу Дмитриевну Кошкину спросить надо. Она так прозвала, — отвечала девушка. Потом добавляла, видимо движимая чувством справедливости: — Он и правда был смертником. Ольга Дмитриевна его от смерти увела.

Мишку доставили в часть с Большой земли. Весной 1943 года по новой железной дороге, проложенной вдоль Ладожского озера в узком, отбитом у врага коридоре, отправилась из Ленинграда за собаками небольшая команда «ремонтеров». В блокированном Ленинграде ни одной собаки уже давно нельзя было найти, а батальону, готовившему четвероногих для миннорозыскной службы, их нужно было много. В командировку поехали офицер Штиглиц и сержант Кошкина — старые, опытные собаководы. Задача, казавшаяся очень простой в Ленинграде, доставила им на Большой земле много хлопот. Штиглиц и Кошкина побывали в разных городах, деревнях и поселках Ленинградской, Вологодской и Кировской областей. Везде их встречали хорошо, хотя и несколько удивленно: «Люди на войну идут, это понятно, а собаки зачем?» Но после короткого разговора охотно брались помочь. Солдатские жены приводили собак сами и отказывались от всякого возмещения.

— Хозяин наш охотник был, — объясняла одна женщина, приведшая небольшую, но умную и хорошо выдрессированную лайку, — с псом ходил белковать. Огурчик, бывало, ни одной белки не упустит. Нет уж у нас хозяина, фашист убил. Пускай теперь Огурчик идет на войну, может, и будет от него польза. Охотиться у нас теперь некому.

Все-таки набрать нужное количество собак, отвечающих армейским требованиям, оказалось трудно. Не каждый пес годился. Ольга Дмитриевна Кошкина, настойчивая и неутомимая, ходила по дворам, расспрашивала ребят и взрослых. В одном городке узнала, что там усердствуют собачники с утильзавода — ловят бродячих псов, иной раз и со двора уведут. Ольга Дмитриевна отправилась на утильзавод. Спустилась в низкий, вонючий подвал. Там сидело несколько собак, привязанных короткими цепями к стене. Одна из них — крупная, с густой бурой шерстью — понуро лежала на земле и встретила Кошкину тоскливым, горестным взглядом. Она точно предчувствовала ожидавшую ее судьбу.

— Эх ты, бедолага, как тебя занесло в такое место? — ласково заговорила с собакой Ольга Дмитриевна.

А «занесло» просто. Пес бегал беззаботно по улицам, и хромой старик в плохо пахнущем полушубке и огромных валенках, обклеенных снизу красной резиной, подманил его куском хлеба. Пес доверчиво подошел, и тугая петля стянула его шею. Охваченный ужасом, задыхающийся, он оказался в темном ящике, где сидело еще несколько полузадушенных собак. А темный ящик уже катился дальше по дороге. Хромой старик грубо кричал, понукая запряженную в сани лошаденку.

Сейчас старик стоял тут же, в подвале, но пес услышал ласковый, спокойный голос женщины в солдатской форме. Он поднял голову и умоляюще посмотрел на женщину, словно говоря: «Вызволи меня из этого страшного места, я готов тебе служить верой и правдой».

Ольга Дмитриевна подошла к псу, продолжая нашептывать ласковые слова, посмотрела его зубы:

— Да ты же совсем молодой, бедолага!

Ее сердце дрогнуло от умоляющего собачьего взгляда.

— Этого пса мы возьмем для армии, — сказала она.

— А мы его и сами для армии подобрали, — возразил старик. — Сдерем шкуру, на унты пойдет. Очень даже прекрасные будут унты. Какой-нибудь летчик спасибо скажет.

— Не пойдет он на унты. Забираем на фронт, — твердо ответила Кошкина. Она отвязала пса от стены и взяла за поводок.

— У меня, поди, тоже свой план есть, — ворчал старик, но препятствовать Кошкиной не стал: ее фронтовые сержантские погоны внушали уважение.

Труднее было договориться с Штиглицем. Едва взглянув на приобретение Ольги Дмитриевны, Штиглиц передернул плечами. А пес глядел на него весело и озорно, он уже забыл о хромом старике, он чувствовал себя в безопасности рядом с женщиной, которая держала его твердой, но доброй рукой, не дергала поводок, не делала ему больно и говорила по дороге какие-то не совсем понятные, но хорошие слова.

— Как же тебя зовут? — спрашивала Ольга Дмитриевна собаку. — Ведь надо же знать твое имя, смертник ты несчастный…

— Вы что, серьезно хотите везти в Ленинград этого помойника? — набросился Штиглиц. — В нем же ничего нет, кроме блох, ни грамма породы! Дворняга в самом законченном виде. Кто станет такую скотину дрессировать, кто будет тратить на него корм и время? Я бы хотел посмотреть на подполковника, когда вы продемонстрируете ему это «дворянское» отродье.

— Ну и что из того, что он дворняга, — возражала Кошкина. — Вы на его глаза взгляните, умница же, отличная выйдет миннорозыскная собака.

Они спорили долго, пока Штиглиц не махнул рукой. Он знал упорство Ольги Дмитриевны да и верил ее знанию собак, а судьба пса, спасенного с живодерни, тронула и его.

— Как вы его зовете? Смертник? Ничего себе кличка, — ворчал Штиглиц, уже уступая.

Под этой кличкой пса и занесли в список. Что его зовут Мишкой, Ольга Дмитриевна узнала немного позже — прошлась с ним по улице, там, конечно, повстречались мальчишки, знавшие Смертника-Мишку. Они рассказали, что хозяева Мишки куда-то уехали из города, а пса не взяли с собой, вот он и остался бездомным, кормился как мог. А Мишка он потому, что очень похож на медведя и своей шерстью, и мордой, и походкой.

— Так и будем звать тебя Мишка-Смертник, — сказала Ольга Дмитриевна псу…

Шутки по поводу «дворянского происхождения» Мишки продолжались и в части. Валя Глазунова, когда ей дали эту собаку, пошла к Егору Сергеевичу жаловаться:

— У других овчарки, эрдели, гончие, а у меня самая что ни на есть дворняга. За что мне хуже всех?

Маленькая, круглая, она стояла перед командиром, шмыгала носом и вытирала слезы, то и дело набегавшие на ее светлые голубые глаза.

Петров даже растерялся:

— Ты же его не на выставку поведешь, на минное поле, а миннорозыскной собакой он будет хорошей.

Выручила Рита Меньшагина, оказавшаяся при этом разговоре. Она сказала, что занималась уже со Смертником и, по ее мнению, это на редкость сообразительный и симпатичный пес.

— Ты не нарадуешься на него.

Глазунова перестала плакать. Во всем, что касалось собак, Меньшагина была для девушек непререкаемым авторитетом. Как-никак она учила собак с детства.

Мишка оказался из тех псов, о которых инструкторы говорили, что они даже слишком сообразительные. На учебном поле он быстро заметил, что места, где стоят мины, пахнут свежей землей — мины там выставлялись перед занятиями. Запах земли был Мишке давно знаком и мил. Он и шел на этот запах — быстро и уверенно, совершенно не принюхиваясь к взрывчатке. Пришлось для него вырабатывать особую методику обучения. Мины стали закапывать в землю вперемешку со всякими железками и деревяшками. Тут уж пес не мог хитрить: земля везде пахла одинаково, но если он подходил к лунке, где была взрывчатка, Глазунова радостно хвалила его:

— Хорошо, правильно, Мишка, дурачок ты мой.

Она протягивала ему кусочек сушеной конины, а Мишка, почувствовав, что хозяйка довольна, приходил в щенячий восторг, начинал кружиться около Глазуновой, бросался лизать ее, так что едва не сбивал с ног.

Если же пес останавливался у ямки, где было закопано что-то другое, Глазунова расстраивалась, ее голос звучал сердито, недовольно, и Мишка сразу понимал, что провинился. Он опускал хвост, посматривал на девушку грустно, словно моля о прощении. Он хорошо чувствовал настроение хозяйки и очень не любил, когда она сердилась. Да, кроме того, знал, что, если хозяйка недовольна, угощения не жди, а он был лакомкой.

Глазунова уже не сомневалась в своей собаке — Мишка хорошо работал на учебных полях. Все же разговоры о его хитрости дошли и до командира батальона. Приехав в команду, подполковник решил сам проверить собаку. Можно сказать, было сделано все, чтобы обеспечить «чистоту» опыта. Комбат никого не предупредил о своем замысле. Он просто приказал вскрыть новый ящик с толом. Пошел к ручью, тщательно вымыл руки, потом взял из ящика двумя пальцами одну шашку и забросил в траву у дороги. Шашка не должна была хранить запаха человека, но которому могла бы ориентироваться собака, а трава у дороги, истоптанная ногами солдат, напротив, пахла сильно, да к ее запаху примешивались и другие — от раздавленных сапогами гусениц, букашек и от самих сапог. Почуять тут взрывчатку было трудно, по собак к работе в легких условиях и не готовили.

К деревне Пнево вела неширокая, разбитая дорога. Приходилось ехать медленно, грузовик бросало на ухабах. Петров сидел в кабине, посматривая на разложенную на коленях карту.

— Деревня скоро, — сказал он шоферу, — а переправа сразу за ней.

В кузове машины сидели минеры с собаками. Им надо было переправиться через пролив, соединяющий два огромных озера — Псковское и Чудское. Петров получил приказ срочно начать разминирование дорог на той стороне, в Эстонии. Но скоро ли они на ту сторону попадут? Егор Сергеевич хорошо знал, что переправа — всегда неприятное и беспокойное место.

Проехали деревню и сразу увидели впереди скопление машин. На дороге, а больше возле нее, стояли грузовики, тягачи с орудиями на прицепе, танки.

На обочине дороги, под деревьями, сидели солдаты. Кто ел, держа на коленях котелок, кто покуривал, кто дремал. «Давно сидят», — определил Петров. Лицо его стало хмурым.

— Попробуем объехать полем, — сказал он шоферу, — авось проскочим.

Машина Петрова сошла с дороги и, раскачиваясь из стороны в сторону, двинулась по жнивью. За головной машиной потянулись и остальные.

Им вслед что-то кричали с дороги, но они продолжали двигаться. Выехали на берег и повернули к переправе. И тут, на берегу, путь им преградил патруль: сержант и солдат с красными повязками на рукавах.

— Стой! — закричал сержант. — Нет здесь проезда. — Он вскочил на подножку и увидел в кабине офицера. — Поворачивайте назад, товарищ лейтенант. Без очереди никого не можем пропускать. Командующего армией приказ.

Петров стал говорить, что прислан штабом фронта, просил вызвать коменданта переправы. Сержант твердил свое:

— Гоните машины назад, потом можете разыскать коменданта, товарищ лейтенант. Только комендант все равно не пропустит. А тут не стойте, запрещено стоять машинам на берегу.

Егор Сергеевич продолжал спорить с патрульным, но понимал, что вряд ли сможет прорваться вперед. К машинам тем временем собирались люди из тех, кто тоже ждал возле переправы. Минеры в машинах обсуждали происходящее.

Собаки, как всегда, почувствовали волнение людей. Они забеспокоились. Их лай произвел совершенно неожиданное действие.

— Гляди, собак везут! — заговорили солдаты. — Так это же «охотники за минами»!

— В чем дело? Почему собрались тут? — строго спросил подошедший майор — комендант переправы.

— «Охотники за минами» тут. Им вперед надо. Они же дорогу нам расчищают, — объясняли бойцы, подошедшие к машинам.

Петров ничего и доложить не успел. Майор только посмотрел на него.

— Поезжайте. Пропустим.

— Значит, можно ехать? — Петров не верил своим ушам.

— Давайте, да побыстрее!

Машины снова, качаясь на неровной земле, пошли вперед, к понтону. Минеры оживленно заговорили между собой.

— Слыхал, как нас величают? «Охотники за минами».

Солдат, сидевший рядом с ефрейтором Ильей Мизяевым, толкнул его в бок.

— Ага, — только и ответил Мизяев. Он пошевелил поводком, который держал в руке. Собака, лежавшая у его ног, подняла голову, вопросительно поглядела на хозяина.

— Лежи, Макс, — сказал он ей, — отдыхай пока что.

Товарищи не часто слышали его негромкий голос. Мизяев слегка заикался, и этот недостаток его стеснял. На привалах, в минуты отдыха солдаты любили потолковать о доме, о прежней жизни, обо всем, что далеко от войны. Или их вниманием овладевали записные балагуры. Те громко рассказывали всякие были и небылицы, смешили товарищей. Илья Мизяев молча, с тихой и доброй улыбкой слушал.

Невысокий, сухощавый, слегка сутулый, он и внешним своим видом не привлекал особого внимания.

Чтобы оценить Мизяева, надо было видеть его на минном поле. Там он менялся и правда начинал походить на охотника. Он шел, чуть наклонившись вперед, легкой походкой, словно бы едва касался ногами земли.

Его лицо оставалось спокойным и сосредоточенным. Маленькие черные глаза зорко оглядывали все вокруг. По ему одному ведомым приметам Мизяев мог найти в густой траве старую уже заросшую тропку. И так же безошибочно, по каким-то невидимым для других признакам, мог определить в поле, в лесу, что тут происходило во время боев, где был передний край, какие позиции занимали наши войска, какие противник.

— Он со своим Максом идет за минами, как за дичью. И не скажешь, кто из них лучше чует, — говорили солдаты.

Но для человеческого обоняния взрывчатка — тол — запаха не имеет. Тут уж Мизяеву помогал его Макс. У Макса нюх был действительно острый, унаследованный от многих поколений предков, охотничьих собак.

Расставляя людей на минном поле, командир взвода давал Мизяеву обычно самый трудный и опасный участок. Ефрейтор принимал это как должное.

— Есть, — говорил он и брался за дело. Переспрашивать, задавать лишние вопросы было не в его характере.

Однажды минеры с собаками работали на Ладожском озере, в местах, где три года стояли вражеские войска. Командование предполагало, что побережье сильно заминировано. Противник, конечно, боялся наших десантов и принимал против них меры. Близ озера в самом деле обнаружили минные поля. Они начинались в нескольких десятках метров от воды. А самая кромка берега? На ней мин не было видно. Это озадачило командиров.

— Проверьте берег, — приказали ефрейтору Мизяеву.

— Есть проверить берег! — ответил он и пошел со своим Максом.

Они двигались у воды, и невысокие волны, с шипением накатывавшиеся на берег, обдавали их ноги брызгами. День был жаркий. Макс посматривал на воду, он был не прочь искупаться, но хозяин не давал такой команды. Хозяин повторял:

— Ищи! Макс, ищи!

И Макс нюхал, искал. На берегу громоздились камни, мелкие и крупные, обтесанные, отшлифованные водой. Волны перекатывали их, двигали с места на место.

Мизяев еще и сам не знал, почему груда камней, к которой они подошли, показалась ему подозрительной.

Все же Мизяев замедлил шаг. Макс оглянулся на него.

— Ищи! Ищи!

Пес подошел к камням, понюхал. Его ноздри стали раздуваться.

— Что, чуешь?

Макс наклонил морду еще ниже, снова обнюхал несколько камней и) возле одного остановился. Постоял, постоял и сел.

Мизяев поспешил к собаке. Ничего, кроме камней, он не видел. «Где же тут может быть мина? — размышлял он. — Наверно, под камнями, придется их снимать. — И сам остановил себя: — Погоди. Снимать так тоже нельзя. Могут быть оттяжки».

Он снова внимательно оглядел камни. Самые обыкновенные булыжники. Такими раньше мостили улицы в городах, пока не стали заливать асфальтом.

Мизяев чуть тронул щупом булыжник, к которому так принюхивался Макс. Ему показалось, что камень какой-то мягкий, что щуп даже входит в него, или камень проминается от легкого нажима. Как это могло быть? Ведь булыжник — кусок гранита!

Мизяев еще раз чуть-чуть кольнул щупом. И снова в руке возникло это ощущение — камень мягкий, он поддается легкому нажиму металлического прутка.

Мизяев встал на колени, вытащил нож, осторожно провел лезвием под камнем. Оттяжек, проволочек там не оказалось. Тихонько взял камень пальцами правой руки и не поверил себе. Камень был поразительно легкий.

«Да это же папье-маше! Камень-то поддельный! Ловко сделано, — подумал минер. — И цвет тот же, и форма. Выкрасили хорошо, но взрыватель все-таки можно обнаружить. Вот он вставлен сбоку и замазан краской».

Мизяев воткнул в землю красный флажок. Посмотрел по сторонам и пошел с Максом дальше.

