v.1.1 - Krasnogorie
НА ЭТОЙ СУРОВОЙ ЗЕМЛЕ...
Роман Ивана Переверзина, я думаю, достоин войти в память русской прозы. Он часть панорамы, которую теперь вынашивает русское сознание, прощаясь (навсегда ли?) с кровавым и героическим двадцатым веком и мучаясь вопросом: почему этот век выпал на нашу долю?
Ответ, в общем, нащупан: да потому, что История волокла человечество через безумие мировых войн. Нам достались империалистическая, гражданская, Великая Отечественная, а потом ещё и “холодная” (которая должна означать отсутствие “горячей”?). Великие летописцы от Михаила Шолохова до Василия Гроссмана и от Алексея Толстого до Константина Симонова уже составили нашему двадцатому веку некролог, отсчитанный от войн.
Иван Переверзин не только не повторяет никого из них, но, кажется, ищет другую точку отсчёта.
Есть основания?
Есть. Вторая половина столетия — после капитуляции Германии — время, мирное до неправдоподобия. Время не просто послевоенное, но послесталинское (генералиссимуса уже вынесли из Мавзолея). Два-три поколения — вплоть до превращения Советского Союза в кучку “удельных княжеств” — это ведь тоже История! Войной продиктованная, а может, той реальностью, которая и до войны существовала — века.
Это что за реальность? Та, которую выковал Сталин? Или та, которую выдумал Ленин, вдохновлённый мечтами германских марксистов о всеобщем счастье?
И что это за счастье такое, когда во второй половине века война вдруг отступила из жара в холод?
У Переверзина Великая Война едва поминается: если дети играют в “войнушку”. Или если автор встречает ветерана-фронтовика. А ещё — восстановлена в обжигающем эпизоде гибель сибиряков, пошедших в 1941 году спасать Москву. Повествователь не только никого из них не застал — он не застал и тех спасёнышей, которых война захватила детьми. Его поколение — в полном смысле слова послевоенное, мирное. И опирается оно не на левитановские радиосводки потерь и побед, а на основания куда более далёкие.
Первая же сцена романа (от портрета героини до журнала “Работница”, который она держит в руках) прорисована настолько детально, что занимает целых полстраницы книжного текста! Подробности, от костюма до мебели, уложены в чёткие синтаксические ряды, которые с тяжёлой точностью пригнаны друг к другу. И так — вся проза Переверзина. Густо и точно уложенная. Такая проза нужна не затем, чтобы описать, что было и как было, она уложена затем, чтобы был передан именно
Базовый уровень этого уклада у него пейзажный. Обширная южнорусская степь с колючими островами белоствольных берёз и встык — тайга, непроходимая, непролазная, неприступная. Климат — крутой и непредсказуемый. Или зной, прожигающий всё. Или ледяной ветер, всё вгоняющий в озноб. Так что идти надо спиной к ветру. А надо! Хоронясь от ветра, штопором взметающего песок до небес, и этим же небесным светом любуясь. И то, и другое — встык? Именно!
Пейзажи у Переверзина — не просто сверкающие подсветки при каждом повороте действия, они композиционно переглядываются, стыкуются, словно на прочность проверяя душу, затиснутую в это живительное и грозное бытие.
Бытие, в котором природная первозданность соукладывается с плодами человеческих усилий.
Апофеоз такого сочленения — Гидроэлетростанция в Братске, возведённая с таким размахом и в таком изумительно красивом месте, что более величественной панорамы представить себе нельзя, а лучше всего затормозить и замереть, любуясь...
Один нюанс в этом любовании взывает к моему комментарию. Здесь (замечает Переверзин устами своего героя) останавливался поэт Евгений Евтушенко и даже создал целую поэму — “Братскую ГЭС”. И дальше: “Жаль, что, воспевая героические будни советских комсомольцев, он не смог обойтись без идеологических мотивов”.
Я думаю, дело не в “идеологических мотивах” поэмы, прогремевшей за поколение до того, как герой Переверзина её прочёл. Если уж говорить о поэзии, то слух у Переверзина точный, он отлично знает, что “Свадьбы” Евтушенко — непревзойденная вершина его лирики. Но тут дело в другом.
Дело уже не в том, как отразились края державы в стихах поэтов-шестидесятников, в позднесоветские времена освоивших её “от края и до края” (они своё дело сделали!), а что почувствовал эпоху спустя Переверзин.
Держава, отошедшая от опустошительного гитлеровского нашествия, начинает накапливать силы, чтобы продолжить свой диалог с Природой. И перекличку народов, Природой сведённых воедино на этой земле. Это пафос и поэтика переверзинской прозы.
Братская мощь освоенной Реки потрясает. Более величественную панораму представить трудно. “Она своей неповторимостью вместе с дующим сильно верховым ветром врывается в душу, вызывает сладкий восторг, захватывает дух!”
Это точка духовного отсчёта: любовь, делающая человека сыном земли.
Отдавая должное героике этого периода, Переверзин хочет начисто освободить его от идеологии. Задача непростая, потому что идеология в ту пору насквозь пронизывала героику. Переверзин ищет героике другое основание, которое удержало бы и освятило позднесоветское бытие.
Он припоминает: что же тут было спокон веку? Местные жители чем занимались? “Скотоводством, а с приходом русских первопроходцев, в основном из числа казаков, — и растениеводством...” Вопросы есть? Нет вопросов. Ощущение бытия — есть. Главный герой переверзинского романа — директор совхоза, с самых низов пропахавший всё уровни деревенской работы. Во всей её тяжести.
Но только ли тяжесть наваливается на человека в этом жизненном цикле? А то, что всякий выпускник школы, желающий получить высшее образование, имеет возможность поступить в институт и его окончить — не черта ли того позднесоветского полустолетия, в которое вглядывается Переверзин? И с занятостью никаких проблем.
Суть происходящего в романе — заботы работников среднего звена в совхозном повседневье. Непредсказуемость этих забот, когда погода выворачивается то туда, то сюда... Тут хозяйственники именно среднего звена — не высшие руководители, которые “во всём виноваты”, и не низовые работяги, которые во всём винят руководителей, а именно те, кто принимает конкретные решения в стиснутости конкретных обстоятельств и за это отвечает...
Вопросы, встающие перед героями Переверзина, могут показаться сугубо технологическими, особенно если выбросить вон идеологию, помогавшую их вытерпеть. “Не убрав картофель, приступить к рубке капусты”, — какими силами, если и картофель, и капуста ждут одних и тех же рук? И легко ли пускать эти руки одновременно и в то, ив это дело?
“Тяжела ноша руководителя, ох, как тяжела...”
И вот по этой тяжести — свет! Работники совхоза, поднятые до рассвета на прополку капустного поля и поначалу весьма недовольные, по ходу этой работы не только примиряются с ней, но — вот чудо психологии! — веселеют и воодушевляются.
Это психологическая загадка народа, вполне свободного от идеологической лямки. А если уклад совхозный (по сути, социалистический) как раз и есть то, что подходит нашему человеку, уклад души которого естественно ищет такого образа жизни?
Отсюда общая, задорно-оптимистическая интонация переверзинского повествования в части ещё не свёрнутых советских лет. Есть беды? Есть. Но налетают “ниоткуда”. Брат не вылезает из больниц и клиник? Покалечен на всю жизнь из-за несчастного стечения обстоятельств. Пуля-дура, отскочив от камня, может угодить куда угодно? Так озорник-дурак и стреляет затем, чтобы посмотреть, “куда полетит”. Дураки есть, негодяев нет. Во всей трудовой общине переверзинского совхоза — ни одного подлеца-негодяя. Когда ближе к финалу негодяй всё-таки обнаруживается, он от главного героя получает такую затрещину, что сразу вылетает вон из круга деловой проблематики (и вредит уже по эротической части, но это особый сказ).
Исторический период, исследуемый Переверзиным, когда-то поднимался идеологами на высоту социального эталона, а теперь чаще всего с проклятьями опускается до антиэталона. У Переверзина — попытка исследовать этот период трезво и объективно. С точки зрения того, насколько он для народа естествен. Не для всякого народа, конечно. Для нашего.
Об этом таёжные стволы поют мужицким топорам:
“Пройдет ещё не одна сотня лет, а мы всё так же будем стоять на этой суровой якутской земле, приютившей и обогревшей в страшном холоде, на снежных, колючих ветрах наших исконно русских ликом и характером хозяев, не побоявшихся в поисках лучшей жизни за несколько тысяч верст от родных мест забраться в таёжную глухомань и жить в ней так, что она со временем стала их второй родиной!”
Подписываюсь под каждым словом.
Но куда же девается у людей “первая родина”?
Тут я подхожу к ещё одному важнейшему для меня вопросу: к многонациональному характеру народа, втащившего глухомань в современность.
К любому нерусскому участнику этой эпопеи выказано в романе Переверзина доброжелательное уважение, независимо от того, кто перед нами: татарин, еврей, азербайджанец, кореец, бурят...
Особо острым интересом отмечены первонасельники края — якуты. Им, якутам, свойственно “с почтением относиться к вышестоящему руководству, но с тем природным достоинством, которое, кроме ответного уважения, ничего у умного начальника вызвать не может”.
Иногда эта самодостаточность якутов ставит начальников в трудноразрешимые ситуации.
Как-то неожиданный снегопад погрёб под полутораметровым слоем недоубранную капусту. Аврал! И тут, вместо того чтобы вместе со всеми спасать эту капусту, якуты — все! — дружно снаряжаются и, подстёгиваемые древним охотничьим инстинктом, отправляются в тайгу промышлять пушного зверя.
Что прикажешь делать?
На случай снегопада — предвидеть такой якутский пассаж. Пушного-то зверя тоже нужно промышлять, а не только рогатый скот кормить капустой.
В любом случае русский руководитель, вставший во главе многонационального хозяйства, должен понимать, какие этнические соратники находятся под его началом.
Тут уж речь идёт о русском характере, ощущающем полиэтничность своего сибирского трудовоинства. Надо понимать якутские народные традиции. Да и “Олонхо” прочитать не помешает.
Герой Переверзина такой русской всеотзывчивостью вполне обладает. Иногда — до острой проницательности. Видит, например, как по улице якутского посёлка идёт из магазина карачаевец с гордо поднятой головой, а за ним его жена, хрупкая, как тростинка, тащит две неподъёмные сумки с покупками.
Или грек... вернее, полугрек, нормальный работник, обнаруживает при более детальном знакомстве неукротимую эротическую активность, которая граничит с таким вполне естественным побуждением, как похоть.
И “девочки”, которых мужики собираются навестить, — тоже не прочь. Естество!
Тут я подхожу к важнейшей для героев Переверзина теме, имя которой — любовь.
Какие жизненные непредвиденности приходится одолевать влюблённым! Какие разумные доводы выслушивать! С какими аргументами соглашаться и не соглашаться...
Вы с Марией совершенно не подходите друг к другу! Если ты камень, то она — железо! А что бывает, когда одно находит на другое, сам знаешь.
— Знаю. Треск с искрами...
— Так на что же ты надеешься? На чудо?”
Если жизнь — чудо, то и любовь — чудо... Рано или поздно звёзды, какими бы они ни были разными по величине и по энергии тепла и света, сходятся... Как перекрывают одна другую... Совместная жизнь с избранной женщиной — это, прежде всего, уверенность в себе и в том, что в горький час испытаний будет на кого опереться...”
Горький час — неизбежен?
Да. Отец главного героя, уже отвоевав, служил в войсках, находившихся в Германии, он обладал сильной волей и командирскими способностями... А вот влюбился же и завязал связь с симпатичной немкой... за что и поплатился... то есть отсидел по полной программе... в семейные же легенды вошёл героем...
Но это война так распорядилась. А в мирное время, выпавшее детям и внукам этого героя? В такой жизни лучше уж “трепетно прогореть душой, как костёр на вешнем ветру, чем тлеть, словно головёшка...”
Гореть или тлеть? В этой, нынешней реальности, где не всегда поймёшь, где пламя, а где зола...
А это что? Телефонный розыгрыш: “Предложить девушке свидание с тем парнем, чей голос ей больше понравится”?
А это? Девушки идут в Клуб знакомств в надежде, что среди незнакомых посетителей “вдруг да найдётся тот единственный, который способен стать и желанным”?
Из такой золы извлечь пламя?
Именно! “Каждая новая встреча дарит влюблённым не только радость общения, но и понимание, что они успели достаточно настрадаться, чтобы связать себя семейными узами”.
Любовь — заветная цель. А реально наличествует в характерах героев Переверзина (и героинь тоже!) такое естественное чувство, как эротическая взаимотяга.
Ещё бы! Не в каком-то сексуальном заповеднике вырастали, а в естестве! Когда мужчина оборачивается и долго смотрит вслед: “Какая женщина! Но, увы, не моя!” И когда женщина одаряет мужчину “томным взглядом”, потому что “скучает по мужской ласке”. И ни он ей, ни она ему не откажут, ибо чувствуют, что “заряжаются, словно солнечная батарея... желанием стать ещё счастливей”.
При такой энергетической заряженности может ли осуществиться счастливый брак?
Две попытки на счету главного героя романа “Постижение любви”.
Первая неудачна. Женился отнюдь не по расчёту, а из чувства долга перед ожидавшимся ребёнком.
Не сложилось. Ушёл.
Вторая попытка — вроде бы по любви. Вернее, по страсти, охватившей обоих...
Так чего не хватает страсти, чтобы дорасти до любви? И почему боль грозящего разрыва так и висит над влюблёнными? И сколько надо прожить, перенести, перетерпеть вместе, чтобы сказать возлюбленной:
— Я понял: ты — моя судьба.
Только ли в любви осуществляется то, чего ищет, на что уповает и чем ни за что не пожертвует герой романа?
Может, это и есть ответ на главный, неизбежный, не уходящий вопрос о Смысле всего: жизни, работы, векового нашего опыта?
“...Понял, что мной управляет не райком и не министры, а её величество Судьба, от которой, увы, не убежишь, против которой, к сожалению, восставать бессмысленно! Чтобы не тратить зря времени и не набивать лишних шишек, надо принять её такой, какая она есть, тем более что она — и это прежде всего! — суд Божий. Не подчинюсь ему — буду свыше осуждён на такие жуткие муки, что по сравнению с ними управленческие тяготы блаженством покажутся!”
Суд Божий в устах воспитанника атеистической эпохи особенно впечатляющ.
Так что же такое эпоха, унаследованная и пережитая до конца последними советскими поколениями?
Это тем более интересно понять, что ближе к финалу повествования становится всё более ясно, что кровавая эпоха кончается.
На все лады выворачивается слово “застой”. Появится ли колбаса в магазинах, неясно (при советской власти она привычно исчезла). Что появляется — так это вездесущая “законность”, ссылаясь на которую полицейские ловчилы норовят засадить любого подозреваемого пораньше, имея в виду получить отступное. Так и крутится человек, ожидая, чьими руками судьба ударит: то ли следователь по особым делам сварганит липовое дело и отправит в тюрьму, то ли в самой тюрьме вправят мозги:
“Снимай пиджак! Он тебе всё равно на зоне не пригодится! Время подходит к зиме, значит, сразу, как пригонят по этапу в лагерь, фуфайку с номерком выдадут и кирку с ломом да лопатой. Будешь, падла, своё коммунистическое счастье строить...” — Переверзин имеет писательский вкус к такой фактуре! И Ежов давно на том свете, и чаемый коммунизм там же, а всё равно пахнет тюрьмой...
“Кто виноват”? И “что делать”?
“Есть ли у человека хоть какой-нибудь выбор? Нет”.
Если нет выбора, то и говорить не о чем.
“Вот и ладно. В конце концов, никто в полной мере не принесёт человеку ни огневой любви, ни светлой радости, увы, и горя, кроме него самого!..”
Да делать-то что? Довести до ума и претворить заново великие мечты предков? Или окончательно и бесповоротно похоронить всё это?
Оглядываясь на вековую историю, Переверзин душой присягает суровому краю, в котором вырос. Это самые пронзительные его страницы, где смешиваются отчаяние и любовь.
Его родной край — знаменитый, покрытый мрачной завесой природных тайн, край стерхов, аласов и сполохов, а не только морозов и снегов. Приехав сюда, надо постараться выучить “богатый, красивый язык его древнего северного народа”.
Его судьба — от удара до удара. Его стойкость достойна гимна.
Вот этот гимн:
Чтобы подтвердить спасительность этой веры, грянули удары Судьбы.
В новой истории такой удар — революция.
Отдаю должное темпераментности этого описания... Но дальше, дальше! Так эти разрушители старого, доброго мира действительно были атеистами?!
Да нет же!
Большевики, как ни старались, так и не смогли вытравить из народной памяти крепко осевшую на генетическом уровне веру в Христа. Только вера эта ушла в глубокое подполье!
Если это не чудо, то не испытание ли перед чудом?
Испытание-то не последнее. Грянула Великая Отечественная война, и сделалась Якутия одной из зон, куда ссылали “врагов народа”, недорасстрелянных чекистами. И что же? И этот удар судьбы не сделал сосланных сюда людей враждебными друг к другу, а вынесли они из общей беды приверженность к этому краю, ставшему родным. И сплочённость.
В центре современного жизнеописания — праздник якутского Нового года. На праздник собираются люди из ближних и дальних сёл: татары, немцы, белорусы, украинцы, буряты, русские (“всех не перечесть!”), тут соединяются национальные верования. Сплачиваются в общем христиански-языческом единении, какое веками мечталось русским людям, давая им силы выдерживать удары судьбы.
Вот это уж точно: чудо!
Заросшая тайгой, прокалённая морозами земля благоухает...
Запах счастья, завоёванного бесконечным трудом.
Вот люди, добывающие это счастье: рабочие, как на подбор, статные, жилистые мужики...
— Ну, что, царица земли якутской, веди в свои владения! Участники Ысыаха и приглашённые гости... уже все собрались?
Якутское Новогодье... Праздник с непременными спортивными состязаниями... Молодые якуты, поощряемые зрителями, готовятся к прыжкам в длину без разбега и... влезают в мешки...
Юмор сопровождает патетику.
Мария, жена Анатолия Петровича, видя, что муж молчит, готова спросить: уж не случилось ли чего плохого? — и вдруг он начинает... петь!
Вот поэма, которая складывается у Переверзина в этом суровом краю:
Вечность... Судьба... Даже под ударами, неизбежными на этой горестной и счастливой земле.
1
Белокурая женщина двадцати с небольшим лет, в элегантном, домашнем, сшитом из тонкого бархата халатике светло-жёлтого цвета, так идущем к её слегка смуглому, трогательно нежному лицу с тонкими, словно вырезанными мастерски скальпелем тёмными бровями-скобками, с сочными чувственными губами сидела на деревянной двуспальной кровати, аккуратно застеленной жаккардовым, светло-коричневым одеялом, в небольшой, но уютной, только что убранной до блеска спальне. Она держала в тонких изящных руках с длинными, как у одарённых музыкантов, пальцами пришедший с утренней почтой последний номер когда-то очень модного почти у всех советских женщин столичного журнала “Работница”. И, неспешно перелистывая страницу за страницей, с глубоким интересом рассматривала чертежи кройки понравившегося платья. В разрисованное льдистыми причудливыми узорами довольно широкое окно, выходящее на заснеженный, но вечно зелёный сосновый бор, вечернее, зимнее солнце всё скупее и скупее бросало тусклый, словно подслеповатый свет. С началом ранних синих сумерек, быстро сгущающихся до плотной непроглядности, белесый туман, повисающий на ветвях деревьев белыми клочками взлохмаченной ваты, говорил о том, что на дворе мороз к вечеру не только не ослабел с приходом ветреного февраля, а наоборот, словно решившись дать подступающей весне решительный бой, с каждым часом только крепчал и крепчал.
Однако в уютной небольшой двухкомнатной квартире от хорошо протопленной и аккуратно побеленной, умело сложенной из местного кирпича-сырца печки было тепло, только из самого низа углов, видно, строителями плохо проконопаченных, несло небольшим сквозняком. Сам дом представлял собой одноэтажное строение, рубленное, как исстари было заведено на русском Севере, в лапу из толстенных, чуть ли не в обхват, высушенных за несколько летних месяцев сосновых, словно вылитых из меди, с двух сторон окантованных брёвен, с двухскатной шиферной крышей, с крыльцом под тесовым навесом.
Вокруг дома возвышался метра на полтора невысокий, лёгкий штакетный забор с глухой тесовой калиткой, к внешней стороне которой был приколочен самодельный деревянный почтовый ящик с фанерной крышкой без какого-либо замка. Перед прямоугольными, высокими окнами, красиво обрамлёнными синими наличниками, с фасадной стороны дома, в узком, но длинном палисаднике из-под совсем недавно выпавшего, серо-белого снега выглядывали голые кусты чёрной смородины и боярышника, чьи крупные гроздья, всё ещё не склёванные снегирями и воробьями, на снеговом фоне, радуя вдохновенный взгляд, алели ярко, словно красные фонари в ночи. Видать, при установке в стенные проёмы оконных блоков строители, как ни утепляли коноплёй и мхом зазоры, всё же через них на улицу упрямо выходило тепло, незаметное для человеческого глаза, но тотчас почувствованное воробьями и синицами. И эти шустрые, смышлёные птицы ещё до наступления холодов над окнами между карнизом и стеной устроили несколько уютных, маленьких гнёзд, в которых успешно переживали жестокие морозы с воющими особенно сильно по ночам долгими вихрастыми вьюгами. Муж женщины, заметив спасительные пристанища милых его сердцу птах на высоких меднокорых соснах, стоявших в пяти метрах от дома, прикрепил два скворечника собственной постройки и каждое утро перед тем, как отправиться на работу, насыпал в них от души по целой горсти то золотистых зёрен овса, то ядрёной гречневой крупы. Может быть, поэтому птицам и не было никакого дела до мёрзлых ягод боярышника, как бы они сытно ни алели, матово переливаясь в блескучих солнечных лучах...
Неожиданно на улице раздался резкий, на морозе вдвое сильней звучащий стук по дереву, похожий на удар клювом дятла. Женщина посмотрела в сторону окна большими карими глазами, немного грустными, будто говорящими: “А счастье-то ведь было совсем-совсем рядом, на расстоянии протянутой руки, но опять, к сожалению, ускользнуло по воле Божьей...” Стук, однако, не повторился, и она снова вернулась к своему увлекательному занятию, одному из немногих увлечений, что были ей доступны в этом старом посёлке лесозаготовителей и крестьян, а также охотников, ещё хорошо помнящем опального писателя Короленко, останавливавшегося по дороге к месту своей якутской ссылки на ночлег в одном из окраинных домов, стоящем на высоком левом берегу величественной, всегда полноводной реки Лены.
Женщина была на четвёртом месяце беременности — в её чреве зарождалась новая человеческая жизнь. Ощущение этого каждой клеточкой тела и души наполняло её сознание лучезарным светом умиления, а сердце от радости заставляло сладко замирать. Дело в том, что она, к своему глубокому огорчению, за последнее время тяжело пережила несколько выкидышей и порой, впадая в отчаяние, стала горько думать, что никогда не сможет иметь ребенка, лишится возможности испытать самое великое женское счастье. Но в этот раз плод укрепился настолько, что врачи выписали её из районного роддома, где она лежала на сохранении.
Наконец, женщина, оставшись довольна своим выбором кройки платья, которое решила как можно скорее заказать в местном ателье, закрыла журнал и мечтательно представила, как же она будет красиво, даже обворожительно выглядеть в нём. И подняла голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало-трюмо, стоящее на против. От резкого движения головы её каштановые, густые, вьющееся волосы рассыпались и упали на по-детски худенькие и потому кажущиеся ещё трогательнее плечи. “А что, — подумала она, вглядываясь в своё лицо, — беременность ничуть не сказалась на моей молодой красоте. Я по-прежнему свежа, солнечна, с той чарующей магией нежности, которая заставляет мужские сердца мгновенно вспыхивать, как сухая хвоя на летнем ветру, огнём восхищения, а незнакомых женщин с самолюбивой, саднящей завистью долго смотреть вслед. Ну, вот и хорошо! Ну, вот и замечательно!..”
В северном посёлке тружеников поля, лесозаготовителей и охотников она оказалась из-за перевода мужа на новую, более высокую должность, о которой в первый раз услышала случайно. Произошло это, когда она, находясь на институтской летней практике в министерстве сельского хозяйства северной республики, как-то, выкроив время из ежедневной работы на опытных семенных участках, забежала “на минутку” в главное управление “Сельхозхимии” навестить пожилого начальника отдела кадров Петра Сергеевича Широкого. Он то ли потому, что ему симпатичная девушка напоминала кого-то из близких знакомых или родных, то ли потому, что хотел ей, оказавшейся за тысячи километров от родного дома, чисто по-человечески хоть чем-то помочь, стал от чистой души по-отечески опекать молодую студентку. Постучавшись и услышав: “Заходите!” — она зашла в кабинет, когда Пётр Сергеевич, только что закончив говорить по телефону, положил трубку с печатью явного недовольства на хмуром лице. И, словно ища у своей молодой подшефной поддержки, угрюмо, по-стариковски проворчал:
— Опять, как мёрзлый снег на голову, начальство свалилось на мою душу срочным указанием подготовить приказ заместителя министра о назначении новым председателем одной из наших структур в Ленском районе какого-то Анатолия Петровича Иванова.
— И это вас расстроило?!
— Немного есть! Но ты, Мария, не больно-то обращай на меня внимание! Чего только в нашей кадровой работе не бывает!
— Извините, как это не обращать?! Я же за вас переживаю!
— Спасибо, дочка!.. — уже совершенно миролюбиво признался пожилой, седовласый начальник. — Не люблю, когда начальство занимается кадровой чехардой! Тем более, что уж больно молод этот Иванов, представляешь, ему ещё и тридцати-то нет, а его уже в одночасье назначают руководителем районного масштаба! Справится ли?
— А я думаю, вы совсем зря переживаете, поскольку наверху кого попало на ответственную должность не назначат! — как бы отвечая на вопрос своего покровителя, уверенно сказала Мария.
— Может, ты, дочка, и права... Я внимательно ознакомился с его послужным списком, и он, честно говоря, меня впечатлил! Представляешь, этот новый назначенец, видать, и правда с головой — всего за каких-то три года прошёл путь от рядового мастера до начальника крупного строительного управления! Ничего подобного в своей более чем тридцатилетней кадровой практике не припомню! Однако управлять районной организацией — это совсем другой уровень. Ладно, как говорится, поживём — увидим! И всё-таки я, кажется, своё отработал!..
— Это почему же? — с грустью спросила Мария.
— Хотя бы потому, что порой излишне ворчливым становлюсь! — лукаво улыбнувшись своими подслеповатыми синими глазами с мелкой сетью старческих морщин, словно лучики, мелко разбегавшихся по сухому лицу, хрипловато ответил Пётр Сергеевич.
Тот год для студентов, перешедших на пятый курс омского института сельского хозяйства, практика была преддипломной, растянувшейся до самого конца лета. Надо было произвести не только в полном объёме опыты по воздействию новых минеральных удобрений на развитие культурных растений и проанализировать результаты эффективности различных химикатов, в том числе различных ядов-пестицидов от всевозможных вредных насекомых, но ещё и описать всю проведенную во время практики работу, что должно было стать пояснительной запиской к диплому. Так что на родину Мария возвратилась лишь в начале осени, подгоняемая жгучим ожиданием солнечной встречи с любимым человеком, студентом их института, только учащимся на другом факультете.
Но вместо с таким нетерпением ожидаемого счастья ей пришлось пережить с разными временными интервалами несколько одинаково нежданных тяжёлых душевных потрясений. В первую очередь, это было то, что ненаглядный, с которым она радостно надеялась связать свою девичью судьбу, на поверку оказался совсем не тем рыцарем без страха и упрека, за кого он себя выдавал, добиваясь от неё взаимности. Просто он, как последний негодяй, когда она была на практике, изменял ей напропалую. К глубокому сожалению, в длинном списке покорённых им девичьих сердец оказалось и дорогое ей сердце, можно сказать, единственной подруги, с которой все годы учёбы она жила в одной комнате институтского общежития. И она, с помрачённой душой, в надежде хоть как-то отвлечься от внезапного, как снежный взрыв в ледяной мороз, свалившегося на неё несчастья поддалась уговорам любимой матери выйти замуж по расчёту за своего ровесника, соседского парня, год назад выучившегося на врача, ведь брак по тогдашним правилам позволял не попасть под выпускное распределение и остаться в губернском городе.
Молодые подали заявления в загс и начали неспешно готовиться к бракосочетанию. И вдруг, когда в самом известном городском ателье уже было пошито на заказ прекрасное — белое-белое, как лебединое крыло, да ещё и с длинным шлейфом, — свадебное платье, когда было приготовлено необходимое приданое, когда гости, проживавшие в дальних местах нашей необъятной отчизны, уже выехали на торжество и оставались только сутки до торжественной минуты, она к своему ужасу глубоко и спасительно поняла, что стоит на самом пороге роковой ошибки, после которой вряд ли что-то можно будет исправить без новых глубоких душевных и моральных потерь и потрясений. И, словно слыша голос с небес, говорящий: “Подожди! Остановись!” — решительно заявила родным, что жениха своего не любит и никогда не сможет полюбить, и потому никакой свадьбы не будет! Что же касается народной поговорки, отрезала: “Стерпится — слюбится — это не про меня!..” Сердобольная мать от слов горячо любимой дочери при шла в такое душевное расстройство, что даже на время потеряла дар речи, потом принялась слёзно её уговаривать:
— Да что же ты, глупая, делаешь?! В какое неудобное положение ставишь своих родителей? Позоришь нас перед всем честным светом?! С какими глазами я теперь должна ходить по родному посёлку? Что скажу уважаемой соседке, поверившей мне, да и тебе тоже! Ой, горе-то какое! И за что? Уж не за то ли, что всю жизнь, работая пекарем в адских условиях печной жары, последние жилы из себя нещадно вытягивала, чтобы только получше одеть тебя, посытней накормить?! Себе во многом отказывала, а тебе — ни в чём!..
— Ну, вот уже рекой и попрёки пошли!.. И зачем?! — с обидой сказала Мария. — Мама, милая моя, неужели сама не понимаешь, что я права, за исключением того, что раньше не опомнилась? Или тебя в самом деле не волнует, как я буду век коротать с нелюбимым, через себя рожать от него детей?! Если это так, то и твои слёзы, и причитания ровным счётом ничего не стоят!
И, больше не говоря ни слова, уйдя в себя, стала укладывать свои нехитрые вещи, в основном из одежды, в чемоданы.
Отец же, Василий Сергеевич, всю жизнь проработавший в совхозных мастерских токарем, по праву бывший у начальства на хорошем счету, уже давно выйдя на пенсию, занимался домашним хозяйством, но продолжал оставаться по-молодому сухим, поджарым, только несколько медлительным, скорей всего от того, что всегда любое дело, прежде чем начать, тщательно и подолгу обдумывал. И теперь, переживая не меньше жены за дочь, тем не менее хранил глубокое молчание, лишь ходил взад-вперёд по родительской спальне с узкими, подслеповатыми окнами, из которых во дворе было хорошо видно порыжевшую от сильного степного зноя траву. Потом вообще вышел из дома, чтобы в сарае, приспособленном под домашнюю мастерскую, за починкой кузовного мотороллера хотя бы чуть-чуть унять вдруг охватившее душу волнение: шутка ли, дочь впервые уезжала из родного гнезда не на месяц и не на два, а по меньшей мере на год! И куда же, куда?! Известно одно — на Север, причём крайний! Но он такой большой, что и за жизнь не обойти! И в какой из его многочисленных районов будет по институтскому направлению определена самая младшенькая дочка, потому и больше других детей самая дорогая его сердцу, только один Бог и знает!
В большой конуре, любовно сколоченной из обрезных досок, покрашенной в зелёный цвет и стоящей рядом с калиткой, лежал здоровый, вислоухий и лохматый сторожевой пес, положив угрюмую морду на крепкие, когтистые лапы с добрый кулак величиной. Весенним, сильно палящим зноем он уже к обеду был утомлён настолько, что тяжело дышал, вывалив свой алый язык, с которого обильно капал пот. Как мухи, особенно — пауты, гудя словно бомбовозы, ни досаждали ему, он лишь вяло, словно нехотя, отмахивался от них хвостом-метёлкой. Он даже пробовал ловить этих в тоску надоевших, больно кусающих насекомых, но безуспешно. Только в воздухе время от времени раздавалось хлёсткое клацанье, похожее на быстрое передвижение винтовочного затвора, острых саблеобразных клыков.
Перед ним взад-вперёд важно прохаживался рыжий годовалый кот с грязными подпалинами на животе, с отмороженными зимой, в лютую стужу ушами, разодранными в боевых поединках. При этом он ну совершенно не обращал никакого внимания на пса, словно его вообще в ограде не было! И неспроста. В первый же день, как мать Марии, Надежда Ивановна, после смерти от старости любимой кошки принесла его от старой знакомой и спустила с рук на землю, поросшую низкой, но довольно густой травой, собака тотчас с грозным рычанием, быстро переходящим в злобный лай, волоча за собой гремящую цепь, бросилась на незваного гостя. Но тот вместо того, чтобы испуганно пулей отскочить на безопасное место, всем своим гибким телом пружинисто выгнулся, хвост взметнул высоко трубой, сильно распушил его, вмиг взвихрил шерсть на загривке и с грозно суженными глазами, налившимися кровью, ни секунды не раздумывая, пошёл в атаку...
Пёс сначала от такой невиданной кошачьей наглости перестал лаять, потом то ли в самом деле посчитал котяру за непобедимого противника, то ли просто растерялся от неожиданного отпора, но стал медленно, не выпуская из поля зрения атакующего, пятиться, пока, наконец, не уперся задом в угол своей конуры. А кот, видя, что своей грозной решимостью всерьёз напугал здоровенную псину, окончательно осмелев, сел прямо перед ним и передними лапами надавал по собачьей морде столько кошачьих пощечин, сколько посчитал нужным, чтобы сразу и окончательно поставить точку в вопросе, кто теперь во дворе хозяин.
Надежда Ивановна смотрела на это, можно сказать, земное чудо и глазам своим не верила. Хлопая от удивления себя ладонями по бёдрам, она раз за разом восклицала: “Надо же, какого я себе кота для ловли мышей и крыс завела! Но что же он вытворяет! Пусть рослый, но по сравнению с псом всего лишь мышь! А, тем не менее, как его построил-то, как построил! Ну, точно зверь какой-то!” И окончательно придя в себя, забежала в дом и, с трудом смиряя забившееся часто сердце, тяжело переводя дыхание, сбивчиво, но восхищённо рассказала мужу обо всём увиденном во дворе, надеясь, по крайней мере, на его ответную добродушную реакцию. Однако он, как всегда, молча, с хмурым лицом — мол, что это за такая дурная привычка от дел отвлекать в то самое время, когда оно, наконец, стало так спориться! — и, не отрывая глаз от подошвы сапога, которую подбивал при помощи мелких сапожных гвоздиков и молотка с короткой ручкой, недовольно проворчал:
— Ну, мать, раз тебе уже всякие неземные чудеса стали средь бела дня казаться, то ты в самом деле шибко состарилась, причём не в хорошую сторону — в детство, что ли, впадаешь!..
— Это я-то старая!.. А ты-то сам в таком случае кто?! Пень замшелый, ведь настолько оглох, что я уже и не помню, когда с тобой спокойно-то разговаривала. Пока аж в самое ухо не закричу, ответа от тебя ждать всё равно, что у моря погоды!..
На том старики и разошлись. Вообще-то они жили душу в душу! Да иначе и быть не могло, ведь поженились по любви. Да какой! Он, едва вернувшись со службы, отбил её у городского парня-ухаря! Словно в благодарность за это, Надежда Ивановна сначала порадовала благоверного дочерью, за ней — сыном, а потом, уже на самом излёте васильковой, ясной молодости — ещё одной девочкой-красавицей, Марией. И хотя каждая копейка, приносимая родителями в дом, давалась с большим трудом, семья жила в относительном достатке. Дети являлись для родителей в семье тем животворным, крепким цементом, благодаря которому даже самые тяжёлые времена, связанные, в первую очередь, с желанием Василия Сергеевича выпить лишнюю рюмку водки, переживались без особых тревог. Но надо, справедливости ради, отдать хозяину дома должное за то, что он никогда во хмелю не скандалил, а поутру больше мучился не глубоким похмельем, а сознанием того, что снова не удержался, хватанул проклятой многовато, больше, чем следовало.
Дети, как окрепшие за лето птицы по осени, встав на трепетные жизненные крылья, разлетались в разные стороны. Старшая дочь, довольно поздно выйдя замуж, переехала к мужу, инженеру по образованию, в Ульяновск. Сын, плотник, слава Богу, нашёл себе жену рядом, в областном центре. Мария, поступив в институт, больше жила в городе, чем дома. Но из посёлка в любой нужный день к ней можно было съездить на рейсовом автобусе, проведать её в студенческом общежитии, привезти всяких гостинцев с поля да с огорода, ведь, что ни говори, а родителям всегда хочется своим чадам подложить в тарелку один-другой кусочек вкусной, с душой приготовленной пищи.
Но вот пришёл черёд и с младшей дочерью расставаться! А легковерно думалось: пять лет учёбы — это же так много! Когда ещё они пролетят! Но всё-таки пролетели, да так быстро, что аж не верится!.. Как же теперь родители, оставшись совсем одни, будут жить? От этого оцепенения вынужденной разлуки становилось ещё горше, ещё больнее на душе. Как будто жизнь вдруг, ни с того ни с сего потеряла всякий смысл... И хотя всё было совсем не так, как же порой бывает трудно смириться с судьбой, чтобы снова жить с ней в согласии...
И всё же упрямые думы о разлетевшихся по стране детях, чем бы родители ни занимались, всегда остаются на первом месте. С какой тревогой, надеждой, исполненными вечной любовью, они ждут от них любой весточки: звонка, телеграммы! А целое письмо, ещё даже до конца не прочитанное, вообще становится предметом непреходящего счастья, о котором хочется, — неважно, трещит ли зимняя стужа, или палит летний зной, — скорей рассказать по секрету всему свету: соседям, старым знакомым, просто первым встречным, и при этом обязательно подчеркнуть, каких они воспитали добрых, заботливых детей, а вернувшись домой, снова и снова перечитывать чуть ли не по слогам каждую строчку, каждое слово, словно слышать из далёкого далека дыхание и биение сердец своих дорогих кровинок.
Наконец, выглянув из-за приоткрытой двери, жена миролюбиво позвала Василия Сергеевича. Она уже, хотя и вконец расстроенная внезапным отъездом дочери, не плакала, но на опухшем от слёз лице лежала печальная тень. Ничего не поделаешь! Поскольку дочь не вняла её мольбам, коли разлуки с ней не миновать, то остаётся в душе смириться с разлучницей-судьбой и по-матерински тепло проститься... Когда отец вошёл в дом, чемоданы уже были закрыты на замки. И он с грустью в карих глазах, повидавших сполна за долгую жизнь всякого — и горького, и сладкого, — то ли спросил, то ли просто сказал:
— Ну что, присядем на дорожку...
— Давайте! — согласилась мать.
Мария как стояла у большущих чемоданов, так и села на один из них, а родители, грустно-потерянные, опустились на стоящую напротив, заправленную тонким коричневым одеялом, с двумя большими пуховыми подушками, положенными друг на друга, железную кровать со спинками, увенчанными сверху выкованными в какой-то старинной кузнице знатным мастером рифлеными кубами, похожими на вензеля. На минуту в комнате повисла тревожная, давящая на душу, как тяжёлый камень, тишина. “Ну, кажется, пора”, — хмуро произнёс отец и, подхватив сильными руками оба чемодана, направился на улицу. Следом за ним вышли и дочь с матерью. До автобусной остановки, которая находилась у гаражной проходной и представляла собой лишь бетонную площадку, где на телеграфном столбе висел местами изъеденный ржой жёлтый жестяной квадрат расписания, ходу было не меньше двадцати минут.
Сначала дорога, сразу за трассой, шла по обширной луговине, на которой новая трава лишь неделю назад проклюнулась из почвенного чрева и теперь буйно шла в рост. С правой стороны возвышался бор, где на густо растущих белоствольных берёзах раскрылись терпко пахнущие коричневые почки, и клейкая светло-зелёная листва, словно речной утренний туман, шарообразно окутала деревья. Степная, до самого горизонта синяя-синяя даль больше светло не просматривалась между набравших земной сок гибких веток. В бору вернувшиеся с юга чижи, красногрудки и дрозды, перелетая с берёзы на берёзу, во все сладкозвучные голоса, сливавшиеся в хор, распевали исполненные любовью к родному краю вдохновенные, заливистые песни.
Исходившую от изумрудной травы и всё больше разворачивающейся листвы пряную свежесть и влажность лёгкий ветерок вбирал в себя и своими невидимыми крыльями приятно обдувал лица, словно неугомонный мальчишка, весело играя волосами. Вскоре дорога, миновав старую, заброшенную водонапорную, сложенную из красного кирпича и напоминавшую крепостное укрепление высокую башню с проржавевшей железной конусообразной крышей, давно облюбованную зимующими грачами, картаво кричавшими на всю округу, перелетавшими в поисках пищи чёрным облаком по улице, на которой располагался зерновой ток, свернула в короткий проулок. По обе стороны его почти вплотную друг к другу стояли саманные однотонно побеленные дома, но все, как один, с шиферными кровлями и со стенами, толщиной не менее, чем в добрый метр. Это позволяло, каким бы трудно переносимым знойным ни выдалось лето, до самой жёлто-лиственной осени сохранять в комнатах живительную, благодатную прохладу.
За немалое дорожное время родным можно было много о чём поговорить, но все, словно в рот воды набрав, молчали. При этом каждый думал о своём, верней, о том, что тревожило душу, занимало сознание. Уже на остановке, перед самой посадкой, мать отвела Марию в сторонку и вкрадчиво тихим, дрожащим голосом сказала:
— Дочка, я понимаю, что ты уже взрослая, и если там, на чужбине, решишь выйти замуж, то выходи, но только, прошу тебя — не за якута!
— Хорошо! На этот раз пусть будет по-твоему! Но ответь, пожалуйста, чем тебе не пришёлся по нраву этот северный народ?
— При чём тут это? Я ведь даже ни одного живого якута и в глаза-то не видела! Просто, коль мы по роду-племени русские, то и должны до конца жизни своей оставаться ими, свято помнить и хранить верные заветы наших дорогих предков! Ты меня понимаешь?
— Понимаю! — повеселевшим, приободрившимся голосом ответила Мария. — Только, милая мамочка, во-первых, якуты в большинстве, как и мы с тобой, православные, а во-вторых, после того, что произошло на моём личном фронте, я даже и думать не хочу о каком-либо замужестве! Пойдём, вон сельчане уже в подошедший автобус садятся!
— Подожди минуточку, успеем! Дай я тебе в дальнюю дорогу перекрещу! — и сделав это, со слезами на и без того заплаканных глазах, промолвила: — Пусть хранит тебя Господь, дочка!
У самых дверей, следуя бытующей в народе с незапамятных времён поговорке: “Долгие проводы, лишние слёзы”, — Мария, поочередно быстро обняв готовых разрыдаться родителей, с болью в сердце произнесла: “Вы, дорогие мои мама и папа, за меня сильно не переживайте! Верьте не верьте, но несмотря на то, что я еду в далёкие, суровые края, меня почему-то никак не покидает ощущение, что у вашей младшенькой дочери на новом месте всё сложится хорошо! И обещаю о своей жизни и работе как можно чаще вам писать! Ну, а через год, заработав положенный отпуск, сразу же навещу! Держитесь, мои любимые!”
И решительно, словно надо было ехать не за тридевять земель, в тридесятое царство, а лишь в областной центр Омск, который за пять лет институтской учёбы стал родным, вошла в тёплый салон. Села на обитое коричневой кожей сиденье у окна и махала своей точёной рукой до тех пор, пока сгорбленные, как бы жалкие до боли в сердце фигуры родных, все уменьшаясь и уменьшаясь, не пропали из виду, смотрела на них грустным взглядом, чувствуя, как горячие слезинки сбегают по щекам... Вскоре, скрывшись в розоватой дымке, перестал быть виден и посёлок хлеборобов и животноводов с красивым названием “Соловьёвка”, где Мария родилась, окончила с отличием школу, откуда, слово жаворонок из гнезда, вылетела для получения желанного высшего образования.
Природа, кроме броской и в то же время нежной красоты, ещё щедро наделила её и проницательным, любознательным умом, желанием в любом стоящем деле докопаться до истины, чего бы ей это ни стоило. Такие редкие качества, скорей всего, присущи талантливым следователям, вообще работникам правоохранительных органов. Да она с юных лет, начитавшись милицейских детективов, и мечтала стать юристом, чтобы работать в прокуратуре, но в советское время поступить в соответствующий институт без предварительной юридической практики было практически невозможно. Вот и пришлось, не теряя времени, как можно скорей получать высшее образование, чтобы в случае выхода замуж, естественно, по любви, быть независимой, самодостаточной. И она решила поступить в сельскохозяйственный институт, тем более что тем самым, только на более высоком уровне и в совсем ином качестве, она смогла бы продолжить дело родителей, всю свою трудовую жизнь посвятивших сельскому хозяйству, отдавших ему не только здоровье, но и тепло беспокойных сердец, что позволяло им даже в самые трудные времена смотреть на жизнь с непоколебимым оптимизмом.
Сразу за посёлком потянулась обширная южно-сибирская степь с колочками — островками белоствольных берёз, шумящих на вольном ветру светло-зелёными лиственными кронами. Вокруг них на одних полях уже вовсю росла изумрудная, густая, словно конская грива, озимь, от обильно выпавшей на рассвете светлой росы переливавшаяся в золотистых тёплых лучах чернёным серебром, а на других, только что вспаханных, переваливаясь с боку на бок, важно расхаживали по вывернутым земляным, суглинистым бурым пластам целыми стаями светло-коричневые сороки с чёрными клювами, с удовольствием кормясь червями и личинками насекомых. Хотя корму на полях было хоть отбавляй, но всё равно, движимые своими драчливыми натурами, они то и дело с картавыми криками, широко расправив крылья, воинственно набрасывались друг на друга, пытаясь отстоять, как им казалась, более “урожайные” места.
Златопёрое солнце в пронзительно синих весенних небесах уже вовсю расправило, как огромная птица, животворные крылья, всё быстрее с каждым их взмахом прогревая дрожащий, словно влажное марево, свежий воздух, больно слепя глаза. Это заставило Марию отвернуться от окна, задёрнуть шторку и, словно вокруг кроме неё не было других пассажиров, погрузиться в свои дорожные мысли. А как иначе, ведь она впервые в жизни встала на самостоятельной путь, полный таких трудностей, каких из-за своей молодости она и не могла представить. Но сколько она ни думала о будущем, в густом, клубящемся тумане надвигающегося времени ничего толком разглядеть не смогла. Прежде всего, помня о своих горячо любимых родителях, успокаивающе подумала: “Ладно, как-нибудь в разлуке с родными отработаю в далёкой Якутии хотя бы год, а там, может, и подвернётся случай, который позволит вернуться...” Светло улыбнулась про себя своей надежде и, утомлённая внутренней борьбой последних дней, прежде всего, с собой, даже и не заметила, как погрузилась в тревожный дорожный сон.
2
Председатель республиканского объединения “Сельхозхимия” Игорь Георгиевич Ляпунов, одновременно являющийся первым заместителем министра, был человеком, жизнь которого близилась к закату, но оставался по-спортивному поджарым, совершенно без лишнего веса, с седыми волнистыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, умудренным жизнью, как, может, никто другой, поскольку она нещадно била его и под дых, и по голове. От природы уравновешенный в своих поступках и словах, любящий и прекрасно знающий доверенное ему дело, он давно пригляделся к одному из своих председателей в районных структурах сельского хозяйства — молодому парню Анатолию Петровичу Иванову, полному энергии и здоровья, а главное — буквально горевшему на работе. И как-то в телефонном разговоре с ним узнал, что ему в хозяйство срочно требуется агрохимик. Вскоре сбежавшая из-под венца, можно сказать, куда глаза глядят, красивая девушка — дипломированный специалист, — прилетев на самолёте, явилась пред его начальственные очи в ожидании высокого решения своей дальнейшей, теперь уже рабочей судьбы. Не долго думая, Ляпунов тут же предложил ей место в районном объединении “Сельхозхимия”, которое возглавлял Иванов.
Однако, когда о принятом решении первый заместитель министра по телефону сообщил молодому председателю, тот стал резко возражать, мотивируя тем, что, мол, под его началом не детский сад, а огромное производственное объединение, где надо с первого же дня работать, засучив рукава, а не тратить время на приобретение производственных навыков, особенно сейчас — накануне самой ответственной страды на селе — посевной. И всё-таки Ляпунов, проявив в очередной раз рассудительную, твёрдую убедительность, настоял и даже добился заверения, что новоиспечённый агрохимик будет обеспечен отдельным жильём. Но Анатолий Петрович, замотавшись напрочь с горячей работой, в которую никогда иначе, как с головой, не входил, вскоре напрочь забыл о звонке своего непосредственного начальника.
А перед самой посевной выехал на пару дней в совхоз “’Нюйский”, чтобы проверить, как идут дела с внесением органических удобрений непосредственно под вспашку у механизированного отряда. Директором этого совхоза год назад был назначен Пётр Сергеевич Кудрявцев, пятидесятилетний мужчина крутого нрава, тучный, с квадратным лицом, до этого успевший проработать несколько лет председателем районного объединения “Сельхозхимия”, того самого, куда в председательское кресло судьбоносный ветер занёс Анатолия Петровича. У него с самого начала не сложились с новым директором нормальные отношения, как того требовала совместная работа по повышению урожайности полей, причём не по его вине... Дело в том, что Пётр Сергеевич, переходя в совхоз, самовольно забрал с собой совершенно новый колёсный вездеход на базе Газ-63 и дюралевую лодку “Крым” с подвесным мотором “Вихрь”, — всё, что ему, заядлому рыбаку и охотнику, требовалось для удовлетворения своего личного промыслового азарта. Об этом Анатолий Петрович узнал, знакомясь с материально-технической частью баланса.
Вызвал в кабинет заведующего гаражом Бухарова, молодого парня, высокого, ладно сложенного, с курчавыми тёмными волосами, очень даже симпатичного, но с какой-то необъяснимой, как бы ну никак не проходящей печалью в глазах, и, предложив ему сесть за стол напротив, не отводя от него вопросительного взгляда, строго спросил:
— Как могло произойти, можно с полным основанием сказать, хищение технических средств, находящихся у вас в подотчёте, за которые вы в полной мере отвечаете своим карманом и должностью?
— Вы — о вездеходе и лодке с мотором? — враз дрогнувшим голосом, удручённо и настороженно уточнил заведующий гаражом.
— О них самых! Хорошо хоть помните!..
— Всё произошло просто... Приехал из совхоза водитель. Пётр Сергеевич дал мне указание передать ему ключи от машины и сказал, что именно необходимо срочно погрузить в неё.
— А он вас ознакомил с соответствующим приказом министра?!
— Нет, хотя я его о нём спрашивал! Но он закричал, чтобы я не лез, куда не следует, в противном случае мне здесь не работать!
— Ну и дела! Можно сказать, приходит с улицы человек, даёт, как у себя дома или во дворе, незаконные указания, и вы вместо того, чтобы его вежливо куда-нибудь подальше послать, так испугались за свою карьеру, что ещё и, хотите вы того или не хотите, стали соучастником серьёзного преступления, подпадающего под уголовную статью!
— Что же теперь делать? — упавшим голосом спросил Бухаров.
— Пока только одно: как можно скорее вездеход наш вернуть! — резко ответил Анатолий Петрович.
И, задумавшись, вышел из-за стола и стал взад-вперёд ходить по ещё пахнувшему свежей олифой паркету, хоть и постеленному недавно, но, видать, некачественно, и потому под ногами издававшему старческий глухой скрип, словно жалуясь на нерадивых строителей. Невольно подумалось: “С этой чёртовой перестройкой, — на кой ляд затеянной, так сверху никто до сих пор и не объяснил! — люди напрочь потеряли голову и способность принимать верные решения! Иначе бы никогда человека, который всю трудовую жизнь проработал в торговле, в основном среди женщин, но, к сожалению, так и не перестал быть в высшей мере хамом и наглецом, и уже только поэтому не имеющего никакого морального права руководить людьми, тем более знающего сельское хозяйство не больше любого дачника, выращивающего на своём мизерном участке овощи и картофель, не назначили бы директором совхоза. И какого! С несколькими тысячами гектаров посевных площадей, огромным стадом крупного рогатого скота, наконец, с полуторатысячным трудовым коллективом! А если учесть, что совхоз, можно сказать, создан в голом поле — без жилья для многочисленных специалистов управления, ремонтных мастерских, гаражей, крайне необходимых в северных условиях, чтобы сотни машин и тракторов содержались в тепле, а не на сорокаградусном морозе, где самая пустячная поломка оборачивается огромной, почти неразрешимой проблемой, то башка вообще перестаёт понимать кадровую политику руководства министерства сельского хозяйства. Словно там сидит какой-то специально засланный врагами социализма мерзавец, непостижимым образом получивший огромные права и теперь вовсю использующий их во вред государству! Нет, лучше об этом вообще не думать, а то мозги, какими бы они ни были молодыми, совсем набекрень съедут!..”
И Анатолий Петрович, желая как можно скорее вернуться к начатому им разговору с Бухаровым, произнёс:
— Я правильно думаю, что никакие мои доводы, уговоры, увещевания, наконец, призывы к совести на Кудрявцева не подействуют?
— Вполне! Только унизитесь перед ним, ведь кроме всевозможных оскорблений, заключающихся уже в том, что по сравнению с ним вы, извините, салага, у которого ещё материнское молоко на губах не обсохло... Такие люди, как он, признают только силу!..
— Значит, с её позиций и мы с тобой будем решительно действовать! Случайно не знаешь, где он в совхозе наш вездеход держит?
— Если верить нашим водителям, на днях возившим минеральные удобрения и полиэтиленовую плёнку в совхоз, то у механика центрального гаража во дворе дома, за глухими воротами!
— Да ещё и под охраной огромного сторожевого пса!
— А у вас откуда такие детали?! — удивился Бухаров.
— Понимаешь, я с этим механиком, Рудольфом Никитиным, очень хорошо знаком, поскольку он является родным братом моей первой жены!
— Ах, вот оно что! И какие будут указания?
— Сегодня в ночь выедем на моём “уазике” в совхоз. На месте разберёмся, как будем забирать вездеход. Но, думаю, и дураку ясно, что мой бывший родственник кабину держит закрытой на ключ, поэтому до отъезда надо придумать, как её будем открывать!
— Это излишне, поскольку у меня остался запасной ключ!
В совхозный посёлок Анатолий Петрович и Бухаров приехали в три часа ночи, перед самым рассветом, когда люди, окончательно разоспавшись, видят беспробудные сны. “Уазик” оставили в проулке за три дома от никитинского двора. На пустынной улице, предательски залитой июльской прозрачной синевой, стояла глубокая тишина, лишь летучие мыши, целыми стаями проносясь над головами, стремительными взмахами перепончатых крыльев, словно ножницами, стригли прохладный предрассветный воздух. Да назойливые комары, летая над головой, всё противно зудели и зудели, как заведённые.
— Значит, поступим так! — обращаясь к Бухарову, сказал Анатолий Петрович. — Поскольку собака должна, как обычно, находиться за оградой, в огороде, я зайду с его стороны. Надеюсь, пёс меня помнит, поэтому, услышав мой голос, лаять не будет... Как только я открою ворота, ты тотчас залазишь в кабину и, подав мне заводную ручку, включаешь заднюю скорость. Пока я, вращая коленчатый вал, буду выкатывать с соблюдением строжайшей тишины машину, ты подберёшь необходимые провода зажигания и по моей команде замкнёшь их. Ну, а когда двигатель заведётся, то гони на всех парах прямиком в город. Меня не жди — уж больно хочется всё-таки разбудить Рудольфа, чтобы через него передать самый поучительный привет его теперешнему начальнику Кудрявцеву! Надо наглецу не на словах, а на деле дать понять, что если он не уважает меня, то пусть хотя бы побаивается!
Удивительно, но всё получилось так, как Анатолий Петрович спланировал: и злющий пёс, сидящий на длинной цепи, ещё издали, учуяв чужого, но знакомого человека, лишь взвизгнул, а когда он подошёл к нему — и дружелюбно замахал хвостом, и ворота оказались закрытыми изнутри лишь на металлический крючок, и вездеход стоял с баком, заправленным по самую горловину, и когда двигатель на больших оборотах шумно загудел, ни в никитинском доме, ни в стоящем напротив соседском никто не проснулся. Вокруг продолжала струиться прозрачная синева, не прорезанная световыми потоками вдруг загоревшихся окон. Как радость удачи ни распирала грудь Анатолия Петровича, он, хотя и крещённый, но продолжавший в душе оставаться язычником, верившим в природные небесные силы, но той истаивающей, как пасхальная свеча, ночью, впервые вопросительно подумал: “Если не Бог, то кто же мне помог восстановить попранную справедливость, приняв вызов, одержать, пусть небольшую, но победу?..”
Через несколько дней Анатолий Петрович, приехав на очередное заседание исполкома, увидел Кудрявцева, стоящего у самых входных двустворчатых дверей зала заседаний и явно поджидавшего его. Когда он подошёл к Кудрявцеву, тот сделал вид, что ничего обидного для себя в возврате вездехода не видит, даже за руку поздоровался и, показывая на Иванова рукой, с откровенно добродушной, поощрительной улыбкой сказал проходящему мимо начальнику управления сельского хозяйства Паку:
— Дорогой Владимир Андреевич, должен заметить, что смена нам с вами и в самом деле более чем достойная подрастает!
— Согласен! — не останавливаясь, коротко ответил он.
— Благодарю за комплимент! — сказал Анатолий Петрович. — Но я больше рад тому, что вы умеете держать удар, по крайней мере, смогли понять меня, ведь действительно, если бы я не вернул вездеход, то перестал бы себя уважать и как руководителя, и как человека! А чтобы не ходить у вас, скажу так, в должниках, я настаивать на возвращении лодки с мотором не буду, только надо соответствующим приказом министра передать их с баланса на баланс... И чем быстрей это будет сделано, тем лучше, ибо к любому законно установленному порядку надо относиться с уважением!
— Честно признаюсь, ну, никоим образом не ожидал я такого щедрого подарка! — расплылся в широкой, довольной улыбке Кудрявцев. — Интересно, а что же подвигло вас принять такое решение?
— Ну, не могу же я позволить себе лишать своего старшего коллегу, уважаемого руководством района, опытного хозяйственника, такой захватывающей душу страсти, как рыбалка! — не без иронии ответил Анатолий Петрович. — Только, простите, никак в толк не возьму, зачем вы ещё и малярные и штукатурные материалы прихватили, ведь это такая мелочь для такого большого человека, как вы!..
— Понимаете, я уже дал прорабу указание немедленно приступить к строительству коттеджа на берегу, так сказать, поближе к воде!..
— А не боитесь того, что можете запросто повторить печальную судьбу своего предшественника, который тоже начал руководить совхозом с устройства по высшему разряду своего жилья?
— Это Морякова, что ли?!
— Того самого!
— Нашли с кем меня сравнивать! Он же из тех людей, о которых обычно в народе говорят: “Ни рыба ни мясо!..”
С той встречи каждый раз, когда Анатолий Петрович по тем или иным производственным вопросам, которым не было ни конца ни края, — и именно поэтому жить ему всё больше хотелось с удвоенной силой! — приезжал в совхоз, Кудрявцев неизменно встречал его если не как самого дорогого гостя, то как младшего приятеля — точно! Во всяком случае он, не прочь выпить и в рабочее время, усаживал молодого председателя за стол, доставал из холодильника армянский коньяк, плеснув грамм по сто в рюмки, предлагал выпить за здоровье. А после этого непременно заводил разговор том, как он в прошедший выходной удачно порыбачил в верховьях таёжной речки или поохотился в богатой на зверя тайге.
Так произошло и в этот раз, правда, только в самом начале встречи с Кудрявцевым. Но вдруг в кабинет зашла лишь несколько дней назад приступившая к своим обязанностям молодая секретарша, высокая, со стройной фигурой, с крашенными в каштановый цвет густыми волосами, волнисто спадавшими на точёные плечи, с карими глазами, от природы настолько красивыми, что им была совершенно не нужна какая-либо косметика. Одетая в чёрную юбку на пояске, туго перетягивающем талию, и в белую, как снег, кофточку, волнующе подчёркивающую округлость полной груди, она выглядела впечатляюще даже для самых холодных мужчин. Анатолий Петрович ещё раз невольно окинул её восхищённым взглядом, прежде чем она, смущённо извинившись, светлым, бархатным голосом певуче сообщила, что его срочно просят подойти к телефону. “Хорошо!” — сказал он и, выйдя в приёмную, без каких-либо беспокойных мыслей взял трубку, лежавшую на небольшом столике:
— Уважаемый Анатолий Петрович, извините, что я вас беспокою! — раздался голос его заместителя по экономическим вопросам Эльзы Ренатовны Мустафиной. — Но дело неотложное, связанное с приездом к нам на работу нового сотрудника, верней, агрохимика, которой, по её словам, вы даже в разговоре с Ляпуновым обещали помочь с жильём...
Тут он тотчас всё и вспомнил. Несколько секунд, сдвинув в раздумье широкие брови, помолчал, и вдруг, неожиданно даже для самого себя, то ли в шутку, то ли всерьёз, спросил:
— А эта новая агрохимичка хоть симпатичная?
— Даже очень, дорогой председатель! — услышал он в ответ.
— Ну, что ж... Молодых женщин, да ещё, по твоим словам, красивых оставлять без тёплого внимания ни в коем случае не будем. Если тебе не в тягость, то, пожалуйста, будь добра, забери её переночевать к себе домой, а утром, сразу же по моём возвращении, что-нибудь придумаем, в том числе и с жильём, тем более, что я слово дал. Хорошо?
— Да вопросов нет!
— О, совсем забыл! А как хоть звать-то её?
— Марией!
Конечно, у его заместителя, тем более доброй женщины, вопросов быть не могло, зато, ещё когда он спрашивал о только что прилетевшей устраиваться на работу молодой специалистке, у него, совершенно здорового человека, вдруг как-то неожиданно сильно защемило сердце...
Когда он вернулся в кабинет, Кудрявцев, увидев несколько озабоченное лицо молодого гостя, участливо спросил:
— Что-нибудь случилось?
— Ничего особенного! Новый агрохимик по разнарядке областного управления “Сельхозхимии” приехала! А я, понимаешь, сгоряча Ляпунову пообещал помочь ей с жильём, но как — пока ума не приложу!
— Ничего! Сам знаешь, что нерешаемых вопросов для деловых, хватких, как ты, людей не бывает... Зато, наконец, новый агрохимик будет, старый-то, вернее, старая уволилась! А эта с опытом?
— В том и дело, что нет! Лишь нынче весной институт закончила! Поэтому, пусть будет она и с красным дипломом, о ней как о полноценном заместителе думать не стоит. А впрочем, чем черт не шутит, в этой хоть и суетной, но полной всяких неожиданностей жизни всё может случиться, причём даже и не поймешь, как!
Утром, проехав за рулём служебного “уазика” более ста километров по просёлочным, пыльным, вконец раздолбанным большегрузными машинами дорогам, он ровно в восемь часов зашёл в свой огромный, квадратный рабочий кабинет и, раздевшись, подошёл к большому трёхстворчатому окну, из которого хорошо была видна автобусная остановка с бетонным навесом и скамейками для ожидающих и дорога, ведущая к зданию конторы. Его глаза сразу выхватили из многочисленной, разношёрстной рабочей толпы своего заместителя и идущую под руку с ней новую сотрудницу... И опять сердце как-то особенно защемило...
Но была пятница — день подходящей к концу рабочей недели... Поэтому она смогла зайти к нему только после проводимой им лично со своими заместителями, начальниками отделов и заведующим гаражом еженедельной планёрки. Когда стеснительно представлялась, глаза их, словно по воле свыше, откровенно встретились, и вдруг её нежную, светлую душу, как до того его сильное, волевое сердце, невольно охватило какое-то безотчётное волнение, щёки ало зарделись, глаза озарились искристым светом, сердечко заколотилось часто-часто, как воробушек в силках. Пытаясь скрыть смущение, она опустила взгляд, но сцепив и сильно сжав тонкие, словно точёные, успевшие загореть руки, выдержала пристальный взгляд своего нового начальника.
“А что? Заместитель в самом деле не солгала — очень милая девушка, только больно уж застенчивая”, — подумал он, не отрывая от неё строгих и в то же время заинтересованных синих глаз. И неожиданно заботливо, но словно погружаясь в какой-то омут, спросил:
— Вещи в аэропорту?
— В аэропорту, в камере хранения, в двух чемоданах...
Конечно, он должен был за ними отправить своего водителя, но почему-то по-мальчишески радостно предложил:
— А давайте мы вместе съездим за ними на моём “уазике”?
— Удобно ли вам будет? — настороженно спросила она.
— Более чем!.. Да и езды до аэропорта, как вы вчера убедились сами, всего ничего — каких-то десять километров!
3
После ледохода наконец-то северные, сильно порывистые ветра, то и дело нагонявшие на небо свинцовые, беременные дождём тучи, которые проливались недолгим, но проливным дождём с глухими громовыми раскатами, похожими на орудийную канонаду, и с огневыми, зигзагообразными молниями, стихли. Высокое, пронзительно синее небо прояснело, лишь по самым его краям с горизонта плыли и плыли белоснежные, кудрявые, перистые облака, а ближе к обеду, словно в крутолобую гору, вкатывалось огромное солнечное колесо и ярко светило, проливая на землю бесчисленные золотистые световые потоки. Они были такими яркими, что слепили глаза, пятнали лесные тропинки в окрестной тайге, озаряли густые кроны вековых деревьев.
Воздух с каждым днём все сильней и сильней прогревался, продолжая оставаться в городе из-за близости великой реки Лены свежим, даже прохладным. Поэтому вдыхался он легко, полной грудью, не только лёгкие наполняя кислородом, но умножая духовные силы всего живого. Люди, поменяв так надоевшие за долгую зиму тёплые меховые одежды на летние плащи и куртки, озаряли свои открытые лица жизнерадостными улыбками. Все без исключения птицы — и те, что оставались зимовать, и те, что совсем недавно возвратились в родные гнездовья из дальних южных краев, — как по команде свыше, наполнили городские парки и скверы сладкозвучным пением, внимая которому духовно богатые люди не могли умиленно не замирать, светлея до самого сердечного донышка! Им самим вдруг хотелось петь и, от охватившего их вдохновенного счастья, взмахнув руками, птицами возноситься на небо и там, словно в раю, купаться в небесном и солнечном сиянии.
Когда двое молодых людей ехали в аэропорт за вещами, то солнце буквально ломилось через лобовое стекло в кабину, и им казалось, что всё плохое, так давившее, словно тяжеленная гранитная плита, на душу, осталось в прошлом, чтобы никогда не вернуться к ним даже в воспоминаниях! И хотя они невольно чувствовали друг к другу необъяснимую симпатию, по дороге в аэропорт говорили исключительно о предстоящей работе. Камера хранения, которая располагалась в ветхом одноэтажном брусовом здании, была открыта, и они без труда получили чемоданы. Их было два, но один такой огромный и, понятно, тяжеленный, что, грузя его, Анатолий Петрович про себя откровенно удивлялся: “Ничего себе, почти не в подъём! Как только Мария, такая хрупкая, с ним управлялась!” Но вслух деловито сказал:
— Вещи сразу отвезём на ваше новое место жительства в посёлке энергетиков Спутник, это в трёх километрах от города. Городской автобус ходит регулярно, так что проблем с дорогой на работу не будет. Правда, я ещё не знаю ни адреса, ни номера квартиры...
— Как это? — удивилась она.
— Извините, но я напрочь забыл о вашем приезде, поэтому заранее не побеспокоился... Но мы сейчас по дороге заедем к начальнику местной геологической организации, собственнику всего жилья в посёлке энергетиков, и я постараюсь как можно быстрей и лучше исправить свою забывчивость, а вернее, замотанность, которую, кстати, устраиваю себе сам — всё хочу обогнать завтрашний день! Вот чудак!.. А ведь понимаю, что это невозможно, и всё равно не отступаюсь! Видать, характер достался мне от природы и в самом деле больно уж неугомонный!
— А вдруг получится так, что начальник возьмёт да откажет? — тревожно, даже немного расстроенно тихим голосом спросила она, поправляя каштановую прядь волос, упавшую на лоб.
— Отказать, говорите? Запросто может! На то он и руководитель!.. Только не мне! — уверенно ответил Анатолий Петрович.
Минут через пятнадцать, на бешеной скорости промчавшись по центральной городской улице имени Ленина со старым асфальтовым покрытием, от сильных морозов во многих местах потрескавшимся, они свернули в переулок Береговой, и у двухэтажного брусового здания, обитого синей вагонкой внахлёст, машина, взвизгнув тормозными колодками, остановилась так резко, что молодой агрохимик, подавшись вперёд, едва не ударилась головой о лобовое стекло. Словно не заметив этого, Анатолий Петрович как ни в чём не бывало сказал:
— Подождите меня, пожалуйста, несколько минут в машине или прогуляйтесь по улице! — и, молодцевато выбрасывая своё сильное, мускулистое тело из машины, добавил: — Только не далеко!
— Хорошо! — покорно ответила она.
Начальник геологической организации Рафик Абилович Хусейнов, азербайджанец, в Якутии оказался после окончания московского нефтяного института. Получив должность мастера, возглавил одну из буровых бригад. Был он ниже среднего роста, крепко сбитый, с густыми, вьющимися кольцами чёрными волосами, с волевыми тонкими губами, с чёрными проницательными глазами, говорившими о хозяине ничуть не меньше, чем его слова и поступки... Ещё в институте, каждое лето возглавляя один из студенческих строительных отрядов, он показал себя талантливым организатором и на производстве очень быстро заявил о себе как о специалисте, умело и настойчиво претворяющим теоретические знания в практические решения проблем, и вскоре был замечен и выдвинут на комсомольскую работу. Сначала в качестве рядового инструктора, а вскоре возглавил организационный отдел райкома. В это время Анатолий Петрович, работая на общественных началах председателем профсоюзной организации леспромхоза “Ленский”, на одном комсомольском совещании и познакомился с ним.
После распада страны на удельные княжества-государства Хусейнов не вернулся в родной солнечный Азербайджан. И не прогадал. При смене старой коммунистической гвардии на молодую, демократически мыслящую, жадную до настоящего дела, он вернулся на прежнее производство. Да как! Сразу в кресло начальника огромной организации, насчитывающей более двух тысяч работников! В эти же годы и Анатолий Петрович из мастера по строительству за несколько лет вырос в руководителя районного масштаба. За время, что прошло после их знакомства, они, конечно, не успели стать закадычными друзьями, но прониклись друг к другу глубоким уважением, поскольку оба свои должности получили не по протекции, а благодаря своим природным и профессиональным деловым качествам. Ещё больше они сблизились после того, как бывший первый секретарь райкома партии, став главой администрации, сплотил вокруг себя по-настоящему перспективных молодых руководителей.
А чтобы многие производственные вопросы, да и другие тоже, решать в неформальной обстановке, он в загородной резиденции своей администрации еженедельно по субботам стал устраивать так называемые “мальчишники”, на которых, парясь в одной парилке, за одним столом выпивая по рюмке-другой, казалось бы, совершенно разные по складу характера люди, раскрываясь друг перед другом в задушевных беседах, цементировались в такую мощную, направленную на решение больших производственных задач силу, которая только и помогла району выстоять в почти не управляемом вихре лихих девяностых годов.
Вбежав по деревянной лестнице на второй этаж и, словно вешний ветер, влетев в приёмную, Анатолий Петрович крылато, с солнечной улыбкой порывисто поприветствовал молодую секретаршу с ярко накрашенными губами и длинными ресницами, с чёрными, прямыми длинными волосами, заброшенными на спину, с карими, немного выпуклыми, как у серны, большими глазами, и вежливо спросил:
— Рафик Абилович у себя?
— У себя!.. — несколько растерянная внезапным появлением незнакомого парня, посмотревшего таким глубоко пронизывающим, откровенным, будто раздевающим догола огневым взглядом, ответила секретарша, и без колебаний спросила: — Как, скажите, о вас доложить?
— Да никак! — сказал Анатолий Петрович.
И словно сквозь невидимую стену, пройдя мимо озадаченной девушки, порывисто вошёл в довольно просторный прямоугольный кабинет с большим столом совещаний, обитым зелёным сукном, вплотную примыкавшим к гораздо меньшему, за которым сидел сам Хусейнов, с кем-то деловито разговаривая по телефону. Увидев своего хорошего знакомого, он бросил в трубку: “Позже перезвоню!..” — и тотчас встал, приветливо улыбаясь, пожал протянутую руку, воскликнув:
— Это кто же ко мне пожаловал?! Сам Иванов! Рад тебя видеть, дорогой товарищ! Присаживайся! Что будешь пить — чай, кофе?
— Рафик, извини, ни то, ни другое, ибо шибко тороплюсь!
— Да, дорогой Анатолий, кликуху “Мотор”, которую мы, руководители нашего общего круга, тебе дали, ты в полной мере продолжаешь оправдывать — всё спешишь, всё летишь!.. Но коли время действительно поджимает, то я внимательно слушаю тебя... Говори!
— Тут мне, как снег на голову, из министерства прислали нового агрохимика, вчерашнюю выпускницу института. Я, конечно, мог бы её поселить в городскую гостиницу, но своему непосредственному начальнику пообещал, что помогу ей с нормальным жильём. У тебя этого добра целый посёлок! Может, выручишь своего старого товарища?
Рафик Абилович как-то больно уж загадочно, поблёскивая белоснежными, немного влажными зубами, интригующе улыбнулся, хитро прищурил чёрные глаза, словно давая понять, что истинная причина тёплой заботы о новом сотруднике исключительно глубоко личная. Это не осталось незамеченным Анатолием Петровичем, и он, не дожидаясь ответа на свою просьбу, тотчас быстро сказал:
— Нет-нет! Это совсем не то, о чём ты думаешь! Да и если бы у меня были хоть какие-то амурные виды на молодую особу, то я бы тебе об этом прямо и сказал. Короче, жилплощадью поможешь?
— Ладно, ладно, не кипятись! Отказать тебе, сам знаешь, я не могу, а вот помогу или нет, сейчас узнаем. Подожди немного!
И он по внутренней связи пригласил коменданта. Буквально через минуту в кабинет вошла высокая, статная женщина средних лет с открытым славянским лицом, на котором светились, словно васильки в спелой ржи, синие, большие глаза, с русыми волосами, собранными в пучок на затылке и перетянутыми банковской резинкой. Настороженно поздоровавшись с Анатолием Петровичем, она произнесла:
— Рафик Абилович, слушаю вас!
— Антонина Васильевна, скажите, зарезервированная мной квартира в нашем посёлке разведчиков до сих пор свободна и в порядке?..
— Вы имеете в виду однокомнатную?
— Ну конечно!
— Безусловно!
— Вот и хорошо! Ключи от этой квартиры передайте Анатолию Петровичу, председателю районного объединения “Сельхозхимия”, ему необходимо сегодня же заселить в неё своего нового специалиста!
— Хорошо! Будет в полном соответствии с вашим указанием исполнено! А как прикажете оформлять? Если я правильно понимаю, то в аренду? Как всегда, временным договором? Или иначе?
— В этот раз мы просто окажем безвозмездную помощь развитию сельского хозяйства нашего района! Вы меня поняли?
— В полной мере! Ключи принести?
— Спасибо! Но я сам за ними к вам через минуту-другую зайду! — благодарно сказал Анатолий Петрович, облегченно глубоко вздохнув, словно с его неслабых плеч свалилась огромная гора...
И уже собрался уходить, как Рафик Абилович неожиданно, на правах доброго товарища, в лоб спросил:
— А ты, Анатолий, с женой помирился?!
— Нет! И даже не задумываюсь об этом!
— Что так?! Ведь сам говорил, что прожил с ней больше десяти лет! Неужели в самом деле чувства любви в поэтической душе выгорели, как костёр на ветру, дотла? И тебе нисколько не жалко вашего прошлого, тем более, что она тебе сына родила, которого ты так страстно любишь?
— Знаешь, дорогой Рафик, как на войне снаряд не попадает в одну и ту же воронку дважды, как в одну и ту же жизненную реку не входят по новой, так и я не испытываю не малейшего желания возвращаться на пепелище прошлого. Конечно, разбитую вдребезги семейную чашку можно при помощи такого клея, как любовь к сыну, как-нибудь склеить, помня поговорку “От добра добра не ищут” или мещански переживая по всему заработанному, нажитому великим трудом. Но при этом чашка всё-таки будет вся испещрена многочисленными следами разломов — тяжёлых ссор, горького непонимания. Значит, пить из неё, да ещё полными глотками — это, по-моему, равносильно тому, что идти на сделку с совестью! И потом — зачем, как стреноженный конь, топтаться на месте, пытаться, тратя огромные духовные, да и физические силы, наладить сегодняшнее, когда будущее с каждым часом всё отдаляется и отдаляется? Ни к чему! Такая жизнь — удел слабовольных людей, которые в итоге ничего, кроме жалости к себе, вызывать не могут!
— Ну, а сам, уйдя из дома, где живёшь?
— Отвечу честно: сплю там, где меня ночь застанет, а в остальное время на работе пропадаю, мотаюсь по району с проверкой деятельности механизированных бригад, заключением новых договоров на всевозможные агрохимические работы с директорами совхозов, ведь посевная, в которой день, действительно, год кормит — на носу! И как строитель не мог с приходом в “Сельхозхимию” не развернуть важную стройку. На улице Объездной возвожу два жилых брусовых дома, а на центральной усадьбе заканчиваю строительство из щелевых блоков ремонтных мастерских. Приступил к реконструкции гаража на тридцать автомашин! Короче, дел — невпродых! Зато мучительно скучать и оплакивать то, что по-настоящему никогда не было счастьем, — некогда! Да и глупо!
— Что тебе, дорогой товарищ, сказать!.. — начал Рафик Абилович.
Но Анатолий Петрович тотчас перебил его:
— Говорить ничего и не надо!
— Тогда, может, и тебе помочь с жильём?
— Спасибо, Рафик! До осени как-нибудь перебьюсь, а там видно будет. Ты же знаешь, что я у главы администрации, как самая настоящая палочка-выручалочка: то по его просьбе еду в деревню или в посёлок поднимать какое-нибудь отсталое хозяйство, то возвращаюсь за тем же в город! Что будет завтра со мной — только ему да Богу известно!
Тепло расставшись со своим товарищем, получив у коменданта под журнальную роспись ключи, с адресом, записанным на календарном листке, он, выскочив на улицу, помахал рукой новой сотруднице, мол, всё в порядке. Её лицо тотчас озарилось радостной улыбкой. Но едва Анатолий Петрович сел за руль, как она озабоченно спросила:
— Извините, но мы так быстро ехали из аэропорта, что у меня на языке до сих пор так и вертится вопрос: вы всегда так лихо, даже в городе, где интенсивное движение транспорта, управляете автомашиной”?
— Всегда, когда это безопасно!
— Хотите сказать, “какой же русский не любит быстрой езды”?..
Знаете, я нашего классика Николая Гоголя люблю, но не настолько, чтобы его высказывания принимать как команду к действию! Поступками любого человека, в первую очередь, управляет характер. Одних он понуждает жить не спеша, тщательно обдумывая каждый шаг, словно от этого ошибок может быть меньше... Других, таких, как я, он, наоборот, подстёгивает, как будто иначе счастья не видать. А вообще-то, я думаю, человек живёт, исходя исключительно из небесного промысла: чем больше ему на значено совершить в жизни, тем насыщенней каждый день, да что там — каждый час, порой — и каждая минута! Верю: не раньше, не позже, а лишь тогда, когда будет свершено всё, назначенное свыше, человек и закончит свой путь земной! А вот от того, насколько успешно ему удастся справиться с жизнью на этом свете, зависит его и жизнь на том!..
— Значит, вы верите в существование рая и ада?!
— Да! Причём вполне осознанно! Но уже успел сполна убедиться, что ничего страшнее нет тех многочисленных душевных и физических страданий, которые мы, люди, то и дело переживаем в отпущенный нам Господом земной срок! Так что ад, увы, начинается на земле...
4
Это была их первая встреча. Вторая произошла через несколько дней, когда Анатолий Петрович неожиданно пригласил Марию на день рождения своего младшего брата Николая, уже тогда безнадёжно больного раком. Судьба с самого детства не благоволила к нему. Началось с того, что пяти лет от роду он как-то вечером, когда родители ушли в гости к соседям, оставив детей на десятилетнюю дочь Наталью, решил из шкафа достать кружку. Однако роста не хватало, тогда, встав на табуретку, он из всех сил потянулся за чашкой, да нечаянно рукавом коснулся пламени ярко горевшей свечи, и в одно мгновение фланелевая рубашка на нём обратилась в безжалостное пламя. Только благодаря старшей сестре, которая, не растерявшись, голыми руками сорвала с детских плеч горящую рубашку, он на её глазах, исполненных ужаса, не сгорел заживо, но получил семидесятипроцентный ожог тела, по тем временам считавшийся не совместимым с жизнью. Однако в республиканской больнице врачам каким-то чудом удалось спасти его, но на полное выздоровление ушло целых долгих-предолгих два года. За это время он напрочь разучился ходить, поэтому, как годовалый ребёнок, держась ручонками за стену, вынужден был заново, шаг за шагом, обретать равновесие...
Однако на протяжении следующих десяти лет жестокая судьба снова повернулась к нему спиной: сперва Николай во время завтрака перед школой по неосторожности опрокинул на себя чайник с кипятком, в результате чего ошпарил грудь и живот. Потом каким-то образом в предбаннике голой задницей сел на раскалённую докрасна железную печь. Ещё позже, управляя только что купленным мотороллером, влетел в дорожный, больно уж сухой песок на такой бешеной скорости, что, вылетая с сиденья, сильно ударился животом об одну из ручек руля, в результате чего порвалась двенадцатиперстная кишка. Пока главный поселковый врач по телефону вызывал из района вертолёт, пока Николая в бессознательном состоянии доставили в больницу, началось заражение крови. Но шестичасовая операция, в течение которой у него два раза останавливалось сердце, всё же прошла успешно — пусть инвалидом, но через три месяца он вышел из больницы на своих ногах! Назло судьбе сумел получить профессию тракториста. Но однажды, когда прицеплял к фаркопу своего трактора “Беларусь” двухосную телегу, чтобы ехать на дальнюю лесную деляну по дрова, стажёр, сидевший за баранкой, вместо тормоза нажал на педаль газа — и буквально припечатал задним колесом Николая к телеге, ломая и дробя ключицу. В результате — снова санитарный вертолёт, снова операция, снова длительное лечение.
Казалось бы, ну, сколько можно испытывать, калеча, на излом совсем молодого человека, ещё в полной мере, кроме больницы, ничего в этой жизни не узнавшего? Хватит! Причём с лихвой, на троих! Однако небеса думали совсем иначе. Как-то поздней весной Николай направился со своим старшим другом, якутом Виктором Охлопковым на охоту, но за весь день им не удалось добыть ни одной утки, ни одного рябчика, и тогда они — вот глупцы! — безответственно решили пострелять в сторону друг друга, так сказать для проверки воли и смелости! Это по мальчишеству крайне неосмотрительное занятие закончилось тем, что пуля, пущенная из ружья Виктора, ударившись в камень-валун, за которым лежал Николай, срикошетила и тяжело ранила его в бедро. И опять — больница, опять операция и долгое лечение!
После этого случая наконец-то в его жизни наступило на целых пятнадцать лет затишье, что ли... Он женился на любимой женщине, которая родила ему в награду за все лишения и страдания сына Ивана. Только бы жить счастливо в любви да согласии, да добра наживать! Но судьба, дав Николаю возможность вкусить все прелести семейной жизни, решила завершить его жизненные страдания, подло использовав роковой случай тридцатилетней давности с ожогом от вспыхнувшей на нём огнём рубашки. А было это так: однажды, попарившись в бане, Николай с голым торсом сел пить свежезаваренный чай с лимоном, в это время ложечка, который он размешивал сахар, выскользнула из ещё влажных пальцев и упала на пол. Он нагнулся за ней, но когда подобрал её, то, резко разогнувшись, обгорелой в детстве лопаткой ударился об угол стола так сильно, что содрал кожу. Особого значения этому не придал. Но проходила неделя за неделей, а рана не заживала. И Николай, отдыхая в Кисловодске у родителей, вместо того чтобы обследоваться у хороших врачей, то ли не имея для этого времени, то ли решив положиться на знакомого хирурга, но согласился на операцию в домашних условиях.
Судьбе только этого и надо было: безжалостно растревоженная непрофессиональным вмешательством рана стала с каждым днём всё более разрастаться и разрастаться, и в ширь, и в глубину! Вскоре Анатолий Петрович, уже работая в городе, как-то вечером после бега на лыжах зашёл на чай к брату и застал его за перевязкой, которую озабоченно делала жена. Он взволнованно поинтересовался, в чём дело? И узнав про новое несчастье Николая, — черт возьми, уже точно и не вспомнить, какое по счёту! — словно предчувствуя непоправимое, в душе чуть от боли не заплакал. Но сдержался, призвав в помощь свою стальную волю. И уже через два дня, преодолев на самолёте более тысячи километров, привёз брата в республиканский онкологический центр и, с нетерпением дождавшись результатов необходимого медицинского обследования, зашёл к главному врачу узнать о диагнозе. Но прежде, чем он получил ответ на исполненный тревоги и надежды вопрос: “Доктор! Надежда на выздоровление моего брата есть?..” — ему сначала пришлось выдержать спокойный, но острый, как скальпель, взгляд человека, повидавшего на своём медицинском веку всякое: и счастливое выздоровление, казалось бы, безнадёжно больных, и других, которые, по его мнению, должны были бы жить, но они вдруг умирали, а потом лишь, как гром среди ясного неба, услышать:
— Знаете, существуют между нами, врачами-онкологами, такие конкретные характеристики, как рачок, рак и рачище. Так вот, вы привезли в больницу брата со смертельным заболеванием в самой последней стадии! И что же после этого, извините, доброго хотите от меня услышать?.. Хотел бы вас порадовать, да не в силах!..
Услышав эти жестокие, но крайне правдивые слова Анатолий Петрович, с как-то враз почерневшим лицом, словно оглушённый тяжёлым ударом по голове, на некоторое время замолчал, собираясь со спутавшимися мыслями. Наконец горько спросил:
— Но хоть примерно можете, исходя из своего опыта, определить, сколько времени Николаю осталось жить на этой проклятой земле?!
— Конечно, мы здесь, в клинике, сделаем всё возможное — и операцию, и химиотерапию. Это, безусловно, продлит жизнь вашему брату. Скажу больше: после принятых нами мер он даже на время почувствует себя вполне здоровым. Но эти метастазы!.. Они всё равно будут разрастаться, жестоко поражая один внутренний орган за другим...
— Так всё-таки — сколько?.. Месяц?. Полгода?. Год?. Два?. Сколько? — нервно прервал доктора Анатолий Петрович.
— Сколько, спрашиваете! — хмуро сказал врач и глубоко задумался, словно впервые услышал подобный вопрос, но, наконец, произнёс, как прочитал смертный приговор, плетью больно ударивший по сердцу: — Думаю, не больше года, максимум — полтора!.. Но на всё воля Божья! Да и надежда, как сами прекрасно знаете, умирает последней!..
Предположения доктора, можно сказать, полностью оправдались: перенеся сложную операцию, — уже и не вспомнить, какую по счёту! — выдержав тяжелейшее лечение, Николай вернулся домой. И вскоре стал, действительно, так быстро восстанавливаться, что с жадностью набросился на все хлопоты, связанные с дачей, расположенной в самом живописном месте — на пологом, поросшем густой осокой берегу озера Щучье, очень богатого карасём, который почти не ловился на удочку, но довольно часто попадал в расставленные на глубине сети. Так что когда Анатолию Петровичу хотелось поесть свежей, наваристой ухи, он на обед или ужин заезжал к брату, который даже уже мог и пропустить стопку водочки — настолько аппетитным и вкусным получалось у его жены рыбное варево. Но чем веселей становился Николай, тем глубже и глубже уходил в грусть его старший брат, ибо, помимо своей воли, мысленно подсчитывал, сколько же ещё светлых дней тому осталось жить на этом свете. Спохватывался, что поступает совершенно неверно, что лучше просто радоваться, пусть временной, но всё же терпимой жизни Николая.
Но с наступлением зимы с жестокими якутскими морозами, безжалостным хиусом, подкрадывающимся, как зверь, чтобы вдруг вцепиться в лицо стальной хваткой, состояние Николая стало резко ухудшаться: страшные боли усилились настолько, что Анатолий Петрович по договоренности с главным врачом районной больницы положил его в отдельную палату, где ему можно было бы делать регулярно обезболивающие уколы — самые настоящие лёгкие наркотики. Однажды, приехав проведать брата, он застал его за питьём из полулитровой стеклянной банки какой-то жидкости, очень похожей на вспененное пиво. Тотчас без всяких задних мыслей спросил:
— Николай, а что это за новое лекарство тебе прописал врач?
Прежде чем ответить, тот посмотрел такими стеклянными, глубоко печальными глазами, будто хотел заплакать навзрыд, что у Анатолия Петровича от острой боли сжа лось сердце, и, наконец, заплетающимся языком глухо, словно с того света, произнёс:
— Врач мне дополнительно ничего не назначал, это я по совету одной знахарки пью три раза в день свою свежую мочу, с отвращением, с трудом проталкивая в пищевод каждый глоток, но пью и пью!
Анатолий Петрович хотел выругаться, мол, какой только бред не несут всякие проходимцы, явно с целью заработать денег, но вовремя взял себя в руки и, дождавшись, когда брат допьёт, как ему казалось, спасительную жидкость, посадил его рядом с собой и стал говорить о рыбалке, на которую они по весне обязательно вместе поедут, на которой будут ловить не порядком поднадоевших карасей, а царскую рыбу — тайменя, а потом приготовленный его женой рыбный пирог есть с удовольствием!.. Но выйдя из больницы на морозный, густой воздух, шагая под резкий, звучный, словно винтовочный выстрел, хруст перемороженного снега, он с горечью думал: “Господи! Жизнь столько раз ломала, била, почти убивала насмерть моего дорогого брата, и он из своих неполных тридцати лет добрую половину проведя на больничной койке в страшных мучениях, должен был ненавидеть не только своё бытие, но и всё живое на свете, молить небеса послать ему скорейшую смерть как единственное спасение от невыносимых страданий, однако вместо этого он продолжает цепляться за всё ускользающий и ускользающий из рук жизненный подол с невероятным упорством! Не сомневаюсь, что если бы знахарка предложила ему есть собственный кал, гарантируя выздоровление, то он нашёл бы в себе силы делать и это, как бы противно всей его человеческой природе ни было! Вот это жизнелюбие! Вот это стальной характер — не сломать, не согнуть! Только убить и можно!..” И, забыв о своей несгибаемой воле, горько заплакал от чувства бессилия хоть чем-то ещё помочь дорогому брату.
Перед самым днём рождения Николая на несколько дней из больницы отпустили домой под неусыпный догляд любимой супруги. Только дежурные медсестры, сменяя друг друга, ежедневно по два раза в сутки навещали больного с целью делать обезболивающие уколы. Анатолий Петрович, прекрасно понимая, что этот праздник для брата может быть последним, договорился с его другом о том, чтобы он ненавязчиво, как бы делая само собой разумеющиеся дело, снял на камеру весь торжественный вечер, чтобы Николай остался не только в памяти родных, но и заснятым на плёнку, ещё двигающимся, одним словом, живым. О всей страдальческой жизненной эпопеи брата он Марии не обмолвился ни словом, ни намёком. Но приглашая прийти на день его рождения, посмотрел в её красивые глаза таким умоляющим, горящим самопожертвованием взглядом, что она не смогла отказать.
Вечер был по понятным причинам весёлым, даже шумным, с множеством тостов за здравие хозяина, с танцами и даже плясками, но непродолжительным, ибо все гости понимали, что имениннику необходим отдых. Когда они, попрощавшись, ушли, то оказалось, что в опустевшей гостиной, кроме Анатолия Петровича и Марии, никого больше нет. Вечерело, дневной майский свет, мощно и ярко струящийся с высокого синего-синего неба в подсвеченных снизу кудрявых, лёгких облаках, пусть медленно, но угасал... Темнело и в зале, но они почему-то не включали висящую на плоском проводе лампочку в абажуре, обтянутом тонким синим шёлком. Однако вместе, не сговариваясь, подошли к окну, украшенному воздушной, чисто-белой тюлью с объёмно выдавленной на ней цветочками, такой прозрачной, что через неё было хорошо видно всё, что происходило на улице в сгущающихся синих сумерках...
Невольно они встали так близко друг к другу, что могли отчётливо слышать, как то ли от волнения, то ли от смущения учащённо бились их полные надежд на счастливое будущее молодые, жаркие сердца. Молчал он, молчала и она, хотя их души, пусть ещё не до конца раскрыв всю красоту и подлость человеческой жизни, кричали в крик от ещё не ясного, но светлого предчувствия чего-то хорошего, очень важного для них... С пластинки, поставленной в небольшой старый проигрыватель, Валерий Ободзинский своим проникновенным, чудесным, настоящим золотым голосом советской эстрады проникновенно пел одну из самых своих знаменитых песен “Эти глаза напротив...”
Когда она закончилась и в зале снова воцарилась тишина, в почти полной темноте, растроганный чудесным пением, единственное на что он решился, это, не поворачиваясь к ней лицом, осторожно, чуть вспотевшими от волнения пальцами левой руки взять её правую руку за горячие, тонкие пальцы. Она не освободила их. Будто ждала, что же будет дальше. Но на большее у тридцатиоднолетнего мужчины не хватило уверенности в правоте чувств, нахлынувших, как морская гривастая светло-зелёная волна. От близости с красивой молодой женщиной его романтическая душа, может быть, впервые в жизни сложила на короткое время крылья высокого полёта, но чувств не хватило...
И они снова погрузились в довольно тягостное, какое-то странное молчание. Но при этом оно было непростым: она, понимая, что приглянулась своему непосредст венному начальнику, правда, бывшему женатым, но теперь холостому, свободному, как ветер в чистом поле. Она и сама с первой же минуты, как увидела его, почувствовала себя рядом с ним, словно за железобетонной каменной стеной, — настолько он был целеустремлен, решителен, готов действовать и действовать в свершение конкретных добрых дел, а не вешать, как говорится, лапшу на уши своим подчинённым, как многие иные начальники. Мария невольно ещё раз, но глубже, чем прежде, почувствовала к нему своим проницательным, осторожным девичьим сердцем явную симпатию. Особенно её душу одновременно успокаивало и покоряло то, что он не подавал даже малейшего намёка на близость. Лишь иной раз она ловила на себе его скорей задумчивый, чем влюблённый взгляд. И ей оставалось только гадать, словно на кофейной гуще, что день грядущий ей готовит. Но в том, что этот мужчина не обидит её, она почему-то была безоглядно уверена. А он, глубоко вздохнув, подумал: “А не тороплюсь ли я снова, ведь уже не раз, не два и даже не три судьба жестоко наказывала меня за излишнюю увлечённость женской натурой, пусть и с благородной целью вначале, но, увы, всё равно грустной в конце...”
5
И в своих мучительных сомнениях он был прав. В первый раз женившись накануне своего восемнадцатилетия на такой же юной девушке только по тому, что не мог по отношению к ней поступить подло, но совершенно не любя, он больше десяти лет маялся в супружеской жизни и прожил их через пень-колоду. И, скорей всего, жил бы и теперь. Но, во-первых, в конце концов, вскрылась долго скрываемая от него первой женой ложь... Оказывается, она до их разлуки не была беременной, но чтобы удержать его, в жалостливом письме, посланном на Северный Кавказ, куда он после окончания школы уехал поправлять здоровье, написала ему более чем убедительно именно об этом. Зная его глубоко порядочный характер, она в своём по-женски коварном расчёте не ошиблась. Он, прочитав письмо, из которого явствовало, что скоро он будет отцом, что она одна и не знает, что делать, тотчас отправил отцу телеграмму с большой просьбой выслать скорее денег на обратную дорогу. Но получил неожиданно строгий телеграфный ответ: “Сын, привыкай всё в жизни делать основательно. Если лечишься, то обязательно пройди курс целиком. Будь умницей!”
“Что делать? Что делать?” — вопросы, как молоток по наковальне, били по вискам, с тревогой звучали в беспокойной, уже тогда готовой на ответственные поступки душе... И тут он вспомнил о бабе Тасе! Той самой, которая во время войны, работая старшей медсестрой в госпитале, переоборудованном из санатория, спешно, сразу, как только немцы были изгнаны из Пятигорска, взяла на себя материнские хлопоты над тяжело раненным, можно сказать, искалеченным минным осколком молодым лейтенантом Петром Ивановым. Осколок, разорвав щёку и раздробив скулу, прошёл в каком-то миллиметре от гортани. За время длительного лечения вдова командира полка и будущий отец Анатолия настолько сблизились духовно, что она назвала Петра своим сыном.
Юношеская память весьма кстати подсказала вспомнить о бабе Тасе, и Анатолий побежал на железнодорожный вокзал, там сел в электричку и через два часа приехал по знакомому ещё с детства адресу: “Город Пятигорск, район “Белая ромашка”, Цементный переулок, 6”, — к небольшому домику из самана, с таким же невеликим двором, в углу которого рос здоровенный, раскидистый двухсотлетний орех, несмотря на природную старость продолжавший каждый год щедро плодоносить. Но в дом Анатолий не стал входить, ибо дальше ограды его не пускала большая немецкая овчарка, хотя не раз и не два была свидетелем тёплых чувств к нему со стороны своей хозяйки. Пёс со стоячими большими ушами, с саблеобразным хвостом, строгими глазами, показывая в оскале свои острые, грозные клыки, злобно рычал. Тогда он громко позвал бабу Тасю. Она, заслышав знакомый голос, впопыхах выбежала на крыльцо, отогнала овчарку и, всплеснув руками, радостно воскликнула:
— Здравствуй, дорогой внучек! В дом проходи! Угостишься своим любимым, только что сваренным абрикосовым вареньем!
— Баба Тася, спасибо! Но я очень тороплюсь!
— А что за надобность такая срочная образовалась?
— Мне очень, можно сказать, позарез нужны деньги! Вы не могли бы мне оказать услугу: одолжить сто десять рублей на авиабилет домой, в Якутию. Как только отец со дня на день вышлет, сразу же верну.
— Что, даже чайку не попьёшь?
— К сожалению, в этот раз не попью, боюсь опоздать на вечернюю электричку! Уж не взыщите! — ответил он скороговоркой.
Через минуту-другую бабушка снова появилась на крыльце с деньгами, завернутыми в какие-то тряпочки, платочки, и, торопливо развязав их, отсчитала нужную сумму и стала передавать ему... Он в запале, забыв, что рядом обученная охране собака, резко протянул руку к бабе Тасе, но верный сторож принял это движение за нападение на хозяйку, и в молниеносном прыжке перехватил руку за кисть. Огромными, острыми клыками он прокусил её, и стал с силой мотать из стороны в стороны, пытаясь свалить Анатолия с ног. Слава Богу, баба Тася не растерялась: схватила стоящее у стены нечто вроде кочерги и несколькими ударами отбила внучка от разъярённого пса! Кровь из ран хлестала ручьем, но и тут баба Тася — зря, что ли, в прошлом была военной медсестрой! — не растерялась: быстро, а главное — умело туго перевязала искусанную кисть теми же платочками, в которых хранились деньги, и только потом стала на весь двор охать да причитать:
— Вот подлец какой! Надо же, как искусал дорогого внучка! Сколько раз хотела отправить этого сбесившегося пса на живодёрню, да всё никак не удосуживалась: то болезнь застаревшая тяжело скручивала, то заботы по саду одолевали! Но теперь точно отправлю! А как же я в глаза сыну Петру, твоему отцу, смотреть-то буду! Не уберегла кровинку! От стыда и досады хоть с головой в землю проваливайся!