В тот день они нашли сорок таких мин, имитировавших камень. Мины были разные по виду. Округлые, словно валун, который вода веками терла о другие камни. Были остроугольные, с резкими гранями, как обломки недавно расколовшихся гранитных глыб. Те, кто их готовил, сделали все, чтобы эти взрывные ловушки нельзя было распознать.

Несколько дней эти мины не трогали с места. Их не взрывали и не разряжали. К ним водили саперов из других частей, работавших вблизи. Пускай посмотрят, пусть узнают, какие тут есть неожиданные «сюрпризы». Для минеров это было хорошей школой.

Мины-камни оказались очень опасными. Не только потому, что их трудно различить. Они были и крайне чувствительны, могли сработать при нажиме на любую их сторону, на любую точку. Только наступи, только толкни — взлетишь на воздух.

На фронте всех саперов с собаками называли «охотники за минами», но в батальоне это прозвище закрепилось за одним Мизяевым.

— Охотник ты настоящий, — говорил Мизяеву Егор Сергеевич. — Только врать, как охотник, не научился.

— А зачем врать?

— Да уж не ври, ладно, ты хоть правду расскажи толком. — Егор Сергеевич любил зазывать самых умелых минеров в свою команду. Пусть поделятся опытом. Девушкам это пойдет на пользу. — Вот расскажите, ефрейтор Мизяев, как вы давеча проход в минном поле нашли? Никто его не заметил, а вы сразу обнаружили.

— Чего особенного? — улыбался Мизяев. — Просто. Поле-то большое, а возле него траншеи. Значит, обязательно должен проход быть. Иначе немцам каждый раз громадный крюк бы делать надо. Они этого не любят. Да и кто любит? Поглядел я, где тут ходить лучше. Ясно, по ложбиночке. Значит, в ней и проход скорее всего. Еще поглядел. Так и есть, трава в ложбинке пониже, вся свежая, прошлогодней, пожухлой, нет. Значит, не росла тут трава прошлый год, земля утоптана была. А кто утоптал? Те, кто ходил. Выходит, проход в аккурат тут. Всего и дела.

Выступать со своими рассказами перед девушками и другими бойцами Мизяев очень не любил. А рассказать ему было, о чем. Вот хотя бы как разминировал железнодорожное полотно у станции Мшинская. Дорога там проходит через болото, прорезанное речкой, насыпь очень высокая, с двухэтажный дом. И вот в этой насыпи перед мостом саперы наступавших частей обнаружили ряд глубоких колодцев, на дне которых лежали мощные мины. Почему противник не взорвал полотно и мост? Видимо, не успел — считали саперы. Бежал, не до того было. Нашли электрические провода, шедшие к фугасам. Оборвали их. Разминировать времени не было, наступление развивалось быстро. Саперы ушли вперед.

Убирать фугасы выпало на долю фронтового инженерного батальона. Командиры осмотрели участок. Два десятка колодцев — аккуратные деревянные срубы, уходящие вглубь до самого основания насыпи. Чего там не было! И авиационные бомбы, и крупнокалиберные снаряды, и противотанковые мины. А колодцы узкие, забраться туда трудно, а еще труднее в них работать. Больше чем один человек туда влезть не может. Озадачивало устройство взрывной системы. Да, электрические провода обнаружили, они и не очень-то хорошо упрятаны были. Но не нашли дублирующих устройств. Обычно бывают. И снова возникал все тот же вопрос: почему не взорвали фугасы? Не так и много времени требовалось на это — крутанули подрывную машинку, и вся недолга! Насыпь и мост разнесло бы до основания.

Естественно, беспокоила мысль: а может, это мины замедленного действия? Лежат себе, а где-то в глубине действует часовой замыкатель. Или это радиомины? Где-нибудь за много километров от Мшинской саперы противника включат на им одну известную волну свое радиоустройство — через неделю, через месяц, а может быть, через минуту. И грохнут страшные взрывы.

Колодцы с фугасами тщательно осмотрели, проверили, выслушали приборами. И все-таки сказать наверное, что здесь не имеется каких-либо хитрых взрывных устройств, никто не мог. Потому на разминирование послали добровольцев. Мизяев вызвался одним из первых. Потом уже, когда долгая и трудная работа осталась позади и все кончилось благополучно, девушки осаждали Мизяева:

— Ну расскажи, как было?

— Да что особенного, — отмахивался он, — работал и работал. Один разок, правда, перепугался, аж ноги затряслись…

— Чего перепугался?

— Ну, было дело…

Он работал на дне колодца. Наверху были товарищи по команде. Подходили офицеры: «Ну как там? Не устал?.. Хватит, сейчас придет смена». И все же у Мизяева возникало такое чувство, что он здесь один-одинешенек, в глубине земли, с этими фугасами, которые могут сработать в любой момент. Мизяев снимал очередной снаряд или бомбу, укладывал на подвесной лоток, выбирался из колодца.

— Давай!

Стоявший у лебедки солдат начинал крутить рукоятку, и лоток с очередным снарядом поднимался наверх. Неприятность случилась уже посередине дня. Мизяев положил в лоток очередной тяжелый снаряд, вылез наверх. Лоток поднимался за ним следом. Минер посмотрел в колодец. Снаряд не лежал спокойно на лотке, а раскатывался по нему влево-вправо, опять влево и ударялся при этом в борта. Мизяев хотел скомандовать лебедчику «Стоп!», но тут снаряд перекатился через низенький бортик и полетел вниз. Прямо на лежавшие там авиационные бомбы.

Мизяев только и успел подумать: «Все». Но взрыва не последовало. Лишь глухой удар. Снаряд хлопнулся по округлому боку бомбы и лег рядом.

— И что ты сделал?

— А что было делать? Перевел дух да полез опять в колодец. Привязал этот окаянный снаряд к лотку, ну, а дальше работа уже шла обыкновенно. Вычистили колодец до дна и никаких других устройств, кроме электрического, не нашли. Недоработали гитлеровские саперы. А могли нам хорошенький компот устроить…

Однажды Мизяева вызвал командир роты.

— Приготовьтесь к завтрашнему дню. Надо рассказать молодым про склад у Дудергофа.

Мизяев вытер платком сразу вспотевший лоб.

— Вам же все известно, товарищ старший лейтенант. Вы можете хорошо рассказать. А я только заикаться буду…

Но ему пришлось рассказывать. Случай был необычный. К тому времени окрестности Ленинграда уже стали мирными. Фашистов отогнали на запад. По полям минувших боев не раз прошли саперы, очищая их от снарядов, бомб, мин. И все-таки приходилось проверять эти места снова. То там, то здесь случались несчастья. Взрывалась под копытами лошади мина, плуг выворачивал из земли тяжелый снаряд.

Мизяев осматривал полосу земли, шедшую по самому гребню возвышенности у Дудергофа (теперь Можайское). Пока он ничего опасного не нашел. Попалась только одна ручная граната без взрывателя, но кто мог знать, что будет дальше?

Крутой склон горы с севера порос орешником. «Тут можно полакомиться, — подумал еще Мизяев. Молодые зеленоватые орешки свисали гроздьями с веток. — Будет перекур, займусь ими».

Уже два года девушки служили в части, и всем им было около двадцати. Долгими июньскими вечерами, когда солнце все медлило и медлило, словно не решаясь нырнуть за горизонт, у палаток, где жили девушки, собирались солдаты из разных подразделений. Трудный день работы на минных полях был позади, и, если прошел он благополучно, молодость, осиливая усталость, брала свое. Обаяния молодости не могли скрыть даже грубошерстная шинель и кирзовые сапоги. Время, когда поклонники совершали набеги на девичий лагерь в надежде на легкие победы, в общем, прошло. Вечера у палаток, среди широких полей, чем-то походили на деревенские посиделки. Тихонько напевали, порой весело балагурили, а нити, которые везде возникают между молодыми сердцами, крепли, и недаром многие из девушек и парней потом уж, когда окончилась война, поженились, создали семьи.

Старший сержант Кириллов на таких «посиделках» появлялся не часто, он чувствовал себя здесь как-то неловко. Человек степенный и замкнутый, с ранними морщинками, начинавшими прорезать лоб, и неулыбчивыми голубыми глазами, он казался девушкам совсем уже пожилым. Он и был значительно старше их, а постоянная собранность и сдержанность лишь подчеркивали разницу в годах.

Кириллов был одиноким человеком, всех близких потерял в начале войны. Он ни от кого не получал писем, а когда часть оказывалась в Ленинграде, не просил увольнительных. Вся его жизнь была в службе, и командиры не знали лучшего минера-подрывника. Посылая в роту молодого офицера, комбат говорил: «Народ там боевой, знающий, помогут, а вы не стыдитесь учиться не только у старших, но и у младших. Присмотритесь, как работает Кириллов. У него многие офицеры перенимали опыт».

У старшего сержанта Кириллова была большая овчарка Дик, спокойная, точная и безотказная. Со временем Дик стал знаменитостью, потом о нем писали в газетах и даже в книгах. Он оставался в батальоне еще несколько лет и после войны. За ним числилось двенадцать тысяч найденных мин и фугасов — ни у одной собаки во всей армии не было такого большого счета.

Работу Дика показывали самому высокому начальству.

Именно Дик покончил с сомнениями одного проверяющего из Москвы, который считал, что возможности собак в розыске мин преувеличивают. Но посмотрел на деле и даже нарисовал график движения Дика: получилась безукоризненная зигзагообразная линия: три метра — в одну сторону, три метра — в другую и между вершинами зигзагов — ровно полтора. «Да, ничего подобного я еще не видел», — признался проверяющий. Он что-то подсчитал в уме: «Этот пес работал раз в пять-шесть быстрее человека и ни одного пропуска не сделал».

Кириллов спокойно выслушивал похвалы Дику и только скупым движением руки похлопывал собаку по шее: все, мол, нормально, так порядочный пес и должен работать.

Он сам учил Дика и знал, что тот многое может. Как-то Кириллов проходил с собакой по Московскому шоссе близ Красного Бора. Это было уже после снятия блокады. Мин там Кириллов не искал, просто направлялся на место работы. Движение по шоссе было открыто уже несколько месяцев, здесь то и дело пробегали машины. Ремонтники чинили дорогу, заливали ее асфальтом. И вот посередине этой дороги Дик вдруг уселся, показывая хозяину: там что-то есть. Сверху ничего нельзя было обнаружить. Через осевший и слегка треснувший асфальтовый покров лишь проступало ребро доски.

Кириллов сразу доложил командиру. Движение перекрыли, минеры принялись осторожно снимать асфальт, а на дороге начала создаваться пробка, шоферы нетерпеливо гудели, ругались. Приехал дорожный инженер, грозил, что будет жаловаться на самовольство минеров в исполком, обком, Военный совет. Но тут его прервал Кириллов: «Посмотрите сами». Под снятым асфальтом и щебнем открылся колодец. В нем был фугас — 100 килограммов взрывчатки, заложенной, видимо, еще в 1941 году.

— Как же так? — растерянно спрашивал инженер. — Сколько народу тут работало, и никто ничего не заметил, а вот собака… Понять невозможно!

— Для того ее и обучали, — ответил Кириллов.

Он мог бы рассказать о другой дороге, где так же вот неожиданно уселся его Дик. Это было под Синявином, на болоте, остро пахнувшем осокой и торфом. Дик там сел на жердяном настиле гати, а когда гать разобрали, глубоко под ней обнаружили тщательно замаскированный немецкий фугас — четверть тонны тола.

Многое мог бы еще рассказать старший сержант, но он счел разговор исчерпанным, козырнул инженеру и ушел вместе с Диком…

Нет, пустые разговоры были Кириллову не по душе. И в те вечера, когда он приходил к палаткам девичьей команды, стоял больше молча, в сторонке. Всегда тщательно выбритый, коротко подстриженный, туго перетянутый ремнем. Постоит-постоит — и уйдет, словно не хочется ему мешать молодежи.

Только изредка он задерживался, если видел Валю Глазунову. А Валя и в эти вечерние часы была занята делом: сидела возле палатки или на камне чуть поодаль, штопала, шила. Сидеть без дела она не могла.

— Вы вроде всю роту обшиваете, — заметил как-то Кириллов, глядя на иглу, быстро мелькавшую в ее пальцах.

— Сами знаете, как на нашей работе обмундирование рвется. Приносят мне чинить. Отчего не помочь людям? Давайте, я и вам заштопаю, что надо.

— Спасибо, — сказал Кириллов, — я сам, привык уж…

И снова молчали. Лишь иногда Валя становилась разговорчивой и что-то рассказывала Кириллову о себе — негромко и обстоятельно, редко поднимая глаза от работы.

— Почему девушки называют вас мамой? — спросил ее как-то Кириллов.

— В шутку… И наверное, потому, что я люблю детей. Дети — это же самое замечательное на свете, правда?

Она вдруг запнулась, вспомнив о судьбе этого одинокого человека.

— На войне совсем уж от детей отвыкаем, — тяжело вздохнув, сказал Кириллов.

— Нет, почему? Бывает, и на войне их встретишь. Такие попадаются чудесные ребята, что потом и не забыть. — Глазунова как-то сразу оживилась: — Ваша рота в Оредежском районе не работала, товарищ старший сержант? А нам в одной деревне там показали дом, в котором фашисты сожгли очень много людей. Не дом уже, а пепелище, конечно, домов в деревне вообще почти не осталось… Ну а история была такая. Немцы согнали в ту избу массу народа, тех, кого подозревали, что помогают партизанам. Все больше это были старики и женщины да детишки. А потом пригнали еще цыган и тоже с ребятами. У цыган детей много было. Заперли всех, обложили избу хворостом, керосином облили. Никто не ушел, до единого все сгорели. Мы, как услышали эту историю, долго стояли на месте, где была изба, и ревели. И вдруг узнаем, что есть в деревушке один мальчонка-цыганенок, чудом спасся, не нашли его фашисты. Отца его сожгли, сожгли мать, брата сожгли и сестру, а он остался, единственный человек из всей семьи, и человеку этому шесть годков от роду. Черненький такой, шустрый, глаза… ну правда, как горящие угли. И вот бродит он по сожженной деревне. Помыли мы его, накормили. Что только было вкусное, все совали ему. Он сперва ел, потом стал откладывать кусочки сахара, карамельки. «Можно, — спрашивает, — я своим друзьям отнесу?» От него и узнали мы про других ребят. Тоже, знаете, удивительная история.

По календарю уже начиналась осень, а дни стояли звонкие и ясные, на березах в лесу совсем еще не было видно желтых листьев, и легкий ветерок нес не осеннюю паутину, а сухую теплую пыль дорог и сладкие запахи ягод.

— Как в июле, — говорили девушки, вытирая разгоряченные лица. — Или тут, в Эстонии, настолько теплее, чем в наших краях?

Они шли уже по эстонской земле, но все вокруг было очень похоже на знакомые с детства леса и поля близ Ленинграда. Только вот жарко, но это просто выдалась такая погода. Разница была в другом: на ленинградской земле они видели сожженные врагом деревни и заросшие бурьяном поля-«зону пустыни», которую гитлеровцы оставили после себя. Тут же, в Эстонии, стояли нетронутые хутора, поля желтели ровной щетиной стерни — немецкие части стремительно бежали и многое уничтожить не успели. Все же война оставила свои следы и здесь, много следов. Девушки-минеры видели их, пожалуй, лучше, чем кто-либо иной.

Серые полосы шоссе уходили за горизонт, как натянутые ленты. Петляющие проселки взбегали на пологие холмы и терялись в зеленом сумраке леса. Война ушла вперед, а тут, в зелено-желтой тишине полей и лесов, все казалось спокойным и мирным. Но спокойствие это было обманчивым. Минеры настороженно двигались по пустынным дорогам, внимательно присматривались к поведению собак, прослушивая землю приборами, прощупывая ее металлическими прутьями.

Работы у девушек было опять больше, чем следовало взваливать на них согласно нормам, но взваливать приходилось, потому что война не ждала и с ее требовательным «надо» спорить никто не мог. И хотя снова усталость валила с ног и притупляла чувства, они шли вперед, радуясь по-летнему свежей зелени, тишине леса. Вид мирных хуторов на желтых полях и стад, спокойно пасшихся на лугах, согревал души, измученные зрелищем бесконечных разрушений.

А потом из молчаливых лесов, от тихих хуторов к ним приходили насупленные, встревоженные люди, и пропадало очарование задумчивой тишины, оставались лишь жестокие будни войны.

Люди рассказывали все о тех же минах, о страшных кладах, оставленных врагом. Для минеров это означало новую работу, часто сверх той, что сделали они по сегодняшнему приказу. Сколько раз так бывало!

Кажется, это случилось недалеко от Тарту. Пришли к ним два пожилых крестьянина — высокие, неразговорчивые, в шляпах с полями, свисавшими как шляпки грибов.

— Там поле худо, рожь стоял, убрать не можно. Минен, минен, бах-бах! — объяснял один из них. Его спутник молча кивал головой и смотрел на минеров с надеждой и сомнением.

Петров долго переспрашивал их, пока разобрался. Ржи в поле сжато немало, наверно, тонны две можно будет намолотить. Три дня только, как сжали, а вывезти не удалось. Началось наступление, и немцы, пытаясь задержать прорыв нашей пехоты, устроили оборонительный рубеж как раз на этом поле. Крестьянин с семьей спрятался в подвал, сидел, прислушиваясь к шуму боя. В подвале прятались двое суток. Когда стрельба утихла, вылезли наружу. Вокруг хутора не было никого. Немцев прогнали, и наши пехотинцы тоже ушли вперед. Хозяин бросился к беспокойно мычавшей, некормленой скотине, его сестра пошла посмотреть хлеб. Скошенная рожь стояла высокими бабками. Женщина только ступила на поле, и произошел взрыв. Ей раздробило ногу. Тут уж сбежались люди, вся семья и соседи. Пока раненую укладывали на телегу и обсуждали несчастье, соседский мальчишка не углядел, отпустил бычка, и тот тоже пошел на поле и подорвался.

— Совсем нельзя идти в поле. Просим, товарищи, хлеб пропадает…

— Понятно, понятно, — говорил Егор Сергеевич. — Завтра посмотрим ваше поле. Сейчас уже темнеет.

И с утра минеры на поле — далеко от дороги, где работала их команда. Для наметанного глаза картина выглядела довольно ясно. Немецкие противопехотные мины стояли длинной полосой в два ряда. Густо стояли, одна от другой через метр, разыскать их под холмиками мягкой земли, присыпанными соломой, было не так уж трудно. И девушки уверенно работали на минной полосе. Только в одном месте задержались. Минная полоса здесь прерывалась, но не там, где женщине раздробило ногу, и не там, где подорвался бычок, — те места были видны издали, чернели воронками, — нет, никаких следов сработавших мин здесь нельзя было заметить, но четырех штук в полосе не хватало.

Может быть, случайный пропуск, забыли поставить второпях? Однако минер не может рассчитывать на случайность, всему надо найти объяснение. И девушки кололи землю щупами, выслушивали прибором. Щупы ничего не показывали, прибор молчал.

— Под стогами, в бабках смотрели? — спросил подошедший сержант Тетерин.

— Нет, все мины в полосе.

— Мало ли что…

Тетерин направился к снопам и стал их осторожно осматривать.

— Ну, так и есть. Здесь они, чертовы грибочки.

Закончили работу, когда уже вечерело. Мины не разряжали, снесли в кучу и подорвали разом. В избах на хуторе звякнули стекла.

— Теперь все, теперь можете спокойно убирать хлеб, — устало сказал сержант хозяину.

Тот вынес из дома большой кувшин с теплым пенящимся молоком, жестом предлагая минерам попить. Жена крестьянина щедро резала большими, тяжелыми ломтями свежий, только сегодня испеченный хлеб и, кланяясь, просила солдат не отказаться от угощения.

— Чего ж, — согласился сержант, — молочка с хлебцем — это можно.

…Бомбу нашла Аня Родионова. Случилось это тоже недалеко от Тарту. Команда осматривала поселок, искала взрывоопасные предметы, оставшиеся после боев. Предметов хватало — снаряды, ручные гранаты, фугасы, — каждый из них мог в любую минуту вызвать несчастье.

Что можно — минеры увозили, что нельзя — подрывали на месте.

Бомба, которую нашла Аня, лежала в нескольких шагах от деревянного домика, неглубоко зарывшись в землю. Не очень большая бомба — на сто килограммов.

Аня осмотрела стального «поросенка», поставила красный флажок и направилась к домику с наличниками. За окнами висели аккуратные занавески. Аня вздохнула и поднялась на крыльцо. Надо было предупредить хозяев.

Ей открыл пожилой человек с трубкой в зубах, из-за его спины выглядывали женщина со старательно уложенной прической и двое детей. Аня стала объяснять, что бомба, лежащая возле дома, очень опасна и ее ни в коем случае нельзя трогать. Упала с самолета и не взорвалась, но это ничего не значит. Именно теперь, когда она была сброшена и ударилась о землю, ее взрывной механизм в таком состоянии, что может сработать от пустякового толчка.

Хозяин слушал, спокойно попыхивая трубкой. То ли он плохо ее понимал, то ли был таким уж невозмутимым.

— Значит, не трогать и близко не подходить, — повторила Аня и особенно выразительно посмотрела на детей. — Иначе от всех будет мокрое место.

Впрочем, последние слова хозяева-эстонцы могли и не понять.

— Убьет всех насмерть, — добавила Аня.

Хозяин был все так же невозмутим. Покуривал и кивал головой. Он взволновался, когда Аня вернулась с командиром отделения и лейтенантом Петровым.

Егор Сергеевич несколько раз обошел бомбу. Случай был простой и совершенно ясный. Беспокоило только, что бомба лежит так близко от дома.

— Ну, делать нечего, — вздохнул он, — подрывать надо, только дом пострадает. Бомбу двигать нельзя, а дом тоже не сдвинешь.

— Мы примем все меры, — сказал Петров хозяину. — А вы снимите двери и окна, вынесите вещи, уведите со двора скотину и кур. И сами уходите. Завтра утром будем подрывать. Успеете все сделать к завтрашнему утру?

Хозяин перестал курить, лицо его сделалось испуганным. Женщина заплакала, и, глядя на нее, стали плакать дети. Хозяин заговорил быстро, от волнения путая русские и эстонские слова. Он — бедный крестьянин, у него семья, офицер же видит. Куда они денутся? Теперь уж и до зимы недолго.

— Сделаем все, что можем, но взрывать надо, — снова объяснял Петров. — Дом все же не голова, а сколько людей погибает каждый день? Почините дом.

У него самого было тяжело на сердце, но что он мог сделать?

— Значит, к завтрашнему утру, — повторил он и пошел прочь. Через час надо было поспеть в штаб на занятия офицерского состава, а до штаба предстояло отшагать порядочно.

Егор Сергеевич вернулся к домику на следующий день сразу после завтрака, которым Минеров кормили очень рано, чтобы они не теряли светлое время суток. Подорвать стокилограммовую бомбу было нехитрым делом, с этим вполне бы справился и командир отделения, опытный взрывник, но Петрова растревожил вчерашний разговор с крестьянином, хотелось еще раз посмотреть самому, все сделать, чтобы взрыв принес меньше вреда.

Он подошел к домику с отделением бойцов и сразу рассердился. Все выглядело здесь как вчера. По двору гуляла наседка с цыплятами, в окнах поблескивали стекла, одно окно было открыто настежь, и сквозь него Петров увидел хозяйку, неторопливо носившую по комнате какие-то вещи. Судя по ее движениям, она их не собирала, а скорее расставляла. В палисаднике играли дети.

Хозяин с трубкой в зубах вышел навстречу минерам.

— Вы что, шутки с нами шутить вздумали? — накинулся на него Егор Сергеевич. — У нас лишнего времени нет.

Он повернулся в сторону, где лежала бомба, и замер, не увидев поставленного флажка. Быстро шагнул туда, посмотрел внимательно. Что за черт, бомбы не было!

— Да вы в своем уме? — разозлился уже не на шутку Петров. — Кто вам разрешил трогать бомбу, куда вы ее дели?

— Я не трогал, — заговорил хозяин, — я ничего не знаю. Вечером собирали вещи, ночью только и поспали часок. Встал пораньше, чтобы все приготовить, и вдруг увидел, что бомбы нет. И ничего об этом не знаю.

— Немедленно покажите, где бомба, иначе я вызову милицию, — она уже есть в районе. Нашли с чем шутить, с бомбой!

Но хозяин упорно твердил, что он ничего не знает, ничего не может сказать.

— Я таких оправданий и слушать не хочу!

И тут, решительно одернув свою гимнастерку, к Петрову подошла Аня Родионова.

— Разрешите, товарищ лейтенант! Он правда ни при чем. Это мы… Мы унесли бомбу.

— Да ты что?

— Это мы, — повторила Аня, и голос ее дрогнул. — Спрашивайте с нас. Очень жалко стало людей. Столько горя везде, такое разорение, а тут мы своими руками их без дома оставим. Унесли мы бомбу.

— То есть как унесли?

— Ночью, когда все спали. Взяли санитарные носилки, положили на них того «поросенка» и осторожненько унесли. Мы ведь привычные, знаем, как надо. Она недалеко тут, в овражке. Хорошее место, там спокойно и подорвем. Вы поглядите сами.

Девушки стояли потупившись, готовые принять бурю, которая должна была сейчас разразиться.

— Ну, знаете… — Егор Сергеевич вспомнил вчерашние занятия в штабе. Там выступал комбат, говорил о том, как много сейчас у минеров работы и как надо при этом неукоснительно выполнять все правила, особенно касающиеся безопасности. Люди к опасности привыкли, но это имеет и свою отрицательную сторону, иногда они склонны идти на излишний риск, а минер слишком дорого платит за небрежность и ошибку, чтобы это можно было хоть в какой-то мере допускать. «Удвойте требовательность в соблюдении всех правил работы», — настаивал командир.

Егор Сергеевич подумал о том, как примут его доклад о происшествии с бомбой. Ничего приятного ждать не приходилось, а докладывать надо было сегодня же, немедля. Это же нешуточное происшествие!

Он посмотрел на эстонца, стоявшего перед ним со своей трубкой, на ребят, копошившихся в палисадничке, на курицу, шествовавшую с цыплятами по двору, и, странное дело, у него вдруг полегчало на сердце.

— Пошли посмотрим, где ваша бомба, и будем взрывать, — проговорил он, не глядя на притихших девушек.

Это письмо не о войне. Что может писать о ней юноша, родившийся, когда уже давно окончились последние бои? Сын с гордостью и болью пишет о матери, ушедшей из жизни. Он пишет о ней, как о человеке удивительной душевной силы, большого сердца, ясного ума. Этот образ будет стоять перед ним всегда, будет вести его по жизни, не давая сбиться, не позволяя искать окольных, легких путей. Читая строки письма, проникнутые истинным и глубоким сыновним чувством, понимаешь, что в главном, существенном он ничего не преувеличил.

Иногда сын вспоминает большое, иногда то, что запомнится только ребенку, но ведь сердце человека порой раскрывается в малом, как и в самом большом.

Он вспоминает несчастный случай, происшедший с ним, тогда пятнадцатилетним мальчиком, в школе. Он получил ожоги лица и рук. Боль была жгучей, непереносимой, а еще больше испуг и обида. Никто не мог его успокоить, унять его слезы — ни учителя, ни директор школы, ни врачи «Скорой помощи», делавшие перевязку. Мальчик ждал маму, ждал ее ласкового слова и утешения. И мама прибежала. Она была бледная, рот так сжат, что губы стали почти не видны. Но сын все это заметил лишь потом, а сразу он увидел ее строгий укоризненный взгляд: «Как тебе не стыдно реветь. В жизни не такое может случиться, но ты человек, ты мужчина». Мальчик прочитал это в ее глазах и сразу перестал плакать.

На пути в больницу он не издал ни стона, хотя боль не стихала. Он держал себя в руках. Этого требовала мама, и она была с ним! Она была с ним все время, не спала, когда он не мог заснуть, боль, которую он испытывал, терзала ее сердце, но сын не услышал от нее жалостливых слов. Она только изредка легким движением поглаживала его руку, и это прикосновение тоже говорило: «Держись!» Твердость матери делала сына мужественнее и сильнее.

А потом, через годы, сын увидел мать, мучимую тяжким неизлечимым недугом. Ее дни были уже сочтены.

Отец и сын знали об этом и всячески скрывали от нее, а она тоже знала и тоже скрывала, чтобы не тревожить, не огорчать их. Она ничем не выдавала страданий. Сын видел ее всегда приветливой и спокойной.

Она не давала болезни свалить себя почти до последнего дня. Ей не хотелось, чтобы близкие видели ее в тяжелой обстановке больничной палаты, предпочитала встречаться с ними в комнате отдыха, часто садилась за рояль и долго играла. Или усаживала за рояль сына. Большинство больных были мужчины, и не так тяжело хворавшие, как она, и все же именно эта женщина их ободряла, заставляла улыбаться, забывать свои несчастья.

Такой открытой людям, интересующейся их делами — значительными и не самыми важными — сын видел свою мать всегда. Он знал, что ее любят и ценят на работе — она часто получала похвальные грамоты, награды. Приносила грамоты домой и прятала, чтобы потом ни разу не вынуть, не показать другим. Но сын-то знал! И в доме, где они жили, всегда к ней шли соседи рассказать о своем горе или радости, посоветоваться. И она умела всех выслушать, умела дать совет…

Вот об этом письмо, не о войне.

Но Маргарита Борисовна Коваленко и Вера Петровна Алексейчик (прошли годы, сейчас окружающие уже не зовут их просто Ритой и Верой, да и фамилии стали другие, не Меньшагина, а Коваленко, не Александрова, а Алексейчик) читают письмо Саши Белова, молча передают одна другой исписанные твердым почерком листки, и вспоминаются им давние военные дни и тогдашняя их подруга — маленькая ленинградская девушка Маша Яковлева. Беловой Маша стала уже после войны. Впрочем, о том, что она станет Беловой, они догадывались давно, еще тогда, в сорок третьем… Наши войска прорвали блокаду, и узкая полоска земли вдоль Ладожского капала, раньше всегда пустынная, мшистая, заросшая низкими разлапистыми деревьями и цепкими кустами, сейчас была заполнена людьми. На этой полоске земли спиной к Ладоге стояли войска, защищавшие вновь проложенную по «коридору» железную дорогу, единственную, питавшую Ленинград и фронт. Вдоль этой нити жизни работали строители и путейцы. У них хватало дел, потому что немцы целыми днями обстреливали дорогу, а по ней каждой ночью должны были ходить поезда. Составы шли без гудков, с погашенными огнями, но все равно на виду у врага. Шли один за другим.

Здесь, между озером и передовой, которая отстояла от озера всего на несколько километров, занимали позиции тяжелые батареи. Они вели непрекращающуюся дуэль с артиллерией немцев. И тут, у канала, разместился армейский штаб с многочисленными службами и тылами, медицинскими учреждениями, пунктами сбора донесений, телеграфом, даже банно-прачечным отрядом.

Густой ольшаник скрывал людей, шалаши и землянки от воздушного наблюдения, но только не от комариных полчищ, издревле царивших на этих болотах. Сонмы комарья правили здесь свой пир. И еще были соловьи. Может, тут были тоже их заповедные места, а может, в то лето их собралось особенно много по какой-то неведомой людям причине, но соловьи неистовствовали. По вечерам их щелканье и трели победно разносились по лесу, бушевали в зеленом сумраке и вправду лишали солдат сна.

Работали у Ладоги и фронтовые минеры. Командир батальона отправил туда два взвода. В одном взводе были девушки. Сержант Дмитрий Белов служил во втором, который получил для разминирования участок поодаль, в районе, занятом передовыми частями. А девушки обследовали расположение армейского штаба, они то и дело находили между шалашей и землянок снаряды и ручные гранаты, взрывные ловушки и кусты мин. В этих поисках проходили целые дни, трудно было вести разминирование в плотно занятом армейскими учреждениями районе. К своим шалашам девушки возвращались очень поздно. Они предельно выматывались за день, а все же не торопились спать, сидели, отгоняя ветками комарье, слушали соловьев. В такой вечер сержант Белов, посланный к командиру девичьего взвода с каким-то поручением, и увидел впервые Машу. В части он ее не встречал, а может быть, просто не обращал на нее внимания. Но тут обратил. Несколько девушек сидели возле низенького шалаша, а соловей разливался, захлебывался трелями совсем рядом. Девушки о чем-то тихо шептались. Может, были среди них и более красивые, чем эта маленькая Маша — ее красота созрела как-то позже, с годами, а тогда ей не было двадцати, и выглядела она еще моложе, — но Дмитрий Белов заметил ее одну…

После этого Белов уже не ждал поручений командира, а сам находил повод, чтобы забежать во взвод, где служила Маша. Ему повезло — вскоре они получили новый участок работы, почти рядом с «девичьим», теперь можно было встречаться по нескольку раз в день. Сержант Белов был не робкого десятка, да и годами постарше Маши — в армии служил еще с довоенного, сорокового; «кадровый», говорили про него. Высокий, плечистый, с медалью «За отвагу», Белов ходил уверенно и знал себе цену. Он был прекрасным минером и человеком спокойной, непоколебимой отваги, которую показал во многих боях. И все-таки Белов не сразу решился заговорить с этой маленькой черноволосой девчушкой. Что-то мешало.