— Ничего, баба Тася, обойдётся... — нежно гладя по плечу здоровой рукой, попытался успокоить сердобольное сердце старой женщины Анатолий и, быстро попрощавшись, пулей рванул на вокзал, слыша вслед тревожный бабушкин голос: “Как приедешь в Кисловодск, сразу же иди в больницу — надо сделать укол от бешенства!”
— Хорошо, хорошо! — уже на бегу обещал искусанный так сильно, что кровь, насквозь пропитав тряпочки-бинты, широко расходилась багрово-красными кругами по руке, “счастливый” внучек.
Однако в городской авиакассе, конечно же, билетов не оказалось! Тогда он, смущаясь, вложил, как перед дорогой на всякий случай посоветовал отец, в паспорт двадцатипятирублёвую купюру и, дождавшись, когда народ хоть немного рассосётся, подошёл к свободному окошечку и, протянув документ с деньгами молодой, но со строгими, словно стальными глазами, с плотно сомкнутыми накрашенными полными губами кассирше, умоляющим, жалобным голосом попросил:
— Мне, пожалуйста, срочно надо быть дома! Не смогли бы вы продать билет до Ленска через Иркутск. Ну, очень надо!
А сам старался держать перевязанную окровавленными бинтами кисть так, чтобы её видела кассирша. Она быстрым, натренированным движением смахнула двадцатипятирублевую купюру в нижний, заранее открытый ящик стола и нарочито громко произнесла:
— Молодой человек, вам очень повезло! Только что пришла бронь, а мужчина от неё отказался. Она как раз на ваш маршрут!
И быстро выписала авиабилет. А Анатолия уже тошнило, в глазах начинало темнеть. Шатаясь, он вышел на улицу в надежде скорей добраться до санатория, где сможет получить врачебную помощь. Но тут свинцовые тучи, сплошь затянувшие небосклон, как огромные быки, с огромной, непостижимой человеческому разуму силой столкнулись между собой, и тотчас с треском, до самой земли разрывая небосклон, ослепляя яркой огневой вспышкой, прокатилась молния. За ней глухо несколько раз ухнул ночным филином раскатистый гром, словно и вправду по небесам на своей телеге стремительно проехал Илья-пророк, и на землю хлынул, как из ведра, самый настоящий ливень. В одну секунду он промочил до нитки одежду. От охватившего озноба зубы мелко-мелко застучали. И вдруг ему стало так жалко себя, что Анатолий чуть не расплакался. Но именно эта минутная слабость словно враз утроила его силы, и он сумел-таки, оставляя на паркетном, до блеска начищенном полу водяные полосы, добраться до врачебного кабинета и последнее, что ему тогда запомнилось, — это испуганное лицо женщины в белом...
Очнулся он под утро на койке в больничной палате, где и пролежал почти до конца санаторной путёвки, с таким трудом выбитой отцом у строгого председателя профсоюза совхоза. Перед самой выпиской, в последний раз осмотрев довольно быстро заживающую рану, лечащий врач, пожилой мужчина, седовласый, с лицом, испещрённым, как поле бороздами, глубокими морщинами, хотя вроде бы и остался доволен, но все же предупреждающе, с грустными глазами сказал:
— Молодой человек, думаю, дней так через пять-шесть травмированная кисть заживёт, но, как оказалось, бешеная овчарка, прокусив её насквозь, серьёзно задела сухожилие. Поэтому вам надо об этом не забывать, как бы вам жизнь ни казалась прекрасной, почаще навещать хирурга...
— А конкретно, чем может обернуться моя забывчивость? — беспечно спросил Анатолий, торопливо взглянув на часы, поскольку надо было срочно выезжать в аэропорт города Минеральные воды.
— Тем, что со временем ваш средний палец будет всё меньше и меньше разгибаться, — хоть ломай! — и, в конце концов, останется словно зажатым крепко в кулак. Поверьте мне, это так неудобно!.. Об эстетической стороне я уж и не говорю! И не улыбайтесь беспечно!
— Извините! Я вас понял! Благодарю за помощь, за добрый совет, но мне действительно необходимо собираться в дорогу!
На обратном пути, летя из Иркутска, самолёт из-за обложных дождей, напрочь расквасивших земляное полотно Ленского аэродрома, совершил вынужденную посадку в городе Олекме, получившем название от стремительной, студёной, многоводной таёжной реки, впадавшей в Лену. Ждать, как говорится, у моря погоды Анатолий не стал, а сразу из аэропорта направился на пристань в надежде, что ему повезёт с пассажирским пароходом. И действительно, у диспетчера узнал, что пароход отплывает вечером в сторону Усть-Кута. Просмотрев прейскурант, понял, что денег у него осталось только на палубный билет. Тотчас приобрёл его, впервые пожалев о заказанных в ателье на курорте брюках, которые он так и не забрал по причине вынужденного, ну, никак непредвиденного лежания в больнице, а значит, деньги, заплаченные за пошив брюк, которые ой как пригодились бы сейчас, просто оказались выброшенными на ветер! Но, как говорится, нет худа без добра: пароход делал остановку в родном посёлке, тем самым дорога сокращалась на немалых сто пятьдесят километров. А то, что придётся почти двое суток голодать, ночью спать на голой железной палубе, подложив под голову полено и укрываясь свежим, прохладным августовским туманом, Анатолия не пугало — настолько он был заряжен духовно на скорейший приезд к юной подруге, из-за него попавшей в интересное положение!..
Не долечившись, с покусанной кистью, без гроша в кармане он возвратился в родной посёлок. Но своей якобы беременной подруги, к глубокому огорчению, там не нашёл. Она, оказывается, смогла успешно поступить в одно из республиканских училищ, готовящих часовых дел мастеров, и находилась на сельхозработах где-то в улусе под Якутском. Чтобы съездить за ней, требовались деньги на билеты, и наш дорогой, так сказать, рыцарь без страха и упрека стал работать днём в совхозе, а с вечера до поздней ночи заниматься так называемым калымом... Складывал соседу-татарину, живущему в браке с якуткой, в штабель для просушки тёс, терпко пахнувший смолой и опилками, переносил в сарай для зимнего хранения свежее, только что привезённое с покоса душистое, словно настоянное на горячем воздухе и цветущей мяте, сено. Но чаще всего по вечерам пожилым вдовам колол лиственничные толстенные чурки на поленья и складывал их вдоль забора в поленницу.
Нанимаясь на ту или другую работу, насчёт оплаты не торговался, брал денег столько, сколько давали — кто по совести, а кто и по корысти. В общем, делал всё возможное для того, чтобы как можно скорей заработать денег на дорогу для двоих и, наконец, улететь за якобы беременной подругой. И долго бы ещё зарабатывал со своей изуродованной рукой, если бы отец, заподозрив в поведении сына что-то неладное, однажды не позвал его прогуляться на берег величественной Лены, степенно и вольно несущей свои воды в Ледовитый океан. И там, в окружении красавицы-природы, словно в огромном Храме Божьем, где солгать — совершить страшный грех, завёл разговор... Начал издалека, спросив:
— Анатолий, на месте дуэли моего любимого поэта был?
— Конечно! И не только там!.. Но где бы ни был, везде представлял себя на месте Лермонтова, то напряжённо склоненного над столом и пишущего в крытом соломой домике, где он снимал комнату и при свете легко потрескивающих, ярко горящих лучин работал над своим великим романом “Герой нашего времени”. Откуда и поехал, как пишут его биографы, с лёгкой душой на дуэль. При этом я даже слышал то скользящее поскрипывание гусиного, остро заточенного пера, то музицирование и шум весёлых танцев в уютной гостиной, в которой собирались молодые дамы и кавалеры. Там Мартынов, пришедший в негодование от шутки своего боевого товарища, вызвал его на дуэль. То видел поэта у подножия Машука на небольшой каменной площадке — на месте поединка, где в знак примирения Лермонтов выстрелил в воздух с надеждой, что то же самое сделает и его боевой товарищ. Но тот, хорошо прицелившись, выстрелил в великого поэта! Словно в ответ на это предательство небеса выразили своё негодование, ибо едва гениальный поэт, смертельно раненный в живот, упал, они разверзлись проливным дождём с оглушительными громами и огненными молниями! Это всё настолько потрясло меня самого, что по дороге к бабе Тасе я на одном дыхании написал стихотворение:
— Значит, — тепло спросил отец, — всё-таки стихи продолжаешь писать? Как художественную лепку, безоглядно не бросил?
— Не бросил... Пишу, но только тогда, когда не могу не писать!
— И это правильно! Каждый человек, в первую очередь, должен построить духовный храм в душе своей. Вот ты его, как по кирпичику, стихотворение за стихотворением, и возводи упрямо. А когда увенчаешь маковку крестом в виде хорошего стиха, тогда и молись своему Храму поэзии, веруй в него, и, какие бы преграды к счастью судьба ни выстраивала на твоём жизненном пути, ты их сможешь преодолеть. Я родился без таких талантов, как ты, ни стихи писать, ни ваять, увы, мне, природой не было дано! Но я всю жизнь строю свой храм из пламенной любви к её величеству женщине, к людям, ко всему живому, ежедневно, нет, ежечасно строю и счастлив, что живу на этом свете, какой бы порой жестокой стороной мир ко мне ни оборачивался!
На некоторое время отец то ли с грустью, то ли ещё крепче собираясь с мыслями, замолчал, смотря проникновенно в глаза сыну, словно хотел понять, дошли ли его наставнические слова до молодого сердца. Потом вдруг резко переменил тему разговора:
— Анатолий, у тебя всё хорошо?!
— Конечно же! Ну как я, сам подумай, могу жаловаться хоть на что-то, когда у меня такой прекрасный, умный отец!
— А тогда что такой бледный, осунувшийся? Словно вовсе и не на Кавказ летал на лечение, а на хлебе да воде месяц сидел. Давай, говори начистоту, ведь всё равно узнаю... Ведь мне баба Тася написала, на какие деньги ты вернулся с курорта, как за них пострадал от клыков пса. Ты своим внезапным возвращением напрочь перечеркнул все наши с тобой планы в отношении будущего! Хоть помнишь, о чём мы договаривались?
— О том, что после лечения я должен был остаться в Пятигорске, помогать бабе Тасе и готовиться к поступлению в институт!
— А почему именно так, а не иначе?!
— Потому что по предписанию врачей мне требуется лечение радоновыми водами, не менее двух раз в год! Но ничего — буду отсюда летать в Пятигорск на свои, заработанные в твоём совхозе деньги. Кисть практически зажила, пальцы двигаются — что еще надо для труда? Физическая сила? Так она с возрастом только прибывает!
— Ах, сын дорогой, как ты, вроде башковитый, не поймёшь, что без духовной силы физическая — жалкий пшик, не больше!
— Ладно, папа, не расстраивайся! Сам же не раз говорил, что жизнь порой делает такие неожиданные ходы-зигзаги, что остаётся только удивляться. Считай, что именно так и случилось со мной! В общем, голову тебе морочить не буду: мне надо немного денег, кроме тех, что я должен вернуть бабе Тасе. Если можешь, то одолжи! Вернусь — отдам!
— Откуда вернёшься? Ну-ка, выкладывай!
— Понимаешь, знаешь... — замямлил Анатолий, но отец оборвал:
— А смелее — кишка тонка?
— При чём тут кишка! — уже выпалил сын и продолжил: — Помнишь девушку, с которой я дружил?
— Это такая миловидная, стройная. Соседская?
— Да, отец, она самая!
— И что с ней?
— Отец, ты только, пожалуйста, не ругайся, как говорится, после драки кулаками не машут... Она беременна от меня!
— Беременна, говоришь... И давно? А впрочем, что теперь-то... Дам тебе денег, сколько нужно, лети за своей ненаглядной... Но с жёстким уговором: чтоб всё по-мужски было! Понял?
Вот так, с помощью отца Анатолий и слетал за невестой, якобы беременной, и, получив от совхоза две комнаты, бросился, как в омут с головой, в семейную жизнь. Ему — почти восемнадцать, ей — семнадцать! Естественно — ни о какой регистрации брака ре чи идти не могло. Но он всё-таки, скорей для жены, чем для себя, устроил небольшой торжественный вечер, на который пригласил несколько самых верных друзей и свою любимую классную руководительницу Сивцеву Надежду Михайловну, преподавателя русского языка и литературы, а также директора школы, историка Чернову Таисию Ивановну. Танцуя с ним танго, она вдруг уткнулась головой в его грудь и так, чтобы было слышно только ему, со слезами на глазах произнесла: “Ах, Анатолий, Анатолий, что же ты, имея на плечах такую умную голову, наделал! Мы — весь преподавательский коллектив — возлагали на тебя такие надежды! Ни у кого даже малейшего сомнения не было, что ты станешь известным скульптором!.. А вместо этого ты женишься, причём не по любви... И что тебя теперь ждёт впереди — одному Богу известно! Обидно! До боли в сердце обидно!..” И когда она подняла голову, то он увидел, что по её щеке скользнула слезинка... Но он не нашёл нужных слов, чтобы верно ответить своему любимому наставнику. Поэтому танцевал и дальше, стараясь делать вид, что счастлив, ну, словно в его жизни хоть и должно было в самом деле случиться что-то плохое, но всё-таки судьба рассудила иначе... И долго ещё в его душе слова директора отдавались только ему понятным печальным укором, от которого саднило сердце.
Но самое главное: он жаждал любить страстно, вечно! Пусть безответно, жестоко — до боли, тяжело — до горьких слез, но любить! Поздно вечером, когда на тёмно-синем небосводе одна за другой зажигались звёзды, а полная луна величавой павой выплывала из-за высокой, поросшей хвойным лесом сопки, он в одиночестве, упав на колени и воздев к небу руки, со слезами на глазах молил небеса послать ему настоящую, солнечную любовь. И много раз ему казалось, что он уже любит, любит! Но в итоге получалось, что лишь казалось, и только... В конце концов, так по-настоящему ни в кого не влюбившись, он не вытерпел жизни с опостылевшей женой и подал в суд на развод. Но судьба и тут его подкараулила: председатель районного суда оказался, по крайней мере на словах, ярым коммунистом, причём с большим стажем, и отказал молодому товарищу по партии в разводе, а копию его заявления в суд отправил в первичную организацию, на учёте в которой состоял Иванов. И что тут началось!.. Знакомые по работе, вроде бы нормальные люди, всё понимающие, сами сильно любившие или любящие, но на собрании их как подменили! Они стали крайне принципиальными, заклеймили своего более молодого однопартийца, обвинили его в аморальности и потребовали срочно вернуться в семью.
Так продолжалось несколько мучительно-долгих лет. За это время он сумел вырасти в крупного руководителя, стал вхож во многие высокие кабинеты. И однажды, набравшись смелости, пришёл на приём к первому секретарю райкома. И всё, что мучило, как на духу, ему выложил:
— Уважаемый первый секретарь, у меня личного характера проблемы! Вы уж извините! Конечно, мне понятно, что каждая семья — это ячейка государства, что каждый хороший отец обязан воспитать сына достойным гражданином родного отечества, но я никогда не любил своей жены и не люблю теперь... Женился на ней не по любви, а по долгу. Но так жить больше ну, никак не могу, хоть исключайте из партии — и всё!
На счастье молодого члена партии, умудрённый жизнью первый секретарь оказался настоящим человеком! Выслушав слишком часто от волнения запинающегося коллегу-коммуниста, он сказал:
— Молодой человек! Что вы несёте! Какая ячейка! Какое воспитание! В конце концов, что это за семья такая, в которой не только любви, но и жизни-то нормальной нет! Вы с супругой своими вечными разборками, выяснением отношений из ребёнка инвалида сделаете! А партии нужны здоровые кадры, Вы слышите меня? Здоровые! Подавайте ещё раз заявление в суд... Разведут!
И в самом деле, председатель районного суда в этот раз всего лишь через месяц вынес определение о разводе. Только слишком уж громко, с визгом на весь зал заседания разведённая жена вслед спешно удаляющемуся в совещательную комнату судье кричала: “Он вас купил! Я буду на вас жаловаться! Безобразие!”
6
Это как раз и вспомнилось Анатолию Петровичу в сумрачном уютном зале, наедине с молодой красивой женщиной, к которой он с первой же встречи, когда она с высоко поднятой головой, но всё же не без робости вошла к нему в кабинет, чтобы представиться как новый работник предприятия, скорей интуитивно, чем по небольшому, но все же глубокому жизненному опыту вдруг почувствовал к ней какую-то необъяснимую, светлую-светлую, словно солнечно поющую, нежность... В отличие от него, она имела одно преимущество — женскую глубокую проницательность. И чувствуя, как его неловкая нерешительность, словно по воле свыше, невольно перетекая ей в душу, немного печалит её рассветную душу, для себя уже очень многое решила: “Если он, пусть не говоря ни слова, резко повернётся ко мне и горячо поцелует в губы, я деланно не обижусь, а, скорей всего, отвечу поцелуем...”
Конечно, в данном случае молодой женщиной, оказавшейся в чужом городе, без подруг, без родни, ещё двигала не любовь, а желание быть с тем, кто бы смог понять её и разделить с ней одиночество и страх перед будущим... Но он не повернулся к ней, не поцеловал её, а всё так же, не выпуская пальцев, правда, с едва заметной нежностью сжав их, продолжал смотреть в окно, где поздние вечерние сумерки давно уже сгустились до сине-чёрной темноты, и только в ближнем переулке одиноко горевшая на почерневшем от времени деревянном столбе лампочка выхватывала из тьмы брусовой угол соседнего двухэтажного здания... Вдруг из кухни, позванивая тарелками, жена брата позвала пить чай, и им, немного расстроенным, что они так ничего конкретного друг другу и не сказали, даже не договорились о новой встрече, ничего не оставалось, как подчиниться приглашению. Но это продолжительное молчание вдвоём, как они поймут уже совсем скоро, было для них судьбоносным. Но как? Какой ценой? Во имя чего? Они, конечно, не могли знать.
Но прежде была ещё одна, третья встреча, которая если не всё окончательно расставила по местам в отношении будущей семейной жизни молодого председателя, но заставила его всерьёз отнестись к молодой специалистке. Но у этой встречи имелась предыстория...
Всего два года назад получив строительное образование, он был решением райкома партии отправлен во вновь организованный совхоз на должность заместителя директора по строительству, с целью как можно скорей построить с нуля не только жильё для специалистов, съехавшихся из разных уголков необъятной отчизны, но и практически полностью производственную базу: автогараж, котельную, ремонтные мастерские, картофельное хранилище, кормоцех и многое другое. И вопреки всему, он всего за год успешно справился с поставленной райкомом партии и министерством задачей, которую не могли решить в течение трёх лет.
Таким образом, ему в полной мере удалось зарекомендовать себя перед руководством района и республики не только толковым специалистом-строителем, но и способным, перспективным руководителем-организатором. В итоге Иванов был выдвинут на должность председателя районного объединения “Сельхозхимия”, занимавшегося повышением плодородия совхозных полей. Но и на новом месте он, по духу от природы созидатель, одновременно с увеличением по всему фронту производственных показателей приступил к осуществлению большого строительного плана по укрупнению производственной базы на центральной усадьбе и улучшению трудовых и жизненных, крайне необходимых условий своих работников. На это требовались значительные финансовые ресурсы, оборотных средств не хватало.
С целью получения денег у министерства сельского хозяйства Анатолий Петрович со своим заместителем — главным экономистом Эльзой Ренатовной Ибрагимовой, татаркой средних лет, невысокой, но ладно сложенной, с чёрными волосами, волной спадающими на плечи, с тёмными миндалевидными глазами, той самой, которая приютила новую специалистку на ночь, — направился за рулём своего служебного “уазика” в управление сельского хозяйства, размещавшееся в одном здании с райкомом партии на втором этаже, для отстаивания финансовой строительной сметы. По дороге в разговоре не без волнения гадали, удачной ли окажется их попытка. Но неожиданно, когда приехали, и Анатолий Петрович, выключив двигатель, уже собирался выходить из машины, Эльза Ренатовна положила руку ему на плечо и, глядя в насторожившиеся глаза своего молодого начальника, в лоб спросила:
— Конечно, это дело сугубо ваше личное, но долго ещё будете мыкаться, как неприкаянный, по чужим квартирам?
Анатолий Петрович как раз последнюю неделю ночевал у неё дома, находясь в приятельских отношениях с её мужем Сергеем, и, подумав, что он порядком надоел хозяевам, решительно ответил:
— Ты, Эльза, не переживай! Я сегодня буду ночевать в другом месте!..
— Вот странный человек! Как вы только могли подумать, что нас с мужем стесняете! Да хоть совсем жить переезжайте! Только рады будем!.. А спросила я потому, что негоже руководителю вашего ранга выглядеть в глазах подчинённых, да и начальства тоже, скажу так, вечным студентом!
— Ладно — мимо обиды проехали! Но скажи, что конкретно ты можешь предложить мне именно сейчас?
— Только одно — жениться!
Хорошее предложение! Только жену-то мне нашла?
— А что её искать? Она сама несколько дней назад, словно по воле свыше, пусть нежданно, но, думаю, на ваше счастье прилетела!
— Эльза, уж не нашего ли нового агрохимика ты имеешь в виду?
— Кого ж ещё? Её самую! Тем более что она, я думаю, не могла вам не понравиться! Иначе с чего бы вы, как угорелый, лично возили её в аэропорт за вещами и каким-то прямо-таки волшебным образом умудрились обеспечить отдельным жильём!
— Скрывать не буду — понравилась! Но мало ли кому из женщин я симпатизирую, чьей красотой восхищаюсь! Или ты в самом деле считаешь возможным связать меня брачными узами, так сказать, по рукам и ногам, без чёткого осознания любви к своей половине? Нет, я прекрасно понимаю, что в жизни случается всякое: и брак по расчёту, и брак по необходимости. Но жениться, тем более второй раз, только для того, чтобы иметь надёжный тыл, — это, извини, не в моих правилах. И вообще — сверх моего мужского понимания! Да и потом — она же не меньше, чем на десять лет меня младше! У нас с ней совершенно разные жизненные взгляды, я многое из того, что ей предстоит пережить, давным-давно оставил за плечами, а она, какой бы ни обладала женской проницательностью, как бы не по возрасту ни была мудра, просто не в силах до конца понимать мои слова и мои поступки! В итоге мы будем жить с ней, как на разных планетах, хоть и под одной крышей! Нет, Эльза, пока я, по крайней мере, не полюблю её, даже и думать не хочу о женитьбе, хотя она в самом деле очаровательно мила!
— Что ж, Анатолий Петрович, как говорится, наше дело предложить, ваше — отказаться! Ждите, пока ваше сердце воспылает страстью, может, дождётесь, только как бы поздно не было, ведь наши холостые сотрудники, в том числе и из водителей, да и не только они, с первого дня вокруг неё, образно говоря, роем вьются, свои хвосты, как павлины, распускают!.. Но всё равно я должна вам сообщить, что на вечер пригласила Марию к себе в гости. Надеюсь, что и вы сможете, несмотря на то, что очень уплотнен ваш жизненный график, часок-другой выкроить для общения с нами! Выпьем по рюмке сухого грузинского вина, послушаем итальянскую — вашу любимую! — музыку.
— По такому случаю почему бы не прийти? Приду!
— Будем ждать с нетерпением!
Управление сельского хозяйства района возглавлял Владимир Андреевич Ким, кореец, уроженец Владивостока, но по воле судьбы оказавшейся в Якутии. Был он человеком предпенсионного возраста, слегка полноват, с густой проседью в чёрных, жёстких волосах, всегда аккуратно подстриженных, с узкими азиатскими тёмными глазами, в которых светилась глубокая природная мудрость. Сельское производство он знал прекрасно. В своих подчинённых, в первую очередь, ценил самостоятельность, умение в сложных ситуациях находить неординарные, смелые решения. Приглядевшись к Анатолию Петровичу, Ким по достоинству оценил его волевой напор, стремление решать всё большие и большие производственные задачи, и как бы взял над молодым руководителем отеческую опеку: за успехи хвалил, а если у того случались ошибки, то приглашал в кабинет или даже к себе домой на обед и, стараясь не ущемить самолюбие, с глазу на глаз не только критиковал, но и давал дельные советы, чтобы в будущем на одни и те же грабли не наступать.
И в этот раз предоставленный финансовый план строительства, начатого исключительно по инициативе молодого председателя, полностью поддержал, пообещав дополнительное финансирование получить по линии министерства сельского хозяйства республики. Закончив совещание и отпустив всех специалистов, он попросил Анатолия Петровича задержаться. И когда они остались вдвоём, спросил:
— Будь добр, откровенно ответь: откуда ты черпаешь силы для выполнения всё новых и новых задач, которые, кстати, сверху не спускались, как и затеянное тобой новое строительство?
— Если говорить конкретно о поддержанном вами сегодня плане, то из понимания того, что без укрепления материально-технической базы никакое увеличение объёмов повышения урожайности полей быть не может. А если не заботиться об улучшение бытовых условий работников, то как же без зазрения совести требовать от них, не имеющих возможности нормально отдыхать, не освобождённых от тягостных мыслей за благополучие семьи, трудиться с полной отдачей сил? Никак! Конечно, можно издать соответствующий приказ, но быть уверенным, что он будет исполнен, глупо!.. Говоря проще, как помажешь, так и поедешь!..
— А что — верно мыслишь!
— На то и башка! Ну, да ладно, я поеду!
— Успехов тебе!
— А вам, Владимир Андреевич, прежде всего, — здоровья!
Вернувшись в рабочий кабинет, молодой председатель предупредил секретаря, что будет некоторое время занят. Это значило — никого к нему в кабинет не пропускать, ибо после того, как судьбоносный для предприятия вопрос был успешно решён, он, вспомнив разговор со своим заместителем о новой работнице, решил обдумать его. В голове ровной рекой потекли мысли: “Эльза до разговора со мной не могла не выяснить отношение Марии ко мне, а именно: нравлюсь ли я ей? Но выходит, что, по крайней мере, я для неё — не пустое место... Мне всегда, ещё с юности хотелось создать настоящую семью, которую скрепляла бы не только любовь, но и уважение, а также жертвенность, поскольку без неё супружество превратится, условно говоря, в игру в одни ворота. С первой женой, к сожалению, так и получилось. Как сложится со второй? Можно только предполагать, но уже сейчас я, если разбираюсь в психологии людей, смею думать, что Мария не так проста, как может показаться при первом знакомстве. Несмотря на застенчивость, скромность, ранимость, она обладает, во-первых, сильной волей, во-вторых, является страшной собственницей — своё без боя не отдаст! А вот сможет ли взять чужое — это ещё предстоит выяснить. И ещё она самолюбива, причём очень! Возникает вопрос: “Как я могу — и смогу ли вообще! — все эти качества обратить на пользу семьи?” Однозначно ответить сложно, но надо чётко уяснить, что крепкие супружеские отношения с ней возможны только на основе чести и совестливости. Значит, любая ложь, а тем более измена, может, как взрывной волной, разметать семью безжалостно и без каких-либо надежд на восстановление. Это хорошо! Это то, что мне надо, ибо, требуя от супруга верности, она сама вряд ли когда изменит... И какой же вывод я должен сделать? Конечно, как обжегшийся кипятком, не дуть с оглядкой на холодную воду, но и бросаться, словно в омут, с головой в новые супружеские отношения спешить не стоит. Как уже не раз бывало, предоставлю времени расставить все точки, оно не ошибётся...”
Приняв такое решение, Анатолий Петрович посмотрел на ручные часы — они показывали шесть часов вечера. И с лёгким сердцем он вышел из кабинета, чтобы по дороге к Эльзе на званый ужин заехать в магазин за бутылкой сухого вина и фруктами. Муж её Сергей уже давно работал в геологической организации водителем-дальнобойщиком, возил по зимнику на буровые необходимые грузы: цемент, строительные материалы, продукты питания, запасные части, трубы и т. п. Как передовик производства, он получил трёхкомнатную квартиру в пригородном посёлке, в котором Анатолий Петрович выхлопотал у своего товарища жилплощадь для нового агрохимика. Когда он приехал на ужин, то Мария уже вовсю помогала хозяйке накрывать на стол. На ней было лёгкое светло-синее платье с глубоким вырезом на груди, которое делало её ещё стройней, ещё обворожительней... И в первый раз молодой председатель посмотрел на неё с нескрываемым интересом, словно хотел снять с души по отношению к молодой женщине последние скрепы сомнений. Вечер уже потому удался, что Сергей, действительно, привёз из отпуска новую пластинку лауреатов престижного конкурса эстрадных певцов, проходившего ежегодно в итальянском городе Сан-Ремо, и из динамика, завораживая, лилась мелодичная музыка и такие красивые голоса, что, слушая их, хотелось совершать что-то вечное, возвышенное.
После ужина выяснилось, что у Марии дорожная сумка заполнена под самую молнию какими-то вещами. Анатолий Петрович, не раздумывая, вдохновляемый более чем красноречивым взглядом Эльзы, вызвался помочь... Когда они вышли на улицу, то вечерние сумерки сгустились до синей темноты. И хотя прогревшийся за день воздух только начал остывать, то ли от выпитого вина, то ли от хорошего настроения, но дышалось всей грудью легко. В высоком небе, словно птенцы из яиц, выклёвывались одна за другой звёзды и, серебряно лучась, лили свой вечный серебряный свет волна за волной на землю, делая каждый предмет таинственным... Иногда одна из них срывалась и, в полёте к земле сгорев дотла, грустно гасла. Самое время загадывать какое-нибудь заветное желание. И Анатолий Петрович хотел предложить своей спутнице это тотчас и сделать с надеждой, что она загадает на него, но уж эти северные вездесущие, неотступные комары — они, в недвижном воздухе, противно зудя и зудя, набросились на молодых людей с таким остервенением, так воинственно, что ничего не оставалось, как только попросить Марию, которая сама от гнуса с большим трудом отбивалась веткой-лапником, отломанной у пушистой ели, ускорить шаг...
— Конечно, пойдёмте быстрее, зачем будем насекомых своей кровью кормить! — сразу согласилась она. — А ещё лучше — побежим! — И молодые люди, словно дети, с ходу воодушевлённо перешли на бег. Быстро преодолев несколько сот метров по освещённой фонарями улице, с пыла вбежали по деревянной лестнице, скрипучей, довольно старой, с истёртыми ступенями, на второй этаж. В тесной прихожей Анатолий Петрович поставил сумку на пол и уже собрался откланяться, как Мария подошла к нему так близко, что он услышал её частое, взволнованное дыхание, и, глядя снизу на него своими бездонными глазами, неожиданно тихим-тихим голосом, словно неуверенно, промолвила:
— Извините, но я не хочу, чтобы вы уходили!..
— Анатолий Петрович, явно не ожидавший такого поворота событий, не то, чтобы растерялся, но сразу не мог сообразить, как поступить. Спросить о причине женской просьбы было бы крайне неуместно. И он просто, ничего не говоря, словно подчиняясь воле свыше, снял лёгкую брезентовую куртку, повесил на вешалку и вслед за Марией прошёл на кухню, где, ещё до конца не осознавая, что же всё-таки произошло, молча сел на табурет, скрестив на коленях руки. Впервые в своей жизни он, уже успевший привыкнуть повелевать судьбами многих людей, не мог распорядиться собой, словно перед ним распахнулась такая светоносная, ослепительная, но неизвестная дорога, ступить на которую было необходимо, но уверенности в правильности этого пути почему-то не прибывало...
— Продолжая в душе находиться словно в подвешенном состоянии — между небом и землей, — он даже не заметил, как Мария вышла в гостиную. Но через несколько минут услышал шелест разворачиваемой простыни — и понял, что новая хозяйка стелет постель. И вдруг вопросительно подумал: “Интересно — на двоих?.. А, может, всё-таки мне предложит лечь на полу, разложив для этого какой-нибудь матрас?.” Но когда по её едва слышному зову он вошёл в комнату, одновременно являвшуюся ещё и спальней, то не без лёгкого удивления увидел разложенный диван с двумя большими пуховыми подушками, которые, видать, она привезла из родительского дома в одном из здоровенных чемоданов.
— Проснувшись на поздней заре, яркий свет которой ломился мощными золотистыми потоками в окно, он сразу не мог сообразить где находится. Но увидев свою одежду, аккуратно, по-женски, сложенную на стуле, вспомнил всё — и вчерашнюю растерянность, и разделённую, сладостную страсть ночной любви с её жаркими словами нежности, с его пылкими поцелуями, которыми он часто, с придыханием и лёгким стоном, словно страшно истосковавшийся по женскому телу, покрывал её матово светящееся в полумраке, прекрасное, немного стыдливое лицо. По шуму из кухни он понял, что Мария готовит завтрак. “Хорошо! — подумал он. — Силы подкрепить не помешает!” И вдруг чуть не вскочил на ноги, ибо понял, что она готовит именно ему и только ему! Но кому — сожителю, любовнику, а может, будущему мужу?.. А поскольку ответить на этот вопрос в тот момент он не мог, у него на душе стало так неуютно, так печально, словно вдруг попал в заколдованный круг, выйти из которого уже было не в его мужской власти. Тем не менее, надо было вставать! А главное — решать, что делать дальше, а главное — как жить!.. И, вновь надеясь на его величество Время, которое обязательно всё, как всегда, словно по команде свыше, расставит по своим местам, даст ответ на любой, даже самый, казалось бы, неразрешимый вопрос, он, поднявшись, быстро оделся. С нарочитой лёгкостью поприветствовал Марию, но, словно нашкодивший кот, стараясь прямо не смотреть ей в глаза. За завтраком больше молчали, чем говорили. Так в то утро и расстались, как будто и не встречались вообще! Но ведь чуткое сердце не обманешь, беспристрастную судьбу не переиграешь!..
7
— Так исторически сложилось, что якуты, принадлежащие к одной из многочисленных ветвей тюркского дерева, как и татары, издревле являлись прирожденными скотоводами-кочевниками и охотниками. В вынужденных поисках прокорма всё увеличивающегося поголовья лошадей и коров, они, ведя частые войны с коренными племенами, на протяжение многих веков продвигались из южных степей, ныне в основном заселённых монголами, на север, в сторону сурового Ледовитого океана. Однако достигнув тундры лишь с моховым растительным покровом, вынуждены были большей частью в центральных землях восточной Сибири перейти на оседлый образ жизни. В результате этого обширные южные границы новых владений остались малонаселёнными. В Ленском районе число якутов составляло к началу восьмидесятых годов прошлого столетия не больше шести процентов от общей людской численности. Жили они обособленно в селениях (наслегах), порой находящихся друг от друга за добрую сотню вёрст и обычно располагавшихся на берегах больших и малых рек, текущих среди вековой дремучей тайги, очень богатой разнообразной съедобной птицей: рябчик, куропатка, тетерев, глухарь, и пушным зверьём: соболь, белка, медведь, волк, лисица, горностай.
За многие века, несмотря на извечно кочевой, как бы разрозненный образ жизни одной нации, сложенные в якутском народе многочисленные предания и сказания, были и небылицы, постоянно пополняясь всё новыми и новыми яркими образами, рождаемыми богатым воображением, примечательными историями, сведённые воедино, получили название “Олонхо”. Это самое главное духовное богатство якутов. Каким бы малочисленным ни был наслег, свято и бережно хранилось в нём народное предание, передаваясь из поколения в поколение слово в слово. Оно передавалось сначала устно, а потом и письменно. Наизусть знающие и исполняющие его на обрядовых праздниках и торжествах люди стали называться звонко олонхоустами. Они пользовались в народе глубоким уважением и достойным почётом, как старинные русские седовласые баяны.
Самый главный и, пожалуй, единственный праздник древнего народа, в полной мере выражающий его душевные чаяния, надежды на будущее, исполненный глубокой благодарности за данную свыше по воле Солнца жизнь, является Ысыах, то есть якутский Новый год. Он знаменует желанное наступление после страх какой суровой, беспримерно продолжительной зимы долгожданного, благодатного тёплого лета. Поры, когда пребывавшая в морозной спячке величественная природа во всём своём неповторимом многообразии просыпается и, возвещая об этом на всю тайгу пронзительными, трубными кличами сохатых, охваченных любовной страстью, звонкоголосым пением вдохновлённых солнечным светом, счастливых до упоения чижей и синиц, расцветает белой кипенью черёмух, розовым пламенем рябин и боярышника, дружным всходом и словно враз пошедшей в рост изумрудной травой.
И, конечно, эта пора является великим возвращением к своим родным гнездовьям, потаённо устроенным в густых, высоких камышах неисчислимых лесных иссиня-голубых озер, неутомимо питаемых подземными ключами, всевозможной водоплавающей дичи: уток, гусей, лебедей, нежно названных якутами на свой лад стерхами за их царственный, гордый, неописуемо красивый вид! Порой сколько бы ни стоял с наступлением вечера — хоть до самого утра! — со вскинутой головой в сумеречную, почти безоблачную высь, всё видишь, как, оглашая небо подбадривающим курлыканьем вожака, то выстроившись в клин, то вытянувшись в нитку, прошивая, словно иголка ткань, влажные облака, тянутся и тянутся на суровый тундровый Север птицы, чтобы дать жизнь потомству. И от сознания, что нет на свете такой силы, которая могла бы их остановить, душу невольно охватывает жизнеутверждающий восторг!
Вплоть до Великой Отечественной войны свой главный праздник Ысыах якуты, с приглашением многочисленных гостей из числа других национальностей, к тому времени проживавших на неоглядных просторах, проводили в чётко определённый срок: двадцать первого июня. Но поскольку эта дата совпала с началом трагедии всего советского народа, то было принято решение о переносе столь значительного праздника на более поздний день, как правило, являющийся выходным, в пограничное время между окончанием посевных работ и началом проведения сенокоса — самой ответственной для якутов страды, ибо за этот период, крайне сжатый по срокам погодными условиями, необходимо было заготовить, по сути, если не единственного, то точно основного травного корма аж на целых десять ледяных да вьюжных месяцев!
Едва большевики пришли в стране к власти, они спешно, словно под ногами земля горела, в одном ряду с такими многообещающими, греющими душу простым людям лозунговыми декретами, как “Власть — Советам!”, “Фабрики — рабочим!” и “Земля — крестьянам!”, издали и другие, в том числе и ставящие веру в Христа вне Закона, а Его учение объявили мракобесием, подлежащим немедленному, тотальному истреблению! Те, кто при царе были “ничем”, при новой власти в одночасье стали “всем” и, словно отродясь не являлись сыновьями и внуками глубоко верующих в Бога людей и сами с детских лет со слезами умиления и надежды на глазах не молились Ему, вдруг, будто ополоумев, отреклись, нет, предали свои духовные начала! И прицепив к груди алый бант, нахлобучив на голову шлем, шибко напоминавший дурацкий колпак, пошитый из грубого серого сукна с острым верхом, с длинными ушами, с матерчатой красной звездой, объявив себя закоренелыми атеистами, при помощи пули и штыка рьяно приступили к исполнению спускаемых сверху антихристами директив.
Служители церкви, попы, дьяконы, протоиереи, монахи, в лучшем случае, изгонялись из храмов, в худшем — ссылались на Север или вообще без суда и следствия расстреливались как враждебные идеалам революции, чуждые народу элементы! Сами храмы перво-наперво лишались своего, дорогого каждой истинно православной душе малинового звона-голоса, зовущего к заутрене и к вечерне: с белокаменных колоколен с богохульными криками срывались и сбрасывались колокола, многие из которых при ударе об землю раскалывались на части. Та же жестокая участь постигала и золочёные кресты, дотоле устремлённые в небесную высь, как бы соединяющие нас со Всевышним. Затем новоявленные атеисты приступали к сносу и самих храмов до самых фундаментов, чтобы те зарастали бурьяном забвения... Словно и впрямь надеялись, что если с глаз долой, то и из сердца вон!.. А в некоторых, уцелевших от сноса, они специально, в назидательную насмешку, как им казалось, назло врагам революции, а на самом-то деле — своему прошлому, содержали скот: коров, овец, баранов, а то и вовсе свиней! И быть не может, чтобы лики святых при виде сотворённого кощунства до горьких слёз не содрогались на настенных фресках, не тронутых, но с чудовищно коварной целью: мол, смотрите во все глаза, чем обернулась ваша так называемая подвижническая, исполненная верного служения своему Богу жизнь. Но, надо верить, плакали святые больше всего не от ужасающего вида варварских бесчинств, а от глубокого жалостливого предчувствия, что больно уж жестокая, но праведная кара в будущем непременно постигнет этих ополоумевших устроителей, по собственной воле ставших заложниками своего насквозь несмываемо пропитанного кровью родных братьев, сестёр и даже родителей краснозвёздного выбора!
Этим самым рьяным, самым беспощадным слугам большевиков, вместо народной власти установившим самый что ни на есть тоталитарный режим, по темноте душевной никак не могло прийти в голову, что любой человек без веры представляет собой некое подобие животного! Не больше, не меньше! И не кто-нибудь другой, а они сами, порой ценой своей пролитой крови, подтверждали это сначала на фронтах гражданской, а потом и Великой Отечественной войны, защищая завоевания революции, то есть глубоко веря в неё, как потом и в коммунизм, в эту самую безнравственную, фантастическую заумь, в общем-то направленную если не на уничтожение всего человечества, то на отбрасывание его, в лучшем случае, в мрачное, невежественное Средневековье! Так какие же они, мать твою, эти, по сути, обманутые, более того — преданные своими кровожадными вдохновителями, провозгласившими себя преемниками марксистского учения, разрушители доброго старого ради призрачного миража сознания, атеисты? Никакие! И единственное, что по прошествии многих лет можно по доброте душевной сделать, это чисто по-человечески глубоко пожалеть их...
Всё-таки коммунисты, как ни старались, какие силы ни привлекали, так и не смогли вытравить из народной памяти крепко осевшую на генетическом уровне веру в Христа. Она в основной народной массе, причём не только старожилов, но и молодых людей, принявших её от родителей, ушла, скажем так, в глубокое подполье. Втайне продолжали твориться Таинства Крещения, Причастия, даже Венчания. Может быть, это и спасло от запрета проведения таких, уходящих корнями в века народных праздников, как знаменитая русская Масленица и не менее эпохальный якутский Ысыах. Более того, последний даже получил государственный статус. С тех пор подготовка к нему и само проведение были взяты под контроль советскими и партийными органами.
В самой середине июня Анатолий Петрович был вызван в райисполком к руководителю организационного отдела Инне Ивановне Зыкиной, женщине средних лет, одетой в тёмно-синий костюм, очень шедший к её голубым глазам, статной, с крашенными в каштановый цвет волосами, туго заколотыми на затылке, с прямым, строгим взглядом и хорошо поставленным начальственным голосом. От неё он узнал, что его как руководителя районного уровня распоряжением председателя исполкома назначили представителем на Ысыахе в Наторе. Это известие не могло его не обрадовать... Во-первых, тем, что он, являясь одним из самых молодых руководителей, не был отправлен за двести километров в другой конец района, куда из-за бездорожья можно было добраться лишь верхом на лошади, а по этой причине и выезжать пришлось бы не менее чем за неделю до праздника. Во-вторых, с наслегом Натора, а главное — с его трудолюбивым народом он был знаком не понаслышке, многих людей знал в лицо, с некоторыми даже находился в крепкой дружбе, поскольку сам в юности увлекался таёжным промыслом. В основном это были охотники, добывающие соболей, чей пушистый мех с чёрно-серебристым отливом, а при резком проведении по нему ребром ладони сыплющий искрами, считался самым ценным. В далёкую старину он широко использовался для пошива и украшения мужской одежды, а со временем как-то его применение повернулось в женскую сторону. Из него шили прекрасные шапки, воротники, а те мужчины, что были очень состоятельными, из тщательно выделанных дорогостоящих шкурок заказывали опытным мастерам для своих жён, да и — чего греха таить! — и любовниц целые шубы, стоимостью, равной цене новых “Жигулей”!
Натора, в отличие от других наслегов, находилась не на самом берегу Лены, а в километровом удалении от неё, на огромном, словно вставленном, как стекла в очки, в огромную лесную оправу аласе. При этом только треть площади его была занята жилыми домами, хозяйственными постройками, а остальная — картофельными посадками. Натора являлась производственной бригадой Нюйского отделения, до центральной усадьбы которого было всего-то семь с небольшим километров, но в связи с тем, что она располагалась на одном с райцентром, противоположном, левом, если считать по нижнему течению, берегу, то добраться до неё было непросто из-за необходимости преодоления речной преграды. С целью установления беспрерывного сообщения руководством совхоза для отделения была закуплена в Жатайском судостроительном заводе самоходная баржа водоизмещением в пятьдесят тонн, с откидывающейся при помощи ручной лебёдки носовой аппарелью. Это позволяло различной сельскохозяйственной технике — самосвалам, бензовозам, тракторам — при перевозке загружаться и выгружаться своим ходом. Имелись в бригаде и в отделении и моторные лодки, которые обычно использовались руководством и специалистами: агрономами, ветврачами, механиками, электриками...
— Инна Ивановна, извините, но мне не совсем понятно, что же я как представитель райисполкома должен делать на Ысыахе? — перед тем, как поставить вою подпись на распоряжении, несколько сконфуженно и вместе с тем весьма вежливо спросил Анатолий Петрович.
— Как что? — вопросом на вопрос недоумённо, резко повысив голос до вибрирующего звона, ответила начальница отдела. — Неужели вам никогда прежде не приходилось быть на таком большом празднике?
— Почему же? Приходилось, и не раз! Только в качестве любопытного зрителя и лишь в далёкой ранней юности!
— Понятно, понятно!.. — И, словно вспомнив что-то очень важное, она воскликнула: — Вы же у нас пишущий руководитель, как известно, даже широко печатаетесь в районной и республиканской газетах! Так вот, заранее подготовьте соответствующую праздничную речь, с трибуны прочитайте её, нет, лучше произнесите! Ну и, конечно, не забудьте от имени председателя исполкома, уважаемого Сергея Викторовича Чёрного, поздравить наторинцев с их самым большим праздником! Теперь, надеюсь, ваша ответственная миссия ясна? Или всё же нет? Так спрашивайте!
— Инна Ивановна, после вашего столь доходчивого объяснения поставленной передо мной задачи остаётся лишь исполнить её!
— Вот и хорошо! Действуйте!
В тот день погода выдалась на славу: прошедший ночью грозовой дождь к обеду напоминал о себе лишь высыхающими прямо на глазах лужами, стоявшими между тротуаров и растущего вдоль них сосняка в земляных выемках с буро-жёлтой хвоей, опавшей ещё прошлой осенью, да прохладной воздушной свежестью, позволявшей всей грудью глубоко и свободно дышать. Зато высоко в небе, словно вымытом до блеска мощными дождевыми струями, светло-чистая лазурь в ярких лучах невозмутимого, будто заступившего на строгий вековой пост, золотого солнца светилась внутренним, каким-то удивительно радостным, мягким светом. Почти недвижными казались и редкие перистые облака. Если бы не лёгкая тень одного из них, приятно скользившая по лицу, то можно было и вовсе подумать, что они застыли на месте... То ли от созерцания небесного пейзажа, то ли ив самом деле для Анатолия Петровича ранняя юность оказалась лучшей порой в его набравшей полный ход жизни, он вместо того, чтобы возвращаться в “Сельхозхимию”, уединившись в небольшом сквере и сев поудобней на красную скамейку, вспомнил своё первое посещение Наторы. Оно тоже пришлось на лето.
Отец Анатолия Петровича, Пётр Борисович, в то время в качестве управляющего возглавлявший Нюйское отделение совхоза “Ленский”, отправляясь с целью проверки хода заготовки сена в заречную бригаду, решил взять с собой и сына, который, несмотря на выходной день, собирался вместе со старшей сестрой Натальей идти на прополку капусты. “Пусть хоть немного передохнёт, отвлечётся от тяжкой — на тридцатиградусной жаре, да ещё и внаклонку! — работы. И расширение кругозора только на пользу пойдёт”, — душевно подумал о сыне отец. И был совершенно прав, ибо вместе с супругой наделил наследника такой неугомонной, такой целеустремленной натурой, что порученное дело тот старался выполнить всегда намного быстрей и обязательно лучше других! Как будто каждый раз был одержим целью разрешить — не больше не меньше! — сам извечный шекспировский вопрос: “Быть или не быть?..” И конечно, в таком случае, ради заботы о его здоровье без надуманного или необходимого удержу было не обойтись.
Через Лену переплыли на дюралевой старой, видавшей виды “казанке”, но с новым подвесным мотором “Вихрь”, хорошо отлаженным и потому гудящим стройно и мощно, как истребитель на взлёте. Это позволило величественную реку при почти полном безветрии, с распахнутыми широко водными и небесными просторами, пересечь за несколько минут и помчаться вдоль противоположного крутого, почти обрывистого берега, густо поросшего хвойным лесом, местами перемешанным березняком, как волнистые световые пятна выделявшимся на сплошном зелёном фоне лиственниц и сосен. Яркое солнце слепило глаза, из-за чего их приходилось щурить, ржаные волосы трепались, путались от ровного ветра, вызванного скоростью... От панорамного природного, по-северному сурового, но в то же время и необычайно красивого пейзажа, все полней и полней разворачивавшегося перед восхищённым взором, трепетно замирала душа. Всё сильней казалось, что ещё немного — и она, как белоснежная чайка, взмоет ввысь!
Ещё издали Анатолий заметил на берегу, у понтонного причала, накрепко пришвартованного на период навигации, стоящий тёмно-зелёный мотоцикл “Урал” с коляской, а рядом с ним — человека, из-под руки смотревшего в их сторону. Это был Капитон Архипович Ощепков, бригадир отделения, мужчина чистой якутской крови, ростом под два метра, с жёсткими, как конская грива, чёрными, коротко стриженными волосами, с большим круглым, смуглым лицом, на котором светились доброжелательностью узкие, как щёлочки между рассохшимися половицами, азиатские глаза. Полная верхняя губа и тонкая — нижняя одновременно говорили о сильной воле и добром, степенном характере. Одет он был, несмотря на жару, в чёрные брюки и клетчатую синюю рубаху с длинными рукавами и застегнутым наглухо воротом.
Метров за двадцать моторист заглушил “Вихрь” — и “казанка”, теряя скорость, прошуршав дюралевым, килевым днищем о донный песок, форштевнем уткнулась в галечный берег. Отец и Анатолий, друг за другом проворно выскочив из лодки, пошли навстречу бригадиру, приветливо и широко улыбающемуся им, как близко знакомым людям.
— Здравствуйте, уважаемый Пётр Борисович! — первым тепло поприветствовал он своего непосредственного начальника.
— И тебе не хворать, Архипович! — своеобразно поздоровался отец, с недюжинной силой пожимая протянутую потную руку.
— А это кто с тобой, такой рыжий, конопатый, словно обцелованный нашими щедрыми, горячими якутскими лучами летнего солнца?!
— Мой старший сын, Анатолий!
— Вот как! Ну, и тебя, молодой человек, привечаю! — задорно сказал Капитон Архипович. — Устраивайся на заднем сидении, буду рад показать наши исконные земли и познакомить тебя со своим домом!
Отец сел в люльку, натянул до плеч защищающий от пыли чёрный брезентовый кожух. Управляющий одним резким нажатием на рычаг стартёра завёл мотоцикл, привычно переметнул через него ногу, и они стали по вырытому бульдозером в крутом прибрежном обрыве пологому спуску-подъёму двигаться вверх. На самом выезде, откуда уже открывался вид на довольно длинный алас, Анатолий вдруг, не веря своим глазам, увидел справа по ходу лежащий на боку в тени густого ельника морской моторный баркас с крутыми носовыми и кормовыми обводами, тот самый, который два года назад впервые пришёл за каким-то грузом из Наторы в Нюю. В это время Анатолий с друзьями по школе купался в прибрежных водах и загорал на зернистом песке... То ли потому, что с детских лет мечталось о море, то ли из-за желания каким-то способом уже здесь, на величественной сибирской реке, словно громадным мечом разрубающей бескрайнюю Сибирь пополам, обзавестись пусть небольшим, но своим судёнышком, только с тех пор мальчишечья душа потеряла покой... И как могло быть иначе, если этот баркас отвечал всем тогдашним желаниям, родившимся благодаря романтическому юному воображению.
Поскольку воплотить их в жизнь не было никакой возможности, то оставалось вместо ночного сна порой аж до самого рассвета, мысленно устроив на корме баркаса смотровую площадку со штурвалом, в центре установив мачту с реей и прикреплённым к ней парусом, пошитым из списанной в совхозе мешковины, бороздить с друзьями-одноклассниками так же, как и он, бредившими морем, речные просторы, в ветреную погоду вскипавшие пенными метровыми волнами! А когда воображение раскалялось до предела, то мнилось, что, взяв на абордаж пиратское судно и в жестоком бою одержав победу, в трюме вместе с несметными богатствами обнаружилась взятая в плен красавица. Она, конечно же, сразу влюблялась в своего спасителя, и он, вернувшись из плавания, её, посланную словно по воле самих небес, в качестве суженой вводил в свой дом! Эти навязчивые мечты и радовали, и мучили юную душу. Какие в большей степени — Анатолий сказать бы не мог, но если бы пришлось выбирать, то он, не задумываясь, однозначно предпочёл бы страдание — настолько порой оно было сладостным...
“И вот предмет моих морских, всего двухлетней давности мечтаний без дела, в самый разгар навигации, можно сказать, бесхозно валяется на суше! — радостно подумал Анатолий. — Фантастика! Чудеса! Но факт, причём неоспоримый! Может быть, даже позволяющий воплотить в жизнь мечты, так часто лишавшие меня по ночам сна и покоя? Чем чёрт не шутит! Только надо попробовать каким-то образом с разрешения совхозного руководства перевести баркас в Нюю, чтобы, не теряя ни дня, приступить к его оборудованию под желанный парусник... Проблем с этим быть не должно, ибо судно, если судить по разобранному двигателю и нескольким пробоинам в борту, было списано”.
Занятый этими вспыхнувшими, как порох, светлыми мыслями, которым, забегая вперёд, по очень серьёзной причине не удалось обратиться в солнечную реальность, Анатолий и въехал в наслег. Он представлял собой почти правильный прямоугольник, вдоль и поперёк разрезанный двумя рядами сквозных улиц с рубленными в лапу из сосновых брёвен однотипными домами под шиферными крышами, с той только разницей, что одни были большими, другие — нет... В каждом дворе виднелись хозяйственные постройки, в одних, для сохранения тепла обмазанных со всех сторон коровьим навозом, в зимний период содержался скот, а в дощатых, с многочисленными щелями, хранились ещё ранней весной заготовленные дрова. Останавливаться в наслеге не стали, а проехав по улице Центральной, единственной, где дорожное полотно было покрыто речным гравием, мимо зданий клуба и промышленного магазина, стоящих друг против друга, и по пыльной, полевой дороге, петляющей между картофельными посадками, прибыли на ферму. Отец в сопровождении бригадира хозяйским глазом осмотрел её и, сделав несколько строгих замечаний в отношении ремонтных работ, которые необходимо было завершить к началу зимне-стойлового содержания крупного рогатого скота, распорядился ехать на покосы.
Теперь дорога как нырнула под кроны раскидистых лиственниц и тополей, так и с добрых два, а то и три километра проходила в густой тени вековых деревьев. Это препятствовало солнечной жаре проникать между разлапистых веток, и в своеобразном хвойно-лиственном туннеле сохранялась утренняя прохлада, благодаря которой стало остывать распаренное на солнце тело, забывалась жажда. Сенокосные угодья, едва выехали из леса, открылись как-то сразу во всю ширь и глубину не менее, чем на десять километров, протянувшись рядом с берегом Лены, а порой и впритык подступая к нему. Управляющий, свернув с дороги, по краю аласа, на котором трава была давно скошена и заскирдована, погнал мотоцикл прямо к полевому стану, по-хозяйски разбитому рядом с крутым речным берегом в тени обширных крон вековых сосен, в солнечном свете могучими стволами переливающихся светлой медью...
С заднего сиденья, как со смотровой площадки, Анатолию было хорошо видно, что сенокосные работы, развернутые на всех угодьях, шли полным ходом! Конными сенокосилками, двигавшимися кругом строго по своему загону, скашивалось густое разнотравье, алеющее дружно и ярко расцветшим иван-чаем. Высохшее и собранное в длинные, объёмные валки сено не копнилось, а сразу грузилось на конные волокуши, сделанные из тонких стволов молодого березняка, и подвозилось к месту стогования в центре самого большого аласа. В горячем воздухе, едва заметно колыхающемся прозрачным маревом, остро пахло чабрецом и мятой. Все рабочие были, как на подбор, статные, жилистые мужики, одетые в светлые широкие штаны и просторные рубахи с длинными рукавами, с головами, во избежание получения солнечного удара, повязанными по самые брови белыми ситцевыми платками. Но когда подъехали к стану, то Анатолий увидел и двух молодых и одну пожилую женщин-якуток, сосредоточено занятых приготовлением обеда.
Отец в сопровождении управляющего, что-то на ходу ему доказательно говорящему, направился с обходом всех звеньев. Следовать за ним, с головой ушедшим в сенозаготовительный процесс, могла значить только одно: мешать. И Анатолий по извилистой, узкой тропинке, змейкой вьющейся в густом пырее, осторожно спустился с крутояра к Лене, величаво несущей свои светло-зелёные воды к далёкому океану, с каждой сотней километров всё расширяясь до того, что при впадении в море Лаптевых устье реки достигало такой ширины, что с одного берега не было видно другого! Приглядев подходящий, сухой камень, Анатолий присел на него и, зачёрпывая пригоршнями прохладную, чистую, как горный хрусталь, струйчатую воду, первым делом смыл с разгоряченного лица липкий пот. Потом лёг на живот, упёрся руками в камень и прямо из реки с жадностью — до ломоты зубовной — утолил жажду...
И сразу стало настолько легче дышать, а разгоряченное тело так расслабляюще остыло, что расхотелось возвращаться. Но понимая, что его в любой момент может хватиться отец, недовольно вздохнув, он медленно, словно ноги налились свинцом, одолел подъём и, сев под широкую сень раскидистой берёзы, стал смотреть по сторонам, почти ничего не видя, ибо перед мысленным взором вновь всплыл, как со дна морской пучины, заветный баркас. Душа нетерпеливо, словно в ожидании доброй вести, сжалась, требуя немедленного действия, и, будь его воля, он тотчас занялся бы всеми работами, завершение которых позволило бы на предмете своей по-юному дерзкой мечты отправиться в первое, десятки, нет, сотни раз обдуманное до самых мелочей плавание! Вдруг Анатолий, сразу и не поняв, что наяву, взглядом сквозь плотную зелень лесной стены выхватил что-то белое-белое, очень похожее на парус.
Напряг зрение и обрадованно понял: да это же заросли черемухи, видать, совсем недавно зацветшей в полную силу! Ещё не сознавая, зачем, неодолимо влекомый лишь тонким, глубоким чувством природной красоты, вскочил на ноги и прямиком зашагал на противоположную сторону аласа. На пути встречались островки-загоны с ещё не скошенной, высотой не меньше, чем по пояс, густой, пряно пахнущей травой. С сожалением сминая её, Анатолий слышал, как разбуженные зноем комары, противно и нудно зудя, за спиной тучей поднимались в воздух. Словно мстя за то, что их потревожили, роем кружились вокруг лица, так и норовя впиться в него своими тонкими, кровожадными хоботками. Пришлось спешно, захватив в пучок наиболее высокий осот, вырвать его с корнями и, энергично махая им вокруг себя, хлеща по плечам и груди, разгонять надоед ливых насекомых! Не дойдя метров десяти до черёмуховых зарослей, Анатолий остановился, чтобы как бы со стороны всласть налюбоваться небольшими цветками с нежнобархатными лепестками, со светло-желтоватыми пестиками, буквально сплошь раскрывшимися на каждой упругой, налитой свежими подземными соками ветке.
От черёмуховых кустов невидимыми волнами исходил такой приятно-терпкий, густой запах, что, войдя в заросли, Анатолий лицом, как в перину, зарылся в цветы, с жадностью стал вдыхать и вдыхать волшебный аромат всеми лёгкими. В голове, от набравшего силу зноя ставшей чугунной, то ли от лёгкого хмеля, то ли от чувства соприкосновения с прекрасным, переполнявшим душу, разливались тонкие, словно колокольчиковые, звоны... Вдруг вспомнилась дорогая мать, так любившая цветы, сама каждое лето на грядках, разбитых во дворе, растившая их, а к началу учебного года, первого сентября бесплатно раздававшая плоды своего вдохновенного труда, в которых оставалась частичка её доброй, жизнелюбивой души, всем папам и мамам, чьи счастливые детишки шли в первый класс. Как было бы хорошо наломать охапку душистой черёмухи, чтобы подарить матери! — подумал Анатолий. Но добрые душевные начала взяли верх, и он, ещё раз обведя восхищённым взглядом удивительные заросли, повернулся и зашагал обратно к стану.
На подходе он увидел отца с управляющим бригады, о чем-то беседующих, живо жестикулируя руками. По их улыбающимся лицам можно было понять, что они оба остались довольны и встречами-разговорами с рабочими, и набравшими высокий темп сенозаготовительными работами. Все сели в мотоцикл и вернулись в наслег, где Капитон Архипович, свернув с Центральной улицы в какой-то узкий глухой проулок, остановил своего стального коня у самой калитки обширного, обнесённого дощатым забором двора, в глубине которого стоял бревенчатый, довольно большой дом с двухскатной крышей, в отличие от других не шиферной, а тесовой. Заглушив мотор, он обернулся к Анатолию, всё ещё сидящему на заднем сиденье, и весело произнёс тёплым голосом:
— А здесь в доме-пятистенке со своей большой-пребольшой семьёй живу я! Не стесняйся, проходи! Дорогим гостем будешь!
— Спасибо!
— Благодарить будешь потом, когда силы подкрепишь! Небось, жара притомила, вон как сегодня прямо с утра нещадно палит!
— Есть маленько!
— То-то!
Отец, ещё больше загоревший, отчего белые зубы на фоне почти шоколадного лица при улыбке влажно блестели, в терпеливом ожидании сына стоял у раскрытой калитки, и едва тот слез с седла, уверенно прошёл в дом. Анатолий последовал следом, но лишь переступил высокий порог, невольно остановился — настолько внутреннее устройство показалось ему необычным. Высокие стены были не оштукатурены, а, срубленные из сосновых бревен, лишь ровно окантованы с внутренней стороны топором и гладко обработаны рубанком. Пазы между ними плотники проконопатили так плотно и умело, что природный утеплитель — густой, когда-то зелёный, а теперь высохший, тёмно-серый, сдавленный тяжестью брёвен, — мох даже в редких местах не топорщился. В силу того, что потолок из обрезных плах-“сороковок” был устроен не вровень с балками-матицами, а постелен сверху, они казались очищенными мамонтовыми рёбрами, только не круглыми, а прямыми и квадратными в сечении. Дом был на несколько комнат разной площади разделён перегородками, невысокими, чуть выше человеческого роста, и сделанными из строганых тесин, без каких-либо дверей, но с проёмами, занавешенными узкими шторками из грубой синей ткани. Обычным был лишь пол, и то только потому, что был густо покрашен коричневой краской. Сами же широкие и толстые половицы в прошлом, видимо, являлись обшивкой какой-то деревянной старой баржи, скорей всего, выброшенной в непогоду на берег да так на нём и оставшейся...
Обедали в самой большой комнате, одновременно являющейся кухней и гостиной. В самом центре, но ближе к стене, добрую треть площади занимал прямоугольный стол, аккуратно застеленный клетчатой светло-голубой клеёнкой, стулья заменяли длинные, грубо сколоченные лавки. В правом углу от входа возвышалась сложенная из кирпича-сырца печь с чугунной плитой, естественно, в летнее время не топившаяся, но до первых заморозков служившая дополнительным местом, где стояли какие-то чугунки, сковородки и тазы. Обращал на себя внимание посудный лакированный шкаф под стеклом, как единственная во всей комнате вещь, сделанная на мебельной фабрике. Прикреплённое надёжно гвоздями к стене над самым столом, красовалось огромное чучело морды лося с ветвистыми, мощными светло-коричневыми рогами. Как раз под него Капитон Архипович и усадил Анатолия. Хозяйка, давно не молодая женщина с узкими тёмными глазами-щёлочками, с длинными и чёрными, как уголь, волосами, заплетёнными в толстую косу, одетая в серое просторное платье с длинными рукавами, лишь тихо поздоровавшись с гостями, поставила на середину стола большую миску, наполненную до самого верху только что вынутыми их чугуна горячими, исходящими лёгкими кольцами пара мясными кусками на кости. Быстрыми, проворными руками положила перед мужчинами якутские ножи с ручками, сделанными из высохшего до лёгкого звона корня столетней берёзы.
В тщетных поисках хоть какой-нибудь вилки Анатолий искоса посмотрел на отца. Тот, держа в левой руке мясной кусок, другой уверенными движениями отрезал от него тонкие ломтики и прямо с ножа ловко отправлял их в рот, словно всю жизнь иначе мясо не употреблял. Поймав озадаченный взгляд сына, не без лёгкой иронии произнёс: “Что, вилку потерял?! Так её и не подадут! Не раздумывай, расправляйся с пищей, как я! Да посмелей — время не терпит!” Анатолий в ответ хотел возразить, мол, мать ему строго-настрого запретила есть с ножа, но, поняв, что это будет неуместно, взял ещё горячий, обжигающий пальцы кусок и, опасаясь порезаться, осторожно приступил к еде. После того, как с мясом, оказавшимся и первым, и вторым блюдом, было покончено, хозяйка проворно поставила перед мужчинами разлитый по гранёным стаканам горячий свежезаваренный чай, а в центре стола — большой кувшин с холодным, видно, совсем недавно принесённым с ледника, молоком и берестяную, красиво сплетённую, высокую чашу с сахаром, колотым на кусочки, которые аппетитно поблескивали острыми гранями на свету, лившимся сквозь матерчатые плотные шторы из узкого, но высокого окна едва заметной, серебрящейся полосой.
Анатолий придвинул к себе стакан и, чтобы не обжечься, сделал несколько маленьких глотков. Но тут услышал голос бригадира:
— А ты что, чай-то пустой пьёшь?!
— Да с детства привык запивать пищу чем-то одним!
— Привычка — хорошее дело! Но ты всё-таки, хотя бы для пробы, плесни в стакан молока, да поболее!
— Хорошо! — нерешительно, даже несколько настороженно произнёс Анатолий и, разбавив чай по совету Капитона Архиповича. Едва он пригубил, напиток показался ему настолько вкусным, что в будущем, за каким бы столом, в каком бы кругу друзей и просто хорошо знакомых он ни сидел, на вежливый вопрос: “Вам кофе или что покрепче?” — однозначно отвечал: “Только чай! — сделав небольшую паузу, обязательно, словно с лёгким вызовом утвердительно добавлял: — По-якутски!”
На автомобильной стоянке резко провизжали тормозные колодки. Анатолий Петрович невольно поднял голову, но посмотрел не на того, кто приехал, а на часы — они показывали далеко за полдень. Подумалось: “Ничего себе сколько времени провёл в светлых, греющих душу воспоминаниях! Однако, какой бы доброй ни была отшумевшая полевым ковылем, пустившим дозревающий колос, звонкая юность, но всему свой срок!..” И встав, поправив костюм с галстуком, быстрыми, широкими шагами, делающими походку как бы летящей, направился к своему бортовому “уазику”, давно терпеливо ожидающему хозяина... Через пятнадцать минут езды, как всегда, “с ветерком” Анатолий Петрович вошёл в свой рабочий кабинет, на ходу приветливо кивнув головой секретарше, вставшей при его появлении. Хотя до поездки в Натору на Ысыах была ещё целая неделя, он решил уже сегодня определиться со временем выезда и с тем, кого взять себе в попутчики, ибо в последнее время ему очень уж наскучило одиночество, как бы он его с детства ни любил, находя в нём не только покой, но и верные решения многих вопросов, которые прежде, сколько ни ломал голову, ни напрягал волю, но в одночасье, как электросварочная вспышка, не высвечивались в сознание.
Что ни говори в своё оправдание, но после ночи, проведённой в любви с Марией, ему постоянно вспоминалось её опасение, с тревогой озвученное в постели: “Я очень боюсь забеременеть!..” И хотя на эти беспокойные слова он и сказал твёрдо, что в любом случае ребёнок не будет расти без отца, глубокое чувство до конца оправданно необъяснимой его личной вины перед чуть ли не в одночасье ставшей далеко не безразличной его сердцу молодой женщиной, саднило и саднило душу. Лучшего повода, чем поездка на праздник, подыскать в ближайшее время было сложно для того, чтобы насколько можно верно объясниться с Марией, не держать её, условно говоря, между небом и землёй. И он придал этому такое важное значение, что почему-то, в душе подчиняясь внутреннему голосу, будто твёрдо говорящему, что так будет лучше, решил изменить своему, им самим же установленному для себя правилу: контролировать и оценивать труд подчинённых не частым посещением их рабочих мест, а ежедневным просматриванием графика хода выполнения производственного плана всего объединения, а именно взял и, негромко постучавшись в дверь агрохимиков, вошёл в кабинет.
Мария о чём-то говорила с двумя своими сотрудницами, не столь шумно, сколь часто, как галчата, перебивая друг друга, словно боясь упустить что-то самое важное, которое так и вертелось на языке. При виде чем-то озабоченного начальника со слегка сдвинутыми белесыми бровями, сжатыми и без того волевыми узкими губами, с сосредоточенным, острым, словно пронзающим насквозь взглядом синих глаз они, враз замолчав, встали, лёгкими движениями узких ладоней оправляя платья и приглаживая красивые причёски. Поскольку Анатолий Петрович обратил свой пристальный взгляд лишь на Марию, две сотрудницы, переглянувшись, понимающе вышли, сбивчиво объясняя это каким-то срочно возникшим в бухгалтерии делом. Он улыбнулся, явно довольный догадливостью девчат, и без предисловий, как будто только что с агрохимиком обсуждали насущные производственные проблемы, не терпевшие отлагательства, только смягчив и понизив голос, смотря Марии прямо в глаза, исполненные вечно какой-то необъяснимой грусти, делающей их ещё притягательней, без всяких лишних слов, как будто прежде делал это не раз, сразу спросил:
— Ты в это воскресение не занята?
— В общем, нет!
— В таком случае есть заманчивое предложение: провести его со мной на знаменитом якутском празднике Ысыахе!
— В качестве кого?!
— Зрителя! А можно и участника или даже моего секретаря, если, конечно, эта временная должность тебя устроит!
Прежде чем ответить, Мария довольно долго смотрела в окно, выходящее на машинный двор, где молодые водители в чёрных спецовках производили техническое обслуживание своих мощных самосвальных “КамАЗов”. Эти шустрые ребята, едва заметили, что в отношениях между новым агрохимиком и председателем установилось какое-то затишье, тотчас окружили Марию таким плотным кольцом ухаживаний, что просто проходу не давали! То высокий, черноволосый Иванов букет роз преподнесёт, то Сергеев, хотя и женатый, при первой же возможности восхитится её красотой, то Карпов, балагур, весельчак с голубыми глазами, если после работы она сразу с Эльзой на “Жигулях” не уедет, то он будет до самой автобусной остановки сыпать комплименты, предлагая ей услуги вечного провожатого. Конечно, эти мужские знаки внимания были приятны, но неинтересны, ибо она уже свой выбор сделала, А вот правильно или нет — могло показать только время. В таком случае ей ничего не оставалось, как мучительно ждать, когда же Анатолий Петрович разберётся со своим прошлым, как она чувствовала своим женским сердцем, не столько тяготеющим над ним, сколько заставляющим жить с оглядкой! И вот, наконец, им сделан первый шаг... Пускай он пока ещё ни о чём серьёзном не говорит! Но всё же... И Мария, поправив завитую прядь, упавшую на лоб, спокойно произнесла:
— А, знаете, я ваше приглашение принимаю! Только скажите, где будет проходить праздник и, извините, как мне одеться!
— В Наторе! Это на правом берегу Лены, немного не доезжая Нюи! Часа два, два с половиной езды на машине и потом еще минут двадцать на моторной лодке! А вот что надеть, — это вопрос! Конечно, было бы ну просто замечательно в знак уважения к якутам нарядиться в их женское, отороченное мехом национальное платье, но его в городе днём с огнём не сыскать! Поэтому мудрить не надо, а просто с учётом неблизкой, пыльной дороги и вездесущих, кусучих комаров просто облачись в брючный костюм! Да, именно в него — лучше не придумать!
Анатолий Петрович говорил, а Мария, слушая его, думала: какой заботливый, предусмотрительный мужчина — всё-то понимает, всё-то наперёд видит! И когда он замолчал, с улыбкой спросила:
— А в котором часу будем выезжать?
— Думаю, не позже восьми утра! Я заберу тебя из дома? Хорошо?
— Хорошо!
8
До поездки на Ысыах было ещё достаточно много времени. По крайней мере, считала Мария, его вполне должно было хватить, чтобы уборку, начатую на второй день после вселения в квартиру, наконец, закончить. Это было очень важно, поскольку её, от природы любившую чистоту и порядок, сильно тяготила, портила ей настроение даже малейшая пыль на мебели, не говоря уже о неприглядном виде давно не стиранных штор и занавесок. Купив в поселковом хозяйственном магазине моющие порошки, позаимствовав у Эльзы необходимые щётки, тряпки и ведро с тазом, Мария каждый вечер после работы, наскоро приготовив ужин и подкрепив им силы, быстро переодевалась в спортивный брючный костюм, повязывала голову легким ситцевым платком и до глубокой ночи с таким усердием мыла, чистила, стирала, что капельки пота, словно утренняя роса, обильно выступали на светлом лбу, щеки загорались светло-алым румянцем, большие глаза влажно блестели. В самом деле, домашняя кропотливая работа буквально кипела в умелых, проворных женских руках, и уже через три дня квартиру было не узнать, настолько каждый предмет в ней дышал свежестью, сверкал чистотой.
Но чтобы Мария ни делала, она снова и снова думала о своих отношениях с Анатолием Петровичем, негаданно-нежданно возникших, словно ниоткуда, тем не менее оказавшихся для неё судьбоносными. Её чуткому сердцу будто что-то свыше подсказывало: они бесследно, как зимний свет полярного всполоха, не пройдут... Очень хотелось верить, что эта встреча с запавшим в душу мужчиной обернётся к ней солнечной стороной. Скорей всего, поэтому всякий раз, когда за окном на подъезде к дому раздавался шум подъезжающей машины, она невольно, с замиранием, сладко томясь сердцем, настораживалась: уж не решил ли, наконец, пожаловать в гости, так сказать, на вечерний огонёк её непосредственный начальник, безоглядно увлечённый своими трудовыми обязанностями. Как будто они и только они являются для него смыслом всей жизни. Верить в это было бы до слёз обидно...
И она не верила, ибо понимала, что в расцвете лет для любого мужчины был, есть и будет во веки веков первостепенным, негаснущим светом путеводный маяк любви к единственной женщине, который, однажды вспыхнув, как хворост на речном ветру, со временем всё ярче и ярче разгорается! И всё же на свой непростой вопрос: “А в силах ли она сама, после всего настолько тяжело пережитого, доныне отзывающегося в сердце болью, вновь каждой клеточкой своей молодой души полюбить?” — увы, как назло, не могла утвердительно ответить. Это её тревожило, временами даже наводило на душу глубокую грусть, но, к счастью, не мешало со светлой надеждой смотреть в будущее.
В воскресенье, точно в условленное время — в восемь часов утра — за окном сначала провизжали тормозные колодки, потом раздался негромкий, короткий гудок. Мария, задолго до выезда одевшаяся в лёгкий светло-синий брючный костюм, тотчас, захватив в дорогу лишь дамскую сумочку, выскочила на лестничную площадку, закрыла на ключ дверь и весенней бабочкой выпорхнула из полутёмного подъезда. Анатолий Петрович в светлой джинсовой рубашке и коричневых брюках стоял у открытой пассажирской дверцы. Едва Мария подошла к машине, он, солнечно улыбаясь, легко, как со старой знакомой, поздоровался с ней. Едва она села в салон, аккуратно, с оглядкой, чтобы не защемить длинные ручки сумочки, упавшие на самый край сидения, захлопнул дверцу и сам поспешил занять водительское место. Крепко взявшись за руль, заведя с пол-оборота хорошо отлаженный двигатель и весело бросив Марии: “Поехали! Держись!” — резко нажал на педаль газа.
Двигатель взвыл, ведущие задние колеса пробуксовали, выбросив веерные песчаные брызги, и председательский “уазик” резко сорвался с места и стал быстро набирать шальную скорость. За пятнадцать минут они проехали по объездной дороге мимо города и, выскочив на трассу, ведущую в Мирный, преодолели довольно крутой двухкилометровый подъём, на котором двигатель от нагрузки натужно, словно горько жалуясь, гудел, и, наконец, свернули на насыпную дорогу с гравийно-песчаным покрытием и понеслись в сторону Нюи. Взвихренная бешено вращающимися колёсами мелкая, сухая пыль длинным шлейфом потянулась за машиной. По обе стороны, сразу за крутыми, глубокими откосами замелькал медными стволами, зелёными кронами, густо залитыми солнечными лучами, как бы раздвигаясь, сосновый, просторный лес. Через открытые форточки в салон ворвался густо настоянный на хвое прохладный воздух, освежая лица, играя волосами...
По предыдущим поездкам зная, как лихо ездит председатель, Мария, сев в машину, сразу же взялась за боковую ручку. Она не любила большой скорости, даже боялась её, тем не менее, видя, насколько уверенно Анатолий Петрович управляет своим “уазиком”, не впадала в панику. Лишь на спусках, где машина разгонялась до ста и больше километров, сильней упиралась ногами в пол, а спиной вжималась в мягкое кожаное сиденье. Всё выше поднимавшееся солнце, разгораясь, яркими, золотистыми лучами слепило глаза. Пришлось воспользоваться защитным козырьком, тем более что он почти не мешал смотреть на таёжную дорогу, которая проходила по высоким лесистым сопкам, то взбираясь на вершину, то спускаясь в распадок, где с горного верховья, бурно бурля на перекатах, к Лене сбегали звонкие серебряные ручьи с холодной, родниковой чистоты и прозрачности водой.
Анатолий Петрович, сведя к переносице брови, сжав тонкие, волевые губы, так долго молчал, что Марии хотелось спросить его: “Уж не случилось ли чего плохого?..” Но он вдруг голосом, перекрывающим стройное гудение двигателя, неожиданно запел. Заканчивалась одна песня, тотчас начиналась другая, и невольно казалось, что целая поэма положена на музыку. Но ни мелодии, ни слова Марии не были знакомы. От этого только ещё больше росло вопросительное удивление: “Это какую же глубокую, крепкую память надо иметь, чтобы наизусть знать столько песен?!” Вдруг Анатолий Петрович замолчал и, свернув на обочину, как всегда, резко остановил машину. Сверкнув вдохновенно глазами, как-то загадочно произнёс: “Теперь можно передохнуть от дороги, размяться!” — и, выйдя из машины, устремил взор в даль. Мария не замедлила последовать за ним и, оглядевшись, поняла, что они находятся на самой вершине такой высоченной сопки, что с неё широко открывался многокилометровый панорамный вид на безбрежное море якутской тайги, среди которой во всю свою огромную ширь чётко, как на ладони вытянутой руки, проглядывалась Лена. Она степенно, как и подобает могучей дочери природы, несла по спине матушки-земли глубокие, свинцовые воды, в которых, словно в огромном зеркале, отражались белоснежные, перистые облака, едва заметно плывущие по пронзительно голубому небу, от края до края озарённому восходящим солнцем.
— Мария! — вдруг восторженно произнёс Анатолий Петрович. — Место, где мы с тобой остановились, является не только самой высокой точкой по дороге в Нюю, но и настолько красивым, что я каждую поездку, даже ночью, останавливаюсь здесь! От созерцания природного, необычайно величественного пейзажа, открывающегося сразу и сполна, моя душа мгновенно наполняется такой светлой, исполненной жажды творчества силы, что от счастья хочется вслед за душой взлететь к облакам и вместе с птицами кружить и кружить над моим родным неоглядным краем! Его необычайную первозданность невозможно передать никакими словами. Поэтому только здесь я глубоко сожалею, что не стал развивать данные мне свыше способности к рисованию! Эх, будь я художником, то обязательно установил бы на этом месте огромный подрамник с натянутым холстом — и с натуры упоённо написал удивительную картину, чтобы, куда бы судьба меня ни забросила, любуясь ею, чувствовать неразрывную связь с родимой землёй! Но увы, увы! — потерянного не найти, упущенного не наверстать!” И, тяжело вздохнув, Анатолий Петрович быстро направился к машине.
Мария, хотя родилась и выросла среди степных просторов, на которых из деревьев росли лишь белоствольные берёзы с кудрявыми лиственными кронами, и то в редких, небольших рощицах, по-местному называвшихся “колочками”, но, вместе с молодым председателем зачарованно с вершины сопки оглядывая неоглядные таёжные дали, подёрнутые розово-сизой дымкой, смогла в полной мере оценить красоту и величие северной природы. Наверно, поэтому она была немного расстроена, что он, произнеся сокровенный, исполненный вдохновения и любви монолог, почему-то не счёл для себя нужным поинтересоваться её мнением насчёт потрясающей воображение и восхищающей душу красоты таёжной панорамы с живописной Леной. И вновь под колёсами машины зазвенела своим твёрдо укатанным гравийно-песчаным полотном горная дорога, по откосам которой, поднявшись во весь рост, словно костром в ветреную погоду, полыхал своими малиново-красными цветами иван-чай. Но уже через совсем небольшое время Мария как ни в чем не бывало проявила живой интерес к его недавнему пению, вежливо спросив:
— Анатолий Петрович, извините за невольную назойливость, но мне очень хотелось бы знать авторов тех песен, которые в вашем исполнении я слушала, сразу признаюсь, не без удивления...
— Даже так! — воскликнул тот. — Что же, удовлетворю твоё доброе любопытство, поскольку сделать это просто! Ведь слова текстов — мои, да и музыка, считай, тоже, ибо она родилась в моей душе, причём как-то больно уж легко, словно я явился на этот свет для того, чтобы стать композитором! А что? Именно им! Не зря же мне порой страсть как хочется научиться играть на пианино! Один раз, навестив друга юности Александра Тарасова, жена которого работает преподавателем в городской музыкальной школе, я даже настоятельно просил её в качестве проверки ещё одних моих способностей дать хоть несколько уроков!
— И что же?!
— Да ничего! Она на мою смелую просьбу лишь скептически заметила, что в её практике великовозрастных учеников не было! И, как она считает, это совершенно не случайно! То есть у меня, тридцатилетнего мужчины, стать классным музыкантом ну совершенно нет даже самых отдалённых по времени перспектив! И, думаю, это верно!
— А мне кажется, что нет!
— Мария, я бы мог с тобой поспорить, но считаю, что в настоящее время важней объяснить моё долгое молчание, которое не могло для тебя остаться не замеченным, отчего ты, наверно, тревожно озадачилась! Так вот, дело в том, что я ещё вчера по совету заведующей организационного отдела райисполкома мысленно написал несколько вариантов праздничного выступления. Но ни один из них мне не понравился, ибо хотелось якутам на их самом главном празднике произнести не дежурную речь, исполненную казёнными, избитыми, затасканными словами, а своими, идущими из самой глубины сердца.
Только, увы, сделать так, ну, не получалось — и всё! Но увидев тебя, легко выпорхнувшую на улицу стремительной, как бы летящей походкой, вроде бы в обычном, скорей спортивном, чем праздничном, костюме, но так изумительно подчеркивающем стройность твоей красивой фигуры, я был неожиданно осенён мыслью... Причём не простой, а именно: передать в полной мере моё уважительное отношение к якутам, к их торжеству можно только в стихах! Вот я, словно напрочь отрешившись от окружающего мира, и писал их до остановки на вершине сопки!..
— Неужели стихи получились?!
— Думаю, что да! По крайней мере, мне так кажется!
— А не прочтёте?! — тихим голосом попросила Мария.
— Обязательно! Но на открытии Ысыаха! А сейчас, чтобы тебе не быть в отношении этого праздника в неведенье, я хочу хотя бы в общих чертах поведать о якутском Новом годе! Ты не возражаешь против этого?
— Что вы! С удовольствием послушаю!
— Так вот, — начал Анатолий Петрович и замолчал, словно вдруг для него самого этот вопрос оказался большой неожиданностью. Но через минуту, бросив строгий взгляд на Марию, будто проверяя, готова ли она узнать для себя то новое, которое для него, родившегося и выросшего среди коренных якутов, с детства стало неотъемлемой, весьма дорогой частью жизни, без которой ему было трудно представить будущее, негромко, но с проникновенной теплотой в голосе продолжил:
— После славного завоевания в конце шестнадцатого века казаками под предводительством грозного атамана Ермака когда-то могучего татарского Сибирского царства со столицей Ескер, русские первопроходцы, довольно быстро продвигаясь всё дальше на восток, подчинили себе и якутские племена. К тому времени они успешно расселились на такой огромной территории, что, к примеру, она более чем в сорок раз превышала Францию, а Англию — вообще чуть ли не в сто! Якуты, как в стародавние времена наши дорогие предки, тогда являлись язычниками. И пусть, приняв от русских православие, и были крещены, тем не менее, я вряд ли ошибусь, если решусь сказать, что в глубине души они в большинстве своём и поныне верны своей древней вере в Природу, точнее, в её составляющие, такие, как восход солнца, громы и молнии ненастья, вода и земля. Всех небесных богов, которым якуты поклонялись, которым молились, я вряд ли сейчас вспомню, но о некоторых из них с удовольствием попытаюсь что-то рассказать.
Юрюнг Айыы тойон — творец всего мира: людей, животных и растений. Считается управляющим небесами. Живёт на девятом небе, которое представляется как прекраснейшая страна, где никогда не бывает зимы, где вечно растёт белая трава. Уордаах Джёсёгёй — покровитель лошадей, щедро посылает их людям, но может и забрать обратно, если сильно прогневается! Аан Дьаасын — повелитель грома и молнии. Первое представляется стуком копыт его могучего коня, а второе — его боевым топором. Он им решительно разит многочисленные нечистые силы. Назову ещё и богиню Иэйиэхсит, которой, Мария, тебе впору молиться, настолько ты богата от природы наделена тем, чем и она: так же весела, задорна, исполнена добра. На землю эта богиня является в мае, когда всё вокруг расцветает в лучах яркого солнца, приплод скота, кормясь свежей травой, быстро растёт, крепнет. Кроме этого богиня своим волшебным советом помогает людям выживать в тяжёлых жизненных ситуациях, оберегает от злых сил, благословляет приплод скота, не любит грязь и неопрятность! Пожалуй, и всё!.. Нет, ещё вспомнил одну очень важную богиню, её зовут Айыысыт, она живёт на восточном небе и спускается на землю, окружённая ореолом сверкающего света, в виде красиво и богато одетой пожилой женщины. Она помогает роженицам благополучно разрешиться от бремени, благословляет дитя на долгую, полную достойной деятельности жизнь! Но самым главным верховным божеством является Эллэй, он считается прародителем якутского рода, всё на небесах происходит по его воле!
Все боги настолько добры и справедливы, что любят исключительно бескровные приношения, поэтому во время Ысыаха они лишь кумысом, напитком, приготовленным из кобыльего жирного молока по специальному древнему рецепту, к счастью, вполне сохранившемуся до наших дней, окропляют траву, деревья, костровый огонь, символизирующий восходящее солнце. К этому светилу у якутов отношение, как к родоначальнику всего живого на земле! А вот о всеобщем единении людей говорит хоровод осохай, означающий жизненный круг. Во время него танцующие, взявшись за руки и в такт обрядной песне, исполняемой знатным олонхоустом, двигаясь по направлению движения солнца как бы совершают круговорот во времени и пространстве и отдают тем самым дань благодарности светилу за свет и тепло, после долгой морозной зимы наконец-то золотоносно и щедро подаренные людям. В глубокой древности обрядный танец, начавшись на восходе, непрерывно продолжался в течение целых трёх суток. Конечно, его вдохновенные исполнители постоянно менялись, но считалось, что каждый, кто входил в общий круг, щедро заряжался физической и духовной энергией на целый год!
Вдруг Анатолий Петрович в своём повествовании сделал небольшую паузу. Но Мария, всё время внимательно, с неподдельным интересом слушавшая его, не замедлила воспользоваться ею:
— А вы, случайно, не знаете якутский язык?!
— Говорю с трудом, но понимаю почти всё!.. А почему ты меня об этом с такой живой заинтересованностью спросила?
— Понимаете, я во время летней практики жила в якутском наслеге Тулугино, и мне порой приходилось, встречаясь с местными жителями, слышать их речь. Читая наизусть отрывок из “Олонхо”, как мне показалось, вы весьма правильно произносили якутские слова!
— Теперь твой вопрос понятен, и я на него отвечаю так. Я с детства общался с якутами, один из них — мой одноклассник — был мне верным другом. Да и у нас дома имелась хорошая библиотека, в которой среди многочисленных книг был и прекрасно изданный древний якутский эпос. В то время я чего только не читал, даже известный труд Карла Маркса “Капитал” и некоторые сочинения Владимира Ленина. Но поскольку они тогда показались мне трудно усваиваемыми, скорей всего, по очень существенной причине, а именно я до них, скажу так, просто ещё не дорос, потому и перестал ими увлекаться. А вот “Олонхо” оказалось настолько занимательным, глубоко поэтичным, что я даже несколько отрывков из него к своему удовольствию выучил наизусть. Вот послушай, как звучит один из них: “Эллэй, содрав бересту, из ствола понаделал разные виды кумысной посуды: из цельного дерева выдолбил чорооны с ножками в виде конских копыт и с выпуклой резьбой снаружи, сделал матаарчахи с густыми узорами, сделал кэриэн с фигурными украшениями, вытянутыми в ряд. Жена сшила кыллаах-ыагас, узорчатый саар-ыагас, сабарай и разные вёдра для коровьего молока... Срезав молодые берёзки и лиственницы, Эллэй воткнул их рядами в виде улицы до самого дома. Затем, свив верёвку из чёрного и белого волоса и украсив её пучками белого конского волоса, натянул её на воткнутые деревья”.
— Ну как, понравилось?
— Очень!
— А я, Мария, ничуть и не сомневался в этом! Ведь человек с тонкой душевной организацией, любящий прекрасное, может лишь восхищаться и восхищаться таким прекрасным изложением, своим торжественным, проникновенным звучанием и языком больше схожим с белыми стихами, чем с прозой! Конечно, некоторые слова, прочитанные мной не в переводе, к примеру такие, как кэриген, что означает круглую чашу, или матаарчах — берестяную коробку для хранения волосяных ниток и костяных иголок, или саар-ыагас — огромный, тоже сделанный из сухой бересты туес. Саар — это царь, значит, царь-туес! Тебе непонятно, но коли уж приехала, как в старину на Руси говорили, в знаменитый, покрытый мрачной завесой природных тайн бескрайний край стерхов, аласов и сполохов, а не только морозов и снегов, то постарайся выучить богатый, красивый язык его древнего северного народа! Да так, чтоб слова при произношении от зубов отскакивали! Но сначала, чтобы ещё больше вдохновиться на доброе изучение, надо прочитать весь текст эпоса. Кстати, его первым на русский язык переложил Владимир Державин, а потом наш современник, тоже Владимир, только Солоухин — известный поэт и прозаик, автор знаменитых “Владимирских просёлков”.
— А спросить вас можно? — вдруг произнесла Мария.
— О чём именно?
— Как по-якутски будут звучать слова “девушка” и “люблю”?
— Без проблем! Кыыс и таптыыбын!
И неожиданно подумал: “Уж не захотелось ли ей каким-то чудным образом предвидеть, что, когда я в благословенное время приму решение признаться ей в любви, словно напрочь забыв родной язык, обращусь к помощи чужого?! Бог ты мой, если это именно так, то я в своих чувствах объяснюсь ей хоть на тысяче языков народов мира!”
Анатолий Петрович ещё много чего мог рассказать о якутском празднике, но впереди, за довольно большой ложбиной, когда-то поросшей смешанным лесом, а теперь раскорчёванной под пашню, показался посёлок Нюя, вытянувшийся вдоль Лены на несколько километров. И он не без сожаления замолчал, ибо к пристани, где его должен был ожидать, согласно договорённости с секретарём сельсовета, ответственный работник с моторной лодкой, можно было проехать только по улице Береговой, обычно в летнее жаркое время многолюдной, и значит к вождению машиной надлежит проявлять максимум внимания. Этого требовало и то обстоятельство, что возвращающиеся с водо поя коровы в любую минуту, заслышав шум машины, вместо того, чтобы встать, могли начать, как нарочно, на свою и водительскую беду, выбегать на проезжую часть...
А день, словно специально в честь Ысыаха выдавшийся погожим, всё разгорался и разгорался... Солнце в золотом царственном ореоле неумолимо вкатывалось на небосклон, щедро проливая на землю неисчислимые потоки горячих, настолько ярких светлых лучей, что, если смотреть в сторону светила, то сине-зелёные воды Лены будут казаться серебряными, сверкающими, как рыбья чешуя. Белоснежные облака, словно лебединые стаи, с утра кучно плывущие на восток, теперь, будто разогнанные свежим высотным ветром, стали редки, как овечье стадо, разбредшееся по обширному горному пастбищу. Высокие небеса от солнечного сияния просветлись, малиново искрясь, до нежно-чистой лазури. От этих ярких искр вся высь — от края и до края! — полыхала по-праздничному снежно-льдисто, как зимнее поле в ясный, морозный рассвет! Густые тени, падавшие от противоположного берега, поросшего хвойным лесом, со скалами, взлетающими прямо из реки до половины крутой сопки, стали значительно короче. По этому можно было определить, что день сполна вошёл в свои права.
Анатолий Петрович мельком взглянул на часы — они показывали без четверти десять. До начала Ысыаха времени ещё было достаточно, чтобы в праздничный день не торопиться... “Ничего себе, как быстро доехал я в этот раз до посёлка!” — удивлённо подумал он. Но взглянув на Марию, цепко державшуюся за ручку и тревожно устремившую взгляд на дорогу, ободряюще, но не без некоторого чувства вины произнёс:
— Ну вот, большую часть пути успешно преодолели, извини, чуть ли не пролетели! Дальше поплывём по реке, но недалеко, километров семь, не более! Надеюсь, ты большой воды не боишься?!
— Боюсь, не боюсь — что об этом говорить после того, как мы уже почти приехали в один из самых дальних наслегов на якутский праздник! Но коль вы считаете меня трусихой, то попрошу вас в самом деле на обратном пути вести машину поосторожней! Хорошо?
— Слушаюсь! — бодро, не раздумывая, подчинился Анатолий Петрович.
Проехав до конца улицы, он вывел свой “уазик” на довольно крутой, ближе к реке сильно выполаживающийся спуск, ведущий прямо к пристани. Она представляла собой небольшой понтонный дебаркадер с лёгкой зелёной надстройкой, на летнее время при помощи крепких, толстых канатов пришвартованный к крутому галечному берегу, с широкими деревянными сходнями, к которым были накрепко большими гвоздями приколочены дощатые сплошные перила. Моториста с лодкой Анатолий Петрович увидел сразу, едва во всю свою величественную ширь величаво открылся речной простор. Но почему-то он не сидел в лодке на одном из деревянных сидений в терпеливом ожидании районного представителя, а, развернув её кормой к берегу, возился с мотором “Вихрь”. Этот самый мощный в то время подвесной мотор был хорошо знаком Анатолию Петровичу ещё с юности, когда он, летом работая перевозчиком, снабжал продуктами и запасными частями совхозные механизированные и ручные звенья и бригады, которые вели заготовку сена для лошадей и крупного рогатого скота Нюйского отделения на отдалённых от центральной усадьбы заливных по весне островах.
Услышав шум, поднятый разлетавшейся из-под колёс во все стороны гальки, моторист выпрямился, из-под руки посмотрел на подъезжавшую машину. Он был высок, широк в плечах, белобрыс, одет в клетчатую синюю рубаху и тёмные парусиновые штаны, заправленные в сапоги с длинными и широкими голенищами, в народе называемые болотниками. На его скуластом загорелом лице васильками во ржи цвели голубые глаза, прищуренные от яркого солнечного света. Анатолий Петрович помог Марии выйти из машины, но дверцы оставил не закрытыми на ключ, ибо вполне справедливо считал себя местным, и всем в посёлке было хорошо известно его умение постоять за себя. Если шаловливые ребятишки, играющие на берегу, залезут в кабину и, так сказать, порулят, то на то они и дети, чтобы подражать взрослым... И он торопливо направился к мотористу, который, не дожидаясь, когда к нему подойдёт незнакомый человек, белозубо улыбаясь, спросил:
— Не вас ли, уважаемые товарищи, я должен везти в Натору?!
— Так точно, нас! — подтвердил Анатолий Петрович. — Тогда будем знакомиться! Меня зовут Анатолий Петрович, а мою спутницу — Мария Васильевна, а как нарекли родители вас, молодой человек?!
— Василием!
— А по батюшке?
— Георгиевич!
Хорошее и имя, и отчество! Звучные! Только, сразу прощу извинить меня за некоторое наставление, но я должен тебе сказать, что носить их надо на славу да по чести, не позволяя себе ни в большом, ни в малом деле или поступке даже самую незначительную, невинную поблажку. Понимаю — трудно, но ведь не зря же об истинно стойких, мужественных людях советский классик, замечательный поэт Николай Тихонов в знаменитых стихах сказал: “Гвозди бы делать из этих людей — крепче бы не было в мире гвоздей!..” Помнишь эти стихи, ведь как-никак их в школе по разделу “советская литература” изучают?
— Как не помнить! — быстро сказал моторист и, ничуть не стесняясь, с выражением продекламировал начало стихотворения “Баллада о гвоздях”: — “Спокойно трубку докурив до конца, спокойно улыбку стёр с лица...” — и, довольно улыбаясь, — мол, поселковые парни тоже ну, совсем деревенские, не лыком шиты! — и спросил: — А теперь что скажете?
— Только одно — молодец! Ия с тобой, молодой человек, ещё долго говорил бы о литературе, да сам должен понимать, что время не ждёт! А тут ещё, вижу, с мотором какие-то нелады! — и, показав на снятый красный трехлопастной винт, просил: — Что случилось-то? Сломался?!
— Знаете, ничего особенного! — сразу посерьёзнев загорелым лицом, уверенно ответил Василий. — Просто я, быстро подплывая к берегу, точно не учёл скорость инерции, чтобы вовремя заглушить его! Вот на гребном валу ударом винта о какой-то подводный камень начисто и срезало шпонки! Но я отсюда живу недалеко, мигом сбегаю домой за двухсотмиллиметровым гвоздём, и полчаса не пройдёт, как, изготовив новые шпонки, буду тотчас готов к отплытию. Так что вы, пожалуйста, сильно не переживайте! Готов биться об заклад, что в Наторе будем не только без опоздания, но ещё и с некоторым запасом времени!