Может быть, он еще долго ходил бы так, но однажды увидел Машу растерянной — она сидела над миноискателем.

— Что, не ладится? — спросил Белов, удивляясь, откуда появилась какая-то неуверенная нотка в собственном голосе.

— Не ладится, — сказала Маша. — Тяжело мне с ним работать. Таскаешь, спина от него болит, а в работе капризный.

— Давайте проверим вместе, — предложил Дмитрий, — я вечерком забегу.

И вечером они долго колдовали над прибором. Вместе разобрали, вместе собрали, настроили. Белов подкладывал под рамку миноискателя металлические предметы, какие оказывались под рукой, — то стакан снаряда, то карманный нож. Звук в наушниках менялся, и Белов объяснял, как по этому звуку определять размеры металлических предметов и даже их форму, чтобы, не раскопав еще землю, примерно узнать, что там — мина, снаряд или просто кусок старой жести.

Потом уже пошли неслужебные разговоры. Маша рассказывала Белову о своей доармейской жизни, о школе, о работе на заводе, о блокаде и, вспоминая что-то особенно дорогое ей или, напротив, тяжелое, мучительное, доверчиво брала сержанта за рукав гимнастерки.

Они ни от кого не таились, не скрывали радости, которую приносили недолгие встречи в перерыве между часами работы или тут, у шалашей, по вечерам. Девушки быстро заметили, как оживляются глаза их маленькой Маши, когда приходит этот большой и ладный сержант. Иногда над ними подшучивали. Языкастая Валя Родионова не могла упустить такого случая.

— Девочки! — кричала она при появлении сержанта, прикидываясь, что не видит Машу, стоящую рядом. — Девочки, ау, куда у нас Яковлева подевалась?! Ищите, девочки, надо помочь сержанту Белову, все глаза проглядел.

Или не выдерживала Вера Александрова. Конечно, она была сержантом, и это обязывало сохранять некоторую солидность, но очень уж она любила пошутить…

— А вы знаете, — начинала она вдруг, — сегодня же чепе случилось в обеденный перерыв. Неужели не заметили? — Вера загадочно глядела на подруг. — Еще какое чепе! Сержант Белов заблудился на минном поле и свое отделение потерял. Счастье, что на наше отделение наткнулся, а то бы пропал. Жалко, такой отличный сержант. Ну а уж как попал к нам, до того обрадовался, что и просидел весь перерыв около Маши Яковлевой, даже половину супа съел из ее котелка да ее же ложкой. Машенька голодная осталась, зато уж наговорились они, налюбезничались вдосталь.

Девушки смеялись, а Маша заливалась краской так, что слезы выступали на глазах.

— Да ну вас, девчонки, выдумаете тоже!..

Она вставала и уходила от них, расстроенная и смущенная. Но появлялся Белов, и она, сразу забывая о шутках подруг, вспыхивала уже от радости и спешила ему навстречу. А потом шутки прекратились. И если Валя Родионова начинала что-то говорить на их счет, то девушки ее быстро обрывали. Они видели — тут настоящее, большое чувство.

Как-то Белов и Маша сидели на бревнышке. Был вечер, комарье, вылетев из своих убежищ, набрасывалось на людей. Белов курил и размахивал веткой, прогоняя кровопийц. Маша болтала что-то и смеялась легким, счастливым смехом. Они редко говорили о будущем. Кончилась бы война, там все определится, а главное они знали твердо — после войны они будут вместе, если только доведется дожить. В такие минуты, когда они оказывались рядом, думать о плохом не хотелось: конечно, доживут, конечно, будут счастливы. Разве можно не быть счастливыми, когда кончится война и жизнь станет удивительной и необыкновенной, потому что это будет мирная жизнь?

В этот вечер Белов сказал Маше:

— После войны поедем ко мне в Москву. Там и учиться будем, нам ведь обоим учиться надо.

Лицо Маши стало задумчивым и тревожным.

— Главное, не потерять друг друга. Мало ли что может случиться…

— С тобой ничего не случится, я уверен… Я постоянно думаю о тебе. — Он взял ее руку в свою широкую ладонь.

— Нет, правда, Митя, серьезно. Дай мне адрес твоих родных и запиши, пожалуйста, где живет моя сестра Нина. Куда бы ни занесло тебя или меня, через них сможем разыскать друг друга.

— Хорошо, — сказал Белов. — Вот моя записная книжка, напиши сама Нинин адрес, а я запишу тебе адрес своих.

Это был не просто обмен адресами, это было обещание верности, это была их клятва.

А потом наступила разлука, неожиданная, как часто случалось на войне. Один звонок по телефону — и девичий взвод сразу собрался. Побросали свои вещевые мешки в кузов машины, погрузили нехитрый скарб и собак — и в путь. Маша даже не смогла попрощаться с Беловым.

Больше они и не виделись во время войны. С Ладожского канала девушек перебросили к Пулкову. Минеры работали там не раз, только раньше они ставили заграждения, расширяли и усиливали минные поля, теперь надо было мины снимать. Начиналась подготовка к большому зимнему наступлению. И девушки работали с радостью, самозабвенно.

Не раз их настигал на минном поле артиллерийский обстрел. Падали снаряды, и от их разрывов срабатывали мины. Девушки шутили:

— Немец на нас работает, меньше надо будет разминировать.

Но раздавался свисток, звучала короткая команда:

— В укрытия, быстро!

Какие уж шутки, когда убойная сила каждого снаряда умножалась взрывами мин на земле.

Однажды во время очередного обстрела Маша Яковлева замешкалась. То ли, увлеченная работой, не услышала команды и свистка, то ли не хотела отрываться от дела. Она только что подобралась к кусту противотанковых мин. И тут разорвался снаряд. Совсем рядом. Ее обожгло взрывом, осколки впились в ноги, перебили левую руку, один попал ей в горло. Девушки подобрали Машу, потерявшую сознание, истекавшую кровью. Положение было слишком серьезным, чтобы можно было оставить ее в санчасти. Наскоро перевязали и повезли в госпиталь.

— Выживет? — спрашивали подруги у врача. — Поправится Машенька?

Врач неуверенно пожимал плечами:

— Очень тяжелые ранения…

Это же сказали Белову, когда он вернулся в часть. Прошло недели две, с тех пор как Машу ранило, а он ничего не знал, только тревожился, что не получает писем. Теперь он пробовал узнать что-нибудь о ней в санчасти, но и там новых сведений не имели — отправили ее в эвакогоспиталь, оттуда, наверное, дальше, может, в тыл.

Так Дмитрий Белов потерял Машу. Он писал в эвакогоспиталь, но не получал ответа. Тогда он стал ждать писем: если она жива, то обязательно напишет. Но она не писала. Потом стал писать Машиной сестре. Может, та что-нибудь знает? Но Машина сестра тоже не отвечала. Не раз ему приходилось слышать горестное:

— Видно, умерла твоя Маша, такие ранения…

Он упрямо мотал головой:

— Не могла она умереть. Я уверен, найдется.

Но Маша не находилась. Никакой весточки не получал от нее Белов. Будь он в Ленинграде, может, отыскал бы способ что-либо узнать. Но вот как-то его вызвали в штаб части.

— Человек вы, сержант, заслуженный, грамотный, — сказали ему. — Командование считает, что вы будете хорошим офицером. Посылаем вас на учебу в Ленинградское инженерное училище. Только оно теперь эвакуировано в Кострому. Получайте командировочное предписание, литер и отправляйтесь.

Из Костромы он продолжал искать Машу, писал ее сестре, писал в часть, писал по каким-то еще адресам. Все было напрасно.

А Маша долго лежала в госпиталях. Врачи залечили ее перебитую руку, ноги, мелкие ранения, ожоги. Они выходили ее, но рана в гортани была слишком тяжелой. Маша выжила, только дышала и говорила она с помощью вставленной в горло серебряной трубки.

Некоторые письма Белова доходили до нее. Она читала их, перечитывала и долго плакала в подушку. Решение ее было неизменным — она не хочет, чтобы он видел ее калекой, чтобы из жалости связал свою судьбу с ней. Пусть лучше думает, что она умерла…

Она выписалась из госпиталя и поступила на завод, с которого ушла в армию в 1942 году. А письма из Костромы все шли, тревожные, умоляющие. Она читала эти письма вместе с сестрой Ниной, вместе плакали. Сестра уговаривала ее:

— Надо кончать эту муку. И он страдает, и ты. Напиши всю правду.

Белов получил от Маши коротенькое письмо уже после войны, в августе 1945 года. Да, она жира, но стала инвалидом, все изменилось, и не надо вспоминать о прежнем. Счастья, которого они ждали, не будет, оно убито на войне.

Однако слишком дорога была она Дмитрию, чтобы он теперь отступился. Белов приехал в Ленинград и нашел ее. Он ничего не хотел слышать: он любит ее, она одна ему нужна, и все это глупости, что она инвалид, даже и не заметно.

Они поженились через год, а еще через два года родился сын Саша. Они жили счастливо, хотя счастье это не было спокойным. Армейская судьба бросала Белова, сперва лейтенанта, потом капитана, потом подполковника, то в Одессу, то в ГДР, то в другие края. Надо было покидать насиженные места и привычную работу, расставаться с близкими и друзьями, но все равно долгие годы они были счастливы.

Болезнь скосила Машу молодой — в сорок лет с небольшим. Болезнь эта была последствием старого ранения. Но годы свои она прожила красиво, а сколько кому отмерено, никто заранее не знает. И остался от ее жизни добрый след, и сын сохранит не только солдатский орден Славы, которым была награждена на фронте минер Маша Яковлева. Он будет помнить прямого, чистого, мужественного человека — мать, и этот образ поможет ему на жизненном пути.

Товарищ лейтенант, вас вызывают.

Егор Сергеевич поднял голову от донесения:

— Кто?

— Девушка какая-то, — доложил дневальный.

Егор Сергеевич отложил блокнот и пошел к дверям. На пороге барака к нему бросилась девушка в гимнастерке:

— Товарищ старшина, ой, нет, товарищ лейтенант!

Она схватила его за руку, обняла, и Петров уже не слышал слов, только всхлипывание.

— Бутыркина? Нина?

Он немного отстранил ее, оглядел. Маленькая, худая, мальчишка-подросток, да и только. Как будто стала еще меньше, чем когда пришла в часть в блокадном сорок втором году.

— Ну-ну, а слезы зачем? — говорил Петров. — Ведь живая, ведь на своих ногах!

— Да я от радости. — Ее голос прерывался. Она вытерла рукой слезы и сделала несколько шагов по двору. Петров видел, как она старается не хромать, и все равно припадает на одну ногу.

— На своих, да не совсем…

— Откуда ты? — спросил Петров.

— С Большой земли, — сказала Нина и поправилась: — Из тыла, — потому что Ленинград сам уже был Большой землей, за полгода до того освободился от блокады. — Сегодня приехала. Как в мирное время, прямо на Московский вокзал. И сразу в часть, повидать вас всех. Домой даже не заходила.

Нина показала на вещмешок, висевший, за ее плечами, и стала сыпать вопросами: как девочки, все ли живы, где сейчас?

Она спрашивала и спрашивала. Петров отвечал и никак не мог отвести взгляд от ее ноги в тяжелом неуклюжем башмаке. Проклятая война, вот что сделала с девчонкой…

Нина Бутыркина подорвалась в первый же день, сразу, как вышла на минное поле. Всего и сделала несколько шагов. Егора Сергеевича это мучило до сих пор: не научил как следует, что ли? А ведь Бутыркина была хорошим бойцом. Она несла службу связной, бывало, по нескольку раз в день пробиралась с КП от Средней Рогатки к Петрославянке и к Московской Славянке на передовую. Потом возила раненых через Неву, когда прорывали блокаду. Она научила свою упряжку двигаться ползком: огонь был такой, что и собаки в рост идти не могли — надо было припадать к снегу. А все-таки раненых вывозили. Она одна эвакуировала с поля боя сорок с лишним человек.

Минное дело знала как будто хорошо. Петров часто спрашивал ее, проверял на занятиях, даже ставил в пример другим. И вот надо же, подорвалась на первой мине. Петров долго винил себя в этом. Но разве в его силах было оградить девушек от той смертельной опасности, которая неотступно идет рядом с минером?

Сама Нина плохо помнила, как все произошло. Только двинулась вперед со щупом, и вдруг ее ударило, швырнуло. Кто-то пронзительно закричал рядом. Потом уж шли обрывки воспоминаний. Девушки несли ее. Они были в одних нательных рубахах из желтоватой бязи с тесемками под самым горлом. Нина не сразу сообразила: гимнастерки они сняли и связали вместе, чтобы нести ее на этих самодельных носилках. Сознание то возвращалось, то снова покидало ее. И было даже лучше, когда покидало, потому что возвращалось оно вместе с непереносимой болью. Точно огнем жгло ноги, все тело ломило.

Она помнила, как ее пронесли мимо землянок. Кажется, еще перевязали в санчасти. Может быть, она это сознавала, может, просто знала, что так должно быть. В ее карточке записали, что ступня одной ноги раздроблена, вторая ранена. И, кроме того, контузия. Мина, на которой подорвалась Бутыркина, была небольшая, противопехотная, но от взрыва сработало еще несколько мин, и взрыв получился сильный. Перевязка отняла последние силы. Нина снова впала в беспамятство и очнулась только на операционном столе.

Операция была долгой, одну ступню ампутировали, другую зашили. Когда Нина очнулась, это было уже позади. Ее подняли, чтобы положить на каталку.

— Вот и нет моей ноги, — сказала она и опять лишилась сознания. У нее был тяжелый шок, врачи трое суток бились с ней и уже теряли надежду.

Она открыла глаза и увидела майора медицинской службы. Он сидел возле койки, держал ее за руку. Лицо у майора стало радостным, даже счастливым.

«Чему он радуется?» — удивилась она. Ведь этого майора Нина видела в первый раз.

— Ну, девушка, теперь будете жить долго. Благодарите свое сердце, — сказал врач.

Нина ничего не ответила, только чуть подвигала губами. Она не знала, что сказать, да и не было сил.

Майор обещал, что она будет жить долго, но поправлялась Нина очень медленно. Ей давали лекарства, носили на перевязки. Она ждала перевязок со страхом, была слишком слаба, чтобы переносить эту муку, ее организм был очень ослаблен — не прошла даром блокадная зима.

Три недели она пролежала в ленинградских госпиталях, и ей предстояло еще долго лежать, а на фронт вернуться она не могла и вовсе. Потому ее не оставили в Ленинграде, а погрузили в санитарный поезд, и начался бесконечный путь. Везли на машине через Ладогу, потом в поезде. Поезд был огромный — тридцать пять набитых ранеными вагонов, — и двигался он три недели, колесил по стране через Вологду, Урал, Среднюю Азию к Каспийскому морю. Персонал сбивался с ног. В пути удавалось сделать только самое необходимое. Санитарный поезд все-таки не больница.

Нина не могла жаловаться на недостаток внимания. Она была единственной девушкой во всем огромном эшелоне. О ней заботились не только врачи и сестры. Раненые собирались возле ее койки, старались развеселить, рассказывали смешные истории, пели песни, угощали чем могли. Проснувшись, она находила на своей койке то конфету, то печеную картошку, а то и арбуз.

Но чувствовала она себя очень плохо. Началось нагноение, резко подскочила температура. От слабости, от лихорадки и от постоянных неотпускающих болей она то тихо плакала, то теряла сознание.

Эшелон был уже в Средней Азии, в вагонах стояла невыносимая жара, а они все не могли добраться до места. Они даже не знали, куда их, в конце концов, везут. Но ехать предстояло, очевидно, еще немало, потому что однажды Нина услышала разговор врачей. Они осмотрели ее и отошли в сторонку.

— Надо оставить в Ташкенте, иначе не довезем.

Нина подняла голову.

— Ни за что! Хоть трупом, а поеду со своими, с ленинградцами. Куда все, туда и я!

И ее повезли дальше. В Красноводске перегружали с поезда на пароход. Несли на носилках, а по дороге стояла толпа. Женщины тревожно всматривались в лица, может быть, искали мужей или сыновей. Увидев Нину, начинали плакать:

— Ой господи, девушка, такая молодая!

— Девушка, — сказал и капитан парохода, остановив санитаров с носилками. — Куда вы ее в трюм? Несите в комсоставскую каюту.

Все заботились о ней, но до Баку довезли едва живую. Поздно вечером она попала в госпиталь, а рано утром была уже опять на операционном столе. Хирург считал, что радикальнее всего произвести новую ампутацию. Будь она мужчиной, он и не задумался бы, но посмотрел на девушку и пожалел.

— Рискнем…

Вычистили загноившуюся рану и понесли обратно в палату.

Наконец Нина пошла на поправку, медленно, постепенно. В конце сентября ей позволили встать на костыли. Отделение госпиталя было женским, в палатах лежали больные, раненая она одна — девушка с медалью «За оборону Ленинграда» (орден Красной Звезды, так уж получилось, ей вручили лишь спустя много лет). А второй ленинградкой была начальник госпиталя, эвакуированная еще в начале 1942 года. Она приходила к Нине по вечерам и сидела часами. Все говорили о своем далеком городе, о блокаде, о близких, оставшихся там.

Начальник госпиталя и нашла для Нины лекарство, довольно неожиданное с точки зрения обычных медицинских представлений.

О раненой девушке с медалью «За оборону Ленинграда» узнали в городе. Как-то пришла делегация одного из заводов.

— Наши рабочие приглашают ленинградскую девушку в гости, хотят посмотреть на нее, поговорить. Мы машину пришлем…

Лечащий врач замахал руками:

— Ни в коем случае, она слишком слаба.

Начальник госпиталя остановила его.

— Пусть побывает у людей, поговорит, почувствует их внимание, поддержку. Для нее это очень важно, а то ведь думает, что никому не нужна больше, отвоевалась — и конец.

Так Нина Бутыркина, маленькая девушка на костылях, с забинтованными ногами, на которых еще не зажили раны, стала вдруг агитатором, начала ездить по заводам и воинским частям.

Из первой поездки вернулась потрясенная. Выступать пришлось в большом цехе, где собралось много народу, все женщины — мужчин на заводах в ту пору было трудно найти. Стоять перед собравшимися Нина не могла, ей пододвинули стул, женщины столпились вокруг. Кажется, был перед ней еще микрофон… Она не готовила никаких речей, сказали — беседа. Будут задавать вопросы — она ответит. А вопрос, в сущности, задали один: что в Ленинграде, расскажите, как все там?..

И она рассказывала. Вспоминала, как собирали на заводе автоматы. Не было хлеба, а работали, не было топлива, замерзали, а работали все равно. И даже когда электроэнергии не было и останавливались машины, у людей все же находились силы и они продолжали работать. Вспоминала весну сорок второго, как под первыми теплыми лучами возили грязный снег, кололи лед. Лом вываливался из рук, казалось, такой он тяжелый, что невозможно поднять, но все равно поднимали, долбили лед, убирали город. И убрали, очистили. Никогда, может быть, так не сверкал он, как в ту весну, — израненный, опустевший, но не склоняющий головы, несдающийся город.

Она говорила о первом трамвае, о траншеях на Пискаревском кладбище, на Охте, которые рвали толом, потому что руками люди не смогли бы уже их отрыть, а траншеи были необходимы — последнее пристанище погибших в борьбе…

Так и рассказывала, что припоминалось, что жгло сердце, о городе, о фронте. Временами становилось трудно говорить, все было еще слишком свежо, у нее перехватывало горло. Она справлялась с внезапной спазмой и продолжала говорить. А женщины, стоявшие вокруг и те, что были далеко и слышали ее только благодаря микрофону, — все они и не старались сдерживать слез. Наплакавшись, с опухшими лицами, становились на свои рабочие места, когда кончался обеденный перерыв.

О той первой встрече была небольшая заметка в газете, и потом у Нины уже почти не оставалось свободных дней. Заявки сыпались со всех сторон, и начальнику госпиталя пришлось установить контроль. Многим были вынуждены отказывать. Встречи с людьми, правда, благотворно действовали на Нину. Опять хотелось жить, работать, а главное, скорее вернуться в Ленинград.

Как-то к ней в палату прорвался директор местной электростанции.

— Девушка, — говорил он, — прошу, умоляю, чтобы ты приехала к нам. Я умоляю, ваш начальник госпиталя запрещает. Почему запрещает? К другим тебе можно ехать, а к нам нельзя? А все другие, сама знаешь, от нас зависят. Плохо с энергией — плохо с выполнением плана. А что такое план? Это то, что надо дать на фронт. Понимаю, ты слабая, много выступать тебе нельзя, но очень прошу, один раз приезжай к нам, хоть на несколько минут приезжай. Пускай те, кто еще не работает по-фронтовому, хоть поглядят на тебя, на девушку из Ленинграда.

От той поездки на ГЭС остались в памяти большой зал, наполненный людьми, и поразительная тишина, когда слушали ее. Потом толпа рабочих провожала ее до машины. Хотели донести на руках, едва отбилась: «Сама я, мне даже полезно. Учусь ходить на костылях».

Много было таких встреч. Теперь уже все трудно вспомнить. А то выступление на ГЭС запомнилось особенно потому, что имело продолжение. Через несколько дней директор станции опять приехал в госпиталь, опять прорвался к ней в палату:

— Спасибо тебе, девушка, спасибо, ленинградка. Ты знаешь, что сделала? Ты сердце перевернула у наших людей. Раньше говорили — не можем больше выработать никак! И правда, машины старые, ремонт им нужен и нельзя остановить на долгий ремонт. А после того как ты приезжала, ремонт не делали, а работают лучше. Даже не пойму как, но лучше, можешь мне поверить. То не выполняли план, а теперь выполняют. Стараются наши, как ленинградцы, честное слово.

Ока долго лежала в госпитале. Кончилось лето, прошла осень, прошла и зима… Ей сделали протез. Кто знает, чем раньше занимались люди, которых война заставила взяться за изготовление искусственных рук и ног? Может быть, лили гири, гантели для спортсменов, может, просто чинили примусы. Протезы они делать толком еще не научились. Тот, что привезли Нине, был неуклюж и тяжел. Она надела и попробовала ходить — сперва по палате, потом по госпитальному двору.

На дворе ее встречали солдаты с ампутированными ногами.

— Брось, девушка, не мучай себя, — говорили они. — Нам тоже сделали такие штуки. Не можем носить их. Мы, мужики, не можем, куда же тебе, девчонке?

— А я буду! — твердила Нина и кусала губы.

Было больно, протез жал, натирал ногу до крови. Что-то в нем исправили, но легче не становилось… Каждое утро она содрогалась, надевая его. Начинался новый день пыток. Она терпела, а если плакала, то отвернувшись к стене, чтобы никто не видел. Но в конце концов Нина победила эту проклятую штуку. Стала ходить на протезе. Правда, с костылями, без них еще не могла, но и то было победой. Врачи водили ее по всему госпиталю, демонстрировали раненым:

— Вы бросаете протезы, говорите, не привыкнуть, а вот девушка привыкла, ходит. Как же вам, мужчинам, не стыдно?

И то, чего не могли раньше сделать уговоры, объяснения врачей, сделал пример этой девушки. Мужчины тоже стали носить протезы и постепенно привыкали к ним.

В первый раз без костылей она прошла в одной воинской части. Там было ее очередное выступление. Бойцы стояли на плацу бесконечной шеренгой. Скомандовали «Смирно!», оркестр заиграл торжественный марш. А Нине надо было пройти перед строем. И тогда она оставила костыли. Шла, стараясь не упасть, и думала только об одном — надо дойти. Как пойдет назад, об этом уже не думалось, но хорошо, что замполит в части оказался внимательным человеком — взял костыли и нес за ней. Назад она возвращалась на них.

Навсегда рассталась с костылями позже. Было это уже не в Баку, а в Балашове, в нескольких шагах от дома, где жила ее бабушка.

Нина пролежала в госпитале девять месяцев.

— Думаем послать вас в Цхалтубо на поправку, — сказал начальник отделения.

Нина отказалась: «Хочу в Ленинград». Решила по дороге заехать только в Балашов, к бабушке. Там, у бабушки, прошло ее детство. Отца ведь она не знала — кулаки зарубили его, когда ей едва исполнился год. Нина видела только памятник в самарском селе Таволошке. На граните было написано, что здесь лежит рабочий-большевик Василий Петрович Бутыркин, отдавший жизнь за молодую Советскую власть.

Бабушка была самым близким ей человеком, и этому близкому человеку шел уже девятый десяток. Нина не писала ей, что потеряла ногу. Ранена, и все. Теперь, когда родной дом был уже близко, за углом, она почувствовала, что не может войти туда на костылях. Со злостью кинула их на пустыре в бурьян. Пропади они пропадом! Все! Будет ходить без костылей, как все люди.

Вот так она решила для себя: «как все люди». Никаких скидок себе не даст и у других не попросит.

Так она сказала Петрову. Только всплакнула немного, очень уж соскучилась по Ленинграду, по девочкам, по части. Но все у нее было уже решено — станет учиться, работать, жить.

Ветеринарный врач Горожанский вошел в штаб с листом бумаги в руках:

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

— Да, — сказал комбат, — что там у вас?

— Акт… — Горожанский подал бумагу. — Акт на списание…

Комбат читал, и лицо его становилось все более хмурым: он не любил такие акты. Но что тут можно поделать? «Порода — немецкая овчарка. Кличка — Инга. Заболевание — потеря зрения».

— Совсем ослепла? — спросил он. — По какой причине?

— Почти ничего не видит, — доложил врач, — а скоро ослепнет вовсе. Теперь этого не остановить. Поздно к нам обратились.

— А вы сами куда смотрели?

— Так в поле она была все время, на разминировании. То здесь, то там, в часть почти и не попадала.

— Дайте карточку собаки, — сказал комбат. — Так, была ранена в сорок третьем… В голову. Наверное, зрительный нерв поврежден. Вы на это обратили внимание?

— Что же, — отозвался врач, — нерв ведь нам не починить. Ранение или болезнь — конец один.

— Конец один, — повторил командир и отложил ручку, взятую, чтобы подписать акт. — Значит, Инга…

Собак в батальоне было много, они менялись, и не каждую он мог сразу вспомнить по кличке. Но Ингу вспомнил. Крупная серая овчарка, похожая на волка.

Незадолго перед тем в часть приезжали гости с одного из ленинградских заводов — шефы. Гостям показывали собак, рассказывали о них. Показали, конечно, Дика: его показывали почти всегда — знаменитая собака. Как-то Дик «представлял» часть на сборах старшего и высшего комсостава… Новый вожатый, принявший собаку после смерти Кириллова, глянул на собравшихся и обомлел — все полковники да генералы. Но Дик в званиях не разбирался, работал, как всегда, быстро обнаруживал взрывчатые вещества, спрятанные в разных местах.

Собравшихся увлекла эта игра, они придумывали всевозможные хитрости, стараясь обмануть чуткую собаку, сами прятали взрывчатку — вошли в азарт.

«А что, если я у себя запрячу, неужели и тогда этот пес разыщет?» — заинтересовался один из генералов.

«Попробуйте», — сказали ему.

Собака с вожатым ушли. Генерал взял толовую шашку, сунул в свой портфель между бумагами и положил портфель на колени. Только после этого пустили Дика: «Ищи!»

Дик походил-походил по рядам, сунулся мордой в генеральский портфель, громко засопел и уселся. Потом принимал угощения. Угощали его щедро, а он спокойно, даже лениво брал печенье, конфеты. Дик знал себе цену.

Отобрали для показа гостям и Заливку, тоже овчарку. И о ней многое можно было рассказать. Хотя бы случай на дороге между Оредежью и Лугой. Лейтенант Хижняк прошел тогда со своими бойцами много километров по этой дороге. Мин не находили. «Странно, — говорил Хижняк, — не поверю, чтобы фашисты не напакостили. Дорога-то важная». Чутье опытного минера подсказывало, что какие-нибудь фугасы на этой, только недавно отбитой у противника дороге должны быть. Дошли до места, где дорога огибала крутой холм, с другой стороны вплотную к ней примыкал заболоченный луг. Хижняк остановил подразделение: «Тут сам черт велел ставить фугасы. Подорвешь полотно, весь транспорт застрянет — горку машинам не взять, а на болоте обязательно завязнут».

Минеры стали осматривать дорогу, гору и луг. На дороге ничего не заметили, но в стороне нашли кучу опилок, свежие щепки от бревен, которые тут, видимо, тесали, потом и ящик из-под взрывчатки. А где сама взрывчатка? Хижняк послал солдата Букина с Заливкой еще раз тщательно обследовать дорогу. Заливка села как раз в наиболее узком месте. Отделение минеров уже проверяло этот участок, все истыкали щупами — и никакого результата. Теперь взяли глубинный щуп. Он уткнулся наконец в бревно. Словом, разыскали фугас — сто килограммов тола на глубине два с половиной метра. Без собаки его бы никогда не разыскать, но и для нее это была глубина, превышавшая все нормы.

Заливка, конечно, заслуживала, чтобы ее показали гостям. И Огурчик, и Жук… Командир батальона не возражал против этого. «А Инга?» — спросил он тогда, проходя по вольеру. «Инга? — отозвался инструктор. — Инга все же середнячок». «Побольше бы таких середнячков, — заметил комбат. — А случай в совхозе вы забыли? Нет, ее стоит показать, ленинградцам будет интересно».

Ингу тогда вывели перед гостями, они внимательно слушали рассказ о делах этой серо-дымчатой овчарки, а она спокойно стояла перед незнакомыми людьми и только вопросительно поглядывала на своего вожатого. Он говорил о ней и ласково похлопывал собаку по шее. Особенное впечатление на гостей произвела история с «мыльницами». В общем-то не столь уж и замысловатая история.

…После того как был освобожден Карельский перешеек, не раз поступали тревожные сигналы. На перешеек стало приезжать мирное население, а на полях, в поселках происходили тяжелые несчастья — люди подрывались на минах. Минеры выезжали на перешеек несколько раз. Они находили взрывчатку в дымоходах печей, хитрые ловушки в сараях, колодцах, амбарах. Даже в старом почтовом ящике обнаружили мину. Тут необходимо было тщательное, сплошное разминирование, но уже стояла зима, землю укрыло снегом, сковало морозом. Пришлось отложить. Минеры отправились на перешеек, едва стаял снег. И пошла работа!

С ранней весны Инга тоже была на перешейке со своим вожатым. Она помогла разыскать много мин, особенно тех, которые нельзя было обнаружить прибором — противопехотные мины в пластмассовых коробочках. Солдаты прозвали их «мыльницами».

За годы работы на минных полях искать взрывчатку вошло у собаки в привычку, стало как бы ее инстинктом. Вожатый не держал ее на поводке, пускал свободно, и она не отвлекалась, шла положенным, маршрутом. Она принюхивалась, выискивала взрывчатку даже тогда, когда ее и не посылали искать.

Совхоз, куда солдат с Ингой попал в июне, находился в местах, где не было боев. На полях, огородах, в садах минеры не находили ничего подозрительного. Лишь кое-где были брошены цинковые ящики с патронами и ручные гранаты… Конечно, их тоже следовало убирать, работа шла быстро, и настроение у саперов было хорошее. Думалось: вот скоро разделаемся, а там, глядишь, начнут и по домам отпускать.

С такими мыслями солдат подошел к аккуратному домику, стоявшему в густом саду. Большие кусты сирени перекидывали через забор свои ветви с тяжелыми гроздьями фиолетовых и белых цветов.

Солдат постучал в дверь, ему отворила женщина, жена агронома. Нет, сказала она, ничего подозрительного они с мужем на своем участке не находили, живут в этом домике уже несколько месяцев, и все благополучно.

— А вы что, пограничник? — спросила женщина солдата. Он отрицательно мотнул головой. — Тогда почему с собакой? Это же пограничники с собаками ходят. — Солдат стал объяснять, что не одни пограничники, минеры — тоже. — Неужели она находит мины? — Женщина с удивлением смотрела на Ингу. — А как она делает это? Жалко, детей моих нет, в Ленинграде они еще, завтра за ними поеду, им бы поглядеть на такую собаку.

Женщине не хотелось сразу отпускать неожиданных гостей.