— Ну, так не стой, как вкопанный! — услышал он в ответ недовольный голос представителя райисполкома. — Пулей лети за своим гвоздём, и уж не забудь взять ещё и добрый напильник с плоскогубцами, ведь без этих слесарных инструментов мотор никак не наладить!
— Лечу! Одна нога здесь, другая там!
Проводив глазами рванувшего с места бегом моториста, Анатолий Петрович подошёл к самой кромке настолько прозрачной воды, что на несколько метров вперёд, несмотря на глубину, были хорошо видны обрывки ржавого такелажа, разных форм голыши, наполовину занесённые жёлтым, крупнозернистым песком. А почти у самого берега, как узкие тени, в поисках пищи беззвучно скользили стайки мальков. Как ни интересно было за ними наблюдать, Анатолий Петрович всё же перевёл пристальный взгляд на речной, неоглядный простор со снующими, стройно и весело гудя моторами, вниз и вверх по течению несколькими лодками; с готовым к отправке в Тикси огромным леспромхозовским плотом, составленным из многочисленных пучков круглого леса, надёжно скреплённых друг с другом тросами и чекерами.
Воздух всё больше и больше прогревался, едва колеблемый свежим ветерком, слетавшим с вершин правобережных сопок. На далёком таёжном горизонте знойная дымка перекрашивалась в ярко-алый цвет, нежной красотой увлекая взор. Но дышалось настолько вольно, во всю развёрнутую грудь, что, блаженно потянувшись, Анатолий Петрович радостно воскликнул: “День-то какой изумительный, ну, прямо, как по заказу!” И вдруг ему захотелось, искупавшись, взять да и безоглядно переплыть реку, тем более, что ещё в юности мечтал это сделать, но то времени не было, то не на шутку боялся судороги, которая в воде, даже в самом разгаре лета не прогревавшейся выше восемнадцати градусов, могла запросто свести ноги. А теперь, когда рядом симпатичная женщина, перед которой ох, как хочется выглядеть орлом, и в руках так и играет мускулами молодая, задорная сила, ну, самое время осуществить сокровенную мечту! Вот именно — сегодня или никогда! И Анатолий Петрович, быстро раздевшись до плавок, аккуратно сложив брюки и рубашку на переднем сидении лодки, подняв горящий взгляд на Марию, ничего не понимавшую и изумлённо смотревшую на него своими большими, красивыми, с лёгкой от природы грустинкой глазами, голосом, не терпящим возражений, очень уж уверенно отчеканил:
— Вот чего точно с самого детства не люблю, так это бездельного ожидания! Поступим следующим образом: я вплавь отправлюсь на тот берег, а ты, дождавшись Василия, когда будет наложен мотор, передай ему мою просьбу, чтобы он причалил в устье Наторки, вон, видишь таёжную речку, огибающую сопку и впадающую в Лену напротив нас?
— Вижу!
— Так вот туда пусть и причаливает!
Но едва ступил в воду, как Мария тревожно воскликнула:
— Анатолий Петрович! Извините, но вы что, с ума сошли, решив преодолеть такую водную преграду! Утонете же!
— Я утону?! Ни при каких обстоятельствах!
— Это почему же?
— Потому что твёрдо знаю, не скажу, от кого именно, время своей смерти! Оно, к счастью, никак не совпадает с сегодняшним днём! Поверь, всё будет хорошо! — и для убедительности добавил: — Слово даю!
— В любом случае ваш поступок — мальчишество!
— Может быть, но это лучше, чем из-за жалкого безволия начинать досрочно стареть! До встречи на том берегу! Да и потом... — тут Анатолий Петрович, посмотрев в глаза Марии, как бы предсказал: — Мне кажется, что всё самое хорошее у нас с тобой впереди!..
И больше не говоря ни слова, стал смело, но не спеша, чтобы тело привыкло к холодной воде, входить в реку, и лишь когда пологая волна, поднимавшаяся перед ним, накрыла плечи, с силой оттолкнувшись от дна, поплыл вольным стилем, тем самым, при котором работают почти все мышцы, не давая преждевременно переохладиться организму, а значит, и максимально избежать где-нибудь на полпути коварной судороги. Стрежня, где струистые воды неслись с наивысшей скоростью, достиг без особых проблем, но потом, сначала с каждой минутой, а потом и с каждым взмахом рук начал всё острей и острей ощущать тревожную усталость. Движения настолько стали вялыми, затянутыми, дыхание — частым и отрывистым, что пришлось, сберегая остатки сил, несколько минут расслабленно плыть на спине. Это помогло, и Анатолий Петрович вновь, призвав на помощь крепкую волю, стал каждый гребок делать акцентированнее, маятниковые движения ногами размереннее, стараясь как можно дольше и чётче сохранить технику плавания вольным стилем.
А Мария то, вскочив с сидения, подбегала к кромке берега, то, возвратившись на место, в сильном переживании за своего начальника, который негаданно-нежданно, словно по воле свыше, стал ей далеко не безразличным, не отрывала глаз от взмахивавших рук и светловолосой головы. От сознания того, что Анатолия Петровича, как бы он упорно ни боролся с течением, оно всё дальше уносило его вниз, к ребристым скалам, где выбраться из реки невозможно, её нежную душу охватывал страх. Она про себя неистово ругала моториста, который, словно нарочно, всё не возвращался, а когда он, наконец, тяжело дыша, в поту, ручейками стекавшему по загорелому лицу, прибежал, не смогла скрыть сильного раздражения и чуть ли не с криком набросилась на него:
— Молодой человек, ты в какие тартарары провалился?! Столько времени ходил всего за каким-то одним гвоздём! А если представитель райисполкома утонет, что в своё оправдание скажешь начальству?!
— Как утонет?!
— Очень просто! Как это со многими людьми случается. Посмотри на реку и увидишь, что он уже выбивается из последних сил!
Василий тотчас посмотрел в сторону, куда указывала Мария. В это время Анатолий Петрович, от усталости заметно шатаясь, уже выбредал на противоположный берег... И это мигом как рукой сняло с души моториста вспыхнувшее опасение за жизнь человека, да непростого, а представителя райисполкома! Василий, облегчённо вздохнув, сказал:
— Мария Васильевна, а вы зря переполошились! Смотрите, Анатолий Петрович уже на том берегу и, думаю, вполне здоров! — И, не отрывая от него, уже бегущего к устью Наторки, своих восхищённых глаз, на полном серьёзе спросил: — А у вас в райисполкоме много таких решительных да выносливых товарищей работает?!
— Откуда мне знать! — всё ещё тревожным голосом ответила Мария, но через секунду более спокойно продолжила: — Думаю, что единицы!
— А жаль! А то бы мы давно Америку перегнали!
— Не болтай лишнего! Устраняй скорее поломку!
— Хорошо! Хорошо! Только вы, Мария Васильевна, не беспокойтесь!
И, поспешно принявшись за ремонт мотора, стал сбивчиво, торопясь, детально объяснять причину своей долгой задержки:
— Понимаете, я по дороге домой, зная размер шпонок, решил, что в сарае при помощи тисков мне изготовить их будет и удобней, и быстрей! Так и получилось. И сейчас я не больше, чем за пять минут, надёжно закреплю винт на гребном валу, и мы поедем, нет, как вихрь, полетим, ведь мотор-то новый и к тому же ого-го какой мощный! Только скажите, куда Анатолий Петрович велел лодку подогнать?
— К самому устью Наторки!
Ничего себе, как же далеко отнесло представителя райисполкома стремительным, мощным течением! Без всяких натяжек можно сказать, что аж на добрый километр, не меньше! — сокрушённо покачал головой моторист, но тут же больше для Марии, чем для себя, как можно более спокойно, заключил: — Ну, ничего, коль он такую речищу сумел вплавь перемахнуть, то уж до условленного места добежит быстро, да и не без доброй пользы, ибо под солнечными жаркими лучами хорошенько обсохнет и, одевшись, будет выглядеть молодцом!
Едва Василий принялся за ремонт, Мария, слушая его оправдания, сняла туфли с разгорячённых ног и, чтобы вернуть им легкость, снять с них жар, забрела по щиколотки в прозрачную холодную воду и, словно в далёком безмятежном детстве на Иртыше, куда она на летних каникулах приезжала со старшей сестрой купаться, стала бродить рядом с моторкой, приятно ощущая влажную свежесть. Она была настолько животворной, что не только окончательно успокоила душу, но ещё и вселила в неё искромётную бодрость. Жизнь представилась ей светлой, быстрокрылой птицей, которая на своих сильных крыльях рано или поздно, но обязательно принесёт ей счастье! И она, как обычно, вне духовного напряжения, впервые за последний час мечтательно улыбнулась.
9
Анатолия Петровича, вышедшего из лодки с Марией, невольно щурящей глаза от яркого солнца, сполна вкатившегося на небо и теперь полыхающего малиново-золотыми лучами, которые неисчислимыми волнообразными потоками лились на землю, придавая ей первозданную красоту и открытость, встретила руководитель Наторинской бригады Оксана Яковлевна Захарова — ещё довольно молодая якутка с густыми, недлинными, даже не касавшимися покатых плеч и такими чёрными волосами, что в дневном свете они красиво переливались влажным антрацитом. На её круглом смуглокожем лице раскосые серые глаза вместе со строгостью выражали и доброту. Обычно она одевалась в летнее время по-простому: в чёрную широкую юбку и белую, мужского покроя рубашку с короткими рукавами. Ноги обувала в тёмные туфли на низком каблуке, похожие на удобные домашние кожаные тапочки.
Но сейчас в честь великого для всех якутов праздника Ысыах она была в красивом национальном свободном, ниже колен, светло-вишнёвом платье с длинными рукавами, отороченном по подолу в самом низу соболиным искрящимся мехом, а повыше украшенном двумя рядами круговых полос белого и красного цветов с причудливыми узорами, вышитыми синими нитками. Голову венчала высокая треугольная суконная корона, почти сплошь покрытая рисунками сцен поклонения солнцу, мастерски вырезанными из листовой меди, ярко начищенной и отливающей солнечным светом. С обеих сторон короны до самого кожаного пояска свободно свисали колоритные языческие украшения в виде разных геометрических фигур, нанизанных на крепкие нити, сплетённые из конского волоса. Длинные манжеты были узорчато вышиты по атласной красной ткани червлёным золотом... На узких запястьях огнисто посверкивали ярко-жёлтые браслеты, сделанные настолько мастерски и выразительно, что их можно было смело отнести к произведениям большого прикладного искусства! Ноги, обутые в сапожки, пошитые из выделанных до сине-серого цвета оленьих камусов, с удобными невысокими каблуками, на уровне икр отделанные матовыми светлыми бусинками, почти точь-в-точь похожими на морские глубинные жемчуга, казались необычайно красивыми и стройными. Весь наряд был настолько гармоничен, так торжественно величав, что радовал горящий взгляд, восхищал взволнованное сердце и, конечно, придавал природной красоте Оксаны Яковлевны особое, неповторимое очарование.
Движимый чувством прекрасного, Анатолий Петрович, заключив её тёплую, узкую ладонь в свою, сделав в сторону праздничного аласа короткий шаг и, готовый присесть на колено, с улыбкой, выражавшей восторженное поклонение, в то же время твёрдым голосом произнёс:
— Ну, что, царица земли якутской, веди в свои владения! — Но когда они двинулись, вполне серьёзно, деловито спросил: — Участники Ысыаха и приглашённые гости, наверно, уже все собрались?
— Да! Вас одного ждём! И в этот раз люди, желающие приобщиться к духовному торжеству поклонения якутским богам и вознесения им хвалы за счастье дарованной жизни, приехали не только из близлежащих сёл и посёлков, но и даже из далёкого наслега Беченча!
— И с чем же, по твоему мнению, это связано?
— С самым что ни на есть добрым делом! Ведь народ, к счастью, под мудрым руководством партии размножается, молодые люди заводят семьи. Наши парни уже давно себе в жёны берут девушек из других наслегов! Вот к ним на праздник новые сородичи и приезжают!
Это же прекрасно! Большей радости и быть не может! — воскликнул Анатолий Петрович и на несколько секунд озадаченно замолчал, ибо, услышав упоминание о партии, вспомнил, что Оксане Яковлевне, уроженке Наторы, совсем недавно успешно выучившейся на агронома в столичном сельскохозяйственном техникуме и по возвращении в родной наслег сменившей престарелого бригадира, скорей всего, — прямая дорога в хабаровскую высшую партийную школу. Это значит, что рано или поздно совхоз лишится талантливого, энергичного руководителя, с которым, хоть и за совсем короткое время, но уже успели сложиться крепкие производственные отношения, и терять их совсем не хотелось! Поэтому всё же осторожно, как бы между прочим, спросил:
— От своего решения стать секретарём парткома, а может, если повезёт, то и район даже возглавить не отказалась? И не смотри на меня так удивлённо, будто я что-то невозможное произнёс! Ведь в твои вдохновенные годы, с твоей целеустремленностью — самое время, как в народе образно говорят, звёзды с неба хватать!..
— Может и так, Анатолий Петрович! Тем более, что со дня на день из обкома должно прийти соответствующее направление!..
— Хорошо! И всё-таки, если оно придёт, то это будет означать не только начало нового пути, необходимого в плане здорового карьерного роста, но в то же время и многолетний, а может, и до конца жизни разрыв с многовековыми родовыми корнями! Не жаль?!
— Конечно жаль! Но ведь птицы, да и звери тоже покидают гнёзда, в которых однажды появились на свет! Что уж говорить о нас, людях, ведь всем всегда неодолимо хочется попытать своё счастье в новом, ещё неизведанном, более ответственном, возвышенном!
Анатолий Петрович во многом был полностью согласен с собеседницей, но ещё в армии он пришёл к выводу, что политработники себя изжили, а на “гражданке”, возглавив производственную организацию, убедился в ненужности, по крайней мере, в мирное время и парторгов. Они, на его взгляд, вместо того, чтобы заниматься воспитательной деятельностью с несознательными работниками, требующей кропотливого труда, выдержки и вдохновения, с которым только и можно в напряжённой работе с “человеческим материалом” добиться необходимого результата, пошли более лёгким путём... А именно: не только взялись контролировать каждый шаг руководителя, но и, чтобы в глазах специалистов показать свою дутую значимость, не считали для себя зазорным вмешиваться в саму хозяйственную деятельность. А это уже ну, совсем никуда не годилось, ибо из-за некомпетентности и без практического знания многочисленных производственных процессов, происходящих непрерывно, лишь меняющих посезонно свою специфику, кроме вреда, общему делу ничего принести не могло!
Несколько лет назад Анатолий Петрович решение вступить в партию принял сознательно, отдавая себе полный отчёт в том, какой серьёзный, ответственный шаг совершает, ибо с руководителя-коммуниста спрос за провал выполнения спущенного сверху государственного плана был особый, почти всегда оборачивавшийся если не увольнением, то уж точно строгим выговором с занесением в учётную карточку. Кроме того, как он успел убедиться на себе, партийное наказание можно запросто получить и из-за нарушений моральных правил, какого бы сугубо личного характера они ни являлись! Чтобы повернуть мысли в отвлечённое русло и хоть как-то озадачить предстоящей партийной учёбой Оксану Яковлевну, на ходу привычно отмахивавшуюся от назойливых комаров, сказал:
— Знаешь ты или нет, но я сейчас поведаю тебе один занимательный анекдот, который в позапрошлом году, совершая в качестве туриста круиз по Средиземному морю, услышал от грека, очень крупного специалиста в области электротехники, что позволило ему заключить контракт на выполнение серьёзного заказа с белорусским машиностроительным заводом “БелАЗ”. Он ко времени нашей встречи научился довольно сносно говорить по-русски. Так вот, за распитием в корабельном ресторане кофе от него, расслабленно сидевшего в плетёном кресле, белозубо улыбавшегося, то ли в шутку, то ли всерьёз я услышал: “Один русский во время туристической поездки в Англию настолько был поражён обилием всевозможных текстильных и промышленных товаров, так ему понравился капиталистический уклад жизни, что он поспешно решил не возвращаться на родину. Но чтобы это сделать, предпринять что-нибудь другое, кроме как попросить политического убежища, было невозможно... Он в таком духе и поступил безоглядно. И был, как ему думалось, на своё счастье, откровенно услышан теми, кому это было надо. Вскоре, сняв на деньги, полученные в качестве эмигрантского пособия, жильё, он пошёл в одну частную фирму устраиваться на работу. Хозяин, важный, дородный, довольно попыхивавший толстой сигарой, во время предварительной беседы, похвалив перебежчика за искреннее желание остаться в его стране, тем не менее с металлическими нотками в голосе спросил:
— Скажите, пожалуйста, какое у вас образование?
Тот, не ожидая никакого подвоха, даже с гордостью, словно не понимая, в каком государственном устройстве оказался, ответил:
— Высшее! Закончил партийную школу!
И тотчас, к своему глубокому огорчению, услышал:
— Значит, образования у вас нет!
Но это были только цветочки, ибо ягодками оказался следующий вопрос:
— А не скажете, кем и где работали?
— Освобождённым парторгом в совхозе!
— Так вы ещё и нигде не работали! — воскликнул хозяин серьёзной фирмы и окончательно добил незадачливого кандидата на трудоустройство: — Обижайтесь, не обижайтесь, но нам необразованные кадры не нужны!”
Закончив, Анатолий Петрович выжидательно посмотрел на Оксану Яковлевну. Ему было интересно, как же она отреагирует на пересказ заграничной истории, хотя по её ставшему хмурым, недовольному лицу было видно, что, кроме возмущения, она ничего у неё не вызвала. И она, чуть замедлив шаг, резко вскинув “коронованную” голову, произнесла:
— Ничего более дурацкого я не слышала! Но суть моего возмущения ещё и в том, что вы, коммунист, молодой, перспективный руководитель, находящийся у райкома партии на хорошем счету, пересказываете чушь несусветную! Извините, но это не делает вам чести!
Возражать было бесполезно, оправдываться — тем более. И Анатолий Петрович лишь примирительно спросил рассерженную “царицу”:
— А ты сама-то за границей была?
— Нет! И не собираюсь ехать во вражеский лагерь!
— Дело хозяйское! Но всё же как-нибудь съезди, хотя бы потому, что своего противника, чтобы ни в чём не уступить ему ни пяди, надо знать! А когда вернёшься, может быть, и подвернётся случай продолжить наш разговор. Но и сейчас ты не можешь не понимать, что дыма, даже самого незначительного, почти невидимого, без огня не бывает!
Тем временем они давно миновали баркас, так и продолжавший, всё больше ветшая от ненастий, лежать на боку, вышли на просторный алас, с двух противоположных сторон которого возвышался густой, с трудом проходимый ельник. В него, словно вкраплённые, наполовину своей ширины вдавались пышные кусты щедро расцветшего красного шиповника с торчащими, как пики, острыми иглами-колючками. Его плоды, окончательно набиравшие спелость в первые осенне-зимние ночные заморозки, в старину бедными якутами широко использовались в качестве заварки, а целебные свойства позволяли им приготовлять разные отвары, успешно излечивающие простудные заболевания.
В самом конце аласа вдавалось далеко вправо в сухостойный смешанный лес кочковатое болото, по топким берегам поросшее густой, острой, как лезвие якутского ножа, осокой и высоченным, — не ниже человеческого роста! — зелёным камышом. Оно давно бы высохло, если бы не подпитывалось подземными ключами и, протекая через него, не бежал бы довольно широкий ручей, позволяющий лишь ближе к низким берегам покрываться воде бледно-жёлтой ряской. Через него ещё в стародавние времена местные якуты построили бревенчатый мост, благодаря которому беспрепятственно возили в наслег из реки питьевую воду и все необходимые товары первой необходимости, доставляемые на баржах торговой организацией “Сельпо” из районного центра. А в другую строну для погрузки на эти же суда подвозилась вся выращенная в летнее время на фермах и полях сельхозпродукция, идущая для снабжения населения многочисленных алмазодобывающих предприятий города Мирный. Зимой же опытные охотники, не один месяц промышлявшие в дремучей, заснеженной тайге и вернувшиеся с богатой добычей, торопились доставить по договору в центральную контору госпромхоза, находившуюся в городе Ленске, в обмен на охотничьи припасы и товары повышенного спроса сохатину и известную далеко за пределами страны знаменитую якутскую “рухлядь”: колонковые, беличьи и собольи меха!
Болото с приходом весны обращалось в самое настоящее царство ярко-зелёных, лупоглазых, с перепончатыми задними лапками крупных лягушек, чьё настойчивое кваканье по вечерам было ясно слышно каждому человеку, проходившему мимо. И он не мог волей-неволей удивлённо не задаваться вопросом: “Это как же эти болотные твари выживают в пятидесятиградусные морозы зимой, длящейся почти целых восемь месяцев?” Нередко можно было увидеть на болоте зычно кричащих длинноногих чибисов и куликов, то и дело перелетавших с одного берега на другой. Не боялись появляться рядом с человеческим жильём и цапли, стоявшие во время отдыха на одной длинной, сухожильной ноге, спрятав востроносый клюв под серое широкое крыло. Порой и утки, в основном чирки да вострохвосты, устроив в камышовых потаённых местах гнёзда, выводили в них своих детёнышей, изредка покидая потайные гнёзда, чтобы, выплыв на чистую воду, подкрепить свои силы травой и разными насекомыми: чернявыми, с короткими хоботками мухами, пауками с ядовитыми жалами и моторно гудящими стрекозами с прозрачными, как будто стеклянными, рифлеными крылышками. Охотясь на уток, расправив во всю ширь сильные крылья, над болотом часами парили и парили востроглазые грозные коршуны, стремительно, как стрелы, проносились пятнистые ястребы. А глубокими ночами, весь день хоронившиеся в глубине леса, прилетали и круглоглазые, в свободном полёте кажущиеся медлительными, нечасто машущие крыльями ленивые совы, большие любительницы мышей, которые во множестве водились на прибрежных полянках.
За болотом виднелся сам наслег. Из всех зданий своими большими размерами выделялась двухэтажная брусовая школа на лиственничных мощных сваях. Её строительство, объявленное бюро райкома чуть ли не всенародным, было непосредственно связано с трудовой деятельностью Анатолия Петровича, ибо воздвигалась она не только под его руководством, но и по проекту, который он защищал в качестве диплома! В другой приезд, не связанный с выполнением важного поручения, он обязательно повёл бы Марию к своему детищу, созданию которого, сначала в проекте, а потом и в натуре отдал столько духовных и физических сил! Ведь кроме выполнения сотен различных технических расчётов, десятков детальных чертежей и сметы финансовых расходов, необходимых на возведения такого большого объекта, надо было ещё написать к диплому толковую пояснительную записку более чем на двухстах страницах! Объём романа, только не художественного, а строго технического. А с учётом того, что вся дипломная работа была выполнена не за два месяца, предусмотренных учебным планом, а всего за один, причем неполный, то совсем нетрудно подсчитать, сколько же бессонных, тревожных ночей пришлось ему провести, а днями он порой так увлекался проектом, что напрочь забывал хоть о какой-нибудь еде. Единственное, чем в необходимом количестве поддерживалась жизнедеятельность, так это водой из-под крана в туалете, и то для того, чтобы смочить пересыхающее горло, унять жажду, возникающую от сосредоточенности глаз и выверенности чертёжных движений рук, которые от страшного напряжения иной раз начинали мелко-мелко, словно от нервного стресса, дрожать...
Да, было чем похвалиться, может, даже и сказать, что на этом свете за весьма короткий срок столько вообще уже наворочено добрых дел, что вправе если не с гордостью, то с удовлетворением оглядываться назад, в недавнее прошлое, смело подводить радующие сердце итоги жизни, пусть и на её начальном этапе! Но они уже вышли на алас, где всё было действительно готово к открытию и проведению праздника в честь якутского Нового года: справа, у самого леса возвышалась площадка трибуны, возведенной из свежего тёса. В нескольких метрах от неё, вкопанные в землю, своим необычайным видом радовали взор несколько столбов, поскольку они, называемые сэргэ, что значит коновязь, были при помощи топора и рубанка с большим мастерством искусно многофигурно обработаны снизу доверху. На высоте человеческого роста их соединяли свободно висящие верёвочки с привязанными к ним разноцветными ленточками. Лёгкий ветерок, прилетавший с речного простора, играл ими, и они казались неутомимо машущими крылышками малыми птахами: синицами, воробьями, снегирями! К каждому сэргэ были привязаны упитанные низкорослые, но с длинными густыми гривами и хвостами якутские лошади, славящиеся необыкновенной выносливостью и способностью даже в самые лютые морозы добывать корм из-под метрового снега. Несмотря на людской шум, они сохраняли полное спокойствие, лишь отгоняя назойливых сплетней, хлёстко обмахивали свои крупы хвостами да время от времени коротко фыркали.
От сэргэ в глубину аласа уходили посаженные в два ряда молодые берёзки со светло-зелёной листвой. К ним тоже были свободно привязаны верёвочки, только без ленточек. Это заметила Мария:
— Анатолий Петрович! Почему так, не скажете? — спросила она.
— У якутов существует древнее поверье, что каждый, кто во время праздника, повязывая свою цветную ленточку к берёзовой ветке, загадает какое-нибудь, хоть самое сокровенное желание, то оно рано или поздно, но обязательно в Новом году исполнится!
— А мне, русской, так поступить можно?! — подняв на Анатолия Петровича свои большие глаза, как-то потаённо и вместе с тем весело, многозначительно спросила Мария.
— Ну, конечно же! Хотя бы потому, что мы с якутами одной веры!.. И значит, этот замечательный праздник тоже наш! И ни в коем случае мы не должны чувствовать себя на нём гостями! Запомни, только в духовном единении многочисленных народов, издревле проживающих на одной земле, крепость и сила нашего государства! А ленточку и за меня привяжи, ибо праздник может так увлечь в свой круговорот, что, приняв в нём самое активное участие, я могу забыть о себе...
Хорошо! Но ведь я не знаю вашего заветного желания!
— А ты за меня пожелай то же, чего хотела бы сама получить от этой жизни, какой бы стороной она к нам сегодня ни обернулась!
— Тут Оксана Яковлевна, отлучившаяся по неотложным делам, как только пришли на алас, вернулась и, взяв Анатолия Петровича под руку, повела его на трибуну, где уже, выстроившись в ряд, чинно одетые, с сосредоточенными лицами стояли официальные гости: председатели местных советов, руководители различных предприятий, в том числе и торговых, всех близлежащих посёлков — Нюи, Солдыкеля и Турукты. Впереди них, почти у самого края трибуны, застыл, как изваяние, старейшина, который внутренне готовился проникновенной речью открыть Ысыах. Был он таких глубоко преклонных лет, что прямые волосы, выглядывавшие из-под невысокой соболиной шапки с красным суконным верхом, и на удивление длинная борода, ниспадающая к самому широкому кожаному поясу, украшенному светло-медными узорчатыми пластинками, своей сплошной сединой казались такими белыми, что невольно напоминали первый, самый чистый снег! Длинная рубаха по низу подола и бокам длинных рукавов была отделана беличьим мехом. На поясе в чёрных кожаных ножнах висел нож с берёзовой рукоятью.
— Как только Анатолий Петрович вбежал на трибуну, он приветственно поднял руки... Тотчас огромная толпа людей разных национальностей — якутов, немцев, татар, белорусов, украинцев, бурятов, русских, всех не перечесть! — унявшись, затихла. На аласе установилась такая глубокая тишина, что стал слышен лёгкий шелест листвы молодых берёз, посаженных у сэргэ. И тогда старейшина размеренно, словно подбирая каждое слово, важно заговорил. Уверенным голосом, невидимыми волнами прокатывавшимся над многочисленной толпой, с таким проникновением, так страстно, что даже люди, не знающие якутского языка, сосредоточили всё своё внимание на старейшине, пытаясь по выражению его напряжённого, сухого лица понять, о чем он говорил в своей торжественной речи, открывающей Ысыах. И когда он, окончив её, замолчал, они с благодарной силой захлопали в ладоши!
— Анатолий Петрович знал, что после старейшины слово предоставят ему. И получив его, он с почему-то вдруг часто-часто забившимся сердцем, как птица в ловчих силках, хотя вроде сильно и не волновался, но, видимо, от сознания, нет, не от важности ответственного поручения, а от любви к земле якутской, вскормившей его и окрылившей его дух неукротимой жаждой творить своё личное будущее, а значит, и всего народа, встал на место старейшины... В начале своего выступления он от имени председателя райисполкома поздравил наторских жителей с великим праздником. Отметил многие значительные трудовые успехи, которых рабочие бригады достигли в растениеводстве и в своём исконно родовом виде деятельности — животноводстве. Пожелал от всей души в Новом году добиться ещё больших производственных показателей, выразил большую надежду на перевыполнение государственного плана по заготовке грубых и сочных кормов на зиму, пожелал каждой семье достатка и здоровья. И когда всем показалось, что он закончил свою короткую речь, Анатолий Петрович без всяких пояснений, как само собой разумеющееся, начал проникновенно читать стихи, написанные по дороге на якутский Новый год, с каждой строчкой все раскаляя и раскаляя, словно горновое пламя поковочную сталь, вдохновенный голос:
Чтение закончилось, многонациональная толпа, словно на ладони, видимая с площадки-трибуны, замерла... Анатолий Петрович уже даже начал жалеть о своем внерегламентном поступке, как вдруг толпа, словно снежный заряд, взорвалась бурными аплодисментами и дружными возгласами “Ура!” и “Айхал!” Сразу на душе сначала стало легче, а через мгновение её охватило ликование, ибо пришло осознание, что стихи, будто выпущенная метким лучником стрела, угодили в самое “яблочко” человеческого сердца! Анатолий Петрович несколько раз в знак благодарности низко поклонился и, уступая место другому оратору, хотел покинуть своих коллег, чтобы пойти к Марии, которую в самом начале чтения стихов он зоркими глазами отыскал в толпе, — она и теперь не сводила с него взгляда, — но Оксана Яковлевна, довольная успешным началом праздника, за рукав рубашки придержала его, строго сказав: “Подождите!..” И показала на трибунную лестницу.
По ней осторожно всходила одна из помощниц старейшины, симпатичная девушка, стройная, как осинка, обласканная солнечными лучами, в длинном ярко-голубом жакете и в светло-зелёной, цвета первой травы, книзу все больше расширяющейся юбке. Её смугловатое нежное лицо с чёрными-чёрными, как уголь, бровями, обрамлявшими вишнёвые миндалевидные глаза, выражало смущение и застенчивость. В тонких, приподнятых на высоту груди, руках, она держала искусно вырезанный из просушенной до светлого звона столетней берёзы чороон с ножками, напоминающими конские копытца, украшенный круговой узорчатой резьбой. Анатолий Петрович понял, что в нем кумыс, напиток якутских богатырей, и когда девушка вручила ему удивительный, не столько питьевой, сколько культурный чудный предмет национального искусства, он сделал несколько больших глотков и, помня якутский церемониальный обычай, передал чороон стоявшему рядом старейшине, чтобы он, пустив его “по кругу”, предоставил возможность каждому из находившихся на трибуне ответственных гостей испить благородный напиток.
Официальная часть праздника из-за многословия ораторов растянулась больше, чем предусматривалось сценарием, аж на целый час. И, когда она наконец-то закончилась, то люди, притомлённые всё усиливающейся жарой, с удовольствием быстро разошлись по всему аласу. Одни группами в качестве зрителей отправились к месту спортивных состязаний, другие, большей частью молодые, жилистые парни, пошли туда же, но с целью в борьбе и в прыжках в длину с завязанными ногами попытать счастья. Третьи, в самой середине аласа, где всего несколько минут назад находилось столько народу, что яблоку негде было упасть, устроили хоровод осохай. А четвёртые семьями, ведя за руку детей, не спеша потянулись к ларькам, в которых можно было купить что-нибудь из якутской сытной еды, и, вкусно запивая её кумысом, за тесовыми столами, расставленными рядами, подкрепить силы.
Анатолий Петрович, вежливо отказавшись от приглашения Оксаны Яковлевны вместе с другими официальными гостями, возбуждёнными своими сухими, дежурными, но кажущимися им чрезвычайно важными, достойными самого пристального внимания речами, отметить праздник в специально построенном крытом павильоне, подошёл к Марии, прикрывающей ладошкой глаза от яркого солнца.
— Припекает! То ли ещё будет, ведь время и к полудню не подошло! Но всякая жара легче в движении переносится! Поэтому есть предложение: тебе войти в хоровод, а мне, как в юности, испытать свои силы в прыжках, тем более, что с завязанными ногами! Поверь, это куда трудней, чем с разбегу... Значит и интересней! Ну как?
— Принимается! Только, пожалуйста, введите меня в круг, а то самой с непривычки как-то уж больно неудобно!
— Нашла чего стесняться! Ну ладно, пошли!..
Исполнив просьбу Марии, Анатолий Петрович прежде чем поспешить к месту прыжковых состязаний, со стороны полюбопытствовал, сумеет ли она быстро подстроиться под нужный ритм танцевального движения. И был приятно удивлён, ибо ей удалось это сделать так естественно, причём выполняя каждое движение рук и ног легко, выверенно и грациозно, будто, родившись якуткой, она глубоко знала обычаи и обряды своего древнего народа. “Какая молодец!” — не без гордости за Марию подумал Анатолий Петрович, чувствуя, что его настроение ещё больше улучшилось.
В приподнятом состоянии духа он одним из последних, по слогам произнеся свою одну из самых известных среди русских фамилий, записался в протокол многочисленных участников прыжков. В основном это были якуты не старше двадцати-двадцати двух лет. Когда они, сбросив рубахи, встали в очередь, то их хорошо развитая мускулатура буграми ходила под уже успевшей загореть кожей, отчего торсы более рельефно выглядели в солнечных жарких лучах и вызывали у зрителей невольный добрый восторг: “Красавцы! Все, как один, словно из стали вылитые!..” А Анатолий Петрович про себя отметил, что ох как не просто будет с такими могучими молодцами помериться не только силою, но и техническим мастерством, которое, как известно, приобретается лишь со временем и при проявлении волевого упорства в тренировках!
Смысл соревнований состоял в том, что победитель должен с места за десять произведённых подряд толчковых упражнений прыгнуть дальше всех участников соревнования! Из трёх попыток в зачёт шла самая удачная, но это совсем не говорило о возможности дать себе хоть малейшую поблажку, ибо воздух уже прогрелся до едва колыхавшегося сизого марева и вдыхался с трудом. Даже у зрителей, почти недвижно следивших за прыгунами, на лбу выступили капельки-росинки пота, а сколько же его прольют соревнующиеся, было нетрудно догадаться. По всему выходило, что решающими окажутся первые прыжки, если, конечно, удастся на них максимально настроиться, вложить в исполнение их всю духовную и физическую силу, помноженную на мастерство!
Больше двух часов длилось соревнование. Почти до самого конца результат, показанный Анатолием Петровичем в третьей попытке, оставался лучшим. Но вот парнишка-якут, шедший третьим, не самого внушительного телосложения, наоборот, даже несколько худощавый, но резвый, как бегун на короткие дистанции, прищурив и без того узкие глаза, всей грудью вдохнув горячий воздух, под подбадривающие звучные крики и хлёсткое, слившееся в волновой гул дружное хлопанье сородичей, что есть сил оттолкнувшись, произвёл последнюю попытку. При приземлении, потеряв равновесие, он упал, но несмотря на то, что результат не был объявлен судьёй, победно вскинул руки, ибо и невооруженным глазом было хорошо видно, что ему удалось приземлиться дальше всех отметин, оставленных в песчаной яме прыгавшими ранее соперниками! Тотчас с импровизированных трибун в виде брёвен и лавок к нему бросились родные и близкие и, не давая подняться, чтобы освободиться от веревочных пут, порядком натёрших ноги, стали радостно обнимать его и поздравлять с невероятным успехом! Когда, наконец, страсти сородичей улеглись, и они помогли счастливому чемпиону встать, к нему подошёл и Анатолий Петрович. Он не стал, отдавая должное заслуженной победе более удачливого соперника, высказывать искренне щедрую похвалу, а просто крепко, по- мужски, пожал потную руку парня.
Мария, оказавшаяся в одном энергетическом поле танцующих, настолько прониклась своей чуткой душой древним обрядовым действием в сопровождении нескончаемой песни олонхоуста, что ощутила прилив вдохновенных сил. Благодаря им она стала верить в будущее, которое обязательно обернётся для неё долгожданным счастьем. Но жара давала о себе знать медленно подступающей усталостью, свинцовой тяжестью наливавшей ноги. И всё равно она бы танцевала и танцевала... Но в какой-то момент ей подумалось о молодом председателе и захотелось увидеть его, быть рядом, чтобы если не добрыми словами, то участливым взглядом поддержать его. И, сомкнув руки своих соседей, она легко, как бабочка, выпорхнула из хороводного круга. Однако Анатолий Петрович настолько был увлечён зажигательным ходом соревнования, что, сколько она, вставая на носки, чтобы быть лучше видимой, ни смотрела в его сторону, как громко, стараясь своим звонким голосом перекрыть зрительский гул, ни кричала, он не видел и не слышал её! И когда стало ясно, что не ему досталась победа, скорей досада на судьбу, чем сожаление о случившемся тенью омрачило её милое лицо. Но вскоре, подбежав к Анатолию Петровичу, не спеша надевавшему рубашку, по его спокойному, всё ещё сосредоточенному взгляду, уже говорившему, что всё, мол, в порядке, я более чем доволен, вдруг почувствовала какую-то неизведанную раньше светлую теплоту в душе... И всё-таки, — вот неисправимая во веки женская любознательность! — как бы между прочим, тихим голосом, но глубоко участливо спросила:
— Вы сильно расстроились, да?
— Нет!.. Конечно, если бы я всего несколько часов назад, шибко подгоняемый страстным желанием юности, сломя голову не бросился в реку, на борьбу с её мощным течением и не потратил изрядно сил, то исход соревнований мог бы быть и иным! Даже самая малая победа требует заблаговременной концентрации всех духовных и физических сил! С наскоку да на удачу ничего серьёзного добиться невозможно! Это закон жизни, и он, как известно, обсуждению не подлежит, а вот исполнять его надо всегда в полной мере и беспрекословно!
А вы, Анатолий Петрович оптимист и, видать, закоренелый! — сказала Мария, но тут же спросила: — А может, просто умеете, как говорится, хорошо держать удар вдруг посуровевшей судьбы?
— И первое, и второе в любом случае считал бы для себя весьма лестным! Верить до конца в свою звезду или оставаться бойцом, пусть на пределе воли, — примеры, достойные уважения! Но конкретно сегодняшние соревнования меня откровенно обрадовали тем, что я к своему удовольствию ещё раз убедился в бесконечной неиссякаемости свежих сил, вливающихся в нынешнюю жизнь! Это значит, что листва её могучего древа густа и никогда даже на тон не пожелтеет, не скукожится, а потом и не начнёт мертвенно опадать... Я верно говорю? Ты со мной согласна? Или у тебя есть своё чёткое мнение?
— Кто знает, может быть, и есть, да только я пока его в себе распознать не могу... Значит, остаётся и дальше слушать вас!
— Желание слушать другого — это хорошо! — сказал Анатолий Петрович. — Но совсем замечательно — слышать его!..
Когда краснопёрое, в лучистом ореоле солнце пошло на закат, приспело время и кульминации Ысыаха, заключавшейся в обрядном окроплении огня, символизирующего небесное светило. Огонь был разведён в большом железном чёрном, как воронье крыло, котле с вваренными по всей окружности верха кованными из кружковой стали языческими знаками. Котёл был установлен на кирпичном фундаменте на правой стороне аласа, рядом с медленно погружавшимся в светло-фиолетовый сумрак и потому казавшимся всё таинственней густым лесом. Вокруг буйно зеленела почти вошедшая в полный рост духмяная трава, предусмотрительно, чтобы участники праздника случайно не потоптали её, обнесённая устроителями Ысыаха по кругу пеньковой верёвкой на берёзовых кольях, вбитых в землю. Рядом с котлом стояла эмалированная объёмная ёмкость, наполненная кумысом. На почтительном расстоянии от уже почти сполна разгоревшегося огня в волнующем молчании застыли все многочисленные участники праздника, лишь порой дети шаловливо начинали шуметь, но тотчас, приструненные родителями, утихали.
И вот на аласе появился крепко сложенный, широкоплечий, статный мужчина, ещё не старый, с тёмными густыми бровями, нависавшими над напряжённо глядящими в сторону заходящего солнца узкими вострыми глазами, с ровно постриженными усами и квадратным подбородком, обрамлённым чёрной, коротко подстриженной бородкой, одетый в суконную светло-жёлтую капюшоновую шапку и в такого же цвета длинный, почти до пят, суконный халат с прикреплённой на уровне груди выпуклой круглой медалью, символизирующей восходящее утреннее солнце. Шёл он настолько степенно, важно, с таким достоинством, что у впервые приехавших зрителей невольно складывалось твёрдое впечатление, что сейчас случится что-то очень-очень замечательное.
— Кто это? — коснувшись локтя Анатолия Петровича, едва слышно, но с нескрываемым интересом спросила Мария.
— Ылгысчыт! По-русски — заклинатель!
— А что он будет делать?!
— Подожди немного! Скоро сама увидишь!
Между тем мужчина, подойдя к котлу, твёрдо взял в левую руку длинную и широкую волосяную кисть, напоминающую метёлку, окунул её в ёмкость и, пропитав кумысом, сначала обильно окропил им огонь, а затем светло-зелёную, густую траву и молодую, клейкую листву ближних деревьев. При этом он постоянно что-то одухотворенно говорил, время от времени молитвенно вознося руки к тускнеющему высокому небу.
— Как, я правильно считаю? — вновь спросила Мария. — Заклинатель только что принёс солнцу бескровную жертву — кумыс! Но я, не зная якутского языка, не понимаю, что он говорит!
— Он обращается к верховным божествам — духам огня и земли, — ответил Анатолий Петрович, не отрывая глаз от ылгысчыта. — Он усердно просит их в Новом году ниспослать всему якутскому роду благополучия, размножения, приплода скота и лошадей, всяческого изобилия и заслуженных благ! Как только он, низко поклонившись почти зашедшему солнцу, замолчит, можно считать, что празднование Ысыаха закончилось.
И действительно, едва заклинатель смолк, приглашённые гости потянулись к реке, а жители наслега стали расходиться по домам с чувством уверенности в завтрашнем дне. Им непоколебимо верилось, что всё загаданное при привязывании цветных ленточек непременно сбудется, что, оттанцевав хоровод осохай, они значительно укрепили и продлили свою жизнь, и она будет исполнена света, добра и любви, что в спортивных соревнованиях, символизирующих борьбу зимы с летом, победило и в этот раз солнечное тепло. И хотя усталость всё больше давала о себе знать, одухотворённые людские души, словно пережив затяжные, нудные дожди, наконец-то зацвели небесной радугой...
10
Хороши речные вечера во многих ближних и дальних местах нашей необъятной земли, исполненной сокровенной жизни, порой совсем невидимой глазу, но настолько ощутимой, что невольно кажется: вот-вот — и она заговорит человеческими голосами, зазвучит на ветках, как на туго натянутых струнах от пробегающего по ним резвого ветерка, наполнится птичьим стройным пением. Но в южной Якутии именно в июньскую пору они более, чем где-либо, особенно вдохновенно прекрасны, словно наделены какой-то обнадёживающей светлой тайной!..
Солнечное колесо, весь день лучезарно катившееся по высокому небу, наконец, скрылось на самом горизонте за лесистыми сопками. Но вечерний сизо-чёрный мрак, с каждой минутой сгущаясь до непроглядности, не опустился плотным покрывалом на затихающую землю, хотя бесчисленные звёзды, плазменно горящие во главе с ковшом Большой Медведицы, из которого до самого утра изливалось широким потоком лучистое серебро, ещё в свой черёд не проклюнулись, как цыплята из хрупких яиц. Само небо, словно раскалённое в горновом пламени до белого языкастого свечения железо, исходило таким икрящимся, фосфоресцирующим светом, что взгляд продолжал отчётливо, почти как днём, видеть далеко во все стороны, лишь подёрнутые лёгкой, нежно-розоватой дымкой, словно знойное марево, слегка колыхавшееся от ветерка, прилетавшего с реки, где у границ отмелей горели маяки.
Когда Анатолий Петрович с Марией вышли на обрывистый, поросший густым сосняком, крутой берег, то все приглашённые участники праздника, кто на моторных лодках, кто на арендованном у речного порта пассажирском теплоходе покинули гостеприимный наслег. Вокруг установилась настолько глубокая тишина, что были хорошо слышны монотонно зудящие серые комары, которых из-за ветра, отгонявшего их в глубь леса, стало не так уж много. Влажная прохлада, волнами исходящая от речной воды, приятно освежала разгорячённые лица, вносила в души тихое умиротворение и сладко расслаблявшую тела светлую лень. Безотчетно предавшись ей, молодая пара, которой предстояла далёкая обратная дорога, вместо того чтобы поспешить к сельсоветовской моторке, терпеливо ожидавшей их, села рядом на слегка влажную от только что выпавшей росы, медвяно пахнувшую бархатную траву.
Анатолий Петрович нежно обнял Марию за упругие точёные плечи и устремил свой зоркий взгляд в даль речного простора. Сколько бы раз прежде — и в звонкой юности, и в ранней молодости — он, наделённый от природы романтической, мечтательной натурой, в поисках свежей поэтической строчки, нового образа или просто исполнившись горячим желанием утолить жажду прекрасного, это ни делал, всегда убеждался, что родная северная природа своим необъятным величественным размахом и неповторимой красотой, как мудрая, вечная книга, с невероятной магнетической силой, притягивает к себе, и всё в этой жизни видится вновь и вновь глубоко по-новому, настолько она, несмотря на вечную мерзлоту и ярые, жгучие морозы, необычайно многолика!
Широченная, могучая Лена напоминала огромную ленту, бесшумно струившуюся далеко на Север, аж за самый синий окоём. Она была словно окрашена от берегов короткими тёмными тенями, а в самой середине, по стрежню наполнена молочно-белым светом, который, струясь с небес, как в толстом стекле, искристо преломлялся в воде, от чего создавалось такое впечатление, что вот-вот поверхность реки покроется холодными пламенными вспышками, очень похожими на заполярные всполохи, и все вокруг мгновенно станет ещё светлее и красивее! Анатолий Петрович, мысленно ярко представив себе это, так сильно восхитился душой, что вдруг вскочил и, резко протянув руки вперёд, к реке, восторженным голосом произнёс:
— Саха, мин эйиигин таптыыбын! — и, посмотрев на Марию, умилённо спросил: — Разве в самом деле не волшебный вечер?..
— Да, очень красиво! А что вы сказали по-якутски?!
— Земле, взрастившей меня, признался в своей сыновней любви! А ты о чём подумала?
— Просто меня удивила ваша неожиданно бурная реакция!..
— Неожиданная, говоришь! Для тебя, согласен, так и есть! А вот для меня самая что ни на есть ожидаемая! И не может быть другой, ибо любить беззаветно, всем сердцем, до самого смертного часа можно лишь тогда, когда понимаешь, что в смысле добра и жажды творить прекрасное значит по самому высшему счёту, возможно, только на той земле, без которой не представляешь своей жизни! Ах, я бы ещё с удовольствием полюбовался ленскими просторами, да ехать надо!
— Надо! — сказала Мария. — Но после вашего чтения праздничного стихотворения меня так и подмывает спросить вас, что означает айхал, которое неоднократно звучало в толпе среди якутов в вашу честь?
— Ну, прямо-таки в таком высоком значении?! Извини, но здесь ты откровенно преувеличиваешь, ибо слово айхал выражает восхищение или восторг, ведь оно по-русски значит слава! Поэтому я иначе, как благодарную похвалу его в свой адрес ну, никак принять не могу! — И, улыбнувшись, добавил: — Поскольку честь имею! Да-да, ту самую, потерять которую для настоящего мужчины значит только одно: умереть!
— Но ведь стихи и правда получились замечательные! Они настолько образны, настолько заряжены духовной энергией, что взрывают сознание, проникают до самого дна в душу, да так, что аж мурашки по коже бегут! Нет, что ни говорите, у вас несомненный поэтический талант! Вам на поэта, а не на экономиста учиться надо, ведь время-то уходит, причём безвозвратно, как ленская вода в Ледовитый океан!
— Мария, может быть, ты и права, но конкретно только в том, что я действительно свыше наделён кое-какими поэтическими способностями. Только для написания воистину великих стихов, — а на другие я не согласен! — этого явно недостаточно. Надо ещё, как минимум, иметь свой, не присущий никому другому, взгляд на события во всех их проявлениях, равно — хороших и плохих! А если судить по максимуму, то и огромный жизненный практический опыт, который, как известно, приходит лишь со временем. Вот поживём, попишем, так сказать, в стол, а там и видно будет, что делать... Но несомненно одно: если уж приходить в литературу, то мастером, с чётким пониманием своей значимости! Конечно, и тогда никто перед тобой из уважения и признания шапку не снимет, ибо, к сожалению, почему-то в обществе сложилось так, что не принято в своём отечестве пророков при жизни заслуженно чтить. Вот после смерти — в полный голос! По этому поводу у замечательного поэта Роберта Рождественского есть поучительные стихи, которые он написал в память о преждевременном уходе Василия Шукшина...
— Я этого артиста знаю! — перебила Анатолия Петровича Мария.
— По известному, получившему всенародное признание кинофильму “Калина красная”? — с ходу спросил тот, голосом выразив радость, а не огорчение, что не смог сразу прочитать памятные стихи.
— По нему! Мне этот фильм очень понравился!
— Ещё бы!.. В таком случае, уверен, тебе будет интересно узнать, как же отозвался поэт на события, произошедшие вскоре после смерти главного героя, поэтому я всё-таки прочту его стихи, а ты внимательно послушай:
— Ну, что скажешь?
— Хорошие стихи, но больно уж прямолинейные!!
— Зато с той честностью, которую без мужества не проявишь! Но, возвращаясь к нашему разговору, подытоживая его, скажу, что для достижения в поэзии успеха надо обладать огромной харизмой, чтобы в стихах выплеснуть всё, чем живёшь, всё, чем дышишь, всё, что любишь и ненавидишь! А вот её, увы, не приобрести с годами, не выковать волей. Она у каждого человека может быть только от природы! Ну и, конечно, ты должна знать, что на поэта ни в каком институте выучиться невозможно, ибо поэтами, равно как и художниками, рождаются!
Всё время, пока Анатолий Петрович воодушевлённо говорил, он смотрел не на Марию, а в небо, словно, слыша его, сверял с ним свои мысли, обращаемые в слова. Но закончив, тотчас устремил на свою праздничную спутницу вопросительный взгляд, словно по её красивым, с грустинкой глазам хотел убедиться, что понят. Потом просто спросил:
— Пойдём, что ли?
— Как вам угодно! — очень уж тихо ответила она, как будто самого главного, что ей хотелось в этот чудесный вечер услышать от Анатолия Петровича и сказать самой, увы, увы, не сложилось...
Моторист Василий время, которого у него в распоряжении оказалось вдоволь, даром не терял. Сначала, чтобы снять смурную дрёму, вызванную томящим полдневным зноем, он довольно долго купался, а как только солнце пошло на закат, убрав съёмные сидения, прямо на днищевых решётках, постелив на них старую, видавшую самые суровые виды фуфайку, блаженно вытянулся во весь рост, закинул руки за голову и погрузился в молодой, здоровый сон. Но разбуженный лёгким толчком в плечо, тотчас, словно по строгой команде, вскочил и, быстро свыкшись с вечерней явью, мельком оглядел своих пассажиров и как бы извиняясь, что позволил себе в рабочее время расслабиться, произнёс:
— Отдохнул я — так отдохнул, до конца жизни хватит!..
— Ну, брат, ты и загнул! — добродушно улыбнувшись, ответил ему Анатолий Петрович. — Впрочем, пусть будет по-твоему, ведь не зря же говорят: блажен тот, кто верует! В любом случае, при твоей суматошной разъездной работе без, так сказать, выходных и проходных лишний часок отдыха только на пользу пойдёт. Однако пора и отчаливать!
На тот берег переплавились без приключений. “Вихрь”, стройно и басисто гудя, набрал такие высокие обороты, что разогнал лодку до скорости, из-за которой образовавшийся встречный ветер, словно январский мороз, выжимал и выжимал из глаз слёзы, так и норовил унести за борт всё, что было не совсем надёжно прикреплено... Едва миновали Наторинский остров, словно острой песчаной косой разрезающий надвое стрежень, Нюя — старинный посёлок лесозаготовителей, сельхозников и охотников, на всей своей немалой протяжённости переливавшийся светом многочисленных окон в домах улицы Набережной, — открылся враз и весь! В прозрачной сумеречности невольно казалось, что не лодка стремительно приближается к нему, а он сам надвигается и надвигается на неё! Не пройдёт и пяти минут, как он жадно вберёт в себя её вместе с людьми, чтобы закружить в такой жизненной круговерти, что устоять в ней будет практически невозможно, если не обладать крепкой волей, которая, как стальной трос, от судьбоносных ударов лишь прогибается, угрожающе звенит, но упорно не разрывается!
Едва, глухо прошуршав дюралевым килем по песчано-галечному дну, лодка замерла, Анатолий Петрович проворно, словно не было за плечами хоть праздничного, но наполненного треволнениями дня, выпрыгнул из неё и помог Марии выйти на берег. Поблагодарил Василия за оказание служебной услуги и, зная, что тому ещё надо плыть к пристани, чтобы под приглядом сторожа оставить на ночь моторку, со словами: “Ну бывай! Всего тебе хорошего!” — с силой оттолкнул лодку от берега. “И вам доброго пути!” — услышал в ответ доброе напутствие.
Вечер был в самом разгаре: сизый сумрак сгустился, и от этого высыпавшие на небосводе бесчисленные звёзды казались крупнее, ярче! Их серебристый свет постелил через всю Лену искристо мерцающую дорожку, матово отливал на кузовных изгибах “уазика”. Анатолий Петрович, как заправский водитель, обходя его, обстучал ногой все колеса, стукнул кулаком и по запасному и, убедившись, что всё в порядке, сел за руль. Салон за день прогрелся настолько, что даже с давним приходом вечерней прохлады в нём ещё было душно. Пришлось оставить дверцу открытой настежь. То же самое сделала и Мария. Но несмотря на то, что речной, свежий воздух ободряюще засквозил через салон, и утреннее плавание, и праздничные соревнования, и дневная жара как-то сразу обернулись сильной усталостью. Она должна была, как обычно, сказаться пропавшим аппетитом, но здоровый, сильный организм взял верх — и так захотелось есть, что нудно засосало под ложечкой.
Первая мысль, что пришла в голову Анатолию Петровичу, говорила о том, чтобы заехать к кому-нибудь из старых знакомых на ужин. Но её пришлось отогнать, ибо на это ушло бы не меньше часа, а то и полтора. Вдруг мелькнула догадка — и он, посмотрев на Марию, сказал:
— Быть не может, чтобы ты, так сказать, про запас, предусмотрительно не положила перед дорогой в сумочку с пяток бутербродов!
— Так и есть!
— Ну и доставай скорее! Мало-мало силы подкрепим! Уверен, и ты очень проголодалась, ведь кроме кумыса, мы ничего другого с самого раннего утра не употребляли! Пусть он из-за своей большой жирности очень сытный, но не настолько, чтобы в полной мере заменить твердую, богатую белками пищу, к примеру, мясо! Но в нашем с тобой положении и хлеба с маслом будет вполне достаточно!..
За поеданием бутербродов, которые казались необычайно вкусными, Анатолий Петрович то и дело смотрел в сторону посёлка. Вдруг его глаза сосредоточились, заполыхали голубыми огоньками:
— Мария, взгляни на самый верх крутого, лишённого какой-либо растительности крутояра, — и убедившись, что она стала вглядываться в берег, спросил: — Видишь здание, стоящее на самом краю улицы Набережной в значительном отдалении от предпоследнего дома и среди песчаных барханов, словно где-то в среднеазиатской пустыне?
— Да, вижу! Возле него ещё возвышается какая-то конструкция!
— Правильно! Знай, это не что иное, как поселковый телецентр! А обратил я на него твоё внимание потому, что он, пусть не по моему проекту, но под моим руководством был возведён три года назад, когда я работал в леспромхозе строительным мастером. Доставил же он мне забот, верней, самых настоящих переживаний, да таких, что не приведи Бог кому другому!
— Из-за чего? Или из-за кого? По чьей такой немилости? — с нескрываемым интересом спросила Мария.
— Хоть ехать пора, но охотно отвечу, ибо я не только тогда на время впал в бессонье, но и приобрёл первые седины, а такое не забывается! До конца жизни будет служить мне доказательством, что ответственней доли, чем доля руководителя, нет и никогда не будет! Что касается этого телецентра, то с ним никаких проблем не было бы, если бы деньги на его строительство выделили, как и было первоначально запланировано, весной, а не поздней осенью, когда ночью температура уже опускалась ниже двадцати градусов! Устанавливался самый что ни на есть мороз, даже по якутским меркам немалый! А надо было под приёмочную антенну телевизионного сигнала непосредственно из космоса, которую ты назвала какой-то конструкцией, заложить бетонный армированный фундамент на глубину пяти метров и объёмом почти сто пятьдесят кубометров. Это в общем-то не много, да и опасность заключалась не в мощности антенной опоры, а в том, что, если бетон не успеет схватиться в результате химических соединительных реакций, возможных только при плюсовой температуре, то он попросту замёрзнет, а весной, оттаяв, так и не войдя в прочность, станет рассыпаться, как карточный домик! Чем это обернётся для телецентра, догадаться нетрудно!
— Если он выйдет из рабочего состояния, ведь антенна рухнет! — чуть не вскричала Мария. В глазах её заметалась вспугнутой белкой сильная тревога, будто всё, услышанное от Анатолия Петровича, она враз восприняла во всей полноте, как своё, глубоко личное.
— Вот именно! — сказал тот, и, вздохнув, продолжил рассказ: — Так я, чтобы избежать катастрофы, которую, скрывать не буду, справедливо считал концом совсем недавно так удачно начавшейся своей руководящей карьеры, включил мозги, так сказать на полную катушку, лихорадочно ища решения вставшей передо мной в полный рост проблемы. Покопавшись в памяти, я первым делом распорядился, чтобы рабочие в цемент добавляли крупнозернистую чёрную соль по расчёту, сделанному мной, исходя из всех опытов строителей, знающих, что она в определённой мере препятствует замерзанию бетона. Кроме того, мне пришлось пойти на риск, который мог привести к смертельному исходу по неосторожности какого-нибудь строителя, ибо я приказал пустить по всей арматуре электрический ток очень сильного напряжения. Это нужно было для того, чтобы бетон стал подогреваться, как чайник на плите, только изнутри. Понимая, к какому печальному исходу в случае неудачи может привести мой рисковый эксперимент, я сутками в течение двадцати дней — времени, необходимого для набирания бетоном пятидесяти процентов твёрдости, при которой уже никакой мороз ему не опасен, — жил на стройке телецентра! Там и ел, и спал, и, конечно, надеялся, что удача и в этот раз не отвернётся от меня! Но всё равно, зацементировав фундамент, установив антенну и дождавшись часа, когда она начала принимать со спутника первые телевизионные сигналы, я не чувствовал себя в покое. Только весной, в один из майских дней, что есть сил ударив по фундаменту кувалдой, услышал твёрдый, глухой гул, исходящий из его нутра и означающий, что бетон — живой и крепкий, с моей души словно тяжеленный камень отвалился! Вот такая приключилась история, подтверждающая мнение: хорошо то, что хорошо кончается!
— Воспоминания дались Анатолию Петровичу так трудно, что на его высоком лбу выступили капельки пота и, он, прерывисто дыша, завёл двигатель. Дав ему хорошо прогреться, повёл “уазик” не в сторону Набережной улицы, а к крутолобому выезду на объездную дорогу, проходящую вдоль телеграфной линии и выходящую прямиком на городскую трассу. Обычно, как помнилось по юности, дём и в зимнее, и в летнее время провода были любимым местом диких голубей, да в таком количестве, что вся линия казалась нотной тетрадью с музыкальными, написанными сизыми чернилами нотами. Чудно!
— На значительное время в салоне установилось молчание: каждый думал о своём. Анатолий Петрович, отрешаясь от взволновавшего душу недавнего производственного прошлого, уже думал о завтрашнем дне... За прошедший год всем коллективом “Сельхозхимии” добившись увеличения почти в два раза вывозки органических и минеральных удобрений на совхозные поля для внесения под вспашку, приготовления компоста, состоящего в равных пропорциях из бурого торфа и скопившегося за зиму на фермах навоза, в этом году за наступившее наконец-то лето уж очень хотелось добиться ещё более ощутимых результатов. А ведь надо было не забывать и о житейских проблемах трактористов, водителей, слесарей и конторских служащих. Как всегда, в их ряду стояла на первом месте наиболее острая, очень трудно решаемая квартирная проблема. То, что она повсеместно в стране вряд ли когда-нибудь будет решена до конца, не могло служить оправданием бездеятельности... И Анатолий Петрович вскоре после того, как был назначен председателем, несмотря на отсутствие у хозяйства в необходимом количестве денег, как говорится, на свой страх и риск, ну и, конечно, под свою партийную ответственность смело приступил к строительству первого четырёхквартирного брусового дома. Да разве передумать о всех сложных делах большого предприятия, требующих безотлагательного решения? Да никогда! И Анатолий Петрович под ровное гудение двигателя, шелестящий шум колёс то и дело, напрягая лоб и сдвигая к переносице брови, чуть слышно вздыхал...
— Непростым выдался день и для Марии... С самого утра она находилась рядом с человеком, то поющим свои песни и сочиняющим стихи, то безоглядно переплывающим многоводную реку с мощным течением, то произносящим праздничную, зажигательную речь, которая никого на аласе не оставила равнодушным, то, охваченного соревновательным пылом, участвующим в спортивном состязании, где чужой победе радовался, как своей, то восхищающимся красотой земли, на которой родился и в благодарность за это признающийся ей в сыновней любви... Анатолий Петрович, словно обрабатываемый искусным мастером алмаз, открывался ей всё новыми гранями своего кипучего характера. А за свою, в общем-то, лишь входящую в зрелость жизнь сколько уже им совершено добрых дел на пределе физических и духовных сил. Но когда их не хватало, на выручку приходила воля, как аносовский булат, выкованная до вдохновенного звона. Такого целеустремлённого мужчину, знающего, для чего он пришёл на эту землю, понимающего, что ему надо от своей кипучей жизни, которую он одолевал, как широкую и глубокую реку с засасывающими водоворотами, она на своем пути встретила впервые.
— Да у неё, вчерашней студентки, иначе и быть не могло, ведь по сути за плечами был лишь институт, который, конечно, давал теоретические и кое-какие сезонные практические знания, но не опыт самостоятельной жизни со всеми многочисленными, порой нерешаемыми проблемами. Не зря же проректор по учебной части на выпускном вечере, напутствуя новоиспечённых агрохимиков в трудовой путь, сказала: “А теперь, дорогие молодые люди, постарайтесь как можно скорей забыть многое из того, что вы почерпнули в институтских стенах!” Пусть в этих словах было больше шутки, чем правды, но ведь и в самом деле, приступив к работе в “Сельхозхимии”, она за неделю успела убедиться в том, что для успешного выполнения своих обязанностей ей, прежде всего, не хватает опыта. А те парни, которые вместе с ней учились, некоторые даже нравились, чем отличались от обычных студентов? Да ничем, если не брать во внимания разность их характеров, наклонностей, привычек и потребностей! Тогда этого хватило даже для того, чтобы влюбиться в одного из них, только из этого ничего доброго не вышло. И уж не потому ли, что жизнь не била её со всей строгой суровостью, упрямо уча и уча разбираться в людях, хотя бы тех, которые находятся рядом с тобой, делают ту же работу, что и ты? Скорей всего, так и есть, хочешь ты в этом откровенно признаться самой себе или нет.
— И вдруг с разбитым сердцем, без каких-нибудь крепких перспектив даже в отдалённом будущем, увидеть, познать в полной мере жизнь такой, какой она ей грезилась во сне, о которой наяву мечталось, на её пути встаёт огромной скалой, что никак не обойти, не объехать, мужчина, в свои тридцать лет вполне состоявшийся как руководитель. Было от чего закружиться голове да так, что вдруг обнаружившаяся в душе тяга к нему одновременно не только радовала, но и пугала...
— Мария ещё долго бы мысленно разбиралась в своём беззаботном прошлом и неопределённом настоящем, может быть, даже и решилась бы заглянуть в будущее, но вдруг
Анатолий Петрович, обращаясь к ней, заметно осевшим, хрипловатым голосом произнёс:
— Не знаю, как тебя, но меня что-то так в сон клонит, что глаза слипаются! Один раз даже чуть не вырубился. С такой ездой и беда приключиться может, ведь кювет рядом и весьма глубок!
— Так давайте остановимся, час-другой вздремнём!
— Среди дремучей тайги? При комарах, которые враз понабьются в салон и так искусают наши лица, что они, опухнув, станут неузнаваемы! И как же мы в таком виде появимся на работе? Что скажем? Нет, лучше ты мне что-нибудь интересное, захватывающее расскажи из своей жизни, ведь я о тебе, кроме того, что ты из рабочей семьи и закончила институт, ровным счётом ничего не знаю, а, поверь, хочется!..
— Из моей жизни? — удивлённо переспросила Мария, но не услышав ответа, выдохнула: — Скажете тоже! Она ведь, по большому счёту, только начинается и какой будет, одному Богу известно!
— Как говорится, хозяин барин! Но в таком случае, поспрашивай своего спутника о чем-нибудь важном! Быть не может, чтобы я тебе как непосредственный начальник и просто мужчина не был интересен! Молчишь! Значит, я не ошибаюсь! А ответы, заставляющие до звона в ушах напрягать мозги, враз сонливость как рукой снимают! Так что не медли!.. Когда ещё такой случай представится!..
— Так и быть — уговорили! Только, чур! — не обижаться, если я вдруг покажусь чересчур назойливой! Договорились?!
— Знаешь, есть такая поговорка “Назвался груздем, так полезай в кузов!”, да и кулаками после драки не машут! Слушаю!
И всё равно Мария, прежде чем задать первый вопрос, волнующий её, несколько секунд молчала, отвернувшись к дверце, словно собираясь с мыслями, считала сосны, мелькавшие за стеклом. Наконец, спросила:
— А вы знаете, что о вас думает коллектив “Сельхозхимии”?
— Что думает, что думает! — как бы про себя сказал Анатолий Петрович, но затем заключил: — Да разное: и плохое, и хорошее!
— И чего же больше?!
— Думаю, в равной мере!
— А конкретно, с чувством самокритики, можете?
— Постараюсь! Осуждения несомненно заслуживает моя излишняя горячность, порой переходящая в грубость, а также высокая требовательность в работе, сказывающаяся тем, что немногие способны при выполнении производственного плана соответствовать ей! А ведь знаю, что спрашивать надо с учётом среднего уровня! Но это исключительно моя проблема. Ия её рано или поздно, но решу! Одобрение моего руководства заключаются, в первую очередь, в том, что мне удаётся сплотить, нацелить трудовой коллектив на выполнение, увы, спущенного сверху плана, каким бы он большим не был! А значит, работники получат не только повышенную зарплату, но и премии! Это очень важно, ведь многие семьи крепки не только любовью, но и достатком!
Как бы подводя черту под своим ответом, я хочу сказать, что, конечно, для меня мнение каждого члена нашего коллектива важно, поскольку, как говорится, со стороны виднее, особенно большое. И порой настолько добрый совет или строгая критика открывает глаза на решение того или другого вопроса, что, радуясь возможности их более скорого и успешного решения, с досадой вопросительно чешешь затылок: “Как же я сам-то не додумался!..” В своей работе становишься похожим на упорного старателя, который, напав на золотоносную жилу, не считаясь со временем, с силами, со здоровьем, наконец, упоённо разрабатывает её всё глубже и глубже, приходя в неописуемый восторг от каждого самородка! И всё же, следуя народной поговорке “На Бога надейся, да сам не плошай!”, мой судьбоносный путеводитель и судия — это моя совесть, ибо только она своевременно и сполна не позволит принять неверное решение, пойти обманной дорогой. На неё да на небеса я молюсь!
Анатолий Петрович, помолчав, спросил Марию:
— Ну, как мой ответ? Он удовлетворил твоё любопытство?
— Даже больше, чем я ожидала!
— Тогда жду следующего вопроса!
— Знаете, он будет такой! — тотчас начала Мария, но вдруг, словно споткнувшись о какую-то невидимую преграду, замолчала.
— В чём дело? — осторожно поинтересовался Анатолий Петрович.
— В том, что мне хочется выяснить одно обстоятельство, только оно настолько личное, что я и не знаю, как это сделать!
— Слов не хватает?! А ты не бойся, говори от души...
Хорошо! До меня агрохимиком у нас в организации довольно продолжительное время работала одна молодая замужняя женщина... Так вот, это правда, что ей пришлось уволиться из-за вас?!
Анатолий Петрович долго не отвечал, даже сбавил скорость, словно был не слабее, чем снарядным взрывом, оглоушен услышанным. И как можно было сразу отвечать, когда он думал, что глубокая душевная рана зарубцевалась, а она вдруг снова закровила. Недавнее прошлое, обернувшееся страданиями, если не забылось, то отодвинулось далеко, в какой-то самый дальний край памяти, а теперь приблизилось настолько, что было словно наяву видно, то плачущее, то смеющееся... А ведь если он и был в чём виноват, так это в том, что за всепоглощающую, вдохновляющую исключительно на добрые дела вечную любовь принял пусть самую высокую, самую яркую, но всё же только страсть, которая — увы, увы, увы! — как мгновенно вспыхнула, так ничуть не медленнее и погасла. Но оказалась такой сильной, что заставляла совершать необдуманные поступки. И, чего греха таить, Анатолий Петрович порой ей беспрекословно подчинялся, но, опомнившись, не находил себе места от собственного порицания своих поступков, хотя они вовсе не были плохими, заслуживающими людского осуждения. Просто у них не могло быть будущего, а жить без надежды на него — всё равно, что в ступе воду толочь! Время шло, но силы для ответа не находились.
Мария своим чутким сердцем поняла, что заданный ею вопрос внёс не просто сумятицу в чувства Анатолия Петровича, а оказался для него слишком тяжёлым, и отвечать на него значило лишь одно: задним числом бессмысленно мучиться. И чтобы помочь ему справиться с собой, она тихим-тихим голосом, словно сама себя, спросила:
— А если эта женщина вернулась бы, что бы вы сделали?
Анатолий Петрович понял её участие и, облегчённо всей грудью вздохнув, тотчас, словно именно этого вопроса всю дорогу ждал и вот наконец-то, как глотка воды в страшный зной, дождался:
— Ровным счётом ничего! Разве что, встретившись где-нибудь, а это в нашем небольшом городе запросто могло бы случиться, я бы отнёсся к ней, как к старой знакомой, с которой у меня давным-давно нет ничего общего, что и показало время. И потом, как снаряд не попадает в одну воронку дважды, так и я в студёную, с подводными ямами реку, какой бы она заманчивой и красивой ни казалась, дважды не войду.
11
Разбирая в тишине рабочего кабинета ежедневную почту, которой обычно набиралась целая папка, Анатолий Петрович среди множества документов, писем, заявлений увидел вызов на весеннюю сессию из института, где заочно учился на факультете “Экономика и организация строительного производства”. Вылетать надо было не позже, чем через четыре, максимум — пять дней. Таким образом, времени для окончательной подготовки почти не оставалось... Правда, все письменные контрольные он сумел отослать в течение зимы, но оставалось ещё выполнить несколько чертежей несущих балок перекрытий многоэтажного дома и рассчитать их прочность. Для этого срочно требовалось, во-первых, взять за свой счёт отпуск, а во-вторых, найти такое уединённое место, где можно было бы с головой погрузиться в выполнение учебных заданий.
Написать необходимое заявление и сообщить о нём по телефону в Якутск своему непосредственному начальнику, председателю республиканской “Сельхозхимии” Ляпунову оказалось делом десяти минут. А вот где, у кого как можно скорей да укромней приютиться на несколько дней, надо было ещё хорошенько подумать. И вдруг Анатолия Петровича всерьёз осенила мысленная вспышка: “А попрошусь-ка я во временные постояльцы к Марии! Лучшего места ведь всё равно не найти: весь день, пока она будет на работе, квартирой смогу распоряжаться по собственному усмотрению!.. Соседи меня, надеюсь, не знают, так что вряд ли будут по всяким пустякам беспокоить...” И он, не теряя время, через секретаршу вызвал нового агрохимика. Буквально через пять минут она вошла к нему, смущённая, с опущенными глазами, и, скромно сев на предложенный стул, стоявший у стола совещаний, покорно замерла...
— Мария Васильевна, — заговорил Анатолий Петрович. — Я боюсь показаться назойливым, но в связи с тем, что мне необходимо срочно подготовиться к сессии, — представьте, я всё ещё студент! — осмеливаюсь попросить вас на несколько дней приютить меня у себя! Обещаю быть в высшей степени порядочным человеком! Ну, так как?
Услышав неожиданную просьбу, Мария Васильевна сразу как-то вся преобразилась: подняла свои большие, с грустинкою глаза, вспыхнувшие чистым светом, щёки её густо покрыл розовый румянец, и она, словно решив что-то важное для себя, твёрдо произнесла:
— Да, конечно, поживите! У меня вам никто мешать не будет! Я ведь смогу даже помочь вам, к примеру, по химии! Только...
— Что замолчала! Говори, раз начала, — поддержал её Анатолий Петрович голосом, уже успевшим привыкнуть к начальственному тону.
— Только ведь разные нехорошие слухи поползут, сначала — по нашей организации, потом — и по всему городу. Я-то человек маленький, а вы в городе у всех на виду, тем более — партийный! Ещё объясняться перед руководством придётся. Вас это не смущает?
— Нисколько! Сплетни, которые ты назвала слухами, как любая уличная грязь, повисят да, высохнув, отпадут. Поэтому к ним надо относиться, как к ветру: какой только мусор он не носит, пока не утихнет! Так и горожане почешут грязными языками, да и уймутся! А мы с тобой уподобимся верблюжьему каравану, который, как бы остервенело его моськи ни облаивали, продолжает невозмутимо идти своей дорогой!
— Значит заселяйтесь! Только не смогли бы вы ответить мне на один, извините, совсем не служебный вопрос?
— Не служебный, говоришь! Интересно! Ну что же — задавай!
— А вы на меня не обидитесь, или пуще того — не рассердитесь? — засомневалась, даже жалея, что решилась на вопрос, Мария.
— А вот это я тебе обещать не могу, ибо, сама знаешь, что словами в равной мере можно и казнить, и миловать! Только отступать поздно! Всегда надо сначала всё хорошенько взвесить, обдумать, предусмотреть все последствия, а потом решаться на поступок, каким бы он сложным ни был. Так что я тебя очень внимательно слушаю!
— Хорошо! — заметно осмелев, почти спокойно сказала Мария, но неожиданно сделала глубокую паузу, после которой вдруг спросила: — А где вы жили все последние дни? Не на улице же!
— Где жил?.. Где жил?.. — словно про себя, едва слышно повторил Анатолий Петрович и призадумался. Но через минуту-другую заговорил снова, причём быстро. — Отвечу так: если бы между нами ничего не было, — ты понимаешь, что я вкладываю в эти слова, — то останавливался бы на ночлег там и с той, у кого меня ночь застала бы, как прежде, увы, случалось не раз и не два! Но поскольку жизнь подарила — да-да, именно подарила! — мне встречу с женщиной, которая вдруг стала мне глубоко не безразлична, то я квартировал у старого друга, весьма интересного человека! При случае я тебя с ним обязательно познакомлю! Он, раньше меня получив повышение по службе, переехал в райцентр. Рядом с Щучьим озером, щедро богатым карасями размером с ладонь, получил казённый дом со всеми хозяйственными постройками и приусадебным участком. На нём стал успешно и со знанием сельскохозяйственного дела выращивать в основном картофель, а по мелочовке — овощи: морковь, редису, лук и укроп. Раннюю и позднюю — под засолку — капусту, с которой, лучше меня знаешь, сколько до самого конца осени хлопот, покупал на местном рынке, но чаще — в совхозе.
Год назад, получив должность председателя, переехал в город и я. Но, к сожалению, жильём не был обеспечен, поэтому в срочном порядке на личные сбережения купил дом на улице Окружная, вернее, сруб с крышей. До окончания строительных и отделочных работ друг любезно предложил пожить у него в свободной комнате, где я лишь ночевал, день проведя на службе, а вечер до поздней ночи — на своей стройке: то возводил веранду, то штукатурил комнатные стены и потолки. Однако, как сильно ни уставал, всё же каким-то чудом находил в себе силы на сон грядущий ещё и почитать что-нибудь из классики, иногда даже писать стихи... Конечно, все это давалось нелегко! Но поскольку я по природе своей созидатель, то был очень счастлив видеть результаты своего личного труда. Пусть пока воспользоваться ими в полной мере не удалось, но ведь не только я достигал их, но и они, радуя мастерством душу, озаряя красотой сознание, делали меня вдвойне, а может, втройне богаче в духовном и в физическом плане! Что может быть выше этого? Пожалуй, только одно — непреходящая любовь к женщине, та самая, что во все века является для настоящих мужчин путеводным, животворящим огнём!
Отвечая на вопрос Марии, Анатолий Петрович заметил, что она всё больше и больше светлела, в глазах засверкали радостные искры, а когда он закончил, то и облегчённо вздохнула. Догадываясь, чем она могла быть встревожена, что её порядком мучило, он, подумав: “Ну, вот как удачно обернулся для неё личный вопрос! По крайней мере, все её сомнения разрешены — и добро!” — всё-таки решился спросить:
— Что-нибудь ещё хочешь услышать из моей жизни, такой насквозь холостяцкой, что сквозь неё то морозный ветер проносится со свистом, то июльский зной палит, как чугунная пушка раскалёнными ядрами?
Конечно, ей по мере того, как она из его рассказа узнавала о своём непосредственном начальнике всё больше и больше, захотелось задать ещё несколько вопросов. К примеру, как так могло получиться, что он, такой деятельный, такой энергичный, занимая такую ответственную должность, при разводе с женой остался вообще без жилья? Почему совсем не придавал значения своему внешнему виду — ходил на работу в одном и том же джинсовом, изрядно поношенном костюме, в несменяемых чёрных потёртых туфлях с сильно сбитыми каблуками? Хорошо знающие его люди это могли объяснить тем, что для него с самого раннего детства было важнее всего исполнение исключительно по высшему счёту порученного дела, коль он за него взялся, неважно, нравилось оно или было на дух непереносимо! А незнакомые? Только одно: неприкаянный неряха, и в тридцать лет гол как сокол! И этот, по их мнению, никчёмный человек управляет огромной организацией?! Стыдоба — да и только! От того, что именно так, скорей всего, думают незнающие люди о понравившемся ей человеке, становилось обидно и за него, и за тех людей, для которых поговорка “Встречают по одёжке, а провожают по уму!” определяет человеческие отношения. Но как бы ей ни хотелось хотя бы советом помочь молодому председателю, она разумно считала, что не имеет никаких прав вмешиваться в его личную жизнь. Поэтому с едва скрываемым сожалением, надо признать, не без некоторого лукавства на поставленный вопрос лишь коротко и твёрдо ответила:
— Да нет! Вы мне сказали намного больше, чем я хотела знать! Только, пожалуйста, не сердитесь за это на меня!
— Без проблем! А вот за гостеприимство огромное спасибо!
И, дорожа каждой минутой, Анатолий Петрович, как всегда, назначив своим приказом исполняющим обязанности председателя Эльзу Ренатовну, после обеда, переехав на правах квартиранта в квартиру, по его просьбе выделенную новому агрохимику, вдохновенно принялся за институтские контрольные. Вечером с работы возвратилась Мария с холщовой сумкой, наполненной доверху продуктами, на её лице, словно весенний, исполненный тепла золотой луч, светилась откровенно радостная улыбка.
Анатолий Петрович, вскочив из-за журнального столика, который он приспособил под учебный, по-домашнему тепло произнёс:
— Ну ты, девушка, даёшь!.. Такую тяжесть несла! А я ведь уже купил в местном магазине на свой страх и риск многие продукты да в таком количестве, что они едва вместились в холодильник! Даже не забыл о бутылке хорошего сухого грузинского вина!
— А разве сегодня важный праздник?!
— Можно сказать, что целых два!
— И какие же?
— Первый — это моя сессия! Ведь учиться заочно на моей страх какой сумасшедшей работой совсем не просто! Но я не сдаюсь! Второй заключается в том, что, как бы наша жизнь ни сложилась, лично для меня ты останешься тем ненаглядным ясным светом в окошке, который своим сиянием делает даже саму чёрствую душу доброй, заставляет и в горе с оптимизмом и верой в свои силы смотреть вперёд!..
Видя, что при его словах, произнесённых искренне, на душевном подъёме и так щедро отмечающих её добродетель, Мария как-то уж очень сильно засмущалась и даже захотела кое-что оспорить, но он резко вскинул высоко руку, мол, я верно знаю, что и когда говорить! И она враз, как погашенный вольным ветром на речном просторе небольшой костёр, в душе не то чтобы уныло погасла, но безмолвно покорилась его воле... Всё же, помолчав с минуту, посчитала необходимым спросить:
— А как же подготовка к сессии?!
— Пораньше лягу спать, пораньше и встану, — уверенно ответил Анатолий Петрович. — И вино этому ничуть не помешает, ведь сама не раз была свидетелем, что я больше одного фужера не пью! Я бы вообще от вина отказался, если бы оно, употребляемое в меру, не приносило удовольствие, не вдохновляло. Знаешь, я давно заметил, что после того, как я немного выпью, мне хочется писать, и не что-нибудь, а стихи, и, конечно же, о любви, возвышенной и вечной!
— Хорошо! Убедили! А раз так, то я быстро приготовлю ужин, а вы пока можете продолжить свои институтские занятия...
— Вот и славно! Только у тебя, такой предусмотрительной, не может быть, чтобы от вчерашнего ужина ничего не осталось!
— Есть котлеты! Я их на целую неделю нажарила!
— Котлеты! Это же такая вкуснятина! Мне лучшей еды и не надо!
— В таком случае, — игриво улыбнувшись, сказала Мария, — прошу вас, уважаемый Анатолий Петрович, через десять минут к столу!
За ужином они меньше говорили, чем ловили взгляды, исполненные сокровенных надежд, яркого света и живительного тепла! Да и как могло быть иначе, когда их, словно магнитом, тянуло к друг другу! Он, всё полнее и полнее охватываемый в душе чувственной нежностью, лишь благодаря железной воле едва сдерживал себя, чтобы, не допив вино, вскочить, сильными руками, как пушинку, подхватить Марию и унести в гостиную на такой желанный, знакомый диван. И горячо, прерывисто дыша, чуть ли не сходя с ума от жгучего желания близости, желания сбросить с себя одежду и помочь это сделать ей, покрывать всё молодое, ядрёное, чудно пахнущее парным молоком девичье тело мелкими, частыми поцелуями, солнечно ласкать упругие груди, ловить полные, сочные губы, отчего страсть ещё с большей силой так воспламеняет кровь, что она вихрем несётся по венам, упругими молоточками постукивая в виски! Она, не в силах остаться безучастной к его ласкам и поцелуям, потянется к нему, и он войдет в неё, слившись с ней в один животрепещущий мир гармонии и счастья, чтобы, забыв обо всём на свете, изредка только видя горящие глаза друг друга да слыша жаркие — до сладкого стона! — слова, пусть не понимая их смысла, но зная, что они продиктованы свыше и могут лишь утверждать то, что уже давно говорят страстные объятья. И они своими душами, словно белокрылые ангелы, вознесутся на небесную поляну с раскрывшимися цветами таких удивительно прекрасных нежных тонов и оттенков, что упоительное чувство близости достигнет своей сверкающей вершины, чтобы огнеподобно, словно грозовые, свинцовые тучи от мощного тока, разрядиться неописуемым восторгом и ликованием!..
Утром, когда Анатолий Петрович, проснувшись, по привычке, выработанной ещё в детстве, резко встал, то сразу понял, что Мария уже убежала на работу. Накинув на плечи байковый халат, оставшийся ему от старой семейной жизни, шлепая босыми ногами по рассохшимся коричневым, но довольно чистым половицам, он прошёл на кухню. На обеденном столе увидел записку, в которой Мария предусмотрительно и заботливо сообщала, завтрак и обед в холодильнике, надо лишь на электрической плитке разогреть то и другое! Внизу размашисто она приписала: “Целую!..” Это заставило глубоко задуматься над непростым вопросом: “Так кто же они теперь, любовники или пусть гражданские, но всё же муж и жена?!” Однозначный ответ в голову не приходил, от этого стало не то чтобы грустно, но как-то уж очень угнетающе непривычно, ибо больше всего в этой жизни Анатолий Петрович не любил, образно говоря, пребывать без конкретной цели между небом и землёй. И всё же, приняв холодный, бодрящий, наполняющий энергией тело контрастный душ, а потом позавтракав, он почувствовал, что его настроение заметно улучшилось. И, может быть, оно стало бы вообще замечательным, тем более после такой, исполненной глубокой, незабываемой чувственности, чудной ночи, если бы, несмотря на всю случайность, а главное — поспешность, затянувшегося первого супружества оно не доставило ему столько переживаний, тревог, порой доводивших его до отчаяния... Жизнь к Анатолию Петровичу в полной мере обернулась поговоркой “Обожжешься раз, вечно на холодную воду дуть будешь!” Вот он и дул, то есть всё никак не решался предложить Марии руку и сердце, хотя и понимал, в какое неудобное положение он продолжает ставить её, такую милую, такую светлую, такую необычайно симпатичную! Не говорило ли это о том, что он поражён чужеродными микробами самолюбия? Говорило! Пусть это и было не таким острым, порой даже всепоглощающим, как у Марии, но в любом случае не делало ему чести! И Анатолий Петрович неутомимо боролся с ложным самолюбием, причём не без успеха. В конце концов, оно стало походить на безоружного человека, который только и мог, что впустую грозиться словами, как бы они сердито и беспрерывно ни извергались из глотки!
А день разгорался с большой солнечной силой. Ледоход к этому времени на Лене прошёл, ветер знобкий, порывистый, ещё ночью дувший изо всех сил, на рассвете как в воду канул. На смену ему установилась тихая, солнечная, ох, какая жаркая погода. Просохшие до звона брусчатые стены за день прогревались настолько, что в небольшой квартире уже к обеду становилось нестерпимо душно. Чтобы хоть как-то проветрить её, Анатолий Петрович стал открывать настежь створки всех окон, но вскоре от этого пришлось отказаться, ибо сосед-отпускник, едва протерев похмельные глаза, с утра пораньше выходил во двор с включённым магнитофоном, из которого во всю мощь динамиков несся хриплый голос Высоцкого, и, устроившись на завалинке, попивал прямо из горлышка пиво местного изготовления, причём бутылку за бутылкой. Призывать хоть к какому-то порядку хмельного человека — дело пустое... И Анатолий Петрович, махнув на него рукой, мол, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, спасался от духоты и жары напольным вентилятором, медленно вращающимся по кругу в заданном режиме.
За день до вылета на сессию утром, едва за Марией закрылись двери, словно выждав, когда она уйдёт, кто-то неуверенно позвонил в дверь. “Это кого нелёгкая принесла в такой неурочный час?” — недовольно подумал Анатолий Петрович, только разложивший в гостиной на столе, прямо перед входной дверью, толстый лист ватмана и все необходимые чертежные принадлежности. Но, открыв дверь нараспашку, тотчас невольно сделал шаг назад: на лестничной площадке стояли его старшие по должности и по возрасту коллеги: главный инженер сельхозуправления Пётр Иванович Иванов, седовласый, с сухим усталым взглядом, вышедший на пенсию, но продолжающий заниматься делом, которому посвятил лучшие годы своей жизни, а также председатель земельного комитета Степан Григорьевич Матвеев, якут, среднего возраста, с густыми, жёсткими волосами, зачёсанными назад, с узкими монголоидными чёрными глазами, и начальник молокозавода Ирина Сергеевна Фёдорова, родом из бурятских степей, круглолицая, с тонкими, кажущимися капризными губами. Удивившись столь неожиданному визиту сослуживцев, Анатолий Петрович тем не менее не растерялся и тепло поздоровался с ними, спокойно, но не без удивления, пригласил зайти в квартиру. Однако по озадаченным глазам незваных гостей было хорошо видно, что им очень неудобно перед ним. Оставалось только понять, почему они с утра пораньше заявились, чего такого серьёзного ради? И, он как бы облегчая им выполнение какой-то неловкой миссии, обратился ко всем сразу с прямым, не позволяющим нести словесную околесицу, вопросом:
— Чему обязан визитом столь уважаемых людей?
Ирина Сергеевна оказалась смелей мужчин:
— Анатолий Петрович, сразу просим у вам прощения за такой ранний и предварительно не оговорённый приход, но мы сами, честно говоря, не по своей воле попали, так сказать, словно куры в ощип...
И, жутко покраснев, замолчала.
— Говорите, говорите! Я вас внимательно слушаю! — спокойно ровным голосом подбодрил её Анатолий Петрович.
— Хорошо!.. Дело такое... В общем, нас к вам, можно сказать, как ответственную комиссию, прислала заведующая отделом сельского хозяйства райкома партии Наталья Константиновна Петрова с целью точно узнать, уехали вы на экзаменационную сессию или нет. К ней якобы поступили сигналы о том, что вместо учёбы вы, извините, ведёте аморальный образ жизни, конкретно — спутались с какой-то молодой женщиной лёгкого поведения, а это не может не очернять в глазах общества высокое звание коммуниста... Вот так — ни больше ни меньше!
И, словно сбросив с плеч тяжеленную, страх как непосильную ношу, Ирина Сергеевна облегченно выдохнула: “У-х!”
— Всё понятно! Даже более чем!.. Но коли, дорогие товарищи, тем более, мои коллеги, вы как комиссия ко мне пришли, то смело приступайте к выполнению столь важного поручения!
— Анатолий Петрович, мы вас знаем хорошо, чтобы о чём-то плохом думать! — вдруг перехватил инициативу у коллеги Пётр Иванович. — Поэтому нам будет вполне достаточно того, что вы сами, как считаете нужным, ответите на поставленные Петровой вопросы!
— Вам виднее! Так вот, если вы всё-таки пройдёте в гостиную, то увидите, что я на самом деле готовлюсь к сдаче сессии. А где посчитаю нужным это делать, уж позвольте решать мне самому, ведь это исключительно моя прерогатива и право! И, к вашему сведению, завтра утром вылетаю в институт! Что же касается, как выразилась Наталья Константиновна, “женщины лёгкого поведения”, то вы должны были, поднимаясь ко мне в квартиру по лестнице, с ней встретиться. Она буквально минуту назад отправилась на работу!
— Это с новым агрохимиком “Сельхозхимии”, что ли? — наконец-то подал удивлённый голос и председатель земельного комитета.
— Именно с ней!
— Так она же... — вновь заговорила Ирина Сергеевна. — Как мне хорошо известно, совсем недавно, а именно этой весной с отличием закончив сельскохозяйственный институт, рекомендована для работы в нашей районной системе первым заместителем министра Ляпуновым! В таком случае, я, право, отказываюсь что-либо понимать!
— А тут и понимать нечего, поскольку, если бы даже она и в самом деле являлась женщиной лёгкого поведения, то это без серьёзных доказательств не говорило бы ни о моём моральном падении, ни о невозможности, скажу так, по этическим соображениям квартировать у неё. Или я позволяю себе бред нести, уважаемые коллеги?!
— Да нет, говорите правильно! — ответил за всех Пётр Иванович.
— В таком случае, я попросил бы позволить мне и дальше выполнять учебные обязанности, тем более, что я намерен и эту сессию, как всегда, сдать досрочно, ведь в районе посевная компания на носу!..
— А всё-таки, что передать Наталье Константиновне? — без вины виновато спросила, окончательно придя в себя, Ирина Сергеевна.
— Только одно: искреннее, глубокое пожелание от всей моей студенческой души семейного, а главное — супружеского счастья!..
— Анатолий Петрович, вы в самом деле это сказали серьёзно? — чуть ли не хором дружно спросили нежданные гости.
— Более чем!
Члены так называемой комиссии пришли в некоторое смятение. Но опять же Ирина Сергеевна первой подала голос:
— И вы думаете, что вашего пожелания будет достаточно, чтобы Петрова перестала в отношении вас ставить вопрос ребром?..
— Не знаю, как в дальнейшем поведёт себя уважаемая Наталья Константиновна, но уверен, что мои слова будут ею приняты к серьёзному сведению, которого вполне хватит, чтобы больше, по крайней мере, в отношении меня, не заниматься чепухой! Поверьте, говорить так у меня есть все основания! А теперь я хотел бы как можно скорее вернуться к подготовке к экзаменационной сессии! Извините!
Закрыв за “высокой комиссией” дверь, Анатолий Петрович хотел продолжить начатый ещё вчера расчёт прочности балки перекрытия, но в голове всё путалось, душа кипела от возмущения: “Она, эта Петрова, совсем совесть потеряла! От ревности — а от чего ещё? Только от нее! — опустилась до оскорбления ни в чём не повинной молодой девушки, между прочим, её, пусть опосредствованно, но подчинённой, можно сказать, надёжной смены партии!.. Как только вернусь, сдав экзамены досрочно и только на отлично, приду к первому секретарю и выложу всё что думаю о заведующей сельскохозяйственным отделом! А, впрочем, себе же хуже сделаю, хотя бы тем, что глупо уподоблюсь ей! В конце концов, Петрова побесится, да и успокоится, не совсем же она круглая дура! Или всё-таки правы говорящие, что у женщины от любви до ненависти — один шаг?! И надо же было в этой жизни случиться так, что эта весьма властная особа влюбилась в меня, годящегося ей в сыновья, по уши, как семнадцатилетняя десятиклассница! Тоска!..”
Вечером Мария, вернувшись с работы, хотя и выглядела из-за бессонной ночи утомлённой, всё же первым делом не без волнующего женское, чуткое сердце тревожного интереса спросила:
— Анатолий Петрович, а сегодня утром, когда я уходила на работу, какие-то важные люди поднимались по лестнице, случайно, не к вам?
— Ко мне, ко мне!
— И что же им надо было? Если не секрет.
— В общем-то, ничего! Так, выполняли одно скучное поручение, вернее, прихоть, одной высокопоставленной дамы — только и всего!
— А я всю дорогу в контору, сколько ни думала о них, ну, никак не могла понять — откуда они пришли, для чего?!
— Не бери в голову — всё нормально! Лучше объясни-ка мне, как проще выразить при помощи формул химический процесс распада бетона во взаимодействии с лиственничной смолой!
— А для чего это надо?
— Всё знать будешь, скоро состаришься, а щедро данную тебе матушкой-природой такую необыкновенную красоту как можно дольше беречь надо! Давай помогай, да поживей, учительница!..
В круговерти событий, дел, встреч и разговоров Анатолий Петрович так закрутился, что сначала откладывал на завтрашний день приобретение авиабилета, а потом и вовсе о нём забыл. В то время заранее не заказанное право на вылет почти точно значило, что в нужное время в самолёте свободных мест не будет. Но, как известно, нерешаемых вопросов нет, какая-нибудь добрая душа да найдётся, чтобы оказать необходимую помощь. Ещё работая в совхозе “Нюйский” главным строителем, Анатолий Петрович познакомился с молодым человеком, наполовину греком, наполовину русским, но по записи в паспорте украинцем, Андреем Викторовичем Петровским, мужчиной тридцати лет, среднего роста, с римским носом, с вьющимися густыми тёмными волосами, спортивно сложенным. Родом из города Харькова, приехал он в таёжный посёлок после окончания торгового института и был принят на работу в местное сельпо на должность старшего товароведа. Очень быстро зарекомендовал себя грамотным, энергичным работником, и где-то через год был переведён с повышением в районное управление сельпо заместителем председателя. Как человеку семейному, имеющему на иждивении двух пацанов-погодков, организация купила ему в старом районе города Мухтуе отдельно стоящий просторный брусовой дом, в который он и въехал со всей своей семьёй: женой Галиной и двумя шустрыми сыновьями-погодками Андреем и Виктором.
Петровский во время всеобщего дефицита, особенно на импортные товары, как человек, распоряжающийся ими, быстро оброс деловыми знакомствами со многими людьми, в том числе и из женской половины, занимающими в городе ключевые посты в разных отраслях производства, быта и культуры. В аэропорту судьба свела его с заместителем начальника, молодой симпатичной блондинкой. С ярко накрашенными, полными губами, с подведёнными чёрной тушью ресницами она выглядела очень даже эффектно. Об одной из таких красоток романтический поэт при расставании мог бы трогательно написать: “И ангел в униформе красоты уже разъединяет наши руки...” В зону её должностной ответственности входила служба регистрации и отправления пассажиров на вылет, как раз то, что позарез надо было в настоящее время Анатолию Петровичу. И он по телефону попросил о помощи своего хорошего знакомого. Тот охотно откликнулся...
И утром, точно в назначенное время, он на служебной голубой “Волге” подкатил прямо к крыльцу геологоразведочной двухэтажки, поднялся на лестничную площадку. Мария, желая проводить квартиранта, до обеда отпросилась с работы и вместе с ним, как только раздался дверной звонок, чтобы не отрывать великовозрастного студента от дорожных сборов, сама вышла встречать гостя. Поздоровавшись со своим товарищем, вышедшим из гостиной, Петровский при виде красивой молодой женщины тотчас расплылся в масленой улыбке, обнажая белые, как первый октябрьский снег, ровные, влажные зубы:
— Ну, теперь понятно, почему Анатолий Петрович в последнее время забыл ко мне дорогу! Ну, теперь и я его понимаю, ибо от блеска такой красоты и даже своё имя совсем не грех запамятовать!
— Петровский, хоть ты ещё тот мастер соловьём заливаться перед представительницами прекрасной половины человечества, но должен знать, что всему своё время и место! Тем более, что самолёт ждать не будет! Ты лучше мне скажи: то, что я просил, ты привез?
— Обижаешь, дорогой, обижаешь! — ответил он вальяжно, с чувством такой важности, как будто занимает, по крайней мере, место первого секретаря райкома. — В машине лежит, только пакет получился довольно тяжёлый, но ведь своя ноша не тянет! Так?!
— Верно говоришь! Поехали!
— Да-да, сейчас поедем, нет — полетим!.. Но как только вернешься с учёбы, то — дай честное слово! — что вместе с... Но, извини, ты даже не соизволил представить мне свою красавицу!
— Это ты меня извини! Звать её Мария!
— Так вот, вместе с Марией уж не откажитесь, будьте добры пожаловать в гости! Жена будет очень рада новому знакомству!
Анатолий Петрович тем временем уже открыл дверь, вынес на площадку чемодан и потянул товарища за рукав: “Всё! Пошли! Пошли!” Он повернулся и было уже хотел спускаться по лестнице, как вдруг Петровский, теперь уже обращаясь непосредственно к Марии, повторил своё приглашение. Она, чистой и светлой души человек, без всякой задней мысли, исключительно из чувства такта ответила:
— И вы заходите! Я вас ухой из свежей стерляди угощу! Только вчера вечером, как только знакомые Анатолию Петровичу рыбу из какого-то посёлка привезли, я её с запасом на ужин сварила!