— Можно, я вашу собаку косточкой угощу?

Солдат кивнул.

— До чего у вас сирень красиво цветет, — заметил он.

— Правда, хорошо? — обрадовалась женщина. — Подождите, я вам нарву сирени. — И она стала ломать тяжелые гроздья. Потом подала букет солдату и пошла в дом за косточкой для собаки. — А где же ваша красавица? — спросила она, вернувшись.

Инги возле домика не было. Солдат несколько раз позвал ее, Инга не приходила. «Вот неслух!» Он крикнул громче, но Инга не шла, только из глубины сада послышалось нетерпеливое тявканье.

— Чего это она там? — пробормотал солдат. Ему было неудобно, что собака самовольничает и не слушается его. Он пошел на звуки лая, и женщина шла рядом.

— Вот она где, — сказала женщина, показывая вперед. Инга сидела у смородинового куста. Она вытянула морду к хозяину, но не встала с места.

— Ко мне! — грубовато прикрикнул солдат. — Ко мне!

Собака чуть привстала, потом села снова. Она поворачивала голову то к хозяину, то к кусту, волновалась.

Солдат подошел: «Приклеилась, что ли?» Он уже чувствовал, что Инга сидит под кустом неспроста. Осторожно приподнял ветки, свисавшие до самой земли, и увидел рыжий кусок картона, каким обивали стены в финских домах. Картон был набухший от влаги, лежал тут давно, кто его знает, как попал под куст. Хотя обычно вокруг ягодных кустов земля бывает чистой. Солдат сделал отстраняющий жест рукой, предлагая женщине отойти, оглядел весь куст, проверил, нет ли оттяжек, затем осторожно приподнял картон. И увидел две яркие пластмассовые коробочки-«мыльницы».

Он снова махнул женщине рукой: «Идите в дом». Достал одну «мыльницу», потом вторую. Так и есть. Взрыватели поставлены на боевой взвод. «Недурные гостинцы». Он вернулся к дому, лишь обойдя с собакой весь сад. Встревоженная женщина стояла на крыльце.

Солдат показал свои находки:

— Не видели еще где таких «мыльниц»? Их только возьми или прижми ногой. На тот свет прямая дорога.

— Господи, — проговорила женщина, и ее голос задрожал. — Завтра же мои ребята приезжают. Они бы сразу эти коробочки нашли. Ребята все видят. Значит, мины?

— Скажите Инге спасибо, — отозвался солдат. — А детей вообще-то предупредите.

…Вот этот случай и пришел на память комбату.

— Значит, лечить ее нельзя? — переспросил он ветеринарного врача.

— Бесполезно, — ответил тот. — Может, раньше что и удалось бы сделать, а теперь поздно.

— Значит, списать… — Командир снова взял акт. — И как вы предлагаете поступить со списанным животным?

Графу с этим вопросом Горожанский в акте не заполнил.

— Ни к какой службе она совершенно непригодна. Придется уничтожить.

Командир был, в общем, спокойным человеком, и мало кто в части видел его вышедшим из себя. Горожанский увидел.

— И это говорите вы, врач? — Подполковник вскочил с места, схватил акт, словно хотел разорвать его на части. — Собака всю войну проработала с нами, была ранена, потом работала снова. Она нашла пять тысяч мин, посчитайте, сколько спасла человеческих жизней! А вам все нипочем! — Он быстро прошелся по комнате и встал перед ветврачом: — Говорят, в некоторых армиях отличившимся собакам присваивают сержантские звания и даже боевые медали дают, хотя нигде собаки не делают такой работы, как наши. Я бы такой собаке, как Инга, памятник поставил. Хороший памятник где-нибудь на бывших минных полях.

Горожанский молчал.

— Так вот, — объявил командир. — Акт я утверждаю. Раз собака непригодна к службе, ничего не поделаешь. Исключим из списков, но в части оставим. Держать ее под особым наблюдением ветеринаров. Сколько придется, хоть пять, хоть десять лет. Она заслужила. И кормить, обслуживать ее как всех строевых собак! Понятно?

— А если ревизия? — неуверенно спросил Горожанский. — Я с удовольствием, но если ревизия, ведь начет сделают, платить придется…

— Мое приказание, на меня пусть делают начет.

На том разговор и кончился.

А Инга жила еще долго. Она ходила по вольеру осторожной, но уверенной походкой. Человек, не знавший, что с ней, вряд ли догадался бы, что она почти совсем потеряла зрение. Для ее глаз мир, тот мир, который она помнила таким ярким, состоял теперь из сплошной серой мглы, в которой изредка возникали неясные белесоватые пятна света. Но то, чего не видели глаза, улавливало удивительное обоняние, позволявшее Инге в прежние времена находить взрывчатку на такой глубине, где, по мнению кинологов, собака почувствовать ее не могла никак. И слышали чуткие ее уши. Обоняние и слух Инги необычайно обострились. Поэтому она и двигалась уверенно, безошибочно находила дорогу.

Она очень скучала — по своему вожатому, по работе. Никто теперь не посылал ее на поиски, никто не хвалил за учуянную взрывчатку и не угощал сушеным мясом. Ей вполне хватало еды — она ведь тратила мало сил и редко испытывала чувство голода, — но она тосковала по этому мясу, как по ласке хозяина, так нужной собаке. За годы службы в ней очень окрепла и развилась унаследованная от бесконечной цепи предков потребность во внимании человека — друга, которому собака призвана служить.

Когда других собак забирали на работу, Инга старалась пойти с ними вместе, лезла даже на машины, куда их грузили. Однажды она сумела забиться в узенькое пространство под кузовом, предназначенное для запасного колеса, ее там случайно обнаружили солдаты.

Других собак увозили, стихал их лай, смолкали разговоры людей, а Инга лежала около ворот, уткнув морду в землю, и ждала. Даже бачок с едой не привлекал ее в такие дни.

Она была первой «пенсионеркой» в питомнике. Другие появились позже — Дик и еще несколько состарившихся на тяжелой миннорозыскной службе собак. Инга тосковала, и ветврач, помнивший нагоняй, полученный за предложение уничтожить ослепшую собаку, говорил:

— Ну пожалели ее, а что толку? Все равно помирает от скуки, и людям от нее одно беспокойство. Сделали бы укол — и дело с концом.

Но Инга нашла себе занятие. Одна из собак принесла пятерых щенков. Месяц кормила их, на работу ее не брали, а через месяц инструктор сказал:

— Пора и честь знать, кончился твой «декретный отпуск».

Собаку отправили в поле, а щенки остались одни. Круглые, как шарики, они катались по расположению части или копались где-нибудь на помойке, получали пинки за то, что путаются под ногами. Пропали бы несмышленыши — минерам было не до них, — но заботу о щенках взяла на себя Инга. Она стала нянькой щенков, вылизывала их, учила, настигала, когда они убегали, осторожно мордой подталкивала на место, а то и трепала за непослушание.

Так щенки росли под ее присмотром, затем появились другие, и «пенсионерка» Инга стала нянчить их тоже. Движения ее сделались увереннее, она веселее подходила к бачку в час кормежки, словно понимала, что снова ест свою похлебку не зря.

Сержантов Александрову и Меньшагину вызывали к начальнику штаба. Срочно. Во время работы. Шли и гадали: командируют куда-нибудь? Война отодвинулась далеко от Ленинграда, гитлеровцев били на немецкой земле. Все жили предчувствием скорой победы. Но для минеров война не кончается и когда смолкают бои. Еще долго предстоит очищать землю от смертоносных посевов.

Годы и годы. Они это понимали. Но куда им предстояло ехать в ближайшее время? Срочный вызов к начальству обычно означал новую спешную работу. Однако на этот раз их никуда не отправили.

— Придется вам учить людей, — объявил начальник штаба. — Со своими отделениями вы занимаетесь все время и население учили, как обезвреживать мины. Теперь задание потруднее. Из запасного полка к нам присылают сержантов разных родов войск. А мы должны сделать из них минеров, чтобы очищали землю там, откуда изгнан враг. Будете преподавать им минноподрывное дело.

Он усмехнулся:

— Ничего, девчата, опыт у вас большой, справитесь. Но конечно, уж подготовиться к занятиям надо как следует и не ударить лицом в грязь.

Программу придумывать не приходилось. Программу и пособия дали в штабе. Однако на первом занятии Вера Александрова отложила эту программу в сторону. Так уж получилось.

Что и говорить, поволновались они с Ритой. Девушки поддразнивали их: «Профессора». А они сидели до поздней ночи, писали конспекты. Потом гладили гимнастерки, наводили блеск на свои видавшие виды кирзовые сапоги, подшивали подворотнички из нового полотна — выпросили кусочек у каптера. Привинтили медали и ордена. Занятия начинались рано утром. Когда Вера вошла в свою «школу», дежурный раскатисто скомандовал «Смирно». С шумом отодвинулись скамейки, зашаркали сапоги.

— Товарищ сержант, группа… в количестве… собрана для занятий.

Дежурный стоял перед Верой. Он докладывал преувеличенно четко и глядел ей в лицо с какой-то веселой ухмылкой. Вера не сразу заметила ее. Принимала доклад дежурного вытянувшись, руки по швам — строевиком она была хорошим, а глаза быстро обегали группу. Да, народ собрался боевой, ничего не скажешь. Почти у всех награды, у всех нашивки за ранения — золотые и красные. Эти люди пришли в запасный полк из госпиталей.

Пришла победа. Вернулись с полей войны солдаты, сбросили шинели и занялись своими делами — строили, пахали землю, работали у станков. Но в тишине мирной жизни долго раздавались глухие взрывы. Иногда они случаются и теперь. Люди, не знавшие войны, наталкиваются вдруг на ее смертоносные клады. Роют землю под фундамент цеха — и ковш экскаватора подцепляет старую бомбу. Разбирают давние развалины, заросшие кустарником, травой, — и находят склад снарядов. И звучит сигнал тревоги у минеров. Надо обезвредить страшные находки… Но теперь, спустя три десятилетия, такое случается редко, и, когда случается, об этом пишут в газетах, рассказывают по радио, снимают кинофильмы. А в первые годы после войны это происходило чуть ли не каждый день. Даже через тысячу дней после окончания войны в районе Красный Бор — Поповка минеры находили и подрывали ежедневно более тысячи взрывоопасных предметов. Бывали и особенные, уникальные случаи, когда и минеры, умудренные опытом войны, ломали голову над решением вдруг возникавших задач.

Основными службами военных собак в Красной Армии считались: служба связи, передача патронов, санитарная (розыск тяжелораненых и пораженных отравляющими веществами), авиасигнальная, ездовая, сторожевая, а также караульная службы.

Применение собаки в качестве средства связи стало возможным благодаря присущим ей положительным свойствам: привязанность к человеку; быстрота передвижения; выносливость и неприхотливость; хорошо развитые чутьё и слух; естественное стремление к поиску; быстрая ориентировка на местности и приспособление к ней; малая уязвимость от огня противника.

Ещё в годы Первой мировой войны собаки-связисты использовались во многих армиях, в том числе и российской.

Необходимость широкого применения в те годы собак на службе связи была обусловлена тем, что проводная телефонная связь была основным средством управления войсками, а в условиях резко возросшей интенсивности и плотности артиллерийского огня она часто выходила из строя, и для восстановления связи требовались время и значительные усилия. Передача донесений посыльными была затруднена из-за отсутствия возможности преодолеть простреливаемые противником участки местности. Собака в данной ситуации имела неоспоримые преимущества перед человеком ввиду скорости и неуязвимости от стрелкового огня, способности работать в любых погодных условиях, днем и ночью. Это и делало ее незаменимой в отдельных боевых эпизодах.

Служба связи военных собак в Красной Армии считалась основной. Наиболее пригодными для этого вида службы считались собаки следующих пород: эрдельтерьер, немецкая овчарка, доберман-пинчер, ризеншнауцер, шотландская овчарка (колли), ненецкая, зырянская и вогульская лайки (северные остроухие собаки). Собаки этих пород обладали хорошо развитыми аппаратом движения и органами чувств.

Подготовка собак службы связи заключалась в последовательной выработке у них условных рефлексов, обеспечивающих безотказный пробег собак между двумя постами в условиях боевой обстановки, и основывалась на привязанности собаки к своим вожатым. Это достигалось специальными приемами дрессировки.

Собака службы связи должна была безотказно работать до 6–8 часов в сутки между двумя перемещающимися постами, расположенными на расстоянии до 1,5 км, в различное время года и суток, при любой погоде и на любой местности, со скоростью 1 км в 3–5 мин., с выдержкой на постах между пробегами до 1 часа при общей длительности непрерывной учебной работы. Переносить вьюк с имуществом связи весом до 25 % собственного веса на расстояние до 1 км со скоростью 1 км в 5–7 мин.

Кроме этого, собака не должна была бояться и отвлекаться на выстрелы, взрывы, дымовые завесы, световые сигналы, движение людей и другие элементы боя. А также безразлично относиться к другим собакам при встрече с ними. От нее требовалось умение переплывать через водные препятствия шириной до 100 м. Для этого вожатому категорически запрещалось переплывать препятствие в ходе тренировок или при прокладке линии связи. Он перебирался на другой берег, оставив собаку на выдержке на берегу, после чего — подзывал ее.

Большое применение собаки связи должны были находить при действиях в особых условиях (горах, лесисто-болотистой местности, пустынных степях, боях за речные преграды и других). Нецелесообразным считалось использование собак для связи на марше, так как это приводило к преждевременному их изматыванию и ослаблению работоспособности к началу боя.

Допускалось использование собак связи для доставки голубей на посты, размотки телефонного кабеля, доставки на оконечные станции телефонных аппаратов и другого телефонного имущества, для подноски боеприпасов в тех случаях, когда это требовалось условиями боя. При этом вес груза не должен был превышать 25 % веса собаки.

Возможности использования собак службы связи были проверены непосредственно в ходе боевых действий во время конфликта на Китайской Военной Железной Дороге в июне-декабре 1929 года и финской кампании 1939–1940 годов. В условиях, когда телефонная связь часто выходила из строя, собаки становились незаменимыми. Так, командир одного из стрелковых батальонов, Герой Советского Союза М. Сипович в книге «Бои в Финляндии» писал:

Личный состав подразделений военных собак за успешное выполнение поставленных задач был отмечен правительственными наградами: 8 человек были награждены медалью «За боевые заслуги». 32 человека были награждены значком «Отличник рабоче-крестьянской Красной Армии».

Общие принципы организации службы подноса боеприпасов, подготовка вожатых и дрессировка животных практически не отличались от службы связи. Для данной службы в стрелковых частях и подразделениях Красной Армии использовались те же породы собак, что и для службы связи. Четвероногие подносчики должны были быть мощными и физически сильными: подносить на посты боеприпасы и другие срочные боевые грузы весом около 4–6 кг собственного веса в различное время года и суток, при любой погоде, а также на любой местности, в различной боевой обстановке, со скоростью не менее 1 км в 5–7 мин. на расстояние до 2 км.

Предусматривалось использование животных как для подноски боеприпасов, так и воды, медикаментов, газет и т. п. непосредственно на огневые позиции.

Привлечение собак для поиска раненых на поле боя было основано на использовании их склонности к поисковой работе. Возросшие масштабы военных операций, усиление огневой мощи воюющих сторон привели к значительному увеличению числа раненых. Охват боевыми действиями значительных территорий затруднял поиск пострадавших, особенно на пересеченной местности в условиях плохой видимости.

Необходимость подготовки четвероногих санитаров советские военные кинологи обосновывали проводимой работой за рубежом. Собаки-санитары активно использовались в Манчжурии в русско-японскую войну 1904–1905 годов, в ходе Балканской войны 1910 года, в первой мировой войне во многих армиях, в том числе и русской. Обучением и экипировкой этих собак в России занималось Общество любителей породистых собак в Петербурге и отдельные энтузиасты в некоторых воинских частях. Проведенные советскими собаководами испытания показали необходимость снабжения собаки специальной сумкой, в которой находились медикаменты и перевязочные материалы, а также вода.

Наиболее пригодными для данной службы считались следующие породы собак: немецкая овчарка, эрдельтерьер, ризеншнауцер, шотландская овчарка (колли), доберман-пинчер, а также некоторые породы лаек, обладающие хорошо развитыми аппаратом движения, слухом, чутьем и зрением. Кроме того, отбирались собаки незлобные, доверчивые к людям. Они должны были тщательно обыскивать местность в полосе по фронту до 200 м с отрывом от вожатого на 200 м в различное время года, суток, при любой погоде, а также при стрельбе.

Обнаружив раненого бойца, собака привлекала его внимание к надетой на нее сумке с водой и медикаментами. После того как раненый брал все для него необходимое, собака возвращалась к вожатому-санитару, сообщала о найденном бойце и подводила к лежащему человеку.

Этот вид службы военных собак должен был дополнять санитарную службу. Своевременная доставка раненых к месту оказания медицинской помощи имела чрезвычайно важное значение. Все огнестрельные ранения являются первично инфицированными, и надёжным средством предупреждения развития раневой инфекции является первичная обработка ран в первые 5–6 часов. Следовательно, вынос раненых с поля боя необходимо было осуществлять в любое время суток, под огнем противника в установленное время. Эту задачу, наряду с другими видами эвакуации, должны были осуществлять ездовые упряжки, управляемые вожатым-санитаром. Эвакуацию предполагалось осуществлять на лыжно-носилочных установках, разработанных Гришиным. Позднее использовалась лодка-волокуша.

Собачьи упряжки имели ряд неоспоримых преимуществ перед другими средствами эвакуации раненых. Собаки превосходили санитаров-носильщиков в скорости доставки (средняя скорость упряжки составляла 6–8 км/ч), и во время выноса раненого с поля боя не возникало угрозы получения им повторных ранений и дополнительных повреждений, что часто происходило в ходе работы санитаров-носильщиков или при эвакуации конным транспортом. При доставке раненых в медицинские пункты на собачьих упряжках не требовалось тревожить их лишними перегрузками. Раненый укладывался на операционный стол прямо из носилок, установленных на упряжке. В условиях глубокого снежного покрова упряжки были более мобильны, чем лошади, запряженные в сани. Собаки более усердно работают ночью, меньше отвлекаясь на посторонние раздражители, обладают большой маневренностью и проходимостью, а также собачьи упряжки не имеют демаскирующих признаков. В условиях, когда требовалась эвакуация раненого непосредственно с поля боя, применялись упряжки в 3–4 собаки.

Применение ездовых собак значительно уменьшало потери санитаров-носильщиков, так как упряжкой управлял один вожатый, являвшийся одновременно и санитаром, тогда как для выноса одного тяжелораненого требовалось не менее двух, а то и четырех санитаров-носильщиков.

Ездово-санитарная служба предполагала и переброску небольших групп людей на нартах и лыжах, перевозку зенитных пулеметов и мелкокалиберных орудий на специально оборудованных нартах. Собаки перевозили боеприпасы, продовольствие, горючее, оружие и трофейное имущество, телефонное оборудование и размотку кабеля во взводах связи стрелкового батальона.

Для ездовой службы предполагалось использовать, прежде всего, ездовых собак Севера (гиляцкие, камчатские лайки и др.). К работе в упряжках обучали и немецкую овчарку, гончих, а также беспородных собак. Особенно вне арктических районов. Кроме того, было установлено, что лучшими ездовыми собаками являются те, которые имеют рост от 55 до 63 см в холке, при весе от 26 до 34 кг.

К работе с ездовыми упряжками привлекались только специально обученные бойцы, которые отвечали за правильный уход, содержание и тренировку порученных им собак. Особое внимание при подборе упряжки и обучении собак обращалось на примерно одинаковую скорость движения и способность дружно тянуть всех собак. Отстающие на быстром аллюре от основного состава упряжки удалялись и заменялись другими, которые были «ровны ногами» с ранее включенными в упряжку. Коллективный характер работы предполагал, что из упряжек исключались собаки, не способные подчиниться вожаку или конфликтующие с другими собаками.

С учетом опыта использования ездовых собак народами Севера, количество собак в упряжке колебалось от 2 до 11 в зависимости от назначения и веса перевозимого груза. Допустимый вес груза на одну собаку — 30 кг (вес нарт равнялся примерно 20 кг). Суточный пробег упряжки зависел от времени суток, погоды, профиля пути, состояния снега и умения вожатого управлять собаками и в среднем составлял 80–120 км в сутки. Собаки должны были работать в различных условиях зимнего времени как по дорогам, так и без них, по насту. Их использовали также для перевозки оружия, взрывчатки и другого боевого имущества.

12 февраля 1940 г. во время Финской компании батальон под командованием майора С. К. Гаврилова, в состав которого входили 196 ездовых собак и 71 собака службы связи, в условиях лесисто-болотистой местности и глубокого снежного покрова эвакуировал тяжелораненых бойцов полка, находившегося в окружении. В условиях бездорожья, ночью, в сопровождении проводника упряжки проходили через передний край обороны противника и возвращались на позиции окруженного полка. Было совершено несколько рейсов, батальон с поставленной задачей справился успешно. Работа получила высокую оценку командования 15-й армии.

Рота под командованием Голубева В. Г. в феврале 1940 г. обеспечивала наступательные действия лыжной бригады, прорывавшей фронт финнов для соединения с одной из частей Красной Армии, действовавшей в тылу противника в районе г. Питкяранта на северном побережье Ладожского озера. Упряжки везли продовольствие, боеприпасы и медикаменты, в среднем 80–90 кг на установку. За пять дней боев было сделано до 20 рейсов в тыл врага на расстояние 18–22 км. Часть пути упряжки проходили по льду Ладожского озера. Всего за операцию было подвезено около 40 тонн различных грузов, в обратный рейс упряжки вывозили тяжелораненых и обмороженных. Командир бригады, где работали упряжки, дал высокую оценку действиям подразделения, отметив, что «собачьи упряжки являются надежным средством в деле эвакуации раненых и перевозки грузов в условиях горно-лесистой местности зимой».

Собаки авиасигнальной службы предназначались для розыска и доставки вымпелов, сброшенных самолетами. Вымпел связи представлял собой металлический цилиндр, внутрь которого вкладывался документ. Подобные вымпелы сбрасывались с самолетов в районах расположения авиасигнальных постов. Для облегчения поиска собаки к вымпелам приделывались «хвосты» яркой материи длиной до 1 метра.

Для работы на авиасигнальном посту отбирались незлобные подвижные собаки тех же пород с хорошо развитым слухом, чутьем и зрением, что и для санитарной службы и службы подноса.

Такая собака должна находить и доставлять на пост вымпел, сброшенный с самолета, при обыске участка площадью 200x500 м в различных условиях местности, погоды и времени суток или оповещать вожатого лаем, если вымпел застревал на дереве или в кустах и собака не могла достать его. Особое значение приобретала служба этих собак при работе авиасигнального поста ночью.

Необходимо отметить, что к началу Великой Отечественной войны в число задач, решаемых войсками ВНОС, поиск вымпелов связи не входил. Поэтому собаки авиасигнальной службы в годы войны не применялись.

Использование в Красной Армии собак этого вида службы было обусловлено необходимостью, во-первых, обеспечить надежную охрану важных военных объектов и, во-вторых, максимально сократить количество личного состава, привлекаемого для несения караульной службы. При этом учитывались исключительные качества собаки как сторожа, проявленные со времен ее приручения человеком, а также опыт применения караульных собак, накопленный в ходе войн прошлого. Например, В. В. Языков в книге «Курс теории дрессировки собак» упоминает о сторожевых собаках, работавших во время обороны Севастополя (1854–1855 годы), в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, а также в Ахалтекинской (1881 год) экспедиции русской армии под руководством генерала Скобелева М. Д.

Собака караульной службы рассматривалась как «вспомогательное средство, повышающее бдительность и надежность охраны различных сооружений военного и государственного значения, положительные свойства которого заключались в способности обнаруживать посторонних ночью на расстоянии не менее 40 м от своего поста, обслуживании поста в любое время года, суток и погоды, повышении бдительности охраны, что давало возможность сократить число постов, и в простоте и непродолжительности дрессировки».

Для караульной службы наиболее предпочтительными считались такие породы собак, как кавказская, туркменская, южнорусская овчарки, а также собаки из пород, предназначенных для других видов служб, обладающие злобностью, силой, тонким слухом и чутьем.

Караульные собаки несли службу, как правило, ночью и, как исключение, днем в плохую погоду (туман, дождь, вьюга).

Этот вид службы военных собак имел много общего с караульной службой. Вместе с тем, между ними были и принципиальные отличия. Во-первых, сторожевая собака использовалась в засадах и секретах, поэтому она должна была оповещать часового или секрет о приближении посторонних людей не громким лаем, а легким стремлением (движением) в направлении появившегося шума. В истории русской армии известны случаи, когда караульные собаки, привыкнув к беспорядочному лаю, мешали боевым действиям. Так в 1855 году при штурме турецкой крепости Карс некоторые штурмующие колонны русской армии были заблаговременно открыты турками благодаря лаю сопровождавших собак. Заглушение лая и анонсирование вожатого о приближении постороннего человека стремлением вперед вырабатывались специальными приемами дрессировки. Накануне войны были предприняты попытки устранить лай собак хирургическим способом. В 1940 году в научной лаборатории Центральной школы военного собаководства исследования проводились работы по удалению голосовых связок у собак, предназначенных для сторожевой службы, в целях ликвидации их звонкого лая. Однако эксперименты не дали положительных результатов, и работы были свернуты. Основным путем, отучавшим собаку лаять в дозоре или охранении, осталась специальная дрессировка.

Второе отличие от караульной службы заключалось в том, что от сторожевой собаки требовалось обнаруживать и находить по следу посторонних людей, пробравшихся в зону охраняемого участка, и участвовать в их задержании и конвоировании.

Для сторожевой службы отбирались такие же собаки, имеющие хорошо развитые слух и чутье, что и для караульной службы. Но предпочтение отдавалось немецкой овчарке.

Сторожевые собаки применялись для несения службы в боевом охранении, секретах, засадах, а также при сопровождении разведывательных групп в тыл противника.

Исследования, связанные с применением собак для поиска мин, начались весной 1940 года, после окончания советско-финской войны.

Зимой 1939 года во время войны с Финляндией наши войска столкнулись с большим количеством противотанковых и противопехотных мин, используемых противником, в том числе и мин-сюрпризов. Минировались не только дороги, но и здания, хозяйственные постройки, предметы домашнего обихода, тела погибших, т. е. все, что могло привлечь внимание. Значительная часть мин была в картонной или деревянной оболочке. Миноискатели, состоявшие на вооружении инженерных частей, работали по индукционному принципу и реагировали только на металл. Поэтому обнаружить такие мины было практически невозможно. Подразделения Красной Армии, натолкнувшись на такие минные поля, несли большие потери и не могли своевременно выполнять поставленные перед ними задачи.

Именно тогда возникла идея использовать чутье собаки, в миллионы раз более развитое, чем у человека. К тому времени собаки-ищейки активно использовались в советских органах внутренних дел. На основе полученных результатов исследований по изучению остроты обоняния собак в январе 1940 года капитан В. Г. Голубев и интендант 1 ранга А. П. Орлов разработали первую «Методику дрессировки собак для розыска противотанковых мин». В основу подготовки собак-миноискателей был положен вкусопоощрительный метод, суть которого состоит в развитии, стимулировании и закреплении у них повышенной чувствительности к различным взрывчатым веществам и установлении определенной связи с пищевым раздражителем. Собака, обнаружившая взрывчатое вещество, немедленно получала от дрессировщика (вожатого) лакомство. Так путем упорной и настойчивой тренировки животных понуждали к постоянному поиску предметов с взрывчатым веществом и учили безошибочно отличать их в любой среде независимо от температуры, влажности воздуха, направления ветра и других факторов.

В ходе проведения экспериментов было также установлено, что собака может по запаху определить заряд взрывчатки, заложенный на глубине до 2–2,5 м, недоступной для любого миноискателя, состоявшего на вооружении саперных частей Красной Армии. К числу преимуществ «живых миноискателей» необходимо также отнести способность собаки работать без затруднений на местности, засоренной невзрывоопасными изделиями из металла, когда применение индукционного миноискателя было практически невозможно.

В процессе тренировок собаки приучались к обследованию заминированных участков местности и установлению наличия взрывчатых веществ даже на некотором расстоянии от них. В целях обеспечения безопасности животные тренировались таким образом, чтобы при обнаружении взрывчатых веществ собаки приближались к нему не ближе 50 см, где ожидали лакомства.

В феврале 1940 года группа капитана В. Г. Голубева приступила к работе с первой группой собак. Из 10 отобранных собак различных пород две — немецкая овчарка Каро и эрдельтерьер Лор — за короткое время показали хорошие результаты. Обе эти собаки обнаруживали мины под слоем снега более 10 см с давностью установки мин до 10 дней, при этом мины были различных типов и с различной оболочкой (как металлической, так и деревянной).

К началу осени 1940 года на Центральном инженерном полигоне в присутствии наркома обороны Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко состоялись вторые испытания минно-розыскных собак, где особенно четко работал эрдельтерьер Лор, обнаруживший все мины и не допустивший ни одной ошибки. С. К. Тимошенко высоко оценил новый вид применения, и было принято окончательное решение о подготовке подразделений собак минно-розыскной службы.

Основные работы по совершенствованию методики обучения вожатых и собак к минно-розыскной службе развернулись в годы Великой Отечественной войны.

Противотанковая служба собак была хорошо известна специалистам-кинологам задолго до войны. Уже в марте 1930 года в Ульяновской окружной школе Приволжского военного округа слушатель курсов подготовки Шошин предложил идею использования собак для подрыва танков. Другой слушатель разработал противотанковый заряд для собак. В 1931 году Н. Войлочниковым и Мозговым была начата дрессировка первых собак-истребителей танков.

Сущность противотанковой службы собак заключалась в следующем: животное, снаряженное противотанковым вьюком, пускалось с дистанции 75–150 м навстречу движущемуся танку противника. Приблизившись к машине, собака подныривала под днище. Практически мгновенно срабатывал взрыватель и происходил взрыв. К этому виду специальной службы привлекались физически здоровые животные, которым были присущи такие качества, как смелость, ловкость и умение быстро преодолевать различные препятствия. Использовался вкусопоощрительный метод дрессировки животного, заключавшийся в подкреплении условного раздражителя лакомством. Собаку сначала приучали принимать пищу в непосредственной близости от танка, стоящего на месте с выключенным двигателем, а затем ставили миску с едой под его днище. Вначале собака подводилась вожатым непосредственно к танку, потом она пускалась с некоторого расстояния, которое с каждым занятием постепенно увеличивалось. В дальнейшем пища заменялась кусочком лакомства.

Когда собака приобретала устойчивый навык пробегания под танк, стоящий на месте с выключенным двигателем, начиналось обучение при работающем двигателе, затем по движущейся цели. При этом скорость движения машин постепенно увеличивалась от 7–10 до 25–30 км/час.

Собаки-истребителя танков приучались к ношению противотанкового вьюка. Это была самая большая трудность в процессе их обучения: «они никак не хотели носить поклажу на спине, кувыркались, визжали, сбрасывали учебные мины. Многие собаки выбраковывались именно из-за нежелания нести вьюк».

В 1933 году собаки противотанковой службы стали очевидной необходимостью массового использования в борьбе с танками и другой бронированной техникой. Во время войны с японской армией на Халхин-Голе был сформирован и отправлен в действующую армию отряд под командованием начальника школы полковника Г. П. Медведева. В состав отряда входили 77 человек личного состава и 70 собак. Однако командующий группой комкором Г. К. Жуков, осведомленный об особенностях новой службы собак-истребителей танков, запретил их использовать, видимо, опасаясь, что собаки станут подрывать все танки, в том числе и советские. Но благодаря настойчивости и инициативе начальника Центральной военно-технической школы дрессировщиков Красной Армии полковника Г. П. Медведева в 1940 году на подмосковном полигоне в п. Нахабино наркому обороны маршалу С. К. Тимошенко была продемонстрирована работа собак-истребителей танков. Она получила очень высокую оценку.

В это время велась экспериментальная работа по подготовке собак к воздушно-десантной службе и для диверсионной деятельности. Первое испытание проводилось на аэродроме. Две собаки породы немецкая овчарка, сброшенные с 300 метров, после раскрытия коробов уверенно пошли на цель. Альма немедленно сбросила вьюк рядом с целью, Арго не сумел сбросить из-за неисправности механизма. На следующий день, сброшенные с той же высоты две овчарки, преодолев 400 метров по глубокому снегу за 35 секунд, сбросили взрывчатку на железнодорожное полотно. При этом они проявляли высокую сообразительность: у собаки Нелли после освобождения из короба вьюк упал на землю, но она подхватила его зубами и донесла до самолета. Руководитель испытаний, заместитель начальника Штаба военно-воздушных сил Красной Армии Лавров, в своем докладе, направленном 4 января 1935 года М. Н. Тухачевскому, Я. И. Алкснису и А. И. Егорову писал:

В научной лаборатории проводились эксперименты в целях применения собак в службе в химической разведке — в качестве биологического индикатора для обнаружения применения противником отравляющих веществ.