В аэропорт действительно не ехали, а, словно на пожар, летели на такой бешеной скорости, что непременно и взлетели бы, будь у машины хоть какие-нибудь крылья. И всё равно к зданию аэровокзала подкатили тогда, когда уже полным ходом шла посадка на рейс. Петровский, взяв у Анатолия Петровича паспорт, быстро скрылся в коридорной глубине служебных помещений. И буквально через несколько минут, радостно улыбаясь, вернулся с билетом, на котором уже стояла необходимая отметка о регистрации. Из-за пусть небольшой, но задержки с билетом в самолет Ан-24, летевший в Братск, Анатолий Петрович по трапу поднялся последним, занял свободное кресло в самом конце салона и уже хотел, вытянув ноги, расслабиться, чтобы успокоиться от всех предполетных треволнений, как вдруг дежурная по вокзалу в сопровождении стюардессы поднялась на борт и громко объявила:
— Уважаемые пассажиры! Из-за ошибки службы регистрации превышен допустимый взлётный вес! Кто из вас последним вошёл в самолет?
Анатолий Петрович от услышанного внутренне напрягся, словно перед опасным прыжком, но, уверенно подняв руку, ответил: “Я!” Дежурная подошла к нему и, извинившись, попросила покинуть самолёт, пообещав, что завтра он будет обязательно посажен на этот же рейс. Теперь, перед самым взлётом задавать ей хоть какие вопросы, пытаться что-нибудь горячо выяснять было делом бесполезным. И Анатолий Петрович мысленно уже вовсю летевший в небе, к великому своему огорчению, остался на земле. Выйдя на привокзальную площадь, заставленную автомашинами встречающих и провожающих горожан, он ещё постоял некоторое время, словно с ним могло произойти чудо, позволившее бы ему всё же улететь, но услышав, как самолёт, из которого его только что выдворили, трогаясь с места, мощно взревел двигателями, досадливо сплюнул и, сев в подъехавшее такси, уныло попросил водителя:
— Командир, будь добр, подбрось в “Разведчик”!
— Да вопросов нет!
Когда водитель, приехав в геологический посёлок, свернул с центральной улицы в ставший за несколько последних дней хорошо знакомый проулок, то Анатолий Петрович к своему удивлению, от которого даже в глубине души невольно вздрогнул, вдруг увидел стоящую рядом с крыльцом двухэтажки “Волгу”, точь-в-точь цветом похожую на машину Петровского. Словно враз обрушившись в знойный мираж, чтобы избавиться от него, даже резко мотнул раз-другой головой, но напрасно: обознаться он никак не мог. От сознания этого сердце невольно болезненно, как бывает только в приступе ревности, часто-часто с кричащей силой застучало. Тем не менее, не забыв о чаевых, он щедро рассчитался с таксистом и быстро вбежал на второй этаж, порывисто позвонил. Дверь открыла Мария и, увидев, Анатолия Петровича, невольно смутилась, но нашла в себе силы, чтобы более-менее уверенно громко воскликнуть:
— Вы?! Вернулись!?
— Кто это? — тотчас раздался из кухни голос Петровского.
Но вместо того, чтобы услышать ответ, он увидел вошедшего в кухню товарища, час назад оставленного им в аэропорту. Однако не растерялся, не пришел в замешательство, а буднично, лишь положив на стол ложку, которой только что ел борщ, спросил:
— Что случилось? Почему не улетел?!
— Эти дурацкие вопросы задай своей аэропортовской знакомой! Хотя после драки, как говорится, кулаками не машут!
— Нет, ты толком можешь все объяснить!..
— Могу! Дело в том, что мне продали лишний билет!
— И ты из-за этого расстроился?!
— Конечно! Ведь я распланировал сессию с таким расчётом, чтобы уже через неделю, максимум — десять дней вернуться!
— Ну, а если это сделаешь чуть позже, то что — произойдёт непоправимая трагедия?! — спросил Петровский и сам же твёрдо, с вызовом ответил: — Да быть такого не может!
— Для кого как!.. После драки поздно кулаками махать! Ты лучше мне, своему другу, ответь, с какого такого страшного перепуга сюда вернулся? Или в самом деле что-то забыл?
— Так время-то обеденное! Думаю, коль Мария в гости пригласила, то зачем визит откладывать, тем более — ухой обещала угостить!
— Пусть будет так. Но в таком случае, что же супругу не захватил, ведь с аэропорта мимо своего дома проезжал?
— Понимаешь, понимаешь!.. Поспешил... — замямлил Петровский.
— Ладно, не отвечай! Мне в отношении тебя всё или почти всё сполна ясно — горбатого, верно говорят, могила исправит!
— Это ты о чем?
— Сам знаешь! Да и при Марии не хочется тебя ниже плинтуса опускать! Только, знай: я, дорогой товарищ, перед тобой в долгу ну, ни в коем случае не останусь — характер не позволяет! Слышал, что муж симпатичной сотрудницы вашего сельпо, на которую ты, юбочный охотник, как на редкую дичь, глаз положил, в долгую командировку улетел, так вот я сегодня к ней не просто на ужин загляну, чего ухаживания разыгрывать, а с ночёвкой! Ну, точь-в-точь как в стихах: “...Что нежничать, легли так уж легли!..” Да и надо же где-то бедному студенту хотя бы до завтрашнего утра, надеюсь, в этот раз для меня удачного, приютиться! А теперь, званый, не званый товарищ, поднимайся и убирайся к чёртовой матери! Если сам не можешь, то я тебе это сделать с превеликим удовольствием помогу!
— Ты это на полном серьёзе?!
— Что ни на есть! — резко ответил Анатолий Петрович и, схватив Петровского за руку, дёрнул его на себя: — Пошли, ещё раз по-доброму говорю! А какой я бываю в драке, сам знаешь!
Нежданному гостю ничего не оставалось, как поневоле вскочить и с такой поспешностью направиться к двери, что он забыл на столе пачку дорогих сигарет. Анатолий Петрович схватил её и, крикнув Петровскому: “И свое поганое курево забери, чтоб даже ни на грамм твоим духом в этой квартире не пахло!..” — и вслед за ним выбежал на улицу, но прежде, скорей всего, самому себе с горечью громко произнёс: “Да и мне, похоже, увы, увы, здесь больше делать нечего!..”
Мария на протяжении всего времени, покамест мужчины на повышенных тонах выясняли между собой отношения, не проронила ни слова: как встала потерянно у плиты, опустив безвольно руки, так и стояла как вкопанная... Но при последних словах Анатолия Петровича она резко побледнела, подбородок у неё нервно, часто задрожал, казалось, ещё минута — и она разрыдается...
12
Всего несколько лет назад Анатолий Петрович даже не думал о Братском индустриальном институте или о каком-нибудь другом техническом высшем учебном заведении. Но, как в случае со лесотехническим техникумом, в котором он учился на отделении “Гражданское и промышленное строительство”, продолжающийся стремительный карьерный рост требовал одновременно с углублением практических ещё и теоретических знаний, тем более что без них получить заветный диплом, для одних казавшийся пропуском в сладкую жизнь, для других действительно дающий законное право заниматься любимым делом, было невозможно. Понятно, ни к первым, ни ко вторым Анатолий Петрович относиться не мог, ибо после крушения юношеской мечты — стать морским офицером, — захватившей его романтическую душу страстно, он вынужден был, волей-неволей, следовать исключительно в русле, определённом своей судьбой, пусть однажды и отвернувшейся сурово от него, заставив этим нежданно и обидно страдать.
Окончательно уподобиться механическому роботу, действующему строго по электронным командам, ему, к счастью, не позволила природная многогранность натуры. Сначала он вроде исключительно для себя ещё больше увлекся лепкой, да так успешно, что иного будущего, кроме призвания скульптора, знакомые, близкие и родные люди ему не предсказывали. Потом в его романтической душе стали всё чаще и чаще, где бы он ни находился, куда бы ни ехал, оживать поэтические слова, яркие образы, и можно было, как оказалось, выплеснув их на бумагу, облегчить душу и ощутить восторженное чувство солнечного полёта. И вообще, можно было заявить о себе, как о начинающем писателе, тем более, что, кроме лирических стихов, его ещё время от времени тянуло писать и прозу — рассказы о многих событиях, участником которых он был сам, и о людях, с кем бок о бок в поте лица трудился.
Всё шло к тому, что надежд закончить технический институт оставалось всё меньше и меньше, ибо всё чаще затаённо поглядывалось в сторону Литературного института. Конечно, Анатолий Петрович понимал, что никакой вуз не научит писать лучше, глубже, но не сомневался в том, что с его помощью, вернее, с помощью полученных в нём знаний, прежде всего, по истории отечества, ещё шире разовьётся его мировоззренческий кругозор. Однако привык он, прежде чем раз отрезать, не семь, а сто семь раз отмерить. Хотя в случае с литературой это не давало никаких конкретных результатов, что порой очень печалило и без того за все годы юности исстрадавшуюся душу и, в конце концов, заставляло, к сожалению, вновь убеждаться в неизбежности и предопределённости судьбы...
Но пока надо было учиться в индустриальном институте, в который он, кстати, поступил, лишь сдав профилирующий предмет — высшую математику — на отлично, поскольку техникум закончил с красным дипломом. И всё-таки Анатолий Петрович относился к новым, более сложным занятиям, как к любому доброму делу, со всей ответственностью, на максимуме своих природных способностей, которые от упрямо развивал и развивал, и поскольку ему бесконечно казалось, что профессиональную работу никто лучше него не сделает, то и каждую сессию он превращал в бешеное соревнование — чуть ли не на разрыв аорты! — с целью обязательно к финишу сессии прийти первым. В его конкретном случае это означало лишь одно — все зачёты и экзамены сдавать в самые короткие сроки и обязательно на отлично, чтобы скорей вернуться к любимому труду Такое напряжение, кроме способностей к учёбе, требовало уединения, строгого исполнения, расписанного им самим буквально по минутам, наполненного по самый край занятиями учебного графика.
Поэтому на весь период сессии Анатолий Петрович, прилетев в Братск, селился в городской гостинице в одноместном номере, сколько бы за него ни надо было платить. Спал не больше четырёх часов в сутки, а чтобы за этот короткий учебный период хотя бы поддерживать силы на работоспособном уровне, на всю ночь открывал створки окон настежь, ибо где-то вычитал, что чем прохладней ночь, тем быстрей человек восстанавливает во сне силы. Завтракал в номере заранее купленными в гостиничном буфете кефиром и батоном, запивая их водой из-под крана. Обедал, если позволяли учебные обстоятельства, в институтской столовой за рубль с мелочью. Ужинал снова в номере бутербродами. Никаких знакомств со своими коллегами — студентами заочниками — старался не заводить, да и редко когда с ними встречался, чаще всего экстерном сдавая экзамены. Если можно было не подкреплять силы, он вообще бы отказался от пищи, лишь бы как можно лучше изучить тот или другой предмет и закрепить полученные знания.
И всё-таки в свой первый приезд, было это поздней весной, Анатолий Петрович попросил водителя такси, везшего его из аэропорта в гостиницу, показать знаменитую, в своё время прогремевшую на всю страну Братскую ГЭС. Тот согласился, однако предупредил, что, к сожалению, по самой плотине проезд строго сквозной. За остановку запросто можно поплатиться водительскими правами!
— Ничего, со стороны посмотрю! Ты только, пожалуйста, привези меня на такое укромное место, чтобы с него можно было обозреть не только всю знаменитую плотину, но и её окрестности, а там разберёмся! — успокаивающе ответил ему Анатолий Петрович.
— Извините, но это вы разберётесь! — поправил водитель пассажира.
— Пусть будет так! Только вези, куда прошу!
Ещё с дороги размах, с которым была построена гидроэлектростанция, показался Анатолию Петровичу самым настоящим чудом, тем более, что оно являлось рукотворным! Никакие египетские пирамиды не могли сравниться с ним! Но чтобы получше разглядеть грандиозное сооружение, любознательный студент, едва выехали из режимной зоны на высоченный, скалистый берег, упросил водителя остановить машину и, выйдя из неё, поднялся на самую высокую точку скалистой сопки, густо поросшей хвойным лесом. С неё и плотина, и водохранилище, с невиданной силищей подпирающее её, и река, вспененная слетающей со стометровой высоты водой, в напористом полёте проворачивающая огромные лопасти турбин, были видны, как на ладони. Враз одним взглядом это всё охватить было невозможно, пришлось бросать его то в одну сторону, то в другую, причём по несколько раз, но всё равно сполна удовлетворить свою любознательность он не смог! Да и как! Ведь более величественную панораму и представить себе было трудно. Она своей неповторимостью вместе с дующим сильно верховым ветром врывалась в душу, вызывала сладкий восторг, захватывала дух!
И сразу стало понятно, почему известные композиторы, поэты да и просто неравнодушные люди, такие, как Алексей Марчук, который был проектировщиком, автором уникальных работ по перекрытию великих сибирских рек, на этих скалистых берегах могучей реки писали стихи, музыку... И вечерами у костра они исполняли свои песни, со скоростью молнии приобретавшие признание и любовь молодых почитателей литературы и любителей романтики, приехавших на всесоюзную стройку в глухую, неоглядную тайгу, где, живя в обыкновенных брезентовых палатках, неутомимо возводили сверкающее стеклом и удивляющее высотой огромное знание своего будущего! В это время в полный голос о своём большом композиторском таланте заявила ещё совсем молодая Александра Пахмутова, написавшая на слова Николая Добронравова песню о таёжных первопроходцах-геологах, которая очень быстро получила всесоюзное признание. Она так пришлась по душе Анатолию Петровичу, что он выучил её наизусть и часто, оставшись в одиночестве, проникновенно пел:
А потом и припевал:
Слова песни были откровенно просты, лишены большого поэтического мастерства, но, положенные на красивую музыку, они звучали в душе жизнеутверждающим гимном, призывали в тому полёту мысли и чувства, в котором только и может человек раскрыть в себе самое чистое, самое заветное!..
И поэт Евгений Евтушенко посетил скалистые, поросшие хвойным лесом берега Ангары, отступившей под напором технического прогресса и задора и воли неустрашимых молодых парней и девчат. Позднее, вдохновлённый их трудовой героикой, он даже создал поэму, которую так и назвал — “Братская ГЭС”. С его творчеством Анатолий Петрович восемнадцатилетним парнем познакомился чисто случайно... Однажды, сразу после привоза из районного центра новой книжной продукции привычно забежал в поселковый магазин, где знакомая симпатичная продавщица, подруга его сестры, статная, с карими глазами и пленительной белозубой улыбкой сочных губ, зная его тягу к творчеству вообще, а к поэтическому — в частности, по доброте душевной разрешила ему зайти за прилавок, чтобы под ним, словно в каком-нибудь подвальном полумраке, посмотреть некоторые книги, которые, по её мнению, могли бы быть ему очень интересны.
Увлечённому нежданно-негаданно привалившей удачей, Анатолию Петровичу вдруг на глаза попался какой-то двухтомник в черном переплёте. Он вытащил его на свет и тут понял, что это были избранные стихи Евгения Евтушенко, того самого, о котором прежде только слышал по всесоюзному радио и со слов своего бывшего классного руководителя, преподавателя русского языка и литературы. Сказать, что он сильно обрадовался находке, было нельзя, но то, что ему захотелось ознакомиться лично с творчеством известного поэта, — безусловно! В первое же свободное от работы в совхозе вечернее время он занялся этим. Но только прочитав стихи “Свадьбы”, которые до глубины души потрясли его, в первую очередь, той художественной правдой, что может быть передана словами исключительно в одном случае: когда автор, вольно или невольно, но был непосредственным участником описанных событий. И Анатолий Петрович понял, что ему повезло открыть для себя поэта, от природы щедро одарённого поэтическим даром!
От охватившего душу глубокого волнения он даже отложил в сторону двухтомник, встал и начал ходить по гостиной, где с младшим братом с малолетства ночевал из-за тесноты квартиры на раскладном диване. В его сознании крепло понимание, что настоящими стихами можно считать только те, которые исполнены животворной, вдохновенной силы, о чём бы они ни поведали — о горе или счастье! Но вот он дошёл до стихов, написанных во время теплоходного путешествия молодого поэта по Лене с остановкой в прибрежных районных центрах для поэтических выступлений в местных клубах и домах культуры, и сначала пришёл в недоумение, потом в раздражение, вскоре сменившееся осуждением!.. Это произошло потому, что стихи о северном крае и о людях, испокон веку живущих в нём, явно не получились, поскольку слишком уж были продиктованы обыкновенной созерцательностью. “Нет, что ни говори, как ни оправдывай одарённого поэта, но иначе, как умело зарифмованными публицистическими репортажами, эти его сочинения назвать нельзя!” — с горечью подумал Анатолий Петрович.
Особенно раздражало юношескую душу, даже в некоторой степени оскорбляло то, что о его родной, любимой каждой клеточкой земле, которая, как кобылица жеребенка, вскормила его и подарила духовные крылья для высокого полёта, наконец, благодаря которой, как в своё время Уралом, уже сегодня прирастает мощь и величие всей огромной советской страны, вроде бы талантливый поэт не нашёл духовных сил, чтобы подняться до наивысших высот поэтического вдохновения, как это произошло с ним при написании тех же замечательных стихов “Свадьбы”. И всё же Анатолий Петрович дочитал двухтомник до конца, и, хотя совсем не редко в нём встречались весьма превосходные строки, изменить вдруг своё сформировавшееся прохладное мнение о гремевшем на всё отечество поэте уже не смог. И в последующее время, если его кто-нибудь настойчиво просил высказаться о Евгении Евтушенко, он просто откровенно говорил: “Извините, но я — не критик, не литературовед, а всего лишь читатель, от имени которого могу сказать лишь одно: что интересующий вас поэт, к сожалению, не мой...”
В этот прилёт в Братск, который со временем стал в Восточной Сибири центром не только энергетической, но и деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной и алюминиевой промышленности, тоже захотелось хотя бы проехать по плотине. Но из-за того, что, можно сказать, целые сутки были брошены псу под хвост и, что уж там говорить, по своей вине, выразившейся в наплевательском отношении к своевременному приобретению авиабилетов, Анатолий Петрович, не желая больше терять ни минуты, из аэропорта на такси сразу поехал в институт. И удачно, поскольку успел в самом конце рабочего дня застать на месте заведующую учебной частью заочных факультетов Нину Сергеевну Воробьёву, женщину хотя давно пенсионного возраста, но каким-то чудом сумевшую сохранить прямую, словно девичью, стать, зоркий взгляд, а главное, являясь уроженкой Ленинграда, она была словно насквозь пропитана высоким тактом общения и обращалась к студентам и к преподавателям исключительно по имени и отчеству Она обладала удивительно культурной речью, говорила негромко, но так, словно после каждого слова ставила жирную точку. Удивительно, седина волос, которую она не скрывала, не старила её, а лишь делала элегантно строгой.
Когда Анатолий Петрович, тяжело дыша от быстрого подъёма по крутой лестнице с мраморными ступенями, вошёл к ней в кабинет, она, тепло ответив на его вежливое приветствие, промолвила:
— А я вас ещё вчера поджидала... Почему опоздали? Что-то серьёзное случилось на работе или в семье?
— Спасибо за беспокойство, но, к счастью, у меня всё хорошо, просто не позаботился заблаговременно приобрести билет!..
— Это бывает, причём со многими! А что всё-таки смогли прилететь, хотя и с опозданием, — это, голубчик мой, славненько, ведь за несдачу сессии из института исключат в два счёта! Список всех экзаменов и зачётов я, как обещала в телефонном разговоре, в полном объёме для вас составила. С какого предмета хотели бы начать в этот раз?..
— С самого сложного — сопромата!
Представляете, а я так и знала! И с преподавателем Ольгой Ивановной Стрельниковой, вы её должны помнить по сдаче технической механики, она такая дородная, статная, всегда строго одетая в чёрный костюм, я уже договорилась, чтобы она у вас экзамен приняла!
— Помню, конечно! А в какой аудитории и когда я смогу её найти?
— Завтра утром в пятьсот пятой!
— Это на пятом этаже? — уточнил Анатолий Петрович.
— На пятом, голубчик, на пятом! Но предупреждаю, лифт на ремонте!
— Вот и хорошо!
— Да?! А мне в такую тягость!.. Ну, ни пуха вам ни пера!
— Подождите! Я тоже приехал к вам не с пустыми руками, — откровенно сказал благодарный студент-заочник и поспешил поставить на стол целлофановый пакет, почти доверху заполненный. — Это мои гостинцы, между прочим, ваши любимые!
Ольга Ивановна несколько смутилась, поблекшие щёки зажглись стыдливым румянцем, чтобы быстрей побороть смущение, она всё же негромким голосом заинтересованно спросила:
— А чем именно решили меня удивить в этот раз?
— Да, как всегда, дефицитными продуктами: красной икрой, шпротами, сайрой, а для ваших ненаглядных, дорогих внучат положил ещё и несколько банок сгущённого молока!
— Спасибо большое за угощение! Только мне интересно, как это вы умудряетесь в наше теперешнее, совсем не простое время, когда на магазинных прилавках обыкновенной варёной колбасы свободно не купить, такие, можно сказать, деликатесы доставать?
— Знаете, у меня руководитель районной торговой организации “Сельпо” хороший знакомый!.. Иногда чем может помогает!
— Доброе знакомство! Им дорожить надо! Ну, до завтра? Спасибо вам!
— Не за что!..
А вот в гостинице Анатолию Петровичу, можно сказать, сильно не повезло, поскольку вообще никаких свободных номеров не оказалось. Как пояснила администраторша, из-за ежегодно проводимого в городе международного форума по спасению редких животных.
— А как же мне в таком случае быть?! Может, всё-таки куда-нибудь подселите бедного студента! — не теряя надежды, с умоляющей, жалостливой улыбкой попросил Анатолий Петрович.
Администраторша, совсем молоденькая, лет восемнадцати-девятнадцати, белокурая, с голубыми, так и стреляющими глазками, с ресницами, подведёнными тушью, глубоко вздохнула и с такой силой выдохнула, что белоснежная прозрачная сорочка туго натянулась на полной груди, и явно обозначились розовые соски, вдруг сказала:
— Знаете, сто первый двухместный номер забронировал военный, полковник, но вселился в него почему-то один. Может, вы с ним поговорите... Он только что, вернувшись со службы, взял ключи!
— Спасибо за совет! Я так и поступлю!
Полковником оказался Игорь Михайлович Звонов, пятидесятилетний мужчина, среднего роста, совершенно лысый, с внушительным, сильно выпирающим вперёд “пивным” животом и, как многие полные люди, с доброжелательным характером. Не без интереса выслушав Анатолия Петровича, он тотчас разрешил ему подселиться. Когда же разговор зашёл об оплате, сразу по-военному твёрдо сказал, как отрезал:
— Что вы! Какие деньги! Тем более со студента! Номер мне оплатило Министерство обороны, в котором имею честь служить! А то, что я проживаю один, так за это благодарите моего сослуживца, заболевшего буквально в день отъезда из Москвы в командировку. Да и я вам, думаю, никаких проблем не создам, ибо большее время суток провожу с инспекцией в местных воинских подразделениях!
— Нет, так не пойдёт! — ответил Анатолий Петрович и, достав из чемодана бутылку знаменитого армянского коньяка, протянул её полковнику: — Возьмите хоть это в знак благодарности!
— А вот от такого благородного напитка не откажусь! Сразу признаюсь, люблю иной раз рюмку-другую с устатку выпить! — благодарно принимая бутылку, удовлетворённо воскликнул полковник. И, на несколько секунд легко задумавшись, вдруг неожиданно предложил:
— А может, сегодня, так сказать, за знакомство, и чтобы сессия удачно сложилась, мы с вами грамм по сто выпьем?!
— Да я бы с удовольствием, но, к сожалению, должен отказаться, поскольку уже завтра утром сложный экзамен сдавать!
Понимаю, понимаю! — многозначительно сказал полковник. — Тогда вы тут по-хозяйски устраивайтесь, а я, с вашего доброго разрешения, в гостиничный ресторан поужинать схожу! — и, уже направившись к двери, вдруг остановился: — А может, всё-таки поужинаем вместе?
— Да не беспокойтесь за меня! Я, честно говоря, совсем не голоден!
Добродушный полковник напомнил Анатолию Петровичу, что он тоже с юных лет мечтал посвятить всю свою жизнь военной службе. И если бы так случилось, то он уже был бы в звании не меньше капитанского! Только здоровье подвело... Но, видно, точно всё в руках судьбы: по странному стечению обстоятельств, вызванному халатным отношением к своему врачебному долгу председателя медицинской комиссии, пусть лишь всего курс молодого бойца, но в армии пришлось послужить. Однако — воистину неисповедимы пути Господни! — и этого времени хватило понять, что всё-таки на этот свет он пришёл для чего-то совсем другого!
Назавтра, ровно в девять часов утра, Анатолий Петрович, взяв один из многочисленных экзаменационных билетов, аккуратно разложенных на преподавательском столе, сел на самую дальнюю парту и стал тщательно готовиться. Когда уже заканчивал решать третью задачу, вдруг в дверь неуверенно постучали. Ольга Ивановна, подняв голову с крашенными в каштановый цвет волосами, повелительно громко сказала:
— Кто там?! Входите!
В дверном проёме сначала показалась коляска с грудным младенцем, потом сама мать, лет двадцати пяти, с высокой причёской, ярко накрашенная и со вкусом одетая в чёрную юбку и голубую сорочку, очень идущую к её фиолетовым огромным глазам. Вообще, глядя на эту молодую женщину, можно было сказать, что она похожа на лесную птаху с вычищенным до блеска оперением — такой чистотой веяло от неё! Анатолий Петрович даже восхищенно подумал: “Надо же, какая молодец!.. Так выглядеть, имея ребенка на руках, да ещё учась в высшем учебном заведении, может только женщина или сильно любящая себя, или от природы являющая собой аккуратность в высшей степени!..”
Между тем молодая мать-студентка, оставив коляску с младенцем у самых дверей, как бы виновато подошла к преподавательнице:
— Ольга Ивановна, извините, что беспокою! Но я зашла только узнать, когда вы сможете принять у меня экзамен!
— Да хоть сейчас! — тотчас, словно только и ждала этого вопроса, ответила строгая, но, видать, очень уж сердобольная преподавательница. — Что же вы будете грудного ребенка и себя мучить! Просто ума не приложу, как это вы вообще по такой крутой лестнице, да ещё с детской коляской ко мне на пятый этаж поднялись!
Вдруг младенец заплакал. Мать тотчас бросилась к нему, взяла на руки и, качая его, ласково стала успокаивать. Но он не унимался — и всё! Видно, требовал материнскую грудь или, описавшись, ну, никак не желал лежать в мокрых пелёнках. Преподавательница в свои немалые годы знающая по себе, как нелегко растить детей, быстро встала из-за стола и, подойдя к студентке-матери, участливо спросила:
— Зачётка с вами?
— Да! В сумочке лежит!
— Дайте её мне!
И без лишних слов, словно упрямо подгоняемая всё усиливающимся плачем малыша, быстрым шагом вернулась за стол:
— Конечно, я вам, дорогуша, при всём своём желании и понимании вашего непростого положения, пятёрку поставить никак не могу, а вот тройку или даже четвёрку — с удовольствием! Ну, так как?..
— Даже не знаю, что и сказать! Мне так неудобно, так неудобно! — покраснев, пролепетала молодая мать. — В общем, если вас на самом деле не затруднит, то за понимание я вам очень буду благодарна!
— Вы это о чём? — вдруг снова став бесстрастно строгой, даже суровой, многозначительно спросила преподавательница.
— Ой, извините! Я просто хотела сказать, что буду помнить о вас исключительно как о замечательном, отзывчивом человеке!
Анатолия Петровича поведение Ольги Ивановны ничуть не смутило. Ещё учась в техникуме, он понял, что к студентам-заочникам, особенно великовозрастным, успевшим пройти серьёзную трудовую и жизненную школу, многие преподаватели относятся благодушно. Порой даже чересчур. К примеру, один математик, на вид очень строгий, а на самом деле в душе искренне добрый, войдя в аудиторию, сразу объявлял:
— Уважаемые студенты, кого из вас устроит тройка, не медля, дабы не задерживать других, подходите с зачётками ко мне, а те, кто хочет получить более высокую оценку, — готовьтесь!..
Понятно, что и такое отношение было ненормальным, ибо печально плодило недоучек, что отрицательно сказывалось на профессиональном уровне выпускников техникума. Но ведь были среди преподавателей и такие, кого иначе, как людьми, потерявшими всякий стыд и совесть, назвать было невозможно! Без всякой оглядки, они по двухсторонней договоренности использовали студентов в личных целях: одни в поте лица трудились на их дачах и приусадебных участках, другие ремонтировали автомашины, третьи производили ремонтные работы квартир. В качестве расчёта студенты-бедолаги, не отдававшие себе отчёта в том, что без необходимых строительных знаний никакого объекта качественно, а главное — самостоятельно не построить, естественно, получали необходимые для успешной сдачи сессии липовые оценки. Не случайно Анатолия Петровича в техникумовском общежитии земляк, тоже студент, только последнего курса как-то спросил:
— Не знаешь, о ком говорится: “Стоит дуб и держит липу...”?
— Увы, природа не наделила меня чересчур даром смекалки! Поэтому лишний раз попусту напрягать мозги не буду! Сдаюсь!
— Да о выпускнике нашего лесотехнического техникума!
Но чего греха таить, в эту сессию и Анатолий Петрович первый раз в жизни пошёл в некоторой степени на сделку со своей совестью. К концу десятого сессионного дня ему, благодаря помощи заведующей учебной частью Нине Сергеевне, оставалось сдать лишь экзамен по истории научного коммунизма. Но преподаватель, мужчина в возрасте около тридцати лет, выше среднего роста, худощавый, с чёрными волосами, зачёсанными назад, в очках с мощными линзами, от чего карие глаза его казались неправдоподобно большими, выслушав ответы на все вопросы билета, то ли потому, что, как ему показалось, студент говорил не вполне убедительно, то ли он решил глубже проверить его знания такого важного в то время предмета, вдруг задал дополнительный вопрос, сколько конкретно делегатов было на съезде РСДРП в Цюрихе, проходившем незадолго до революции тысяча девятьсот пятого года. Анатолий Петрович, как ни напрягал память, вспомнить точно не смог, а поскольку молчать уже было просто неудобно, взял, да и наугад ответил:
— Восемнадцать!
— А вот и неверно! — сказал преподаватель и, сделав паузу, в течение которой внимательно пролистал зачётку, продолжил — Я думаю, вы не захотите четвёркой портить общее впечатление от ваших, как я вижу по сплошным наивысшим оценкам, хороших знаний, поэтому вам придётся, как это, может быть, для вас не грустно, ещё раз заглянуть ко мне!
— Извините, это ну, никак, по крайней мере, до следующей сессии, невозможно! Я уже на завтра позаботился взять обратный билет на самолёт! — возмутился Анатолий Петрович — Сами должны понимать, как весной потопаешь, так зимой и полопаешь!..
— Не совсем понял вас! Точнее можете выразить свою причину!..
— Могу! Вот вы меня только что спросили о делегатах, старых партийцах, которые, преследуемые вездесущей царской охранкой, вынуждены были ради общего, в том числе и нашего с вами счастья тайно, далеко, за границей разрабатывать важные документы о свержении тяжкого гнёта самодержавия и строительства нового, справедливого строя и, рискуя свободой, претворять свои судьбоносные решения в жизнь! Так я, можно сказать, в память об этих замечательных людях несу свет коммунизма, как эстафетный огонь, в светлое будущее!..
— Вы хотите сказать, что работаете в партийных органах?!
— Нет, я, не жалея живота своего, служу родной нашей партии тем, что выполняю её ответственные поручения по развитию государственных предприятий! К примеру, в прошлом году в качестве заместителя главного инженера леспромхоза организовал и руководил строительством всего необходимого для заготовки древесины, идущей на экспорт, на новых лесных массивах, отдалённых от места сплава на добрую сотню километров... А сейчас основательно укрепляю материально-техническую базу районного объединения “Сельхозхимия”! На носу посевная! От того, насколько, возглавляемая мной организация хорошо удобрит совхозные поля, напрямую зависит урожайность сельскохозяйственных культур! А я, простите, только потому, что от природы имею недостаточно хорошую память на числа, да и имена тоже, смогу порядком подвести райком партии! Не смешно ли? Смешно! Нет, право слово, обидно!
— Что ж вы мне сразу не объяснили своё положение! — несколько дрогнувшим голосом сказал преподаватель, приподняв очки и потирая переносицу, поскольку доводы Анатолия Петровича произвели на него большое впечатление. — В самом деле, на все вопросы, поставленные в билете, вы действительно дали вполне исчерпывающие ответы, поэтому без всяких сомнений заслуживаете достойной оценки!
И, достав из внутреннего кармана ручку, заправленную чёрными чернилами, поставил оценку “отлично” в тёмно-синюю зачётную книжку и, отдав владельцу, на прощание крепко пожал ему руку.
Вернувшись в гостиницу, Анатолий Петрович стал не спеша собираться в обратную дорогу. Положив в чемодан со сменным бельём учебные пособия, необходимые для подготовки к следующей сессии, задумался, что же ему делать с оставшейся бутылкой коньяка. Тут вернулся полковник и сразу с порога доброжелательно, на правах близкого знакомого, с лёгкой весёлой улыбкой на тонких губах спросил:
— Ну, как дела у студента? Отмучился?
— Да! Сегодня сдал последний экзамен! И как-то сразу, внутренне расслабившись, почувствовал, что страшно, как будто от долбёжки кайлом на жутком морозе мёрзлой глинистой земли, устал!
— Оно и не мудрено! Иначе и быть не может при продолжительном недосыпе!.. А с лица-то как спал — кожа на скулах, как на походном барабане, натянулась до звенящей синевы, ну, хоть дежурному по полку утренний подъём на ней играй!.. Шучу!
— А я вот на полном серьёзе предлагаю вам, уважаемый Игорь Михайлович, за успешную сдачу мной очередной сессии выпить! Теперь это мне с чистой совестью сделать можно! Нет, нужно! Да ещё как! Ведь все экзамены сдал на отлично! Поскольку со своим алкоголем в ресторан идти крайне неудобно, поэтому я сейчас мигом сбегаю в гостиничный буфет за закуской, и мы у себя в номере за милую душу приголубим сбережённую мной на всякий, так сказать, пожарный случай бутылочку этого! — и Анатолий Петрович глазами показал на стоящую на столе бутылку знаменитого кизлярского коньяка “Багратион”. — Идет?!
— Вполне!
После первых же ста граммов благородного напитка, выпитых из гостиничного гранёного стакана, по нутру разлилось успокаивающее тепло, в ушах тихонько зашумело, а вот в голове, всё ещё забитой до предела учебной информацией, прояснело. И Анатолий Петрович, с таким удовольствием дожевав тонкий, сочный ломтик лимона, что даже слегка причмокнул о нёбо языком, посмотрел на полковника пристальным, долгим взглядом, словно продолжал решать на экзамене сложную задачу по важному расчёту теплопроводности бруса внешней брусовой стены здания. Наконец, задумчиво, со всей серьёзностью заговорил:
— Знаете, Игорь Михайлович, а я ведь тоже, правда, ещё в ранней юности мечтал посвятить свою жизнь воинскому служению Отечеству! Да здоровье подвело! Но уважение к армии, к её солдатам и офицерам осталось в душе, да и в сознании непоколебимым! Поэтому я в некотором роде нахожусь в недоумении от тех статей, которые начали появляться в некоторых центральных газетах, бесцеремонно бросающих тень на армейскую службу по причине якобы разросшейся до невероятных размеров дедовщины. Я сам, пусть не до конца положенного срока, но служил в радиотехнических войсках, это позволяет мне считать, что, по крайней мере, в нашей части неуставных отношений между старослужащими и новобранцами не было! Разногласия случались! Но не более того! Так вот, что вы можете сказать, как служащий в самом министерстве на такой должности, которая позволяет вам не с чьих-то слов, а самому лично знать истинное положение вещей! В общем, правду пишут корреспонденты-пострелы или нет?!
— Отвечать, как на духу?!
— Конечно!
— Ну, тогда, прежде чем ответить, давай ещё по сто грамм выпьем, причём исключительно за наши славные вооружённые силы!
— Согласен! — сказал Анатолий Петрович и заполнил на треть стаканы коньяком, в лучах электрического света красиво переливающимся золотыми оттенками, и вдохновенно чокнулся с полковником.
Залпом выпив коньяк, утерев губы платком, тот стал не спеша, словно расставляя каждое слово, как солдат на плацу, отвечать:
Значит так, понятие “дедовщина” появилось сравнительно недавно, вскоре после того, как молодые уже стали служить по два года, а призванные в армию до выхода соответствующего распоряжения правительства во исполнения закона о воинской обязанности, как и их предшественники, выслуживать три года, а на флоте и того больше — четыре! В тех частях, где командиры, в первую очередь, взводов и рот, извините за грубое сравнение, словно многие начальники колоний, отстранившись от своих прямых обязанностей, сделали пресловутыми смотрящими воров “в законе”, также переложив выполнение своего долга по соблюдению всеми без исключения солдатами норм устава на старослужащих, вот там с каждым годом и стали усиливаться тенденции произвола по отношению к молодым, особенно только что призванным. Вмешайся вовремя начальник такой части в творимый его младшими офицерами бардак, поставь слишком зарвавшихся на место или вообще уволь с позором в запас, уверен, удалось бы в самом зародыше искоренить признаки появившихся в отдельных частях неуставных отношений, и мы бы с вами о них и думать забыли!
— Но неужели, — перебил Анатолий Петрович полковника, — это приняло такие катастрофические формы, что даже всевидящая цензура вынуждена пропускать публикации, явно вызывающие недовольство армией, прежде всего, у родителей молодых солдат! Если так пойдёт дальше, военную службу опустят до такого уровня, что возникнет ещё одна проблема: призыва на военную службу в том объёме, который строго диктуется обороноспособностью нашего Отечества!
— Поверьте, мой младший товарищ!.. — начал полковник. — А впрочем, давайте выпьем ещё понемногу, а потом я вам выскажу свой, более глубокий взгляд, но уже не на пресловутую “дедовщину”, поскольку никаких катастрофических форм этого позорного явления в армии нет и, надеюсь, не будет! Более того, в тех вооружённых конфликтах, к примеру, таких, как афганский, где принимают участие подразделения наших вооружённых сил, про неуставные отношения солдаты узнают лишь из писем родных, прежде всего, — матерей!.. Вот так-то! Но вам будет интересно узнать нечто другое, более важное, более злободневное, более опасное, чем пресловутая “дедовщина”, будь она неладна!
Анатолий Петрович разлил коньяк по стаканам. Собеседники выпили, полковник снова одним глотком, а его визави не спеша, завидно смакуя вкус алкогольного напитка, со вкусом катая его, словно мягкие, созревшие горошины, языком во рту.
— Так вот! — многозначительно сказал Игорь Михайлович. — Есть такое утвердившееся мнение, что у России, а теперь и СССР есть только два настоящих союзника — это армия и флот! Не вам объяснять, до какой степени усилилось противостояние между нашей страной и США. Их политическое и военное руководство спит и видит, как бы ослабить наши вооружённые силы. Сделать это извне со страной, обладающей огромным запасом ядерных боеголовок, способных несколько раз уничтожить всё человечество, невозможно. Вот они и используют любой, даже самый незначительный шанс, в том числе и “дедовщину” якобы как раковые метастазы, проросшие во всём теле советской армии, чтобы изнутри начать разрушать нашу невиданную военную мощь! А предателей, готовых за американскую “зелень” заложить душу дьяволу, у любого народа всегда хватало и, к сожалению, хватает. Теперь тебе, Анатолий Петрович, понятно, что такое на самом деле неуставные отношения, как они сознательно раздуваются и используются нам во вред!
— Это-то я как раз понял, но всё равно никак не могу взять в толк, хотя вроде не дурак, о чём думает, куда смотрит до сих пор высшее руководство, в первую очередь, политическое, ведь каждому самостоятельно мыслящему человеку достаточно понятно, кто у нас в стране рулит на самом деле всем и вся?..
Тут полковник прежде, чем ответить, не без тревоги посмотрел по сторонам и, словно их могли подслушивать, пальцем показал на потолок, едва слышимым шёпотом заговорщицки произнёс:
— А ты что, в самом деле думаешь, что там, наверху, всё сплошь патриотически настроенные люди?! Если это так, то ты, к сожалению, глубоко заблуждаешься, ибо и в руководстве государства есть самые настоящие враги, смотрящие туда же, за ту же проклятую “зелень”, куда и все главные редакторы продажных газет смотрят!
— Да быть такого не может! — чуть не вскричал, вскочив со стула, Анатолий Петрович, ибо, как молодой коммунист, слепо верил в незапятнанность и принципиальность в отстаивании коммунистических завоеваний руководителей дорогой ему партии и правительства!
— Тише! Тише! Ишь, расшумелся, как петух на насесте! — урезонил его полковник. — Поверь, я знаю, что говорю! И правоту моих слов в полной мере, думаю, совсем не далёкое время докажет! В любом случае, мы с тобой станем свидетелями того, о чём я только что сказал!
— Вы что, ясновидящий?!
— Нет, просто кое-что секретное знающий!.. Может быть, даже больше, чем надо, чтобы спокойно спать всюду, как дома, куда бы меня военная служба, которой я отдал столько лет, ни заносила!
Последняя часть разговора с полковником настолько сильно впечатлила Анатолия Петровича, что было ударивший в голову хмель как рукой сняло, и, улегшись в постель далеко за полночь с надеждой поскорей заснуть, чтобы перед полётом хоть немного отдохнуть, он не сомкнул глаз. Ему, воспитанному на примерах беззаветного служения отечеству, было до сердечной боли горько сознавать, что в то время, когда он, можно сказать, с семи лет всего себя самозабвенно отдаёт созидательному труду, неважно, надеясь при этом по призыву партии и правительства построить светлое будущее или нет, там, на самом верху, что ни думай, что ни говори, но по словам знающего военного его начисто предают! Вновь и вновь перед ним невольно вставал извечный русский вопрос: “Что делать?” Но на него находился только один ответ: “Жить и работать ещё вдохновенней, ещё целенаправленней, на самый что ни на есть разрыв аорты! И если так будет поступать большинство граждан, то никогда никакой враг не сокрушит его любимой Родины!..”
А то, что, побывав в качестве обыкновенного, хотя и очень любознательного туриста, за границей и невооруженным взглядом цепких глаз увидев, насколько лучше, верней, богаче живётся простому люду на Западе, не вызывало в его душе ни зависти, ни восхищения. В некоторой степени возникало лишь сожаление, что всё никак не удаётся у себя дома построить запланированный — уже трудно вспомнить, когда — социализм, в который, в отличие от коммунизма, он праведно верил, — да! Но это опять же неоспоримо говорило о необходимости во всём, чем бы он ни жил, что бы ни делал, быть первым или никаким!
13
Самолёт, выполняющий рейс по маршруту “Братск-Ленск” был ранним. Солнце ещё только начало всходить из-за сопок, поросших хвойным лесом в несколько сотен километров вековой сибирской тайги, а воздушное судно уже, как иголка хлопок, прошило своим дюралевым туловищем перистые, озарённые снизу золотоносными лучами, а сверху казавшиеся бесконечными снежными барханами, кудрявые, сплошные облака. Моторы, во время взлёта работавшие на форсаже, от чего ревели раненным зверем, и корпус, как тело в простуду, била мелкая дрожь, теперь в пронзительно синей вышине, казавшейся, хотя так на самом деле и было, без края и конца, гудели стройно, успокаивающе.
Анатолий Петрович, довольный целиком исполненным, по крайней мере, для себя, ученическим долгом, с удовольствием расслабил сильно уставшее за последние десять дней тело, будто не головой работал, а против воли своей ворочал с утра до поздней ночи тяжеленные камни, и, закрыв глаза, вдруг поймал себя на мысли, что, если и вспоминал о Марии, то редко и как о чём-то далёком, туманном. Обиделся на неё? Нет! Да он и права-то на это не имел! Но вдруг резанувшее по сердцу чувство, ну, явно похожее на ревность, когда он в тот злополучный день вернулся из аэропорта, не солоно хлебавши, как ни крути, говорило, что симпатичная агрохимичка волей-неволей стала ему небезразлична. Что же касается Петровского, то очень уж хорошо зная его похотливую суть и считая, что он поступил по отношению к человеку, которого называл другом, если не предательски, то необъяснимо с точки зрения порядочности, он без всякого сожаления в своём сознании, как неверную фразу в стихах, напрочь вычеркнул его из числа своих старых друзей.
Да, он был такой: если уж после долгих, мучительных раздумий, взвешиваний всех “да” и “нет”, рвал с людьми добрые отношения, то сразу и с корнями!.. Иначе просто не могло быть, поскольку не прощающий себе даже малой оплошности, — иначе он до сих пор бы, образно говоря, продолжал на совхозной ферме крутить коровам хвосты, — Анатолий Петрович глубоко в душе оставался суров и требователен к другим. А к тем людям, которых по-настоящему считал друзьями, — особенно! Уже давно не занимаясь лепкой даже исключительно для себя и ещё не став, по своему мнению, настоящим писателем, он, между тем, как сам считал, благодаря именно своему максимализму, проявлявшемуся во всём и везде в полной мере, смог состояться, назло времени и судьбе, как руководитель-производственник.
Лишь природная любовь к труду не изменяла ему, приносила то настоящее удовлетворение собой, верней, неповторимое, ни с чем не сравнимое счастье, когда жизнь кажется такой прекрасной, что будь за спиной крылья, взлетел бы под самые облака и там, под ослепительно ярким, золотоносным солнцем, в поразительно лазурном, бесконечном небе, не зная ни усталости, ни покоя, парил бы и парил, как горный орёл в чёрно-коричневом оперении, отливающем блескучей чёрно-бурой синевой, дав полную волю душе выражать свои чувства в звонком пении, словно весенний соловей поутру в густом лозняке на берегу речки, словно ручей, подпрыгивающий волнами на каменьях и говорливо несущий прозрачные, холодные — до ломоты зубной! — свои воды к большой реке-матери. Поэтому, прекрасно понимая, что непреходящие заботы сразу же по прилёту нахлынут, как морская волна, окатят с головой, Анатолий Петрович даже не понял — как, но мысленно сполна перестроился на них, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, самолётное шасси с резким, визгливым шумом коснётся ленской взлётно-посадочной полосы!
Но вот наконец-то это произошло! И он уже через час после приземления вошёл в свой рабочий кабинет, огляделся. Всё: и мебель, и папки с документами, лежавшие на столе, и книги, выстроившиеся в ряд на полках в стеклянном шкафу, и плотные шторы на окнах, — словно говорило ему, что он никуда и не уезжал! От этого тёплого чувства сразу на душе стало по-рабочему полновесно спокойно. Но всё же хотелось скорее узнать, как закончились предпосевные работы механизированных отрядов в совхозах, да и вообще про всю деятельность вверенной ему организации. И он через секретаршу пригласил зайти в кабинет Эльзу. Едва она, дружески улыбаясь, поблёскивая линзами очков, переступила порог, как подскочил к ней, обеими руками пожал её тонкую ладонь, да так нечаянно сильно, что она даже негромко вскрикнула.
— Прости! Не рассчитал с жару, с пылу силы! — весело сказал Анатолий Петрович. — Давай присаживайся и скорей рассказывай, как у вас идут без меня дела! Надеюсь, хорошо! Или всё же, не успев выйти из одной проблемы, тотчас попадаете в другую?!
— Вы так говорите, — ответила не без обиды Эльза, — словно отсутствовали не полторы недели, а не меньше года! Между тем, осмелюсь доложить, что все поставленные вами производственные задачи выполнены! В том числе и строительные! Правда, вчера в конце рабочего дня из Якутска зачем-то звонил Ляпунов, вас спрашивал...
— И что ему надо? Он попусту тревожить не будет!
— Наверно, так, ибо просил вас по приезде с сессии срочно перезвонить ему! Как я поняла из разговора с ним, у него есть важное сообщение, касающееся вашей дальнейшей работы!
— Ты его правильно поняла?
— Надеюсь! Да вы ведь сами можете всё узнать прямо сейчас — долго что ли трубку поднять? Один момент!
— Так и сделаем!
И Анатолий Петрович набрал знакомый номер. Трубку взяла, как обычно, секретарша. Но что-либо выяснить не удалось, поскольку Ляпунов срочно вылетел по заданию министра в рабочую командировку. Когда он разочарованно положил трубку, Эльза, сделав озабоченные глаза, тем не менее как бы между прочим промолвила:
— Конечно, то, о чём я хочу спросить, исключительно ваше личное дело, но поскольку в своё время вы попросили меня позаботиться о нашей новой сотруднице, то не могли бы вы мне сказать, что именно произошло перед самым отлётом на сессию между вами и Марией?
— Ничего особенного, всё, как у людей!.. Только коли спрашиваешь, то, готов биться об заклад, что всё сама прекрасно знаешь!
— Знаю! Но только то, что Мария в день вашего отъезда в институт на работу вообще не вышла! А вечером ко мне домой заявилась с опухшим, красным лицом! Видать, плакала! Все мои расспросы увенчались лишь её жалобой на себя, как она выразилась, “самую настоящую дуру!” На мой вопрос: “Почему!” — ответила: “Потому, что продолжаю смотреть на жизнь, словно через розовые очки, хотя она в лучшем случае бело-чёрная, как старое кино!”
Услышанное одновременно обрадовало и озадачило Анатолия Петровича. Было приятно узнать, что к нему Мария неравнодушна! Но как вырвать с корнями пусть только сомнение в её порядочности, невольно закравшееся в душу, и теперь, в разговоре с Эльзой, зачем-то напомнившее о себе какой-то необъяснимой тяжестью, да так, что враз говорить вообще расхотелось. Но поставить хоть какую-то точку в разговоре с женщиной, которую считал своим настоящим другом, надо было... И Анатолий Петрович пересилил себя:
— Эльза, мы с тобой без всяких натяжек люди свои! — сказал он вполне спокойно. — Поэтому скажу в лоб, может, даже и грубо, за что прошу заранее меня простить. Так вот, любая порядочная женщина, прежде чем лечь в постель с серьёзным мужчиной, должна положительно ответить хотя бы на один вопрос: “Хочет ли она с ним серьёзных отношений, вплоть до создания семьи?!” И ответив на него положительно, вести себя в соответствии с этим! Если твоей молодой подруге не хватает жизненного опыта, так не стой в стороне, а будь рядом с ней — и в мудром поступке, и в добром слове!.. Больше, по крайней мере, сейчас мне сказать тебе нечего, да и вряд ли надо!
— Понятно! А ночевать к нам приедете?
— К сожалению, по крайней мере, не сегодня... Нет. Надо больного брата навестить! Сама понимаешь, как это для нас с ним важно!
А жизнь, как сноровистая лошадь, неслась во весь опор, то угрожающе храпя, то страшно вставая на дыбы, чтобы всякий раз попытаться сбросить всадника... И надо было не только удержаться в седле, но ещё и управлять жизнью, надо было, как хороший шахматист, просчитывать все дела на десять-пятнадцать ходов вперёд и только потом приступать к ним, и вершить безоглядно, не теряя ни минуты! И Анатолий Петрович вместо того, чтобы до конца разобраться в своих отношениях с Марией, хотя прекрасно понимал, что ставит молодую женщину в неловкое положение, словно подвешивая между небом и землёй, закончив одно дело, тотчас приступал к другому, а порой умудрялся при помощи своих заместителей заниматься одновременно двумя, а то и тремя. Лишь один раз, встретившись с Марией в слабо освещённом даже днём коридоре первого этажа, посчитал её такой обворожительно чистой, что взглянул на молодую женщину с глубокой нежностью, не позволяющей ей ни на йоту не терять надежду, и она в ответ благодарно и радостно зарделась лицом.
Вскоре его вызвал первый секретарь Михаил Викторович Скоробогатов через свою секретаршу, женщину средних лет, полноватую, с умными, синими глазами, с первых дней знакомства почему-то с симпатией относившуюся к молодому председателю “Сельхозхимии”, которое она выражала своим спокойным, бархатным голосом, говоря с ним по телефону, или при редких встречах, связанных с совещаниями в райкоме. Но почему-то в этот раз она не сообщила, конкретно к какому вопросу ему следовало подготовиться. Поскольку порой так случалось и раньше, то Анатолий Петрович не придал очередному вызову партийного начальства большого значения, лишь, положив трубку, совершенно спокойно подумал: “Наверно, опять срочно необходима какая-нибудь серьёзная помощь совхозам в подготовке к сенокосу...”
Скоробогатов был не из местных, лет пятидесяти, высокий, поджарый, со светлыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, с острым, даже колючим взглядом, с тонкими, немного бледными губами. Говорил, даже в самые критические моменты, не повышая строгого, с звонким тембром, сухого голоса. Он, к уважению горожан, из спрессованного до предела времени каким-то чудом умудрялся почти ежедневно выкраивать час-полтора для езды на велосипеде. Люди с пустыми языками и чёрствой душой на этот счёт то ли в шутку, то ли всерьёз судачили: “Это он от инфаркта пытается убежать! Только из-за его собачьей работы, без выходных и проходных ну, никак не получится!..”
Анатолия Петровича первый секретарь встретил очень даже уважительно. Едва он вошёл, встав из-за стола, сделал по кабинету несколько шагов навстречу и крепко, по-мужски, пожал протянутую руку Вежливо пригласил сесть поближе и сначала задал несколько дежурных вопросов, на которые получил исчерпывающие ответы, при этом из его глаз не исчезала, а, наоборот, только усилилась какая-та непонятная глубокая озабоченность к срочно приглашённому молодому руководителю. Внезапно замолчав, Скоробогатов встал и начал ходить вдоль длинного стола совещаний взад-вперёд, сцепив пальцы рук за прямой спиной, несколько оттопырив мастерски пошитый и сидящий на плечах, как влитой, серый пиджак. Наконец, собравшись с мыслями, снова заговорил:
— Анатолий Петрович, прошу вас внимательно выслушать мою, скажем так, большую просьбу, поскольку она для руководства района очень много значит сегодня, в самый разгар сельскохозяйственных работ...
— Хорошо, уважаемый Михаил Викторович, я вас слушаю.
— Вы лучше других руководителей-сельхозников района знаете, что несколько лет назад было на базе Нюйского отделения совхоза “Ленский” поспешно организовано новое хозяйство, ибо полтора года назад работали в нём, если мне по-прежнему не изменяет память, заместителем директора по строительству. Так вот, есть мнение нашего уважаемого бюро райкома рекомендовать обкому партии и министерству сельского хозяйства назначить вас директором этого, прямо скажу, проблемного совхоза, ставшего моей самой настоящей, непреходящей головной болью!
Заметив, как протестующе вскинулись брови Анатолия Петровича, первый секретарь замолчал, надеясь, что тот, по молодости вспылив, выговорится, и тогда дальнейший разговор будет вести легче. Но его надежда не оправдалась. Молодой руководитель уже научился обуздывать свою горячую натуру. Он лишь глубоко вздохнул и сжал пальцы руки, лежащей на столе, в кулак. И первый секретарь сам был вынужден продолжить разговор, так непросто начавшийся:
— Поймите, за четыре года существования совхоза во главе его поменялось четыре директора! Ровно по одному за год! И всех освобождали как не оправдавших высокого партийного доверия... В результате самое большое в республике хозяйство оказалось на последнем месте по всем производственным показателям. Мы, руководство района, больше так экспериментировать с кадрами не можем. Обком, да и министерство сельского хозяйства нас не поймут...
Ну, а я-то тут при чём? Ведь только год назад вы своей партийной волей меня из этого же совхоза, правда, с повышением, за что искренне вам признателен, перевели на другую, не менее ответственную работу, с которой, между прочим, я совсем неплохо справляюсь! Но буду работать ещё лучше, со временем глубже вникнув в суть нового для меня производства! В конце концов, надо было меня не переводить в район, где я был вынужден, так и не получив обещанной квартиры, все сбережения потратить на покупку дома, а сразу поставить во главе этого, ставшего вашей головной болью проблемного совхоза! Или три предыдущих, как вы выразились, эксперимента с кадрами не стали сигналом, что с директорским корпусом в сельском хозяйстве давно, извините, не до экспериментов! Кстати, а куда подевался ваш последний назначенец, как я смог убедиться, человек с большим жизненным опытом?
— С ним полный просчёт вышел!
— Это как же?
— Сразу после посевной взял недельный отпуск якобы для медицинского обследования в Новосибирске. Но летал туда или нет, никто не знает! Однако есть информация, что запил! Да, хотя и стыдно мне это говорить, повторю: запил, причём по-чёрному!
— Но ведь, как мне известно, в совхозе почти все заместители в прошлом работали директорами. Назначьте кого-нибудь из них...
— В том-то и дело, что работали...
— Не понимаю вас!
— А тут и понимать нечего! Если бы они были толковыми руководителями, то и поныне работали бы ими, а не слетались, как сороки на подводы с хлебом, со всех концов нашей необъятной страны на Север, в наш район, где получили приличные подъёмные деньги, должности и прочее... А потом, как говорится, в кусты...
— И то верно!
— Как и то, что в настоящее время положение в совхозе сложилось действительно аховое. Исполняющий обязанности директора главный зоотехник даже не смог организовать прополку капусты, и теперь на площади восемьдесят гектаров вымахал по пояс бурьян! Ветер по нему, как по морю, волнами гуляет! Сам видел. А на носу — сенокос! Если ещё и с ним совхоз не управится, то сколько же скота придётся под нож пустить — даже подумать страшно!
И вдруг перешёл на “ты”:
— Анатолий, не упрямься, по-отцовски прошу тебя, помоги!..
Тут кандидат на директорское кресло не то, чтобы дрогнул, но вспомнил то ли о долге, прежде всего, нравственном, то ли в нём заговорила безответная благодарность — ведь это первый секретарь помог ему развестись с первой женой. И как! Одним звонком в суд! А ведь мог не делать этого! И по тем временам, может, даже не имел морального права. Человек! Настоящий! В общем, совесть взяла верх над самолюбием Анатолия Петровича, и он согласился, но хватило ума и смелости поставить условие. Всего лишь одно... А именно:
— Уважаемый товарищ первый секретарь, ваша взяла, но в совхоз я должен приехать, прежде всего, серьёзным человеком, а потом уж хорошим руководителем... — твёрдо сказал он.
— Не понял, объясни доходчивее!
— В общем, мне в этот раз надо помочь с ускоренной регистрацией брака! — немного сконфузившись, попросил Анатолий Петрович.
— Ну, ты даёшь! Давно ли развёлся, а? И вот теперь снова решил жениться! Молодец, ничего не скажешь... Нет, точно с тобой ну, совсем не соскучишься, слушаю тебя и не пойму, чего больше хочется — петь или плакать! — искренне оживился первый секретарь.
— Петь, и только петь! — сказал Анатолий Петрович. — А значит, хоть режьте меня, но холостым не поеду!
— Вот чёрт! А на ком жениться-то решил, если не секрет?
— Да есть одна особа на примете! Вы её должны знать...
— Это, случайно, не новый ли агрохимик?..
— Агрохимик, агрохимик...
— Так она же совсем недавно к нам в район приехала! Когда только успел девку окрутить? Ну точно — наш пострел везде поспел!
— Товарищ первый секретарь, какая вам разница? Или вы уже передумали насчёт моего директорства?
Михаил Викторович хотел о чём-то ещё спросить Анатолия Петровича, но, резко повернувшись к окну, выходящему на улицу, немного помолчал и сказал задумчиво, скорей себе, чем ему:
— Время не терпит: капуста зарастает, картофель сохнет, а тут ещё на носу сенозаготовка! Да уже и к уборочной надо готовиться!
И, словно находился один в кабинете, отрешённо взял одну из многочисленных телефонных трубок и кому-то в неё строго сказал:
— Марья Ивановна, сегодня, сразу после обеда к вам зайдёт один наш уважаемый товарищ, надо его сочетать браком с... забыл, как звать её, в общем, сами увидите. И чтоб никаких там проволочек... Вам ясно?
И, видимо, услышав утвердительный ответ, со светлой улыбкой, озарившей лицо, на котором как-то стразу разгладились морщины, положил трубку:
— Ну, давай, Анатолий Петрович, ещё раз женись, может быть, тебе, наконец, и в любви, как в работе, повезёт, ведь жизнь, что тельняшка, то белая, то синяя... Но чтоб завтра же с утра сел на совхоз, все необходимые бумаги о переводе без тебя согласуют с кем надо и сделают, ты только заявление об увольнении с прежней работы напиши!
— Виктор Петрович, пока вы разговаривали по телефону, у меня созрела ещё одна просьба, и заключается она в том, чтобы вы дали распоряжение нашему начальнику управления сельского хозяйства Паку производственный план на следующий год утвердить именно тот, какой я представлю со всеми необходимыми экономическими расчётами и пояснительными записками. В общем, план будет спущен не сверху, а обоснованно предложен, так сказать, снизу, откуда, как ни крути, как ни верти, всегда виднее и сегодняшнее, и будущее. Договорились?
— Подожди со своим “договорились”! Ты сначала толком поясни, что это району в конечном результате даст?!
— Как что!.. Позволит, наконец, хозяйствовать, руководствуясь не волюнтаристским методом, а хозяйственным расчётом, покажет, что в наших суровых климатических условиях спасительно для развития сельского хозяйства, а что, наоборот, губительно. Работать не на ощупь, вслепую, а зряче — только и всего!
— Теперь понятно! Но смотри! Если твой план не удастся, то мне точно башки не сносить, да и тебе тоже!
— Поживём — увидим!
— Да иди уж!
Вышел Анатолий Петрович на улицу в таком состоянии, как будто его из полымя да в ледяную прорубь бросили. Но коль назвался груздем, то надо было лезть в кузов, причём без сомнения и страха, как нырнуть со скалы в любимую морскую пучину, в которой всякий отпуск он находил такое отдохновение для души, которое позволяло не только осмыслить жизнь до мелочей, но и вершить её без оглядки!
А июньское солнце полыхало в синих бездонных небесах с такой силой, так ослепительно, что от взгляда на него в глазах расходились радужные круги, и только сощурив их, можно было, да и то расплывчато, видеть, как золотистые лучи исходят от светила не сплошным потоком, а длинными, до самой земли световыми пучками, чем-то похожими на перевязанные суслоны пшеницы. С многоводной, чистоструйной Лены лёгкий ветерок, по-мальчишески ероша на голове волосы, нёс живительную прохладу, которую хотелось вдыхать полной грудью, явно чувствуя в душе такой огромный прилив сил, что казалось, ещё немного — и можно будет ворочать горами! Но самое главное — впервые после долгого молчания, которое по воле свыше потребовалось для глубоких поисков самого себя, а потом и для выражения своей души в добрых делах, внезапно, как в срединной юности, снова написались стихи, в которых Анатолий Петрович ещё не любил Марию, влетевшую в его жизнь, как быстрокрылая синица, спасаясь от лютых морозов и диких вьюг в квартирную форточку, но уже почему-то всей душой ненавидя город, который принёс ей столько страданий:
Подъехав к зданию конторы, Анатолий Петрович вышел из машины и направился в свой кабинет не порывисто, как обычно, а не спеша, словно ещё до конца не определился в своём решении по отношению к Марии. Он прошёл по длинному внутреннему глухому коридору, показавшемуся после улицы мрачноватым, больно уж тёмным, и по бетонной лестнице с покрашенными белым суриком металлическими поручнями поднялся на второй этаж. Секретарша Светлана Георгиевна, женщина бальзаковского возраста, высокая, статная, с русыми волосами, туго собранными на затылке в пучок, с голубыми близорукими глазами, при появлении начальника встала и с вопросительно вытянувшимся лицом замерла. Анатолий Петрович на секунду задержал на ней ничего не значащий, прямой взгляд и попросил:
— Будьте добры, пригласите ко мне Марию Васильевну! Срочно!
— Она куда-то вышла!
— Так найдите! Тоже мне проблема!..
В кабинете Анатолий Петрович не сел за стол, а подошёл к окну, из которого открывался вид на дорогу, ведущую к автобусной остановке, и стал, как в то утро, когда увидел идущих вместе своего заместителя и новую работницу, смотреть отстранённо на улицу, словно хотел сравнить первые душевные ощущения к молодой особе с сегодняшними, ставшими стремительно развиваться после недавней ночи то ли любви, то ли страсти, то ли просто желания здорового мужского организма обладать молодым телом приглянувшейся женщины. Ушёл в свои раздумья так глубоко, что даже не расслышал, как скрипнула дверь и вызванная им Мария Васильевна вошла. И только когда она, постояв минуту, другую, решилась деланным кашлем напомнить о себе, Анатолий Петрович, повернулся, поймал её недоумённый взгляд и, продолжая хранить молчание, жестом руки пригласил сесть за стол, а сам стал ходить по кабинету, потом остановился и, нежно улыбнувшись, не отрывая глаз от её красивого лица, как само собой разумеющееся, сказал:
— Мария, понимаешь, мне буквально полчаса назад в райкоме партии неожиданно предложили возглавить совхоз, тот самый, в который мы вчера с инспекцией работы нашего механизированного отряда ездили. По дороге я тебе ещё говорил, насколько крепко душой врос в это хозяйство, поскольку свой трудовой путь семнадцатилетним пареньком в качестве скотника начал именно в нём, когда оно было лишь одним из отделений совхоза “Ленский”, которое на протяжение целых пятнадцати лет возглавлял мой отец. Помня об этом и переживая за то плачевное состояние, в котором он оказался по вине власть предержащих, я не смог отказаться. Но переехать снова из города за более чем сто километров в посёлок жить и трудиться я хотел бы именно с тобой! Поэтому, очень тебя прошу... — тут он вдруг замолчал, словно удивился сам своей смелости в решении такого важного вопроса, как супружество. Но, коль нырнул в реку, то надо было и выныривать, чтобы плыть и плыть по волнам неоглядного жизненного моря, и он, лишь выдохнув, закончил выражать мысль: — Пожалуйста, выходи за меня замуж!
— Как замуж?! — удивилась она.
— Как все небезразличные друг другу люди...
— А разве мы с вами объяснялись на этот счёт?
Анатолий Петрович сделал вид, что не расслышал вопроса, и продолжал своим вопросительным взглядом буквально сверлить Марию! И ей не ничего другого не оставалось, как тихо спросить:
— А подумать можно?
— Конечно!.. Но, увы, не больше часа, ибо после обеда нас с тобой уже будут ожидать в загсе. Да, совсем забыл сказать: если поженимся, то уже завтра утром должны будем ехать...
Тут как-то сразу Мария взяла себя в руки, трезво подумала: “А что за час можно решить? Да ровным счётом ничего! И зачем, когда этот молодой мужчина, действительно, мне нравится, прежде всего, за оправданную самоуверенность...” — и, вздохнув скорей с облегчением, чем с тревогой, глядя в синие глаза Анатолия Петровича, обращённые на неё в ожидании, чуть слышно сказала:
— А я согласна...
— Вот и здорово! Вот и прекрасно! Ты даже не можешь себе представить, как же я глубоко благодарен тебе за понимание!.. А все, скажу так, недоразумения, успевшие случиться между нами, давай как можно скорей забудем, словно их вообще не бывало! Только, надеюсь, ты не будешь возражать, что из-за острой нехватки времени, — после регистрации брака начнём готовиться к переезду, — наш свадебный вечер проведём уже на месте, в совхозном посёлке Нюя, в гостях у моего закадычного друга детства и юности Иннокентия Авдеева?
— Конечно, нет!
Через полчаса они уже расписались в городском загсе, находящемся на первом этаже здания райисполкома. Вручив слегка смущённым молодожёнам свидетельства о браке, заведующая загсом Марья Ивановна, женщина средних лет, полная, с круглым, румяным лицом, делавшимся книзу шире из-за жировых складок, образовавшихся одна над другой на короткой шее, но с такой искренней светлой улыбкой полных, накрашенных ярко губ, что невольно казалась самой её величеством добротой, вручила Марии ещё и талон, дающий право на покупку в местном ювелирном магазине золотого супружеского кольца. Заметив вопросительный взгляд Анатолия Петровича, она несколько сконфуженно, словно оправдываясь, виноватым голосом прошелестела, как газетная бумага, подхваченная свежим, порывистым ветром:
— Извините и не обижайтесь, ибо мужчины, женившиеся во второй раз, лишены права приобретения ещё одного кольца! Такие порядки!..
— Марья Ивановна, я даже и не думал расстраиваться, хотя и в первый раз в сельсовете мне почему-то не выдали положенного “золотого” талона! Зато теперь куплю себе красивую, объёмную печатку, тем более, что давно о ней мечтаю! Да-да! Вот так увидел на курорте у одного важного господина на пальце красиво и весело переливавшуюся в солнечных лучах всеми цветами радуги драгоценность — и душой загорелся!..
Когда вышли на улицу, то Анатолий Петрович предложил:
— Мария, давай-ка после похода в ювелирный магазин зайдём в самый лучший городской ресторан, находящийся в здании гостиницы, чтобы, во-первых, утолить голод, ведь как-никак с самого утра не ели, а во-вторых, выпьем по бокалу сухого вина за наше, надеюсь всем сердцем, счастливое, полное любви и понимания семейное будущее!
— Я согласна!
Ресторанов в городе было несколько. Но Анатолий Петрович привёл Марию в самый ближний к загсу, только что открывшийся, ещё пахнущий свежей краской, центральный, находившийся в здании пятиэтажной гостиницы на первом этаже, фасадом выходящий прямо на полноводную Лену, величественно катившую свои прохладные воды, конечно, не через всю Азию — с юга на север! — но на протяжении более чем трёх с половиной тысяч добрых километров к морю Лаптевых. В просторном зале с эстрадой, на которой по вечерам играл местный вокально-инструментальный ансамбль, почти никого не было. Молодожёны сели за столик, аккуратно накрытый свежей шёлковой скатертью, стоявший у самого окна, большого — чуть ли не во всю бетонную стену! Так что великая сибирская река со скалистыми сопками, поросшими вековыми, могучими лиственницами и меднокорыми соснами с раскидистыми кронами, словно сразу от берега круто взлетающими в небесную синь; с грузовыми и пассажирскими судами, то и дело плывшими, если не вверх, то вниз по течению, звучными гудками приветствуя друг друга, была видна, как на ладони.
Анатолий Петрович сначала попросил подошедшую официантку, высокую девушку с повязанным вокруг талии белом фартуке с оборками по краям, с симпатичным лицом, на котором голубые глаза светились глубокой доброжелательностью и учтивостью, поставить в вазу с водой огромный букет тёмно-бордовых роз, который он по дороге купил в цветочном киоске и подарил коленопреклонённо, несколько артистично, но от души смущённой Марии. Потом, когда она исполнила его просьбу, и стол приобрел праздничный вид, заказал всё, что дорогая супруга выбрала из меню для обоих, а уж потом как бы неожиданно, словно подчиняясь какой-то необъяснимой магнитной силе, вновь посмотрел в витринное стекло, за которым на переднем плане лежал береговой крупнозернистый песок со сверкающими фиолетовыми искрами густо вкрапленной в него пластинчатой слюды. На втором, — разлившись во всю полноводную ширь на добрых два километра, речная лента, совершенно не движимая ни ветром, ни пароходными волнами, влажно отливала синеватой сталью, до того прозрачной, что в ней глубоко, — чуть ли не до самого дна! — отражались перистые, от солнечных лучей снизу розовые, но всё же в основном белые-белые, как первый октябрьский снег, крупные, разных форм и оттенков облака, изредка как бы черкаемые на мгновенье-другое редкими чайками, с криками проносящимися по-над самой рекой, то не без труда взлетая круто вверх, то так стремительно срываясь вниз, что испуганно думалось: “Ну, точно влетят в воду!..” Но они каким-то чудом умудрялись на выходе из пике лишь чиркнуть упругим крылом, как остро наточенным ножом, её зеркальную гладь. На третьем — сразу от противоположного берега круто вверх высоко уходили скалистые сопки, поросшие густым хвойным лесом, от которого до самой середины речного полотна стелились лёгкие светлые тени. А на четвёртом, самом дальнем, враз открывалась бездонная глубина пронзительной синевы небосвода с взошедшим на свою небесную вершину бело-золотым солнцем в ореоле малиново-золотистых лучей, светящих так ослепительно ярко, что человеческий взгляд был не в силах выдержать их напора!
Казалось, что сама матушка природа невольно удивлённо восклицала: “Художники, живописцы, ну, где же вы, где! В какой безвестности запропали?! Скорей хватайте свои холсты, натянутые на подрамники, и масляные краски, устанавливайте на берегу мольберты и, не теряя ни минуты, нет, даже секунды на размышления или того хуже — сомнения, а с ходу, с жару, с пылу пишите с меня свой бессмертный пейзаж, чтобы вслед за временем идти в самую вечность, для чего и дала я вам бесценный дар художника для отображения меня и того сурового времени, в котором вам именно посчастливилось, а не иначе, жить, какие бы страдания не пришлось перенести, какие бы муки не выдалось перетерпеть, тем более, что жизненные лишения только укрепляют веру в свои силы, в свою волю, в своё предназначение земное, способное в полной мере, в конце концов, обратиться в небесное!..”
И всё-таки в тот день Анатолий Петрович лишь глубоко, но без сожаления вздохнув, стал любоваться не Леной, а своей новой женой. И когда они выпили из хрустальных, праздничных бокалов прекрасного грузинского вина за заключённый брак, он мягко взял её тонкие, немного влажные руки, скорей всего, от всё ещё никак не проходящего волнения, поднятого в душе столь знаменательным событием всей её, ещё такой молодой жизни, в свои руки, поднёс к губам, и, не отрывая горящего взгляда от так нравившихся ему бездонных, как небеса, карих глаз с грустинкой, покрыл их лёгкими, но такими жаркими поцелуями, в которых выразил и всю душевную признательность, и вдруг охватившую его мятежную душу светлую, как ясный солнечный восход, оглушающе чистую нежность. Конечно, он ещё не был несказанно счастлив, но с радостью понимал, что у него появился ещё один, очень важный стимул для того, чтобы безоглядно жить каждый день, как последний!.. Дальше молчать было неудобно. И Анатолий Петрович заговорил:
— Мария, меня все последние дни интересует вопрос, который молодые люди обычно задают до заключения брака!
— Но ведь из каждого правила есть исключения! Не правда ли?
— Согласен, есть! Так вот, пожалуйста, моя дражайшая половинка, ты и ответь мне, только искренне, ну, как на духу: какое впечатление я, прежде всего, как человек произвёл на тебя, когда мы встретилась в моём рабочем кабинете вскоре после твоего приезда?
— Противоречивое!.. В то утро, дожидаясь приглашения зайти, чтобы представиться тебе в качестве новоиспеченного агрохимика, я сидела в приёмной. Через тонкую филенчатую дверь был отчётливо слышен твой строгий голос. Так вот, он с каждой минутой всё поднимался и поднимался вверх, пока ни взлетел, гремя небесным громовым раскатом! Почему-то казалось, что каждое твоё слово относилось ко мне! Я даже с тревогой посмотрела на секретаршу. Она, поймав мой встревоженный взгляд, мило улыбнулась и не без иронии сказала:
— Не переживай! Это наш молодой председатель уму-разуму учит своих седовласых заместителей. Видать, в совхозе, из которого он только что приехал, с организацией работы нашего механизированного отряда дела обстоят не на должном уровне! Только и всего!
— Потом в кабинете разом всё стихло! — стала продолжать Мария. — Ив приёмную стали один за другим стали выходить твои заместители с явно озабоченными, сосредоточенными, пунцовыми лицами, на которых читалось, что они сверх своих возможностей нагружены твоими производственными задачами, которые надо решать безотлагательно и в полном объёме! Думаю: “Да, молодой руководитель, однако, ещё тот кремень — такие искры высекает, что от них любое горючее вещество с первого раза вспыхивает!.. Что же со мной-то будет?” А между тем секретарша говорит: “Он один остался — заходи!.. Да будь смелее! Он красивым женщинам, особенно молоденьким, благотворит!..” Ну, я, как перед прыжком в воду, на глубину, вздохнула глубоко несколько раз и приоткрыла дверь. А ты уже, не снижая голоса, с кем-то требовательно говорил по телефону, да так громко, как будто хотел докричаться до человека, находившегося не менее, чем за сто километров. Увидев меня, широко махнул рукой, мол, проходи, садись. Ну, я прошла, присела на самый краешек стула, сижу, дрожу, как осиновый лист! Вот так!
— Ну, а потом? — хитро улыбаясь, явно довольный рассказом Марии, продолжал допытываться Анатолий Петрович.
Вскоре ты собрался снова ехать в дорогой твоей памяти совхоз, видно, не терпелось проверить, как заместители исполнили твои указания. С собой взял только меня, к тому времени уже приступившую к исполнению в полном объёме своих профессиональных обязанностей с применением всех тех знаний, которые получила в институте и на летней практике. Всю дорогу туда и обратно, как бы лихо ты ни управлял машиной, читал мне по памяти стихи Сергея Есенина, такие, как “Письмо к женщине”, “Шаганэ, ты моя, Шаганэ”, “Заметался пожар голубой” и многие другие. Читал с такой проникновенной нежностью, с таким душевным светом, что я невольно подумала: “Надо же, какой начитанный! И, оказывается, совсем не суровый, а очень даже милый, добрый мужчина, от которого исходит столько тепла, что так и хочется в его огромных волнах, как в южном море, купаться и купаться!..” Я уже тогда отдавала себе отчёт, что у тебя очень сложная, неординарная натура, но при этом не могла отделаться от мысли: “Любая женщина будет чувствовать за этим волевым, жадным до жизни человеком, знающим, что ему от неё надо, как за каменной стеной! Конечно, его сильному характеру невозможно не подчиниться, но ведь сила любой женщины в её слабости!..” После этого я уже не могла относиться к тебе, скажу так, без живого интереса!..
— Ну, вот и ладно! Как говорится, извини за прямоту, но не зря же в народе говорят: “Были бы кости, а мясо нарастёт!..” Надеюсь, ты верно понимаешь, к чему я так образно сейчас сказал?
— Думаю, что да!
Вообще Анатолий Петрович к любым танцам относился прохладно. С грехом пополам смог, скорей, как должное, а не как необходимое, с помощью старшей сестры Натальи разучить танго. Но во время этого первого супружеского обеда с Марией вдруг, взглянув загадочно на неё и лукаво улыбнувшись, почему-то вспомнил поселковые молодёжные вечера, которые каждую субботу организовывала завклубом, женщина бальзаковского возраста, светловолосая, с жизнерадостным лицом, всегда старавшаяся одеваться по моде. В клубе — бывшем Божьем Храме, — поскольку он был чрезвычайно высок, в сильные морозы, как бы его ни отапливали при помощи самодельных батарей из водопроводных труб, навешенных вдоль стен под каждым окном, температура не поднималась выше десяти градусов. Всем молодым людям танцевать приходилось в том, в чём они обычно ходят зимой: в шубах, фуфайках и пальто — без опасения, что могут быть неправильно понятыми. От жаркого дыхания в помещении было сумрачно, поскольку свет от нескольких ламп, свисающих с высокого потолка на электрических проводах, словно увязал в сплошном паровом облаке, поднимавшемся вверх...
Однажды молодой Анатолий шутки ради вообще пришёл на вечер в укороченном, но широченном тулупе, в лохматой собачьей шапке с опущенными ушами, надвинутой до самых бровей, и в серых валенках с загнутыми глубоко голенищами, от чего они при движении почти не гнулись и приходилось их как бы переставлять... Со стороны это выглядело уж больно неестественно, даже в определённой степени комично... Едва завклубом переменила пластинку, и по залу, лаская слух, нежа душу, поплыла размеренная, светлая музыка, Анатолий пригласил на танец свою одноклассницу, немного боясь, что будет в своём потешном наряде отвергнут, но она, как ни в чём не бывало, протянула руку... И только старухи в видавших виды меховых шубах, пуховых полинялых шалях с концами, туго повязанными на шеях, не пропускавшие ни одного вечера, сидя на скамейках, стоящих вдоль стен, как подслеповатые куры на насестах, склонились одна к другой, щуря глаза, осуждающе и горячо зашептались, исподволь тыча пальцами в сторону молодого человека, мол, посмотрите, какой отъявленный нахал объявился на вечере.
От воспоминания этого в общем-то ничем не примечательного случая Анатолий Петрович — действительно, неисповедимы пути Господни! — в душе встрепенулся, да так, что вдруг ему неодолимо захотелось танцевать. Резким взмахом руки он тотчас подозвал симпатичную официантку и попросил пригласить директора ресторана. Минут через пять она в белом, накрахмаленном халате, застёгнутом на все пуговицы, отчего её располневшая фигура вырисовывалась особенно рельефно, с высоким колпаком, плотно сидящим на голове, приветливо улыбаясь, подошла к столику и, тепло поздоровавшись, сказала:
— Анатолий Петрович, вы меня приглашали?
— Да!
— Чем могу быть полезна?
— Поскольку музыканты у вас только по вечерам, то сделайте, пожалуйста, для меня, вашего хорошего знакомого, исключение: коль артисты играют исключительно по вечерам, то распорядитесь поставить в магнитофон кассету с записью какого-нибудь итальянского танго на ваш вкус... Да, простите, забыл вам представить мою супругу, с которой мы всего час назад, расписавшись в загсе, стали мужем и женой!
— Какая прелесть! — воскликнула директорша. — Меня величают Александрой Ивановной! А вас, уважаемая молодая особа, как?
— Мария! — тотчас услышала она в ответ и, поздравив молодожёнов со знаменательным в их жизни событием, вежливо удалилась.
Вскоре из динамиков, к немалому удивлению завсегдатаев ресторана, по залу волнами потекла чарующая, светлая музыка. Анатолий Петрович тотчас галантно пригласил Марию на танец, и они на площадке перед эстрадой впервые слились в танго, и так непринуждённо, с таким желанием, как будто им только в душе и жили. И оба, пусть каждый по-своему, но в одном русле вдохновенно думали: “Хорошо бы, если бы и супружеская жизнь, как этот прекрасный танец, сложилась настолько удачно, насколько вообще это возможно на свете между мужчиной и женщиной...”
14
Представлять нового директора управлению совхоза первый секретарь направил свою заведующую сельскохозяйственным отделом Наталью Константиновну Петрову, женщину замужнюю, недавно перешагнувшую тот временной рубеж, после которого говорят: “Баба ягодка опять!..” Она обладала таким сильным романтическим характером, что ни положение в обществе, ни ответственная должность не являлись для неё помехой в удовлетворении порывов страстной души, в том числе относящихся к мужчинам. До перевода в райком, работая директором торговой организации в посёлке речников Пеледуй, она имела продолжительный роман с главным зоотехником местного совхоза. Но на новой работе едва в её поле зрения попал недавно назначенный в совхоз заместителем директора по строительству молодой Анатолий Петрович, как она тотчас, так сказать, положила на него свой пылкий глаз. Как-то зимой приехав в совхоз под предлогом, что ей необходимо ознакомиться с ходом строительства нового коровника в якутском наслеге Натора, попросила директора в качестве сопровождающего отправить с ней своего нового заместителя. Он тотчас подобострастно выразил согласие и дал Иванову соответствующее распоряжение. Тот его без лишних слов принял к исполнению. Было решено ехать на закреплённом приказом директора за строительным отделом стареньком самосвале, видавшем многочисленные, в том числе и печальные виды за десять лет своей службы в условиях Севера, порой становившихся и вовсе невыносимыми.
День выдался замечательный: ядрёный мороз выморозил высокое небо до звенящей синевы, солнечные лучи так щедро заливали скованную льдами Лену, что слежавшийся колючий снег сверкал чернёным серебром, а светло-голубые льдины торосов, вставшие во время ледостава на ребро, сияли световыми радужными вспышками-всполохами, своей яркой красотой изумляя и радуя взгляд. От высокого берега, поросшего смешанным лесом, среди которого на сером фоне лиственных деревьев выделялись своей тёмно-зелёной хвоей высоченные, в два обхвата, лиственницы и ели, чуть ли не до середины реки стелились длинные, языкастые фиолетовые тени, а величественные сосны, растущие на противоположном берегу, озарённые солнцем, горели яркой медью мощных стволов, словно церковная купольная позолота.
Но больше всего впечатлял многокилометровый, в один взгляд неохватный, белый-белый, как рассыпчатый сахар-песок, речной простор с висящими в ледяном воздухе по-над крутыми, обрывистыми берегами редкими, лёгкими, белесыми облаками-туманами. И сколько бы Анатолий Петрович ни всматривался в окружную даль, его острый взгляд не выхватывал ни одного живого существа, и если бы не стая чёрных ворон, слетевшая с тополей и накинувшаяся на труп какого-то животного, не устоявшего перед напором жестокого якутского мороза и теперь падалью лежавшего на колком снегу, у самого ледового среза, то могло бы показаться, что время и в самом деле остановилось.
Когда самосвал, преодолев мёрзлую речную ширь, стал, натужно гудя двигателем, взбираться на крутолобый берег, Анатолий Петрович вдруг почувствовал, что его бедро слегка сжала горячая рука Натальи Константиновны. Он понял намёк высокого начальства и тотчас стыдливо посмотрел на водителя Егора, эвенка, но тот невозмутимо, лишь сузив и без того узкие глаза-щёлочки, управлял автомашиной. Анатолий Петрович посчитал самым благоразумным поступком в данной ситуации сделать вид, что ничего особенного не произошло, и даже не повернулся к романтичной женщине. Однако трезво подумал: “Не зря говорят, что эта высокопоставленная женщина явно не промах... Вот и на меня обратила своё более чем понятное внимание! Интересно, чем же это обернётся? Впрочем, время, как всегда, покажет...”
И оно действительно не заставило себя долго ждать. Буквально спустя неделю через директорского секретаря ему передали, что в ближайшую пятницу к пяти часам вечера его вызывает начальник отдела сельского хозяйства райкома партии. А вот с какой важной целью, словно забыли или специально не захотели предупредить. Анатолий Петрович, хотя смутно уже догадываясь зачем он срочно потребовался в этот раз высокому начальству, однако на всякий случай подготовил подробную записку о ходе строительства всех совхозных объектов, включая и коровник в Наторе, и точно к назначенному времени прибыл в райком.
Кабинет Петровой находился на недавно надстроенном четвёртом этаже, куда с третьего вела крутая, прямая, без площадки, железная лестница с мраморными ступенями и деревянными, отполированными и покрашенными под орех перилами. Постучав в высокую дверь и услышав важное: “Заходите!” — он вошёл в кабинет, в котором прежде ни разу не был. И с интересом окинул его быстрым взглядом. Помещение было сравнительно небольшим, прямоугольным, но свободно вмещающим в себя длинный ряд стульев с мягкой обивкой, стоявших вдоль левой стены от двери, а с правой в углу, перед большим окном, украшенным лёгкой, прозрачной тюлью, за тяжёлыми коричневыми шторами стоял холодильник “Минск” и два стола — рабочий и для совещаний. С чисто побеленного высокого потолка свисала трёхрожковая люстра из богемского стекла, которая несмотря на то, что света ранних сумерек явно не хватало для освещения кабинета, ещё не была зажжена. Но ярко горела настольная лампа под розовым, шёлковым абажуром, в свете которой Наталья Константиновна просматривала какие-то служебные бумаги.
К вошедшему и скромно поздоровавшемуся Анатолию Петровичу она, деланно сухо ответив на приветствие, не вышла навстречу, словно давая понять, кто в кабинете хозяин, а, слегка улыбнувшись накрашенными полными губами, пригласила сесть за стол. Но молодой строитель, словно принимая вызов, занял один из стульев у самой двери. Положил ногу на ногу, достал из папки докладную записку и устремил на начальника отдела вопросительный взгляд, твёрдо говорящий: “Вы меня вызывали — я прибыл! Готов к докладу и исполнению дальнейших указаний!..” Вдруг без стука дверь распахнулась и в кабинет запросто заглянула пожилая женщина, одетая в длинный синий халат, с ведром и шваброй в руках. Увидев её, Наталья Константиновна тотчас довольно вежливо, но с заметным волнением в бархатном голосе сказала:
— Степанида Ивановна, я ещё задержусь... Можете идти домой!
— А как же уборка? — спросила уборщица.
— В понедельник наведёте порядок! Хорошо?
— Как прикажете! — с готовностью ответила женщина, но прежде чем уйти, как-то многозначительно посмотрела на Анатолия Петровича.
Едва дверь закрылась, Наталья Константиновна быстро заперла её на ключ. И когда повернулась, то молодой строитель увидел перед собой совершенно другую женщину, ибо она не только одарила его улыбкой, исполненной открытости и тепла, но и томным взглядом женщины, страшно соскучившейся по мужской ласке. Но сдерживая свой страстный порыв, она нарочито медленно открыла холодильник и бесцеремонно перейдя на “ты”, учтиво спросила:
— Анатолий, что будешь пить — вино или шампанское?
— Вообще-то в том положении, в котором я оказался, лучше бы выпить водочки, но коли её нет, то с удовольствием выпью немного сухого вина! Только, вот глупый, всё никак не могу понять, по какому это такому важному случаю, ведь даже календарных праздников что-то и в самое ближайшее время не предвидится?
— Действительно, глупый! — игриво ответила Наталья Константиновна. — Неужели до сих пор не понял, что праздники — это не только те дни, что отмечены красными цифрами в календаре, но и другие, которые люди устраивают себе сами. И поверь мне, знающей женщине, они чаще всего бываю важнее и солнечней тех, что установлены законом. Ответь, разве новое, более близкое знакомство двух людей — не повод, чтобы выпить по бокалу-другому?
— Согласен, повод! Но при условии, что эти люди друг другу совсем не случайно близки духовно! Иначе, к сожалению, можно будет с утра до вечера, через день да каждый день гулять!
— А ты, Анатолий, не такой уж и простой, каким можешь показаться на первый взгляд! — заметила Наталья Константиновна, передавая ему бутылку шампанского. — Открой, пожалуйста!
— Хорошо! Но ответьте, быть непростым — это плохо или хорошо?
— Кому как!
— А лично для вас?
— Для меня? По крайней мере, интересно!
Когда они выпили по бокалу, Наталья Константиновна предложила повторить, но Анатолий Петрович наотрез отказался, сославшись на немалый путь назад в совхоз. Но тотчас был остановлен женским, не терпящим возражений вопросом: “А если я попрошу тебя остаться, останешься?” Он был припёрт к стенке без права отмолчаться. И в кабинете, освещённом только светом настольной лампы, Анатолий Петрович, прежде чем ответить, сквозь лёгкий сине-золотой сумрак оценивающе посмотрел на свою начальницу и отметил, что она, всё ещё сохраняющая следы явной привлекательности, тем не менее, из-за пусть небольшого, но всё же избыточного веса не отвечала вполне его мужскому вкусу. Никогда прежде не изменявший своему жёсткому правилу разделять постель только с женщинами, чьей красотой пылко восхищался, он теперь должен был или остаться собой, или переступить через порог, за которым его дальнейшая сексуальная жизнь могла сложиться, как угодно. И всё же он не отказал женщине, к которой был совершенно равнодушен.
Испугался, что она может сломать так удачно начавшуюся его начальническую карьеру? Нет, поскольку он уже настолько высоко зарекомендовал себя как перспективный руководитель, что входил в кадровую десятку самого первого секретаря и, скорей, сам мог бы доставить немало неприятностей начальнику отдела... Просто, живя со своей женой, как кошка с собакой, когда всё чаще хочется в ссоре бросить ей в лицо слова райкинского монолога “Закрой рот, дура! Я всё сказал!..”, он стал к чужим женщинам относиться, исходя из поговорки “Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало...” Но одно переступить через себя мысленно, и совершенно другое — физически. Тем не менее, спокойно смотря в глаза Наталье Константиновне, он уточнил:
— А как вы себе это представляете? Ведь, насколько мне известно, состоите в браке? Или к какой-нибудь вашей подруге пойдём в гости?
— Можно и к подруге! Но мой муж, работающий главным охотоведом государственного пушного хозяйства, на две недели уехал с инспекцией таёжных промыслов. Вот ко мне на квартиру где-то через час и приходи.
И назвала адрес.
Дом, в котором жила Петрова, оказался самым большим в городе — пятиэтажный, с шестью подъездами, покрашенный в светло-розовый цвет, только прошлой осенью сданный в эксплуатацию, ещё не огороженный, но уже с оборудованный детской площадкой со всеми игровыми строениями: песочницами, грибками, горками-катками и т. д. По дороге к нему в заметно сгустившихся сине-фиолетовых сумерках, выше к небу становящихся совершенно чёрными, от чего загорающиеся звёзды казались ещё ярче, ещё выразительней, Анатолия Петровича всё никак не покидала упрямая мысль о том, каким же таким действенным образом он будет ломать себя, неволить свою упрямую, волевую душу Ну, действительно, как?! И вдруг его осенило: “Надо просто, словно хороший артист, сыграть роль любовника, только в спектакле по имени “жизнь”. Если другие люди могут на театральной сцене или на съёмочной площадке перевоплощаться в другой, иной раз даже в чуждый их сознанию образ настолько, что начинаешь верить не только их слезам радости и горя, но и горячим монологам, то почему это не смогу сделать я? Ведь по сути, хороший руководитель в определённой мере тот же актёр, причем самого сложного плана — психологического!
Едва он позвонил, как почти сразу дверь открыла Наталья Константиновна, одетая лишь в китайский шёлковый, настолько прозрачный халат, что сквозь него ясно и потому ещё более волнующе было видно матовое тело и розовые соски полных грудей. Глаза её лучились светом сбывшейся надежды, магнитом притягивали к себе. Не говоря ни слова, лишь порывисто, тяжело дыша, Анатолий Петрович прямо на пол сбросил дублёнку с ондатровой шапкой — и подхватил на свои сильные руки женщину, страстно желавшую его грубой мужской ласки, только успевшую томно охнуть, и ураганным ветром понёс её в спальню. Но роль страстного любовника ему пришлось играть лишь в самом начале импровизированного им самим первого акта сочиняемой в творческой голове пьесы, ибо от того счастья пылкой близости, которое исходило от партнёрши, он неожиданно для себя почувствовал, что, словно солнечная батарея, заряжается желанием сделать её ещё счастливей, ещё удовлетворённей — и становился неутомимым...
Только в понедельник рано утром, когда ещё на улице стояла мёрзлая, густая, почти непроглядная темень, в которой свернувшийся от стужи воздух фосфорно светился, словно рассыпался на миллионы микроскопических искр, он покинул квартиру, ставшую для него на целых двое суток раем не раем, но в любом случае — не адом. Угрызения совести если и отягощали душу, то не настолько сильно, чтобы жалеть, по сути, о предательстве своих устоявшихся принципов по строгому отношению к чужим женщинам. Он даже наивно считал и верил, что за непростое насилие над самим собой заслужил какой-то необычной награды, и если небесам будет угодно, то они рано или поздно, но обязательно хоть как-нибудь вознаградят его.
И вот теперь по пыльной и длинной дороге, трясясь на заднем сиденье райкомовского “уазика”, он пронзительно, до внезапной, острой боли в сердце неожиданно понял, что рядом с ним и в самом деле сидит словно сошедшая к нему по воле свыше, его новая жена с так почему-то нравившимся ему звонким именем Мария! И Анатолий Петрович с глубокой нежностью ещё крепче сжал руку молоденькой супруги. А когда она, укачавшись на многочисленных песчаных ухабах от долгой езды, ненадолго задремала, невольно уронив свою прелестную головку на его сильное плечо, он обнял её хрупкие, точёные плечи и попросил водителя хоть немного сбавить скорость.
Наталья Константиновна тотчас вопросительно обернулась и, то ли от всё никак не проходящей ревности, то ли недовольная тем, что новоиспечённый директор, как своим, командует райкомовским водителем, строго посмотрела на Анатолия Петровича, но, словно споткнувшись об его умиротворенную улыбку, решила промолчать. Тем более, она не могла со всей ответственностью не понимать, какими непростыми мыслями он должен быть теперь обуреваем по самому высшему счёту, ведь то, что ожидало его в разваленном совхозе, кроме как добровольной каторгой, назвать чем-нибудь другим было бы крайне несправедливо.
Страшило не то, что совхоз лежал, как загнанная, сдыхающая лошадь на боку, а что симпатичный ей молодой человек, согласившись возглавить его, по сути, отрезал себе все пути, кроме одного — вперёд и только вперед! — с чётким осознанием того, что или грудь в крестах, или голова в кустах! Ведь то, что не удалось сделать четверым умудренным жизненным и производственным опытом матёрым руководителям, намного старше него, должен совершить он, прежде имевший лишь начальственный опыт в трудовых коллективах в пять, если не десять раз меньших по объёму производства, чем совхозный. Ситуация многократно усложнялась ещё и тем, что из пяти отделений четыре были чисто национальные — якутские, в которых трудились люди, выросшие на своих древних обычаях и самобытной, веками формировавшейся культуре. Выучившие, по сути, чужой язык, тем не менее, они в основном продолжали мыслить и воспринимать жизнь, как их далёкие предки, оставаясь в душе детьми своего народа, а он, молодой, амбиционный руководитель, был, есть и будет до конца дней своих до мозга костей русским!..
Тут Наталье Константиновне вспомнился очень курьёзный случай, произошедший как раз в национальном, самом большом отделении совхоза “Беченчинском”, находившимся в ста километрах от центральной усадьбы, в бескрайней звериной да птичьей тайге. И она решила рассказать о нём Анатолию Петровичу: “Мороз прошлой осенью ударил на редкость рано — в самом конце сентября. Не заставил себя долго ждать и снегопад, да такой обильный, что за ночь засыпал полутораметровым слоем все поля, похоронив до конца не убранную капусту. И вот вместо того, чтобы хоть какое-то количество ценной продукции спасти, поставить на зимнее содержание крупный рогатый скот, всё мужское население, как по команде, вместе с управляющим, быстро снарядившись, подстёгиваемое древним охотничьим инстинктом, отправилось в тайгу промышлять пушного зверя. В результате таких, ну, совсем не предвиденных обстоятельств, райкому совместно с управлением сельского хозяйства пришлось самим спешно заниматься организацией всего производственного процесса, вплоть до завоза из других отделений совхоза скотников, трактористов и слесарей! Даже ставить обратно на фундамент упавшую от резкого ветрового порыва высоченную дымовую трубу центральной котельной!”
— Ну, что скажешь на это?! — тотчас, закончив рассказывать, с нескрываемым интересом спросила она Анатолия Петровича.
— Только одно: “Умный в гору не пойдёт! Умный гору обойдёт!..”
— Что-то больно уж неопределённо! Да и ну, совсем не ново! Больно уж как-то избито... Ближе к сути вопроса можешь?
— Да вроде ближе и некуда!.. Впрочем... Дело в том, что я с детских лет рос среди якутов. До сих пор нахожусь в крепких дружеских отношениях со многими из них! Поэтому немало чего из якутской самобытной жизни мне знакомо не из знаменитого народного эпоса “Олонхо” и других замечательных этнографических книг, а пережито по полной, не только с радостью, но и с болью!.. Исходя из всего этого было бы смешно, если бы я, к примеру, стал учить их ещё и деловому русскому языку, а вот трудиться с учётом всё совершенствующейся культуры ведения животноводства и растениеводства обязательно буду Тем более, что якуты очень мозговитый, любознательный народ, всё новое они схватывают буквально на лету!.. Но опять же работать с ними надо не революционным путём, а исключительно эволюционным! Ведь не зря же умные люди говорят, что капля — и та камень точит!.. Или я опять привёл неудачно и не к месту набившую оскомину поговорку?
— Нет, — как раз к месту! И ты, Анатолий Петрович, хоть и молодой руководитель, но размышляешь вполне здраво! — добродушно заключила Наталья Константиновна и весь оставшийся путь до самого здания совхозной конторы не проронила ни слова, словно внезапно вздремнула или глубоко ушла куда-то в свои непростые мысли.
Исполняющий обязанности директора совхоза Семён Викторович Бахтин, он же и главный зоотехник, мужчина лет пятидесяти, высокий, поджарый, с заострившимся носом и бегающими, недобрыми карими глазами, встретил представителя райкома и нового директора на крыльце конторы управления. За руку поздоровался с каждым. Пропуская вперёд начальство, пригласил их зайти в помещение управления, предупредительно сказав: “Все специалисты в сборе! Ждут вас!..”
Совхозная контора размещалось в длинном одноэтажном деревянном старом здании под двухскатной шиферной крышей, как бы разделённом капитальными стенами на три части — самую большую, центральную, рубленную из ядрёных сосновых брёвен, в которой находились кабинеты главных специалистов и их отделов, и два брусовых пристроя. Один, меньший, занимал фельдшерский пункт, где оказывалась первая всевозможная медицинская помощь работникам совхоза, и второй — с кабинетами директора, его заместителя и главного бухгалтера.
Представление коллективу нового директора прошло в его довольно просторном кабинете, с двумя окнами, выходящими на чей-то частный огород, густо засаженный разросшимся, со светло-зелёной ботвой картофелем. Вдоль обеих стен стояли вряд стулья, пол был деревянный, сплошь застланный утепленным коричневым, довольно истёртым линолеумом. Напротив рабочего стола, рядом с дверью, обитой чёрным дерматином, солидно возвышался книжный шкаф с остеклёнными дверцами. Освещался директорский кабинет двумя трехрожковыми светильниками отечественного производства, свисавшими с высокого потолка, словно специально побеленного к приезду нового директора и потому сыро пахнущего ещё до конца не просохшей известью.
Пока Наталья Константиновна, представив Анатолия Петровича, чёткой, твёрдой речью ставила перед работниками управления первостепенные производственные задачи, он вглядывался в лица своих заместителей, хотя со многими из них был знаком по недавней совместной работе, когда руководил совхозным строительством, хорошо знал цену их профессиональным и человеческим качествам. И в самом деле, они почти все прежде успели поработать директорами. К примеру, сидевший рядом с Бахтиным главный инженер Дмитрий Сергеевич Ивановский в недавнем прошлом возглавлял подсобное хозяйство в Сальске, а главный агроном Геннадий Васильевич Хохлов — один из подмосковных совхозов. Невольно возникал коварный вопрос: “Почему эти вроде бы профессионалы на возглавляемых ими участках производства до сих пор не проявили своих лучших качеств?..” Не найти на него быстрого, а главное — верного ответа могло значить для очередного директора только одно: стать пятым неудачником.
Едва представитель райкома закончила свою нравоучительную речь, как посчитала свою миссию законченной и, попрощавшись с коллективом, слушавшим её без особого воодушевления, направилась к машине, понимая, что Анатолий Петрович обязательно проводит её. Но прежде чем последовать за начальством, он объявил перерыв на десять минут, сообщив, что после него проведёт производственное совещание. Уже сидя в машине, Наталья Константиновна, словно вдруг вспомнив о чём-то очень для неё важном, вышла и, как только новый директор, уже тепло попрощавшийся с ней, быстро подошёл, скорей с тревогой, чем с жалостью посмотрела ему в сосредоточенные глаза и по-дружески, заметно дрогнувшим голосом, глубоко вздохнув, произнесла:
— Анатолий Петрович, я за тебя очень переживаю! Ты видел, какие матёрые волки — твои заместители! Но больше всего остерегайся Бахтина, ибо скажу тебе по секрету, что у меня уже скопилась целая папка его доносов на двух последних директоров. Он спит и видит лишь себя во главе совхоза. Я перехватила взгляд, которым он смотрел на тебя. Так вот, кроме зависти и ненависти я ничего в нём не прочитала!..
— Дорогая Наталья Константиновна, я до глубины души тронут вашей заботой о моем сегодняшнем и будущем. Конечно, я по системе Зодиака не лев, не козерог, а всего лишь рыба. Но поверьте, далеко не окунь... Месяца через два приезжайте с инспекцией, и если, ознакомившись с ходом производства, не скажете, что я — рыба-меч, мне действительно нечего делать в этом совхозе, да и не только в нём!..
— Ну, в любом случае, держись! Сразу дай им понять, что ты пришёл надолго, а главное — не с пустой головой!..
— Постараюсь!
— До встречи, меч-рыба! — и Наталья Константиновна, обнажив белые, слегка влажные зубы, на прощанье игриво улыбнулась.
15
Новый директор, несмотря на свою молодость, относился к той категории руководителей, которые не тратят времени на выяснение отношений со своими подчинёнными, кроме тех, которые только начали свой трудовой путь, но действительно перспективные. Он сразу задавал такой темп работы, который был необходим для выполнения общих поставленных задач. Уже через месяц проявлялись способности каждого из заместителей. Тех, которые в полной мере справлялись со своими обязанностями, он всячески поощрял, в первую очередь, финансово, а других приглашал к себе в кабинет, где, щадя их самолюбие, с глазу на глаз, вежливо предлагал перейти на другую, менее сложную и ответственную работу или вообще уволиться по собственному желанию. И всегда, при любом состоянии духа находил в себе силы и мудрость делать это так убедительно, что редко когда оставался непонятым...
Вернувшись в кабинет, он тотчас спросил:
— Кто является управляющим центрального отделения?
— Я, Дмитрий Иванович Козлов! — встав, представился мужчина лет сорока пяти, среднего роста, крепко сбитый, с твёрдым взглядом серых небольших глаз, с волнообразно зачёсанными назад чёрными, как смоль, густыми волосами, одетый в потёртый синий пиджак, в такие же видавшие виды тёмно-синие брюки и, несмотря на установившуюся жаркую погоду, обутый в изрядно сбитые кирзовые сапоги.
— Очень приятно! — спокойно сказал Анатолий Петрович и, ещё раз оглядев неопрятно одетого управляющего, задал ему вопрос:
— Объясните, пожалуйста, как вы могли позволить капусте зарасти непролазными сорняками, тем самым приостановив её рост не менее, чем на полмесяца, а это значит, что за оставшееся время до её уборки она едва ли успеет налиться сполна, если даже в ближайшее время и будет быстро прополота и щедро, но в пределах необходимого, подкормлена всеми необходимыми минеральными удобрениями?
— Понимаете, я приступил к выполнению своих непосредственных обязанностей всего месяц назад и единственное, что за это небольшое время мне удалось сделать, так это создать из десяти женщин-полеводов звено, которое в настоящее время и занимается прополкой.
— А какая общая численность вашего отделения?
— Почти сто пятьдесят человек!
— Дмитрий Иванович, а вам не кажется, что из такого большого штата выделить для спасения на ваших глазах погибающей капусты всего десять работниц ничем иным, как, мягко говоря, халатным отношением к исполнению своих прямых обязанностей назвать нельзя?
— Может, и так! — вспыхнув сухим, скуластым лицом, с тонкими, почти бескровными губами, ответил на директорское суровое замечание управляющий и стал горячо оправдываться. — Только ведь на носу — сенокос, и я не мог все силы не бросить на подготовку к нему! И потом, я неоднократно писал на имя главного агронома и исполняющего обязанности директора Бахтина докладные, в которых обстоятельно просил, даже требовал выделить на прополку дополнительных работников! Тем не менее отделению не была оказана помощь, хотя мне известно, что ежегодно для прополки капусты наши шефы — такие, как Мурбайская геологическая экспедиция, согласно двухстороннему договору, должны на весь летний период командировать несколько десятков своих сотрудников!
— С вами, Дмитрий Иванович, всё ясно! Садитесь! — хлёстким и крайне недовольным голосом произнёс Анатолий Петрович.
И устремил взыскательный взгляд на главного агронома, единственного заместителя, который был всего лишь на два-три года старше него:
— А вы, Геннадий Васильевич, что скажете? По крайней мере, чем объясните своё бездействие, хотя, согласен, тоже совсем недавно возглавили полеводческую службу?
— Объясню тем, что не в моих правилах прыгать через голову! — начал почему-то сразу говорить вызывающе громко главный агроном. — Вести переговоры с начальником экспедиции — не моя прерогатива, а в нашем случае — исполняющего обязанности директор совхоза!
И, хмуро сдвинув белесые, словно выжженные полевым знойным солнцем широкие брови, замолчал, как будто, прилетев с другой планеты на минуту-другую, собрался улетать обратно...
“А главный агроном, видать, фрукт ещё тот! И, к сожалению, именно под его началом, по крайней мере, некоторое время придётся в качестве рядового агронома работать моей жене! Н-да!..” — грустно подумал Анатолий Петрович. И уже было хотел поднять Бахтина, но прекрасно понимая, что тот специально для того, чтобы вся вина за погибающую капусту легла на загулявшего бывшего директора, вдруг не стал это делать, ибо справедливо посчитал, что нет смысла толочь в ступе воду!.. Но всё-таки задал ему вопрос:
— Семён Викторович, не назовёте ли вы мне численность работников, включая меня, управления совхоза со всеми обслуживающими — ремонтными, строительными, лесозаготовительными и гаражными — службами?
— Не менее ста двадцати человек, Анатолий Петрович!
Серьёзная сила! А вкупе с центральным отделением и вообще огромная! Горы можно ворочать! Да какие!.. — и тоном, не терпящим какого-либо возражения, рубя, как шашкой лозы, каждое слово, сурово продолжил: — С завтрашнего дня управляющему центральным отделением и моим заместителям, конечно, за исключением скотников-пастухов и доярок, работников всех служб вывести с самого утра на прополку! В связи с этим начальнику отдела кадров подготовить соответствующий приказ и через полчаса, — не позже! — занести его мне на подпись!
— А реплику можно? — злорадно и нагло улыбаясь, с самодовольным видом оглядев всех присутствующих на совещании коллег, напыщенный, как хорошо откормленный гусь, спросил Бахтин.
— Валяйте, Семён Викторович! — в душе уже еле сдерживая себя, чтобы не ответить своему заместителю, как он того заслуживает, но все же более или менее спокойно разрешил Анатолий Петрович.
— Значит, словно в сорок первом году, когда фашистские войска стремительно приближались к столице, мы, образно говоря, заколотим двери конторы и все окна досками крест-накрест, да ещё и напишем плакат, что все ушли на фронт? Я правильно понимаю?
— Если вам это в самом деле придаст силы и вдохновения, чтобы прополоть хотя бы половину от того, что я постараюсь сделать, то можете на самом деле заколачивать двери и писать свой плакат!
— А что, вы сами тоже выйдете в поле? — удивился Бахтин.
— Обязательно! Причём в первых рядах!
После такого ответа главному зоотехнику ничего не оставалось, как наглухо замолчать и, нервно сев, закинуть ногу на ногу А Анатолий Петрович уже более мягким голосом снова спросил:
— Ещё какие-нибудь реплики есть? Или даже предложения?
Но поскольку после директорского твёрдого заявления, не терпящего возражения, о выходе на прополку в кабинете повисла глубокая тишина, Анатолий Петрович, в душе почти успокоившись, сказал:
— Ну, если больше никто не желает высказаться, то на этом совещание объявляю законченным! Все, кроме коменданта и председателя профсоюзного комитета свободны, верней, должны до конца рабочего дня провести в трудовых коллективах разъяснительную работу о важности спасения погибающей капусты. И предупреждаю, что, не приведи Бог, если хоть один находящийся у вас в подчинении человек без уважительных причин посмеет не выполнить мой приказ!..
Председатель профсоюзного комитета Григорий Николаевич Авдеев был мужчина пенсионного возраста, полный, с “пивным” животом, с обрюзгшим синеватым лицом, на котором, заплывшие жиром тёмные глаза выражали лишь психологическую усталость. И не случайно, ибо был он большим любителем гульнуть по любому мало-мальски значимому случаю, за что и поплатился увольнением с прежней руководящей должности, на которой проработал не один десяток лет в местном сельпо. А сидящая рядом с ним комендант управления Дина Степановна Яшина, женщина пятидесяти лет, высокая, с пышной грудью, как у дородной хохлушки, с круглыми, удивительно синими глазами, которым чёрные подковки бровей придавали выражение строгости, покорно ждала, что же ей скажет не по возрасту суровый, в чём она только что убедилась, директор...
Но Анатолий Петрович не торопился с разговором, словно забыл, зачем попросил остаться ответственных работников совхоза. На самом же деле он все ещё не мог до конца унять душевный внутренний взрыв, вызванный самым настоящим преступным бездействием Бахтина, да и Хохлова тоже. Подумать только! Эти люди, получая немалую государственную зарплату, пустили на самотёк организацию прополки тридцати гектаров пашни, засаженной ценной, так необходимой для обеспечения работников алмазодобывающей отрасли сельхозпродукцией, ожидаемый урожай которой даже по самым скромным подсчётам мог составлять не менее тысячи тонн! А ведь это ещё и немалые деньги, значительная часть которых должна быть выплачена рабочим в виде зарплаты! “Кстати, — подумал директор, — надо, не откладывая в долгий ящик, узнать у главного бухгалтера, как обстоят дела с её выдачей”. И наконец, внешне вполне успокоившись, он заговорил:
— Мне известно, что бывший директор для своего проживания построил на берегу Лены самый настоящий особняк. Я ни в коей мере не собираюсь его судить, но прежде, чем принять нужное мне решение, скажите, пожалуйста, Иван Петрович Викторов, тот самый ветеран, потерявший на войне руку, который, даже уйдя на заслуженный отдых, продолжал многие годы летом не просто возглавлять сенокосное звено, но ещё и мастерски управляться с конной косилкой, неутомимо скашивая траву, всё так же живёт в старом доме вместе с многочисленными семьями старшей дочери и внука, работающими в нашем совхозе?
— А где же ему ещё жить? Ведь с того времени, когда вас, Анатолий Петрович, забрали в район, для рабочих не было построено ни одной квартиры! — печально ответил Григорий Николаевич.
— Обидно! Но жизнь продолжается — и то, какой она будет, во многом зависит от нас! А с особняком давайте поступим так: вместо меня в него въедет со своей семьей, верней, всеми семействами уважаемый ветеран. Думаю, это будет в высшей мере справедливо!
— А как же вы?! — удивлённо спросила молодого директора Дина Степановна. — Где жить будете, ведь не одни — с женой?!
— Всего год назад, когда я заканчивал работать прорабом, в многосемейном доме на улице Лесной одна квартира была оставлена под небольшую гостиницу. Она, случайно, не заселена?
— Нет! Но там ведь всего две небольшие комнатки и крохотная кухня!
— Дина Степановна, а нам с женой в настоящее время и такой площади больше, чем надо! Или народная поговорка, что влюблённым и в шалаше — рай, потеряла в наше далеко не романтическое время актуальность? Надеюсь, что нет! А коль так, то на этом и закончим квартирный разговор! Или у профсоюза есть возражения?
— Что вы, Анатолий Петрович! Как говорится, хозяин — барин!..
— Тогда я чисто по-человечески попрошу вас, Дина Степановна, мою жену с вещами на своей машине, а я знаю, что у вас для обслуживания хозяйственных нужд есть бортовой “уазик”, подвезти к гостинице и помочь молодой женщине заселиться. Также передайте ей, что часа через два, максимум, три я подъеду. Хорошо?
— Конечно!
Когда дверь за комендантом закрылась, председатель профсоюзного комитета, прежде чем покинуть директорский кабинет, вдруг, вытерев носовым платком выступивший на лбу пот, произнёс:
— Анатолий Петрович, я прожил немалую жизнь, многое повидал, пережил, перевидел всяких руководителей и должен вам сказать, что, мне думается, на вас прервётся директорская чехарда.
— Это почему же?
— Да хотя бы потому, что первый же день своей работы во главе совхоза вы начали с заботы о простых, но заслуженных людях!
— Спасибо за ваш проницательный ум! Но, смею вас заверить, что так будет всегда, пока я буду возглавлять совхоз! Поэтому убедительно прошу вас, Григорий Николаевич, в список нуждающихся в достойном жилье поставить мою семью последней! — заметив, что профсоюзный, убелённый сединой лидер хотел ему что-то возразить, тотчас твёрдо добавил: — И это моё решение окончательное! Обсуждению не полежит! Больше не смею вас задерживать! Напоследок хочу нам с вами искренне, так сказать, от души пожелать успехов в совместной работе!
— Охотно присоединяюсь к вашим добрым словам!
Едва за освобождённым профсоюзным лидером закрылась дверь, Анатолий Петрович, зная по своему опыту, что руководитель, если хочет добиться стабильно ритмичной работы предприятия, должен, в первую очередь, так сказать, “танцевать” от гаража и, конечно, от бухгалтерии, тотчас по внутренней связи попросил зайти главного бухгалтера. Это была женщина, казашка, не старше тридцати лет, но всё ещё не замужем, статная, с фигурой, словно выточенной, с полной, высокой грудью, с несколько узковатыми по-азиатски, но такими выразительными голубыми глазами, что они придавали всему лицу с правильными чертами удивительную прелесть и обаяние, то самое, которое заставляет мужчин оборачиваться и долго смотреть вслед с саднящим сердце восклицанием: “Какая женщина! Но, увы, не моя!..” Одета она была в строгий чёрный костюм, плотно облегавший стройную фигуру, её чёрные лакированные туфли на высоких каблуках в дневном свете матово поблёскивали. Скромно зайдя в кабинет, она села на крайний стул, у самой двери, подобрав стройные ноги, а руки с длинными, музыкальными пальцами крестообразно сложила на круглых коленях. И на вопросительный пронизывающий взгляд директора несколько сконфуженно произнесла:
— Слушаю, вас, Анатолий Петрович!
— Алла Сергеевна, ответьте, как у нас обстоят дела с выдачей заработной платы и со сдачей материальных отчётов вообще?
— И то, и другое — неважно!
— Конкретно!
Можно и так! Задолженность по зарплате к настоящему времени уже составляет более двух месяцев. На расчётном счету — ни копейки. Отчёты руководителями среднего звена, за небольшим исключением, в чётко установленный срок не сдаются. Значит, возглавляемая мной бухгалтерия не в состоянии в полном объёме свести и сдать баланс в вышестоящую организацию. Кроме того, рабочие табели и наряды на сделанные работы составляются с большой задержкой, а ведь без их обработки никакую зарплату не выплатить, если даже в совхозе и были бы деньги!
— А не скажете, почему так с отчётностью из рук вон плохо? Неужели руководители служб не понимают, что своей безответственностью рубят сук, на котором сами же и сидят?
— Понимать-то они понимают, да вот исполнительская дисциплина хромает, можно сказать, как у степной лошади, на все четыре ноги!
— Ладно, мы вместе с вами наведём надлежащий порядок! А вот что делать с пополнением счёта, думать нам с вами крепко надо! Хотя уже и теперь ясно, что без получения в банке кредита нам не обойтись!
— Но его ведь можно получить только под что-то! К примеру, под животноводческую продукцию! Но, к сожалению, план надоя за первое полугодие сорван! Значит, молоко и мясо отпадает!
— Ничего! Если в ближайшее время спасём капусту, — а мы это непременно сделаем! — то я постараюсь договориться с управляющим банка выдать кредит под неё! А пока вы с главным экономистом подготовьте все необходимые расчёты. И ещё! Очень важное! Поскольку в совхозе из пяти отделений в четырёх трудится коренной народ — якуты, то давайте договоримся о том, что пока заработная плата не будет выдана им, работникам управления ни копейки не выплачивать. Ведь не зря же говорят, что рыба гниёт с головы! Вы меня, Алла Сергеевна, поняли?
— Очень даже хорошо!
Оставшиеся два часа до окончания рабочего дня Анатолий Петрович решил посвятить визитам к директору школы и председателю сельсовета. Обоих он хорошо знал. С первым, Иваном Абрамовичем Хорошиловым, познакомился ещё тогда, когда, работая мастером по строительству в леспромхозе, производил в школе капитальный ремонт. Второй, Игорь Сергеевич Моряков, был не кто иной, как третий по счёту бывший директор совхоза, под началом которого ещё два года назад, до своего перевода в район, Анатолий Петрович занимался строительством. Первому визит решил нанести директору школы. По дороге к нему самокритично подумал: “Да, лихо я начал директорство! Закрутил гайки ответственности накрепко! Как бы в строгом, даже суровом спросе со своих специалистов выполнения служебных обязанностей палку не перегнуть!.. Но коль взялся за гуж, то ни в коем случае нельзя дать себе возможности убедиться, что не дюж. А если буду своими подчинёнными правильно понят, а главное — оценён, то на резьбовой виток-другой гайки можно будет и ослабить... Но лишь в том случае, когда сполна буду убеждён, что огромный производственный маховик так раскрутился успешно, что волей-неволей специалисты, чтобы поспевать за ним, станут выдавать на-гора все свои природные и приобретённые способности и знания, причём вполне самостоятельно, то есть без хоть какой-нибудь оглядки на меня... Что и должны были делать с самого начала своей работы в совхозе...”
Ивана Абрамовича он застал в школьном рабочем кабинете. Увидев старого знакомого, тот, сверкнув заметной проплешиной на затылке, встал из-за стола во весь свой двухметровый рост, широко развёл длинные руки совсем не с преподавательскими пальцами, а рабочими — в ссадинах, мелких трещинках, забитых землёй, — и, белозубо улыбаясь, не без радости, с лёгким украинским акцентом произнёс:
— Ба! Кто к нам пожаловал!
И, поздоровавшись за руку с Анатолием Петровичем, пригласил его сесть напротив. С минуту молчаливо разглядывал, словно хотел, в первую очередь, понять, что же изменилось в характере гостя. Потом сказал:
— Наслышан, наслышан, что в твоём лице в нашем совхозе новый директор появился! Очень рад, что именно ты занял это место! Ведь я тебя, может, как никто в посёлке, благодаря моей увлеченности психологией, знаю. В том, что совхоз, как бегемота из болота, сможешь вытащить, даже не сомневаюсь, тем более, говорят, не один приехал, а с новой, весьма и весьма молодой интересной женщиной... А значит, есть кому вдохновлять на производственные свершения! Но что это я друга, как соловья, баснями кормлю... За дружескую встречу выпьем по чашечке кофе или чего-нибудь покрепче, к примеру, хорошего армянского коньяка?
— Спасибо, дорогой! Как-нибудь в другой раз, ибо сегодня времени у меня в обрез! А к тебе я, считай, прямо с дальней дороги приехал за помощью! И шибко надеюсь, что по старой, доброй памяти не откажешь.
— Поверь, всё, что в моих силах, сделаю!
— Так вот. Тебе, наверно, не по слухам известно о заросших напрочь многогектарных капустных посадках в центральном отделении?
— Конечно! Я мимо них, верней, бурьяна, вымахавшего по пояс, и задавившего бедную культуру, каждую субботу на протоку Старицу рыбачить прохожу и с глубоким огорчением думаю: “Руки, как этот бурьян, повыдергивать бы да по башке хорошенько дать всем без исключения совхозным горе-руководителям!..”
— Это без нас сделают! Мои предшественники — тому свидетели... А ты мне, пожалуйста, отправь с завтрашнего утра как можно больше старшеклассников на прополку капусты, понятно, не без оказания со стороны совхоза шефской помощи в виде денег. Надо же тебе на что-то для младшеклассников организовывать зимой горячее питание!
— Всё-то ты, Анатолий Петрович, знаешь! Но поскольку предложение дельное, я его принимаю! Утром жди ребятишек в количестве двадцати-двадцати пяти с учительницей, отвечающей за организацию и проведение летней практики. А деньги когда на счёт школы перечислишь?
— Эх, Иван Абрамович, что ни говори, но своей еврейской хватке ты не изменяешь! Молодец! Куй железо, пока горячо! Но не волнуйся: как только с работой управимся, так сразу же и рассчитаюсь!
— Лады, дорогой, лады!
Однако прежде чем покинуть гостеприимный кабинет, Анатолий Петрович, ещё раз посмотрев на руки товарища, спросил его:
— По-прежнему пополняешь семейный бюджет продажей на рынке выращенного на приусадебном участке завидного картофеля?
— А как иначе! Я ведь на Север приехал не за романтикой, а заработать честным трудом деньги на приобретение в родной Украине достойного жилья. Для этого в кооператив вступил, первый взнос сделал, но надо чётко, согласно договору, следующие оплаты вносить. А с чего? С моей зарплаты? Это нереально, ведь сам должен знать, какая она, пусть и директорская, но всё равно небольшая — едва на жизнь да на заочную учёбу в иркутском институте иностранных языков хватает! Вот и кручусь, как белка в колесе, между школой и огородом!
— Всё верно говоришь! — сказал Анатолий Петрович и не без грусти добавил: — Только смотри, как бы тебе картофель боком не вышел!..
— Это с какой стати?!
— А с той, дорогой товарищ, что в руководстве нашего района один интересный тип появился, рекомендованный самим обкомом, так он считает занятие каким-либо личным трудом, кроме основного, вредным!
— В хрущёвщину возвращаемся?!
— Нет, ответственный, высоко поставленный руководитель откровенно считает, что на основной работе надо трудиться с такой самоотдачей, чтобы о какой-нибудь другой и думать не хотелось! Ладно, я всё-таки побежал, но, как только устроюсь, в гости приглашу! Да было бы неплохо возродить наши вечерние встречи, на которых мы с таким удовольствием рассуждали, даже спорили о литературе и о жизни вообще!
— Так возродим! — сказал Иван Абрамович, но в его грудном, как бы трубном голосе уже не звучали беззаботные нотки...
Хотя солнце уверенно пошло на закат, на улице было так светло, что казалось, день ещё в самом разгаре. Действительно, сильно нагревшийся воздух даже и не думал остывать, зной палил с такой силой, что дышалось с трудом, от нескольких быстрых движений на лбу выступала обильная испарина. Спасительного речного ветра почти не ощущалось, листья берёз, клёнов и тополей в аллее, устроенной учениками несколько лет назад перед фасадом школы, бессильно свисали с густых веток, и кроны деревьев не были, как обычно, ярко-зелеными, а были бледными, словно обескровленные человеческие лица. И всё же надо было торопиться, тем более, что, посмотрев на часы, Анатолий Петрович понял: до окончания рабочего дня оставалось всего каких-то двадцать минут. Он быстро прыгнул на сидение директорского “уазика” и, так как до сельсовета было рукой подать, вскоре лихо подъехал к нему
Председатель сельсовета тоже оказался на месте. И Анатолий Петрович удовлетворённо подумал: “Однако мне сегодня определённо везёт!.. Интересно — к добру или худу?” Но при виде своего бывшего подчинённого Моряков как-то сжался, словно в ожидании плохой вести. Как сидел за столом, так и остался сидеть. Сухо поздоровавшись, ещё суше предложил сесть и в немом ожидании устремил на гостя взгляд своих татарских коричневых глаз на лоснящемся от жира круглом лице, как бы недовольно вопрошающий: “А тебе-то что от меня надо?.”
За год совместной работы Анатолий Петрович хорошо изучил человеческие качества бывшего директора и не удивился такому казённому, холодному приёму. Да и чего другого можно было ожидать от человека, который — вот идиот! — тщательно, словно страшный грех, скрывал свою национальность. Знающие люди не раз рассказывали, что когда к нему пришёл его ближний земляк и запросто, как само собой разумеющееся, заговорил с ним на родном языке, то он сделал вид, что не понимает его, и без всякого зазрения совести, на русском с недовольством спросил, чего от него хочет уважаемый посетитель.
Ещё больше удивляться можно было другому: как этот совершенно безвольный, не любящий, а главное — не желающий понимать и слышать простых людей, можно сказать, никчёмный человек не сумел вместе со своими в общем-то опытными многочисленными заместителями организовать в совхозе работу по выполнению государственного плана производства растениеводческой и животноводческой продукции? За это он был с треском уволен с должности директора, но — порой везет же некоторым людям! — каким-то расчудесным образом умудрился занять кресло местного представителя власти.
Но время всё сильней поджимало, ибо в этот вечер Анатолий Петрович, как и обещал перед отъездом из города своей молодой да красивой жене, ещё должен был у друга юности на квартире организовать свадебный вечер. Поэтому он лишь вежливо, но пронизывающим, словно гипнотизирующим, сосредоточенным взглядом посмотрел в холодные глаза председателя и попросил его написанный им текст с просьбой ко всем домохозяйкам и пенсионерам посёлка за двойную плату выйти завтра с утра пораньше на прополку капусты сообщить несколько раз по поселковому радио, желательно вскоре после окончания рабочего дня. И, неожиданно получив от Морякова утвердительный ответ, даже пришёл в некоторое недоумение. Вдруг остро захотелось узнать, чем же именно в этот раз в своей готовности выполнить просьбу руководствуется председатель сельсовета, взял да напрямик весьма жёстко спросил:
— Николай Трофимович, а разве представители советской власти на местах не несут ответственности за всё, что происходит на подведомственной им территории, в том числе и на совхозных полях?!
— Как вам сказать!.. — нехотя начал Моряков.
Но был перебит Анатолием Петровичем.
— Да очень просто, в строгом соответствии с законом!
— Конечно, несут!
— Так что же вы, председатель, на глазах которого гибнет ценная сельхозпродукция, сиднем-то сидите, а ведь ещё, как мне известно, продолжаете стоять на учёте в совхозной первичной партийной организации! Или звание коммуниста вас тоже ни к чему не обязывает?!
Вместо того, чтобы честно и обстоятельно ответить на справедливо поставленные вопросы, Моряков вдруг побагровел сытым, жирным лицом, возмущённо вскинул чуть ли не к самой рыжей чёлке редкие брови и, брызгая слюной чуть ли не на весь кабинет, вскричал:
— А что это вы со мной, как с мальчишкой, разговариваете и в мои дела свой нос суёте?! Мне и без вас есть перед кем ответ держать!
— Вот и держите! Только по совести! Хотя... Впрочем, нет никакого смысла время терять на зряшные разговоры!
— Вы это о чём?
— О самом главном: сегодня капусту надо спасать — только и всего! — категорично ответил Анатолий Петрович и, коротко бросив озадаченному председателю: — Всего хорошего! — вышел на улицу. Но на крыльце остановился, словно хотел вернуться, чтобы высказать этому безмозглому упырю, кем тот в его глазах выглядит. Но лишь с горечью подумал: “И зачем только такие люди рождаются, ведь от них никакой пользы, словно от быка — молока, обществу нет! Это в лучшем случае, а в худшем — и вовсе вред выходит, поскольку со своей безысходной некомпетентностью, да что уж там — тупостью! — они любое доброе дело на корню губят... Только, к счастью, на этом свете умных, совестливых людей всё-таки неоспоримо больше. Вот Иван Абрамович, хоть и говорит, что приехал с Украины за деньгами, а по сообщению “районки” школу всего за два года в образцовые вывел, при этом ещё успевает повышать уровень своих знаний, для чего решил получить второе высшее образование! Молодец! Нет, как порой ни серчай на жизнь, но именно по таким, как директор школы, о ней надо судить — и вряд ли ошибёшься...”
От сельсовета, сам управляя повидавшим виды, натужно гудящим “уазиком”, направился к гостинице, ставшей по его воле, их с Марией семейным гнёздышком. Порывисто, словно весенний ветер, вбежав в дом, он застал жену в отдалённой комнате, где была лишь полутораспальная кровать да несколько старых стульев. Правда, на полу был ещё постелен синтетический коричневый ковролин. А Мария смотрела в окно с такой глубокой задумчивостью, что сразу не услышала появления мужа. А когда пришла в себя, то посмотрела на него своими карими глазами с лёгкой грустинкой, которая придавала им такую бездонную, невольно притягивающую глубину, что хоть ныряй в них всей душой — и плыви, плыви и плыви, словно по космической бесконечности.
— Так о чем это мы задумались, дорогая жена? — жизнерадостно, с энергичной теплотой в звенящем голосе спросил Анатолий Петрович. — Уж не думаешь ли с сожалением о том, в какую глухомань я тебя завёз?
— А вот и не угадал, поскольку та местность, где я родилась и выросла, ничуть не насыщенней жизнью, чем эта. Только там вместо безбрежной тайги на сотни верст вокруг простирается полынная, сухая, а в зной и вовсе выжженная степь, где единственное, что радует глаз, так это берёзовые островки, по-тамошнему называющиеся колочки.
— Не переживай, милая, твоя женская судьба сложится удачно! Слово даю! А теперь, будь добра, побыстрей соберись, а то мой друг Иннокентий Авдеев со своей женой Натальей нас уже заждались!
— По какому случаю?
— А ты разве забыла о моем городском обещании?
— Нет! Но мы же к вечеру не готовились!
— Это не совсем так, ибо еще из города я предупредил друга, чтобы он организовал классную — из свежей осетрины! — закуску, а спиртное: водку, коньяк, вино и шампанское — я захватил с собой!
— То-то, занося набитый до отказа рюкзак, я отчётливо слышала, как в нём что-то стеклянное весело позванивало! — сказала Мария и начала быстро приводить себя в порядок.
16
Дружба между Анатолием Петровичем и Иннокентием Авдеевым зародилась ещё в те годы, когда они были вихрастыми пацанами, звались просто Кеша и Толя и, как все мальчишки, страшно любили играть в так называемую войнушку. Как-то само собой получилась, что вся ребятня улицы Короленко, на которой они проживали, разделилась на две не то чтобы враждующие стороны, но на противоборствующие команды — это точно. В зимнее время, когда ночные, навзрыд воющие, вьюги наметали огромные — в два метра и более высотой! — сугробы, в которых снег так плотно слёживался, что при помощи ножовок члены обеих команд выпиливали что-то вроде блоков и из них строили крепости с толстыми стенами и смотровыми башнями. А чтобы они были крепкими и могли выдержать штурм вооружённых не только тугими, как резиновые мячики, снежками, но и деревянными саблями и пиками осаждающих “воинов”, крепость обильно поливали водой, привозимой на конских санях в железной бочке с реки добродушным дядей Петей, мужчиной пятидесяти лет, высоким, с густыми тёмными бородой и усами, в которых прятались тонкие губы, а при улыбке обнажались жёлтые от никотина зубы. Скорей всего, он потакал шустрой ребятне потому, что своих детей у него почему-то не было, а посмотреть, с каким отчаяньем и упорством “воюют” чужие, было ему в большую радость. При успешном взятии одной из команд “вражеской” крепости, “завоеватели” её не ломали, а лишь на самой высокой башне вывешивали свой символический победный флаг. И, как их далёкие предки в Масленицу, “братались”, вечером собираясь в местном клубе, и, бурно подводя итоги прошедшей “войнушки”, и заодно намечали срок новой, ещё более грандиозной, как правило, в следующее воскресенье — единственный свободный от многочасовых занятий в поселковой школе-десятилетке день.
В одной команде верховодил Виктор Авдеев, и хоть Кеша приходился ему двоюродным братом, “воевал” он во второй, руководимой Анатолием. И в школу при любой погоде они ходили вместе, двухкилометровой дорогой в один конец, почти с одного конца посёлка в другой, наперебой говоря о волнующих их юные души вопросах, всё больше и больше сближаясь духовно. И казалось, что во взрослой жизни они пойдут параллельными путями, но судьба рассудила иначе. Иннокентий как закончил школу механизации, так и сел за баранку трактора “Беларусь” и словно прикипел к ней до конца жизни, а Анатолию, тоже выучившемуся на тракториста, в двадцать шесть лет, можно сказать, чисто случайно представилась возможность уже на конкретном, “взрослом” деле проявить сполна все свои незаурядные организаторские способности.
И он не растерялся! Словно много лет только и ждал этого судьбоносного времени, враз окунулся в него с головой, и какими бы ни были бурными его стремительные волны, не захлебнулся, не утонул, выплыл на крутой, обрывистый берег судьбы победителем. Это тотчас было отмечено вышестоящим начальством, и жизненная колея Анатолия совершила крутой, на целых сто восемьдесят градусов поворот. Если прежде он с умом подчинялся начальственной воле, то теперь сам стал повелевать чужими жизнями, по крайней мере, на производстве. По-разному повернулась к ним судьба и на семейном фронте. А именно, если Анатолий женился слишком рано, то его друг, можно сказать, с большим опозданием, только под тридцать лет. Однако это ничуть не мешало двум мужчинам оставаться верными друзьями, делить, как в знаменитой песне, “хлеба краюху — и ту пополам...”
В жёны Иннокентий, видный парень, на которого заглядывалась, по которому вздыхала и сохла не одна девушка в посёлке, взял не местную, а из города, воспитательницу детского сада Наталью. Была она ладного сложения, светловолосой, с немного скуластым лицом, на котором, как весенние небесные всполохи, горели искренним жизнелюбием голубые глаза. Тонкие губы говорили о сильном характере. Так оно на самом деле и было. Вступив в брак, она сохранила независимость взглядов как на саму жизнь, так и на процессы, происходившие в ней. Даже на всевозможных выборах отдавала свой голос только за того кандидата, которого лично она считала более достойным, чем другие. Переехав к мужу в двухкомнатную квартиру, она и на работу устроилась по своей профессии в совхозный детсад, кстати, расположенный через дорогу от дома, в котором жила, в новом одноэтажном просторном брусовом здании, для красоты и сохранения тепла обитом вагонкой по двухслойному толю.
Заслышав машину, въезжающую во двор, Иннокентий с Натальей, приветливо улыбаясь, выбежали встречать гостей на высокое, со сплошными перилами крыльцо. Анатолий Петрович, захлопнув дверцу, помог немного смущённой жене выйти и, неся в одной руке тяжёлый рюкзак со спиртным, а другой держа Марию за руку, пошёл навстречу друзьям и, подойдя, крепко за руку поздоровался с другом, а его жене галантно поцеловал ручку. И тотчас восторженно произнёс:
— Друзья, представляю вам свою половинку — Марию! Прошу любить и жаловать не меньше, чем меня, нет, даже больше!
— Ну, Анатолий, ай, да молодец, какую писаную красавицу взял себе в жёны! — восхищённо сказал Иннокентий, слегка пожимая точёную руку зардевшейся лёгким румянцем Марии.
— То, что у твоего друга губа не дура, всем известно! — высказала своё мнение Наталья. — Только, мужики, не забывайте, поражаясь до глубины души женской красотой, поклоняться ей!
— Это не в мой ли огород камушки? — деланно обиделся Иннокентий.
— А хотя бы и так! — отпарировала жена и воскликнула: — А что же это мы на улице стоим? Проходите, дорогие гости, в дом!
Когда Анатолий Петрович с женой, сопровождаемые хозяином, вошли уютную, но небольшую гостиную, на разложенном и покрытом свежей узорчатой скатертью столе уже стояла закуска. С кресла, стоящего в углу, рядом с мягким диваном, тотчас повернувшись к гостям лицом, поднялась очень даже симпатичная, с большими синими глазами, среднего роста, хрупкая, как созревший тростник, девушка. Во всём её непорочном облике было что-то такое одновременно и вызывающее, говорящее о глубоком чувстве своего достоинства и притягивающее к себе, как магнит, причём настолько выразительно, с такой силой, что Анатолий Петрович на несколько секунд задержал на ней свой удивлённый взгляд. Это не ускользнуло от ревнивого внимания Марии, но она лишь плотно сжала губы. А между тем Иннокентий весело произнес:
— Друзья, с удовольствием представляю вам младшую сестру моей дражайшей половины — Ирину! Она студентка Иркутского политехнического института. Между прочем, учится отлично! В настоящее время, находясь на каникулах, решила навестить нас! И мы, конечно, этому очень рады!
Гости познакомились с Ириной. Но при этом, если Анатолий Петрович, взглянув озорным взглядом ей в глаза, наклонился и прикоснулся горячими губами к её прохладной руке, то Мария лишь краешками губ улыбнулась и словно нехотя кивнула головой студентке. Снимая на ходу передник, в гостиную вошла Наталья, видать, только что стоявшая у плиты — лицо её было разгорячённо пунцовым, на кончике носа выступили капельки пота. Она пригласила всех сесть за стол. Иннокентий тем временем возился с магнитофоном с двумя круглыми, большими полуторачасовыми бобинами, наконец, включил его, и из разнесённых по углам гостиной динамиков невидимыми волнами поплыла эстрадная итальянская музыка. Заметив, как довольно улыбнулся друг, он несколько хвастливо промолвил:
— Анатолий, как видишь, я и не думал забывать о твоих эстрадных пристрастиях! — И вдруг шлёпнул себя по лбу: — Ба! А я вот, дурень, и не поинтересовался, какую музыку любишь ты, Мария! Извини! И если итальянская тебе не нравится, то я в один момент поставлю другую кассету с песнями, которые тебе больше по душе!
— Что ты, Иннокентий, не стоит, ибо я тоже большая поклонница и Фольи, и Кутуньо, и Пупо! — к своей радости, услышал он в ответ. — Мы с девчонками в институтском общежитии чуть ли ни каждый вечер буквально заслушивались их мелодичными, красивыми голосами!
Пока они так увлечённо разговаривали между собой, Анатолий Петрович осторожно открыл бутылку шампанского и осторожно, стараясь, чтобы напиток не хлынул через края, разлил шипучий напиток по хрустальным, в свете сверкающим тонкими гранями бокалам.
— Друзья, как говорит мой один хороший знакомый, — непринуждённо, даже очень весело и громко сказал он. — Самозванцев нам не надо — председатель буду я, то есть хотел бы первым произнести тост! Надеюсь, дорогие друзья, вы не будете против этого?
— Конечно, нет! — за всех тотчас ответила Наталья.
— Спасибо, дорогая! Во-первых, я хотел бы напомнить, что сегодня мы собрались по случаю нашего бракосочетания с моей ненаглядной Марией. Я понимаю, насколько это оказалось для вас неожиданным, но уверен, непродолжительность нашего знакомства может в полной мере являться гарантией долговечности семьи, тем более, если супруги целенаправленно проявят мудрость, которая позволит укрепить чувства очень даже симпатизирующих друг другу людей. Во-вторых, как сказал один известный поэт, по-моему, Степан Щипачёв, “жизнь прожить — не поле перейти...” Поэтому я хочу предложить выпить не столько за наше с Марией вступление в брак, сколько за веру в наше счастье!
И одним махом до дна осушил бокал. Но едва выпили и остальные, как Иннокентий протестующе воскликнул:
— Нет, дорогие друзья, так мы с вами далеко не уедем!.. Ни в поле жизни, ни в море счастья настоящая любовь невозможна без свадебного поцелуя! В общем, горько! Горько! Горько!
— Действительно, горько! — поддержала мужа Наталья. — Иначе точно семейная жизнь слаще мёда не сложится!
Не осталась в стороне и Ирина. Но она лишь с озорными искристыми огоньками в глазах захлопала в свои небольшие, аккуратные ладоши. Новобрачным ничего не оставалось, как только впервые на людях счастливо сомкнуть уста. Но Анатолий Петрович вложил в поцелуй столько продолжительной нежности, что у Марии, словно от хорошего сухого вина, слегка зашумело в висках и закружилась голова.
— А слово для следующего тоста я предоставляю своей супруге! — не дав опомниться от первого поздравления, невозмутимо сказал Иннокентий. — У неё это получается куда лучше, чем у меня! Наталья, не подведи мужа — держи пламенную речь!
— Однако я, — ты уж, дорогой муж, извини! — буду кратка. Хочу просто от всей нашей небольшой, но, заметьте, крепкой семьи пожелать вам, Анатолий и Мария, жить в полном достатке, страстно любить друг друга и, конечно, завести как можно больше прекрасных детей! И тоже с радостью провозглашаю: “Горько! Горько!..”
И опять новобрачные сомкнули свои ещё не остывшие от прежнего горячего поцелуя уста. Только в этот раз Мария уже не пыталась смущённо прикрыться лицом мужа, ибо после первого тоста успела солнечно подумать: “А что это я так ревниво отреагировала на взгляд мужа, словно он совершил что-то неприличное? Посмотрел — да и посмотрел. От этого ни с меня, ни с него ведь точно не убудет...”
После второго тоста Наталья принесла из кухни только что вынутый из духовки, с коричневой, обильно помазанной сливочным маслом и от того нежно поблескивающей корочкой рыбный пирог и, ловко разрезав его на ровные кусочки, разложила всем по тарелочкам.
— Не знаю, удалась ли мне стряпня, но я старалась!
— Тут и сомневаться не стоит! Заранее говорю: “Удалась! Да так, что наши гости пальчики оближут!..” — похвалил жену Иннокентий.
Анатолий Петрович попробовал пирог и аж причмокнул:
— Точно, такой вкуснятины я ещё не ел!
И все принялись с аппетитом ужинать, при этом и Мария, и Ирина тоже хвалебно отзывались о вкусовых качествах явно удавшегося свадебного пирога. Но за ужином женщины как-то незаметно повели между собой понятные лишь им разговоры, а мужчины, быстро управившись с едой, вышли на крыльцо. Анатолий Петрович просто подышать свежим воздухом, а Иннокентий, заядлый курильщик, подымить “Беломором”, который предпочитал всем другим папиросам.
Дневная жара, раскалившаяся за день до зноя, наконец-то заметно остыла. И хотя казалось, что воздух оставался недвижим, лёгкое дуновение ветерка с реки обвевало лица шелковистой прохладой. Давно спустившийся с высоких, почти безоблачных небес на землю вечер был настолько прозрачно светло-синим, что взгляд, устремлённый далеко вперёд, ясно различал и противоположную улицу с одноэтажными, рубленными в лапу старинными домами, и на другом берегу Лены поросшие густым еловым лесом крутолобые скалистые сопки, над которыми, чуть ли не касаясь вершин деревьев, не спеша, словно зная, что впереди очень долгая дорога, всходил матово серебристый месяц. За тесовой оградой по улице изредка проходили редкие прохожие, стрекоча, как полевые кузнечики, проезжали мотоциклы. Густая, песчаная пыль, поднятая ими, крылатым облаком стелилась по-над дорогой, захватывая своими серыми крыльями и стоящие вдоль улицы дома с оградами и огородами. В соседнем дворе какой-то мужчина, явно с целью отогнать вездесущих комаров, чтобы корова при доении вела себя спокойно, разжёг дымокур в железном баке с коровьими “лепешками”. Сизый, горьковатый на вкус, щиплющий ноздри дым медленно поднимался вверх, полупрозрачными волнами расходился вокруг. Всё это было до боли знакомо Анатолию Петровичу, и всё же он поймал себя на мысли, что смотрит на те же дома как-то больно уж по-другому, изнутри, что ли, а не отстранённо. И в его башке невольно вспыхнула мысль: “Да это всё потому, что теперь я отвечаю за благополучие всех людей, работающих в совхозе. И только от моих действий и решений зависит, поверит ли мне народ... Да, тяжела ноша руководителя, ох, как тяжела...”
Иннокентий, закурив, с наслаждением, словно целые сутки не курил и, как обычно в таком случае говорят, у него аж уши опухли, глубоко вдохнул горьковатый дым и, сощурив задумчиво карие, с тёмными белками глаза, как бы с облегчением выдохнул. Тотчас противно зудящие вокруг комары стали отлетать в стороны.
— Слушай, друг, — спросил его Анатолий Петрович. — А что думают наши совхозные рабочие по поводу моего приказа?
— По-разному... — охотно сказал тот. — Одни, которым надоела чехарда с руководством и связанный с этим всё углубляющийся бардак, явно положительно. Даже говорят, что наконец-то пришёл хозяин, знающий дело. Другие, те, что привыкли плыть по течению, на работе, так сказать, бить баклуши, всерьёз задаются вопросом: “А точно директор не только выгонит на прополку своих заместителей, но и выйдет сам?” А третьи — знай, есть и такие! — вдруг сделались больными, которым почему-то в одночасье стал противопоказан физический труд внаклонку, да ещё на жаре, и, уверен, они завтра с утра побегут в амбулаторию на приём к врачу, чтобы тот посадил их, страх как “хворых”, на больничный. Но таких, думающих лишь о своем благе, немного. Их мнимое недомогание никоим образом не повлияет на выполнение задуманного тобой плана.
— Ну, а сам-то ты что скажешь?
— Только одно: “Если бы ты не действовал решительно, напористо, то никогда не достиг бы той вершины, на которой находишься по праву сейчас! А хорошо это или плохо — решать лишь тебе самому. Ведь что бы я тебе ни посоветовал, ты всё равно всё сделаешь по-своему и, конечно, будешь прав, хотя бы потому, что со своей высоты видишь намного дальше, чем я, простой тракторист”. Вот так-то, друг! Однако пора возвращаться за стол. Да и наши любимые, наверно, заждались уже!
Но когда они вошли в гостиную, то были немного разочарованы, ибо женщины продолжали так увлечённо обсуждать волнующие их вопросы, что не сразу заметили мужчин, неожиданно почувствовавших себя не то чтобы лишними, но рано вернувшимися — точно. И вдруг Иннокентий, выключив магнитофон, от чего в комнате враз повисла глубокая тишина, громким голосом, не принимающим возражений, произнёс:
— У меня есть классное предложение! И заключается оно в том, что мы сейчас быстро соберёмся и поедем купаться на Нюю! Она уже вполне после затянувшегося паводка вошла в русло, обнажив свои пляжи с зернистым, шёлковым песком. Он за день настолько прогрелся, что лежать на нём будет одно удовольствие! Не менее тёплой стала и речная вода. Она, словно бархат, охватит тело с такой освежающей ласковостью, что вылезать на берег не захочется! Да и нашим гостям после долгой, пыльной дороги из города надо снять накопившуюся усталость, тем более, что завтра в поле под палящим солнцем сил потребуется немало!
— Ой, дорогие друзья, а я даже совсем не думала в этот вечер купаться и поэтому, конечно же, не захватила с собой купальник! — как бы несколько виновато сказала Мария.
Наталья, смерив взглядом ее фигуру, успокоила:
— Это дело поправимое! Я тебе один из своих на выбор одолжу!
И женщины сорочьей стайкой упорхнули в спальню переодеваться.
— А мы, Иннокентий, что — в трусах предстанем перед нашими красавицами? Гони плавки! — потребовал Анатолий Петрович.
— Нет проблем! — согласился друг. — Тебе какого цвета больше по нраву — чёрного, белого или, может, голубого?..
— Тоже спросишь! Чёрного, конечно!
Через десять минут друзья в машине, управляемой Анатолием Петровичем, проехав по улице метров пятьсот, сразу за совхозной конторой свернули в правый проулок, с одной стороны которого стояли дома с огородами, сплошь засаженными картофелем, с другой — возвышался длинный, рубленный из сосновых, окантованных с двух сторон брёвен коровник с огромным сеновалом. Миновав его, повернули влево и выехали на обрывистый берег Лены. По нему, поднимая столбы серой, въедливой пыли, пронеслись до протоки Старицы, успевшей обмелеть настолько, что она представляла собой безобидный, можно даже было сказать, жалкий ручей в ширину не более пяти-шести метров. Зато за ним возвышались такие зыбучие, вязкие сугробы песка, что, только с включённым передним мостом на повышенных оборотах первой скорости удалось с трудом преодолеть их и покатить по Большому острову, который в паводок полностью уходил под воду, потому неизменно каждое лето на нём рождался густой, высокий травостой, и сенокосному звену, возглавляемому много лет отцом Иннокентия, удавалось заготавливать сена почти на всех бурёнок центрального отделения совхоза.
Вскоре впереди замаячил высоченный тёмно-зелёный ельник, окружённый со всех сторон утиными озерами с крепким глинистым дном, обрамлёнными, словно природный бриллиант дорогой оправой, сочной, но больно уж вострой, как якутский нож, осокой, с берегами, богатыми такой чёрной смородиной, что её гроздья, налившись, матово отливая боками крупных ягод, отягощали ветви до самого среза воды. Сразу за ельником дорога, прорубленная в густом тальнике, нырнула вниз к самому речному берегу в каких-то двухстах метрах от устья, за которым степенно и величаво, словно самая настоящая царица всех сибирских рек, несла себя далеко, на крайний Север, державная красавица-Лена.
Здесь Анатолий Петрович и остановил машину, поставив её на ручной тормоз. Тотчас защёлкали дверные замки, и на песок один за другим высыпали поздние купальщики. Иннокентий быстро сбросил рубашку с брюками, снял сандалии и вприпрыжку, как в далёком детстве, с задорным улюлюканьем побежал по песку так быстро, что из-под успевших загореть до шоколадного цвета пяток забили песчаные фонтанчики. А влетев в воду, стал, смешно, по-лягушачьи высоко поднимая ноги, по пологому дну уходить всё глубже и глубже, пока, наконец, не поплыл, как рыбацкий поплавок при поклёвке, то погружаясь с головой в стремнину, то выныривая на гладкую поверхность реки. Следом за ним, оказавшись проворней старшей сестры и новой знакомой, к реке пошла Ирина, неся свою, словно выточенную на природном станке, стройную фигуру с покатыми плечами, с волнующе округлыми бёдрами, так величаво, что Анатолий Петрович невольно несколько секунд любовался ею, при этом даже напрочь забыв, что снятые брюки продолжает держать в руках... Это не ускользнуло от ревнивого внимания Марии. Она, сузив глаза, раз-другой с осуждением посмотрела на мужа и с гневной досадой подумала: “Нет, это уже слишком!.. Он что, точно запал на более молодую, чем я, ну, самую настоящую пигалицу?! Если я всё же ошибаюсь, то, в любом случае, зачем меня ставить в неудобное положение перед Натальей — ведь она же не слепая!..”
В этот момент ей вдруг до боли захотелось побыть одной. Но словно сойдя с небес на грешную землю, Анатолий Петрович, как ни в чем не бывало, подошёл к жене и, взяв за руку, потянул за собой... Но у среза реки он, увидев, что Марию словно охватила боязнь воды, отпустил её и стал входить в реку один, причём медленно, приятно чувствуя, как она своей бархатной прохладой понемногу охватывает тело. По коже пронеслись лёгкие мурашки, заставившие слегка сжаться душу. Но когда он, с головой окунувшись в реку, начал мощно грести руками, то ему быстро стало тепло, захотелось плыть и плыть. Быстрое течение сносило его к разделённому большой водой на два рукава широкому устью. Тогда он, словно по воле свыше, вступил с ним в борьбу, ощущая всё усиливающуюся нагрузку на мышцы рук и ног. Минут через двадцать, порядком устав, он ясно почувствовал сильное просветление в голове, и все треволнения прошедшего дня словно бесследно пропали, на душе стало так легко, что сильно захотелось петь, но он только всё продолжал упрямо плыть и плыть, словно забыв обо всём на свете. И только когда с песчаного, пологого берега Иннокентий энергично замахал ему, мол, пора возвращаться, увидел, что женщины уже оделись, он, хотя немного и пошатываясь от усталости, но с сожалением, будто не доделал край как нужную работу, вышел из воды. С сияющим от полученного от плавания удовольствия лицом подбежал к машине и, достав из сумки махровое полотенце, докрасна растёр своё молодое, мускулистое тело.
— А вот теперь можно и ехать! — весело сказал он.
— Конечно, едем, время-то уже к полуночи приближается! — воскликнул Иннокентий. — Но отдав столько сил борьбе с течением, завтра, нет, можно сказать, уже сегодня, ты, Анатолий, на прополке капусты каким огневым порохом зарядишь себя, ведь хочешь, не хочешь, а в передовиках тебе надо во чтобы то ни стало быть?!
— А тем самым, неоднократно проверенным — волевым! Зря, что ли, я на твоих глазах с самого детства непосильным трудом кую и кую характер, как заправский кузнец?! Поверь, дорогой, не зря!
Высадив друзей у дома, Анатолий Петрович с женой, всю дорогу молчавшей, словно ушедшей глубоко в себя, через пять минут езды въехал во двор и у самого крыльца, под окном остановился. Мария сразу же зашла в дом, а он, наконец увидев перемены, произошедшие с ней, и немало им удивившись, в полном недоумении остался стоять на улице, словно надеялся под небом с слабо горящим, одиноким месяцем, как бы опустившимся в лёгких сиреневых сумерках, проанализировав праздничный вечер, понять, в чём же он провинился перед женой, чем обидел её. Но в глубокой тишине, нарушаемой лишь звоном страшно надоедливых, больно кусающих комаров, серьёзных причин для изменения поведения жены не нашёл. Глубоко, словно разочарованно вздохнув, не спеша вошёл в дом. Свет ни в одной комнате не горел. Мария вместо того, чтобы разобрать постель, сидела в гостиной и, опершись рукой о мягкую спинку кресла, молча смотрела грустным взглядом куда-то в сумеречное окно, за которым, освещённые серебристыми лучами луны, плывущей в глубокой небесной синеве, были хорошо видны конусообразные верхушки высоких сосен, с толстой корой, словно покрытой кованной медью, с густыми хвойными кронами, с прошлогодними сухими шишками.
— Мария, извини, что беспокою, но ты мне можешь толком объяснить причину, которая, судя по вдруг охватившей тебя хмурости и замкнутости, сильно гнетёт душу? — стараясь быть вполне спокойным, тихо спросил Анатолий Петрович серьёзно расстроенную жену.
— Извини, но этот вопрос, мне кажется, должна задать тебе я! Считай, что я это уже сделала! Будь добр ответить на него, как на духу!
— Да мне нечего отвечать, поскольку я за собой не чувствую никакой вины, по крайней мере, такой, чтобы о ней говорить!
— Даже так!.. Ну, ты и даешь!.. А унижать меня как женщину, между прочим, свою жену, в глазах своих старых друзей и пигалицы, их студентки-родственницы — это, по-твоему нормально?! В порядке вещей?!
— Милая, ты о чём таком странном говоришь?!
— О том, дорогой, что мой законный муж весь вечер неприлично пялился и пялился на студентку! Знаешь, смотрела я на тебя и в самом деле по-настоящему боялась, как бы твои, извини, бесстыжие глаза из орбит не вылезли! Если ты такой влюбчивый, то на мне-то зачем женился и привёз в эту захолустную таёжную дыру? — и, не дожидаясь ответа, вызывающе заявила: — В общем так! Я решила завтра же первым автобусом возвратиться в город! А оттуда улететь домой, чтобы, как можно скорей забыть всё, что было между нами, как страшный сон!
Анатолий Петрович, тотчас поймав себя на мысли, что его предположение насчёт ревности Марии, к сожалению, оправдалось в полной мере, на некоторое время ещё не с сожалением, но уже с грустью замолчал. Тогда у него всерьёз оставалсь только два выбора. Первый — это сказать себе: “Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало...” — и как-нибудь попытаться уснуть, таким образом предоставить жене время успокоиться и утром, которое, как известно, вечера мудрее, скорей всего, изменить своё ультимативное решение. И второй, заключающийся в том, чтобы сполна, несмотря на позднее время, объясниться с женой в надежде если не на полное, то хотя бы терпимое примирение. И, решив сделать именно так, он не спеша, но уверенно заговорил:
Конечно, ты вправе поступать по своему усмотрению, и я это не собираюсь оспаривать! Но должен напомнить старую истину, гласящую, что редко когда решения, принятые в горячке, в обиде и в ревности, бывают на поверку единственно верными. Да и потом, совсем не зря же сказано: прежде чем один раз отрезать, семь раз отмерь! В отношении Ирины, честно признаюсь, что я порой действительно восхищённо любовался её красотой и не по возрасту ранним умением показать себя в чужих глазах равно самостоятельной и величавой, что ли... Это природный дар! Поэтому к нему иначе, как с уважением, относиться нельзя! Но я смотрел, как ты выразилась, на студентку, с не большим восхищением, чем делал бы это в художественном музее, глядя на мастерски написанную картину. Да-да, именно так — и только! Что она для меня? Вспыхнувший на одно-другое мгновение небесный всполох, который, быстро сгорев, кроме светлого воспоминания лицезрения прекрасного, в душе ничего не оставит. И сколько ещё в моей жизни будет таких ярких всполохом, только одному Богу известно. Но чем больше, тем лучше, ибо с каждым из них моя душа будет очищаться от накипи горького бытия, чтобы взлетать на такую высоту жизненного вдохновения, на которой только и возможно творить счастье, чтобы делиться им с другими! К сожалению, я ещё пока не могу твёрдо сказать, что от страстной любви к тебе схожу с ума. Но ты женщина, которая мне нравится, которую я назвал своей женой, заметь, уже раз жестоко обжегшись на супружестве. Это говорит о том, что я вполне осознанно, взвесив, обдумав все твои хорошие и не очень качества, принял для себя, может быть, самое главное в жизни решение — связать до конца дней моих свою судьбу с твоей. При этом я никаких клятв, заверений в верности от тебя не потребовал! Да и сам не давал! Чтобы жить в мире и согласии одной семьёй, надо в одночасье не бросаться высокопарными словами, а, словно дом, пусть по кирпичику, но неутомимо, день за днём, строить отношения доверия, надежды и любви между мужем и женой. Другого, чтобы в супружестве быть счастливым, не дано, да и вряд ли надо! Я отдаю себе отчёт, и было бы хорошо, если бы ты смогла меня понять, что десятилетняя разница в возрасте, которая существует между нами, некоторое время будет чаще мешать, чем помогать, не только слушать, но и, самое главное, — слышать друг друга. Значит, если мы хотим на самом деле создать настоящую семью, в которой, в конце концов, не только наши будущие дети были бы скрепляющим цементом, но и великая любовь, то должны запастись терпением, выдержкой, которая не позволит от недовольства друг другом уходить в себя, как сегодня сделала ты, а спешить в спокойном разговоре произвести так называемый “разбор полётов”. Принято считать, что в начале всего на земле было Слово, так пусть оно никогда, ни при каких обстоятельствах не изменит нам... Всё, что волновало мою душу, я, кажется, с присущей мне от природы честностью, сполна сказал. Поймёшь ли ты меня или нет — не знаю!.. Но очень хочу надеяться хотя бы на то, чтобы ты смогла услышать крик моей души! А теперь, извини, я хочу спать, тем более, что мне ни свет, ни заря подниматься...
И Анатолий Петрович, больше ни слова не сказав, быстро разделся, разобрал постель, лёг на пружинистую кровать и, накрывшись лёгким жаккардовым одеялом в белоснежном пододеяльнике, наконец-то с удовольствием позволил телу, весь день сжатому, как стальная пружина, расслабиться. Минут через пять легла и Мария, повернувшись к нему спиной. Но он от этого не расстроился, а, обняв её за такие милые, хрупкие плечи, нежно прошептал: “Дорогая моя, хорошая! Всё будет хорошо, вот увидишь!..” И, резко откинувшись на подушку, даже и не заметил, как провалился в глубокий, полный сновидениями молодой сон. Всё, что было хорошего и плохого пережито за совсем непростой день, выходило из его горячего сознания, освобождая его для новых, скорей всего, ещё больших треволнений нарождающегося дня.
Мария, наоборот, сколько ни пыталась быстрей заснуть, сделать это у неё никак не получалось — в глаза словно спички вставили... Иначе и быть не могло, ведь в её голове мысли, одна другой мрачней, проносились вихрем, сердце билось часто-часто, как синица в силках. Поняв, что уснуть не удастся, она откинула одеяло и, встав, как была в одной просторной ночной рубашке, так и подошла к окну. Лёгким движением раздвинула тюлевый занавес, чтобы лучше видеть луну, чей матово белый свет буквально ломился сквозь широкое окно в гостиную. Он серебрил её упругую, высокую грудь, ложился, как первый снег на ещё теплую землю, на распущенные густые волосы, лёгкой волной ниспадавшие на покатые плечи. Зная со слов двоюродной сестры, врача, что долгое смотрение на закат укрепляет нервную систему, она вопросительно подумала: “А луна случайно не успокаивает?..” И как бы в поисках ответа стала пристально вглядываться в ночное светило, взошедшее на самую вершину своей крутой бесконечной небесной дороги. И — о, чудо! — через несколько минут почувствовала, что дышать стало легче, ровнее, мысли, хоть ещё порой и вскипали, как речные струи на перекатах, но уже обретали ровное, словно послушное, течение...
Больше всего Марию мучило то, что мужчина, с которым она решила связать свою судьбу, на второй же день супружества, как ей упрямо думалось, пренебрёг ею. И сделал это пусть на глазах своих друзей, но слишком уж вызывающе, словно нарочно! В сознании один за другим вспыхивали вопросы: “Так чего же можно ожидать от мужа в дальнейшем? Ещё горше обиды, ещё большего унижения?..” И ответив на них: “Скорей всего!..” — решила, что завтра, верней, уже сегодня первым автобусом она уедет, обязательно уедет!.. Но тут, словно по воле свыше, мысли потекли словно в обратную сторону, по другому руслу: а может, я всё-таки ошибаюсь! Анатолий не такой мужчина, который способен на предательство. Ведь объясняя своё восхищение чужой красотой, он не стал юлить, оправдываться, а сказал так, как чувствовал, думал на самом деле. И всё же она не может позволить себе ошибиться ещё раз, ведь это может оказаться если не роковым ударом, то такой тяжёлой душевной раной, что до конца своей жизни слёзы на кулак мотать придётся! А ведь мечталось о чистой любви, о возвышенном счастье, о дорогой семье, где бы радостно звучали голоса подрастающих детей!
Меж тем ночное время неумолимо проходило, исчезая где-то далеко-далеко... Хотя луне-полуночнице ещё предстояло светить и светить, но уже восточный окоём неба мягко зарозовел узкой полоской. В соседнем дворе раз-другой прокукарекал петух, но поскольку его слишком ранние крики остались безответными, то и он больше не взрывал хрупкую предутреннюю тишину В гостиной стало прохладно. Мария зябко поежилась плечами, и, так ничего окончательно в отношении своего настоящего и будущего не решив, глубоко вздохнув, вернулась в кровать, чувствуя, что сейчас она точно, лишь положит голову на подушку, заснёт.
17
В это утро подёрнутое маревой дымкой солнце, выкатываясь на синий, почти безоблачный небосвод из-за лесистого горизонта, пылало с такой силой, так светоносно, что уже к шести часам на улице было ясно, как днём. Не успевший довершить свой небесный путь полный месяц, словно человек, напрочь забытый жизнью, как-то уж очень непривычно одиноко смотрелся среди ликования золотого света. На окнах большой комнаты, где спали новобрачные, были подвешены к деревянным коричневым карнизам лишь прозрачные, воздушные узорчатые тюли, через которые солнечные лучи лились стремительно широким потоком, горяча лица спящих супругов. Если Мария, во сне ощутив их тепло, лишь повернулась набок и натянула на голову одеяло, то Анатолий Петрович, словно по армейской команде, широко открыл глаза, бросил взгляд на ручные часы и тотчас, смахнув с себя одеяло, поднялся. Взглянул с грустью на сладко спящую жену, может быть, на самом деле в последний раз, тяжело вздохнул, глубоко подумав: “Чему быть, того не миновать! Хотя, ничего не скажешь, всё как-то до обидного нескладно у нас с ней получилось... А ведь так славно начиналось! Жаль, даже очень жаль... И всё-таки раньше времени лить слёзы по второй семье не стоит. Жизнь ведь подобна тельняшке, где светлая полоса сменяет тёмную!.. Вот на это, а не на преждевременное разочарование и стоит надеяться, а значит, что бы ни случилось, продолжать вдохновенно и солнечно жить!”
По-армейски быстро оделся в рабочую одежду: брезентовые брюки и куртку, — ноги обул в проверенные спортивные кроссовки, в которых для поддержания спортивной формы набегал не одну тысячу километров. Вдруг подумалось: “Когда это было?! Да совсем недавно — год назад! И то, что я из-за вечной занятости забросил кросс, мне чести не делает... При чётком раскладе суток по часам всегда можно выкроить время на здоровье... Как говорится, порох надо всегда держать сухим!..” От прогретых за прошедший день сосновых стен веяло теплом, и в тесной квартире было душно. Захотелось как можно скорее выйти на свежий воздух, вдохнуть его всей грудью, да так, чтобы грудная клетка затрещала! Пройдя на кухню, Анатолий Петрович на скорую руку позавтракал пирогом — гостинцем Натальи, успевшей при расставании заботливо вручить его молодожёнам, и осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, вышел на улицу, оставив дверь не запертой...
Несмотря на ранний час, в соседних дворах уже раздавалось звяканье подойников, говорящее о том, что хозяйки приступили к дойке коров. Пёстрокрылый петух, с чёрными перьями на груди, развернув крылья, взлетел на ограду и деловито, громко, словно заявляя на всю округу о своём птичьем значении, несколько раз зычно и в то же время как бы ворчливо прокричал: “Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!” — почти заглушая звонкое чириканье воробьёв, синиц и чижей. Въедливая мошкара, придавленная ранним солнцем, скрылась, зато на смену ей, как угорелые, залетали, гудя грозно и натужно, многочисленные слепни, предвещая днём очень сильный зной. В немного остывшем за ночь воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. А утреннее огромное красно-золотое солнце так ослепительно палило, что от взгляда на него слезились глаза. До капустного поля — через низкорослый сосняк с жидкими кронами — было не больше пяти минут ходьбы. Быстро пройдя через него по петляющей, как заяц при беге от лисы, между деревьев тропинке, сплошь усыпанной старой коричнево-жёлтой хвоей, Анатолий Петрович вышел к самой крепкой городьбе в пять лиственничных, ошкуренных с двух сторон жердей, прибитых к вкопанным в землю на глубину не менее, чем на метр, столбов, толщиной чуть ли не в обхват.
Одним махом преодолев её, он невольно остановился... Широкая межа густо заросла тёмно-зелёным пыреем, на котором утренняя роса ещё не успела высохнуть и радужно сверкала в солнечных лучах. Радостным казалось, что природа щедро рассыпала, словно полными пригоршнями, по траве слегка влажный, морской жемчуг. От одного взгляда на его красоту душа начинала восторженно петь, словно в башке должны были вот-вот вспыхнуть долгожданные стихи... Сразу за межой — больше, чем на километр, — простиралось море вымахавшей по пояс сочной, с крепкими, как проволока, стеблями лебеды. Где-то в её глубине, напрочь задавленная мощным сорняком, погибала едва пошедшая в рост капуста, но рядки, на которых она была посажена, ещё проглядывали... Анатолию Петровичу, когда он оглядывал этот своеобразный сорняковый фронт, не верилось, что его можно было не только прорвать, но сполна ликвидировать. Анатолий Петрович, тяжело и глубоко, как перед прыжком со скалы в море, вздохнул, но твёрдо и смело сказал сам себе: “Глаза боятся, — это точно, но и бесспорно то, что руки делают!..” — и, сразу захватив два рядка, приступил к прополке. Ему хотелось до начала рабочего дня лично провести хронометраж, чтобы безошибочно установить такую норму, которая была бы посильна каждому работнику, пришедшему на прополку. А значит, и позволяла бы с учётом премиальной доплаты в самом деле хорошо заработать!
За час непрерывной работы Анатолий Петрович, как ни старался, смог продвинуться вперёд лишь метров на двести-двести пятьдесят. Основная трудность прополки состояла в том, что лебеду, толщиной в палец, пустившую свои крепкие корни глубоко в рядок, надо было выдергивать с оглядкой, которая позволяла бы вместе с сорняком не выдернуть и саму капусту. Смотреть на неё без сердечной жалости было невозможно, настолько она стала вялой, чахлой, с поникшим и наполовину высохшим стеблем, с свернувшимися, схожими с сильно истёртой в руках печатной бумагой, белыми-белыми, ну, совершенно безжизненными листьями. Незнающий человек безнадёжно махнул бы на всё это рукой. Но год работы в “Сельхозхимии” для Анатолия Петровича не прошёл даром. Он верно понимал, что если удастся быстро освободить капусту из сорнякового плена и несколько раз обильно полить её с подкормкой мочевиной и калием, то она не только продолжит рост, но ещё и успеет к осени налиться упругими кочанами. Конечно, придётся рисковать, тянуть с её рубкой как можно дольше, но это уже другое дело, успех которого зависел лишь от умелой организации уборочной.
В установленное приказом время первыми со всех сторон от посёлка к полю стали подходить и собираться на травяной меже в группы совхозные рабочие. За ними, чуть ли не строем, пришли во главе с учительницей школьники. А следом по одному, по двое, с тяпками на плечах потянулись и домохозяйки. Радости Анатолия Петровича не было предела. Да и как он мог не ликовать душой, когда рабочего люда в течение получаса собралось не меньше двухсот человек! Подойдя к ним, он приветливо, громко, чтобы слышали все, поздоровался и заговорил:
— Уважаемые друзья, во-первых, хочу поблагодарить всех вас от всего сердца за отзывчивость. Во-вторых, я специально, встав пораньше, как вы видите, на собственном опыте убедился, что каждый из вас сможет, понятно, не без труда, отягчающегося дневным зноем, прополоть по одному рядку. Справившемуся с этой нормой, кроме положенной оплаты, будет выплачена премия, а те, кто перевыполнят её хотя бы наполовину, получат двойное вознаграждение! Причём все односельчане, пришедшие на помощь совхозу по доброй воле, получат деньги сразу же после окончания рабочего дня! В-третьих, чтобы не тратить время на дорогу на обед, он будет организован здесь, на меже, причём за счёт совхоза. В связи с этим прошу коменданта к часу дня подвести из сельповской столовой и первое, и второе, и третье. Ответственным за расстановку людей по полю и подсчёту сделанной работы назначаю управляющего центральным отделением Дмитрия Ивановича Козлова. А за расчёт — главного бухгалтера совхоза. Если есть вопросы, то смело задавайте!
— Конечно, есть! — сказала женщина средних лет, полноватая, с головой, повязанной белым платком, одетая в серую юбку и светлую, видать, мужнюю рубашку с короткими рукавами. — А точно не назовёте максимальную сумму, которую можно будет заработать?
Анатолий Петрович быстро прикинул в уме необходимые цифры расценок с учётом премиальных и уверенно произнёс:
— Не менее двенадцати рублей!
— Это получается, из расчёта в месяц больше трёхсот! В три с лишним раза больше, чем я получаю в сельповской пекарне, мучаясь от жары, исходящей от раскаленной печи, не меньше, чем на солнечном зное! — довольно воскликнула женщина. — Да за такие деньги, честно говоря, я день и ночь готова не уходить с этого поля!
— Тогда что же мы стоим?! — поддержал её мужчина пенсионного возраста, но ещё очень даже крепкий, широкоплечий, выше среднего роста, с карими, прищуренными от солнца глазами, в синей клетчатой рубахе и кирзовых сапогах. — Где там управляющий, пусть скорей нас, страшно охочих до работы, расставляет по рядкам!
И, не дожидаясь управляющего, сам направился в поле, следом за ним — и остальные, воодушевлённо жестикулируя руками, на ходу разговаривая друг с другом. Провожая их радостным взглядом, Анатолий Петрович вдруг услышал, что к нему обращаются... Обернулся и увидел стоящего рядом со смущённым лицом главного бухгалтера Очирову.
— Слушаю вас! — сказал он.
— Простите, — сказала Алла Сергеевна, — но ведь вы знаете, что денег в кассе нет! Как же я выполню без них ваше распоряжение?!
— Очень просто! В последние полгода я жил один и, получая хорошую зарплату, смог скопить кое-какую сумму... Зная от вас же наши финансовые проблемы, захватил её с собой. Думаю, на несколько дней этих денег хватит, а там ещё чего-нибудь придумаем...
И, достав из внутреннего кармана куртки довольно толстую пачку ассигнаций, передал совхозному финансисту. Между тем Мария всё не появлялась. “Неужели точно решила уехать? Если это так, то я или в самом деле ничего не понимаю в женщинах, или предела самолюбию жены, действительно, нет! И всё же обидно не это, а то, что разум не может укротить гордыню!..” — с болью в сердце подумал Анатолий Петрович и с понурой головой вернулся к своим начатым рядкам. Но через совсем небольшое время, с головой уйдя в тяжкую работу, твёрдо надеясь во что бы то ни стало прополоть больше всех, вдруг услышал над собой прозвучавший тихо, но словно прогрохотавший громом средь ясного дня, уже успевший стать ему дорогим и милым голос жены:
— А товарищ директор со мной рядком не поделится?
— Мария! — поднимаясь, радостно воскликнул Анатолий Петрович. — Всё-таки пришла! Ну, какая же ты у меня молодец!
И, еле сдержав себя, чтобы порывисто, словно напрочь забыв, что они в поле не одни, не прижать к груди и на глазах у всех не расцеловать в губы супругу, окрыляясь душой, произнёс:
— Ну, конечно, присоединяйся, родная!
Теперь, несмотря на то, что женская сила и выносливость по сравнению с мужскими являются более слабыми, с удовольствием принимая её, он тем не менее должен был для достижения поставленной перед собой задачи работать ещё упорней. А солнце палило всё сильней и сильней, словно решило именно в этот день проверить на излом людские характеры: сдюжат, вынесут или в придачу к жаре донимаемые кусачими насекомыми, в конце концов, ругая жизнь последними словами, бросят прополку и безоглядно уйдут с поля. Однако люди в меру своих сил медленно, но неуклонно, буквально на коленках двигались и двигались к маячившей на противоположной стороне яркой зеленью, казавшейся такой недосягаемой — будь она трижды неладна! — меже.
Как солёный пот ни заливал въедливо глаза, с ладонями, ставшими от обильного сока лебеды зелёными, Анатолий Петрович, краем глаза временами посматривал за женой, старавшейся изо всех сил не отстать от мужа. И вдруг он поймал себя на мысли, что каждый прополотый метр рядка придаёт ему дополнительные силы, ибо лицезрение освобождённых от сорняка капустных кустиков вызывало в душе звонкую радость. Порой ему даже казалось, что это он сам на последнем пределе своей стальной воли, пусть всего лишь по пяди, с руганью, с криками, но вылезает из мрачной губительной трясины к жизнеутверждающему свету! Поэтому совсем неожиданно для него прозвучал продолжительный автомобильный сигнал, возвещающий о времени обеда. Выпрямившись во весь рост, он оглядел поле и с радостью увидел, что впереди него с женой никого нет, а до межи осталось не больше ста метров! С глубокой нежностью и заботой посмотрел он на усталое, даже слегка осунувшееся, красивое лицо Марии, держащейся обеими руками за поясницу.
— Притомилась, милая?!
— Есть немного!
— Да нет, притомилась, коли я, хотя с детства привычный к прополке, и то сам спины почти не чувствую! Но ничего, скоро поедим, чуток передохнём, и сразу намного легче станет, тем более, что через два часа беспощадный зной, наконец-то, на спад пойдёт!
И они направились к поросшей густой травой пырея широкой меже, где комендант с водителем уже расставили кверху днищем обыкновенные ящики, а на них одна на другую — горками! — положили эмалированные глубокие миски, рядом с ними — алюминиевые, от времени сильно потемневшие кружки и ложки. Попросив жену сесть спиной к изгороди, чтобы можно было, прислонившись к ней, расслабить тело, Анатолий Петрович, как все, выстоял быстро продвигавшуюся очередь, хотя и постоянно слышал со всех сторон:
— Да проходите, проходите прямо к раздаче!
На что вежливо отвечал:
— Спасибо! Но мне будет удобней вместе со всеми...
Не спеша подкрепив свои силы вполне добротным обедом, народ довольно расслабился. Мужчины, закурив, с жадностью вдыхали никотиновый дым, а женщины, разбившись ещё перед обедом на стайки, делились поочередно последними поселковыми новостями. В этих словесных сводках, — Анатолий Петрович готов был биться об заклад, — конечно, в первую очередь, говорилось о нём и его новой молоденькой жене, приехавшей, можно сказать, из-за тридевять земель. Но он не только не расстраивался, а вообще не придавал этому никакого значения, ибо был в душе твёрдо уверен в незлобивости женских пересудов — так, между делом, посплетничают раз-другой, да и умолкнут, захваченные более новыми, по-настоящему значительными событиями. Несмотря на то, что Мария нет-нет да вопросительно посматривала на него, продолжать ночной разговор именно сейчас, когда так ладно заспорилась очень важная работа, ему явно не хотелось. Всё необходимое, значимое он, как мог, убедительно ещё ночью сказал. И коли она всё-таки, переломив гордыню, пришла и рядом с ним плечом к плечу спасает капусту, то, значит, его слова для неё, к счастью, не оказались пустым звуком. А может, она сама сумела найти в себе необходимые силы признать, что случай со студенткой — лишь случай и есть, причём совершенно безвинный. Но прекрасно понимая, что впереди ещё целых полдня страшно утомительной работы, он крепко, может быть, даже до боли сжал её горячую, хрупкую ладонь, словно хотел, чтобы часть его ещё большой, нерастраченной силы как можно полней перетекла в её нежное тело.
Мимо проходил управляющий. Анатолий Петрович остановил его. И не без радости посмотрев ему в глаза, поинтересовался:
— Дмитрий Иванович, как думаете, до обеда процентов десять от общей площади капусты освободили от сорняков?!
— Если не больше!
— Вот и славно! После прополки прошу вас зайти ко мне для подведения итогов и определения плана на завтрашний день. Но уже сейчас необходимо заняться организацией ночного полива тех участков поля, на которых капуста прополота. Поставьте на эту ночь самых ответственных поливальщиков и строго-настрого накажите им, чтобы они ни при каких обстоятельствах не торопились, на каждой стоянке делали не менее десяти кругов поливного дождя. А ещё лучше, если они будут лить и лить до тех пор, пока внешняя влага не соединится с земляной. Да пусть обязательно одновременно произведут подкормку мочевиной... Мария Васильевна норму внесения рассчитает! Хотя в таком плачевном состоянии капусты, как говорится, кашу маслом не испортишь! И всё же... Дмитрий Иванович, надеюсь, вы меня достаточно хорошо поняли?
— Понял! Но можно вопрос?
— Пожалуйста!
— Откуда у вас, Анатолий Петрович, такое глубокое знание агрономии, ведь вы, насколько я знаю, по профессии — строитель?
— Верно говоришь, строитель, причём, как и ты, светлого коммунистического будущего, хотя сам я себя привык и в шутку, и всерьёз называть самым настоящим пожарником!..
— Кем-кем, извините? Не понял!
— Повторяю: пожарником, только борющимся не с обыкновенными лесными пожарами, а с теми, которые возникают, к примеру, как у нас в совхозе, из-за нерадивого хозяйствования! А растениеводство со всеми его проблемами я знаю хорошо потому, что вырос на земле. И если, говорят, норвежцы рождаются с лыжами на ногах, то, следуя этой легенде, обо мне можно смело сказать, что я появился на свет с тяпкой в одной руке, с литовкой — в другой! Вот так-то! До вечера!
И, повернувшись к Марии, нежно сказал:
— Дорогая, надо идти, ведь, хочешь не хочешь, можешь не можешь, но сегодня необходимо не только закончить наши рядки, но, минимум, прополоть еще по одному. Не знаю — почему, но мне кажется, что фундамент моего успешного директорства закладывается именно на этом поле! А раз так, то надо его сделать максимально крепким!
Между тем солнце, вкатившись на самую вершину своей небесной горы, раскалилось до малинового цвета, словно кузнечная поковка, и прогрело воздух настолько, что, вдыхая его, ты чувствовал, как он горячит гортань, печёт голову. Чтобы не получить солнечного удара, Анатолий Петрович, едва опустился между рядками, наломал лебеды и сплел из неё два сплошных венка в виде кепок. Один надел на голову Марии, другой — на себя, и с новой силой начал полоть. В одном месте неосторожно с силой дёрнул огромную, толстенную, твёрдую, как бамбук, лебеду и ахнул, ибо увидел, что держит в руке и вырванный из земли с корнями капустный кустик. Тотчас с огорчением подумал: “Нет ничего глупее, спасая растение, вдруг, пусть нечаянно, но самому убить его!..” — и стал внимательней следить за быстрыми движениями своих рук.
Чем ближе они с женой продвигались на коленках к начальной меже, тем всё упрямей, вместо радости хорошо сделанной работы, в голове у Анатолия Петровича горел вопрос: “А придёт ли завтра столько же, как сегодня, народу?..” И спросил он себя об этом неслучайно, ибо по себе чувствовал, как он, молодой, выносливый, привыкший с детства к тяжкому сельскому труду, и то сильно устал: руки налились свинцом, спина протяжно ныла, в висках гулко стучала кровь. Хотелось прямо в поле лечь между бороздами, чтобы хоть на несколько минут расслабить натруженное тело, дать возможность сердцу унять частый пульс.
Но наконец-то зной, достигнув своей наивысшей температурной степени, действительно начал спадать, а с широких просторов реки спасительно подул ветер, пусть лёгкий, но приятно ласкающий прохладой разгоряченное, с пылающими щеками, с потрескавшимися от частого облизывания губами, уставшее, словно ссохшееся лицо. “Конечно, — продолжал напряжённо думать Анатолий Петрович, — можно собрать людей, сказать пламенную речь о важности их участия в общем деле. И он это обязательно сделает! Но дураку понятно, что теперь, когда в магазинах стали наблюдаться перебои даже с продуктами первой необходимости, а промышленные вещи, в первую очередь, тот же велосипед, можно купить лишь по блату или по распределению торговой комиссии при сельсовете, время голых призывов к жертвованию здоровьем, благом семьи, да и просто личной свободой безвозвратно прошло! Единственно, что может сегодня заинтересовать народ в труде, — это, бесспорно, одно: деньги и только деньги... Значит надо их во чтобы-то не стало достать... Пусть даже влезть в долг, но — достать!”
И, дополов с женой свои рядки первыми, Анатолий Петрович, отправив жену домой, сам пошёл к людям, растянувшимся по огромному полю на значительное расстояние друг от друга, по пути твёрдо заверяя каждого, что тот, кто отработает до самого конца прополки всего многогектарного поля, получит премию уже в двойном размере. В ответ одни люди одобрительно кивали ему головой, другие обещали подумать, третьи, а таких, к счастью, оказалось немного, были так измучены работой на жаре, да ещё и внаклонку, что, хоть и выражали готовность работать и дальше, но Анатолий Петрович верно понимал: на их помощь, увы, скорей всего, больше рассчитывать не стоит.
Управляющий центрального отделения зашёл в кабинет директора в семь часов вечера. С заострившимся лицом, на котором глаза выражали сильную усталость, сначала молча сел за стол и, сняв запылённую кепку, положил её на колени, вытер носовым платком вспотевший лоб и лишь потом вопросительно посмотрел на Анатолия Петровича.
— А что так озадаченно смотришь, ну, словно от зноя забыл, для чего я тебе пригласил! — сказал тот, — Давай-ка не спеша, подробно доложи, сколько всё-таки сегодня удалось прополоть?
— По моим подсчётам, выходит не менее десяти гектаров!
— Так ведь это пятая часть от всей площади капусты!
— Наверно, так и есть! Но, думаю, с каждым днём темп борьбы с сорняками, пусть постепенно, но всё же будет падать — слишком уж тяжело даётся прополка! Да ещё на такой жаре, словно нарочно резко усилившейся с началом основных полевых работ!
— Дмитрий Иванович, ты не паникуй! Согласен, какого-то количества работников мы завтра точно недосчитаемся! Предвидя это, я решил удвоить самым стойким премию при окончательном расчёте!
— Слышал!.. И дополнительные деньги, конечно, свою положительную роль сыграют. Только как бы, спасая капусту, мы не оставили на зиму без достаточного корма если не весь совхозный скот, то скот центрального отделения — точно! А этого, сами понимаете, я никак не могу допустить! Пусть с заготовкой сена ещё можно некоторое время потянуть, но к закладке силоса надо приступать немедленно: зелёнка уже в колос пошла. Не мне вам, Анатолий Петрович, объяснять, что это значит...
— Точно — не мне! Поэтому сегодня же из самых крепких, надёжных мужиков на добровольной основе создай звено в количестве десяти человек, и пусть они уже с утра приступят к работе... Но, в первую очередь, всё же будем закладывать в траншею не зелёнку, а лебеду с капустного поля. Неразумно позволять такому добру задаром пропадать! Да и лишнее количество сочного корма никогда не помешает.
— Какого добра?! Этой лебеды — сорняка, что ли?
— Именно её, которая, действительно, для капусты — смерть, а для бурёнок — самая что ни на есть жизнь! Или забыл, сколько в войну, можно сказать, миллионов сельчан она спасла от голодной гибели?!
— Извините, я в городе вырос, потому и неверно подумал!
— Это не беда, если сердцем примешь село! А вопрос с лебедой считай решённым! — сказал Анатолий Петрович. — И ещё, будь добр, список всех работников, вдруг ушедших на больничный, предоставь мне к завтрашнему утру! После прополки разберёмся, кому в самом деле противопоказана работа внаклонку, а кто является самым настоящим без совести и чести симулянтом! Слух о списке быстрей всякой молнии разлетится по посёлку, и лоботрясы будут поставлены перед выбором: или всё же вместе со всеми делить полевые тяготы, или, в конце концов, быть уволенными! А уж по какой статье, профком решит...
— Анатолий Петрович! — чуть не взмолился управляющий. — Все ваши распоряжения, согласен, верные и своевременные, но когда же я спать-то буду?! Да и дома меня скоро совсем потеряют!..
— Во-первых, не ты один, поскольку, чтобы несколько разгрузить тебя и мне самому быть оправданно спокойным, контроль за поливальщиками этой ночью я буду осуществлять сам. Во-вторых, — тут директор сделал длительную паузу, во время которой как-то непонятно грустно посмотрел в глаза своего подчинённого, и то ли шутя, то ли всерьёз, продолжил: — Знаешь, Дмитрий Иванович, у нас с тобой на том свете, хочешь не хочешь, но будет такое огромное количество времени, что и на невероятный отдых, и на ох какой долгий сон с лихвой хватит!..
— И всё-таки, Анатолий Петрович, вам-то зачем за поливом следить? В конце концов, для этого в совхозе есть главный агроном!
— Согласен, это так! Но, к сожалению, должен констатировать, что в самом прямом смысле он пока только в штатном расписании и значится... Исполняй он свои прямые должностные обязанности на совесть, с честью, не пришлось бы в такое горячее время, край нужное для закладки силоса и подготовки к сенокосу, устраивать поселковый аврал!
— Выходит, вы ему не доверяете?
— Отвечу так: не хочу работу, проделанную сегодня с таким трудом, пустить псу под хвост!.. Хоть ты и вырос в городе, но уже должен знать, что для ускоренного роста капусты, начавшей получать в необходимом объёме солнечный свет и тепло, безотлагательно требуется полив, полив и ещё раз полив! А так называемых окладчиков, то есть людей, даром получающих деньги, наподобие нашего главного растениевода, всегда хватало, а вот, образно говоря, трубоукладчиков и сегодня днём с огнём в необходимом числе вряд ли сыскать!
— А вы, Анатолий Петрович, случайно, не поэт?
— Даже и не знаю, что сказать! Но, по моему глубокому убеждению, все люди в душе рождаются поэтами, но со временем по-настоящему становятся ими, увы, единицы! И с этим ничего не поделать, ибо каждому человеку всё, до самой незначительной мелочи, на жизнь вперёд небесами расписано! А ты почему меня об этом спросил?
— Да больно вы красноречиво говорите!
— Ах, если бы ещё так и работать!.. Однако время бежит, а нам с тобой надо хоть немного отдохнуть. Будь здоров!
Анатолий Петрович, каким ни чувствовал себя уставшим, домой решил пойти пешком. По почти часовой дороге хотелось обдумать не только завтрашний день, но и, как шахматист, просчитать вплоть до самой уборки весь производственный ход совхоза. Ведь душу и сознание тревожила не одна сенозаготовка! Надо было ещё спешно готовить к долгой, суровой якутской зиме котельные, теплотрассы, опрессовывать отопительные системы зданий школ, детских садов, клубов и больниц, а там, где они изрядно износились, то и капитально ремонтировать, причём во всех пяти отделениях. Напряжённо думая об этом, он, по профессии строитель, наверно, впервые в жизни с такой глубокой грустью и сожалением отметил, что при его предшественнике за целый год так и не приступили к строительству ни одного серьёзного объекта... Что там ни говори, а народная поговорка “Сани надо готовить летом, а телегу — зимой...” была, есть и будет в сельском хозяйстве крайне актуальна.
Дневной зной окончательно спал, но почти от полного безветрия было душно, поэтому, хоть и дышалось в полную грудь, но не без труда.
К тому же автомашины и мотоциклы, то и дело проезжая мимо по высохшему до скрипа под ногами песчаному полотну улицы, поднимали такие огромные облака пыли, что она долго висела в воздухе, влезала мошкарой в глаза, словно напильник, сухо драла гортань и, забивая нос, заставляла громко чихать, а насквозь пропитанную солёным потом рабочую одежду покрывала толстым, серым слоем и на ходу сыпалась на землю. Но желанию осмыслить будущее в этот раз не суждено было сбыться. Едва Анатолий Петрович вышел на улицу Новая, всего лишь полтора года назад под его началом целиком построенную, как на него океанской волной нахлынули воспоминания...
В то время, когда он десятилетним мальчишкой был родителями привезён на постоянное местожительство в этот посёлок, здесь со стародавних времён, отвоёванное у вековой тайги, простиралось в длину на добрый километр просторное поле, засеянное ячменём. Стоило напрячь память, как перед глазами начинали ходить, словно в ветровом море, золотистые волны, своей солнечной красотой восхищая взгляд, радуя сердце. На огромных брезентовых пологах, расстеленных по колкому жнивью, возвышалось внушительными горками промолоченное комбайном ядрёное зерно, чтобы, обдуваемое горячим воздухом, скорей просохло. Через это поле был самый короткий путь до школы. И на протяжение целых долгих шести лет, с сентября по май, Анатолий проходил его два раза в день — туда и обратно, осенью — по почти непролазной слякоти, сквозь дожди, а зимой, в сорокаградусные морозы, которые от дующего с юга сильного ветра и крутящегося по-над дорожным снежным полотном хиуса словно усиливались вдвое.
Казалось, что ветры, словно разъярённые медведи своими страшными когтистыми лапами, раздирали лицо в кровь. Они пробирались сквозь тёплое ватное пальтишко до самых костей, вызывая в теле до дрожи сильный озноб. Чтобы напрочь не обморозить уши и щёки, порой приходилось, пригнувшись, шаг за шагом, идти против ветра спиной вперёд, словно на ощупь в глубокой темени продираться через густую, лесную чащу! Но стоило, миновав поле, войти в хвойные лес, как ветер с хиусом, словно запутавшись в густых ветвях, стихали, лишь верхушки сосен, мёрзло поскрипывая, продолжали качаться из стороны в сторону Воспоминание оказалось таким острым, что Анатолий Петрович, будто наяву, ощутил, как по телу пробежали холодные мурашки. Но вместе с тем тотчас появилась свежесть, и он ускорил шаг.
Взбежав по крыльцу на веранду, резко распахнул дверь и невольно замер, ибо перед ним во весь проём, прикреплённая к верхней колоде, свисала до самого пола техническая сероватая марля, позволяющая на всю ночь оставлять открытой дверь, чтобы остывший уличный воздух освежал комнаты, а комары с мошкой и другой гнус, словно в бессилии, облепив марлю с уличной стороны, затихали... Осторожно отвернув край марли и войдя в коридор, Анатолий Петрович оказался в светлых сумерках. Посмотрев на окно, увидел, что оно занавешено плотными тёмно-синими шторами, по виду старыми, но свежевыстиранными. По всем комнатам из-за того, что строители когда-то так и удосужились навесить двери, свободно разносился вкусный запах жареного картофеля и котлет. Из небольшой кухни в синем переднике, с пылающими щеками, с вилкой руке, выглянула сияющая Мария.
— Пришёл наконец-то! — заботливо сказала она. — Давай скорей, дорогой муж, приводи себя в порядок и садись за стол!
— Слушаюсь, товарищ домашний командир! — шутливо в ответ произнёс Анатолий Петрович, страшно радуясь перемене в настроении жены — с хмурого до веселого, — словно в природе, когда затяжные, нудные дожди наконец-то сполна сменяет солнечная устойчивая погода.
На веранде, сбросив с себя потную, пыльную одежду, набрал из бочки, стоящей возле калитки, полный таз воды. Поставил его на большую лиственничную, со смолистыми отметинами от сучков по бокам тяжелую чурку и, довольно пофыркивая, помылся, чувствуя, как влажная прохлада чудодейственным образом, словно рукой, отвалила от тела огромный камень усталости. В голове солнечно светились мысли: “А Мария-то — какая молодец! Несмотря на то, что сама тоже страшно устала, всё же нашла в себе силы, пусть, понятно, не без помощи, видать, или очень доброй, или впрок предусмотрительной комендантши, но быстро оборудовать гостиницу в семейное гнездо и даже приготовить вкусный ужин. В чём в чём, а в хозяйственной активности ей точно не откажешь!” И тут он вдруг впервые в полной мере осознал, что у него, действительно, есть жена, именно та, о которой так солнечно мечтал в юности, которую искал на протяжении всех последних лет, впопыхах часто наступая на одни и те же грабли, с которой он может быть спокоен за свой, так сказать, тыл. И его душу с силой наполнила такая глубокая нежность к родной женщине, что он, весенним ветром влетев в кухню, на секунду-другую остановил горящий взгляд на прекрасном лице жены, несколько удивлённой решительным видом мужа, затем, не говоря ни слова, как пушинку, подхватил её на жилистые руки и понёс в большую комнату, где одиноко стояла аккуратно застеленная покрывалом кровать. Мария, словно ждала этой минуты целую вечность, обвила его шею руками, всем горячим, упругим телом прижалась к нему, но всё же обессиленно, заплетающимся языком, словно впадая в глубокий сон, прошептала:
— Милый, а ужин?..
Анатолий Петрович, порывисто дыша, с сердцем, казалось бьющимся приглушённо в самом горле, готовом, как выпущенная из клетки птица, взмыть в бесконечно синюю высь, торопливо ответил:
— Потом, родная, потом!..
Позже, уже в поздних вечерних сумерках, накрывших тёплой волной комнату, между плотными шторами каким-то чудом проскользнул лунный серебристый свет и упал на лицо сладко спящей Марии. Умилённо любуясь дорогим образом, Анатолий Петрович с душой, умиротворённо тающей, словно тонкая восковая свеча от языкастого огневого пламени, неожиданно вспомнил стихи великого русского поэта Николая Некрасова, как никакие другие, соответствующие времени и его душевному состоянию, и несколько раз умилённо прочитал их про себя:
18
Денежный расчёт на поверку оказался верным — почти все сельчане отработали до конца прополки. Даже школьники, загоревшие дочерна хрупкие девчонки и угловатые мальчишки, на директорское удивление, не подкачали. Анатолий Петрович подвёл итоги недельной самоотверженной работы. Прополотая в первые три дня капуста по новой весело зазеленела и, кустясь, на глазах пошла в рост. Собранной с поля и заложенной в траншею на силос лебеды оказалось больше двухсот тонн — ощутимая прибавка к коровьему рациону, позволяющая надеяться на много дополнительных литров молока и килограммов ежесуточного мясного привеса. А значит, и на деньги, так необходимые для развития совхоза! Правда, пришлось влезть в немалые личные финансовые долги, чего никогда прежде не приходилось делать. А вот выручать своих друзей и родных при покупке ими дорогостоящих вещей, таких, как мебель, ковры, даже мотоциклы и автомашины — очень часто! Увы, не все оказывались порядочными и своевременно отдавали денежные долги, к примеру, друг детства Александр Тарасов вот уже несколько лет, получая хорошую зарплату, из приличной одолженной ему суммы не вернул ни рубля. Конечно, это раздражало, но не настолько, чтобы получилось в полном соответствии с народной поговоркой: “Если хочешь потерять друга, то дай ему в долг денег!” И потом, Анатолий Петрович считал, что рано или поздно, но у товарища совесть обязательно заговорит... Да и деньги, как ни крути, когда бы ни были возвращены, всегда будут кстати, ибо в этом мире всё — и хорошее, и плохое — держится на них, “проклятых”!