Всего в предвоенные годы были отработаны методики подготовки собак по 11 видам службы, восемь из которых (противотанковая, минно-розыскная, санитарная, ездовая, караульная, сторожевая, связи и диверсионная) были успешно применены на фронтах Великой Отечественной войны.

Использование собак в борьбе с танками противника началось в первые же дни войны. Н. Болдырева и А. Андрюшков в статье «Упряжки были нарасхват» в газете «Красная звезда» от 23.08.94 года пишут:

Начало массового применения собак-истребителей танков связано с формированием отдельного батальона спецслужб (командир батальона капитан Новиков П.Г.). Батальон состоял из двух рот: роты собак противотанковой службы (командир лейтенант Некрутенко) и роты собак службы связи (командир старший лейтенант Шкенин). Батальон насчитывал 199 человек личного состава и 212 собак. 2 июля 1941 года он был отправлен в распоряжение командования Западного фронта.

В августе 1941 года на базе Центральной школы военного собаководства было сформировано 10 армейских отрядов собак истребителей танков. Отряды состояли из четырех рот по 126 собак в каждой.

Борьба с танками противника стала одной из основных проблем Красной Армии в первом периоде Великой Отечественной войны. Собаки противотанковой службы, имевшие некоторые преимущества перед артиллерийскими орудиями, стали одним из эффективных средств решения этой проблемы.

Применение собак-истребителей танков практически всегда представляло большую неожиданность для противника: позиции подразделений истребителей устраивались на небольшой удаленности от переднего края обороны наших войск и были тщательно замаскированы. Собака работала на короткой дистанции — 75–150 м и преодолевала ее достаточно быстро, со скоростью около 5 м/с. Кроме того, она представляла собой малозаметную цель, поэтому вовремя обнаружить ее и уничтожить, не допустив подрыва танка, было практически невозможно.

Необходимо также учесть, что собаки подрывали самые уязвимые места танков, днище и ходовую часть, сразу выводя их из строя. Чтобы добиться такого результата из артиллерийского орудия, требовалось 2–3 попадания снарядов, для чего необходимо было произвести пять-шесть выстрелов. Огневые позиции противотанковой артиллерии обнаруживались довольно скоро. Это давало танкам противника возможность вести ответный огонь.

Применение частями Красной Армии собак-истребителей танков производило большой психологический эффект и вынуждало командиров германских танковых частей и подразделений отказываться от атак на направлении, где использовались так называемые «подвижные мины».

Одной из серьезных задач, которую необходимо было решить военным собаководам, было приучение собак к элементам боевой обстановки (например, близким разрывам снарядов и мин). Боевой опыт показывал целесообразность проведения завершающего этапа обучения собак-истребителей танков непосредственно на фронте.

Содержание этого этапа можно рассмотреть на примере подразделений, действовавших под Курском летом 1943 года. В 15–20 км от переднего края выбирался участок местности, который бы соответствовал рельефу, где предусматривалось использование служебных собак. По условному сигналу учебные танки начинали «атаку», двигаясь со скоростью 7–10 км в час и ведя огонь с ходу или во время коротких остановок. Когда до машин оставалось не более 100–150 м, вожатый подавал команду, например, «Рекс, взять!» и посылал собаку. Животное устремлялось к танку. В это же время танкисты из десантного люка опускали для подбежавшей собаки кусок свежего мяса или другое лакомство. В процессе таких систематических тренировок служебные собаки постепенно переставали бояться лязга гусениц и выстрелов. Они смело бежали к танкам и подлезали под их днища.

Большое внимание уделялось оборудованию позиций для пуска животных. На расстоянии 50–10 м друг от друга для каждого воина и собаки отрывались отдельные ячейки-окопы глубиной до 1,5 м, которые соединялись с общей траншеей ходами сообщения. Для хранения взрывчатых веществ и бутылок с горючей жидкостью вблизи окопов сооружались погребки. В 5-м армейском отряде собак-истребителей танков (командир отряда — П. А. Заводчиков), действовавшем на Ленинградском фронте, при подготовке позиций окопы отрывались без брустверов, что способствовало лучшей маскировке и, следовательно, внезапному для противника применению собак.

Нецелесообразным считалось применение собак-истребителей танков в частом кустарнике или в посевах высотой до 30 см, а также при глубоком (30 и более сантиметров) снежном покрове. Это было связано с риском преждевременного срабатывания взрывателя противотанкового вьюка (в первом случае) или снижением скорости движения собаки, что делало ее уязвимой для огня противника.

Вожатые, кроме «подвижных мин», должны были иметь противотанковые гранаты и бутылки с зажигательной смесью, чтобы применить их для уничтожения танков и отсечения пехоты после использования собаки.

Каждому воину-собаководу указывалась полоса шириной 100–120 м, в которой ему предстояло уничтожать фашистские танки. При появлении танковых подразделений противника по сигналу командира отделения или старшего группы «Танки противника!» вожатые быстро надевали на спину собак взрывчатку, вкладывали в замок вьюка взрыватель, открывали предохранительный крючок и, держа животное на поводке, подготавливали его к пуску.

Когда танки приближались к позициям оборонявшихся частей на дистанцию 75–100 м, вожатый по приказу командира или самостоятельно подавал собаке команду «Взять», выдергивал боевую чеку и выпускал животное на цель. Собаки безбоязненно устремлялись навстречу вражеским танкам и бросались под их днища. Мгновенно происходил мощный взрыв, и бронированные машины подрывались. Если экипажу танка удавалось выскочить из горящей машины, то вожатый служебной собаки забрасывал его гранатами или расстреливал из автомата.

Правильная организация боевых действий подразделений собак-истребителей танков позволяла использовать их с максимальным эффектом. Особенно успешным можно считать их применение в битвах за Москву и Сталинград, а также в Курской битве.

В битве за Москву высокую оценку командиров стрелковых частей и соединений получили действия армейских истребительных отрядов под командованием майора К. А. Лебедева и капитана Н. И. Мусийченко.

В донесении полковника Акименко, командира 2-й гвардейской стрелковой дивизии, действовавшей в составе Брянского фронта от 14 октября 1941 года указывалось:

Свидетельством высокой оценки деятельности подразделений собак-истребителей танков служит донесение командующего 30-й армией генерал-лейтенанта Д. Д. Лелюшенко от 14 марта 1942 года на имя начальника Центральной военно-технической школы дрессировщиков Красной Армии генерал-майору Г. П. Медведеву. В нем, в частности, говорится:

Эффективность использования собак-истребителей танков была оценена и гитлеровским командованием. 2 января 1942 года в действующую армию поступила памятка по борьбе с «русскими танковыми собаками», используемыми в Красной Армии. В ней было дано подробное описание устройства вьюка и взрывателя (заряд, механизм взрывателя и все детали замка). Памятка рекомендовала вести уничтожение русских противотанковых собак путем отстрела или любым другим доступным способом. А в последние месяцы войны, когда Красная Армия имела подавляющее превосходство в танках, немецкие части использовали для борьбы с ними специально подготовленных собак-истребителей танков. Об одном из таких эпизодов упоминается в статье К. Тараданкина «Бои на уничтожение противника», опубликованной в газете «Известия» 8 февраля 1945 года и рассказывающей о наступлении наших войск в Восточной Пруссии. Автор, в частности, пишет:

Применение собак-истребителей танков требовало от бойцов и командиров смелости, стойкости и большого мужества: бойцы с собаками, находясь на позициях боевого охранения, первыми встречали танки и пехоту противника. После уничтожения танка собакой, вожатый продолжал бой по уничтожению вражеских солдат. Убедительным подтверждением этого может служить выписка из книги приказов по 1-му армейскому истребительному отряду от 12 мая 1942 года:

За этот подвиг младший сержант Е. В. Чуркин в мае 1942 года приказом Командующего Калининским фронтом был награжден орденом Красного Знамени.

В ходе боев под Москвой войсковые командиры учились умело и гибко использовать подразделения собак-истребителей танков в зависимости от быстро меняющейся боевой обстановки на участках фронта. В свою очередь подразделения противотанковых собак демонстрировали возможность работать в самых различных условиях. Примером разумного и необычного способа применения собак-истребителей танков может служить следующий боевой эпизод. 11 февраля 1942 года разведкой одного из полков 185 стрелковой дивизии, в составе которой была рота собак-истребителей танков 1-го Армейского отряда, были обнаружены 2 немецких танка. Хорошо замаскированные, стоявшие за окопами немцев, они вели непрерывный обстрел боевых порядков полка.

Вожатому, рядовому Чуркину Е. В., было приказано пробраться с собакой в боевые порядки противника и уничтожить вражеские танки. Воин, несмотря на сильный огонь противника, пробрался с собакой к немецким блиндажам, подкрался к танкам и с расстояния 15–20 м пустил собаку. Один из танков был взорван вместе с экипажем, второй прекратил огонь и скрылся в глубину обороны немцев в деревню Коношино. Успешное выполнение вожатым поставленной задачи позволили полку продвинуться вперед. За проявленные смелость и находчивость мужественный собаковод был награжден медалью «За отвагу».

Эффективность применения собак в борьбе с танками противника обусловила быстро растущий спрос на них в войсках, так как летом 1942 года противотанковая оборона Красной Армии по-прежнему нуждалась в дополнительных средствах усиления, а производство артиллерийских орудий в необходимых объемах не было налажено. К началу оборонительных боев за Сталинград укомплектованность артиллерийских частей фронта материальной частью была в среднем от 60 до 85 %. Недостаточным было и обеспечение их тягой, средствами связи и приборами разведки, что значительно осложняло маневр, управление огнем и особенно массирование огня.

В ходе Сталинградской битвы в июне — начале июля 1942 года в полосе обороны 38-й армии успешно действовал истребительный отряд под командованием старшего лейтенанта В. В. Шанцева, уничтоживший 21 танк, 14 автомашин, а также много живой силы противника. Об одном из боев, в котором участвовали бойцы указанного отряда, упоминалось в оперативной сводке Совинформбюро от 2 июля 1942 года:

В газете Юго-Западного фронта «Красная Армия» в статье «Величественный подвиг 9 бронебойщиков» обстоятельства боя были описаны подробно:

В боях за Сталинград отличился также и личный состав 28-го отдельного отряда истребителей танков под командованием старшего лейтенанта Кунина, который действовал в полосе обороны 62-й армии и уничтожил 42 вражеских танка, 2 бронемашины, сотни солдат и офицеров. За стойкость и отвагу, проявленные отрядом в боях за Сталинград, командующий 62-й армией генерал армии В. И. Чуйков объявил благодарность всему личному отряду отряда, а 47 человек были награждены орденами и медалями.

Как и в битве под Москвой, использование собак-истребителей танков в Сталинградской битве производило большой психологический эффект в гитлеровских войсках. Он был настолько велик, что гитлеровские танкисты, столкнувшись с подразделениями военного собаководства, поворачивали назад. Однако собаки догоняли и подрывали уходящие танки. В этом отношении показателен рассказ ветерана-собаковода П. Воробьева об одном из боев на ближних подступах к городу:

Всего в ходе Сталинградской битвы подразделениями собак-истребителей танков было уничтожено 63 танка, 2 бронемашины, 14 автомашин и другая техника противника, а также большое количество немецких солдат и офицеров.

К 1943 году в Красной Армии были созданы все необходимые условия для успешной борьбы с танками противника. На вооружение частей поступали противотанковые орудия, отличавшиеся высокими тактико-техническими характеристиками, удобством в обращении и надежностью. Противотанковая оборона организовывалась до 30–35 км. Оперативная плотность противотанковой артиллерии составила 16–30 противотанковых орудий на 1 км. Это в значительной мере предрешило успех отражения наступления фашистских ударных группировок.

Вместе с тем, в систему противотанковой обороны наших войск в ходе Курской битвы по-прежнему входили части истребителей танков. Они способствовали отражению массированных атак противника с применением танков. Наиболее характерным в этом плане является использование 27-го отдельного отряда истребителей танков (командир отряда майор В. В. Шанцев), действовавшего в полосе обороны 6-й гвардейской армии на Обояньском направлении. Это направление было главным в наступлении гитлеровских войск на южном фасе Курского выступа. От исхода битвы на подступах к Обояни во многом зависел успех всей операции, осуществляемой войсками Воронежского фронта. Шестого июля сражение достигло максимального напряжения. Вспоминая об этом дне, генерал-лейтенант Н. К. Попель писал:

Особенно напряженными были бои на берегах реки Ворсклы, где в полуокружении сражались 67-я и 52-я гвардейские дивизии 6-й гвардейской армии. Попытки противника завершить их окружение не увенчались успехом.

О действиях воинов 27-го отряда собак-истребителей танков, подразделения которого были приданы стрелковым полкам указанных выше дивизий, пишет военный историк, Герой Советского Союза, генерал-майор И. М. Сухомлин в статье «Служебные собаки на войне»:

В октябре 1943 года отдельные отряды собак-истребителей танков были реорганизованы в отдельные батальоны собак-миноискателей и истребителей танков. Батальон насчитывал 188 человек и 158 собак спецслужб.

С середины 1943 года происходит снижение потребности армии в собаках-истребителях танков, так как использование собак для уничтожения танков противника в ходе наступления стало практически невозможным. К указанному времени в Красной Армии стали гораздо эффективнее решаться задачи по борьбе с танками противника. Имевшихся противотанковых средств было достаточно, чтобы успешно отражать массированные танковые атаки противника.

Вместе с тем, подразделения служебных собак с успехом использовались, когда германские войска пытались проводить контрудары с применением значительного количества танков и другой бронированной техники.

Показательна в этом отношении Житомирско-Бердичевская наступательная операция, начатая 24 декабря 1943 года. Когда головные соединения фронта подходили к Виннице, гитлеровское командование силами трех танковых и четырех пехотных дивизий нанесло контрудар в направлении Липовца. Войска 1-го Украинского фронта на этом участке вынуждены были прекратить наступление и принять меры для отражения удара. Завязались ожесточенные бои. По группировке немецких войск были нанесены массированные удары артиллерии и авиации и привлечен 27-й отдельный батальон собак-миноискателей и истребителей танков. В ходе боевых действий батальон подорвал 31 танк.

В этой же операции подразделения служебного собаководства привлекались также для уничтожения танков в колоннах гитлеровских войск при их отходе. Отступая из-под Житомира в конце декабря 1943 года, немцы стремились прорваться на северо-запад через Новоград-Волынский. На этом направлении в составе стрелковых соединений 60-й армии действовали подразделения собак — истребителей танков. Когда фашистская колонна вышла к городу, пехота и артиллерия открыли по ней уничтожающий огонь, а также были пущены служебные собаки. Бросив на дороге несколько подбитых и подорванных танков, враг в панике отошел.

В июле 1944 года в бою западнее города Луцка вожатые младший сержант И. Р. Бочаров и рядовой С. П. Проломов с помощью собак уничтожили два тяжелых «тигра». В этом же бою сержант П. Г. Зубков и ефрейтор М. Мунаверов уничтожили соответственно средний танк и самоходную пушку «Фердинанд».

В августе 1944 года гитлеровцы, пытаясь отвоевать плацдарм у реки Вислы недалеко от села Дорожка, применили психическую атаку при поддержке 7 танков. Однако личный состав роты истребителей танков, несмотря на потери 3 вожатых и 5 собак, сумел отбить эту атаку. Сержант П. Г. Зубков с помощью собаки по кличке Джульбарс подорвал головной танк. Остальные повернули назад.

Учитывая снижение потребности в боевом использовании по прямому назначению рот собак-истребителей танков, в полках спецслужб была организована подготовка вожатых по другим боевым специальностям, например, снайперов. В политдонесении начальнику политотдела 10-й гвардейской армии от 20 июля 1944 года указывается, что в апреле-июле в результате «охоты» на немцев «…уничтожено 213 человек. Рядовые Смирнов Василий Николаевич и Шевелев Василий Клавдиевич уничтожили по 50 немцев, в т. ч. расчет противотанковой пушки и два расчета станковых пулеметов, за что награждены орденами Славы 3-й степени.

Снайперы сержант Клейменов Василий Дмитриевич, рядовые Завьялов Михаил Григорьевич и Козлов Александр Степанович уничтожили по 20 фрицев».