То, что пришлось потратить, можно сказать, чужие рубли для спасения капусты, совсем не огорчало! Как говорится, были бы кости, а мясо нарастёт! А вот то, что среди вдруг сказавшихся больными оказались и некоторые руководители среднего звена, а также стоящий по должности намного выше их главный зоотехник Бахтин, огорчило очень! Узнав об этом, Анатолий Петрович о нём не без ехидства подумал: “Да, на прополке, в дикую жару продираться сквозь стоящую стеной лебеду — это не строчить в кабинетной прохладе один за другим подлые доносы в высокие партийные инстанции на своих коллег и бывшего директора! Ну, ничего, я тебе создам такие условия в строгих рамках должностных обязанностей, что ты или начнёшь, если, конечно, способностей хватит, работать с полной отдачей, или, как миленький, в лучшем случае, уволишься по собственному желанию!.. Но и дальше морочить голову мне да и всему совхозу не позволю!”
Прежде чем ехать в банк с необходимыми документами-расчётами для получения кредита, он пригласил к себе главного экономиста Маульта Акимовича Капаева, карачаевца, уроженца Северного Кавказа, коренастого, ниже среднего роста, с чёрными, вьющимися кольцами, как у цыгана, волосами, с не менее чёрными глазами, настолько острыми, что когда они смотрели в упор, то казалось, что пронизывают до самой души, словно проверяя на прочность твою волю и духовную силу. Анатолию Петровичу он сразу понравился своей сдержанностью, хотя, казалось бы, южная горячая кровь должна была давать о себе знать... Но как же порой было со стороны странно видеть, что он идёт из магазина домой налегке, с гордо поднятой головой, а его жена, хрупкая, как тростинка, совсем невысокая женщина, с двумя огромными сумками в тонких, сильно оттянутых руках покорно, тяжко и часто дыша, боясь отстать от напыщенным гусем вышагивающего мужа, быстро перебирает ногами, обутыми в коричневые поношенные туфли на низком каблуке... В общем, что ни говори, но горец — и на Крайнем Севере горец!..
Войдя в кабинет, главный экономист, в сдержанной улыбке сверкнув белоснежными зубами, вежливо поздоровался с директором и сел в выжидательной позе не за стол, а на серединный стул левого ряда, протянувшегося вдоль стены до самых дверей. И получалось так, что несколько специалистов на планёрках оказывались вне директорского обзора, только левым глазам, да и то скосив его, он мог их видеть. Это несколько раздражало, поскольку привычка разговаривать с людьми, не отрывая от них испытывающего взгляда, давала о себе знать...
— Здравствуй, здравствуй, уважаемый Маульт Акимович! — звонко ответил на приветствие Анатолий Петрович. — А ты знаешь, что мы с тобой, как ни крути, но, можно сказать, земляки?
— Нет! Но я от кого-то из местных слышал, что почти каждый свой отпуск вы проводите где-то на Северном Кавказе!
— Это точно! В самом славном курортном городе, известном на весь мир своими целебными нарзанными водами, Кисловодске, от которого до горного поселения Красный курган, где, выйдя на пенсию, живут мои родители, можно сказать, рукой подать — пятнадцать минут езды на маршрутном автобусе. Но мне больше нравится навещать из Кисловодска мать с отцом пешком — через ущелье, по горам, восходящим к самому белоснежному Эльбрусу! Идёшь — и сердцем поёшь от природной красоты, так чудесно воспетой великим русским поэтом Михаилом Лермонтовым, как на ладони, открывающейся перед тобой! А воздух-то там какой! Объёмный, прозрачный, словно хрустальный, чистый, как отстоявшаяся в глубоком омуте речная вода. Своей целительной озоновой насыщенностью пьянящий, будто хорошее, большой выдержки, сухое грузинское вино! Дышишь им полной грудью и невольно чувствуешь, как в голове светлеет, и всё тело наливается большой силой!..
— А вы, Анатолий Петрович, бывали в Домбае?
— К сожалению, нет!
— Ну как же! — воскликнул Маульт Акимович, — Это ведь самое прекрасное место, может, даже во всём мире! По крайней мере, с давних пор существует утверждение, что тот, кто не видел горного Домбая, тот не знает в полной мере Кавказа! Вам обязательно надо там побывать!
— Спасибо за добрый и, надеюсь, полезный совет! В следующий отпуск я обязательно им воспользуюсь, а сейчас я пригласил тебя вот по какому важному, даже очень важному вопросу... Ты лучше меня знаешь, что все совхозы в республике по объективным и субъективным причинам планово убыточны, хотя бы потому, что стоимость затрат на получение того же килограмма мяса в живом виде из-за почти девятимесячного стойлового периода в два раза превышает, к примеру, затраты в Московской области, где, понятно, климат намного теплей и мягче. Конечно, можно и дальше получать государственные дотации на покрытие убытков, и в то же время, как это ни парадоксально, представлять к высоким правительственным наградам и званиям работников, добивающихся наиболее высоких успехов... Но я от природы не люблю ни в чём плыть по течению, надеясь на милость жизненных волн. Вот мне и подумалось, что если я, руководя “Сельхозхимией”, смог всего за один год почти в два раза повысить все производственные плановые показатели, то почему бы и наш совхоз не просто вывести в передовые хозяйства в республике, но смело замахнуться на цель куда выше: сделать его, — не удивляйся! — самоокупаемым!
— И как вы, можно сказать, смело, если не отчаянно, это чудо себе представляете? — не без удивления спросил Маульт Акимович.
— Животноводство у нас убыточно, причём напрочь! Так? Так! А вот растениеводство, наоборот, даже при получении планового, сразу скажу, не очень высокого урожая, — прибыльно. Сократить поголовье скота нам ни райком, ни управление сельского хозяйства не позволит, а вот против увеличения производства овощей и картофеля ни те, ни другие возражать не будут. Более того, в связи со всё возрастающими и возрастающими объёмами добычи алмазной промышленности, а значит, и увеличением там рабочей силы, чьими поставщиками мы являемся, думаю, будут очень рады!
— С этим, Анатолий Петрович, я согласен! Но вы должны со всей серьёзностью отдавать себе отчёт, что для претворения в жизнь ваших, извините, мечтаний, потребуются большие деньги, а у нас каждая копейка сверху расписана! Да если бы необходимые средства и удалось изыскать, то всё равно за внеплановое расходование их по головке министерское руководство ох, как не погладит... Думаю, и года не пройдёт, как совхоз возглавит шестой директор... Конечно, вас, перспективного молодого руководителя, без работы точно не оставят, но ваш дальнейший карьерный рост, можете не сомневаться, будет под большим вопросом. Вам это надо?
— Не надо! Но этого не произойдёт!
— И на чём же может базироваться такая уверенность?
— В первую очередь, на ваших детальных экономических расчётах, обосновывающих возможность работать рентабельно! И на том, что мы постараемся максимально обойтись своими силами в рамках утверждённого годового финансового бюджета.
Как понимаешь, увеличения производства продукции растениеводства можно добиться лишь двумя путями. Первый — это расширение площади засеваемых полей, но, поскольку он слишком затратный, мы его сразу отметаем. А вот по второму — увеличению урожайности — и двинемся! Повторяю, исключительно собственными силами! И это не просто слова! На наше счастье, всего в каких-то пяти километрах от посёлка находятся огромные природные запасы торфа — десятки тысяч тонн! Создав свой большой механизированный отряд, состоящий из бульдозера, экскаватора и самосвалов, в том числе и тракторов “Беларусь” с тележками, оборудованными мощными гидравлическими подъёмниками, наподобие “Сельхозхимовского”, мы и приступим к разработке ценного природного удобрения, в первую очередь, для приготовления компоста, ибо голый торф отдачу даст не раньше, чем через пару-тройку лет, а вот вкупе с навозом и комплексными минеральными удобрениями — в первый же год! Правда компосту, чтобы стать полноценным перегноем, необходимо с добавочными компонентами минеральных удобрений хотя бы полгода полежать в кучах-отвалах, время от времени обильно поливаемых дождевальными установками и перемешиваемых бульдозерами, тем не менее, надеюсь, что уже в следующую осень сможем добиться от наших полей получения значительной прибавки к урожаю!
— Анатолий Петрович, а от меня-то как экономиста для реализации ваших планов что конкретно требуется?
— Так я же уже вам это сказал!.. Не поняли?! Хорошо — повторю: со своими специалистами максимально верно экономически рассчитать, сколько необходимо сверх плана получить овощей и картофеля, чтобы в пересчёте на деньги перекрыть большой убыток, наносимый животноводством! Только и всего! Теперь-то понятно?
— В полной мере! Только конкретно скажите, к какому именно сроку необходимо выполнить ваше, сразу признаюсь, сложное задание?
— К двадцатому июля!
— Так это же через два дня! Боюсь, не успеем!
— Надо успеть, Маульт Акимович, надо! Поскольку в самое ближайшее время я полечу в Якутск и там попробую на приёме у министра выпросить под наш план повышения урожайности хоть какие-то деньги для подстраховки. Вдруг да повезёт... Только с начальством, сам знаешь, на пальцах что-либо доказывать — всё равно, что опилки пилить. Поэтому, времени не теряй, иди и приступай к работе. Сполна справишься с ней — получишь из директорского фонда дополнительную премию! Или ты на Север не за длинными рублями приехал, чёрт тебя подери?!
— В общем-то, точно — за ними!
— Вот и договорились!
Но Анатолий Петрович на этом не отпустил главного экономиста... Вдруг как-то сразу посуровев лицом, неожиданно спросил:
— Маульт Акимович, вот ты меня в гости приглашаешь, и я за это благодарен тебе! Но не зря же говорят, что тому, кто забудет старое, выколют не один, а оба глаза! Я имею в виду горькую память твоего народа, который после освобождения Северного Кавказа от немецких захватчиков был в течение суток, без всякого следствия и суда, но не без вины, а конкретно — за активное содействие оккупантам выселен из родных мест войсками НКВД, которыми в то время руководил, кстати, грузин Лаврентий Берия. В товарных вагонах, в которых обычно перевозят скот, горцев, успевших захватить с собой в дальнюю дорогу лишь кое-что из одежды и продуктов, под конвоем вывезли в казахстанские, мало заселённые, можно сказать, голые степи, зимой нещадно продуваемые морозными вьюгами, а летом выжигаемые сильным зноем! В результате этого старые немощные и просто больные люди, лишенные своевременной медицинской помощи, напрочь изголодавшиеся, погибли. Скорей всего, они были наспех похоронены на полустанках, и теперь вряд ли отыскать их могилы... Хотя после войны сталинское решение о выселении карачаевцев, как и других кавказских народов, было осуждено новой властью, и они смогли вернуться на родину, как же должна кровоточить у них душа и сегодня! А значит, пусть не враждебно, но по меньшей мере — с недоверием твои однородцы могут и поныне относиться к русским людям, хотя они сами тоже невольно оказались заложниками того, может быть, самого жестокого времени в истории нашей страны! И, понимая это, разве я смогу на отдыхе среди твоих сородичей чувствовать себя в полной мере раскованно, безоглядно восхищаться красотой лесистых гор, отвесных скал, глубоких ущелий со стремительно сбегающими к равнине реками, бурно вскипающими на порогах, грозно ударяющими волнами в гранитные стены высоченных берегов! Или я всё же в своём невольном опасении ошибаюсь?
— Прежде чем ответить, — сказал Маульт Акимович, — я бы хотел, Анатолий Петрович, с вашего позволения, задать свой вопрос! Можно?
— Пожалуйста!
— А почему вы считаете, что за те страдания, которые пережил мой народ, он должен обижаться именно на русских?!
— Да потому, что в нашей большой, многонациональной семье братских народов почему-то всегда виноват старший брат!..
— Спорить не буду — есть такое!..
— О чём тогда речь?.. Слушаю!..
— Во время депортации, — после небольшой паузы заговорил Маульт Акимович по существу заданного ему вопроса, — я еще находился в чреве матери и родился вскоре по приезде нашей многодетной семьи в казахстанские степи. Насколько суровой мачехой обернулась для неё ссыльная жизнь, могу судить лишь по тому, что из восьми детей, моих старших братьев и сестёр, за годы войны умерли пятеро, естественно, от болезней, которые в результате хронического недоедания, постоянных зимних простуд смертельной хваткой, почище всякого репья, цеплялись за ослабленные организмы! Но в школе, где вместе учились и дети репрессированных, и дети переселенцев из охваченных огнём войны областей, и дети местных казахов, разногласий на национальной почве между учениками почти не проявлялось! Конечно, как среди всякой ребятни, не обходилось без потасовок и даже драк, но в основном они возникали из-за обидных поступков хулиганистых задир. Ими чаще всего оказывались мальчишки, так называемые жертвы безотцовщины и сиротства, что, к сожалению, в военное, грозовое лихолетье встречалось нередко.
Дома родители, в первую очередь, старались привить нам к поневоле оставленной родине глубокое чувство любви, которое у них в разлуке с ней лишь обострялись. Как они это делали? Долгими вечерами в тесной комнатушке забитого до отказа переселенцами саманного дома, при тусклом свете сильно коптящей керосиновой лампы, зимой у железной печки, так называемой буржуйки, а летом за единственным колченогим столом рассказывали одновременно с тоской и восхищением о красоте своего горного края. Причём так образно, что всё услышанное как бы оживало: я мысленным взором видел поросшие изумрудной шелковистой травой горные склоны, где степенно паслись бесчисленные отары овец; пастухов с накинутыми на плечи шерстяными тёмными бурками, в высоких папахах, с длинными палками в руках, на которые можно было опереться при длительном вынужденном стоянии или с их помощью загонять непослушных животных в хлева, построенные из камней; горные вершины, увенчанные снежно-льдистыми шеломами, в лучах рано всходящего огненно-золотого солнца сверкающие чистейшим серебром; гордых орлов, поднявшихся в необычайно густой синевы высокое небо и там свободно парящих, расправив во всю ширь свои могучие крылья; костры, горящие языкастым пламенем, словно перебегающим с одной хворостинной ветки на другую, которые то и дело потрескивали так звучно и хлёстко, что кажется, будто в костре взрываются винтовочные патроны; на лисьей охоте пришпоренных всадниками стремительных, неутомимых тонконогих скакунов с развевающимися по ветру густыми гривами и хвостами, с по-лебяжьи грациозно выгнутыми шеями, светоносно лоснящимися от выступившего пота! От этих ярких мысленных картин начинало часто-часто биться сердце, вдохновенно загорались глаза, и я всё больше и глубже проникался любовью к моей земле, хотя я наяву её и не видел!
Невольно зачарованный рассказом главного экономиста, тем не менее Анатолий Петрович, когда тот сделал паузу, произнёс:
— Маульт Акимович, я согласен, что Кавказ необычайно красив! Но неужели твои родители, пережившие самое большое, какое вообще может быть на свете горе — потерю своих кровиночек-детей, — ничего не говорили о своем отношении, как ты выразился, к депортации?
— Может быть, между собой они и выражали боль или даже гнев на тогдашнюю власть, но при нас — никогда! Скорей всего, потому, что боялись пробудить в ещё не окрепших детских душах, воспринимавших жизнь прямолинейно и только в чёрном или белом цвете, чувство, схожее с тем желанием, которое движет кровной местью... Ведь это у нас, горцев, сидит на генном уровне, в подкорке сознания!
На некоторое время в кабинете установилась томящая тишина, слегка нарушаемая лишь доносившимся из приёмной частым постукиванием печатной машинки да нудным гудением настойчивой мухи, безрезультатно пытавшейся сквозь оконное стекло вылететь на улицу, где в плотной тени здания конторы буйно, словно щедро подкармливаемая удобрениями, до самых окон разрослась крапива, а в голубом с редкими перистыми облаками небе начавшее спускаться солнце говорило об скором окончании рабочего дня. Каждый внутренне чувствовал, что разговор не окончен, ибо Маульт Акимович на поставленный вначале разговора с директором вопрос так до конца и не ответил. Поэтому, понимая это, деланно негромко кашлянув, он заговорил первым:
— Из всего, мной сказанного, можно делать вывод, что, выросший, пусть и в военное лихолетье, но в многонациональной среде, я иначе, чем дружески, с пониманием относиться вообще к людям не могу! И русские — не исключение! А с учётом того, что на формирование моего мировоззрения оказала большое влияние их культура, то я испытываю к ним устойчивые дружеские чувства! И это не просто слова, ибо таких великих писателей, как Михаил Лермонтов, силой огромного таланта восторженно воспевший в своих бессмертных произведениях Кавказ, мы, горцы, имеем определённые основания считать своими, как это, говорят, делают эфиопы в отношении к Александру Пушкину! Так что, Анатолий Петрович, без всяких сомнений приезжайте в гости! Хотя бы для того, чтобы убедиться в правдивости моего ответа на ваш вопрос!
— Спасибо! Я принимаю кавказское приглашение! Но пока мы, можно сказать, по душам беседовали, мне, думаю совсем не вдруг, захотелось коснуться и ещё одной, совсем не простой темы — жестоких репрессий печально известного тридцать седьмого года, да и других лет, как предшествующих ему, так и последовавших за ним, вплоть до смерти Сталина. Скажи, как на духу, они оправданны или всё-таки нет?!
— У-у! Анатолий Петрович, куда вас, человека, занимающегося всю сознательную жизнь производством, понесло!..
— Ты хочешь сказать — в политику?!
— Вот именно!
— Пусть будет так! Только могут ли события прошлого, красным колесом безжалостно прокатившиеся по человеческим судьбам, не волновать и сегодня, хотя бы для того, чтобы в будущем жить без оглядки, без страха за себя и своих родных, знакомых?
— Думаю, что вы правы!
— Тогда и выскажи своё мнение о репрессиях!
— Оно исключительно отрицательное!
— Но ведь государственные мужи, раскрутившие страшный маховик до чудовищных оборотов, были вполне разумными, ответственными людьми. Отсюда вытекает ещё одни вопрос: “Для чего им надо было это делать?”
— Чем больше временами думаю о репрессиях, тем ближе прихожу к версии, что советские органы хотели одним выстрелом убить двух зайцев... — сказал Маульт Акимович. — Во-первых, действительно выявить всех, как тогда говорили, врагов народа, в интересах других государств предавших родное отечество, то есть ставших работать на их вездесущие разведки. Во-вторых, — что более существенно, — в целях скорейшего развития промышленности, не имея для этого необходимого количества средств, получить дополнительную дармовую рабочую, верней, рабскую силу, которую можно было бы беспрепятственно перебрасывать с одной грандиозной стройки на другую! А то что при этом от недоедания и физического перенапряжения гибли тысячи и тысячи ни в чём не повинных людей, власть не волновало, ибо она считала, что цель оправдывает средства, какими бы бесчеловечными они ни были!
— Ну, Маульт Акимович, а ведь и я пришёл к такому же выводу! — воскликнул Анатолий Петрович. — Надо же! Мы, оказывается, с тобой не только в некотором роде земляки, но ещё порой и одинаково мыслящие люди! Меня это радует, поскольку и в совместной работе по развитию совхоза нам будет легче находить общий язык, а значит, и более эффективно, и быстрее претворять производственные планы в жизнь!
— Я тоже рад! И признателен вам за столь содержательный разговор! — и, поднявшись, довольно улыбаясь, спросил: — Можно идти?..
— Конечно! Как порой ни полезно озадаченно помнить о прошлом, а жить надо настоящим! И мне ещё надо успеть подготовиться к поездке в банк — надеюсь получить так необходимый совхозу кредит, да и другие вопросы, не терпящие отлагательства, хотелось бы решить.
Наступили глубокие сумерки, когда Анатолий Петрович, просмотрев все документы, необходимые для успеха завтрашней поездки, мысленно в деталях представив запланированные встречи, наконец, направился домой. Было то самое летнее время, когда вплоть до рождения рассвета не становится темнее, словно и на суровом Севере, как на Балтике, бывают белые ночи, в которых, почти как днем, видны земные дали и небесная высь. Редкие звёзды хотя и загораются, но их свет совершенно не различим, а они сами кажутся слабо мерцающими угольками в давно прогоревшем костре. Тем не менее, взгляд, как магнитом, тянет к ним, словно где-то в их бесконечно пульсирующем ореоле находится разгадка вечной жизни, исполненной страстной любви и непреходящего чувства духовного полёта, вернее, вдохновения, с которым только и под силу вершить большие дела и делать великие открытия. В такие минуты хочется, забыв все треволнения минувшего дня, предаться самым смелым, устремлённым в далёкое будущее мечтам. И Анатолий Петрович, скорей всего, так бы и поступил, но к сожалению, несмотря на то, что воздух понемногу остывал, было так душно, что уже через несколько минут быстрой ходьбы на лбу его обильно выступила испарина, дышал он с трудом, отрывисто. Пауты и конские слепни вместо того, чтобы понемногу впадать в кратковременную спячку, продолжали носиться, как угорелые, звучно жужжа и грозя кровожадно впиться в открытые части тела. Это могло говорить о том, что воздух настолько наэлектризован, что ближе к ночи жди если не ливень с раскатистыми громами и трескучими молниями, то проливной, хлещущий струями, как плетьми, дождь — уж точно!
Однако Анатолий Петрович, не чувствуя никакого разочарования, наоборот, с чувством глубокого тепла, согревающего душу надеждой на добрый вечер с женой, вошёл в дом. Помывшись, набросился на ужин, вкусно приготовленный Марией, но едва утолив голод, он откинулся на спинку стула, расслабил уставшие мышцы тела и сказал:
— Дорогая, у меня сегодня состоялся с главным экономистом Маультом Акимовичем очень обстоятельный разговор, в котором мы с ним, думаю, неожиданно для обоих обсудили помимо производственных вопросов и другие, касающиеся сложного периода в жизни нашей страны!
— Уверена, что инициатором его был ты! Или всё же ошибаюсь? — спросила Мария и, сев мужу на колени, одной рукой обняв его за мускулистые плечи, озорно сверкнула глазами: — Отвечай!
— Ты угадала! Но главной для тебя весьма приятной новостью будет то, что мы этой осенью обязательно поедем, пусть в несколько запоздалое, свадебное путешествие, на Северный Кавказ! Кстати, тебе там приходилось бывать? Или ты каждое лето в самом деле только ездила в составе студенческого отряда на горный Алтай?
— Так и есть! И очень этому рада! Ты даже себе представить не можешь, какая там красивая природа! Смотришь на горные, страх какие высоченные хребты, увенчанные снежными венцами, на порожистые реки, стремительно, как птицы, уносящиеся куда- то в низовую, солнечную даль, и восхищённого взгляда оторвать от них не можешь!
— Вот и будет с чем сравнить милый сердцу Алтай! А на обратной дороге заедем на недельку в гости к твоим родителям, надо же мне предстать пред грозные очи тестя, ведь, как-никак, я, в некоторой степени, виноват перед ним в том, что без доброго родительского благословения женился на его любимой дочери! Одним словом, украл! Словно в самом деле неисправимо привержен древнему горскому обычаю!
19
В райцентр Анатолий Петрович выехал назавтра пораньше — часов в шесть, на самой зорьке, чтобы до банка успеть застать в кабинете начальника речного порта Евгения Ивановича Каминского, чья крупная организация находилась на основании двухстороннего договора в шефских отношениях с Батамайским отделением совхоза. Очень хотелось убедить его в необходимости выставить ещё одно механизированное сенокосное звено, чтобы как можно скорее наверстать вынужденно упущенное из-за прополки капусты время. Да и появляться в самом начале рабочего дня с просьбой о серьёзном кредите к управляющему банком Клавдии Васильевне Петровой, слывшей среди клиентов строгой, было неразумно, поскольку, несмотря на свою молодость, Анатолий Петрович успел неплохо изучить женскую волнообразную натуру, от природы очень часто с утра бывающей раздражительной, даже непредсказуемой.
И в качестве первого примера он мог бы привести поведение своей матери, которая почти каждое утро, словно действительно не с той ноги вставала, сборы отца на работу проводила в нудном, тягостном ворчании. То это муж сделал не так, то другое... И он, в свою очередь, возглавляя большой трудовой коллектив, вместо того чтобы спокойно готовиться психологически к трудовому дню, конфликтовал с супругой и не мог дождаться минуты, когда, наконец, сможет выскочить на улицу. Порой поведение благоверной так ему досаждало, что он демонстративно на некоторое время даже уходил из семьи. И как же тогда преображалась мать! Она часами с тоской в глазах не отходила от окна в надежде, что вот-вот во двор войдёт муж, с замиранием сердца посматривала на открывающуюся дверь: уж не он ли, такой любимый, такой родной, наконец, вернулся! Вот Анатолий Петрович и думал: “Пусть управляющая войдёт до обеда в обычный, свойственный только ей деловой ритм, до конца выплеснув на своих подчинённых всё своё душевое недовольство, вот тут-то я и предстану перед ней с сияющей улыбкой и цветами...”
Почти две недели удушающей жары не могли пройти бесследно. Земные испарения где-то на юге всё скапливалась в облаках, обращая их в отягощённые, как коровье вымя молоком, обильной влагой. Ночью, зародившийся в сопках ветер, сорвавшись, словно злая собака с цепи, бешено, с огромной силой обрушился на посёлок и его окрестности. Он, проносясь по улицам, поднимал высоченные, крутящиеся столбы пыли и нёс за околицу, по пути словно жадной, хищной рукой вбирая в круговерть всё, что было ему под силу: — и дровяные щепки, и обрывки газет, и даже мелкие металлические предметы... Но главное — ветер в считанные минуты согнал на небо, словно пастух большое овечье стадо, свинцовые тучи, отчего на улице, где обычно в летнее время даже ночью почти всегда было светло, как днём, потемнело до непроглядности.
Наконец, по небосводу, сначала с грохотом, как телега по булыжной мостовой, прокатился из конца в конец страшный гром, а вслед за ним с сухим треском, как пороховые заряды, заполыхали одна за другой зигзагообразные белые молнии, которые своим мощным небесным огнём озаряли чёрное небо, а вонзаясь в деревья, — мгновенно, словно костром, охватывали их целиком яростным, беспощадным пламенем. Людям, в страхе зашторившим или закрывшим ставнями окна, оставалось лишь надеяться, что не загорятся соседние деревья, означая начало огневой стихии, одной из самых страшных на свете, — таёжного неукротимого пожара... И, может быть, так и случилось бы, если бы на землю вскоре не обрушился такой проливной ливень, как будто молниевые пики враз вспороли брюхатые, свинцовые тучи. Он наотмашь беспощадно хлестал и хлестал по шиферным кровлям и деревьям с густой ветвистой кроной, срывая с них слабые, почему-то преждевременно пожелтевшие листочки, неистово топтал и вминал в вязкий грунт совхозных полей вошедшую в полный рост зелёнку, шумно пузырясь и хлюпая, заливал до самых краёв все лесные низинки, выбоины и колдобины на просёлочных дорогах и мутными бесчисленными ручьями-потоками нёсся в сторону малых таёжных рек, где, смешавшись с их струями, бурно втекал в величавую водную бездну Лены, в которой наконец-то находил временное успокоение своей природной мятущейся водяной душе...
Гроза, как внезапно началась, так же внезапно и закончилась. Уже через час о ней говорили лишь отливающие серебром капли, скатывающие с крыш и деревьев, чтобы, с лёгким звоном падая в разлившиеся лужи, рождать лёгкие круги, как слабая поклёвка пескарей. Но вскоре в песчаный грунт впиталась вся дождевая вода, оставив на земле после себя лишь влажные тёмные разводы. А когда Анатолий Петрович ровно в назначенное время вышел из дома к подъехавшей машине, то и небо окончательно очистилось от мрачных туч, а следом за ними поплыли лёгкие перистые облака, малиново подсвеченные снизу солнечным, оранжевым восходом, и о ночном ливне напоминал лишь влажный, свежий, легко вдыхаемый всей грудью прохладный и чистый воздух. Со всех деревьев, нежно лаская душу, неслась птичья звонкая разноголосица.
Едва миновав посёлок, выехали на гравийно-песчаную трассу с яйцеобразным полотном, с которого любая небесная влага вмиг скатывалась по откосам в водоотводные канавы и глубокие кюветы. Только в небольших дорожных выбоинах ещё продолжала стоять фиолетовая дождевая влага. Пыль от бешено вращающихся колёс не поднималась, в салоне было ощутимо прохладно. И, несмотря на сильную тряску на ухабах, под стройный, но всё же монотонный, утомляющий рокот двигателя Анатолий Петрович задумался не о предстоящих очень важных встречах и переговорах с серьёзными руководителями, а о своей личной жизни, которая, слава Богу, вроде начала налаживаться. Мария после, можно сказать, рождённой на пустом месте, но так сладко закончившейся ссоры развила активную деятельность по устройству уюта в семейном гнезде.
Во-первых, она каким-то образом, видать, вновь не без помощи комендантши, приобрела в местном сельпо небольшой, но очень красивый кухонный гарнитур, все предметы которого были отделаны тёплого цвета тонким пластиком, матово отливавшим в дневном свете, а дверцы были украшены блестящими металлическими изящными небольшими ручками. И вместо старой рассохшейся мебели с тонким вкусом, присущим только избранным женщинам, расставила новую в небольшой комнате с единственной кирпичной печью с чугунной плитой, обогревающей в зимнее время всю квартиру. Во-вторых, в зной наспех повещенные на окна тяжёлые шторы, по одному виду которых можно было судить, что прежде они употреблялись в сельском клубе, удачно заменила на другие, пошитые в местном ателье из лёгкой, но очень плотной портьерной коричневой ткани с белыми продольными полосами, придававшим им элегантный, радующий взгляд вид. В-третьих, старый холодильник, местами сильно проржавевший, устало и ворчливо тарахтевший на всю квартиру и мешавший легко засыпать, сдала на совхозный склад, а вместо него временно, пока не будет куплен свой, оттуда же взяла и поставила новый, такой же модели, — “Минск”.
Решив первую задачу по созданию уюта, Мария загорелась желанием навести свой порядок и в остальных двух комнатах. Но в местных — ни в сельповских, ни в продснабовских — магазинах спальной и гостиной мебели не было. Убедившись в этом, она попросила мужа достать её в городе. Анатолий Петрович находился в дружеских отношениях с таким же, как он сам, молодым начальником управления районной торговли. Но когда по телефону обратился к нему с просьбой о мебели хотя бы для гостиной, то тот лишь пообещал из осеннего привоза зарезервировать её, а продать, поскольку практически весь потребительский бытовой товар в то советское время был строго лимитирован, сможет только по соответствующей разнарядке райкома. При этом намекнул, что поскольку Анатолий Петрович находится у первого секретаря в известном фаворе, то считает, что на его соответствующее заявление будет высоким начальником без каких-либо проблем наложена необходимая резолюция.
Следя за хлопотами жены, Анатолий Петрович радовался им, ибо понимал, что у него, наконец, появилась женщина, самостоятельно взявшая все непростые заботы по дому на себя и таким образом негласно распределившая семейные обязанности, словно в глубокой древности: женщина заботится о том, чтобы, образно говоря, в доме не погас очаг, а мужчина — о хлебе насущном... Несколько дней назад она пришла из магазина взволнованная, со следами слёз на пылающих щеках, и стала ходить взад-вперёд по большой комнате в глухом молчании, сцепив перед собой руки, нервно подрагивая подбородком, словно была готова вот-вот горько, на всю квартиру разрыдаться! Анатолий Петрович был не на шутку встревожен состоянием жены, и ему ничего не оставалось, как спокойно, но не без внутренней тревоги тихо спросить:
— Мария, что случилось? Будь добра, объясни!
Но вместо ответа она порывисто подошла к нему с продолжающим дрожать мелко-мелко подбородком, с глазами, полными справедливых, но горьких слёз, и, как ни пыталась сдержаться, но всё же, горько уткнувшись головой в твёрдую грудь мужа, взяла да и расплакалась, при этом её хрупкие плечи судорожно содрогались, а руки безвольно повисли вдоль стройного, но как бы враз ослабшего тела. Анатолий Петрович, нежно обнимая и гладя по голове жену, стал её успокаивать:
— Ну, что ты, родная, что ты так расстроилась! Я же с тобой! Ты мне очень дорога! Ну, хотя бы перестань плакать, милая!
И она понемногу взяла себя в руки и, утерев глаза чистым носовым платком, быстро-быстро, словно боялась, что её перебьют и она так и не сможет высказать самого главного, заговорила:
— Понимаешь, я сегодня в обед забежала в промышленный сельповский магазин и тотчас заметила, как все находящиеся в нём женщины стали сначала нагло — в упор! — разглядывать меня, потом специально громко, чтобы я могла всё слышать, как сороки, затараторили между собой: “Ну, теперь понятно, почему он бросил жену с ребёнком — захотел молодого девичьего тела... Подлец, да и только!” И сказано это было с таким ясным намеком, что как будто тебе не тридцать лет, а все пятьдесят. Ну и, конечно, ты ещё и окаянный развратник! От жгучей обиды мне захотелось, как в детстве, горько разрыдаться, но я всё-таки нашла в себе силы даже виду не показать, что глубоко оскорблена. Наоборот, показала им, этим жестокосердным посельчанкам, что они не на ту напали! И на весь торговый зал громко, словно со всего размаху, жёстко бросила им: “Женщины, как же вы обделены судьбой, коль вам больше делать нечего, как только копаться и копаться в чужом грязном белье?.. Неужели не противно? Ведь большей гадости и придумать трудно!.. Если вы, бездушные, жестокосердные, хотя бы ещё раз при мне плохо скажете о моём муже, то, предупреждаю заранее, я за себя не отвечаю!..” После моих слов в магазине повисла такая глубокая тишина, что показалось, будто время остановилось... Наконец, продавщица, от удивления округлив глаза, словно онемевшая, молча обслужила меня вне очереди, да так быстро, что сплетницы даже ртов не успели раскрыть!
Душой глубоко обрадовавшись смелости, нет — мужеству дорогой жены, Анатолий Петрович всё же спросил её:
— Ну, а почему же тогда ты так расстроилась? Ведь смогла же из короткой, словесной стычки победительницей выйти!
— Да потому, что они в самом деле считают меня виновной в распаде твоей бывшей семьи! Но ведь это совсем не так!
— Не так! Я развёлся с первой женой задолго до твоего приезда! Но ты должна понять, что, во-первых, на каждый роток не накинешь платок, во-вторых, — ничего нет страшней тупой зависти!
— А при чем тут это? Никак не пойму!
При том, что по сравнению с ними, извини, обабившимися, — привыкшими одеваться абы как, словно с одного плеча, в невзрачные кофты, тёмные, не всегда хорошо выглаженные юбки, выходить из дома на люди в обыкновенных растоптанных тапочках, ты, пусть просто, но с художественным вкусом одетая, с сверкающими от чистоты волосами, благоухающая французскими духами, в импортных туфлях на высоких каблуках выглядишь самой настоящей королевой!
— Разве это плохо?
— Прекрасно! Но твои-мои посельчанки, как бы внешне небрежно ни выглядели, остаются женщинами, которые в душе тоже жаждут быть красивыми, но по многим причинам, порой даже не зависящим от них, не могут этого сделать или просто настолько ушли с головой в хозяйские хлопоты по дому, заняты воспитанием своих многочисленных детей, что и не хотят... В любом случае, твое умение недорого, но весьма эффектно одеваться, твоя ухоженная красота для них — оскорбляющий их самолюбие вызов! Ведь никто из них никогда не признается в своём неряшестве, никогда! Но поверь, пройдёт некоторое время, и они же будут своим подрастающим дочерям тебя ещё в пример ставить! Что же касается меня, то какой правды или справедливости я могу ожидать в этом почти “родном” посёлке, где каждый пятый человек является если не близким, то дальним родственником моей первой жены? Абсолютно никакой! Вот такой расклад, по крайней мере на сегодня, моя родная.
После этого разговора, из которого Анатолий Петрович узнал, как его — да-да именно его! — Мария достойно вела себя в магазине, отстаивая его доброе имя, он стал относиться к ней с ещё более возвышенным чувством глубокой благодарности, всё больше и больше понимая, как она ему дорога и необходима в этой жизни, которая с каждым днём по воле бездарных, от старости ставших самыми настоящими маразматиками власть имущих становится всё беспросветней!
Накопившаяся в теле больше чем за неделю тяжкой прополки усталость, треволнения за погибающую капусту и огромная работа по решению всего объёма производственных проблем, свалившихся Анатолию Петровичу на голову, как снег с крыши, вместе с тряской дорогой, укачивающей, словно морская пологая волна, сделали своё дело, и он, держась за ручку, медленно погрузился в сон, в котором ничего, кроме спасённой капусты, всё плывущей и плывущей перед глазами, не видел. Проснулся он от того, что машина остановилась. Медленно, словно налитые свинцом, разодрал веки и увидел перед собой огромные, очень похожие на цапель, подъёмные портовые краны на мощных стальных ногах-опорах, с длинными клювами-стрелами, двигающимися то в одну, то в другую сторону, разгружая пришвартованные к пирсу баржи непосредственно в автомашины с длинными прицепами. По портовой площади, стрекоча бензиновыми моторами, взад-вперёд сновали автопогрузчики с гидравлическими подъёмниками, напоминающими огромные вилы. С палуб барж то и дело сквозь металлический скрежет и визг доносились команды: “Вира!”, “Майна!” Рядом с машиной возвышалась двухэтажная деревянная контора с двухскатной шиферной крышей, обитая зелёной вагонкой. От времени и непогоды на ней во многих местах краска вспучилась или вовсе отпала, и здание имело жалкий и неприглядный вид, совсем не соответствующий статусу алмазодобывающей компании, одним из многочисленных подразделений которой являлся речной порт, кстати, по объёму перерабатываемых грузов второй на Лене.
Анатолию Петровичу повезло: начальника порта Евгения Ивановича удалось застать на месте, в большом, несколько мрачноватого вида кабинете с окнами, выходившими на реку с судами, что позволяло, сидя за рабочим столом, следить за всем ходом разгрузочно-погрузочных работ и в случае каких-то сбоев в их отлаженном годами ритме по громкой связи давать мастерам необходимые указания. “Да, руководить из кабинета — это не мотаться по всем отделениям, на один объезд которых требуется целая неделя, включая воскресенье!..” — отметил про себя как бы между прочим Анатолий Петрович. И за руку поздоровался с вышедшему к нему навстречу из-за стола начальником речного порта, мужчиной сорока лет, с фигурой волейболиста: высокой, поджарой, с длинными руками. Одет он был в чёрный костюм с туго повязанным тёмным с белыми мелкими крапинками шёлковым галстуком. Его лицо было красивым, с теми мягкими, правильными чертами, которые обычно у женщин вызывают чувство досады, ибо говорят о слабоволии, неумении, да и нежелании до конца решать круто поставленные суровой жизнью вопросы.
Но именно это обрадовало Анатолия Петровича, поскольку, от природы обладая сильной волей, перед которой не раз всерьёз тушевались и сильные личности, он мог быть уверен, что его сегодняшний визит будет удачным. Так оно, в конце концов, и получилось. После дежурных фраз о здоровье и семье, с удовольствием попивая в прикуску с печеньем свежезаваренный чай, любезно поданный на чёрном с красными цветами китайском подносе симпатичной молоденькой, лет восемнадцати — не больше! — секретаршей с так и стреляющими в гостя голубыми, подведёнными чёрной тушью глазами, с ярко накрашенными полными губами, Анатолий Петрович без каких-либо обиняков, напрямую, как говорится, в лоб высказал свою производственную просьбу. Однако Евгений Иванович, словно его не поняв или не расслышав, вдруг спросил:
— Говорят, у вас там, на нижней стрелке Туруктинского острова стерляди целыми стаями ходят — это правда?
— Наверно, коль моя супруга быстро установила контакт с местными рыбаками, и я почти каждый день в обед ем стерляжью уху...
— А мне ты можешь организовать, скажем, уже в какой-нибудь из ближайших выходных ловлю стерляди? Понимаешь, меня с детства хлебом не корми, но дай возможность вволю порыбачить!
Прежде чем ответить, Анатолий Петрович недоумённо подумал: “А какого чёрта он мне с рыбалкой голову морочит, когда я его конкретно, более чем обоснованно попросил выставить дополнительное сенокосное звено? Не пойму! Ну, да ладно... Посмотрим, что будет дальше...”
— Говоришь, устроить рыбалку? Да запросто! — сказал от так воодушевлённо, как будто сам с удочками сутками пропадал на реке. — Можешь считать, что лучшие местные рыбаки тебе компанию составят! Да на такие стерляжьи косяки наведут — пальчики оближешь!..
От этих заманчивых слов слащаво-красивое лицо Евгения Ивановича расплылось белозубой улыбке. И он не без удовольствия, словно предвосхищая богатый улов, потёр руки и предложил:
— Может, грамм по пятьдесят коньяка?
— Да с удовольствием!
После первой рюмки выпили и по второй. И только после этого начальник речного порта, вдруг несколько посуровев, спросил:
— Когда, говоришь, надо звено выставить?
— Чем скорее, тем лучше!
— В течение трёх дней устроит?
— Вполне!
— Только в эти выходные жди меня, в какой конкретно день — субботу или воскресенье — я по телефону сообщу! А приеду не на служебной машине, а на катере-глиссере — люблю с ветерком прокатиться!
— Да хоть на вертолёте прилетай! Пустым, слово даю, не уедешь!
Тепло попрощавшись, Анатолий Петрович вышел на улицу и, посмотрев на часы, прикинул, что до обеда ещё успеет заглянуть в районное управление сельского хозяйства к своему непосредственному начальнику — председателю Паку: уж больно хотелось из первых уст узнать, как идут сенокосные дела в других совхозах. Но почему-то вдруг, как магнитом, его потянуло к Лене, словно захотелось с высоты причальной стенки полюбоваться ею с высоченными лесистыми сопками, то подступавшими к самому срезу воды, то удалявшимися вглубь вековой, почти непроходимой тайги. А на как бы освободившемся приречном пространстве образовались после весеннего паводка заливные луга с обильным травостоем, где в это время уже полным ходом разворачивалась сенозаготовка. Из хвойного леса выступали столбообразные гранитные скалы, казавшиеся мощными ребрами тела сопок, в щелях которых гнездились празднично белоснежные, но словно с траурными чёрными повязками на самых концах, словно боевой лук, изогнутых мощных крыльях чайки в ожидании, когда их птенцы самостоятельно отправятся в полёт... Лена была прекрасна с ослепительно горящим в полдень в пронзительно синих-синих небесах солнцем в круговом ореоле исходящих пучками светло-оранжевых лучей, словно луна, зажигавших невысокие гребни волн серебряным светом, перекрашивая речную воду из темно-синей в изумрудные тона; с неизменно ветровым простором, но лишь несколько раз за лето становящимся штормовым, когда двухметровые валы с белыми пенными гривами с шумом сердито накатывают на берег, яростно бьются в отвесные стены гранитных скал, срывая с жидковатых цепей лодки, чтобы нести и нести их до самого Ледовитого океана.
Анатолий Петрович подошёл к самому краю довольно высокой бетонной стенки, крепко взялся за железные, окрашенные в тёмно-зелёный цвет поручни ограждения, но от одного взгляда, как в туманную бездну без дна, на плещущуюся внизу и стремглав несущуюся по течению тёмную воду с многочисленными воронками, засасывающими всё, плывущее вниз по течению — щепки, хвою, обломки досок — куда-то глубоко, в самое речное чрево, потрясённо, словно впервые в жизни, подумал: “Господи, если можно с чем-то сравнить непрерывное течение времени, так только с этой стремниной, остановить которую не под силу даже самым большим на свете — семидесятиградусным! — якутским морозам! А ведь она протекает круто с юга на север, то есть снизу вверх земного шара на протяжении более чем трёх тысяч километров! С ума можно сойти от сознания, какую же силу надо иметь для этого! Чудо какое-то! Но не менее важно другое — откуда она берётся?
Ответить, что всё дело в земном тяготении, было бы очень просто, да и не совсем верно! Так где же истина? Где?! Увы, увы, не знаю! А знаю ли я саму жизнь со всеми ее многочисленными горестями и радостями? Скорей всего, в полной мере нет! Иначе бы порой не уподоблялся людям, упрямо пытающимся изобрести свой велосипед, иными словами — учащимся, в конце концов, идти верным путем не на чужих, а на своих горьких ошибках, что, к сожалению, не говорит о моём большом природном уме. Нет, назвать себя дураком я никак не могу. Но тем не менее, всё страдаю и страдаю, то из-за одного, то из-за другого, словно хожу по какому-то заколдованному кругу бесконечных потерь... Вот и во второй брак с Марией, которая значительно моложе меня, бросился, как в омут с головой. И что теперь делать? Конечно, плыть дальше в стремительном потоке жизни, верней, надеясь, что женская мудрость покроет недостаток житейского опыта. Судьба так подстроила или жизнь так легла? А решкой или орлом? Проще всего на это, как всегда, ответить: “Время покажет!..” Но очень уж хочется, словно корни могучих деревьев в глубь почвы, прорастать мозгами в грядущее или хотя бы краешком глаза время от времени пытливо заглядывать за грань его, чтобы иметь возможность если не отвести суровую беду, то толком, основательно подготовиться к её вдохновенному отражению...
От напряжённой работы глубоких мыслей голова, как будто спьяну, закружилась. Чтобы вернуть равновесие, Анатолий Петрович, ещё крепче ухватившись за стальные поручни ограждения, несколько раз резко мотнул ею, полуосознанно говоря себе: “Ладно, философ хренов, по крайней мере, сегодня, чем глубже задумываешься о вечном, тем больше задаёшься непосильными вопросами. Тем самым, пусть не напрасно, пусть не в пустую, но всё же без заметных успехов тратишь драгоценное время, а ведь оно не стоит — летит, как быстрокрылый стерх, всё быстрей и быстрей, с только ему понятным значением! Да и ехать надо!..”
20
Руководитель управления сельского хозяйства Владимир Андреевич Пак, к которому Анатолий Петрович отправился из речного порта, был не из местных. Родившийся во время войны под Владивостоком в многочисленной корейской семье, он с малых лет вместе с родителями с раннего утра до позднего вечера пропадал в совхозном поле, выращивая разнообразные растительные культуры: морковь, капусту, перец, кабачки — всего не перечесть! — постигая своими натруженными руками, смекалистой головой и вдумчивой душой сложное, трудоёмкое мастерство возделывания почвы, чтобы она становилась всё щедрей и щедрей на урожай. Там же на восточных рубежах нашего отечества и получил высшее сельскохозяйственное образование, которое, кроме заветных институтских “корочек” да некоторых теоретических знаний ему, по сути, ничего дать не могло, но позволяло в полной мере пройти трудный путь от рядового агронома до директора подсобного хозяйства морского порта.
Женился он довольно поздно, почти в тридцать лет на своей соплеменнице. Единственный сын, к отцовскому сожалению, не пошёл по стопам предков, а, увлёкшись морем, закончил высшее мореходное училище. Стал плавать на сухогрузе по морям- океанам. Родители, оставшись одни, по какой-то неизвестной в районе причине переехали в Якутию, край суровый, а главное — совсем им не знакомый. Но и здесь, сразу же из-за вечной северной проблемы — нехватки опытных кадров — Пак возглавил управление. От природы вдумчивый, с годами он набрался не только житейской, но производственной мудрости. Не утерял и чувство поисков всё новых и новых сортов семян, используя которые можно было и в суровых климатических условиях добиваться высоких результатов.
Казалось бы, чего ещё надо человеку, почти достигшему пенсионного возраста, занимающего высокий начальственный пост, имеющего хорошие жилищные условия? Но едва он узнал о самом передовом методе выращивания картофеля — голландском, — как тотчас поставил перед министром вопрос о необходимости его скорейшего внедрения в своём районе. Для этих целей выбил у финансистов республики такое количество денег, которое позволило сполна не только закупить семена, но и всю необходимую технику: картофелесажалки, плуги, уборочные комбайны, фрезерные культиваторы и даже трактора и прицепные высоко производительные комбайны, которым аналогов в нашей стране в то время ещё не было. Кроме того, организовал в центральном совхозе “Ленский” месячные курсы для получения механизаторами теоретических и практических знаний, необходимых для работы на новой зарубежной, а потому совершенно незнакомой им технике. Не успокоился и на этом!
Из маленькой скандинавской страны, отвоевавшей у моря не одну тысячу гектаров плодородной, бывшей морской земли, покрытой толстым растительным слоем, состоящим из перегнивших за многие тысячелетия морских водорослей и мелких ракушек, он пригласил в качестве преподавателей весьма толковых, имевших необходимое специальное образование, а главное — неоценимый опыт по получению высоких урожаев сельскохозяйственных культур фермеров. Об этом убедительно говорило получение ими уже тогда с каждого гектара по пятьсот центнеров картофеля, а капусты — все сто! Всерьёз подумывал и о следующем шаге: построить современные овощехранилища, позволяющие торговать сельскохозяйственной продукцией от урожая до урожая! И всё же своим директорам совхозов жаловался: “Вот бы ещё нам закупить голландских породистых коров, от которых молока европейцы надаивают в два, а то и в три раза больше, чем мы от наших холмогорских бурёнок! Вот бы дела по снабжению алмазников молочной продукцией резко вверх пошли! Как пошли бы!..” А потом сам же себя мудро и успокаивал: “Видать, точно бодливой корове Бог рог не дал!..” В результате своего такого патриотичного радения за вверенное ему сельское хозяйство пользовался он и у простых рабочих, и у партийного руководства района вполне заслуженно большим, непререкаемым авторитетом.
Своего самого молодого директора Пак, как всегда, встретил более чем приветливо: благодушной улыбкой, крепким рукопожатием. Едва Анатолий Петрович занял своё привычное место в кресле с мягкими подлокотниками, стоявшем напротив стола совещания, Пак спросил его:
— Что пить будешь — растворимый кофе или свежезаваренный корейский чай с твоим любимым печеньем?
— Знаете, ни то, ни другое! — И, посмотрев на свои ручные часы, Анатолий Петрович продолжил: — Обед скоро, не хочется аппетит портить!
— И то верно! Надеюсь, обедать будешь у меня?!
— Да неудобно как-то!
— Тоже нашёл что сказать!.. А мне вот велено первым секретарём передать тебе благодарность за спасённую капусту! Надо же, как ты с прополкой лихо управился! Да и с закладкой зелёнки на силос дела у тебя совхозе идут неплохо. Но всё же ты шибко-то нос от моей похвалы не задирай, ведь что в своё оправдание ни говори, а начало заготовки сена в центральном отделении, можно сказать, провалено! Знаю, знаю, что из-за производственной необходимости, но всё-таки...
— Как провалил, так и выправлю! Слово даю! А к вам, Владимир Андреевич, в этот раз заехал, конечно, поговорить по душам, но больше всего хочется узнать, как в других совхозах дела идут! — то ли с обидой, то ли с досадой сказал прямолинейно Анатолий Петрович.
Более мудрый руководитель районного сельского производства сделал вид, что этого совершенно не заметил, но удивлённо спросил:
— Уж не намерен ли ты с ними в соревнование вступить?
— А почему бы и нет?! Или, простите, не под моим руководством в “Сельхозхимии” всего за год выполнение государственного плана увеличились по тому же внесению органических удобрений, между прочим, самого сложного вида работ, аж вдвое? Под моим!
— Это в самом деле так! За что тебе лично от меня огромное спасибо! Но в любом случае, ты с матёрыми директорами, пусть не по своей вине, но находишься в неравных условиях: у них хозяйства за многие годы на высоком уровне отлажены, можно сказать, работают, как исправные машины, без сбоев, а у тебя совхоз на ладан дышит!
— И что с того? Я ведь для того и пришёл, чтобы его поднять на нужный уровень! И тянуть с этим не собираюсь! Раз взялся за гуж, то, живот свой положу, но в бессилии не скажу, что не дюж! Вот так-то!
— Ладно, Анатолий Петрович, не заводись! Я ведь просто по-отечески только хотел ещё раз дать тебе понять, что дел в совхозе невпроворот, то есть не до жиру, быть бы живу!.. Понимаешь?
— Понимаю! А всё же?..
— Всё же, конкретно отвечая на вопрос, справедливо волнующий твоё здоровое самолюбие, сообщаю, что на первом месте по заготовке грубых кормов, как и ожидалось, идёт совхоз “Ленский”, за ним с небольшим отставанием — “Витимский”. Ответом доволен? — и, не дав ответить, торопливо добавил: — Но я тебе не сообщил ещё одну новость!
— Какую же, осмелюсь полюбопытствовать?
— В этом году, — многозначительно ответил Пак, — по результатам социалистического соревнования, развернувшегося и идущего полным ходом по всей республике, отдельным приказом министра установлено несколько довольно солидных денежных и материальных премий.
— И что там полагается за первое место?
— Для хозяйства с твоим поголовьем скота сто тысяч рублей, а директору — право на получение вне очереди автомобиля “Жигули”!
— Легковушку мне не надо! Тем более — “Жигули”! Мне одни уже, когда я работал в леспромхозе, за активную профсоюзную деятельность выделяли. А вот деньги моему разорённому, лежащему, как подыхающая скотина, на боку совхозу ну, ни в коем случае не помешали ли бы, ведь на увеличение производственных показателей не один год уйдёт, а выживать уже сегодня надо, да не абы как, а достойно!
— А не высоко ли метишь?
— Вы опять за своё! Ну, словно не знаете, что мне, максималисту от природы, как всегда, нужно или всё, или ничего!
— От чего, от чего, а от скромности ты, Анатолий Петрович, точно не умрёшь! Впрочем, если не в твои года не хватать звёзды с неба, то когда! Дерзай! Однако время — обедать... Пошли!
Идти долго не пришлось — начальник управления жил в трёх минутах ходьбы в новом, полгода назад введённом в эксплуатацию, пятиэтажном тёмно-синем жилом доме, на третьем этаже. Хозяйка Инна Викторовна, тоже родом из корейцев, невысокая, полноватая, с узкими глазами-щёлочками, с чёрными — без единой сединки! — густыми волосами, одетая в шёлковый, цветастый халат, в белом передничке, оказалась хлебосольной, видать, очень любящей мужа женой. К стоящей уже на столе квашеной капусте ещё прошлогоднего урожая на первое подала наваристый овощной суп, на второе — мясные биточки с рисом, а в качестве третьего предложила на выбор зелёный чай или брусничный сок. Анатолий Петрович, которому очень уж понравилась перцовой остротой квашенная по-корейски капуста, выпил, чтобы затушить пылающий от красного перца во рту огонь, обжигая нёбо, с поспешной жадностью два стакана сока и, чувствуя всем организмом приятную сытость, утёр рот салфеткой и горячо поблагодарил хозяйку за вкусное угощение.
Владимир Андреевич не курил, но после сытного обеда предложил своему самому молодому директору выйти на балкон, где то ли от яркого солнца, то ли глубоко задумавшись, по-доброму сузив и без того узкие азиатские глаза-щёлочки, с лёгкой любознательной улыбкой в краешках тонких, добрых губ вдруг спросил:
— Как устроился?
— Нормально!
— Это в общежитии-то? Я как-то раз там ночевал, в одной из двух небольших комнат... Согласен, для холостяка площади хватает, а вот для женатого человека — ну, никоим образом! Ведь рано или поздно дети пойдут! Где их размещать будешь? У себя на голове, что ли?!
— Вот когда родится первый, а может, даже и второй ребёнок, тогда и буду думать о расширении жилья! Да и потом, Владимир Андреевич, откровенно говоря, если на вторую женитьбу я смело решился, но выйдет ли из этого толк — уверенно сказать пока не могу, ведь, сами знаете, я не подарок!.. У меня всегда на первом месте была и, надеюсь, будет работа! А согласится ли с этим моя новая, причём с характером, жена — вопрос непростой. Я, конечно, все силы приложу для того, чтобы ответ на него оказался счастливым! Но ведь вы, поскольку намного старше меня, должны и лучше знать, что семейный дом строится, как любое здание, одновременно с двух сторон, и крыша у него должна быть ну, минимум двухскатная!..
— Тебе виднее!.. Но ты не совсем прав, поскольку ничего дороже семьи, своих детей на свете не может быть. Работа, как легкомысленная женщина, может в любое время изменить, а вот родные души — никогда! Подумай об этом хорошенько! Поверь, это только в молодости кажется, что жизни нет ни конца, ни края, а как перевалишь за её становой хребет, так и оглянуться не успеешь, как старость на всех парах подкатит!.. И вот ещё что: на следующей неделе тебе надо будет слетать в Якутск на утверждение в обкоме партии, да и перед министром сельского хозяйства, своим самым высоким начальником, предстать необходимо, ведь приказ им о твоём назначении директором ещё не подписан!
— Надо слетать, значит, слетаю! Только не получится ли, как в известной поговорке: “Проработал я всё лето на туза да на валета!..”
— Не получится! Дело твоё изучено, решение о твоём назначении принято, просто надо соблюсти протокольные формальности!
— А жену с собой я могу взять?
— Дело, как говорится, хозяйское!..
— Тогда я могу быть свободным?
— Куда так торопишься?
— Да надо ещё в банк заехать в отношении получения кредита!
— Дело с учётом нехватки средств даже для выдачи зарплаты — более, чем первостепенное! Тем не менее о моих словах в отношении семьи, не будь дураком, помни, причём крепко и всегда!
— Договорились!
С управляющей промышленного банка Зинаидой Евгеньевной Сидоровой Анатолий Петровой был знаком шапочно. Несколько раз заставал её в кабинете предшественницы Клары Исааковны Усман, совсем недавно — аж в семьдесят лет! — ушедшей на заслуженный отдых. Всегда с ней подчёркнуто вежливо здоровался, не менее вежливо улыбался, отмечая, что Зинаида Евгеньевна, несмотря на свой бальзаковский, срединный возраст, была излишне полноватой. На круглом лице с маковым румянцем на щеках, с жировым вторым подбородком, как-то лукаво светились большие голубые глаза с ресницами, сильно удлинёнными за счёт чёрной туши. Полные, не потерявшие сочность губы отливали вишнёвой помадой. В отличие от своей пожилой начальницы, она одевалась не в кофты и юбки, а в цветастые платья с глубоким вырезом, с широким подолом, но плотно облегавшими её дородную, пышную грудь.
С той недалёкой поры банк переехал в новое двухэтажное каменное светло-жёлтое здание с высоким крыльцом под бетонным козырьком, с двухстворчатой, обитой чёрным дерматином дверью, с довольно большими окнами, надёжно защищёнными от взлома грабителей стальными узорчатыми решетками. Перед зданием для машин клиентов была устроена просторная бетонная площадка-стоянка, обрамлённая с трёх сторон клумбами, зимой, понятно, занесёнными глубоким снегом, зато с наступлением летнего устойчивого тепла на них высаживались разных сортов цветы, своей яркой красотой радующие взгляд.
Ровно в два часа дня Анатолий Петрович с букетом бордовых роз, купленных по дороге в единственном в городе цветочном киоске, переступил порог банковской приёмной. Тотчас молоденькая секретарша, оторвав красивые васильковые глаза от какого-то журнала, несколько удивлённая порывом, с которым вошёл ещё один посетитель, устремила на него лучистый взгляд и, мило ответив на приветствие, спросила:
— Вы, молодой человек, к Зинаиде Евгеньевне?
— К ней! По очень важному делу!
— А разве не знаете, что прием клиентов она ведёт до обеда?
— Тьфу! — ударил себя по лбу Анатолий Петрович. — Конечно, знаю, да вот, дурень, что-то напрочь запамятовал! Но поскольку я для встречи с управляющей проехал больше ста километров, повторяю, по очень важному делу, то не могли бы вы просто сообщить ей обо мне! Может, она для меня сделает исключение из установленных правил... Я вам за исполнение моей просьбы был бы бесконечно благодарен!
То ли секретаршу подкупила его горящее решимостью скуластое лицо с синими пронзительными глазами, словно заглядывавшие в самую душу, а вместе с тем напористость отрывистой речи, то ли она покорно ощутила на себе мощные волевые волны, исходившие невидимыми лучами от крепко сбитого тела нежданного посетителя, но благодушно спросила:
— Как о вас доложить?!
— Директор совхоза “Нюйский” Анатолий Петрович!
Через несколько минут, выйдя от управляющей с явно озадаченным лицом и оставив за собой открытой массивную, отделанную под орех дверь, она бархатным голосом уважительно произнесла:
— Зинаида Евгеньевна вас примет! Проходите!
Управляющая при появлении молодого директора не встала из-за стола, а лишь холёной рукой показала на мягкое кресло, стоящее у столика, встык придвинутое к большому рабочему столу из ореха с лежащим на нём большим стеклом, под которым были видны аккуратно разложенные листы с какими-то напечатанными текстами.
— Зинаида Евгеньевна, здравствуйте! — бодро поприветствовал хозяйку кабинета Анатолий Петрович и, прежде чем сесть, стремительно подошёл к ней и, наклонившись, галантно поцеловал руку.
— Так вы ещё и кавалер! — с довольной улыбкой сказала управляющая, но тотчас задала вопрос: — Какими это жизненными ветрами вас занесло в нашу бесконечную, шумную суету городскую?
— Да вот, наконец, нашёл время в качестве знака уважения преподнести вам этот скромный букет роз! Говорят, вы их очень любите?!
— И всё? — принимая цветы, вопросительно произнесла Зинаида Евгеньевна. — Или есть ко мне более важное дело?
— Даже не знаю, говорить о нём сегодня или не говорить, настолько оно для вас ну, совсем пустяковое...
— Лукавите, Анатолий Петрович, ох, лукавите! Я нашу районную газету читаю, да и без неё о вас достаточно наслышана! У руководителя вашего уровня пустяковых вопросов не бывает!
— Скорей всего, вы правы! Только откуда мне знать, насколько, если директором работаю без году неделя! И какого хозяйства? Порой подумаешь о нём — и невольно плакать хочется! В моём сложном положении уж чего-чего, а вашей мудрости мне точно не хватает. Вот я и решил узнать, как в банке выгодней получить кредит. Может, возьмёте, по примеру Клары Исааковны, надо мной шефство, а я в ответ, чем могу, тем всегда помогу. К примеру, без особых проблем постараюсь избавить вас как руководителя в основном женского коллектива от ежегодных осенних хлопот по обеспечению своих работников овощами и капустой. Да и за свежим мясом зачем по рынкам с утра пораньше или после работы, когда усталость так и валит с ног, бегать, если можно одним звонком решать эту столь жизненно важную проблему!
— За столь доброе предложение премного благодарна! — сказала Зинаида Евгеньевна. — Я над ним, с вашего разрешения, подумаю, ведь оно и правда заманчивое! А кредит под что планируете получить?
— Под капусту! Все необходимые расчёты со мной!
— Это ту самую, которую, если верить районной газете, вы чуть ли не геройски спасли, личным примером вдохновляя своих работников?
— Ну, обо мне говорить не стоит! Как говорится, ещё до медных труб не дорос! Да мне бы, перейдя воду, в огне не сгореть! И это в немалой степени зависит от вашего доброго, а главное — прозорливого понимания сложившейся в совхозе финансовой проблемы! — И на несколько секунд замолчав, Анатолий Петрович, со взглядом утопающего хватающегося за соломинку, тем не менее, уверенно спросил: — Поможете?..
— Скажу прямо, отказать не могу!
— Это почему же?
— Да хотя бы потому, что Клара Исааковна мне в самом деле не раз хвалила вас за деловую хватку, умение помнить доброту! А в её мудрости, можно даже сказать, высоком небесном даре — не ошибаться в людях — я неоднократно убеждалась на себе! Так что оставляйте свои расчёты! Я сама их посмотрю, и если они верны, то по моему звонку отправите главного бухгалтера для оформления кредитного договора!
Поблагодарив управляющую банка, Анатолий Петрович уже хотел откланяться, как она неожиданно произнесла:
— В последнее время вы очень часто выступаете в районной газете со статьями, очерками, в которых пишете о производственных проблемах и жизни вообще. Внимательно прочитав их, не могу не задать вопрос: откуда такое разнообразие суждений, обобщений, переживаний, часто настолько оголённых, словно вы наружу выворачиваете свою душу?
— Видите ли, последние четыре года я как бы себе не принадлежу: по решению райкома партии то был направлен на работу в качестве руководителя в леспромхоз, то в строительное управление, то в “Сельхозхимию”, а теперь вот — в совхоз! И везде с одной задачей: вытаскивать эти предприятия, как бегемота из болота, из разрухи. Все выше перечисленные предприятия разных хозяйственных направлений, со своей спецификой работ. Везде для успешного решения поставленной передо мной задачи требовался разный подход, усложняющийся тем, что практического опыта, за исключением сельскохозяйственного, у меня не было. Приходилось на ходу учиться многому! Конечно, прежде всего, — новому в техническом плане! И при этом ещё как-то умудряться не совершать роковых ошибок! Сказать, что мне просто пока везёт, можно. Но это будет неверно! Поскольку я всё больше убеждаюсь, что мне, извините за нескромность, от природы дан немалый дар — обладать организаторскими способностями, как, скажем, художнику — талант писать картины, композитору — музыку, а актёру — перевоплощаться в своего героя, страстно и правдиво играя ту или другую художественную роль!
— Значит, можно без всяких натяжек сказать, что вы в своём роде кризисный директор? Или я всё же ошибаюсь?
Скорей всего, вы правы! Только я над этим почему-то никогда не задумывался. Просто порученное мне дело старался, во-первых, во что бы то ни стало закончить сполна, во-вторых, извините за нескромность, так, как это прежде никому не удавалось до меня!
— Уж не карьерист ли ты, Анатолий Петрович?
— Ну, конечно же, нет, ибо всеми правдами-неправдами не лезу, внутренне сжигаемый самолюбием, по служебной лестнице вверх, а, словно пожарник с самолёта на парашюте, выбрасываюсь в самую гущу таёжного пожара, где если не победить, значить только одно — умереть! Вы хоть раз воочию зрели, как горит вековая, дремучая тайга?
— К сожалению, нет!
— А мне многократно приходилось не только смотреть на таёжную огневую стихию, но ещё и своими руками противостоять ей! Было это в самом начале моей трудовой деятельности, когда я работал скотником в совхозе “Ленский”. Это такое незабываемое, невероятно суровое событие, что, если вы не против, то я готов рассказать о нём!
Управляющая посмотрела на часы, о чём-то подумала, что-то решила про себя и, по внутренней связи предупредив секретаршу, что она будет некоторое время занята, произнесла не без интереса:
— Знаете, с удовольствием послушаю!
— Так вот, на помощь лесникам, — стал рассказывать Анатолий Петрович, — безуспешно пытавшимся ликвидировать в глухой тайге очаг возгорания, из совхозных рабочих была спешно сформирована бригада, члены которой, в том числе и я, семнадцатилетний паренёк, получили в необходимом количестве и без всяких обычных проволочек, но строго под подпись, на складе лопаты, брезентовые пологи, противогазы, вёдра и вскоре на вертолёте, так сказать, спецрейсом, доставлены были к самому краю вот уже несколько суток бушующего пожара. Там уже вовсю работал бульдозер, по каким-то лесным, потаённым дорогам, а то и вовсе по мелколесью напролом чудом приехавший к месту пожара. Он своим мощным стальным ножом, ломая вековые деревья, вокруг ревущего на ветру, словно нарочно сорвавшегося с небес, огня рыл и рыл, грозно урча, глубокую заградительную траншею. Управлял им молодой, но до того отчаянный тракторист, что иногда смело настолько близко подъезжал к пламени, что даже один раз от упавшей на гусеницу горящей сосны вспыхнул двигатель! Хорошо, что мы, рабочие, были рядом и смогли мигом брезентовыми пологами да землёй сбить с него дико пляшущие языки ревущего, как зверь, красно-золотого огня...
На этом Анатолий Петрович хотел закончить своё памятное повествование, но, видя, с каким вниманием, будто отрешившись от всего остального, слушает его, не перебивая, управляющая банком, решил продолжить:
Вообще пожары бывают двух видов — низовой и верховой. При первом огонь идёт по земле, от дерева к дереву, от пня к пню, от валежины к валежине, по пути, словно корова языком, слизывая всё, что только может гореть: сухой мох, ветки, хвою и палую листву. Добравшись до лесины, он только губит кору, а вот сам ствол, наполненный почвенной влагой, силы поджечь ему чаще всего не хватает. Зато при горении выделяется такое количество ядовитого дыма, что он, словно огромные клочья ваты, висит в тайге непроглядно, удушающе, раздирает гортань, как рашпиль, и работать в таких невероятно трудных условиях можно только в исправном противогазе. А в нём и при нормальной-то летней температуре дышать нелегко, а когда воздух раскалён до пятидесяти градусов, то настолько трудно, что сердце бьётся с бешеной силой, словно готовое вылететь из грудной клетки вон. Обильный пот, струясь по лицу, солью, словно огнём, обжигает глаза, и смахнуть его или утереть невозможно! Остаётся лишь часто моргать и, конечно, терпеть! Ох, как терпеть! А ведь надо ещё, не жалея живота своего, орудовать то лопатой, то пологом, то пилой, чтобы сбить или засыпать землёй всё никак не унимающееся прожорливое пламя. После часа такой адовой работы всё тело словно наливается тяжеленным свинцом, руки и ноги не слушаются тебя, в голове стоит протяжный, сводящий с ума тяжёлый, будто чугунный гул, словно кто-то невидимый с размаху бьёт и бьёт резиновой палкой по темени, поясница сначала затекает, потом её начинает разрывать боль, очень схожая с трудно переносимой зубной! Но в этом, без даже самого малого преувеличения, земном аду всего страшней заблудиться, ибо чаще всего это значит, в конце концов, напрочь выбившись из сил в поисках выхода на свежий воздух, в полном бессилии рухнуть, как срубленная жердь, на землю, где всё живое выгорело дотла, и, задохнувшись, погибнуть! Поэтому одновременно с оглядкой борясь с удушьем и с огнём, стараешься не выходить за поле слышимости работающего бульдозера. Он, что ни говори, в бушующем лесном пожаре — слуховой маяк, ориентир, да что там! — единственная надежда на жизнь! Если с низовым огнём ещё можно, с умом, организованно действуя, справляться, то с верховым, по своему горькому опыту знаю, что — нет. Представьте сами, как тушить сильное пламя, увлекаемое порывистым ветром от кроны к кроне, вспыхивающих вмиг сильней любого костра? Сбрасыванием воды с вертолёта, как иногда показывают по телевизору? Но при этом почему-то на всю страну не сообщают, что именно с помощью отечественной авиации удалось ликвидировать хотя бы один большой очаг возгорания, я уже даже не заикаюсь о самом пожаре. Уже одно это верней всяких слов говорит, что верховой пожар под силу лишь самой матушке-природе. Если она не уймёт резко поднявшийся ветер, летящий со свистом и воем, не обрушит из свинцовых туч, полных, как коровье вымя молока, влаги, проливной, многочасовой ливень, то он, огненно пронесясь, как дикий вихрь до края тайги, тотчас начинает в населённых пунктах одним выдохом поджигать с крыши дом за домом. В таких случаях, к величайшему сожалению, редко когда обходится без человеческих жертв: кто-то при внезапном налёте огня оказался больным настолько, что не смог самостоятельно выбраться из дома на улицу, кто-то решил спасти хоть что-нибудь из хозяйского добра, нажитого за всю долгую, полную лишений жизнь, да не смог второпях рассчитать верно ни свои силы, ни своё время... Да мало ли из-за чего!.. А ведь бывает ещё хуже! Местные власти вместо того, чтобы эвакуировать в срочном порядке людей из зоны, к которой неумолимо приближается пожар, преступно по радио успокаивают их, что таёжный огонь минует село, якобы все необходимые меры для этого давно и в необходимом объёме предпринимаются. И поступают так только потому, что привыкли по-дедовски, да и по нашему русскому, хотя и волевому, но порой очень уж самоуверенному характеру, что позволяет почему-то, как правило, уповать на предательское “авось”, просто не желают обременять себя лишней заботой по размещению своего народа на временном месте жительства! Не делают того, для чего поставлены на свои ответственные посты, за что регулярно получают немалую зарплату, причём из бюджета, наполовину состоящего из народных денег в виде налогов, собранных с каждой души в государственную казну! И назвать их иначе, как мерзавцы, язык не поворачивается! Будь моя воля, я бы их судил всем миром и безжалостно расстреливал, чтоб другим власть предержащим неповадно было! Жестоко? Да! Но в высшей степени справедливо!
При рассказе от природы бледное лицо Анатолия Петровича раскраснелось, взгляд разгорелся, как таёжный огонь, душа запылала ветровым костром и от пережитого, и от негодования... И он даже не замечал, как порывисто — к месту или нет, — размашисто жестикулировал руками, иной раз даже ударял кулаком по столу! А когда закончил, почему-то, словно стыдясь своей горячности, виновато потупил глаза.
Молчание нарушила управляющая:
— Интересно... Как страстно вы это поведали! Такое не придумать! Это пережить и прочувствовать надо! В связи с этим у меня вдруг возник вопрос: “А вы свой характер с каким бы пожаром сравнили?”
Даже не задумываясь, Анатолий Петрович быстро ответил:
— Конечно, с верховым!
— А почему?
— Да потому, что я так же неукротим, так же порывист, так же целеустремлён! Любая преграда, кроме вдохновения и желания во что бы то ни стало её преодолеть, в моей душе ничего другого не вызывает! Больше скажу: если бы жизнь не воздвигала передо мной одну преграду за другой, то я, чтобы не впасть в апатию, сам бы их искал, а скорей всего, ставил бы перед собой такие проблемы, решить которые можно лишь живя самым настоящим образом на разрыв аорты!
— А не надоело жить, словно ходить по лезвию ножа, тем более вы теперь не один? Вот слышала, что вновь женились...
— Поначалу, честно говоря, внутренне против каждого нового назначения бунтовал. Но потом понял, что мной управляет не райком и не министры, а её величество Судьба, от которой, увы, не убежишь, против которой, к сожалению, восставать бессмысленно! Чтобы не тратить зря времени и не набивать лишних шишек, надо принять её такой, какой она есть, тем более, что судьба — это, прежде всего, суд Божий! Не подчинюсь ему — буду свыше осуждён на такие жуткие муки, что по сравнению с ними управленческие тяготы блаженством покажутся!..
Ещё много о чём хотелось управляющей банка спросить молодого директора самого большого в республике совхоза, тем более, что, как она от Клары Исааковны слышала, он на протяжение многих лет боролся с коварной болезнью и, можно сказать, как птица феникс из пепла, в конце концов, восстал из неё ещё более сильным, целеустремлённым, постигшим жизнь, а главное — понимающим, что ему в этой, такой сложной, настолько порой непонятной жизни надо! Но время поджимало, и она лишь с уважением на прощание ему по-дружески искренне сказала:
Ну что ж — и дальше живи по судьбе! И пусть ветер успеха подхватывает и несёт паруса твоего корабля! А я теперь знаю, за что Клара Исааковна прониклась к тебе, можно сказать, материнской любовью!
На улицу, к стоящей машине с водителем Петром, молодым парнем, кстати, мужем заместителя главного бухгалтера совхоза, Анатолий Петрович вышел не то что с душой, летящей на крыльях счастья, но довольный вполне своей поездкой в город. Хотелось ещё заехать в “Сельхозтехнику” к всесильному, пользующемуся у районного начальства непререкаемым авторитетом начальнику Геннадию Трифоновичу Наумову... Но вдруг страшно захотелось домой, к дорогой жене, чтобы посмотреть в её огромные, глубокие, как речной омут, красивые с лёгкой грустинкой глаза и до самого утра безнадёжно утонуть в них... И он несколько небольших, но важных вопросов по снабжению совхоза недостающей сенозаготовительной техникой для организации ещё одного звена решил по телефону, молодцевато сел в машину, добродушно улыбнулся водителю и с лёгкой душой распорядился возвращаться на всех парах домой.
За день взошедшее огневое солнце своими жаркими лучами сполна просушило полотно гравийно-песчаной трассы. Едва выехали на неё с городской бетонки, как за машиной поднялся, заклубился длинный шлейф серой, как ржаная мука, пыли, такой мелкой, что она, взвихренная дико вращающими колесами, буквально проникала через все щели в салон и, подрагивая, висела, словно случайно вплывшее в салон облако, воздушной плотной массой, оседая на голове и костюме, даже лезла в глаза и в нос, от чего время от времени приходилось, с опасением, дабы не удариться головой в лобовое стекло, неприлично чихать. Несмотря на то, что все угловые форточки были открыты под встречным углом, чтобы свежий воздух на скорости врывался в кабину, а боковые стекла дверок опущены до конца, было так душно, что дышалось с трудом. Однако это не мешало Анатолию Петровичу всю дорогу находиться в расслабленном состоянии и, как всегда, по выработанной за многие годы привычке, спокойно обдумывать вопрос за вопросом завтрашнего дня, чтобы с самого утра, не теряя ни минуты, отдавать необходимые распоряжения, от четкого, верного выполнения которых напрямую зависела успешная работа огромного организма организации, движимой усилиями почти двух тысяч рабочих, со всеми её многочисленными жизненно важными органами: мастерскими, кузницами, пилорамами, кормоцехами и т. д.
Но как бы это ни было важно, как бы ни требовало полной самоотдачи, Анатолий Петрович нет-нет, да начинал нежно думать о Марии. Веря в небесные силы, он считал, что внезапно, можно сказать, что на пустом месте вспыхнувшая ссора было ниспослана с небес специально для него, чтобы он, обладая сильной волей, добрыми мозгами и честным сердцем, ставящий превыше всего вопросы совести и чести, как бы не одолевали его производственные заботы, не восхищала чужая красота, должен крепко зарубить себе на носу, что семья — священна! Всё, пусть даже свершаемое во вред ей не нарочно, является предательством её устоев. И подлежит незамедлительному искоренению без каких-либо рассуждений, вроде: да надо ещё подумать, посоветоваться со знающими людьми! Коли два человека заключили брачный контракт, не важно — на небесах, в загсе или просто на словах, — значит, они обязаны стать друг для друга тем животворящим огнём, с которым и в самую лютую стужу тепло! Другое, тем более навязываемое извне — чушь собачья, и цена ей — три копейки в самый базарный день! Любая любовь — это, прежде всего, костёр, а, как известно, чтобы он не прогорал, его надо постоянно питать нежностью, страстью и просто добрыми словами, исполненными глубокого участия в жизни дорогого человека!
21
Новый рабочий день Анатолий Петрович начал с небольшого совещания с управляющим центрального отделения и главным агрономом. Оба ещё не успели в полной мере изучить характер недавно назначенного директора и потому были не в силах предугадать, о чём пойдёт речь. И, войдя в кабинет, несколько смущённые его строгим, острым, словно насквозь пронизывающим взглядом, осторожно поздоровавшись, молчали. Не отводя глаз со своих подчинённых, Анатолий Петрович заговорил:
— Я пригласил вас, уважаемые коллеги, для того, чтобы объявить своё решение, созревшее у меня ещё до вчерашней поездки в город... Заключается оно в необходимости срочно создать из работников управления, в том числе и меня, директора, кормозаготовительное звено, которое трудилось бы на горячем подхвате и у силосных закладчиков, и у сенозаготовителей, работающих на самом ближнем участке — за речкой Нюей, причём без освобождения от прямых должностных обязанностей и без какой-либо дополнительной оплаты!
— Звено создать не проблема! — сказал Геннадий Васильевич. — Только когда же специалисты будут управляться со своими делами?
— Как всегда, в рабочее время, поскольку звено будет трудиться только два дня в неделю — в субботу и в воскресенье!
— Ну, а что скажем своим женам, привыкшим, что выходные дни мы проводим в кругу семьи? — не унимался главный агроном.
— Геннадий Васильевич, ты мне тут, пожалуйста, дурака не валяй! Ведь сам же совсем недавно где-то под Москвой возглавлял совхоз, поэтому ну никак не можешь не знать, что в сельском хозяйстве во все, без исключения, ответственные кампании никаких выходных не было и быть не может из-за непрерывного производственного процесса в животноводстве! Если привык при моём предшественнике работать через пень да колоду, то советую тебе как можно скорей отвыкать от этого! Слово даю, хоть я пришёл не по своей воле, но надолго! А чтоб следующий раз тупо не умничал, назначаю тебя руководителем создаваемого управленческого звена! Моё решение окончательное, нравится вам оно или не нравится, но обсуждению не подлежит, и к его чёткому исполнению приказываю приступить немедленно! Правда, меня завтра не будет, планирую с утра пораньше выехать на день в Беченчу, чтобы на месте ознакомиться с ходом сенокоса, и очень хочется повидать животноводов, ведь в настоящее время только за их продукцию и можно рассчитывать на получение стабильных денег! Но ты, Геннадий Васильевич, со своим звеном будешь отряжен в помощь отделенческой бригаде, занимающейся закладкой силоса. Вопросы есть? Вижу по глазам, что нет! Да и, будь добр, подготовь мне соответствующий приказ с пунктом, говорящим о приобщении рабочих выходных дней к отпуску, ибо я, к твоей и некоторых других главных специалистов радости, трудовое законодательство нарушать не намерен! Свободны, коллеги!
— Анатолий Петрович! — вдруг удивлённо спросил управляющий. — А меня, что-то я никак не пойму, зачем приглашали?
— Вы что, сговорились дурака валять?!
— Да нет!
— А коль так, то сначала ответь мне, да покороче, на более чем простой вопрос: “Ты управляющий какого отделения?”
— Центрального!
— Как головой своей городской думаешь, должен знать всё, что происходит на вверенном тебе участке производстве в полном объёме?
— Конечно!
— В таком случае включи побыстрей мозги и сам себе откровенно ответь, для чего в самом деле я и тебя пригласил?!
И, когда руководители, в первую очередь, озабоченные волевым напором директора, не оставляющего никаких возможностей работать иначе, чем было им приказано, уже подошли к двери, он вдруг ровным голосом произнёс в спину главному агроному:
— Геннадий Васильевич, ты уж меня завтра, как товарища прошу, не подведи! Я на тебя очень надеюсь, ибо ты по своему опыту знаешь, насколько важен в такое жаркое время каждый день! Да что там — час!
Ехать в отделение действительно надо было, и не потому, что Анатолий Петрович страх как не любил кабинетную работу, а потому, что поговорку “Доверяй-то, доверяй, но и проверяй!..” он, один раз строго примерив к себе, так и жил в полном соответствии с ней, ибо, находясь непосредственно на производственном участке, старался не только убедиться в исполнении подчинёнными своих обязанностей, в том числе и при выполнении его приказов, но и в случае выявленных ошибок в работе спросить за них таким образом, чтобы глубоко не ранить человеческое самолюбие, то чувство, которое у каждого человека менее всего защищено. То есть своих управляющих бездумно не бить по рукам, а неутомимо вдохновлять на более эффективную управленческую деятельность знающим, толковым советом, а если этого по какой-то важной причине не хватало, то и на деле самому показать, как тот или другой вопрос проще всего решить! Одним словом, он непоколебимо считал, что если после обстоятельных разговоров с подчинённым тот вконец не падал духом, не приходил в растерянность, а наоборот — начинал чувствовать в душе такой прилив созидательной энергии, что петь хотелось, то его директорская проверка удалась в полной мере!
Домой в тот вечер Анатолий Петрович пришёл со значительной задержкой на работе, поскольку перед поездкой решил по сводкам изучить все производственные показатели отделения за последние три месяца, чтобы хотя бы на немного, но верно вникнуть в проблемы, а то, что они есть, сомневаться не приходилось уже потому, что рабочие длительное время не получают зарплату, и можно только удивляться тому, что они упрямо продолжают работать над выполнением плана. Что это — высокая сознательность? Нет, скорей всего, неодолимая тяга к творческому труду, с самого раннего детства вошедшего радостью созидания в кровь и в плоть, а потом и ставшего для многих единственной возможностью содержать в достатке семью, стойко преодолевая жизненные неурядицы, которых в равной мере и у женщин, и у мужчин — хоть отбавляй!
Быстро поужинав и тепло поблагодарив жену за очень вкусно приготовленную пищу, Анатолий Петрович прошёл в гостиную, где сел в кресло посмотреть по телевизору последние вечерние новости и, может, какой-нибудь хоккейный матч, если он будет транслироваться. Но, быстро управившись с мытьем посуды, Мария подошла, опустилась на колени, локтями упершись в подлокотники кресла, а лицо подперев руками снизу вверх, участливо посмотрела в сумрачные глаза мужу:
— Устал, дорогой?!
— Есть немного!
— А в управление говорят, что завтра снова едешь на целый день! Хоть бы день-другой в кабинете поработал. Конечно, это тоже не отдых, но всё же и не изматывающая пыльная дорога, да ещё в такую дневную жару, и не бесконечное решение на местах производственных вопросов, где без трудных разговоров с рабочими не обойтись!
— Верно говоришь, да только не ко времени! Тебе ли мне объяснять, что первое время, пока не запущу производственный маховик, и он не наберёт такие обороты, что и без меня будет продолжать вращаться, как миленький, говорить можно только ночном отдыхе.
Мария, уловив недовольную нотку в уставшем голосе мужа, решила переменить тему разговора и вдруг, сразу было и не понять, то ли от радости, то ли от огорчения, чувственно заявила:
— После того, как ты окончательно и бесповоротно принял решение этой осенью ехать в отпуск на Северный Кавказ, я что-то так сильно заскучала по своим родителям, что весь день только о них и думала: как там они, в своей степной Соловьёвке, ведь совсем одни остались, старенькие... И так сердце защемило, что хоть с утра пораньше езжай в аэропорт и бери билеты, чтобы на несколько дней слетать к ним!
— Милая, я прекрасно тебя понимаю, но надо немного потерпеть! Я ведь и сам сильно по своим скучаю! Но утешаю себя мыслью, что отпуска у меня накопилось за два года, почти четыре месяца без учёта дороги! Половину проведём в Пятигорске, где подкрепим здоровье приёмом радоновых ванн и питьём целебной воды. Увы, сегодня темп жизни такой бешеный, экология настолько нарушена, что людей даже в молодом возрасте практически здоровых нет! А вторую половину погостим у моих родителей, они, хотя и живут в Карачаевском горном крае, но всего в каких-то восьми километрах от Кисловодска, знаменитого на весь мир своими нарзанными источниками. Родительский дом стоит высоко, поэтому весь город из окон родительского дома виден, как на ладони, особенно вечером, когда он словно перепоясан в несколько рядов огнями уличных фонарей, напоминающими яркие золотые и серебряные новогодние ёлочные гирлянды. Сам дом находится на улице Надгорной и является крайним, его обширный сад упирается концом в самый крутояр, за которым внизу течёт горная река Подкумок, воспетая многими русскими поэтами, но больше всех — Михаилом Лермонтовым! Даже я, семнадцатилетним пареньком впервые приехав на Северный Кавказ, однажды стоял на берегу этой реки, по весне в одночасье вспухавшей в несколько раз и летевшей откуда-то с приэльбрусских гор с таким оглушительным рёвом, что даже уши, как в самолёте, закладывало, сметавшей на своём неукротимом пути всё: и хозяйские постройки, и жилые сакли, и бедных баранов, а иной раз и самих пастухов. Но через какие-то сутки она, войдя в свои берега, становилась настолько мирной, такой как бы доброй, что её хотелось непременно погладить по гривастым, небольшим волнам, вспенивавшимся вокруг камней такой величины, что они значительно возвышались над водой, будто грели свои гладкие спины в тёплых солнечных лучах. А вечером, устроившись на ночёвку прямо в саду под грушей со спелыми плодами, которые я, лишь протянув вверх руку, срывал с ветки и с огромным удовольствием лакомился ими, вдруг стал сочинять стихи:
— Конечно, стихи у меня не получились классными! — закончив читать, самокритично признался Анатолий Петрович.
— Зато они искренние, словно отчаянный крик сердца! — сказала Мария. — Не знаю, как тебе, но мне очень даже нравятся!
— Вот и правильно, дорогая супруга! Так и дальше держать! Ведь не зря же говорят, что каждый кулик своё болото хвалит!
— Какое ещё болото?! Тоже нашёл, какое спорное сравнение сделать!..
— Ладно, не обижайся, я ведь пошутил! А возвращаясь к моему рассказу, хочу сказать, что вообще гостить у родителей я люблю, а в предстоящий приезд решил начать там строительства нашего с тобой дома... Не вечно же мы будем жить на Крайнем Севере... Выйдя на пенсию, а может, и того раньше переедем в уже готовое горное жилище с видом не только на замечательный город, но и на окрестные горы с такими пологими склонами, что их по ранней весне засевают горохом вперемежку с овсом. Когда они вырастают, то восхищают взгляд своей яркой, буйной зеленью, серебристо переливающейся в лучах высоко взошедшего солнца, которое на фоне пронзительно-синего небо кажется удивительно золотым! Любуешься неповторимым горным пейзажем, вдыхаешь всей грудью густой и чистый, словно хрустальный, насыщенный озоном воздух, и от счастья, невольно охватывающего сердце, хочется жить и жить, хотя при этом почему-то неожиданно ловишь себя на горькой мысли, что человеческая жизнь, увы, скоротечна!
Всё время, пока Анатолий Петрович с удовольствием рассказывал, Мария, заворожённая редким красноречием мужа, простыми, доходчивыми словами открывающего изумительно красочные картины высокогорной природы, даже приоткрыла рот с сочными, полными губами. Но всё-таки вдруг зевнула, да так откровенно, что надо было и в самом деле ложиться спать. По тому, что муж замолчал и вопросительно нежно посмотрел на неё, она, поняв его, стала раскладывать постель.
— Правильно, жена, пора, так сказать, и сну честь отдать!
— Но исполнение этого очень важного дела, — игриво сказала Мария, — целиком от тебя зависит, ведь ты у меня такой любвеобильный, что пока насытишься, не заметим, как и рассвет настанет!
— Разве я виноват в том, что для меня ты, словно кедровые орехи, которые сколько ни щёлкай, а всё голодным остаёшься!..
Беченчинское отделение было самым большим в совхозе и находилось в национальном — якутском — селении с одноимённым эвенским названием более чем за сто километров от центральной усадьбы. Поскольку оно в поселении являлось единственной производственной базой, формирующей бюджет сельского Совета, то все социальные объекты — больница, двухэтажная школа-десятилетка, клуб, магазин и детский садик стояли на совхозном балансе, что значительно прибавляло хлопот по их надлежащему содержанию управляющему отделением Семёну Кирилловичу Захарову, в прошлом — учителю-историку, мужчине предпенсионного возраста, невысокому, но коренастому, с чёрными, как смоль, и густыми жёсткими, словно конская грива, волосами, аккуратно подстриженными и зачёсанными назад, которые сверху неизменно в знойную и сырую погоду венчала матерчатая кепка. На его плоском, как блин, скуластом, желтоватом лице, изрезанном густой сетью жизненных морщин, узкие глаза светились добродушием и той наивной мудростью, которая позволяла душе наперекор времени оставаться молодой.
Родившийся и выросший в родовом наслеге, где люди испокон века занимались скотоводством и охотой, а с приходом русских первопроходцев, в основном из числа уральских и сибирских казаков, вдохновлённых славными делами своего знаменитого далёкого предшественника атамана Ермака, — и растениеводством, сельское хозяйство он знал хорошо. А обладая приобретённым с годами умением с душевным пониманием решать не только многочисленные производственные проблемы, но и удовлетворять личные нужды своих рабочих, то и дело возникающие в быту, пользовался в отделении заслуженным, даже можно сказать, непререкаемым авторитетом. Одевался он во все времена года по-рабочему: летом — в тёмный, повидавший виды пиджак поверх серой рубашки с длинными рукавами, не изменяя ни в зной, ни в дождевую слякоть кирзовым сапогам с короткими голенищами. Зимой же ноги обувал в жаркие, из сохатиных камусов унты, накрепко подшитые просмоленной дратвой хорошо скатанным войлоком, а тело дополнительно утеплял стёганной ватной телогрейкой. Как многим образованным якутам, ему было свойственно с почтением относиться к вышестоящему руководству, но с тем природным достоинством, которое, кроме ответного уважения, ничего у здравого начальника вызвать не могло.
До отделения и зимой, и летом можно было добраться, сначала проехав по трассе, ведущей в райцентр, а потом, свернув на семидесятом километре вправо, по такому же гравийному, насыпному полотну с глубокими кюветами, заросшими кустарником и иван-чаем, в пору цветения полыхавшему ало, как костёр на ветру Где-то с половины пути дорога, несколько километров всё поднимавшаяся и поднимавшаяся по пологому склону на самую круглую вершину сопки, густо поросшей хвойным лесом, богатым белым оленьим мхом, в котором по устоявшейся осени таился в великом множестве — хоть лопатой греби! — белый гриб с тёмно-коричневой шляпкой, вдруг круто по длинному серпантину с дугообразными, крутыми и буквально срывающимися вниз поворотами, словно стремительно врывалась в поселение и, прошив его в самой середине, обрывалась на берегу таёжной реки Нюя, то стремительно текущей на перекатах, то замедляющей течение на равнинных местах...
Эта дорога ещё одновременно являлась и центральной улицей, от которой вправо — в сопку, а влево — под уклон к берегу, как отростки от пышного растения, расходились узкие проулки с неизменными глубокими колеями от тракторных и автомобильных колёс, поскольку грунт, на котором располагался поселок, был сильно глинистым и в дождливую погоду превращался в жидкую земляную красную массу. До тротуаров, хотя бы дощатых, ни у местной советской власти, ни у руководства совхоза руки из-за постоянной нехватки финансовых средств не доходили, так что каждый шаг в ненастную погоду по грязи людям давался с трудом, ибо ноги скользили, разъезжались, на подошвы налипала глина, отчего казалось, что обувь, словно водолазные непромокаемые бахилы, утяжелялась свинцом. Давно ушли в прошлое на протяжение многих веков надёжно служившие якутам уютные, утепленные звериными кожами, конусообразные яранги. Теперь на их месте стояли рубленные в лапу из окантованных лишь с внутренней стороны ядрёных сосновых брёвен крепкие дома с высокими, из обрезного тёса — продукта местной пилорамы — двухскатными крышами, почти в каждой из которых были устроены летнего типа лёгкие мансарды с просторными балконами, защищённые от непогоды лишь шиферными козырьками.
Каждый, кто впервые приезжал в Беченчу, не мог с удивлением не обратить внимания на то, что во всех приусадебных участках, обнесённых надёжными изгородями из лиственничных жердей и кольев, картофеля посажено в самом центре на небольшом клочке ровно столько, сколько необходимо для семейного пропитания. На всей остальной площади всего за первый летний месяц вырастал до самого пояса густой, жёсткий, как тальниковый прут, но очень богатый каротином пырей, который после раскрытия семенных колосьев вручную — литовками — скашивали на сено для прокорма скота в зимнее время. Это говорило о том, что якуты, успешно освоив возделывание и выращивание овощей и картофеля на совхозных многогектарных полях, глубоко в душе своей продолжали оставаться умелыми, как их деды и прадеды, скотоводами и охотниками, пополняя свой личный бюджет за счёт денег, вырученных за сдачу государству добытой зимой пушнины и произведённого на своём подворье с содержанием в морозы крупного рогатого скота в хлевах, по-якутски называвшиеся хотонами, экологически чистого, питательного мяса.
Анатолий Петрович в своё самое отдалённое отделение, где не раз бывал, в котором, ещё работая в совхозе главным производителем строительных работ, возводил новую котельную из лично им изобретённого материала, названного чурко-бетоном. А ещё раньше, учась в девятом классе в Беченче, являвшейся ещё и одним из центров подготовки республиканских спортсменов, он вволю побегал на лыжне, лихо накрученной по окрестным сопкам с резкими крутыми поворотами, с крутолобыми подъёмами — “торчками” — и с выматывающими душу и силы затяжными подъёмами. То время особенно запомнилось тем, что в одно из воскресений в наслеге проводились предшествовавшие республиканским районные лыжные соревнования. В первый день была заранее запланирована руководством спортивной школы гонка на пять километров классическим ходом. Несмотря на то, что первый весенний месяц — март — подходил к самому концу, мороз с утра продолжал стоять критический — минус двадцать два градуса, при котором, как правило, официальные соревнования не проводятся. Однако директор спортивной школы гонку не отложил в надежде, что, пока лыжники подберут мази, проверят, насколько хорошо скользят по мёрзлому снегу лыжи, проведут активную — до лёгкого пота — разминку, глядишь, и потеплеет. И она началась точно по расписанию в десять часов утра.
Участники соревнования стартовали согласно жребию, с интервалом в тридцать секунд, это, если время пересчитать на расстояние, то получится метров двести-двести пятьдесят. Всё зависит от того, как быстро начнёт гонку спортсмен и, естественно, насколько хорошо он подготовлен. Поскольку уже на разминке чувствовалось, что морозный воздух, словно рашпилем, дерёт гортань, во избежание простуды Анатолий, хотя и знал, что бегущий впереди лыжник являлся одним из лучших в районе и во время гонки в нарушение правил его будет подгонять тренер, мастер спорта, всё же решил сначала в две трети своих сил хорошо продышаться, а потом уже бежать безоглядно. Поступил ли соперник так же, как Анатолий, или сразу во весь дух помчался к финишу, узнать было невозможно, поскольку лыжня была проложена так извилисто между громадных лиственниц, будто по следам зайца-беляка, со всех ног метавшегося из стороны в сторону, убегая от своего заклятого врага — рыжей лисы. Лишь где-то на половине дистанции, проходившей по мелкому редкому сосняку, Анатолий увидел спину соперника и подгонявшего его тренера. Тотчас сердце обрадованно встрепенулось и подумалось: “Ну, теперь-то уж я вас, дорогие товарищи, непременно догоню!..” И пустился бежать из всех сил, но то ли с мазью не совсем верно угадал, то ли своё дело сделал крутой мороз, который превратил снег в такую пыль, что даже на спуске, чтобы поддержать скорость, надо было толкаться и толкаться палками, то ли тренер, оглянувшись и увидев приближающегося лыжника, стал ещё пуще подгонять своего питомца, только Анатолий смог достать его лишь за сто метров до финиша, где по тогдашним правилам обгон был запрещён, да и если бы и нет, то всё равно опередить не удалось бы, ибо, как назло, параллельной лыжни устроители соревнования не удосужились проложить.
Конечно, по итогам соревнования на пять километров Анатолий стал победителем, но чувствовал себя не выигравшим целых тридцать секунд у титулованного соперника, а самым настоящим образом проигравшим, причём с треском! Ибо поставленная им самим перед собой цель не была достигнута в полной мере! От досады Анатолий пришёл в такую ярость, что чуть не сломал лыжи в раздевалке, как его любимый финский лыжник Юха Мието на одной из олимпиад, когда проиграл нашему Николаю Бажукову всего каких-то две секунды. Но всё же нашёл в себе силы обуздать пылкую душу. А из случившегося сделал для себя на всю жизнь судьбоносный вывод, что в любом деле, если непременно хочешь добиться успеха, надо делать его с самого начала на крайнем пределе всех умственных и физических сил! Жалость к себе, как бы она порой ни была оправдана, всегда есть и будет уделом слабаков!
Теперь, спустя годы, выехал, как и планировал, в Беченчу на самом восходе солнца, чтобы, во-первых, успеть по утренней прохладе преодолеть более чем стокилометровый путь, во-вторых, иметь до вечера больше времени для проверки всего хода сенозаготовительных, растениеводческих и животноводческих работ. Он, вдруг вспомнив во всех мелочах ту юношескую гонку, не без грусти подумал: “Теперь у меня вся жизнь — бешеная гонка, которую проиграть я никак себе позволить не могу! Для этого и еду в самое отдалённое, самое большое отделение совхоза, отдохнув во сне всего несколько часов!”
Однако к оговорённому ещё вчера вечером по телефону с управляющим времени прибыть в наслег не получилось... Когда начали спускаться с сопки, то на серпантине, изогнувшемся пологой дугой, на скорости в восемьдесят километров Анатолий Петрович вдруг сначала почувствовал, что машина стала оседать левой стороной, потом впереди увидел колесо, бешено катящееся по дорожному полотну, и только успел ошарашено подумать: “Что за чертовщина!..” — как “уазик” окончательно клюнул передком и, словно человек, которому на быстром ходу подставили подножку, слетел с трассы в глубокий кювет, где пропахал буфером глинистый грунт и, на счастье, лишь в метре от огромной лиственницы остановился, круто накренился, но, к счастью, не перевернулся, а лишь секунду-другую побалансировав, словно на лезвии ножа, плавно опустился, подминая кузовом ало цветущий высокий и густой иван-чай. Несмотря на то, что Анатолий Петрович крепко держался за ручку, инерционная сила оказалась такой большой, что он головой больно ударился о лобовое стекло, которое тотчас веерообразно треснуло, но не рассыпалось на куски, а лишь покрылось сплошь частыми длинными трещинками. Водитель вообще отделался лёгким испугом. Лишь продолжая до белизны суставов пальцев сжимать баранку, он ошалело смотрел на здоровенное дерево, которое только каким-то чудом не стало их с директором могилой. Придя в себя, не спеша вылез из машины, грубо выругался, смачно сплюнул и недоумённо взглянул на Анатолия Петровича. А тот, потирая ушибленный лоб, уже молча обходил, внимательно рассматривая, машину. Но увидев, что левого колеса на месте нет, а ступица глубоко зарылась в суглинистый грунт, еле сдерживая себя от крика, сквозь зубы злобно спросил водителя:
— Пётр! Это каким же надо быть разгильдяем, чтобы доездиться до того, что колёса прямо на ходу отваливаются! Почему перед дальней дорогой, зная, насколько опасен этот спусковой серпантин, не подкрутил ступичные гайки? Почему, мать твою?! Или жить надоело?!
— Анатолий Петрович! Анатолий Петрович! Да я из-под этого “уазика”, можно сказать, целыми вечерами не вылезаю: то одно отремонтирую, то другое, ведь машина-то хоть и не старая, но прежним водителем основательно раздолбанная! А гайки, крепящие колеса, я все — до единой! — вчера, как приехал после работы домой, так сразу и подкрутил надёжно, верней, проверил — не ослабли ли!
— И что?
— Каждая была накрепко — до упора! — затянута!
— Правду говоришь?
— Как на духу!
— А во время быстрой и долгой езды каким-то образом гайки сами не могли открутиться? — строго спросил Анатолий Петрович, хотя и знал, что не могли, и уже начинал догадываться о причине аварии. — Скажем, от сильной тряски или от разбитой, изношенной резьбы на болтах?
— Ну, никоим образом, поскольку ступичные гайки закручиваются в противоположную от вращения колёс сторону!
— Значит, сам собой напрашивается вывод, что их кто-то специально ослабил, а то, что только на одной ступице, лишь подтверждает это!
— Да за всё время моей работы водителем, такого, извините, наглого вредительства в совхозе я даже и не припомню! Ведь пойти на такое — не иначе, как совершить уголовно наказуемое преступление!
— Ладно, проехали!.. Ты лучше скажи мне, кто бы мог это сделать?
— А чёрт его знает! Хотя недавно слышал в гараже разговор между водителями, что некоторые главные специалисты слишком недовольны вашим крутым руководством, говорят, мол, сел в директорское кресло сопляк и ведёт себя так, будто самого Бога за бороду ухватил!
— Сопляк, говоришь?! Ладно, всё более или менее, но понятно! Необходимые выводы я, конечно, непременно сделаю! А сейчас выбираться на дорогу надо! Трос, надеюсь, в машине есть?
— А как же! В кузове за задними сидениями лежит!
— Доставай его, крепи к фаркопу и иди за колесом! На гайки время не трать — только попусту убьёшь, ибо искать их после того, как на трёх колесах проехали больше двухсот метров, всё равно, что в стогу иголку... А я остановлю первую же грузовую машину, чтобы с её помощью “уазик” вытащить!.. Трасса оживлённая — ждать долго не придётся...
Действительно, вскоре на резкий взмах руки Анатолия Петровича остановился, проскрипев тормозными колодками и дохнув выхлопными, чёрными газами, сельповский “КамАЗ” с полуприцепом, гружённый продуктовыми ящиками и коробками. Водитель — молодой, не старше двадцати-пяти лет белобрысый парень, со светло-голубыми глазами, в которых светился живой интерес к жизни, жилистый, со светло-коричневыми, словно загоревшими по локоть руками от постоянного соприкосновения с маслом и соляркой, — не только выволок на трассу слетевший в кювет без переднего левого колеса “уазик”, но и хитро, то ли с осуждением, то ли с сожалением поглядывая на Петра, но здраво при его начальнике не задавая никаких лишних вопросов, помог сначала крепкой вагой, сделанной при помощи топора из срубленной берёзы, а потом и домкратом поднять передний мост на необходимую высоту. Колесо, по его же смекалке, прикрепили на три гайки от других ступиц. Поскольку до посёлка ехать оставалось всего ничего, Анатолий Петрович не стал больше размышлять о случившемся дорожном происшествии, но строго-настрого наказал Петру о нём никому, даже своей ненаглядной жене, не рассказывать! Он думал так: “Если живы остались, значит со временем всё тайное станет явным”, — и он сам найдёт способ, как поквитаться с подлыми завистниками или завистником...
22
Управляющий отделением, не дождавшись директора и не имея возможности с ним связаться, по словам молоденькой бухгалтерши-якутки, уехал на капустное поле и велел передать, что будет ждать директора там. При входе директора в кабинет, расположенный в небольшом здании конторы, стоящей в самом начале посёлка, она встала из-за рабочего стола. Анатолий Петрович понимал, что только какое-то серьёзное дело могло заставить Захарова не встретить своего прямого руководителя, и велел водителю поскорей ехать вслед за управляющим. Десятигектарные капустные посадки находились в самом конце правобережной, затопляемой в весеннее наводнение, настолько обширной поймы, что на ней ещё выращивался на площади в сто гектаров картофель и заготавливалось более половины всего отделенческого сена, необходимого для прокорма в период зимне-стойлового содержания скота, насчитывающего больше тысячи голов. Спустившись на пологий берег, сплошь застланный мелким белым галечником, который, разлетаясь от колёс в разные стороны, весело шуршал, проехав по нему метров пятьсот и преодолев небольшой, но крутой глинистый подъём с глубокими, словно прорезанными тракторными гусеницами широкими колеями, они выехали на сенокосные угодья, где полным ходом шла работа.
Анатолий Петрович велел Петру остановить машину, вышел, и ему в нос ударил терпкий, тонкий запах свежескошенной травы. Тотчас вспомнилась юность, когда он сам, своими руками, встав с рассветом и надев для защиты от многочисленного, страсть как надоедливого гнуса круглую шляпу с прикрепленной к ней сеткой с мелкими-мелкими ячейками, по серебряной, обильно выпавшей росе косил ладно отбитой и заточенной каменно-зернистым бруском литовкой густую, зелёную-зелёную траву вокруг тальниковых и осиновых раскидистых кустов, вдыхая ещё сохранявший ночную влажность свежий воздух, который, словно живая вода, придавал новых сил, крепил старые, хотя слегка и кружил озоном голову, словно многолетней выдержки сухое виноградное вино.
От светлой нагрузки крепкие мышцы, привыкшие с детства к физической работе, сладко звенели, словно гитарные, туго натянутые струны, и душу сполна охватывала такая несказанная благодать, что хотелось радостно петь. “Да, какая была золотая пора, — довольно подумал Анатолий Петрович, — трудись в радость да на совесть, лишь за себя одного в строгом ответе, но вместе если не с другом, то с добрым напарником, полнись всей душой счастьем, что живёшь на этом прекрасном свете! Не то, что теперь! С огромным грузом забот о сотнях других жизней рабочих вверенного мне совхоза, рядом с завистниками и мерзавцами, в первую очередь, пекущимися о себе любимых, а не о народе и государстве, которые щедро дали им всё, чтобы они, получив бесплатное, одно из лучших в мире образование, трудились на славу! Спрашивается, для чего? С какой отдачей? Увы, далеко не сравнимой с той, на которую возлагались такие надежды... Грустно! И обидно! Но постой, уж не жалею ли я о своей судьбе? Нет, просто констатирую упрямые факты, понимая и принимая невозможность хоть что-нибудь без разрешения свыше изменить на этом свете ни в худшую, ни в лучшую сторону. И всё же: зачем я неустанно, как самозабвенный мастеровой-кузнец, ковал и ковал свою волю, закаливал характер, словно раскалённую сталь в ледяной воде, или прославленный амосовский булат на бешеном степном ветру, дующем навстречу несущейся во весь опор скаковой лошади?
А затем, чтобы, по крайней мере, не стать очередным директором-неудачником, а если и оказаться таковым, то со светлым сознанием, что всё посильное сделал на совесть и могу, не отводя стыдливого взгляда, смотреть прямо в глаза людей. Неважно — знакомых или незнакомых, ибо от себя никуда не скрыться и не сбежать! Это порой невыносимо трудно, не каждому по плечу, а значит, с того, кто более крепок духом, должен быть и спрос двойной!.. Или тебе половина — и мне половина? А если человек заболел, и его с ходу заменить некем, так что же? Бросать довольно далеко продвинутое дело по принципу “моя хата с краю, ничего не знаю”? Нет, в решении серьёзных вопросов так не пойдёт! И не потому, что совесть не позволяет, а потому, что иначе всем нам, так сказать, “винтикам” в огромном государственном механизме, в печальном итоге — пшик с маслом, а единственному Отечеству — полный крах! Но это ведь невозможно! Верно! Вот и гори своим трудом, как речной костёр на шальном ветру, но не сгорай до конца, чтобы, отдохнув, восхитившись тем, что сподобился наворотить на радость людям, вновь приступить к дорогому труду, только ещё с большим напором, с вдвойне неистовым огнём и, быть не может, чтобы удача изменила тебе!”
Однако как же слаженно шла работа на лугах, словно качественные часы: трактористы навесными, стрекочущими, как полевые кузнечики, косилками с двухметровыми стальными полотнами, по которым с бешеной скоростью взад-вперед хлёстко бегали режущие сегменты, круг за кругом, валили разнотравье, среди которого своим ростом и красотой выделялся осот, словно разлившийся огромным зелёным озером, цветущим желтыми и белыми цветами. А тут ещё три дня назад скошенную траву, что просохла и была собрана в пышные валки, ловко и быстро складывали в крупные копны крепкие плечистые мужики в свободных белых рубахах навыпуск, в широких холщовых брюках, заправленных в кирзовые сапоги, с повязанными белыми кусками материи головами для защиты от солнечного удара. Другие работники, ещё поздоровее, с конных волокуш метали сено в островерхие стога, устраиваемые прямо на тракторных санях, изготовленных из ошкуренных бревен, чтобы зимой на подвозке этого первосортного, богатого каротином корма сэкономить и время, и деньги. “Умно придумано, ничего не скажешь! Эх, самому бы пометать во всю свою молодецкую силу! Да, увы, увы — некогда!” — то ли с грустью, то ли с радостью, вспыхнувшей в душе от ладно начавшейся страды, вновь довольно подумал Анатолий Петрович.
Повернувшись, уже было хотел садиться в машину, но невольно замер: в ста метрах от него, выйдя из одного поворота и, ровно пробежав с полкилометра, входя в другой, ещё более крутой, несла свои свинцовые воды таёжная река. Поверхность её довольно широкой ленты, то и дело петляющей между низкими берегами, поросшими светло-зелёным, непролазным тальником, хоть и была гладкой и прозрачной, как хорошо промытое стекло, так ярко и сильно серебрилась на солнце, уже вошедшем во вторую половину пронзительной синевы неба, что невольно казалась покрытой густой морщинистой рябью, в которой даже не было видно глубоких отражений редких, белых-белых, как первый снег, кудлатых, плывущих бесшумно во всю высь облаков. От природной речной красоты восторженно захватило дыхание, сердце в упоении забилось часто-часто, словно на первом свидании с любимой девушкой.
Однако сначала до слуха его донеслось звонкое, ровное гудение лодочного мотора, а вскоре из-за поворота показалась и сама “казанка” с одиноким человеком, словно влитым в заднее сидение в виде короткого отрезка доски, встроенного в корму. Охотник или рыбак уверенно правил своим судёнышком, держась левой рукой за ручку газа, так называемый румпель. Форштевень, стремительно приближавшейся лодки безжалостно, словно добротный алмазный стеклорез, разрезал надвое водную красоту, и от него, морщиня водную гладь, словно старя её, в разные стороны к берегам бежали невысокие волны, а сзади, за низкой кормой, вода, взвихренная винтом, бурлила и бурлила белым кипятком. Анатолий Петрович дождался, когда лодочник поравняется с ним, и, как своему старому знакомому, добродушно и энергично помахал ему рукой. Тот секунду-другую вглядывался в него, видно, пытался узнать, кто это интересный такой, что в рабочую сельскую страду стоит в белой рубашке с синим галстуком у вездеходной машины на берегу. Узнал, не узнал ли, но посчитал и для себя нужным в ответ высоко вскинуть руку...
За сенокосными угодьями начинались обширные картофельные плантации, отделённые лишь песчаной, с глубокими колеями дорогой, проложенной прямо через траву, которая, в середине оставаясь несмятой, упорно продолжала расти, словно от обиды, хлеща по буферу “уазика” верхними колосьями, прогибаясь под передним мостом, чтобы тотчас снова встать во весь рост за машиной. Вовремя и качественно прополотые, они уже разрослись настолько, что вверху рослая, густая ботва сомкнулась, и в междурядьях образовался тот тенистый микроклимат, который даже в самую жару позволял долго сохранять в грунте живительную, питательную влагу Сиреневый цвет на ботве давно отпал, о чём говорили круглые, величиной с ноготь указательного пальца, несъедобные, но притягивающие взгляд своей свежестью, словно крупные, созревшие до матового золотистого свечения виноградины, светло-зелёные плоды. “А картофель-то как добро наливается!” — глядя ни них, весело подумал Анатолий Петрович и велел остановить машину.
Выйдя из неё, он зашёл в самую гущу посадок, выбрал средний разросшийся куст с мощными, густыми стеблями ботвы, осторожно вырвал его из уплотнившейся от поливов земли, резко, с силой встряхнул — и светлые, наполовину созревшие плоды, оторвавшись от корней, скатились на рядок. Анатолий Петрович выкопал из него ещё несколько молодых картошек, собрал всё вместе и, взвесив на ладони, про себя удовлетворённо проговорил: “Грамм триста, не меньше, будет!.. Красота!..” Потом вдаль рядка сделал ровно тринадцать метровых шагов, на неспешном ходу насчитав более тридцати кустов, перемножил их на вес клубней — и навскидку определил, что к осени можно смело ожидать урожай намного больше планового!.. После дорожного происшествия, чуть не стоившего жизни, больно, как нож, резанувшего по душе, небеса, словно в искупление за нежданно нанесённый удар, вслед за сенокосом, идущим полным ходом, порадовали ещё и надеждой на щедрую плодовитость родной якутской земли. И он поневоле чуть ли не вслух проговорил: “Нет, что там ни говори, в радости или в горести, а жизнь земная — прекрасна!” И поехал дальше, словно древний олон- хоуст верхом на лошади, с поющей светло душой...
Ещё издали Анатолий Петрович увидел управляющего, медленно идущего по обширному полю между капустными рядками с низко опущенной головой, явно что-то разглядывающего, чем-то удручённого. И когда сам оказался среди полным ходом завязывающихся кочанов ранней капусты, понял, что заставило Захарова не дождаться своего непосредственного начальника. Но подумав: “А он-то догадывается, какая беда поселилась на поле?..” — решил сначала выслушать его. И когда он, подойдя, поздоровался за руку, как бы между прочим, спросил управляющего:
— Семён Кириллович, что голову-то повесил?
— А чему, Анатолий Петрович, радоваться, когда с капустой что-то ну, совсем неладное происходит! Еще позавчера кочаны были такие тугие, что от удара по ним кулаком аж гул шёл! И светло зеленели, радуя глаз! Я, глядя на них, планировал уже завтра начать рубку, а то ведь, перезрев, они начнут лопаться, терять товарный вид, но сегодня по вызову бригадира, чьё звено закреплено за капустным полем, приехал — и глазам своим не поверил: почти каждый второй кочан начал чернеть, покрываться какой-то склизкой, густой, как сметана, плесенью! Думаю, надо срочно вызывать из района агрохимика, чтобы установить причину этой явно какой-то болезни, и узнать, как с ней бороться!
— Согласен, агрохимика вызвать придётся, и чем быстрей, тем лучше, хотя бы для того, чтобы на основании углублённых лабораторных анализов составить соответствующие акты, необходимые для списания того количества продукции, которую придётся при рубке работникам звена как можно быстрее и качественнее ликвидировать!..
— Это чем?! — придя в некоторое смятение от последних слов директора, недоуменно спросил обеспокоенный управляющий.
— Обыкновенно — топориком! Да-да, им самым, очищая пораженные плесенью верхние листы до здоровых. А причину этой заразы я тебе и без химических анализов назову... И думаю, что не шибко ошибусь! Но прежде ты ответь ещё на один важный вопрос: “Сколько уже лет на одном и том же поле, скажем так, капусту по капусте сажаете?!”
— Пожалуй, пятый год!
— Так я и подумал! Но разве ты, человек от земли, не знаешь, для чего крайне необходим в растениеводстве севооборот?
— Знаю! Для устойчивости урожайности!
— Ну, а что ж тогда, если нет свободных паровых земель, то в этот год хотя бы картофель с капустой не поменял местами, а?
— Я и хотел так сделать ещё прошлой весной, но ведь в руководстве совхоза с самого его создания такая чехарда идёт, что просто некому, верней, некогда рассматривать мои многочисленные докладные и рапорты! А нынче, задолго до посевной, я обращался к самому новому главному агроному в тёплой надежде, что, как говорится, новая метла по-новому пометёт, и он даст необходимое письменное распоряжение в этом году посадить капусту на другом поле, но, к сожалению, не дождался необходимого приказа и от него! А взять инициативу на себя не решился, поскольку, сами знаете, что за самоуправство у нас порой бывает!.. — и, глубоко вздохнув, удручённо добавил: — Уволят — и всё!
“Да, этот мой заместитель по растениеводству, товарищ Хохлов, фрукт ещё тот, если не одного поля ягода с Бахтиным, то точно с откровенной гнильцой... Надо будет к нему побыстрей приглядеться! Безответственный помощник — хуже открытого врага!” — озадаченно подумал Анатолий Петрович, а управляющему спокойно сказал:
— Может случиться и такое! Но вначале, думаю, отделался бы строгим выговором, а если ты ещё и партийный, то на общем собрании уважаемые коллеги-коммунисты вынесли бы тебе порицание!
— Вот-вот! А мне до пенсии два года осталось! Уйти на заслуженный отдых по-человечески хочется, а не с волчьим билетом, ведь этому родному отделению почти двадцать лет сознательной жизни отдал!
Но спохватившись, что сейчас главное не это, спросил:
— А всё-таки, с капустой-то что произошло, не скажете?
— Скорей всего, плесень появилась в результате отравления пестицидами, то есть ядами, применяющимися против уничтожения бабочек, откладывающих яйца, из которых появляются самые страшные враги капусты — такие зеленоватые, страшно прожорливые многоножки-гусеницы. Запомни, причём крепко: если минеральные удобрения за год-два вымываются из почвы подземными водами, то яды — нет! И когда их скопление становится критическим, то они корневой системой всасываются в растение и заявляют о себе сначала плесенью, а потом и чёрным, похожим на сажу налетом на верхних листьях. Ну, ничего, твои старательные работницы-женщины быстро счистят их топориками, и, пусть с потерями, но всё же хоть какой-то урожай снимешь. Только давай накрепко условимся, что с этого дня, пока я работаю, ты вместо того, чтобы заглядывать мне и моим заместителям в рот, если оправданно считаешь, что в том или в другом деле прав, действуй самостоятельно! Как у себя дома, будь и в отделении рачительным хозяином! Ведь, в конце концов, победителей не судят! Договорились?
— Договорились, Анатолий Петрович! И — спасибо за доверие! И за понятный урок агрохимии! А я ведь уже чуть в панику не ударился, ибо подумал, что всей капусте на самом деле конец пришёл!
И, посмотрев на часы “Полет” в металлической оправе, с истёртым пластмассовым белым стеклом, охватывавшие запястье чёрным кожаным ремешком, вдруг порывисто взмахнул руками:
— Время-то уже к вечеру подходит! А вы ведь, Анатолий Петрович, ещё, скорей всего, и не обедали! Поедемте ко мне домой, я вас угощу наваристой ухой из щуки, только этим утром пойманной!
— Спасибо за приглашение! Но не хочется время терять!
— Тогда посмотрим, как идёт сенокос?
— По дороге сюда я уже видел и остался его ходом доволен! Только на одной луговине насчитал аж десять смётанных стогов! Да и, как видно из ежедневных сводок, график заготовки намного опережаешь! Молодец! Поэтому есть предложение заглянуть на летник. Хочется, так сказать, из первых уст узнать, как идут дела в животноводстве! Скотники-пастухи и доярки, надеюсь, как на духу, всё поведают! Уже через два часа начнётся вечерняя дойка, а до неё они будут принимать горячую пищу — вот за обстоятельным, край для меня важным разговором ещё и подкрепим силы, которые и впрямь что-то, как твоя капуста, вянуть стали!
— Анатолий Петрович, вы даже не представляете, как женщины будут польщены вашим посещением, да ещё если вы разделите с ними трапезу из нехитрой крестьянской снеди, зато приготовленной в полевых условиях!
— Может, так и будет! Но мне важно, что поведают ли они мне откровенно о всех существующих проблемах! А то, что они есть, я уверен, ибо лучше других знаю, на каком боку издыхающий совхоз лежит в настоящее время! И потом, не зная, так сказать, производства с низов, нельзя наверху принять верного решения! Извини за прямоту, но все райкомовские, управленческие приказы и распоряжения в работу, идущую непосредственно на местах, только сумятицу вносят!
— Однако вы, Анатолий Петрович, какой-то уж больно рисковый!
— Это почему же?
— Да о высоком начальстве смело говорите!
— Зато правду! А волка бояться — в лес не ходить! Поехали!
Летнее пастбище для скота находилось от наслега недалеко, сразу за рекой, на обширном полуострове, поросшем густым разнотравьем: осотом, пыреем, иван-чаем, который, постоянно поедаемый животными, не успевал расцвести, чтобы лишний раз порадовать людской взгляд своими фиолетово-красными букетами. Но пока вернулись в Беченчу, пока на лодке, ожидавшей начальство с утра, переправились на противоположный берег, прошло довольно много времени. Анатолий Петрович, посмотрев на часы, с сожалением понял, что долго поговорить в этот приезд с животноводами не удастся. И перешёл на ещё более быстрый шаг, невольно заставляя тем самым и пожилого управляющего, чтобы не отстать, идти с полным напряжением сил, отчего пот обильно выступал на его испещрённом мелкими морщинами лбу, и ему приходилось то и дело вытирать его своей изрядно полинявшей кепкой. Но, как бы ни было трудно, он не просил директора сбавить ход, только прерывисто и шумно дышал, словно на охоте в лыжной погоне за соболем.
Идти долго не пришлось, ибо переносная доильная установка, так называемая “Елочка” из трубчатого лёгкого железа со стойлами, кормушками и водопойными чашами была смонтирована в небольшом отдалении от берега на пологой возвышенности чуть ли не вплотную к рослому, густому, со саблеобразными тонкими, гибкими и упругими, как твёрдая резина, стволами тальнику. Перед ней под довольно просторным тесовым навесом, укрытым для защиты от дождя в несколько слоёв чёрным руберои-дом, стоял длинный стол, сколоченный из обрезных плах и вместо клеенки застеленный полиэтиленовой плёнкой. Скотники уже отправились собирать на вечернюю дойку коровье стадо, разбредшееся по всему пастбищу, поэтому за столом на лавках сидели, одетые в спецодежду — синие халаты и резиновые чёрные сапоги — одни доярки с головами, плотно подвязанными марлевыми косынками. Они в ожидании пищи о чём- то оживлённо разговаривали между собой, но, увидев подходящего к ним управляющего с каким-то молодым человеком, смущённо смолкли. Но на приветствие мужчин охотно, чуть ли не в один голос ответили: “Здравствуйте!” А самая старшая из них, якутка предпенсионного возраста с чёрными волосами, которые у самых висков начали седеть, с круглым, сухим лицом, добродушно улыбаясь, пригласила гостей за стол. Её младшие подруги тотчас, плотнее придвинувшись друг к другу, в самой середине лавки освободили место для начальства.
Анатолий Петрович ещё на подходе обратил своё внимание на то, что доярки — в основном молодые девчата, видать, недавно закончившие местную школу-десятилетку. Он этому обрадовался, подумав: “Как там ни престижно иметь высшее образование, но всё же хорошо, что молодые девчата, как птицы, встав на крыло, не покидают родовые гнёзда! В конце концов, надо же кому-то кормить город, где рабочие производят для сельчан всё необходимое для труда и быта!.. Да и где ещё, кроме земли, в которую душой врос, как древесные корни в почву, можно вырастить своих детей в любви и в доброте? Пожалуй, нигде! Вот и ладно!” И, окинув доярок, замерших в ожидании, что же на этот раз они услышат, быстрым, но цепким взглядом, не дожидаясь, когда его представит управляющий, сам твёрдым голосом сказал:
— Девчата, я Иванов Анатолий Петрович, ваш новый директор совхоза, приехал в отделение, чтобы как можно ближе познакомиться не только с производством, но и с людьми, то есть с вами, благодаря чьим усилиям только и можно достичь успехов в выполнении чётко установленного государственного плана. Поэтому, учитывая, что времени из-за скорой дойки у нас с вами в обрез, надеюсь, наш откровенный разговор мы построим таким образом, что вы смело, ничего не утаивая, будете задавать мне самые проблемные вопросы, а я в рамках моей компетенции на них честно и конкретно отвечать! Договорились?
— Хорошо! — за всех коротко ответила пожилая доярка и не без иронии добавила: — Только последние годы мы тем и занимаемся, что говорим и говорим... Отсюда и прямой вопрос, ответ на который волнует нас в первую очередь: когда зарплату в установленное время получать будем? Или, как сегодня, жить на один аванс, которого только на еду и хватает?
— Правильно Марфа спрашивает! Не успеем оглянуться, как лето пролетит, надо будет ребятишек в школу собирать, а тех, что учатся в техникуме и университете в Якутске, на целых полгода ещё и хоть какими-то деньгами обеспечить! — дружно поддержали свою старшую подругу доярки в возрасте. И в их строгих, если не гневных голосах явно чувствовалось накопившееся недовольство.
“Да, доработались, мать твою!..” — про себя выругался Анатолий Петрович, но ответил спокойно, подбирая каждое слово:
— Понимая, что каждый труд должен быть своевременно и сполна оплачен, я сразу же, как только возглавил совхоз, вместе с главным бухгалтером стал активно заниматься решением этого, сразу скажу, очень сложного вопроса. Но должен вам доложить, что определённые действия по погашению задолженности перед вами уже произведены, а именно: в течение двух, максимум, трёх месяцев мы погасим все долги, а в последующем войдём в нормальный график! — И, сделав небольшую паузу, в течение которой хотел понять, насколько верят его обещанию доярки, продолжил: — Но и вы должны понимать, что платежеспособность хозяйства зависит от самоотдачи каждого работника, на каком бы участке производства он ни трудился! Это не в последнюю очередь касается и вас, дорогие женщины... Чтобы не быть голословным, приведу цифры, которые говорят о пусть небольшом, но все же невыполнении плана за последние несколько месяцев по получению дохода от молока в вашем отделении, а ведь именно от этого зависит своевременная выплата зарплаты. Если вы сами знаете, почему такое могло произойти, то объясните мне причину...
— Анатолий Петрович, а тут и объяснять нечего... — вновь за всех стала по-деловому говорить Марфа. — Надо просто добиться, чтобы жирность проверяли перед сдачей, а не после неё на городском молокозаводе, куда отправляется молоко для углублённой переработки!
— Вы хотите сказать, что жирность занижают! Так?!
— Вот именно! Да и как этого не делать, если мы сами, как малые да несмышленые телята, идём на поводу, только что ушами не прядаем, а именно: от нашей фермы при установлении жирности представителя в лице зоотехника почему-то не бывает! А ведь для молокозавода прямая выгода — специально занижать качество совхозного молока, чтобы при оформлении платёжных документов указывать сортность как можно ниже и таким нехитрым способом получать липовый доход, может, даже и сверхдоход, а совхозу от этого — сплошной убыток, ведь разница в ценах за третий и даже за второй сорт намного ниже, чем за первый!
Анатолий Петрович тотчас строго посмотрел на управляющего:
— Будьте добры, объясните, как такое безобразие вообще могло произойти? Или и здесь виноват кто-то из управления совхоза?!
— Не знаю, виноват или не виноват, но я этот вопрос пробовал разрешить с директором молокозавода, и, к сожалению, должен признаться, что всякий раз безуспешно, поскольку она мне всегда тыкала чуть ли не в нос договор, заключённый на год вперёд с совхозом, в котором оговорён именно такой порядок сдачи и приёма молока.
— И кто же с нашей стороны его подписал?!
— Главный зоотехник, ваш непосредственный заместитель!
От такого ответа Анатолий Петрович почувствовал, как кровь с силой прилила к лицу, в висках застучало, и он с негодованием в душе подумал: “Опять этот злополучный Бахтин! Нет, надо его как можно скорей поставить на место, ведь он, по большому счёту занимается самым настоящим вредительством!..” Но вслух как можно спокойнее и твёрже, голосом, в котором звенели металлические нотки, решительно произнёс:
— Ладно, я лично сам до конца проконтролирую дальнейшую сдачу молока, чтобы организовать проверку его на жирность непосредственно во время сдачи на ферме! — и заметил на узких губах управляющего улыбку, определённо говорящую лишь одно: мол, посмотрим-поглядим... жизнь покажет... Но это только ещё пуще распалило сердце молодого директора, и он добавил к уже сказанному: — Не верите, что такое возможно?! Ну и зря! Ибо вопросов нерешаемых нет, конечно, при условии, что они ставятся грамотно, подкрепляемые чёткими расчётами, а не одним страстным жестикулированием рук!
Между тем средних лет якутка-повар, одетая в чёрный халат и обутая в тёмные туфли, миловидная, с чёрными волосами, аккуратно заправленными под тугую красную косынку, с вдумчивым взглядом узких глаз, закончила хлопотать у довольно большой печки, сложенной из кирпича-сырца, на плите которой стояло несколько больших кастрюль. И без суеты, так ловко, что можно было сказать, как бы незаметно подала дояркам и гостям по тарелке гречневой каши с едва видным парком, кольцами поднимающимся над ней, щекотавшим ноздри приятным запахом. Затем разлила из чистого, но по вмятинам можно было судить, что старого чайника с высокой ручкой по эмалированным кружкам свежезаваренный чай, а к нему в нескольких блюдцах расставила по столу рафинированный белый-белый сахар. Всё это она делала сосредоточенно, но молча, словно разговор на самые насущные жизненные темы, касающийся всего отделения, был ей совсем не интересен...
Анатолий Петрович, поскольку время поджимало, торопливо управившись с кашей, сделал, чтобы не обжечься, несколько мелких глотков из своей кружки и опять обратился к дояркам:
— Так, более-менее несколько вопросов обговорили, может быть, есть ещё такое, о чём хочется сказать, пользуясь моим приездом.
И тут на протяжение длившегося уже почти час разговора самая молодая доярка, молчавшая, словно глубоко ушедшая в какие-то свои мысли, только время от времени стрелявшая в директора глубокими, как речной омут, глазами с едва подведёнными тушью чёрными, длинными и густыми, как синичьи крылышки, ресницами, вдруг, как бы между прочим, но не без девичьей стыдливости, скорей просительно, чем настойчиво, сказала:
— А можно решить вопрос включения в горячий обед, кроме сахара, чего-нибудь сладкого, к примеру, печенья или конфет... Конечно, было бы совсем хорошо, если бы и того, и другого?!
Этот вроде бы обыденный вопрос застал Анатолия Петровича врасплох не своей неожиданностью, а тем, почему он, не стоящий, на его взгляд, выеденного яйца, до сих пор не решён на месте. И он вновь обратился к управляющему, который в общем-то вёл себя правильно, без надобности не вмешиваясь со своим мнением в разговор:
— Семён Кириллович, а разве то, о чём спросила...
И замолчал. Но тотчас был понят Марфой, которая подсказала:
— Ангелина!
— Разве о том, что просит Ангелина, вы не можете сами на месте решить?! Или это настолько сложно, что легче в космос слетать?!
— Да не сложно, а не положено!
— Не понял вас! Объяснитесь конкретнее!
— Понимаете, в перечне, согласно которому банк пропускает совхозные платежи, этих продуктов почему-то нет! А он спущен с самого верху!
— Интересно получается! — сказал Анатолий Петрович. — На новогодние подарки для детей тем же банком проводятся все платежи не только за конфеты, но и за мандарины, а для организации полноценного горячего питания животноводов, работающих по двенадцать часов, а во время отёла — практически сутки напролёт проводящих на ферме, где от избыточного вредного аммиака голова кругом идёт, нет!
— Но ведь новогодние подарки организуются профкомом! — вставил Захаров. — Это говорит о том, что для него, видать, другие порядки оплаты за продукты вышестоящим начальством установлены!
— Пусть будет так, Семён Кириллович, только в таких случаях, какой сложился у нас, умный в гору не пойдёт, умный гору обойдёт! Я завтра же переговорю с Авдеевым, и мы с ним постараемся найти решение этого, казалось бы, простого вопроса, на деле оказавшегося тупиковым! Кстати, он-то сам к вам в отделение часто наведывается?
Управляющий с ответом на директорский вопрос не торопился, зато Марфа без всякого стеснения в лоб произнесла:
— Не чаще, чем первый снег! Да так, что лично я его до сих пор на нашей ферме глазами не видела, ушами не слышала!
— Значит, раз в год!.. Плохо, нет, очень даже плохо! Но, слово даю, что мы и это исправим! — торопливо пообещал Анатолий Петрович, ибо уже было слышно коровье короткое мычание и хлёсткое, подгонявшее животных пощёлкивание в воздухе пастушеских кожаных плёток. И стал прощаться за руку с каждой дояркой, ещё не понимавший, чего же больше он вынес для себя от встречи с ними — плохого или хорошего... Но то, что с каждым посещением любого отделения, особенно в первое время, копившиеся годами проблемы будут нарастать, как снежный ком по мере спуска с горы, было вполне ясно.
После разговора с доярками он с управляющим заехал ещё в школу, чтобы своими глазами увидеть, что конкретно уже сделано по подготовке к новому учебному году. Здесь в этот день жизнь явно порадовала его, ибо качеством и графиком хода ремонтных работ Анатолий Петрович остался доволен. И, выйдя из двухэтажного здания школы, стены которой, умело обитые вагонкой, ещё остро пахли голубой краской на олифе, он, на прощание крепко пожав руку управляющего, сказал:
— Семён Кириллович, ты хозяин настоящий! Вот и руководи своим отделением в том же духе и дальше. Слово даю, любую твою толковую, творческую инициативу буду горячо поддерживать. И ты, пожалуйста, не о пенсии думай, а о том, чтобы как можно дольше поработать. Такие опытные руководители, как ты, в наше время — на вес золота!
И хотел уже направится к “уазику”, как, вспомнив разговор с заведующей сельхозотделом райкома партии, спросил:
— А это правда, что прошлой осенью почти вся мужская половина отделения, возглавляемая тобой, не поставив до конца на зимне-стойловое содержание скот, как в бега, ломанулась в тайгу на охоту?
Управляющий выкручиваться да оправдываться не стал, лишь посуровел лицом, по которому мрачной тенью скользнула, видать, до сих пор никак не пережитая до конца вина, а честно ответил:
— Чего греха таить, было дело!.. Только, можно сказать, от самой что ни на есть безысходности — ведь больше трёх месяцев ни копейки за свой труд не получали! И вот, когда все денежные запасы поистратили, то и решились охотой поддержать жизнь, тем более, что “Госпромхоз” за добытую пушнину расчёт производил прямо в наслеге, временно приняв для этого сельсоветовского бухгалтера. Да и промышляли-то всего две недели, а я и того меньше — одну, пока “Сельхозтехника” наконец не запустила котельную, отапливающую ферму. Конечно, в любом случае — виноват, что не смог удержать рабочих, а потом и сам вслед за ними отправился на промысел, естественно, подгоняемый охотничьим азартом, передавшимся по крови от родителей, а тем от их родителей, в общем, истинно родовым чувством, уходящим корнями в глубокие века.
Понятно! Но всё равно, не дай Бог, если такое “охотничество” произойдёт при мне! Знай сам и рабочим всем передай, что спуску никому никакого не будет! Но я из этого, скажем так, печального случая для себе урок ещё тот извлеку! Ну, а пока — командуй, как договорились!
На обратной дороге, едва в душе улеглись треволнения ещё одного дня, прошедшего в плотном, напряжённом рабочем режиме, в поостывшем сознании под стройное гудение двигателя, похожее на паучиное жужжание, почему-то вспомнились стихи, написанные в первые дни директорства:
Конечно, каждый человек рано или поздно, вдоволь побродив по свету, показав себя во всей удали, при этом набив немало болевых шишек в неудачах и спорах, должен непременно, как лосось для метания икры, возвращаться к своим верховым истокам, вспоившим и вскормившим его, налившим молодое тело недюжинной силой, а пытливую душу до самых краёв заполнившим желанием продолжать до самой подлюги-смерти вершить созидательную жизни. Ведь что бы ни происходило на этом свете, народная древняя поговорка, говорящая, что где родился, там и сгодился, будет всегда оставаться неоспоримо верной!
Так уж устроена душа настоящего руководителя, для которого, в первую очередь, должность — не способ заработать побольше да полегче денег, а суровая ответственность за исполнение на совесть порученного дела, что, чем бы отстранённым она ни занималась, непременно, словно виновато опомнившись, вернётся на круги своя. И Анатолий Петрович, почти забыв о Бахтине, вновь после встречи с доярками как-то уж враз вспомнил о нём и спросил молча крутившего баранку Петра:
— Не скажешь, что за человек главный зоотехник?
— Это который до вас исполнял обязанности директора?
— Он самый!
— Да ничего хорошего!
— И всё-таки?!
— Ну, если настаиваете, то выложу всё, что о нём люди думают! Приехал то ли из-под Иркутска, то ли с самого материка. Круглый бобыль: ни жены, ни детей, а ведь ему лет-то много, седеть уже вовсю начал! За то время, что он проработал, ничем примечательным себя не зарекомендовал, и когда его назначили временно исполняющим, многие у нас в гараже недоумевали: почему именно его, за какие такие заслуги? Ведь есть же по-настоящему толковые, совестливые специалисты! Взять того же главного инженера — человек с головой, да такой, что поискать надо. С подчинёнными в обращении прост, всегда дельным советом поможет, не дожидается, когда его об этом попросят, если видит, что с его помощью дело только быстрей да верней спориться будет!
— Разве Бахтин вообще ни с какими женщинами связи не заводит? — спросил Анатолий Петрович, едва Петр, что-то обдумывая, смолк.
А вот с этим у него полный, что ни на есть, “порядок”! За год по многим вдовушкам прошёлся, да, видать, так гулящему коту дармовая сметана понравилась, что с начала весны завёл шуры-муры с заведующей молокоприёмным пунктом Любкой Кругловой!
— Эта такая крепкая женщина лет тридцати, с тугим телом, краснощёкая, с рыжими волосами, пышной, словно у дородной хохлушки, грудью, с сильно конопатым лицом, которое, прежде всего, бросается в глаза пухлыми губами и холодными, словно стеклянными глазами?
— Да-да! Верно вы ее обрисовали!
— Так она же замужем за Николаем, молотобойцем! Я его хорошо помню ещё с тех давних лет, когда в совхозе трактористом работал. У него, пусть и среднего роста, но широкоплечего, с могучей, словно вылитой из железа грудью, силища от природы такая, что подковы на спор запросто гнул! Я однажды в кузнице сцепился с одним парнем, но он меня, обхватив сзади, в такие клещи зажал, что я и вздохнуть не мог!
— Может, когда-то так и было, но сколько я его знаю, он более горазд лишнюю рюмку водки выпить, чем лишний раз молотом ударить!.. А Бахтину только этого и надо! Завалится под вечер с бутылкой, вроде к нему на огонёк, а сам напоит его без всякого уговора, поскольку у Николая вечно трубы с похмелья горят, и, так сказать, под мирный храп мужа удовлетворяет с его женой свою мужскую похоть!
— А почему именно похоть?
— Что же ещё, коли в их отношениях любовью и не пахнет!
Пётр продолжал ещё что-то говорить, но Анатолий Петрович его уже не слушал, ибо в сознании так ярко вспыхнула разгадка причины подписания явно невыгодного для совхоза договора о сдаче молокозаводу животноводческой продукции, что он словно оглох сразу на оба уха! Про себя подумал: “Да, ничего не скажешь, и впрямь ночная кукушка любую дневную перепоёт! Без спора, Любкино дело — у кого из мужчин в любовницах ходить, равно как и кому из женщин отдавать свою совсем не растраченную на работе энергию Бахтину... Но делать это за счёт предприятия, где тебя явно кто-то свыше покрывает, не позволю! И в большей мере не потому, что главного зоотехника в сталинские времена давно бы уже за вредительство объявили врагом народа и расстреляли бы без всякой проволочки, а потому, что невыносимо противно для себя терпеть человека, который от животного отличается только тем, что умеет писать отчёты да витиевато выражать словами чужие умные мысли, которые без всякого зазрения совести выдаёт за свои!..”
А дорожное песчано-гравийное полотно, сразу же после последнего дождя выровненное мощными грейдерами, неутомимо продолжало, как бы набегая на машину, уходить и уходить под неё. Сосны с игольчатыми кронами, стоявшие вдоль поросших иван-чаем обочин, своими мощными, будто вылитыми из бронзы, стволами мелькали яркими кадрами киноленты, так быстро, что в глазах рябило... Езда, хотя и скоростная, словно гладко выстеленная в пространстве и во времени, всё же утомительно укачивала. От этого Анатолий Петрович расслабившись, свесив голову, почти задремал, но тут его горячее сознание неожиданно выхватило из глубокой памяти прошедшую ночь, и он почему-то руками радостно потянулся, да так высоко, что упёрся ими в брезентовый тент, и всей грудью выдохнул: “Ох, и хороша же жизнь!..”
— Вы это о чём?! — удивлённо спросил Пётр.
— О своём, глубоко личном! — коротко ответил Анатолий Петрович.
И перед его мысленным взором ярко, словно наяву, вспыхнул световым всполохом такой родной, такой пленительный образ Марии, и светло подумалось: до чего же хорошо было отдаваться каждой клеточкой тела, каждой частицей души неповторимо страстной любви, в которой он с упоением то покрывал и покрывал жаркими, мелкими поцелуями упругое, горячее тело жены, то горячо шептал ей самые нежные, самые сокровенные слова. А она в ответ на них сладко, словно в чудесном полузабытьи, постанывала и крепче прижималась к нему, от чего ещё больше хотелось всем своим существом раствориться в родной женщине, чтобы стать с ней до конца жизни одним неразрывным целым...
Эти лучезарные мысли-видения Анатолий Петрович настолько остро и глубоко прочувствовал, что его молодое сердце забилось чаще с той жизнерадостной силой, которая придаёт душе высокое чувство небесного полёта, что он от счастья чуть не вскричал!.. Но устремив сквозь лобовое стекло жаркий взгляд в темнеющее небо, как в Божьем Храме, стоя на коленях перед Святыми ликами, горячо взмолился: “О, её величество судьба, прошу тебя быть к нам с Марией милостивой! Продли хоть на несколько дней молодость! Позволь сполна надышаться всей душой тем вдохновенным земным счастьем двоих, которое, может быть, для людей на самом деле куда значительней, куда необходимей небесного!..”
23
В Нюю въезжали уже в синих сумерках, ставших с началом августа настолько густыми, что пришлось включать дальний свет фар. Да, предосенний месяц с каждым днём заявлял о себе всё сильнее, всё явственнее вернувшейся вечерней, переходящей в ночную теменью, в которой всегда чувствуется если не таинственность чего-то не изведанного до конца, то тревожное ожидание, пускай пока необъяснимого, но нового в природе, в родной жизни, в горячих трудовых хлопотах — везде, где присутствие человека определено свыше. Полуденное солнце по-прежнему светило со своей небесной вершины золотоносно, мощно, но в его искрящихся, густых лучах уже не было того молодого задора, той смелости, того огня, что неутомимо прогревали воздух до звона и маревой розоватой прозрачной дымки на горизонте.
Небо, продолжавшее бодро синеть, отливая лазурью, как бы стало ниже, всё чаще и чаще цепляясь медленно, словно натужно плывущими на север плотными, белёсыми облаками за верхушки могучих лиственниц, венчающих скалистые сопки правобережья Лены. По утрам от сильного падения температуры воздуха над рекой образовывался такой густой, непроглядный, медленно клубящийся туман, что пароходы вынуждены были, чтобы не наскочить на мель или того хуже — на береговые скалы, бросать якоря и подавать всю ночь длинные, глухие, словно глубоко вязнущие в тумане предупредительные гудки на случай, если бы какой-нибудь капитан-ухарь, пренебрегая правилами судоходства, всё-таки решился на продолжение слепого плавания в темноте.
В полуночном мраке, плотно окутывающем реку, мужики из прибрежных посёлков перешли на рыбалку с лодки. Для этого на самом носу ставили ярко горящий от автомобильных батарей фонарь, чтобы светом пронизывать до берегового дна прозрачную воду со стоящими против течения линьками и тайменями. Лодка в безветренную погоду сплавлялась по речной глади так бесшумно, что совершенно не пугала их, пока в спину не вонзалась смертоносная острога, метко направленная в резком и метком броске рукой рыбака. Но густой темнотой пользовались вовсю ещё и, чёрт их подери, ленивые охотники. Дело в том, что подросшие зайцы, ещё совсем не опытные, точней, совершенно не пуганные, от дневной жары испытывающие сильную жажду, по ночам из прибрежных тальниковых кустов безоглядно выбегали к реке попить воды. Но по дороге к ней или от неё неожиданно их ослепляли ярким сабельным автомобильным светом, и вместо того чтобы пулей нырнуть в спасительную темень, они, словно заколдованные, бросались наутёк в световых границах, становясь лёгкой добычей для меткого стрелка. Назвать по чести такое промысловое занятие иначе, как убийством, было нельзя. Люди с тонкой, жизнелюбивой душой страшно жалели бедных зайцев, а к так называемым охотникам относились с нескрываемым негодованием и презрением. Между тем, и такой подлый промысел являлся суровой правдой жизни. Можно было не понимать её, но не принимать значило считаться или человеком, как бы свалившимся с луны, или просто духовно слабым, не способным бороться со злом в любом его проявлении.
Анатолий Петрович в юности немало пострелял водоплавающей птицы, добывал величественного, могучего, с ветвистыми рогами-короной гордого лося. Один раз даже на таёжной тропе столкнулся с медведем. От охватившего душу испуга щёлкнув курками двухстволки, резко вскинув её исключительно с целью защиты, прицелился в грудь лесного великана. И, скорей всего, не нажал бы на курок, если бы царь таёжных зверей, вместо того чтобы, как обычно летом, когда, находясь в состоянии сытости, он становится как бы мирным, свернуть с таёжной тропы, спровоцированный враждебным поведением человека, вдруг встал на задние могучие лапы и, грозно рыча, был готов в любую секунду наброситься на него. И, к сожалению, ничего не оставалось, как только, выстрелив картечью, свалить зверя наповал. О чём потом Анатолий Петрович очень долго и мучительно сожалел, ибо от природы был неисправимым романтиком, а добытчиком стал, можно сказать, поневоле, исключительно с целью пропитания в глухой тайге, находясь от дома в нескольких десятках километров на заготовке сена для совхозного скота.
Со временем, летящим большим, пусть невидимым, но острокрылым, образно говоря, вскрикивающим гортанно соколом, в таёжной глухомани напрочь отпало и желание охотиться вообще, и вскоре птицы и звери иначе, как братья меньшие, не воспринимались. И когда мать попросила юного Анатолия для супа зарубить курицу, то он, хотя сразу и стало тяжело на душе, все же нашёл в себе силы поймать её и, держа за задние ноги, не только положить головой на чурку, но даже и занести над птичьей шеей остро отточенный топор, а вот отпустить его уже ну никак не смог. Вместе с тем в посёлке во всех драках, то и дело возникающих между ребятнёй, он являлся самым активным, самым упорным, самым жёстким бойцом; если считал, что прав, то бился до последних сил, порой до крови. Со временем дать сдачи, конечно, стало ярко выраженной чертой его волевого характера. Но однажды в большом и шумном городе, в трамвайной жёсткой сутолоке, получив от пассажира, напролом протискивающегося к выходу, нечаянный резкий толчок в бок, по рёбрам, он еле сдержался, чтобы в ответ не ударить “обидчика” кулаком по лицу. Прослужив в армии всего лишь первую неделю, умудрился, встав на защиту на вид ну, совсем тщедушного солдата, якута, на глазах всего взвода подраться с хохлом, за что при вечернем разводе получил от капитана, дежурившего по части, три наряда вне очереди. И за ним, как среди сослуживцев, так и офицеров части, даже закрепилась кличка “Драчун”. Повзрослев, осмыслил свою горячность, сопровождавшую всю его юность, пришёл к выводу, что она была, скорей всего, вызвана природным, острым чувством желания справедливости всегда и во всём...
Ещё на дальнем подъезде к дому Анатолий Петрович заметил, что оба фасадных окна гостиницы, ставшей его семейным гнездом, хоть и были плотно зашторены, но матово светились в темноте, освещая деревья и кусты в палисаднике. “Несмотря на поздний час, Мария, моя, да-да моя! — жена, нежданно-негаданно, словно с неба, свалившаяся в мою такую непростую судьбу, ожидает меня, как и подобает верной супруге! Счастье-то какое!..” — солнечно подумалось Анатолию Петровичу. От этой мысли душу окатила волна глубокой нежности и та трогательная умилённость, от которой сладко замирает, становясь мягким, податливым, словно пластилин, крепкое мужское сердце. Отпустив водителя, он ветром влетел в дом. На шум открываемой двери из кухни вышла Мария, со следами лёгкой тревоги на лице, но тотчас приветливо улыбнулась:
— Что так поздно? Ладно, все разговоры потом! Сейчас давай быстро мойся и садись за стол — я тебя ужином кормить буду!
Анатолий Петрович скороговоркой ответил:
— Конечно, конечно! Я мигом!..
Но, продолжая находиться во власти нежности, охватившей его душу, подошёл к жене, обнял её за хрупкие девичьи плечи, и страстно, словно после годовой разлуки, поцеловал в губы. По телу огнём пролетело желание близости, голова пошла кругом, но Мария, как обычно, в ответ не стала оплывать горящей свечой, а как-то неожиданно внутренне туго напряглась, и это чуткими своими пальцами тотчас ощутил Анатолий Петрович. Не выпуская жену из объятий, а лишь откинув голову и сверху пытливо глядя в её огромные глаза, удивлённо спросил:
— Что-нибудь случилось? Дома? На работе?
— Дома, как видишь, все нормально! А вот на работе, действительно, произошла неприятность, но она, мне кажется, не настолько значительна, чтобы сейчас, когда ты сильно устал, так голоден, с дальней дороги, да на сон грядущий говорить о ней. Завтра утром придёшь в контору и сам всё узнаешь! Во всём разберёшься! Хорошо, милый?
— Хорошо! — не без сожаления согласился Анатолий Петрович и, быстро приведя себя в порядок, сел за стол. Он в самом деле, как никогда, по-настоящему сильно проголодался, поэтому ел быстро, словно боясь опоздать на какое-то очень важное дело. Запил второе горячим чаем со смородиновым вареньем и только теперь, откинувшись на спинку стула, посмотрел взглядом сытого человека на жену, за весь ужин не проронившую ни слова, но с благодарностью отмечавшую, что приготовленный ею ужин очень пришелся мужу по вкусу.
— Спасибо, милая! Ты меня в самом деле спасла от голодной смерти! — управившись с едой, шутливо поблагодарил жену Анатолий Петрович.
Потом взял её тёплую ладонь в руки, слегка сжал пальцами и, не отводя от её лица серьёзных глаз, неожиданно проникновенно заговорил:
— Несмотря на свою семейную неопытность, ты, надеюсь, знаешь, что семья без детей — как кирпичная кладка, не скреплённая цементным раствором, не может быть крепкой. Поэтому я очень прошу тебя, когда поймёшь, что беременна, тотчас сообщи мне об этом. Моя просьба естественна и вряд ли нуждается в обсуждении!
— Я согласна с тобой! — ответила Мария, тронутая тёплой мужней заботой о ребёнке. — Но по совести, откровенно, скажи мне, кого ты больше хочешь — мальчика или девочку?
— К счастью, я не принадлежу к эгоистичным мужчинам, для которых крайне важно, чтобы первенцем был мальчик! Поэтому любому ребёнку я буду очень рад, ведь его мне подарит дорогая женщина! Мужчин, думающих иначе, я не осуждаю, поскольку их самолюбием правит на протяжение многих веков сформировавшаяся в сознании необходимость иметь наследника, так сказать, продолжателя рода. И сегодня это важно в странах с монархическим строем для коронованных особ, а мне — сыну учителя и ветеринарного фельдшера — нисколько!
Довольная рассудительным ответом мужа, Мария, пленительно улыбаясь искрящимися глазами, обнажённо, солнечно воскликнула:
— Анатолий, какой ты милый!
И тотчас посмотрела на него с нежностью таким выразительным, томно-пьянящим горячим взглядом, что он тотчас утонул в нём со всей вспыхнувшей в душе, как порох, глубокой страстью...
На днях вторую комнату, единственное окно которой выходило в огороженный штакетником двор, было решено превратить в спальню. Для этой цели в неё перенесли кровать и, какой она ни казалась маленькой, ещё осталось свободное место для будущего бельевого шкафа и трюмо. Мария от природы была жаворонком: обычно ложилась спать рано и засыпала, едва положив голову на подушку, а Анатолий Петрович, наоборот, — совой и потому раньше двенадцати не отходил ко сну, и то лишь после обязательного тщательного обдумывания всего пережитого за день, а если всё не засыпал, то и завтрашнего. И в этот поздний вечер, верней, в начале ночи, он, ещё раз посмотрев с нежностью на супругу, заснувшую прямо в его расслабившихся объятиях, чьё милое лицо в лунных лучах, льющихся сквозь белую тюль, казавшееся нежно-матовым, было еще прекраснее, осторожно лёг на спину и, привычно закинув правую руку за голову, устремил взгляд в окно, словно там, в небесной выси, серебряно мерцающей ярким светом бесчисленных звёзд, хотел найти ответ, что же в самом деле случилось на работе в его отсутствие.
Но всё-таки, каким вихрем ни проносились в отяжелевшей голове разные тревожные мысли, в конце концов, сильная усталость взяла своё, и он заснул неспокойным сном. Поэтому ранним утром, на самой алой зорьке, когда проснулся, ему подумалось, что лишь малость дремал, и он, конечно, не смог сполна отдохнуть, тем более, что во сне перед мысленным взором проходили какие-то странные, чёрные, вихрастые видения, напоминавшие пляшущих и кривляющихся чертей... Во всём теле остро чувствовалась угрюмая, свинцовая усталость, словно и не было ночного отдыха, Тем не менее Анатолий Петрович, стараясь не разбудить, сладко спящую жену, осторожно поднялся. Но только стал не спеша одеваться, как за спиной услышал её сонный голос:
— Дорогой, ты без меня позавтракай, ладно?
— Нет проблем! Поспи ещё немного — время есть!
Зарождающийся новый день щедро обещал быть погожим: малиновое огромное солнце, поднявшись над горизонтом, светило ярко, весело, как праздничное лицо молодки на Масленицу, в сгустившейся за долгую ночь синеве, по краям с дымкой-туманом, величаво плыли в своём извечно строгом молчании легко клубящиеся, розоватые облака, с реки дул свежий, ещё прохладный ветерок, игриво шелестя начинающей темнеть листвой берёз и тополей, незлобиво покачивая верхними ветвями, на которых, рассевшись поудобней, свистели во все свои сладкозвучные дудки чижи и дрозды, и, стараясь не отстать от них в утреннем пении, заливисто, им в унисон свистели синицы и красногрудки.
Анатолий Петрович, стремительно сбежав с крыльца и войдя под лесную сень, не мог не восхититься природой, не проговорить в душе: “Красота! Только жить бы да радоваться!..” Пройдя через небольшую сосновую рощу по тропинке, сплошь застланной прошлогодней хвоей с валявшимися сухими старыми шишками и ветками, издававшими под ногами лёгкий хруст, вышел на улицу Новая, наполовину застроенную в пору его совхозного прорабства. Двухквартирные дома, возведённые из соснового бруса, стоящие под двухскатными шиферными кровлями, с застеклёнными верандами и штакетными заборами, смотрелись добротно, как бы ненавязчиво свидетельствуя, что порученное дело было им выполнено на совесть и теперь вызывает в душе глубокое, заслуженное удовлетворение собой, говорит, что жизнь проходит не зря.
На половине пути к совхозной конторе повстречался лет пять тому назад обосновавшийся в посёлке Добрынин Константин Иванович, ветеран уже давно отгремевшей Отечественной войны. Но при воспоминаниях о ней у каждого бывшего фронтовика продолжало саднить сердце, как бы вскрываться и больно ныть полученными в жестоких боях ранами... Но хотя и вышедший по возрасту и рабочему стажу на заслуженную пенсию Добрынин, обладавший редким для посёлка даром печника, продолжал трудиться себе на радость и на благо всех нуждающихся в его трудовой помощи односельчан: одному заменит прогоревшие колосники или треснувшую плиту, другому забившиеся сажей дымоходы прочистит, а третьему и вовсе печь переложит, при этом за свою непростую работу плату брал весьма умеренную, а поскольку ещё и алкоголь употреблял лишь строго по календарным праздникам, то среди односельчан, особенно их женской половины, пользовался непререкаемым авторитетом. На быстром ходу поздоровавшись с ним, Анатолий Петрович едва прошёл мимо, как печник его вежливо, но твёрдо окликнул. Хотя времени было в обрез, тотчас остановившись, Анатолий Петрович повернулся:
— Константин Иванович, хотите со мной о чём-то поговорить? Только, пожалуйста, прошу, поконкретней, ибо времени почти нет!
— Да-да, если вы не против, то парой слов надо бы обмолвился с вами! И в первую очередь о том, что по тому, как вы железной хваткой, словно быка за рога, взялись за своё директорство, можно верно судить о вашем намерении наконец-то навести в совхозе подобающий порядок. И это делает вам честь! Только мне кажется, что ваши ближайшие помощники сделать это вам так просто не дадут!
— Почему?
— Анатолий Петрович, а разве вы в самом деле ещё не в курсе, что произошло вчера на закладке силоса в траншею?
— К сожалению, нет!
— Неприятно первому сообщать о плохих вестях, но, как говорится, коли назвался груздем, так полезай в кузов! Дело в том, что назначенный вами руководителем управленческой бригады главный агроном Хохлов после обеда прямо на рабочем месте, а именно в силосной траншее, на глазах рабочих устроил, так сказать, с коллегами, верней, собутыльниками, празднование своего дня рождения. Надрались все без исключения так, что управляющий отделения их по домам целый вечер на своём бортовом “уазике” развозил. Стыд и срам!
Услышав и правда недобрую весть, Анатолий Петрович вдруг ощутил такой жар на лице, словно по нему с оттяжкой кожаной плетью ударили. Всё же нашёл в себе силы более-менее спокойно спросить:
— А что вы хотите сказать ещё?
О происшедшей в траншее дикой, извините, что слов не подбираю, пьянке уже через несколько часов совхозные рабочие только и говорили! А сегодня, думаю, и весь посёлок об этом на все лады судачит! Ведь у нас как: на одном конце аукнул — на другом тотчас и откликнулось...
— И что же?
— Они, как и я, прекрасно понимают, что вчерашняя организованная безответственная гулянка — это не что иное, как наглый, ничем не прикрытый вызов вам! В связи с этим, естественно, у всех возникает вопрос: “Как директор отреагирует? Примет меры или, подобно своим предшественникам, сделает вид, что ничего страшного не произошло?”
— Не переживайте — приму и вызов, и, как смогу, отреагирую на него!
— Это хорошо! Только говорить — что по ветру листву пускать, а вот сделать задуманное по совести, да так, чтобы другим неповадно было даже подумать о плохом. Ох, сколько для этого стальной воли, кремневого терпения иметь надо! Ну, ладно, иди, милый!
— Спасибо за напутствие! Я его непременно учту!
Оставшийся путь до конторы, чтобы хоть как-то сбить охватившее, словно клещами, душу негодование, Анатолий Петрович преодолел на пределе сил. Взбегая через ступеньку на крыльцо, обратил внимание, что в кабинете главного ветеринара Олега Сергеевича Очирова, бурята из Улан-Удэ, сорокапятилетнего, низкорослого, полноватого, с кривыми ногами, с круглым, как полная луна, лицом, на котором синели узкие глаза-щёлочки, а в уголках рта часто пробегала то ли лёгкая улыбка, то ли горькая усмешка, собрались все главные специалисты и о чём-то с похмелья лениво, почти не жестикулируя, говорили...
Вместо того, чтобы пройти в кабинет и в рабочей обстановке трезво, в присутствии председателя профкома разобраться с происшествием, Анатолий Петрович, словно влекомый какой-то высшей волей, с сильно бьющимся сердцем, с гудящим шумом в ушах от резко прихлынувшей крови, ринулся на свою грозовую судьбу в лоб. Шумно распахнув двери, он предстал перед своими заместителями так неожиданно, с таким злым огнём в глазах, что они, опешив, тотчас замолчали. На несколько секунд в кабинете повисла глубокая, давящая душу тишина, даже было отчётливо слышно жужжание мухи, бессмысленно пытавшейся сквозь оконное стекло вылететь на улицу. В это короткое время в голове Анатолия Петровича вихрем проносились мысли в поисках верного решения, но оно никак почему-то не приходило, и тогда он, наконец, стараясь не сорваться на крик от всё никак не проходившего негодования, в упор устремив пронизывающий, огневой взгляд на главного агронома, медленно, словно языком ворочал что-то больно тяжёлое, заговорил:
— Хохлов, я думал, ты порядочный человек, ответственный специалист, как-никак совсем недавно сам совхозом руководил, а на поверку о тебе иначе, как о мерзавце, сказать нельзя! С Бахтиным повёлся? Или сам насквозь гнилой, с душой размером с вошь? Если это так, то я ведь не его назначил руководителем силосной бригады, а именно тебя! Значит, в любом случае, — нет, не перед совестью, поскольку она у людей подлых спит непробудным, дремучим сном! — а по трудовому Закону будешь ты отвечать по всей строгости! Надеюсь, меня хорошо понял?
— Понял! Но только то, что не тебе, пока ещё товарищ директор, мне мораль читать! — и подойдя почти вплотную, пальцем нервно тыча своему начальнику в грудь, продолжил: — Сам ты — вошь! И знай, мы и тебя раздавим так, что только мокрое место останется!
Последние слова Хохлова ещё больше усилили и без того клокочущий лавой гнев в душе Анатолия Петровича. Тотчас в нём словно проснулась многие годы дремавшая молодецкая драчливость, и он, не помня себя, со всей силой так точно ударил заместителя в скулу, что тот, всплеснув руками, точно подбитый селезень крыльями, перелетел через стол и обязательно грохнулся бы на пол, если бы коллеги не подхватили его под мышки. Увидев непростительное дело кулака своего, Анатолий Петрович мгновенно проникся сознанием совершённой серьёзной ошибки, которой не может быть никакого оправдания, но вдруг почувствовал, что его словно с головой окатили ледяной водой, и накопившийся в душе гнев, словно крутая волна, стал понемногу остывать. Тяжело, прерывисто дыша, он вышел в коридор.
В горле напрочь пересохло, страшно захотелось пить, а от злости на себя за проявленную, как в мальчишестве, несдержанность, которая сделала его ещё больше уязвимым как руководителя, хотелось загнанным волком выть. Секретарша, с кем-то живо говорившая по телефону, увидев директора с пылающим лицом, одновременно со следами то ли дикой усталости, то ли острой боли — с чем именно, она никак не могла понять, — быстро положила трубку, и своего начальника, уже входившего в кабинет, с тревогой, чуть слышно спросила:
— Чай пить будете?
— Извини, не понял!.. Повтори, пожалуйста! — в ответ приглушённо, словно из-за плотной двери, прозвучал директорский голос.
— Я спросила про чай!
— Да-да, принеси!
Оставшись один, Анатолий Петрович залпом выпил горячий, свежезаваренный чай, молча принесённый секретаршей на расписанном цветами жестяном подносе, и, переосмыслив свой никуда не годный поступок, задался вопросом: “Что же делать дальше?” В попытке ответить на него невольно стал напряжённо думать: “Если следовать моему правилу, то надо пойти и извиниться перед Хохловым. И я это без колебаний сделал бы! Но ведь он на самом деле получил лишь немного от того, что в полной мере заслужил. Подумать только: в самый разгар кормозаготовительных работ, когда если не день, то неделя точно год кормит, преследуя подлые цели, на глазах рабочих, своих подчинённых, устроил самую настоящую пьянку, после чего потерял всякое моральное право руководить ими и запятнал позором весь управленческий аппарат! Из любых правил есть исключения. Вчерашнее происшествие является вызовом не только мне, но в моём лице и всему трудовому коллективу хозяйства, и без того пользующегося недоброй репутацией. И это говорит лишь об одном: надо и дальше, конечно, без всякого распускания рук, давить на зарвавшихся заместителей, ибо в противном случае они меня сами точно, как вошь, раздавят...” От этой мысли-ответа на свой вопрос на душе стало легче, словно после долгих скитаний во тьме впереди вдруг забрезжил спасительный свет. И Анатолий Петрович дал короткое, но строгое указание секретарше срочно собрать расширенное совещание с приглашением всех руководителей среднего звена.
Вскоре кабинет полностью заполнился, явился даже Хохлов с заметно припухшей скулой, скромно сел у самой двери, опустив глаза. “Ага! — подумал Анатолий Петрович. — Всё-таки поняли товарищи главные специалисты, которые ну, совсем мне, к сожалению, пока не являются товарищами, что я играть в поддавки с ними никоим образом не намерен. И выходит, снова оказалась права мой, можно сказать, земной ангел-хранитель — Клара Исааковна Усман, как-то в разговоре в качестве наставления сказавшая, что, если люди тебя по каким-то причинам, от тебя не зависящим, не хотят уважать, то пусть боятся! Конечно, это к заместителям неприемлемо, но коли в самом начале моего директорства нельзя иначе, а верней, не получилось, то пусть будет так, а дальше — поглядим...” И вслух как можно твёрже произнёс:
— Ни для кого из вас, срочно приглашённых на, прямо скажу, чрезвычайное совещание, не секрет, что произошло вчера в силосной траншее центрального отделения, поэтому сразу строго заявляю: терпеть подобные вопиющие, впрочем, как и любые другие факты нарушения трудовой дисциплины не собираюсь. Каждый, не понявший моих слов, будет жёстко наказываться! В подтверждение этого объявляю всем участникам пьянки вчерашний день прогулом! А конкретным наказанием за него, поскольку для многих выговор всё равно, что слону дробина, будет стопроцентное лишение квартальной, а значит, согласно трудовому положению, согласованному с профкомом и утверждённому приказом директора, и годовой премии в полном объёме! Вопросы есть?
— Есть! Вполне конкретный! — тотчас сказал Бахтин. — А не слишком ли круто, словно с места в карьер, берёте?
— А это уж позвольте мне самому решать в рамках предоставленной мне директорской власти! — ответил не без вызова Анатолий Петрович. Хотел ещё проникновенно призвать к совести, но поняв, что этого сейчас делать не следует, поскольку она у многих специалистов настолько глубоко за время практического безвластия в совхозе заснула, что её сначала надо каким-то образом разбудить, закрыл совещание.
В самом конце рабочего дня ожидаемо позвонил начальник сельхозуправления Пак. Поздоровавшись, начал разговор издалека:
— Заготовка кормов, если судить по ежедневным сводкам, вот-вот должна войти график! Это хорошо! А как семейные дела?.
— Владимир Андреевич, извините, но вы же мне не с этой доброй целью решили позвонить! — вместо ответа несколько нервно сказал Анатолий Петрович. — А о моём рукоприкладстве! Так вот, опережая вас, скажу сразу, что о своём, ну, совсем неверном поступке сожалею, но в то же время ничуть в нём не раскаиваюсь!
— Как это?! Или ты не даёшь себе полный отчёт?!
— Даю! Но, повторяю, хоть режьте на куски, не раскаиваюсь — и всё!
— В таком случае, я должен тебе сообщить, что Хохлов намерен подать заявление в милицию. Свидетелей у него, сам знаешь, больше, чем надо, чтобы привлечь тебя к ответственности, вплоть до уголовной!
— Пусть подаёт, если кишка тонка! Я и этот вызов приму!
На несколько секунд Пак замолчал, потом, хорошо зная упрямый характер Анатолия Петровича, примирительно сказал:
— Что ж — оставайся при своём мнении! Но прежде, чем лететь в Якутск на обкомовское утверждение, зайди ко мне — разговор есть!
— Непременно!
— Вот и хорошо!
Между тем, контора опустела, лишь в приёмной секретарша продолжала, как дятел по дереву, нудно стучать на печатной машинке. В кабинетной тишине был ясно слышен каждый железно-бумажный звук. Он казался таким однообразным, что Анатолию Петровичу невольно подумалось: “Сколько же надо иметь терпения, чтобы день за днём, лишь с небольшими перерывами, делать одно и то же, образно говоря, попугайское дело? Значит, несколько дел, одновременно совершаемых, могут в одночасье запросто лечь непосильным бременем на уставшую душу, придавить её неподъёмной гранитной плитой так сильно, что она или от боли, или от удушья в крик закричит!.. Не произошло ли нечто подобное со мной этим утром? И я вовсе не от гнева, а от того, что надел на себя, образно говоря, тулуп явно с большего плеча и шапку ну, совсем не своего размера, как бы враз обессилел, и в слепом, нервном отчаянье, забыв о последствиях, ударил Хохлова?. Как же будет мучительно горько сознавать верность моего предположения, эх!”
Тем не менее, Анатолий Петрович вернулся домой в сгущающихся сумерках, спустившихся с тёмных, словно недовольно насупленных небес, где одна за другой серебряно вспыхивали звёзды, как лампочки новогодней гирлянды, словно ничего сверхъестественного на работе не произошло. Как всегда, помывшись, нежно улыбнулся жене и, будто неделю не ел, набросился на ужин. Утолив голод, прошёл в гостиную, сел в кресло, откинулся на спинку, ноги вытянул, руки безвольно скрестил на животе и закрыл глаза. Таким образом он привык снимать накопившуюся за день психологическую и физическую усталость. Но едва Мария, стараясь не шуметь, на цыпочках стала проходить мимо него, он поймал её за руку, притянул к себе, усадил на колени.
— Ой, а я думала, что ты вздремнул! — воскликнула она.
— И правда хотел, да вдруг вспомнил, что не предупредил тебя о завтрашней поездке в Якутск, по словам Пака, для соблюдения чисто формальных протокольных процедур, связанных с моим назначением! Оказывается, в самом деле, должность директора совхоза относится к республиканской кадровой прерогативе. Вот так-то! Гордись!..
— Так я только это и делаю! — засмеялась Мария. — А меня с собой в столицу возьмёшь, скажем, в качестве секретаря?!
— Возьму, милая, возьму! Как же я без тебя!..
— Вот здорово! — от радости она чуть не захлопала в ладоши, словно девчонка-школьница с аккуратно заплетёнными косичками. — Я первым делом навещу своего доброго знакомого!
— Это какого же? — враз до звона напрягаясь и натянувшись душой, будто струна, ревниво спросил Анатолий Петрович.
Увидев, как чуть ли не мгновенно натянулась кожа на острых скулах мужа, Мария поспешила его успокоить:
— Да начальника кадров республиканского управления “Сельхозхимии”. Кого же ещё?! — и, чтобы окончательно успокоить мужа, добавила: — Он тебе как раз в отцы годится! А мне за всё время летней практики столько чисто по-родственному доброго сделал!.. Я, благодаря общению с ним, и более-менее сносно пережила разлуку с домом!.. Если хочешь, то я вас познакомлю, тем более, что он тебя заочно знает!
— Я не против, если, конечно, время позволит!
На минуту-другую в гостиной установилась тишина, только ясно был слышен цокающий ход настенных часов, да где-то под полом, в углу, словно наперегонки, шумно бегали мыши. Каждый из супругов задумался о чём-то своём. Анатолий Петрович вновь некстати вспомнил Хохлова, увидел его припухшую скулу, словно наяву услышал его угрозы, и на душе стало не то чтобы тоскливо, но как-то неуютно, скорей всего, от сознания невозможности исправить свою ошибку, связанную с его горячей от природы натурой, и значит, остаётся только один путь — вперед! Но он же ох, как непрост, труден, ох, как буквально выстлан острыми шипами, так и норовящими проткнуть кожу до крови... Но, может быть, только этим и интересен до восторга для настоящего мужчины.
А Мария уже в мыслях пролетела по воздуху тысячу километров до якутской столицы и уютно сидела в кабинете своего ангела-хранителя, такого доброго, отзывчивого, убелённого сединой и умудрённого долгой северной, непростой, суровой жизнью, вела с ним задушевную беседу, в которой вспоминала о днях, проведённых на летней практике, при этом она так светло, нет, лучезарно улыбалась, что со стороны могло показаться: во всём мире нет счастливее человека! Наконец, она, спустившись с мысленных небес, вдруг спросила мужа:
— Дорогой, ответь, пожалуйста, а почему ты никогда не назовёшь меня просто Машей или ещё ласковей — Машенькой, как это всегда в родительском доме делала моя мать, да и отец тоже?
— Знаешь, — ответил Анатолий Петрович, — я как-то совсем не задумывался над тем, как к тебе обращаться! Наверно, это связано с тем, что ты носишь самое любимое мной женское имя. Для меня его произношение почему-то связано с торжественным, небесным звучанием органа, которое, кажется, и в самом деле возносится до небосвода, где его слушают ангелы, рассевшись в задумчивости по золотистым облакам, подперев скулы руками, а крылья сложив на спине. Чаще всего это происходит, когда исполняется бессмертная музыка таких великих композиторов, как Бах, Шопен, Моцарт. Ну, вот послушай сама, как твоё имя действительно прекрасно звучит! — и по слогам, нараспев, с искрящимися глазами Анатолий Петрович словно душой несколько раз выдохнул: — “Ма-ри-я... Ма-ри-я... Ма-ри-я...” И восторженно спросил:
— Не правда ли, здорово?
— И правда! Зови меня, милый, и впредь так, как тебе нравится!
— Хорошо, родная! Но у меня вдруг возникла мысль, что было бы очень здорово в случае рождения у нас дочки назвать её в честь моей горячо любимой бабушки по материнской линии Верой!
Мария не поспешила согласиться с предложением мужа, ибо она давно уже выбрала имя для будущей дочки и, опустив голову, словно враз ушла глубоко в себя, замолчала. Это не осталось незамеченным Анатолием Петровичем, и он, крепко обняв жену, спросил:
— Обиделась, что я не поинтересовался твоим мнением?! Да?!
— А разве могло быть иначе! Родным детям надо давать имена по обоюдному согласию, ведь никто же нас не гонит, значит, всегда сможем в своём выборе прийти к единому мнению! Или я не права?!
— Права! И прошу за проявленную бестактность извинить! Хотя у меня вдруг созрело предложение... О нём-то я могу сказать?!
— Конечно! Я слушаю!
— Так вот, давай с тобой договоримся насчёт того, что если первенцем будет девочка, то имя ей дам я! А если мальчик, то его назовёшь по своему усмотрению ты! Ну, что ты на это скажешь?!
Мария вновь задумалась, но уже не морща недовольно лоб, не сдвигая в обиде чёрные густые брови к переносице. Её милое лицо озарялось каким-то вдумчивым светом, скорее говорившим, что ей предложение пришлось по душе. Наконец, Мария посмотрела на Анатолия Петровича своим, так нравившимся ему глубоким взглядом с лёгкой грустинкой и вместо того, чтобы ответить, спросила:
— А ты правда хочешь ребёнка?
— Милая, что за вопрос! Да я не просто хочу, а требую как можно скорей обрадовать меня первенцем! И попробуй только затянуть с его рождением!.. — выпалил скороговоркой, словно из ружья, Анатолий Петрович и, увидев, как от его слов обрадовалась Мария, закончил: — Ты даже не представляешь, насколько для меня важно иметь нашего общего с тобой ребёнка, ибо наипервейшая, самая важная задача каждого человека — это посадить и вырастить своё дерево, а лучше несколько! Это необходимо и для того, чтобы креп и расширялся родовой сад, и для того, чтобы наши дети не выросли полными эгоистами, которые, любя только себя, в конце концов, могут стать самыми несчастными людьми!
— В таком случае, я согласна, что имя девочке дашь ты! — очень доброжелательно выслушав мужа, сказала Мария.
24
Когда утром, собравшись в дальнюю дорогу, вышли на улицу, им в глаза ударили золотистые, тёплые снопы солнечных лучей. Кроме вечного светила, на небе не было ни одного, даже самого небольшого облака — от края до края, от конца до конца, которые мог охватить человеческий взгляд, простиралась глубокая, пронзительно чистая лазурь. Воздух, за ночь крепко настоянный на хвое, был терпким и свежим, бодрящим душу настолько, что супругам казалось: весь этот огромный небесный и земной мир создан исключительно для счастья. И люди, как их ни выгораживай, в общем-то неисправимые дураки, поскольку своими руками порой нещадно, без оглядки ломают и ломают его, словно от этого получают неземное удовлетворение... Ох-х!
Анатолий Петрович помог жене поудобней сесть на заднее сидение подъехавшего к назначенному времени — минута в минуту! — “уазика”, туда же положил почти пустую дорожную сумку и, сам привычно устроившись на переднем сидении, как бы шутя спросил водителя:
— Пётр, надеюсь, в этот раз перед самым выездом в дальнюю дорогу гайки подкрутил, и их не придётся собирать по всей трассе, а?
— В обязательном порядке! Кстати, у меня по нашей недавней поездке в Беченчу есть для вас очень важная информация!
— Не торопись! — тотчас резким голосом перебил Анатолий Петрович водителя. — Когда вернусь, вот тогда с толком, не спеша, в деталях поведаешь о ней! Ведь дело-то непростое случилось!..
— Мужчины, вы это о чём? — с любопытством вмешалась в разговор Мария.
— Понимаешь, дорогая, между нами неожиданно сформировалась одна серьёзная тайна, только мы друг другу слово дали: до поры до времени не разглашать её! Правильно я говорю, Пётр?!
— Так и было!
— Вот! Да и сегодня, в такое на удивление погожее утро грешно забивать голову лишними мыслями, заботами, тем более в дорогу!
— Анатолий Петрович, едем сразу в аэропорт? — спорил водитель.
— Нет! Прежде мне необходимо заскочить в сельскохозяйственное управление, но, думаю, не больше, чем на полчаса! Поехали! Но предупреждаю, поскольку мы не одни, то аккуратно, на скорости не больше шестидесяти километров в час веди машину!
— Так это же не езда, а скука смертная!
— Зато безопасно! — заметил Анатолий Петрович, чувствуя на себе благодарный взгляд жены, почему-то страшно боявшейся ездить, так сказать, с ветерком, да таким, чтобы дух захватывало!
В бессмертной поэме Николая Гоголя “Мёртвые души” есть замечательная фраза: “И какой же русский не любит быстрой езды...” Действительно, какой?! Такого, пожалуй, среди мужчин точно днём с огнём вовек не сыскать. И это крылатое выражение, ставшее со временем народной поговоркой, в полной мере соответствовало горячему характеру Анатолия Петровича, ибо жажда не просто вдохновенной гонки, а самого настоящего лихачества, скорей всего, и привела его в расцвете молодости на автодром, оборудованный за городом в огромном овраге, где он на соревнованиях, гоняясь с такими же, как он сам, любителями экстремальной езды, и вылетал с трассы в глубокий кювет, и переворачивался по несколько раз кряду, но, к счастью, всякий раз без серьёзных последствий для здоровья — защитные обводы, сваренные из крепких труб, надежно защищали от травм...
Однажды о себе и своих друзьях-гонщиках он даже сподобился написать соответствующие стихи:
Перевалив тридцатилетний рубеж, когда многие начинают понемногу сбавлять жизненные обороты, Анатолий Петрович не изменил себе — при любом удобном случае отказывался от услуг персонального водителя и на песчано-галечной трассе, выбитой напрочь задними колесами автомашин, от чего казавшейся большой стиральной доской, включив самую высокую скорость, надавив ногой педаль газа до упора, гнал и гнал бедный “уазик”, да так, что он, скрипя, дрожа и воя, казалось, только чудом на ходу не разваливался на части. Вскоре нагонял машину, от которой пыль поднималась таким песчано-густым облаком, что впереди на двести-триста метров ничего не было видно. Но это ничуть не смущало Анатолия Петровича, и он, лишь ещё крепче стиснув зубы, на всякий случай как можно сильней упершись ногами в дно кузова, а руками — в ребристую баранку, смело шёл на обгон, на несколько секунд оказываясь в пыльном мраке, управляя машиной вслепую.
Другому человеку даже подумать было бы страшно, что в любой момент можно на бешеной скорости столкнуться со встречной машиной, в результате чего смерть неминуема, но только не Анатолию Петровичу, ибо он упрямо верил в свою спасительную звезду, о чём и написал:
Со второй, с третьей — со всеми машинами на любом пути он поступал точно так же, как с первой. Конечно, от физического напряжения порой страшно, до дрожи в руках и в ногах, уставал, зато психологически был душой аж на седьмом небе... И парил там, как гордый, неустрашимый, словно бросающий вызов самой природе горный орёл!
А день в самом деле зарождался ясным, без единого облака на светло-синем небосводе. Солнце в радужном ореоле лучей только поднялось над восточными сопками, но уже вовсю пятнало тёплым, ярким светом дорогу, на которой от деревьев, почти вплотную подступающих к ней, лежали длинные, фиолетовые тени. Обильная роса, лишь начинавшая испаряться, увлажнила дорожное гравийно-песчаное полотно настолько, что въедливая пыль за машиной почти не поднималась. В салоне было прохладно и свежо. Дышалось легко, во всю грудь! Все словно дали себе обет молчания, ехали, ни о чём не спрашивая, ничего не говоря. Зато было чётко слышно мерное урчание двигателя, которое, как классическая музыка, располагало к размышлению. Но Анатолия Петровича, хорошо выспавшегося и остро чувствовавшего упругость духа, словно привязанная, преследовала всю дорогу только одна мысль: о предстоящем разговоре с Паком, ибо нельзя было не понимать, что в сложившейся за последний день ситуации он будет непростым.
Через два с половиной часа “уазик” с довольно сильно укачанными от дальней, тряской дороги пассажирами остановился на автостоянке районной администрации. Тем не менее, Анатолий Петрович, потянувшись всем мускулистым телом до лёгкого хруста в суставах, бодро произнёс:
— Пока я буду в управлении, вы, Мария и Пётр, в своё удовольствие прогуляйтесь по скверу, ноги разомните, стряхните дорожное утомление, расслабляйтесь слушаньем птах... Не может быть, чтобы в такой солнечный день они во все свои чудные голоса заливисто не пели! Только к ним прислушаться надо! Это я сказал для примера, а сами делайте всё, что душе угодно! И всё-таки далеко не отходите...
И, выйдя из машины, легко взбежал по довольно крутой лестнице на крыльцо под красивым ажурным железным козырьком в открытые настежь двери здания районной администрации. В просторной приёмной, вежливо улыбнувшись секретарше, женщине в возрасте, с круглым лицом, немного полноватой, с высокой грудью, которую легко облегала белая с синим горошком кофточка, приветливо спросил:
— Шеф у себя?
— Да! Вас ждёт, проходите!
Едва поздоровавшись, Анатолий Петрович сел в своё, уже ставшее привычным, глубокое мягкое кресло с подлокотниками, стоявшее напротив длинного стола совещания. Начальник управления, озабоченно посмотрев на часы, словно должен был куда-то срочно идти или ехать, тем не менее, как всегда, доверительно, спокойно заговорил:
— Ходить вокруг да около не буду. Скажу сразу, что я очень даже хорошо понимаю: после событий двух последних дней, имею в виду и пьянку в силосной траншее, и твоё ну... ну, совсем не директорское поведение, вы теперь с Хохловым точно не сработаетесь!..
— Это почему же? Пусть на совесть относится к своим трудовым обязанностям, да и продолжает на добрую пользу трудиться, сколько сил хватит! Или вы действительно считаете, что я своих зарвавшихся заместителей не смогу, если не вдохновить, то заставить относиться к государственным проблемам, как к своим, глубоко личным?
— Поверь, я так не считаю!
— И в чём же тогда дело?
— В том, что у тебя, Анатолий Петрович, и без Хохлова в совхозе, по твоему же меткому выражению, лежащем на боку, как сдыхающая корова, проблем, выражаясь по-дворовому, выше крыши! А Хохлов ещё этой весной заявление написал о переводе его в управление на вакантную должность главного агронома! Вот я пораскинул мозгами, да и решил: пусть будет у меня под боком. Здесь работа не то, что в хозяйстве, так сказать, непыльная: знай в кабинетной тиши в установленные свыше сроки составляй бумажки-отчёты, да и отправляй их исправно в министерство! А то, что он иногда по службе будет наезжать в твой совхоз, надеюсь, тебя не слишком обеспокоит, тем более, ты сам сказал о готовности с ним и дальше работать! Ну как, мудро я придумал?
— Хозяин — барин! Только я просил бы не забывать, что перевод Хохлова в управление — исключительно ваша инициатива!
— А разве это важно?
— Для меня очень! Поскольку, если бы она исходила от меня, то вы подумали бы, что я — слабак! Пусть я ещё не вполне сформировавшийся руководитель, но, поверьте, дважды на одни и те же грабли наступать, ну, совсем не намерен! Тем более, надеюсь, что на это у меня мозгов хватит! И вот ещё что: коль рубить сук, то одним ударом, поэтому сделайте так, чтобы к моему возвращению Хохлова в совхозе не было, ведь он всё равно только место занимать будет. А, как сами знаете, уборочная на носу, в подготовке к ней даже дня терять нельзя!
— Хорошо! Только как это без тебя сделать?
— Очень просто!
Анатолий Петрович, тотчас взяв чистый лист бумаги, в верхнем левом углу наложил визу: “Согласен” и расписался, сказав:
— Ну, а нужный текст заявления о переводе ваш будущий главный агроном, надеюсь, сам напишет, для этого ведь много ума не надо!
— Добро! А кого намерен назначить вместо Хохлова?
— Выбор у меня, честно признаюсь, невелик. Нет, совсем его нет! Пусть старший агроном Кокорышкина и идёт на повышение — не век же ей, человеку от земли, на побегушках бегать! Да и несолидно как-то, даже унизительно! Ведь она в совхозе с самого его создания работает, а до этого много лет была бригадиром полеводства в отделении, так что растениеводство, как свои пять пальцев, знает. Давно надо было вместо того, чтобы расшаркиваться перед пришлыми со стороны, совхозные кадры местными специалистами укреплять! Смотришь — и порядок был бы, а с ним — и богатый урожай, и высокие надои...
— Не возражаю против твоего выбора! — сказал с готовностью Пак. — Только в связи с этим хочу задать тебе последний вопрос: кого за себя на время поездки оставил?
— Главного экономиста! Он единственный, кто в пьянке не участвовал!
— Что же его подвигло на благородный поступок?
— Скорей всего, моя убедительно твёрдая просьба срочно произвести все необходимые расчёты, позволяющие при воплощении их в жизнь сделать совхоз если не рентабельным, то уж точно не убыточным, да он и как человек, смело говорю, очень порядочный!
— И ты на полном серьёзе веришь, что в условиях Крайнего Севера возможно в сельском хозяйстве рентабельно работать?
— Более чем!.. Только надо мне и в этот раз, как в случае с “Сельхозхимией”, помочь решить вопрос в министерстве с выделением в следующем году на первое время хоть каких-нибудь финансовых средств для значительного повышения урожайности пашен и лугов!
— Но, как ты верно заметил, финансы, тем более сверхплановые, да ещё в большом количестве, спускаются строго сверху!..
— Точно! Только кто вам, уважаемый председатель, мешает, не мешкая, самым внимательным образом ознакомившись с экономическими расчётами, основанными на подлинных показателях растениеводства и животноводства, один экземпляр которых я оставлю вам лично, сначала сегодня же позвонить министру, а потом и направить на его имя в полном соответствии с установленными правилами письменное ходатайство?!
— В принципе — никто!
— Так будьте добры выполнить мою просьбу, если, конечно, вы посчитаете, что она не фантазия... Я могу быть свободным?
— Да! И успехов тебе!
Но только Анатолий Петрович встал из-за стола, как Пак, посветлев лицом, заговорил каким-то добрым отеческим тоном:
— Я хочу, чтобы ты знал: если раньше у меня были какие-то сомнения в отношении твоих возможностей по наведению в совхозе порядка, то после того, как ты себя повёл, дав по морде Хохлову, они вполне отпали. Ведь я, признаюсь, сам не могу утверждать, что, будь тогда на твоём месте и в твоих молодых летах, поступил бы с человеком, которому доверился, иначе, чем это сделал ты! Понимаешь?!
Опешив от услышанного, Анатолий Петрович не сразу нашёлся, что ответить. Но внимательно посмотрев в глаза своему непосредственному начальнику и увидев в них свет глубокой искренности, произнёс:
— Не совсем!.. Но за высказанное мне доверие большое спасибо! Слово даю, я вас не подведу ни словом, ни делом!
Выйдя из кабинета, он сразу не пошёл на улицу к машине. Всё ещё находясь под впечатлением, может быть, даже невольно вырвавшегося у Пака признания, подошёл к окну, выходящему во внутренний двор, где у него в машине неожиданно произошёл разговор с Эльзой о Марии. Но в этот раз ему подумалось, как всё же непросто устроен человек: чем выше он восходит по служебной лестнице, тем больше отдаляется от себя того, молодого, который каждый день, словно впервые, открывал окрестный — да и не только! — с виду вполне лучезарный мир, на самом деле сплошь состоящий из тёмных закоулков с хитроумно расставленными в самых неожиданных местах ловушками, капканами. И вот, чтобы не попасть в них, человек должен если не изворачиваться против своей воли, то, в любом случае, придерживаться всех новых правил поведения и работы, которые до него за десять, а может, и за все сто лет устоялись в обществе, куда занесла его судьба. А это значит, что с каждым днём, по крайней мере, на людях всё удаляться и удаляться от самого себя, как бы ни старался оставаться верен своим первородным чертам характера! И, увы, с этим ничего не поделать!
По дороге в аэропорт Анатолий Петрович, как само собой разумеющееся, буднично, как бы между прочим, сказал:
— Мария, производственные да, пожалуй, и жизненные обстоятельства сложились так, что у тебя, можешь считать с завтрашнего дня, будет новый руководитель в лице Кокорышкиной!
— Да! А что с прежним, Хохловым?
— Не поверишь!.. На повышение пошёл!
— Это за какие же такие великие заслуги?! Его же, падлу, судить принародно надо! — невольно вырвалось у Петра.
При этих словах Мария своей высокой грудью аж подвинулась вперёд и неожиданно для мужа почему-то возмущённо сказала:
— Что ты такое говоришь! Подумаешь, человек в день своего рождения выпил лишнего! С кем в жизни такого хоть раз не бывает!
Анатолий Петрович, как ни был удивлён мнением жены, обернулся и, внимательно вопросительным взглядом посмотрев в её, от волнения показавшиеся ему ещё красивее глаза, вздохнул:
— Мария, ты это серьёзно? Впрочем, не отвечай! Характеру русских женщин, к сожалению, присуще защищать тех, кого, как им кажется, незаслуженно обидели или даже хотят это сделать! И с этим, увы, ничего не поделать... А ты, Пётр, помни евангельскую мудрость: “Не суди, да и сам не судим будешь...” И вообще, как солдат, хоть и в запасе, должен знать, что приказ начальника обсуждению не подлежит. Считай, что карьерный рост Хохлову обеспечил я своим несдержанным поведением. А сейчас просто делай своё ответственное дело — рули!
Перенесённый ещё пятнадцать лет назад из городской черты в лесные близлежащие сопки аэропорт находился в десяти минутах езды от районной администрации.
Само новое двухэтажное здание приёма, регистрации и отправки пассажиров с залом ожидания и комнатой матери и ребёнка на втором этаже, куда вела широкая бетонная лестница с отделанными под орех деревянными поручнями железного ограждения, было построено из щелевых бетонных блоков, отштукатурено и красиво, с дизайнерским вкусом покрашено в тёмно-синий цвет. А вот необходимых денег на самое важное для непрерывной работы аэропорта, а именно: бетонирование взлётной полосы, почему-то не предусмотрели, и оно, как и на старом месте, в черте города, несмотря на заверение руководства алмазной компании не в этом, так в следующем году обязательно достроить аэродром, продолжало оставаться грунтовым. В летнее время от затяжных дождей оно раскисало, да так сильно, что по этой причине в соответствии с авиационной техникой безопасности аэропорт закрывали, и до столицы республики можно было добраться только водным путем — по Лене на пароходе. Однако в этот день, поскольку в последние время стояла солнечная погода, аэропорт работал, как хорошо отлаженный механизм: самолёты приземлялись и вылетали строго по расписанию.
Расстояние от Ленска до Якутска в одну тысячу километров Ан-24, надёжный пятидесятиместный, с рядами сдвоенных кресел по бортам, преодолевал за два с половиной часа. Времени было достаточно и вздремнуть, и привести мысли в порядок, а если попадётся разговорчивый попутчик, то и обсудить с ним интересующие обоих жизненные вопросы, поднятые вездесущей печатной и электронной прессой. В самолёте Мария села у иллюминатора с небольшими раздвижными серыми шторками, а Анатолий Петрович — рядом с ней. Зная, что жена боится летать, стараясь придать ей уверенности, он взял её от тревоги враз похолодевшие, почему-то влажные руки в свои, нежно сжал их и как можно спокойней, твёрдым и вместе с тем трогательным голосом уверенно произнёс:
— Знаешь, дорогая, мне одна врач-ясновидящая как-то предсказала, что я доживу до глубокой старости! Ну, а раз ты летишь со мной, то ничего плохого в полёте, ну, никак произойти не может!
— И ты ей в самом деле веришь?!
— Как себе! По крайней мере, многое, что я от неё услышал, со временем в точности сбылось! Так что не волнуйся! Закрой глаза, постарайся скорей внутренне расслабиться и уснуть!
— Хорошо, милый!
Сам же Анатолий Петрович в полёте, особенно не слишком продолжительном, никогда не спал. Всегда голова была забита если не производственными, то творческими мыслями, да и поразмышлять вообще о жизни никогда не мешало. В этот раз, поглядывая не без тревоги на Марию, с закрытыми глазами замершую в кресле, он, ясно ощущая, как её руки потеплели, вдруг в глубине своей вечно мятущейся души почувствовал к ней такую глубокую нежность, такое умиление её девичьей красотой, а вместе с тем и какое-то необыкновенное, сводящее с ума желание близости, чего прежде с ним в самолёте никогда не бывало, что, часто задышав, даже глухо простонал. И, как мыслящий человек, не мог не задаться вопросом: “Что это происходит со мной?..”
А разум выдавал на-гора всё новые вопросы: “Естественный страстный порыв молодого организма к красивой женщине или всё-таки, наконец, я снова полюбил? А разве страсть и любовь — это не одно и то же?” Пытаясь хоть как-то ответить на них, он подумал: “Лет десять назад я бы тотчас сказал, что так и есть! Но сегодня, когда столько пережито, столько передумано, так намучился я, так настрадался, говорю: совершенно разные чувства! Но нет выше счастья, когда они, в конце концов, соединяются воедино! Я могу ещё сколько угодно гадать, полюбил ли я, как никогда, солнечно, возвышенно, но несомненно то, что моя Мария — именно та женщина, которую я искал всю свою мужскую жизнь!..” От этого, можно было смело сказать, судьбоносного заключения на душе у Анатолия Петровича стало так светло и легко, будто ему только что, наконец, удалось ответить на один из самых древних и сложных на свете вопросов — бессмертный шекспировский: “Быть или не быть?”
В столицу республики он любил наезжать по многим причинам. Но самой главной из них, пожалуй, было то, что здесь с мужем Виктором вот уже больше десяти лет проживала его старшая сестра Наталья. Ещё в детстве между ними сложились настолько доверительные отношения, что они смело открывали друг другу свои даже самые глубоко личные секреты, всё — и плохое, и хорошее — делили пополам. Разницы в возрасте в три года для них как бы не существовало. Можно было сказать, что прежде они были самыми настоящими друзьями, а уже потом — близкими родственниками. Анатолий Петрович знал о том, что первая девичья любовь сестры к однокласснику Николаю, сахоляру — в его венах текла кровь пополам русская и якутская — оказалась несчастливой, но настолько глубоко вошла в сестрину душу, что однажды Наталья в разговоре пророчески заявила: “Увы, увы! Но, к сожалению, я больше никогда никакого другого мужчину не смогу по-настоящему полюбить!”
Замуж за Виктора Иванова сестра вышла исключительно назло подло предавшему её однокласснику, хотя он, поняв свою ошибку, страстно умолял простить его и начать строить отношения заново. “Зачем, к чему? — спросила она ещё совсем недавно такого дорогого ей человека и сама же ответила: — Моя любовь к тебе, не скрываю, — судьба, но по ней прошли такие глубокие кровоточащие трещины обиды и разочарования, что той солнечной, незамутнённой, как горный родник, жизни у нас не сложится. Когда ты будешь ласкать меня, то я не смогу не думать, что твои руки и губы дарили тепло и нежность чужой женщине! Нет, это для меня невыносимо! А живя с другим, я научусь греть душу надеждой на создание семьи, основанной на глубоком уважении мужа, с которым я обязательно воспитаю благородных детей. Прощай!”
Виктор был ростом под два метра, широкоплеч, с крепкими, мускулистыми руками. Он обладал той строгой, несколько даже суровой мужской красотой, которая так покоряет женские сердца, вселяет в них уверенность, что за спиной этого человека можно чувствовать себя, как за каменной стеной! Выросший на селе, он с ранних лет полюбил труд, цену ему знал по пролитому неизмеримому поту и тяжкой, изматывающей усталости. Окончив десятилетку, отслужил в армии, а после неё получил техническое образование в Якутском речном училище, из стен которого вышел механиком-мотористом. Несколько навигаций проплавал на нефтеналивном танкере по матушке Лене от Усть-Кут до морского порта Тикси.
Женившись на Наталье, которую без памяти любил, он с ней, подальше от своих родителей и родителей жены, которые никак не могли поделить между собой их первенца — дочку Анжелику, — переехал из посёлка в республиканскую столицу, где устроился на работу в городское дорожное строительное управление простым бульдозеристом, но с обещанной начальством скорой перспективой стать механиком. А Наталья, родив первую дочку Анжелику, заочно закончила финансовый техникум и стала трудиться бухгалтером в одной из рабочих столовых. Денег, зарабатываемых обоими супругами, вполне хватало для достойной жизни. Даже образовались излишки, на которые был куплен мотоцикл с коляской “Иж-Юпитер”. В семье, в основном, над суетой преобладали лад и покой. Если бы не некоторая слабость Виктора к алкоголю, который, кстати, он употреблял лишь в праздники и выходные дни, то о Наталье можно было со всем основанием смело сказать, что она в материальном плане как сыр в масле каталась! Вскоре совсем неожиданно семья Ивановых обзавелась и очень даже престижной по тем советским временам легковой автомашиной — вездеходом “Нива” а помог им в этой случай, происшедший с любимым старшим братом Натальи...
Анатолий Петрович, работая мастером по строительству в леспромхозе, в неполных двадцать пять лет был избран профсоюзным вожаком на общественных началах на Нюйском лесозаготовительном участке. К новой сфере деятельности приступил с такой серьёзностью, так активно организовывал и проводил праздничные мероприятия, с такой совестливостью относился к решению того или другого жизненно важного для рабочих вопроса, да и чего греха таить, безотказно и добротно писал для секретаря первичной партийной организации праздничные доклады и выступления, что по итогам двухгодичного соревнования он был неоспоримо признан лучшим председателем профсоюзной организации среди лесозаготовительных участков и в награду за это получил вне очереди вездеход “Нива”. Кстати, первый в посёлке.
В то время он заочно заканчивал Хабаровский лесотехнический техникум. И вот, вызванный на зимнюю сессию, рано утром выехал в районный аэропорт. Дорога, проходившая по сопкам в глухой тайге, изобиловала крутыми поворотами, закрытыми лиственницами с густыми, тянувшимися к солнечному свету ветвями-лапами. После бурно проведённой ночи по молодому делу Анатолий Петрович на одном из них даже не понял, как прямо за рулем заснул, в итоге неуправляемая машина врезалась во встречный леспромхозовский бензовоз с горючим. Хотя удар вроде был и не такой большой силы, но его хватило, чтобы искорежить переднюю облицовку и повредить радиатор, а водителю, поскольку он не успел сгруппироваться, травмировать левое плечо.
О дальнейшей поездке не могло быть и речи. Анатолию Петровичу, вернувшемуся домой, потребовалось потратить на лечение целых десять дней. Но это не помешало ему после выздоровления, слетав в Хабаровск, успешно сдать все необходимые зачёты и экзамены, причём за две недели до окончания сессии. Дома работа вновь в своей бешеной круговерти закрутила его так, что всё никак не мог выкроить время для ремонта машины, и она, накрытая светло-зелёным брезентом в самом дальнем, глухом углу ограды — подальше от глаз хозяина, чтобы лишний раз не напоминать ему о дорожной неудаче, — так и простояла до самого начала лета. В это время из Якутска прилетел проведать своих стареньких родителей Виктор. В один из отпускных дней зашёл в гости и к Анатолию Петровичу. Увидев закрытую машину, поинтересовался:
— А что это у тебя за агрегат стоит под брезентом?
— Вездеход “Нива”! Почти с иголочки!.. Только я на нём этой зимой на глухом повороте по неосторожности, верней, из-за потери внимания столкнулся — лоб в лоб! — с леспромхозовским бензовозом!..
— Понятно! А можно посмотреть, какой ремонт требуется?
— Какой вопрос! Смотри, сколько душе угодно! Только мне самому что-то после аварии ездить на ней ну совсем не хочется!
Виктор решительно сбросил брезент, несколько раз обошёл “Ниву”, внимательно оглядел, кое-где даже ощупал повреждения, о чём-то подумал, что-то прикинул и удивлённо, с вдохновением произнёс:
— Слушай, родственничек, да тут работы — всего ничего! Будь под рукой необходимые запчасти, я бы машину за три дня отремонтировал!
Анатолий Петрович, видя, с каким огнём в глазах зять смотрел на “Ниву”, понял, что такой вездеход — предел его водительских мечтаний! И неожиданно для себя от чистого сердца взял да и сказал:
— Так забирай машину с собой в Якутск! Там с запасными частями, думаю, у тебя, классного механика, проблем не будет, время для ремонта тоже найдёшь! Ну, а когда поставишь, так сказать, машину на колёса, катайся себе на здоровье! В конце концов, сколько можно мою любимую сестру по пыльной, ухабистой просёлочной дороге на дачу возить в мотоциклетной люльке! Очень уж неудобно, да и несолидно как-то!
— Если я, Анатолий, правильно тебя понял, то ты сейчас предлагаешь мне купить эту аварийную “Ниву”? И по какой же цене?
— А вот не угадал, зятёк! Я дарю её твоей семье!
— Так это же царский подарок!
— Может быть, и так! Но с самого что ни на есть рабочего плеча! Вот и думай теперь своей умной головушкой, что дороже?!
И прежде Ивановы были Анатолию Петровичу душевно рады, а после этого случая ими вообще каждый его приезд иначе, как большой праздник, не воспринимался! Устраивался хлебосольный ужин с замечательной закуской, как правило, рыбной, на второе подавался вкусный, из нельмы или омуля, пирог с коричнево-золотистой корочкой. Для дорогого гостя ставилась бутылка его любимого сухого красного вина, а улыбающийся, довольный Виктор, как всегда, ублажал себя водочкой местного разлива, холодной, только что вынутой из холодильника. Наталья была исключительной трезвенницей, поэтому составляла компанию мужчинам тем, что наливала в стакан брусничного сока и после каждого тоста выпивала глоток-другой. А едва муж хмелел, заранее зная, что он в разговоре, оставаясь верен себе, начнёт обсуждать производственные проблемы, возникшие в его организации, вовсе уходила в спальню заниматься любимым вязанием, к которому пристрастилась ещё в юности, и совсем не зря, поскольку во всём городе прослыла искусной мастерицей...
После принятия очередной стопки Виктор неизменно произносил услышанную от кого-то на работе и так пришедшуюся ему по душе чисто русскую поговорку: “Ах-ма, — денег бы тьма! Купил бы деревеньку, да и жил бы помаленьку!..” В разговоре, пока ходил в бульдозеристах, из раза в раз ругал своё начальство, ну, а когда, наконец, сам выбился самоотверженным трудом в механики, то переключился на рабочих, которые, по его словам, только и думают, как бы лишнюю деньгу зашибить. Анатолию Петровичу хватало ума не поддакивать зятю, а просто внимательно слушать его заезженные полупьяные речи, тем более, что тому, кроме как излить сполна душу, ничего другого и не надо было. В конце концов, Виктор, допив бутылку, говорил, что более душевного человека, чем брат любимой жены, во всей своей жизни не встречал, долго целовался и, наконец, уходил в спальню, чтобы проспаться. А Анатолий Петрович с сестрой, уединившись в гостиной, до самой глубокой ночи говорили о жизни и не могли наговориться...
25
Примерно в половине пятого вечера самолёт, сделав положенный круг над якутской столицей, слегка качнув крыльями, плавно совершил посадку, чиркнув колесами по бетонной взлётной полосе в аэропорту, находящемся в пяти километрах от города. Солнце, скатываясь с голубого небосклона с редкими перистыми облаками, ещё продолжало вовсю озарять северную землю оранжево-золотистыми, тёплыми лучами. Синеватые, лёгкие тени, падающие от ангаров и здания вокзала, значительно удлинились. Воздух был так густо был пропитан острым запахом сгоревшего керосина, что когда Анатолий Петрович с Марией спустились по дюралевому, вручную передвигаемому шаткому трапу на нагревшийся за день шершавый бетон стоянки, то невольно вскинули головы, словно им поднесли, как после сильного угара, нашатырный спирт... Тем не менее, быстро выйдя на привокзальную площадь с разбитым в самом центре тальниковым сквериком, они подошли к припаркованным к бетонному бордюру тротуара такси, с разрешения водителя, мужчины лет сорока, черноволосого, с тёмными жгучими глазами, с орлиным носом, очень похожего на кавказца, сели в переднюю машину. Анатолий Петрович внимательно посмотрел на часы, о чём-то, словно сомневаясь, секунду-другую подумал и ровным голосом сказал жене:
— Слушай, я планировал к министру зайти завтра утром, но поскольку до конца рабочего дня остаётся времени ещё почти час, то не вижу никаких причин, чтобы не сделать этого сегодня! Как ты считаешь?
— Считаю, что ты прав!
— В таком случае, уважаемый водитель, — вежливо сказал Анатолий Петрович таксисту, — будьте так добры, подвезите нас к министерству сельского хозяйства, Адрес его, надеюсь, знаете?!
— Знаю и адрес, и как быстрей доехать!
— Вот и отлично!
Вырулив на полупустое шоссе с бетонным покрытием, машина понеслась в сторону города. Анатолий Петрович, наконец, снова ехал по земле, где родился, пошёл в школу, познал первые, к сожалению, не всегда радужные уроки жизни. От любви к родным местам сердце сладко защемило, как будто в ожидании светлого счастья... Тотчас захотелось восторженно рассказывать Марии о земле, которая вспоила его ледяной водой, закалила характер яростными июльскими зноями и жестокими январскими морозами. Но вдруг он увидел справа, вдалеке, рядом с сопками, очертание военной части, в которой проходил курс молодого бойца, и почему-то сразу память выхватила из армейского прошлого не суровые солдатские будни, наполненные до отказа строевой подготовкой, практическими занятиями с оружием, не благодарность, объявленную на стрельбище перед строем командиром части за меткую стрельбу — все три пули послал в “яблочко”! — не обидный первый наряд вне очереди, полученный за то, что, являясь ротным запевалой, маршируя в столовую, только пел куплеты, что было замечено взводным и расценено как грубое нарушение Устава, а тоненькую книжку Алексея Суркова, которую он взял в библиотеке, и, как ни сильно уставал от ежедневной шестичасовой маршировки на плацу, почитывал урывками, уходя в текст настолько глубоко, что даже не слышал происходящих рядом с ним в казарме разговоров и не замечал действий сослуживцев — ровным счётом ничего! Особенно ему понравились пронзительные стихи о любви, нежно посвящённые возлюбленной Софье Кревс, — “Бьётся в тесной печурке огонь”, — и куплет со строками:
Он был поражён, что среди ужасов войны, с болью, с кровью, со страданиями и лишениями, душа поэта каким-то чудом оставалась светлой и чистой, продолжающей любить и, значит, побеждать! От сознания этого на душе легчало, армейские тяготы стали восприниматься не иначе как работой, которую, словно в поле или на покосе, надо только на совесть делать. Но тотчас встал вопрос: “Почему именно из огромного количества событий прошлого вспомнились именно эти замечательные стихи? Уж не оттого ли, что я в душе всё-таки на самом деле от матушки-природы поэт?.. А может, потому, что рядом со мной сидит женщина, чью хрупкую ладошку, как озябшего воробушка, я нежно держу в своей руке, которую, несмотря на разделявшие нас три тысячи километров, я всё-таки по воле свыше встретил. Хотя немного жаль, что моя сегодняшняя жизнь очень сильно напоминает самую настоящую боевую обстановку, только вокруг пока ещё, слава Богу, снаряды не рвутся, да пули над головой не свистят?..”
Нахлынувшие, как морская волна, совсем непростые, даже в конце тягостные, тревожные размышления прервал бодрый голос водителя:
— Ну, вот и приехали!
— Да? И точно! — немного удивлённо сказал Анатолий Петрович, ясно увидев справа от своей дверцы знакомое трехэтажное здание, главным фасадом выходившее на площадь имени Орджоникидзе. К положенной по счётчику сумме добавил чаевых и, быстро рассчитавшись с водителем за поездку, отпустил такси.
Главная сельскохозяйственная контора республики делила это многоэтажное строение с комитетом государственной безопасности, построенным ещё до войны на железобетонных сваях, вбитых не менее чем на десять метров в вечную мерзлоту и возвышающихся над землёй на три метра. Таким образом, получалось, что оно было как бы подвешено в воздухе, и это позволяло теплу, идущему зимой и летом от здания, не влиять на оттаивание грунта больше допустимой нормы и, значит, не “гулять” сваям, вызывая опасные разрушения бетонного пояса фундамента и кирпичных, оштукатуренных стен.
Приёмная была небольшой, продолговатой, вмещающей лишь несколько стульев, ровно выстроившихся вдоль стены справа от входа. Напротив них чинно стоял рабочий стол и два массивных шкафа со стеклянными дверцами, плотно заставленных пухлыми пронумерованными папками с деловыми бумагами. Единственное большое окно с тремя рамами, всё ещё по-зимнему утепленное, выходило в сильно затенённый небольшой внутренний квадратный двор, поэтому, если бы не горящая ярко люстра, свисающая с побелённого потолка, то в помещении даже в самый разгар солнечного дня было бы сумрачно. Паркет, постеленный в “елочку”, со временем не только сильно истёрся, но и рассохся так, что по-старчески ворчливо скрипел под ногами...
Миловидная секретарша, якутка средних лет, с чёрными, блестящими, как антрацитный уголь, завитыми волосами, с раскосыми, тем не менее, из-за длинных ресниц казавшимися распахнутыми, словно оконные створки, тёмными и глубокими, как омут, глазами, в которых солнечно искрился свет, при появлении незнакомых посетителей, дождавшись, когда они поздороваются, сама, доброжелательно улыбнувшись, поприветствовала их и вежливо спросила:
— Вы, уважаемые, к министру?
— Да! Но только я один! И разрешите представиться: я Анатолий Петрович Иванов! А пришедшая со мной молодая женщина — Мария Васильевна! — и секунду-другую помолчав, несколько смущённо добавил: — Моя дорогая половинка! Она, кстати, как и я, тоже работает в совхозе “Нюйский”, только в качестве агронома!
— Очень приятно! Но, к сожалению, министр в данное время очень занят! А интересно, вы к нему по какому вопросу?
— Понимаете, я только что прилетел в столицу из района, чтобы меня на заседании бюро обкома утвердили на должность нового директора совхоза “Нюйский”. Но подумал, что будет правильным сначала нанести визит своему непосредственному будущему начальнику!
— Хорошо! Как только у Михаила Ефимовича закончится экстренное совещание, я доложу ему о вас! Подождите!..
Долго ждать не пришлось. Минут через двадцать в приёмную один за другим гуськом вышли несколько чиновников. Кое-кого Анатолий Петрович знал по прежнему месту работы, но с другими он не был знаком. У всех без исключения лица то ли от волнения, то ли от полученной за какие-то огрехи в работе взбучки от министра пунцово пылали, как сваренные раки. Печать внутреннего сосредоточения лежала на них. “Интересно, за что же им так досталось?” — не без тревоги за себя подумал Анатолий Петрович, но тотчас услышал, словно издалека, мелодичный голос секретарши, обращённый к нему:
— Пожалуйста, заходите!
Министр сельского хозяйства республики был мужчиной пятидесяти лет, ниже среднего роста, с открытым сухощавым лицом, на котором светились большие, круглые, словно озарённые небесным светом голубые глаза. Это говорило о том, что у него, по национальности якута, в венах ещё и в значительной мере текла славянская кровь. Словно в компенсацию за небольшой рост, природа одарила его негромким, но таким внутренне сильным, харизматическим голосом, что слушать его равнодушно было невозможно: каждое произнесённое им слово ложилось глубоко в сознание, как бетон в фундаментную траншею, — раз и навсегда!
Двадцать лет назад, ветеринар по образованию, он возглавлял пригородный совхоз “Якутский”, одним из отделений которого руководил отец Анатолия Петровича. Директор, высоко ценя управляющего, не раз, посещая отделение, заезжал на обед к нему, поэтому членов его семьи знал достаточно хорошо. Однако, скорей всего, ещё не отойдя от совещания, министр встретил молодого директора натянуто, сухо. Коротко поздоровавшись и предложив сесть, даже не поинтересовался здоровьем своего бывшего управляющего, совсем недавно ушедшего на пенсию. Это неприятно резануло по душе Анатолия Петровича, но ему ничего не оставалось, как в ответ сделать вид, что с министром он не знаком, вообще видит его в первый раз, тем более что разговор с ним тот начал с вопроса о событии аж полуторагодовалой давности:
Анатолий Петрович, а не скажете, с каким результатом закончилось расследование письма какого-то совхозного то ли водителя, то ли рабочего, точно сейчас что-то даже и не вспомню, поступившего к нам в министерство из редакции такого уважаемого центрального журнала, как “Человек и закон”?
Дело в том, что в период работы в совхозе заместителем директора по строительству Анатолий Петрович новый самосвал ЗИЛ-130, выделенный находящемуся у него в подчинении стройотделу, не зная, что на него нагло претендовал Сергей Мордосов, отдал другому водителю, безотказному, сумевшему выдержать бешеный темп работ, заданный новым начальником. Уязвленное самолюбие как бы оставшегося с носом Сергея ничего другого, кроме как написать клеветническое письмо на Анатолия Петровича, ему не подсказало. Приехавший из министерства ревизор, проведя тщательную проверку жалобы, пришёл к выводу, что все изложенные в ней факты якобы имевших место злоупотреблений служебным положением не подтвердились. В том числе и то, что Анатолий Петрович десять кубометром обрезного совхозного тёса прямо с леспромхозовской Солдыкельской пилорамы без всякой оплаты вывез в райцентр своему брату для строительства собственного дома. Но этот поклёп, по сравнению с другим, а именно с тем, что водители, выполнявшие по зимнику рейсы за строительным материалом в Якутск, по фиктивным путёвкам якобы получали оплату в оба конца, хотя груз везли в один, был совершенно высосанным из пальца и свидетельствовал о нравственном падении завравшегося Сергея, поскольку этим он, окончательно впав в несправедливое негодование, без всякого зазрения совести клеветал уже и на своих друзей-коллег.
Не чувствуя за собой никакой вины, Анатолий Петрович, смело глядя министру в строгие глаза, твёрдо ответил:
— В результате тщательного расследования назначенная вашим приказом ревизионная комиссия установила, что все изложенные в письме примеры злоупотребления мной служебным положением вымышлены исключительно с одной целью: хоть как-то досадить мне за верно принятое по отношению к нему решение — только и всего!
— А чем вы можете подтвердить свои слова? — не унимался министр.
Этот вопрос в душе у Анатолия Петровича вызвал недоумение: “Как это так — руководитель, своим приказом назначивший расследование, даже не удосужился узнать, чем же оно закончилось?! Да быть такого не может!.. Скорей всего, он просто, обжегшись вместе с райкомом партии на моих четырёх предшественниках, испытывает меня как нового, теперь уже пятого будущего директора на твёрдость характера! Ладно, пусть будет так!” И, весьма вовремя взяв себя в руки, ещё спокойней, чем прежде, уверенно, чеканя каждое слово, произнёс:
— Если вы не против, то я постараюсь как можно быстрей сходить к главному ревизору, проводившему проверку сведений, изложенных, как я считаю, в клеветническом письме, которого, идя к вам на приём, встретил в коридоре, и попрошу у него для вас весь отчёт!
— Хорошо, я подожду! — тотчас согласился министр, словно хотел распорядиться сам о вызове к себе председателя комиссии.
Уже через пять минут довольно толстая папка документов ревизии лежала перед министром. Он открыл последнюю страницу, на которой были напечатаны выводы проверки, прочитал их и удовлетворённо, словно и не сомневался в порядочности бывшего заместителя директора неблагополучного совхоза, произнёс:
— Я рад, что письмо жалобщика оказалось обыкновенной клеветой! Тем не менее, — тут министр смягчил голос, — советовал бы вам, Анатолий Петрович, сделать из него все необходимые выводы!
— Не против! Но какие именно, не скажете?
— Скажу! Тем более что теперь перед вами стоят производственные проблемы куда сложнее, чем когда-либо были. Крупный руководитель не имеет права смотреть на жизнь однобоко. Чтоб не быть голословным, отмечу, что если бы вы у заведующего гаража узнали, кто по очереди должен был получить машину, и с этим водителем переговорили бы по-человечески, то, уверен, он не стал бы никуда жаловаться, тем более так подло! Вы меня поняли?
— Понял, Михаил Ефимович! А вопрос можно?
— Пожалуйста!
— Вам, случайно, сегодня начальник нашего сельскохозяйственного управления Владимир Андреевич Пак не звонил?
— Звонил! Но поскольку я почти весь день провёл в пригородном совхозе, то переговорить с ним не смог! А в чём вопрос?
Анатолий Петрович положил на министерский стол папку с экономическими расчётами и сказал:
Здесь документы, подтверждающие, что и в наших северных суровых природных условиях даже самый отстающий совхоз, специализирующейся в основном на растениеводстве, можно сделать передовым! Поручите вашим заместителям по экономике и финансам по совести, не жалея времени, изучить их и предоставить вам соответствующие заключения. А как ими лучше распорядиться, вы уж решите сами!
Министр посмотрел на Анатолия Петровича изучающе глубоко, словно хотел проникнуть в его мысли, явно заряженные на что-то новое, явно полезное, но лишь сухо, как в самом начале встречи, сказал:
— Договорились!
Анатолий Петрович, считая визит законченным, хотел было уже раскланяться, как вдруг Михаил Ефимович, с мягкими, светлыми нотками в голосе, враз перейдя на “ты”, поинтересовался:
— Анатолий, а отца, Петра Ивановича, давно видел?
— В прошлом году, когда в отпуск летал на Кавказ!
— И как его здоровье? Чем на пенсии занимается?
— Знаете, на первый вопрос даже не знаю, что и ответить, поскольку отец, как бы себя плохо ни чувствовал, никогда об этом не скажет. Просто уединится на день-другой в своей комнате, скажем так, словно собака, забившаяся в конуру, залижет свои глубокие физические, а порой и душевные раны, да и вновь трудится, не покладая рук! Конкретно — выращивает в теплице овощи, а в огороде — цветы. На вырученные от продажи деньги и живёт — пенсия-то, сами знаете какая — кот наплакал! В общем, перед тяготами жизни не склоняет в бессилии голову. Боец!
— Это точно! У меня в совхозе “Якутский”, пока я им руководил, более инициативного управляющего, чем твой отец, не было! В связи с этим единственное, что я тебе, Анатолий, пожелаю на директорском поприще, так это быть таким же волевым, как он! А ума, находчивости, вижу, тебе не занимать! В твои годы самое время, образно говоря, звёзды, причём самые яркие, с неба неустанно хватать! А вот теперь, с этим моим добрым пожеланием, иди! После заседания бюро обкома приказ о твоём назначении директором я немедленно подпишу!
Когда Анатолий Петрович с Марией вышли из министерства, на улице уже стало смеркаться. В медленно остывающем воздухе, за день раскалившемся до тридцати градусов, словно в таёжном лесу, тучами, противно зудя и всё норовя укусить, носились крупные, с жёлтыми крыльями кровожадные комары. Асфальт на тротуаре от полуденной жары настолько размягчился, что женские тонкие каблучки оставляли на нём заметные вмятины-точки. Во многих окнах пятиэтажных панельных домов ярко горел свет, который, падая на тротуары, выхватывал из густеющего на глазах сумрака редких прохожих, тальниковые кусты, растущие вдоль улицы в палисадниках с низким, решётчатым ограждением из полосового железа. Мимо по асфальтированному дорожному полотну довольно широкой улицы имени Петра Ойунского проезжали с включёнными на ближний свет фарами многочисленные легковые автомашины, в том числе и неутомимые такси. Но поскольку до дома, в котором проживала сестра Наталья со своей семьёй, было рукой подать, Анатолий Петрович, несмотря на комаров, предложил жене прогуляться по вечернему, залитому золотым светом фонарей столичному городу пешком. Она с лёгкостью согласилась, ибо самой хотелось теперь, когда полётные треволнения окончательно улеглись, пройтись по северному городу, сыгравшему в её девичьей жизни свою судьбоносную роль.
— А ты что так долго был у министра? — взяв мужа под руку, не без тревоги как-то больно уж живо поинтересовалась Мария.
— Знаешь, — не задумываясь ответил Анатолий Петрович, — просто как-то с самого начала разговор пошёл по неожиданному для меня руслу!..
— И всё же?
— Да, уважаемый министр то ли в качестве напутствия, то ли просто для более верного выражения своих мыслей посчитал необходимым строго напомнить мне, что сегодняшний день уже завтра будет прошлым, а оно имеет свойство, особенно плохими делами, очень часто печально напоминать о себе. И выходит, что без хорошего, стоящего настоящего можно запросто лишиться светлого будущего!
— Только и всего?
— А разве этого мало?! — спросил Анатолий Петрович и, не дожидаясь ответа, сказал: — Но вообще, думаю, нам, хоть и атакуемым комарами, будет более приятным в этот вечер поговорить о чём-нибудь другом! А лучше давай я в качестве исключения прочитаю сейчас тебе свои стихи о городе, по одной из улиц которого мы с тобой идём?
— Читай! Я с удовольствием послушаю! — искреннее обрадовалась Мария, несмотря на то, что лихо прихлопнула на шее ещё одного комара.
Анатолий Петрович, в полной мере можно сказать, состоявшийся большой ответственный руководитель, хотя и уже давно пишущий неплохие стихи, но всё ещё оста вавшийся безызвестным поэтом, от природы хорошо поставленным голосом чтеца продекламировал:
— Ну, и что, дорогая, скажешь?
— Суровые, но очень верные стихи! — ответила Мария и с живым интересом спросила: — А когда ты их успел написать?
— Это совсем неважно! Главное заключается в том, что моё отношение к родному городу передано в стихах действительно образно и верно! Так бы ещё суметь в полной мере и жить на этом свете!
— И что же мешает?
Вместо того, чтобы ответить, Анатолий Петрович задал вопрос жены себе: “А действительно — что?!” И сам же на него мысленно попробовал ответить: “Да ровным счётом ничего! Дело в другом! На высокую жизнь, исполненную света и добра, кроме мужества, упорства и силы, нужна в обязательном порядке любовь. Та единственная, которая все перечисленные качества во сто крат увеличивает, от которой душа, как весенняя птица, вдохновенно и заливисто поёт и, в конце концов, жаждет подвигов во имя её величества любви!..” От этих неожиданных мыслей на Анатолия Петровича, словно откуда-то свыше, сошло озарение, наконец, позволившее ему, как никогда прежде, понять, что он в полной мере исполнился яркой любви к этой молодой красивой женщине, можно сказать, нечаянно повстречавшейся ему. Но любовь его была не полыхающим в душе ветровым костром, а наполняла его величаво и восхитительно, словно равнинная, полноводная река, где с одного берега не видно другого — настолько она широка, и до её дна, сколько упрямо ни ныряй, не достанешь, и как бы долго ни плыл, как Вселенной, ей не будет ни конца, ни края!
Он резко, словно вкопанный, встал, порывисто повернулся к Марии, взял её за хрупкие плечи, притянул к себе так резко, что она невольно запрокинула голову. Глаза её, словно в ожидании самого заветного, в лунном свете таинственно сверкали, выражая покорность и нежность; и он, не отводя от них горящего взгляда, почти прокричал: “Я тебя люблю! Понимаешь, нет ли, но люблю!..” И, не дожидаясь ответа, которого в эту минуту и не надо было, настолько он был поглощён вдруг охватившим его душу огромным чувством любви, тотчас, как пушинку, взял на свои крепкие руки Марию и закружил, закружил, словно нежданно налетевший солнечный вихрь, при этом ещё и готовый нести и нести свой небесный дар, как ему тогда казалось, бесконечно!.. Но запыхавшись, словно от бега в гору, наконец, не без сожаления опустил своё сокровище на землю, вновь заглянул в такие милые, такие дорогие глаза и от сильного волнения почему-то вдруг севшим голосом снова произнёс, как самое дорогое заклинание: “Нет, родная, ты понимаешь, как же я тебя люблю! И только тебя!”
И теперь ему действительно страшно захотелось спросить её, а разделяет ли она его самое великое чувство на свете? Но вдруг совсем без огорчения здраво подумал: “А зачем? Ведь если бы она была готова к признанию, то сама, прямо сейчас вдохновенно сказала бы мне об этом. А раз молчит, значит, её душа ещё не созрела для самых заветных слов... Что ж — подожду! Буду верить, что, как капля за каплей камень точит, так и моя любовь своим ярким горением однажды запалит и душу жены, чтобы она, как костёр на вешнем ветру, неутомимо горела!..”
26
Дверь открыла Наталья в лёгком домашнем халатике, перехваченном в талии тонким пояском, с каштановыми волосами, волнами спадавшими на округлые, слегка полноватые плечи. Увидев брата, она радостно, как белая лебедь крыльями, всплеснула гибкими руками:
— Наконец-то!.. Самолёт уже два часа назад приземлился, а тебя, извините, вас, — посмотрев на незнакомую ей молодую женщину, поправилась она, — всё нет и нет! Мы уже хотели в милицию звонить!
— А я уже, ожидая, и вздремнул! — с добродушной улыбкой произнёс басом Виктор, заслонивший своей огромной фигурой весь дверной проём гостиной. — Анатолий, а кто эта красавица, пришедшая с тобой?
— Красавица — это точно! Но кроме этого — знакомьтесь! — она моя жена! Звать её Мария! Ну, что вы, зять и сестра, рты от удивления раскрыли? Повторяю, для большей убедительности: да, моя законная супруга! Прошу её любить и жаловать больше, чем меня!
Первой опомнилась Наталья:
— Дорогие гости, а что, вы так у порога и будете стоять? Давайте поскорей снимайте обувь, надевайте домашние, между прочим, мной лично вязанные шерстяные тапочки и, помыв руки в ванной, проходите на кухню! А я пока ещё раз в микроволновке разогрею ужин!
Приведя себя в порядок, молодожёны сели за стол, полный всевозможных закусок, над которыми, поблёскивая в электрическом свете потолочной лампы стеклянными боками, возвышались две открытые бутылки: одна — с водкой, другая — с красным сухим грузинским вином. Виктор, предвкушая близкую выпивку, заразительно потёр ладони и, налив себе в стопку любимого напитка, сказал:
— А ты, Анатолий, поухаживай за дорогими женщинами! Хоть моя дражайшая супруга ни вино, ни водку не любит, но, надеюсь, за приезд брата с женой хоть глоток вина выпьет с удовольствием!
— А что? Выпью! Только не вина!..
И, встав из-за стола, достала из холодильника пузатую бутылку “Советского шампанского”, передала брату, чтобы он осторожно открыл её, а сама поставила на стол два хрустальных, в ламповом свете весело переливавшихся узорчатыми тонкими гранями фужера:
— Что вы, Наталья, никакого другого алкоголя я и не пью!
— Вот и отлично!
— А я, как всегда, — сказал Анатолий Петрович, — останусь верен сухому вину! Так за что, мои дорогие родственники, выпьем?!
— “И снова нальём!” — не без радости произнёс Виктор.
— Может быть! Но всё-таки?..
— Тут и думать нечего! — тотчас произнесла Наталья. — Конечно, за тебя, мой дорогой брат, и за твою красавицу-жену!
— Согласен, ох, и как же я согласен, с тобой, моя любимая сестра! Но пьем, как всегда: мужчины — стоя, женщины — до дна! Шучу, конечно! Но, как говорится, в каждой шутке доля правды есть!..
— Подождите, подождите! — скороговоркой сказал Виктор. — Я вот на полном серьёзе кричу: “Горько! Горько! Горько!..”
— Мой супруг совершенно прав! — поддержала мужа Наталья, — я тоже прошу, нет, требую: “Горько! Горько! Горько!”
Анатолию Петровичу с засмущавшейся Марией ничего не оставалось, как, сделав несколько глотков из бокалов, встать и под дружное хлопанье ладоней родных, как у друга юности Иннокентия в вечер, посвящённый бракосочетанию молодых, соединиться в длительном, сладко-нежном поцелуе, от которого головы невольно слегка, как от хорошего сухого вина, закружились. Вернувшись к закуске, они, изрядно проголодавшиеся, быстро доели её, а когда Наталья на второе подала плов, то и его принялись поедать с таким удовольствием, что Виктор, снова налив в рюмку водки, напористо, как на рабочем собрании, запротестовал:
— Подождите! Подождите! Плов, тем более что, гарантирую — вкусно приготовленный, — никуда не денется, а вот желание выпить может запросто пропасть! А у меня, кроме произнесенного тоста, ещё и вопрос к дорогим гостям имеется, который почему-то не был задан ещё до ужина!
— Дорогой муженек, это у тебя-то пропадёт интерес к алкоголю?! Ну, и сказал — курам на смех! — не дала договорить мужу Наталья.
— Сестра, подожди, не перебивай мужа! Пусть Виктор удовлетворит свой живой интерес! — быстро сказал Анатолий Петрович и весело, с душой, по которой волнами расходилось тепло, продолжил: — Спрашивай, зять! Мы с Марией — одно сплошное внимание!
— Во! Я всегда считал, что мужская солидарность незыблема!.. А вопрос у меня, друзья, самый простой: в нашу разлюбезную столицу с какой такой важной целью вы приехали?
— Мария, — за себя и за жену ответил Анатолий Петрович, — проведать своих друзей в республиканском объединении “Сельхозхимия”, где она, учась в сельскохозяйственном институте, каждое лето проходила предсессионную практику, можно сказать, в каких-то нескольких шагах от вашей дачи — на опытных участках в Кильдямцах, то есть, Наталья, на родине нашего с тобой отца Петра Борисовича! А я прилетел на утверждение в обкоме партии на должность директора совхоза “Нюйский”. Вот так — не больше не меньше, мои дорогие!
— Я как в воду глядел, словно предчувствовал, что для второго тоста очень уж серьёзная причина объявится! — воскликнул Виктор и, вдруг на несколько секунд замолчав, посмотрел пытливым, как-то сразу посерьёзневшим взглядом на Анатолия Петровича и произнёс:
— Если я не ошибаюсь, то за последние три года ты уже в третий раз получаешь всё более ответственные должности! Ничего не скажешь, молодец! Поэтому, дорогие женщины, второй тост — за моего дорогого зятя!
И тотчас, вскинув голову, приняв на грудь очередные пятьдесят граммов водки, вкусно закусил квашеной капустой, выдохнув:
— Ух! Как же хорошо пошла и в этот раз, проклятая!..
— Брат! — произнесла Наталья. — Отец всегда самые большие надежды из всех своих детей возлагал на тебя! Представляю, как же он обрадуется твоим успехам! Я тоже от всей души поздравляю тебя с новой, более высокой должностью. Но извини, этот тост поддержу смородиновым соком!
Тоже соком поддержала её и Мария, трогательно улыбнувшись своей белоснежной милой улыбкой, излучая глазами жизнерадостный свет.
— Спасибо, родные, за искреннее поздравление, за душевные, тёплые слова, — то ли с грустью, то ли с каким-то непонятным сожалением сказал Анатолий Петрович. — Но я должен признаться, что никакой особой радости не испытываю, а вот громадную ответственность, навалившуюся на меня тяжелой гранитной плитой, ощущаю в полной мере! Это, скорей всего, потому, что я ещё всё-таки до конца не уверен в своих силах! Нет, их у меня — хоть отбавляй! А вот практического опыта, что ни говори, всё же маловато! Приходится буквально на ходу, руководя огромным коллективом, постигать высшую математику управления... При таких обстоятельствах единственное, что позволило мне всё же согласиться стать директором, честно говоря, так это благодарность нашему с тобой, Наталья, отцу, при котором центральное отделение совхоза, которое он целых пятнадцать лет успешно возглавлял, процветало, а теперь всё хозяйство, словно загнанная бешеной скачкой лошадь, никак отдышаться не может... Я просто обязан сделать всё для его победного возрождения! Ну и, конечно, ещё раз на излом проверить свою волю, свои мозги, как бы они до сих пор мне верно ни служили! Хотя, признаюсь, что мне порой всё больше и больше кажется, что в этот суетный, пёстрый и скандальный, но всё равно прекрасный мир я пришёл для чего-то ну, совершенно другого, пусть не столь карьерного, но намного богаче, намного возвышенней и духовней! Ну, хотя бы затем, чтобы сгорать дотла в бессмертном огне любви ко всему доброму на этом свете,
— И я, брат, с тобой полностью согласна! — сказала Наталья. — Ты по знаку зодиака Рыба, значит, твоя стихия — творчество! Не зря же тебе было дано свыше сначала ваять, а потом и писать стихи! Мы всей семьёй радовались каждому твоему творческому успеху! Тем не менее, ты окончательно забросил первое, разлучился аж на целых десять лет и с поэзией, правда, в пользу публицистики, но, по моему мнению, это шаг в сторону, а не вперёд! А жизнь, к великому сожалению, на месте не стоит — и хорошо, что это так! — оглянуться не успеем, как она пролетит стремительной птицей, но ты, кому от природы дано больше, чем кому-то другому, как бы, в конце концов, не остался у разбитого корыта! Вот обидно-то будет, да так, что и высказать тяжело, насколько!
Наталья, что ты такое говоришь! — резко перебил жену Виктор. — Мой дорогой зять уже столько в этой жизни сделал, несмотря на молодость, что мне и не снилось, хотя я его старше на целых десять лет! Ну, не стал он по своей воле скульптором и поэтом, значит, тому были серьёзные причины — это во-первых! А во-вторых, если человек талантлив, то во всём! И на новом посту директора, уверен, он оставит заметный след в жизни района. Не удивлюсь, если местная власть Нюи построенную им улицу когда-нибудь назовёт его именем. И народ возрождённые поля будет называть не иначе, как Ивановскими!
— Виктор, ты, когда я говорила, — перебила мужа Наталья, —где был? В каких заоблачных небесах витал, словно беззаботная птица?
— Ты это о чём?
— О том, что я в своих суждениях касалась творчества, а не совхозного или какого другого производства! И вообще, вы с моим любимым братом дальше вдвоём поговорите, а мы с Марией уединимся для своих, сугубо женских разговоров!
Едва мужчины остались одни, Анатолий Петрович как бы в поддержку Виктора, выпившего третью стопку, не закусывая, освежил бокал вином и для продолжения разговора спросил:
— Слушай, твоё мнение по отношению к рабочим не поменялось?
— Пожалуй, нет! Разве что стало менее категоричным!
— Интересно, почему?
— Посуди трезво сам: когда мои подчинённые — механизаторы, это экскаваторщики, бульдозеристы, асфальтоукладчики и водители самосвалов — работают в поле, то есть непосредственно на строительстве и ремонте городских дорог, в песчаном и галечном карьерах, то я на них не нарадуюсь: план ежемесячно перевыполняют на сто двадцать, сто тридцать процентов! Но стоит технике из-за серьёзной поломки надолго выйти из строя, так они в гаражной курилке часами то в домино козла забивают, то в карты играют, а то и вовсе на троих соображают!.. В общем, хоть увольняй за грубое нарушение производственной дисциплины! Да жалко — ведь почти у всех семьи!.. Да немалые!
— А тут, Виктор, судить нечего! — сказал Анатолий Петрович, — ибо причина их, как тебе кажется, наплевательского отношения к ремонту заключается в том, что ваш заведующий мастерскими просто занимает не своё место, поскольку не может обеспечить твоих подчинённых исполнением в срок токарных, сварочных, кузнечных и других работ! Не случайно же ты, работая бульдозеристом, за этим столом разносил в пух и прах своё начальство — механиков, главного инженера! А теперь, став одним из них, вместо того чтобы с пеной у рта отстаивать интересы своих бывших коллег-работяг, ты поёшь с чужого голоса! И если бы на ремонте платили больше, чем, как ты выразился, в поле, то я с тобой согласился бы, а поскольку всё наоборот, то, извини, ну, никак не могу! Что тобой движет? Животный страх из механиков снова в одночасье по воле начальства оказаться в простых бульдозеристах?
— Даже точно и не знаю! — несколько удручённо ответил Виктор. — Но, во всяком случае, не боязнь чёрной работы до десятого пота и сжигающей гортань жажды, тем более, что сейчас я получаю с учётом всех премиальных — ежемесячных, квартальных и годовых — намного меньше, чем прежде, когда в карьере рычагами двигал!..
— Вот мы и пришли с тобой в разговоре к главному вопросу сегодняшних дней, к сожалению, пока только на кухнях обсуждаемой проблемы, образовавшейся в государственном устройстве и развитии. Но рано или поздно, как бы её, словно джинна в бутылке ни удерживала, скажу так, властная пробка, она непременно перенесётся в трудовые коллективы, а оттуда — и на улицы!
— А в чем по-твоему, Анатолий, заключается сегодня этот тяжёлый период?.. — выпив ещё одну стопку водки, спросил с заметно посоловевшими глазами, но все ещё твёрдым голосом Виктор.
В первую очередь, в том, что в нашем обществе так и не построенного социализма, — заметь, о коммунизме я вообще даже не смею говорить, — в сфере оплаты труда всё поставлено с ног на голову. Ну, разве можно считать нормальным, что, к примеру, учёный, от вклада которого сначала в современную науку, а потом и в производство его новейших конструктивных решений и передовых технологий может значительно увеличиться жизненный уровень миллионов человек, получает в два раза меньше, чем городской таксист, к тому же потративший на получение своей профессии значительно меньше времени и усилий? Нет! Вот они, эти научные светила, при удобном случае, каким в основном у нас является заграничная туристическая поездка, и просят якобы политического убежища в капиталистической стране, а на самом деле они просто хотят, во-первых, иметь необходимые условия для претворения в жизнь своих передовых идей, изобретений, во-вторых — получать по праву, в соответствии с вкладом умственного труда заработную плату, чтобы — заметь! — лишь содержать в достатке семью и дать своим детям прекрасное образование, а вместе с ним и гарантированное обеспечение светлого будущего! Хоть до упаду всей страной, к примеру, греби и греби до полного изнеможения совковой лопатой, но без высоких технологий немыслимо успешное развитие таких отраслей, как медицина, машиностроение, электроника, та же культура, пусть в меньшей степени, но — тоже. Вот мы и топчемся на месте, словно в ступе воду толчём.
— Да, Анатолий, слушаю тебя и радуюсь, что на дворе не тридцать седьмой год, что, надеюсь, нас никто из работников КГБ не подслушивает, а иначе тебе бы не только директорства, как своих ушей, не видать, но ещё и из партии в три шеи в один миг выгнали бы!
— Не сомневаюсь! Причём ничуть! Но поверь мне, что и там, наверху, власть предержащие уже не могут не понимать, что экономика нашей страны находится в самом что ни на есть тупике, что необходимо её в срочном порядке перестраивать! И уже давно начали бы это делать, да всё никак не могут избавиться от коммунистических, ничего общего с природой человека не имеющих, страх как губительных догм! Один дурацкий лозунг: “От каждого по способности — каждому по потребности!” чего, твою мать, стоит, ибо призывает ленивых от природы людей стать самыми настоящими захребетниками трудолюбивых!
— Анатолий, ты говоришь о перестройке! И получается, что, к примеру, я, честно работающий, отдающий родному предприятию все силы практические знания, здоровье, наконец, топчусь на месте! Или как?
— А так, что твой труд, как, впрочем, и мой, обезличен и не имеет верных ориентиров! А главное, мы наёмные работники, которые лишены чувства хозяина. А без него невозможно раскрыть в полной мере своих природных способностей! Хотя, уверен, на генном уровне оно ещё живёт, как бы его все советские годы в нас ни пытались умертвить, чтобы можно было нами легко управлять, бросать, как мечтал полусумасшедший людоед Троцкий, с одной великой стройки на другую, в общем-то платя грошовую зарплату, позволяющую лишь с голоду концы не отдать да мало-мало одеваться. Поэтому, в первую очередь, не нам с тобой, работающим на совесть, надо перестраиваться, а руководству государства родного исполнить обещание первых, главных революционных вожаков, к примеру, того же Ленина лозунги-призывы “Вся власть Советам!”, “Заводы и фабрики — рабочим!”, “Земля — крестьянам!” как можно скорей претворить в жизнь! Ведь если не сделать этого, то из тупика, в который мы вместе со всей страной попали, не сможем выбраться. А это значит, что никаких перспектив даже в самом отдалённом будущем у нашего многострадального народа нет и — вот что разрывает сердце! — не будет...
— Ты говоришь такие заумно смелые вещи, что, не выпив, я понять их своим вроде неслабым умом ну никак не могу! — заметил Виктор.
И ещё одну стопку водки махом опрокинул в рот, немного скривил лицо, но почему-то ничем закусывать не стал, а лишь глубоко вдохнул запах чёрного хлеба, нарезанного аккуратными ломтями, и вновь устремил на шурина вопросительный, заметно посоловевший взгляд. Как Анатолию Петровичу ни хотелось скорей закончить слишком затянувшийся разговор, он не мог сделать этого, не высказав затаившейся где-то в самой глубине его разума, выношенной давным-давно мысли:
— Вот ты, Виктор, про КГБ говорил!.. А я тебе расскажу, какими же крамольными мечтами мы с моим отцом, между прочим, сыном самого настоящего по-сталински кулака, а по-человечески — рачительного хозяйственника-крестьянина жили, когда я, окончив школу, пошёл работать подменным скотником на совхозную ферму. Так вот, бывало лежим мы с ним вдвоём, закинув руки за головы, на раскладном диване, слушаем транслирующийся по радио эстрадный концерт с участием наших любимых артистов: моего — Муслима Магомаева, отцовского — Иосифа Кобзона, и потихонечку говорим, что как было бы хорошо вернуть времена столыпинских реформ, когда каждому крестьянину, пожелавшему осваивать дикие сибирские земли, выделяли земляной надел, выдавали для закупки семян и техники льготный кредит — и будь здоров! — с душой да с песней от зари до зари возделывай суровую землицу, выращивай, что рынку угодно, и будь счастлив! Причём многократно!.. Ведь над тобой в виде строгого надсмотрщика никого, кроме твоей совести, нет! Не то, что сейчас! Всяк вышестоящий чиновник, хоть инструктор райкома, хоть представитель народного контроля, хоть следователь прокуратуры — всех не перечтёшь! — только и смотрят, как бы совхозные директора по команде, спущенной из министерства или обкома партии, точно в срок и неуклонно шли, как лошади на весенней вспашке, строго одной бороздой, по которой ещё хаживали наши деды, нет, прадеды!
— Обидно?! — спросил Виктор, замолчавшего шурина.
— Противно! Но главное — бесперспективно!
— В таком случае, как же ты совхозом руководить будешь?
Есть такая пословица: “Капля камень точит!..” Вот я и возьмусь за самое первостепенное, без чего не может быть поднята сполна производительность труда, — за пробуждение у своих рабочих, к счастью, всё ещё окончательно не убитого, а только заснувшего в подкорке сознания чувства хозяина той земли, на которой он работает!
— А разве такое в наше время возможно?
— Возможно! Конечно, не с таким большим размахом, как страстно хочется, но повторяю — возможно! И совсем, как некоторые наши соотечественники, из-за своей экономической, да и политической близорукости разуверившиеся в крестьянском светлом будущем думают, не на пустом месте, а через те же небольшие сельскохозяйственные кооперативы, которые наконец-то, пусть через пень-колоду, но стали появляться и у нас в районе! Вот только, чувствую, много чего придётся пересилить, а может, просто, стиснув зубы, переждать. Не может быть, чтобы наверху, в Кремле, в конце концов, окончательно не поняли всю необходимость не только жить по-человечески, но хозяйствовать на земле!
Тут в кухню вошла Наталья:
— Мужчины! Время позднее, пора на отдых! Анатолий, я вам с Марией постелила на диване в гостиной! Спокойной ночи!
— Приятных снов! — ответно тепло пожелал любимой сестре Анатолий Петрович и Виктора, заметно охмелевшего, спросил:
— Ты завтра после обеда не сможешь меня с женой свозить в Кильдямцы — что-то больно тянет побывать в родовых местах?
— О чём речь! Хоть с самого утра!
— Вот и хорошо! А сейчас, действительно, пора укладываться!
— И что же мы с тобой, дорогой родственничек, на сон грядущий, да после такого задушевного разговора и не выпьем? — уже почти пьяно, с трудом ворочая заплетающимся языком, спросил Виктор.
— Хозяин — барин! А я — пас!.. Пока!
Двухстворчатые двери были плотно закрыты. Анатолий Петрович осторожно открыл их и, войдя в гостиную, затворил за собой. С минуту постоял, позволяя глазам привыкнуть к темноте. И, когда это случилось, то увидел, что она, показавшаяся ему сначала густой, на самом деле была как бы светоносной из-за небесных, лунных лучей, широкими волнами лившихся сквозь оконную прозрачную тюль. Стараясь сильно не шуметь, он лёг под одеяло, сразу ощутив всем телом нежное тепло, исходившего от пахнувшего резедой и мятой упругого тела жены. По её неровному дыханию понял, что она ещё не заснула, и тихо спросил:
— А ты почему ещё не спишь?
— Да что-то от стольких треволнений прошедшего дня всё никак не могу душой до конца отойти! В глазах постоянно мелькают то незнакомые лица, то мчащиеся машины, то уличные фонари!
— А если честно, как на духу?!
— Как на духу, говоришь? Ну, конечно, жду тебя!..
Анатолий Петрович, опершись на локоть, приподнялся так, что сверху вниз посмотрел на казавшееся в лунном свете матовым красивое лицо Марии. Глаза её жарко блестели, сочные губы были чувственно приоткрыты, на чистом лбу лежала нежная прядь духмяных волос. Он лёгким движением ладони отвёл её в сторону, коснулся горячей щеки, и по его телу вихрем пронёсся сладостный огонь глубокой нежности, быстро переходящий в сладостное желание близости. Сердце, словно объятое пламенем, часто-часто забилось, в висках заухала наполненная страстью молодая кровь, перехваченное дыхание стало порывистым, жарким... И он, лишь горячо прошептав: “Как же я тебя люблю!..” — в каком-то полуобморочном состоянии осознал, что оба огромных мира — земли и неба — сузились до таких пленительных, таких удивительно милых губ жены, и ему нестерпимо захотелось с головой зарыться в жаркий сугроб её натянувшегося до стонущего звона ядрёного, молодого тела.
Вселенная постепенно стала расширяться до своих привычных границ... Анатолий Петрович, немного досадуя, что Мария продолжала сохранять молчание, за исключением того момента, когда в страсти на его вопрос: “Тебе хорошо, милая?” — она ответила с придыханием: “Очень!..” Откинувшись на спину, взял жену за руку, слегка сжал её и, усмиряя частое дыхание, взволнованно, с глубокой проникновенностью проговорил:
Знаешь, чем я больше думаю о нашей встрече, тем сильней верю, что она послана нам свыше. Но каждый из нас к ней шёл своим путём, на котором было всё: и радость, и горечь, и смех, и слёзы, и, конечно, глубокие разочарования, — и вынес из всего этого своё отношение к жизни. Лично я понял, что без любви — неважно, ответной или безответной — человек постепенно превращается в бесчувственное животное... Поэтому до встречи с тобой, сколько бы раз я ни ошибался в выборе своей половинки сердца, как бы в кровь ни терзал душу обидой на самого себя, что в очередной раз чувственный розовый мираж принял за единственную любовь, я упрямо искал свою женщину Вспоминать об этом нестерпимо тяжело, да и стыдно. Но вот появилась ты, которая в моё сердце ворвалась не весенним ветром, не морской волной, как бывало прежде, а вплыла солнечным облаком, затопив все уголки моей души, проникнув в самые сокровенные её места, и я понял: ты — моя судьба! И поскольку понимание этого пришло не в чувственной горячке, не в пылкой одноразовой, как спичечный огонь, страсти, а с чётким осознанием всего своего земного предназначения, то я уже, как мне всё больше и больше кажется, никакую другую женщину не смогу полюбить. Несмотря на это, ты в своём окончательном выборе мужчины свободна, словно птица, летающая высоко в небе. Поверь, брачный штамп в паспорте для меня, в общем-то, ничего не значит. Одни считают, что браки свершаются на небесах, другие — что в храмах, третьи — в загсах — и все по-своему правы! Но прежде всего, необходимость брака должна, как получилось у меня, созреть в душе! А о твоей свободе я сказал потому, что считаю: если что-то и спасёт мир, то это будет не красота, не любовь, а именно возможность каждого человека чувствовать себя до конца своих жизненных дней вольным в своих чувствах и поступках. Но без чёткого понимания, что брак — это великий праздник, мужественно сотворённый руками двоих любящих друг друга человека, в семье никогда не будет царить солнечный лад и покой. Никогда!
Мария слушала мужа, не перебивая. Она, младше его на целых десять лет, конечно, многое из того, что он говорил, до конца не понимала, но по уверенной речи, когда каждое слово ложится в строку, как кирпич в кладку стены, не могла не проникнуться чувством уверенности в завтрашнем дне. Её чуткая душа наполнилась таким глубоким умиротворением, что она прижалась к мужу так жарко, что их сердца, может быть, в первый раз забились, как одно...
27
Когда Анатолий Петрович, проснувшись, встал, то Виктор уже уехал на работу. Наталья, собрав дочку Анжелику, повела её в детский садик, оставив на кухонном столе записку, в которой просила брата дождаться её. Мария тоже успела не только принять душ, но и позавтракать. Но и она, поцеловав мужа и пообещав к обеду вернуться, отправилась в управление республиканской “Сельхозхимии” проведать своего старого друга — пожилого начальника отдела кадров, к которому совсем не случайно питала дочерние благодарные чувства. У Анатолия Петровича до заседания бюро обкома была ещё уйма времени, поэтому он не спеша подкрепился вторым, разогрев его в микроволновке, и только стал пить чай, как вернулась Наталья. Не переодеваясь, прошла на кухню, бодро поздоровалась с братом и, сев напротив него, заговорила:
— Анатолий, я специально решила задержаться, чтобы поговорить с тобой, как прежде, по душам, — ведь другого времени у нас для этого не будет: после обеда ты уедешь в Кильдямцы, а завтра утром улетишь домой, в свой совхоз, где за суматошной работой всё позабудешь!..
— Хорошо! Давай, как прежде, по душам поговорим о самом сокровенном! Я очень рад, что в наших отношениях сохраняется глубокая доверительность и тёплое участие... Только спрошу сразу: ты удивлена моей женитьбой?
— Представь себе, нет!
— Это почему же?
— Потому что слишком хорошо тебя знаю! Ты, как почти все мужчины, чем самостоятельней на людях, в работе, тем больше нуждаешься в домашнем уюте, женском тепле. Но скажи мне, что тебя так неожиданно подвигло взять в жены именно Марию?
— Месяц назад сказал бы, ничуть не кривя душой, что только производственная необходимость! Да-да! Именно она самая! И не смотри на меня такими недоуменными глазами, ведь сама же, извини, вышла замуж не по любви! А мне Мария хотя бы нравилась!
— Да, вышла не за того, кому безвозвратно отдала сердце, и живу! А у тебя это ведь второй брак! Впрочем, я тебя не дослушала!
— Вот-вот! В настоящее время, когда, наконец, я сам разобрался в своей поспешной женитьбе и характере Марии, могу твёрдо заявить: она именно та женщина, которую я столько лет искал!
— Допустим, я за тебя очень рада! Но как ты собираешься противостоять природе, верней, небесным, звёздным силам?
— Ты это о чём, дорогая сестра?!
О том, что вы с Марией по знакам зодиака совершенно не подходите друг другу! Если ты — камень, то она — железо! А что бывает, когда одно находит на другое, сам знаешь!
— Знаю: треск с искрами, а верней, самая настоящая ссора!
— Так на что же ты надеешься? На чудо? Но если это именно так, то мне, поверь, совсем не смешно, а обидно за тебя!
— Ну, во-первых, чудес не бывает, значит, верить в них — быть дураком! А этого обо мне, надеюсь, ты не скажешь! Во-вторых, рано или поздно звёзды, какими бы они ни были разными по величине и по энергии тепла и света, сходятся... перекрывают одна другую. Но я в надежде на семейное счастье уповаю на разум и свою любовь к Марии!
— А она-то тебя любит?
— Не знаю! И, может, не узнаю никогда! Но будь я ей безразличен, она не приняла бы мою руку и сердце! Или я ошибаюсь?
— Скорей всего, нет! Но мой дорогой, горячо любимый брат, выражение: “Блажен, кто верует!..” — точно, как ни к кому другому, относится к тебе! Но помни: ты вновь пошёл по пути наибольшего сопротивления, то есть устланному совсем не розами, а ветками шиповника. И будут ли розы — только время покажет!
— Вот на этом, дорогая сестра, давай, по крайней мере, сегодня и закончим наш разговор! — сказал Анатолий Петрович и, посмотрев на часы, продолжил: — Да и пора уже выезжать на заседание бюро!
Наталья словно не услышала брата. Она надеялась если не вернуть его с тех солнечно сияющих высот любви, куда он со всей силой своей страстной души вознёсся и теперь там блаженно парит, как молодой орёл, впервые поднявшийся на прежде недосягаемую высоту, то хотя бы открыть ему, что совместная жизнь с избранной женщиной — это, прежде всего, уверенность в том, что в горький час испытаний ему есть на кого опереться, кому излить до конца душу... И она взволнованно сказала:
— Извини, но давай поговорим ещё, ведь другой случай у нас с тобой вряд ли скоро представится!.. — и, не услышав возражений, уже спокойней продолжила: — Так вот, когда ты ушёл от Зинаиды, я, честно говоря, сильно расстроилась, конечно, в первую очередь, за тебя, но и за неё мне тоже было обидно! Ведь вы с ней вместе прожили больше десяти лет, она родила тебе прекрасного сына, которого ты, как сам не раз говорил, очень любишь! Понимаешь, твоя первая жена, как и я, относится к той категории женщин, которым небесами дано любить только раз — жертвенно, преданно и до конца!.. А вот, извини, Мария совсем другого душевного склада. Может быть, она тебя никогда и ни в чём не предаст, но, поверь мне, и в полной мере не разделит ни твоих радостей, ни твоих горестей, какими бы сильными они ни были, а если всё же будет это делать, то наедине с собой... Но своими бесконечными проблемами по полной нагрузит тебя так, что мало не покажется! Скажу больше: твои успехи, в лучшем случае, ею будут как бы игнорироваться, а в худшем — восприниматься чуть ли не враждебно! Да-да! Именно так! Ибо, видя их, она невольно, в силу своего эгоизма, проникнется сожалением, что, попадись ей другой мужчина, духом слабее, чем ты, и, глядишь, она бы в полную силу проявила свои лучшие душевные качества. Не была бы твоей слабой, едва заметной тенью, а сама лучезарно сверкала в глазах людей!.. Таким образом, сделав выбор жениться на ней, ты сам, по своей воле, обрекаешь себя на непонимание и вечное одиночество. Может быть, для творческой натуры это бесспорно является одним из условий высоких достижений, неважно — в поэзии или в прозе. Но находиться постоянно в психологическом напряжении, что тебя с трудом слушают, но совершенно не слышат, а вернее, слышать не хотят, — поверь мне, на это никакой воли, никаких сил не хватит!
Тут Наталья внезапно замолчала, с раздирающей её сердце острой болью глубоко, словно в бездну, посмотрела брату в голубые глаза и, с горячностью взяв его руку, с силой сжала её, как бы стараясь помочь родному человеку, и только потом вновь заговорила:
— И тогда жизнь для тебя обернётся самым настоящим земным адом, выдержать, с честью пережить который на этом свете дано не многим! Брат, я очень переживаю за тебя, очень! И прости, если вдруг не то говорю!
И последнее: ты за многие годы никак не мог или просто из-за обиды, которая, наверно, до сих пор сидит и саднит в твоём сердце, не захотел простить Зинаиду якобы из-за обмана в отношении её беременности, и в какой-то мере ты был прав. Но пойми, она пошла на эту исключительно вынужденную меру во имя защиты, нет, спасения своей огромной любви к тебе. Будь я на её месте, то, возможно, поступила бы если не точно так, то всё равно совершила бы какой-нибудь отчаянный шаг! Единственное, что действительно можно было бы всерьёз поставить ей в некоторую вину, так это только то, что она, скорей всего, из-за неумения или нежелания хоть как-то предвидеть своё будущее, одновременно с тобой не стала упрямо расти духовно да и профессионально тоже, и в итоге между вами окончательно образовалась глубокая пропасть, которую, увы, не перепрыгнуть, не перелететь... Но ведь то же самое, если не хуже, может запросто случиться и с Марией, хотя бы потому, что она со своим природным самолюбием и невыносимой самовлюбленностью вряд ли будет, преодолевая себя, вместе с тобой хватать звёзды с высоких жизненных небес. А вот пользоваться теми благами, которые ты заработаешь своим талантом, заплатишь за них потом, а может, и кровью, она никоим образом не сочтёт для себя зазорным! Ты ведь в работе и в творчестве так целеустремлён, что порой совсем забываешь о себе. Помню, ходил в одном и том же пальто аж десять зим подряд и делал бы это ещё неизвестно сколько, если бы мы с матерью тебя всерьёз не пристыдили бы и не заставили купить новое.
Анатолий Петрович беспокойно посмотрел на часы и, посчитав, что сестра если не всё, то самое главное для себя сказала, с вежливой улыбкой, как бы глубоко извиняясь, перебил её:
— Ты так уверенно, настолько рельефно, такими, как сказал бы художник, пастозными, сильными мазками охарактеризовала Марию, словно самая настоящая ясновидящая, увидела её душу насквозь! Ия не буду с тобой спорить, переубеждать тебя. Поздно... Да и надежда, сама знаешь, умирает последней! А поскольку я свой выбор сознательно сделал, то мне теперь остаётся только уповать на лучшее... И прости, сестра, но, кажется, что ты всё-таки глубоко заблуждаешься!..
— Считай, как хочешь, — не маленький! Только ведь любому известно, что женское сердце редко когда ошибается... И не забывай о моём природном даре — уметь читать будущее по звёздам!
Поняв, что сестра обиделась, Анатолий Петрович, чтобы хоть как-то снять возникшее между ними напряжение, спросил:
— Неужели я настолько не слежу за собой, что мне, здоровенному мужику, и правда в некотором роде нянька нужна?
— Нужна! И, знай, не в некотором, а в полном смысле этого слова, как, впрочем, всем настоящим мужчинам. Только, к сожалению, далеко не каждая женщина, даже горячо любящая, в полной мере понимает это.
— Вот оно как оказывается... Может, ты и права... Но извини, дорогая сестра, мне все же надо бежать, иначе, слушая тебя, я не только без новой жены останусь, но ещё и без директорской должности! Шучу, шучу... Но за твою тёплую заботу обо мне без шуток спасибо!
И Анатолий Петрович прочувствованно обнял на прощание дорогого и, может, самого близкого ему человека. Но одевшись и уже взявшись за дверную ручку, обернулся и, посмотрев в глаза сестре, стоявшей в коридоре со сведенными крест-накрест руками, многозначительно спросил:
— Наталья, а ты можешь по знакам зодиака как можно вернее просчитать, когда наши с Марией звёзды сойдутся?
— Могу! А зачем тебе это надо?
— Затем, чтобы знать, на сколько же лет мне надо запастись стойким терпением, помноженным на сильную волю, — только и всего!
— Хорошо, я выполню твою просьбу! Но ты также должен чётко понимать, что поскольку звёзды находятся в постоянном движении, то им свойственно не только сходиться, но и расходиться!
— Пусть будет так! Но знаешь, даже скоротечное счастье, в котором два любящих сердца бьются, как одно, стоит многих лет страданий! В этой жизни, что ни говори, лучше трепетно прогореть душой, как костёр на вешнем ветру, чем тлеть и тлеть, словно головешка!
И Анатолий Петрович вышел из квартиры. Улица встретила его дворовым шумом: звонкими голосами играющих в песочнице детей, металлическим урчанием чёрной “Волги”, подъехавшей к соседнему подъезду, сварливым карканьем ворон, возившихся в мусорном железном ящике, наполненном доверху бытовыми отходами. Он обратил пытливый взгляд в небо и вынужденно сощурил глаза — настолько мощно, так ярко полыхало в пронзительно синей вышине восторженно вкатывавшееся вверх по небесному склону оранжево-золотое, в малиновом ореоле неисчислимых лучей, победоносное солнце. Тотчас удовлетворённо, с чистой радостью подумалось: “А денёк-то выдался, словно по заказу — красота!..” И на душе стало так легко и свободно, что даже воздух, довольно ощутимо пахнущий бензиновой гарью, вдыхался полной, словно распахнутой навстречу быстротекущей жизни грудью.
Обком партии находился в монументальном, отделанном коричневым мрамором, с объёмными колоннами, подпиравшими массивный карниз, четырёхэтажном здании, стоящем на площади Ленина с огромным гранитным памятником вождю всемирного пролетариата в самом центре. Поднявшись по широкой лестнице с частыми ступенями, со сплошными перилами, облицованными дорогой плиткой, на высокое крыльцо, Анатолий Петрович прошёл через двойные двери и был вежливо остановлен молодым милиционером в новенькой форме с лейтенантскими погонами, аккуратно коротко подстриженным ровным ежиком, с твёрдым взглядом узких якутских глаз, который вежливо попросил предъявить паспорт. Не спеша, внимательно сверив его данные с данными, занесёнными в дежурный журнал, отдал молодцевато честь:
— Проходите, пожалуйста!
— А не скажете, в каком зале проходят заседания бюро? — не совсем уверенно спросил дежурного офицера Анатолий Петрович.
И тотчас от него услышал:
— В десятом! На четвёртом этаже!
— Спасибо!
Утверждение действительно прошло чисто формально. Один из членов бюро лишь кратко представил Анатолия Петровича и спросил своих поседевших, умудрённых большим опытом партийной работы коллег, есть ли у них к нему вопросы. Но поскольку они почему-то промолчали, то председательствующий на заседании бюро первый секретарь обкома партии тотчас предложил утвердить молодого руководителя в должности директора совхоза, что и было сделано почти одновременным поднятием не менее двадцати рук. Анатолий Петрович понимал, что надо обязательно сказать ответное слово, но то ли от волнения, то ли от неожиданно быстрого решения своей производственной судьбы, чувствуя, что щёки его буквально пылают, лишь твёрдо произнёс: “Высокое доверие партии, уважаемые члены бюро, оправдаю!”
Выйдя на улицу, посмотрел на часы. Процедура утверждения директором совхоза “Нюйский” длилась десять минут. Так как времени до обеда был ещё почти час, Анатолий Петрович решил, чтобы быстрей успокоиться, пройтись по городу пешком. Любуясь современными высотными, из камня, стекла и бетона жилыми и производственными зданиями, которыми был застроен проспект Ленина, с мчащимися лавиной по ровному бетонному полотну автомашинами, он неожиданно ясно, как наяву, вспомнил, что всего каких-то двадцать с небольшим лет назад отец из Капитоновки, где они тогда жили, привозил его девятилетним парнишкой на санях, запряжённых чёрной, резвой лошадью, на эту площадь в магазин “Детский мир”, располагавшийся в угловом двухэтажном деревянном здании, за многие десятки лет чуть ли не по самые льдистые окна ушедшем в топкий грунт.
В торговом зале сновало столько народа, что он, страшно боясь потеряться, не выпускал полу отцовского полушубка. Но едва под стеклом прилавка увидел коробки с разноцветным пластилином, как напрочь забыл о всего лишь минуту назад понравившейся машинке — игрушечном самосвале. Глаза вспыхнули, как спички, от жажды получить в своё распоряжение хотя бы коробочку этого волшебного, этого сказочного материала! И как же он был счастлив, когда щедрый отец, вняв его чуть ли молитвенной просьбе, купил ему не одну, а целую упаковку пластилина! И, вернувшись домой, он всё свободное от уроков время с упоением лепил и лепил разные человеческие фигуры, средневековые замки и даже метровые военные корабли, вплоть до линкоров!
Ах, какое же у него было прекрасное детство! Да и юность тоже! Но почему жажда ваять с прежней силой не перетекла в молодость, не расцвела в ней пышным цветком успеха и признания?.. Почему?! Пропала?! Сгинула?! Бог дал — Он и забрал назад сказочный дар?! Сказать: “Так и есть!” — значит, солгать, поскольку упоительная жажда ваять трансформировалась в желание строить, творчески руководить! Ничего просто так не делается даже там, высоко, на этом синем-синем, с ослепительно ярким якутским солнцем, словно насквозь прозрачном небе! И, конечно, ничего без следа не проходит! Когда-нибудь ему будет дано узнать в полной мере, для чего он пришёл в этот удивительно разнообразный мир! А пока надо не ждать, словно манны с небес, заветного часа, а самому ломиться к нему, как по таёжной чаще, с той твёрдостью духа, с такой неуемной силой, будто каждый день и в самом деле может отказаться для тебя последним!..
И Анатолий Петрович, довольный, что пришёл к такому жизнеутверждающему выводу, ещё с час погулял по знакомым, нет, навсегда родным городским улицам. Ему упрямо казалось, что он не идёт по ним, вспоминая юность, а словно листает и листает огромную книгу своего прошлого. Наконец, он вернулся к Ивановым, где Мария с Виктором, одетые по-дорожному, уже ждали его во дворе, сидя в салоне когда-то от всего щедрого на добро сердца с радостью подаренного им сестре вездехода “Нива”.
На выезде из города остановились у цветочного магазина, где Анатолий Петрович купил три букета с чётным числом чайных роз. Садясь обратно в машину, кстати, работающую, как хорошо отлаженные швейцарские часы, отливающую на изгибах кузова в полуденных лучах кофейными, матовыми переливами, он на вопросительный взгляд Виктора глубокой, идущей из самых глубин души грусти ответил:
— Надо будет непременно заехать на старое кладбище! Деда с бабой и тётей Викой проведать! Когда ещё приеду!
— Понятно!
Езды до родового села отца Анатолия Петровича было не больше тридцати минут: сначала по асфальтированной трассе, как бы рассекающей долину Туймада пополам ровно посередине, потом, повернув налево, как раз напротив конца взлётной полосы аэропорта, по гравийной дороге через якутское поселение Тулугино. Не доезжая до родового села Кильдямцы метров двести, у самого деревянного, довольно крепкого и вместе с тем лёгкого моста, перекинутого строителями через проточное длинное озеро с топкими берегами, сплошь поросшими густой, зелёной осокой, Анатолий Петрович с Марией вышли из машины. Но прежде чем пойти дальше пешком, он показал жене на стоящую впереди, под самой песчаной сопкой на крутом взлобке довольно большую пятистенную избу с четырёхскатной высокой крышей из обрезного теса в два ряда, с небольшими окнами с резными ставнями, с палисадником, в котором росли кусты рябины и черёмухи, с вкопанной в землю лавочкой рядом с глухой калиткой в высоком заплоте.
— Представляешь, в этом старом, почерневшем от времени доме родился и вырос мой отец! — восторженно сказал Анатолий Петрович. — Кто в нём живет в настоящее время, я, увы, не знаю! А жаль!.. Но из родни, кому он принадлежал, последней была тётя Маруся. Я тогда ещё даже в школу не ходил. Но всякий раз, когда отец щедрой на морозы да метели зимой на санях-розвальнях, с подбитыми полосовым железом полозьями, а жарким, скорей, даже знойным летом — на двуколке с пружинистыми рессорами отправлялся в Кильдямцы проведать свою старшую сестру, то непременно брал меня с собой. Тётя Маруся ставила старый, ещё царских времён, пузатый медный самовар с рельефно вылитыми медалями и при помощи обыкновенного кирзового сапога распаляла заранее приготовленные угли. Вскоре вода вскипала, и мы с превеликим удовольствием пили свежезаваренный, с коровьим молоком такой вкусный чай, что поныне, как вспомню о нём, так слюнки текут...
— Что ты говоришь! — воскликнула Мария, вскинув свою точёную руку в сторону пятистенка. — Получается, что мы, студенты, на летней практике каждый день ходили на опытные участки мимо дома твоих отца и деда! Знаешь, даже сразу как-то в такое и не верится!..
— Вот как! Но мне же это вдохновенно говорит о том, что наша с тобой встреча словно заранее была предопределена свыше! — сказал восхищённо Анатолий Петрович, чувствуя тепло ладони жены. — Ещё несколько лет назад, когда мы жили за несколько тысяч километров друг от друга, судьбе было угодно, можно сказать, заочно познакомить нас. А потом, неважно, где и когда, но счастливо свести для совместной жизни, лишний раз доказав мою правоту, что мы сейчас совершенно не случайно находимся здесь. И мне сейчас, как никогда, хочется с тобой рядом — плечом к плечу! — не спеша пройти по этому старинному селу, чтобы, дыша воздухом, насквозь пропитанным прошлым, в котором на протяжение целого века жили и умирали мои предки, укрепиться их несгибаемой волей и жизнеутверждающей силой! Понимаешь меня?!
— Понимаю, милый!
И они, не отпуская рук, пошли мимо изб, выстроившихся вдоль узкого, но длинного озера в одну улицу, переживающих второе столетие, рубленных в лапу из сосновых брёвен, звенящих от удара обухом топора или тяжеленной палки, как медный колокол, гулко, протяжно, словно говоря: “Пройдёт ещё не одна сотня лет, а мы всё так же будем стоять на этой суровой якутской земле, приютившей и обогревшей в страшном холоде, на снежных, колючих ветрах наших исконно русских ликом и характером хозяев, не побоявшихся в поисках лучшей жизни за несколько тысяч вёрст от родных мест забраться в таёжную глухомань и жить в ней так, что она со временем стала их второй родиной!”
В этот день то ли потому, что он был рабочий, то ли по причине переезда многих селян в город улица казалась пустынной. Лишь одинокие бабушки, несмотря на августовское тепло, укутавшись в тёплые, ими же связанные шерстяные платки, одиноко сидели возле своих изб на скамейках и, проводя двоих незнакомых молодых людей пытливым взглядом, мысленно вопрошали: “Кто такие? Что они забыли здесь, в селе, начавшем, увы, увы, понемногу забывать самого себя?..”
Мария интуитивно понимала, что творится на душе мужа, после многих лет, наконец, по случаю оказавшегося у истоков, можно сказать, и своей жизни, потому шла молча, лишь плотней прижавшись к родному плечу. А Анатолию Петровичу в это время почему-то вдруг из всех своих четырёх дядей по отцовской линии вспомнился самый старший — Андрей, который, как он знал пусть по нечастым, но ярким рассказам отца, был краснощёк, статен, высок, широкоплеч, при этом очень подвижен, с чёрными, как смоль, волнистыми густыми волосами, зачёсанными назад, с цыганскими, горящими, словно костровый уголь на солнечном, свежем ветру, большими, синими-синими, как весенние бездонные небеса, глазами, с грудным басистым голосом. Не мужик, а огонь! Даже в самые лютые крещенские морозы он прогуливался по единственной улице села в полушубке нараспашку, без шапки и рукавиц.
От него исходила такая молодецкая сила и удаль, что не каждый из местных задир осмеливался даже повысить на него голос. В Масленицу, настоящий, уходящий в глубину многотысячных лет, самый русский зимний праздник, дядя Андрей в обязательном порядке из отцовской конюшни выбирал самых нахрапистых, быстрых на ноги трёх лошадей разной масти, впрягал в сани-розвальни с задней стойкой, украшал их разноцветными лентами, еловым тёмно-зелёным лапником, на днище под ноги бросал охапку душистого сена, рассаживал поудобней молодых — кровь с молоком! — краснощёких девок и под неугомонный, заливистый лай уличных собак, словно серебром переливающийся перезвон медных колокольчиков, подвешенных к самой цветасто раскрашенной лентами дуге, с силой упершись ногами в настил и слегка отпустив вожжи, давал такую волю лошадям, что они, хрипя и выдыхая с шумом из лёгких воздух, который на сорокаградусном морозе мгновенно превращался в клубящийся пар, неслись во весь дух, на крутых поворотах раскатывая и ударяя сани о сугробы с такой силой, что молодухи от страха вывалиться в снег визжали, как оглашенные, но счастливы были безмерно!
Густой, белёсый пар от казавшихся дымящимися спин разгорячённых лошадей, несущихся галопом, стлался белёсым шлейфом далеко за санями и, подхваченный ветерком, восходил в поднебесье, где медленно, словно нехотя, таял... От залихватской скорости длинные, густые волосы дяди Андрея, как и конские гривы, развевались на ветру, глаза полыхали солнечным, ядрёным, как крепкий мороз, задором, только что огонь и пламя с силой не вылетали из вздувающихся ноздрей!
Но его жизнелюбивое, большое сердце двадцатилетнего парня пленила не молодуха-красавица, а сорокалетняя вдова, причём с ребёнком. И как его родные ни увещевали отступиться от неё, он взял да и женился на своей зазнобе. И так уж любил да миловал, так желал её, что односельчане только диву давались: бывало суровой зимой в домовой ограде огромные берёзовые чурки час-другой удар за ударом колуна раскалывает на поленья, да вдруг бросит хозяйское дело, как ошпаренный, ворвётся с мороза в избу, подхватит своими здоровенными ручищами, точно птичью пушинку, жену-любовницу да и снесёт на кровать...
Насколько удастся, пригасит разбушевавшуюся страсть, как огонь обложной дождь, да по новой на улицу, с чурками играючи расправляться. Так и работал с перерывами на любовь до позднего вечера! Ох, и завидного же здоровья был человек!
Только недолго пришлось ему пожить счастливо. Вскоре в жизнь каждого советского человека, как ураганный вихрь, сметая всё на своём кровавом пути, ворвалась проклятая война. Одним из первых в селе, уже осенью сорок первого года дядя Андрей был призван в действующую армию и в составе сибирского полка брошен на защиту родной столицы. Но в первом же жестоком бою вражеский снаряд попал ему прямо в грудь и разорвал всё тело на такие мелкие кусочки и разбросал их по всему полю, что собрать их воедино не представлялось никакой возможности. Весной, после зимнего наступления Красной армии, в котором немецкие захватчики были отброшены на сотни километров от Москвы, колхозники при весенней вспашке завалили останки дяди Андрея землёй. Таким образом, его могилой, можно сказать, стало всё большое, усыпанное неисчислимыми осколками снарядов и мин колхозное поле. Не потому ли однажды Анатолий Петрович, словно слыша с небес голос души родного дяди, в одночасье написал, как сам считал, одно из своих лучших стихотворений:
Кладбище, на котором были похоронены дед с бабой и младшая тётя Анюта, возникло почти одновременно со строительством села на опушке разлапистого, густого, вечно зелёного ельника, поднимающегося по пологому склону сопки на самую вершину. Приняв в себя многие десятки переселенцев, оно после войны было закрыто. Когда-то крепкая изгородь со временем пришла в ветхость, во многих местах и вовсе завалилась. Печать запустения и разрушения легла и на скорбные могилы. Невысокие бревенчатые срубы, которыми были обнесены земляные холмики, почернели, покрылись густой зеленоватой замшелостью, а кое-где и вовсе, превратившись в труху, развалились. Православные кресты, хотя и продолжали стоять, но уж как-то неестественно, косо, словно готовые рухнуть. А вот двухскатные навесы, построенные из тёса для защиты могил от дождей и снегопадов, хоть и обросли сплошной, вверху мягкой, волнистой, как лесной мох, зелёной плесенью, каким-то чудом продолжали ровно стоять на лиственничных столбиках-стойках. Давно уже почти все родственники умерших разъехались по всей стране, поэтому редко на каких могилах, заросших лебедой, пыреем и полынью, терпко пахнущей горечью, лежали свежие цветы. Но, словно навсегда прощая родственников упокоившихся, сердобольная природа летом каждый могильный холмик украшала якутскими розами — саранками со светло-красными, бархатными лепестками, — и не было на тысячи вёрст вокруг красивей этих цветов!..
Родные Анатолия Петровича были похоронены рядом, друг за другом, в самом центре погоста. В глубокой скорби, в кладбищенской тишине, нарушаемой лишь нудным зудом редких жёлтых комаров да хриплым поскрипыванием на ветерке железных, покрывшихся коричневой ржавчиной самодельных венков, он со слезами на глазах возложил на дорогие его сердцу могилы по букету чайных роз и погрузился в тяжёлое, словно гранитная плита, молчание. Ему было в этот день, как никогда, до слёз досадно, что никого: ни деда, ни бабу, ни тётю Анюту он не застал в живых, — не слышал их добрых голосов, не видел их светлых, светящихся к нему нежной любовью лиц.
А повезло бы ему застать их в юном возрасте, когда полным ходом формируется человеческий характер, утверждаются на всю жизнь многие привычки, приоритеты, пристрастия, то сколько же глубоко поучительного, полезного они смогли бы внуку передать, и, глядишь, в этой до предела сложной, порой навзрыд суматошной жизни ему удалось бы избежать многих ошибок, ибо уж кто-кто, а его дед с бабой в свою очередь сформировались как личности ещё во времена степенной, словно разложенной по годам жизни с таким расчётом, чтобы исполнить всё, ради чего они и появились на свет. Анатолию Петровичу невольно обидно подумалось: “Мы, современные люди, ищем счастье по всему свету, когда оно — бесконечно щедрое, дарующее жажду жить и творить добро во имя добра, — образно говоря, средь дедовских могил... Ох!”
На обратной дороге к ожидавшему в “Ниве” своих молодых родственников Виктору Мария, долго, словно погрузившись глубоко в сложные женские мысли, молчавшая, вдруг тихо произнесла:
— Анатолий, ты так вдохновенно, так образно и сильно рассказывал о дяде Андрее, о том, как он необычно погиб, геройски защищая нашу столицу от фашистских захватчиков, а о своём отце, которого сильно любишь, с которого стараешься во многих жизненных, особенно тяжёлых ситуациях откровенно брать пример, почему-то даже словом не обмолвился, словно он и не родился в этом селе!
— Точно, не рассказывал! Но не специально, а просто так получилось! Жизнь у него действительно сложилась так необычайно, что не может не захватить человеческое воображение, не восхитить глубоко душу! Ну, хоть самый настоящий роман по ней пиши! За один раз даже малую часть её вряд ли удастся раскрыть! Но если тебя в данный момент больше всего интересует вопрос: “Воевал ли отец?” — то отвечу: “Ещё как!..”
— Вот и расскажи, ведь это должно быть так интересно!
Не интересно, — сказал Анатолий Петрович, — а поучительно! Так слушай!.. Перед самой войной отец выучился на тракториста, но потом, видимо, из-за того, что в его душе вверх над другими чувствами взяла любовь к литературе, закончил якутское педагогическое училище и в качестве преподавателя начальных классов работал в школе... На фронт, как старшего брата, его сразу не взяли... Когда отец пришёл в военкомат с заявлением о призыве в Красную армию, военком сказал: “Сегодня каждый боевой штык на счету, но, как бы тяжело, как бы трагично ни складывалось начало войны, надо думать — я твёрдо уверен в этом! — о ее победном конце. Повоевать ещё успеешь, а пока иди уму-разуму детей учи, да так, чтобы они, словно с молоком матери, глубоко впитывали знания с праведной верой в своё светлое будущее, которого их никакой враг, как бы он коварен и силён ни был, не лишит!” Однако в самом начале сорок третьего года отец был мобилизован и отправлен на фронт рядовым механиком-водителем самоходной артиллерийской установки. На этот счёт он иной раз даже шутил: “Я с детства простого тележного скрипа боялся, а тут мне доверили управлять железной тридцатитонной махиной, словно гром, грохочущей и, как драконова пасть, извергающей огонь!..” Однако вскоре в бою отец получил тяжёлое ранение и после выписки из госпиталя, скорей всего, потому, что имел профессиональное среднее образование, был направлен в офицерское училище с ускоренной программой обучения. Через три месяца в звании младшего лейтенанта он принял под своё командование миномётный взвод, с которым и дошёл до самого вражеского логова — Берлина! В семейном альбоме до сегодняшних дней сохранилась заметно потемневшая от времени фотография, на которой запечатлён эпизод, где отец углом трофейного портсигара расписывается на стене Рейхстага. За боевые заслуги он был награждён тремя орденами и двумя медалями, в том числе и за взятие Берлина, но более всего он гордился грамотой с факсимильной подписью Сталина. Бережно, словно дорогую сердцу реликвию, он хранил её отдельно от других наград в светло-коричневом большом портмоне, которое держал в запираемом на ключ выдвижном ящике посудного шкафа. Почему он отдавал такое явное предпочтение именно ей? До сих пор понять не могу! Пока жили вместе одной семьёй, всё никак не удосужился его об этом спросить, а теперь лишь строю догадки, что, видать, как отца родного, он уважал Верховного главнокомандующего! Хотя, мне кажется, отец должен был на него, по крайней мере, таить глубокую обиду, словно душевная рана, больно саднящую и саднящую!
— Почему ты так считаешь?! — перебила мужа Мария.
Анатолий Петрович ответил не сразу, сначала довольно долго молчал, словно решал для себя очень сложную задачу со многими неизвестными, морща высокий лоб, сдвигая к самой переносице широкие брови, сжимая и разжимая тонкие волевые губы, наконец, вздохнув всей грудью, вновь медленно, взвешивая каждое слово, заговорил:
После войны отец ещё год прослужил в войсках, находившихся в Германии, может быть, и вообще до полной выслуги не уволился бы в запас, ибо от природы имел сильную волю, обладал командирскими способностями — качествами, крайне необходимыми для успешной воинской службы! Но судьба распорядилась иначе... По натуре будучи человеком романтическим, отец решился на связь с одной симпатичной немкой, что в то суровое время было непозволительно для советского офицера. Не знаю, на каком языке они друг другу объяснялись в любви, только отец потерял бдительность, и о его связи стало известно начальству, которое, от греха подальше, в срочном порядке издало приказ об отцовской демобилизации. Вернувшись в родные Кильдямцы, он почему-то не продолжил свою профессиональную преподавательскую деятельность, а устроился продавцом в магазин смешанных товаров. Вскоре по всей стране власти провели денежную реформу. И надо же было так случиться, что на следующий день после её окончания, когда уже старые деньги не действовали, а новые ещё не были в нужном объёме запущены в оборот, к отцу в магазин пришёл его старый боевой товарищ и слезно попросил за старые рубли продать хотя бы немного спирта. Отец пошёл другу навстречу, всерьёз не обдумав всех возможных последствий! А они словно только и ждали, когда он, выражаясь его языком, даст маху! И он дал, да такого, который и в страшном сне в доброе время вряд ли приснится... Представляешь, всего за бутылку спирта, неверно проданную, его судили в мирное время, несмотря на все ранения и многочисленные награды, словно по самому что ни на есть закону военных лет, в результате чего он получил четыре года колонии строгого режима, которые отсидел “от звонка до звонка”. Почему-то именно зимой, когда мороз с каждым днём только крепчал и крепчал, заключённых ежедневно гоняли за пятнадцать километров на якутские городские стройки выполнять самую тяжёлую работу: копать вручную при помощи лома и лопаты ямы глубиной не менее восьми метров под сваи в вечной мерзлоте. Копать — мягко сказано, а на самом деле долбить грунт, по крепости ничуть не уступавший граниту! Однако за выполнение нормы в один кубометр выдавали хлебную пайку всего четыреста граммов, а в случае невыполнения — лишь двести! Отец, хотя от природы был очень жилистый, в первый день, как ни старался до темноты в глазах орудовать и орудовать тяжеленным ломом, едва выполнил норму, при этом так сильно устал, что лишь благодаря стальной воле преодолел обратный путь в колонию. На нарах кое-как придя в себя, горестно подумал: “Если враги на фронте не смогли добить, то свои это сделают запросто непомерно тяжёлым трудом, который из-за хронического недоедания с каждым днём будет становиться самым что ни на есть каторжным!.. Обидно!” Надо было срочно что-то предпринимать. На отцовское счастье, вскоре его прямо на стройке навестил старший брат Алексей, занимавший ответственную должность в городском военкомате. Посмотрел участливо, как уродуются заключённые, и назавтра принёс отцу хорошо оттянутое, крепко насаженное на удобную ручку кайло. Оно оказалось таким подходящим для разработки мерзлого грунта, что моему родителю удалось к концу смены выполнить аж две нормы! Удвоенная пайка позволила к весне вконец не ослабнуть организму, и отец назло судьбе не лёг костьми вместе со многими братьями по несчастью в суровую тюремную могилу. Казалось бы, любой человек, переживший сполна жестокую несправедливость, должен озлобиться на всех и вся, но отец, наоборот, стал ещё теплее и человечнее относиться к людям, за это они воздавали ему заслуженным уважением. Когда я, оставшись наедине с собой, напряжённо думаю о нём, то постоянно задаюсь одним и тем же вопросом: откуда же мой дорогой отец, трижды тяжело раненный, дважды контуженный, заболевший на фронте от сырости, холода и окопных лишений неизлечимым недугом — полиартритом, можно сказать, инвалид, черпал и продолжает черпать силы для вдохновенной, до самых краёв наполненной жизни?! И всегда прихожу к одному и тому же неизменному ответу: в любви ко всему живому!..
— А не кажется тебе, — вдруг снова прервала мужа Мария, — что если бы отца за связь с немкой по всей строгости наказали, то он впредь в серьёзных жизненных ситуациях вёл бы себя осторожней!
— Наказали, говоришь! — вспыхнул Анатолий Петрович, — Но как? Разжаловали бы в рядовые или, того хуже, судили военным трибуналом? Но тут возникает вопрос: за что?! Уж не за любовь ли? Выходит, именно за неё, ибо она целиком завладела отцовским сердцем. Об этом говорит хотя бы тот факт, что он на свидание со своей избранницей он ездил на простом велосипеде за сорок с лишним километров в другой город, да так часто, что когда в берлинском гарнизоне среди офицерского состава проводилось соревнование, то отец настолько оказался натренирован, что с большим преимуществом, как профессиональный велосипедист, на зависть любителям музыки выиграл главный приз — великолепный трофейный, самый настоящий аккордеон! И не надо отбрасывать и второй серьёзный факт, что отец не мог не дорожить своей офицерской честью, не бояться ответственности за нарушение установленного военной комендатурой порядка, чётко дающего понять, как именно, пусть и в послевоенное, но всё же режимное время вести себя военнослужащим по отношению к населению территории бывшего врага! И всё же он не поступился своим чувством и продолжал горячо любить!..
Нет, моя дорогая, что ни говори, но тогдашнее военное начальство в полной мере знало цену боевым наградам, уважительно относилось к их обладателям! А в северной глубинке прокурорский работник, который утверждал обвинительное, извини, “бутылочное” представление в суд, видать, не то что капли крови не пролил за своё Отечество, но даже и пороха-то не нюхал! Вот он в печальных традициях проклятого тридцать седьмого года, навсегда оставшегося в истории нашей страны одним из самых трагичных периодов, и руководствовался, а, говоря точнее, нагло “шил” дело... Не исключаю, что он ещё подло и мерзко действовал из-за самой банальной зависти, которую вызывали отцовские боевые ордена! Я хорошо знаю людей этой юродивой породы! Они на всё пойдут, в том числе и на самое гнусное преступление, чтобы оправдать свою полную никчёмность и бездарность!
Анатолий Петрович, выговорившись, замолчал... Но глаза его продолжали полыхать гневным огнём, словно он сам только что вышел из атаки, в которой потерял лучшего друга. Мария почувствовала себя не то, чтобы виноватой перед ним за свой поспешный вывод, но точно и сполна понимающей, насколько же сильно у мужа развито чувство справедливости. Она обрадовалась этому, но ни словом не выразила своего восхищения, а лишь плотней прижалась к его крепкому плечу.
Между тем время стремительно неслось, надвигались сумерки. Дневное светило, почти полностью закатившееся за поросшие густым сосняком низкорослые сопки, напоследок лишь торопилось облизывать своими огневыми пламенными языками небесный окоём, из чисто синего неумолимо обращавшийся в тёмно-фиолетовый... Как ни хотелось Анатолию Петровичу хотя бы на день продлить командировку, жизнь сурово требовала от него скорейшего возвращения к директорским обязанностям. Конечно, её можно было и ослушаться, но это могло запросто означать, что ради быстролётной памяти прошлого, каким бы дорогим оно ни было, он по своей воле отказался бы не только от вдохновенного настоящего, но и, скорей всего, и от солнечного будущего, поскольку они между собой, словно ребёнок пуповиной с матерью, накрепко связаны, и одно неоспоримо вытекает из другого!
28
Ленская земля встретила пассажиров, прилетевших из Якутска, полуденным, ярко горящим в высоком светло-синем небе, словно вдавленным глубоко вовнутрь вселенной золотисто-оранжевым солнцем и, как бы в противоположность ему, порывистым, сильно дующим с севера, посвистывающим в кронах деревьев ветром. Он поднимал на свои невидимые, но сильные, упругие крылья сухой песок со взлётно-посадочной полосы и, словно штопор, неудержимо вкручивал его в солнечную высь, а на открытых головах пассажиров, как огромной пятернёй, ерошил волосы, трепал и путал их. У женщин — вот проказник! — так задирал подолы цветастых платьев, что высоко оголялись ноги, и они, невольно согнувшись, стыдливо поглядывая на мужчин, пытались прижать к коленкам вырывавшиеся из рук непослушные юбки.
Едва замолкли авиационные турбины, как в установившейся тишине стал явственно слышен шелест густой листвы раскидистых молодых берёз, тополей и лип, растущих в палисаднике здания аэровокзала. В беспокойном воздухе, насквозь пропахшем керосином и выхлопными газами, кружились редкие, до срока пожелтевшие листья деревьев, слегка напоминающие бабочек, слетающихся на яркий свет таёжного костра. У выхода на привокзальную площадь сгрудилась разношёрстная толпа встречающих, причём последние бесцеремонно подпирали первых, нетерпеливо толкая их локтями, но они были так охвачены радостью встречи с родными или знакомыми, что не обращали на это серьёзного внимания.
Анатолий Петрович с Марией, не без труда протиснувшись через многолюдье, увидели на автомобильной стоянке совхозный “уазик” и стоящего рядом с ним водителя Петра с поднятой вверх рукой, которой он словно бы говорил: “Я здесь!” Подойдя к машине, Анатолий Петрович крепко пожал ему жилистую руку, а Мария приветливо кивнула головой. Без суеты, но быстро они заняли в салоне свои места.
— Ну что — домой? Или будем заезжать в сельскохозяйственное управление? — привычно вежливо спросил директора Пётр.
— Домой! — услышал в ответ.
И, заведя двигатель и включив первую скорость, вырулил на трассу. Тотчас яркий солнечный свет ослепительно ударил в глаза Анатолию Петровичу, и он, недовольно поморщившись, опустил до конца защитный козырёк. Город проехали по объездной дороге, проходившей по водозащитной от весеннего паводка дамбе и, миновав пункт ГАИ, стали преодолевать крутой километровый подъём, не зря носивший якутское название “Шаман”. Двигатель натужно, монотонно, словно жалуясь на машинную долю, загудел, скорость упала. Однако едва въехали на вершину, как дорога пошла ровно, и за стёклами снова замелькали, словно кадры длинной киноленты, могучие, ветвистые сосны с медными, золотящимися в солнечных лучах стволами, от которых поперёк дорожного полотна ложились длинные, языкастые фиолетовые тени.
— Пётр, теперь, когда встречных машин почти не попадается, можно и поговорить! — наконец нарушил молчание Анатолий Петрович.
— Вот и хорошо! А то я было уже начал подумывать, что у вас в Якутске что-то недоброе случилось — всё молчите да молчите...
— Специально это делал, чтобы не отвлекать тебя на участке интенсивного движения. Или за всего-то три дня ты умудрился забыть о настоятельной просьбе Марии вести машину как можно осторожней?
— Как же забыл? Помню!
— Молодец! И можешь меня поздравить с назначением директором совхоза по всем статьям и с соблюдением всех дежурных формальностей!
— Поздравляю! А в районном управлении, да и в нашей совхозной конторе тоже никто и не сомневался в этом! Поэтому кое-кому из главных специалистов сейчас, думаю, ох, как нехорошо!
— Ты мне об одном расскажи — о новом главном агрономе!
— Кокорышкиной, что ли?
— О ней самой!
— Думаю, вы будете ею довольны! Старается! На главного инженера, можно сказать, как хорошая наездница на сноровистую лошадь, верхом села и погоняет, и погоняет!.. Всё ей кажется, что ремонтные работы по подготовке техники к уборочной идут слишком уж медленно! А вообще то, что ваш выбор пал на неё, вызвало у старожилов недоумение!
— Это почему же?
— Так ведь ещё до образования совхоза, когда ваш отец работал управляющим, она считалась одним из самых активных его противников, если не сказать жёстче — врагов! Да вы и сами об этом должны знать!
— Знаю, только по слухам! Значит, не имею никакого морального права ставить ей прошлое в вину, а тем более — мстить, хотя бы потому, что, во-первых, верно не ведаю о всех причинах их серьёзных, неважно, общественных или производственных разногласий; во-вторых, не зря же в народе говорят: “Кто старое вспомнит, тому глаз вон!..”
— Но, Анатолий Петрович, у этой известной поговорки есть и более суровое продолжение: “...А тому, кто забудет, — два!”
— Да я помню, помню о нём! Но не буду придавать этому никакого значения до тех пор, пока на её отношении к порученному делу сам лично не смогу убедиться в халатности или даже в подлости! Руководить, Пётр, это тебе не дрова рубить!.. В таком архисложном деле для успеха нужна не физическая сила, а, прежде всего, умственная, да ещё и нравственная! Объявить выговор или даже уволить работника — много ума не надо, а вот зажечь, в первую очередь, сердца своих ближайших помощников необходимостью решения общего дела — даже и не знаю, сколько! Но твёрдо уверен, много, очень много!
Так за неспешным разговором и одолели за два часа с небольшим весь таёжный, проложенный по лесистым сопкам да мшистым марям и через сбегающие с верховий речки нелёгкий путь. В посёлок въехали в постепенно сгущающихся, всё ещё светлосиних сумерках, но уже вполне достаточных для того, чтобы рано включённый свет в окнах домов был виден отчётливо, как на ладони. Всю дорогу Анатолий Петрович поглядывал на Марию, которая, утомлённая перелётом, даже от сравнительно ровной езды быстро укачалась и, положив голову на сумку, сладко то ли дремала, то ли в полной мере спала. Её красивое лицо было расслаблено, губы слегка приоткрыты, длинные ресницы чёрной тенью лежали на бархатной коже гладких, лишь слегка тронутых румянцем щек. От неожиданно раздавшегося свистящего скрипа тормозных колодок она открыла глаза, протёрла их и слегка заторможенно спросила:
— Уже приехали?
— Приехали, дорогая, приехали! — живо ответил Анатолий Петрович и вежливо предложил: — Мария, ты пока одна заходи в дом, а я приду через минуту-другую, нам с Петром ещё немного наедине, так сказать, с глазу на глаз, поговорить кое о чём очень важном надо! Хорошо?
— Ну, конечно! Только сумку не забудь!..
И, пожелав водителю всего хорошего, она вышла из салона.
— Так что ты так порывался мне сказать, когда из Нюи вёз в аэропорт? — тотчас спросил водителя Анатолий Петрович.
— А то самое, — словно шибко ждал этого вопроса, быстро заговорил водитель. — Что, как шила в мешке не утаишь, так и в нашем небольшом водительском коллективе рано или поздно, но любая тайна вскрывается! Ваш давнишний недоброжелатель Сергей Мордосов совсем недавно по пьянке проболтался, что это он по просьбе бывшего главного агронома совхоза Хохлова гайки на переднем колесе ослабил! Представляете, какой конченый мерзавец! Я, как узнал о его преступном поступке, так сразу же и хотел ему по морде хорошенько съездить, да ведь слово вам дал — никаких действий до вашей команды самостоятельно не предпринимать!
— И совершенно верно поступил! Молодец! И впредь продолжай делать вид, что тебе ничего не известно!.. Знаешь, как говорится: сколько верёвочке ни виться, а конец ей непременно будет!
— Слово даёте?!
— Даю! Даже два!
Несмотря на то, что Анатолий Петрович, как обычно, лёг в постель поздно, долго не мог заснуть... Сообщение водителя не застало его врасплох, но он был, скорей всего, склонен грешить на Бахтина, ведь пойти на крайние меры мог только человек, вконец отчаявшийся в достижении очень важной жизненной цели. Этим для главного зоотехника могло стать назначение директором уже в который раз не его, а другого, тем более, что он первыми шагами в своей деятельности заявил о своем желании работать в совхозе столько, сколько посчитает для себя нужным. Но надо же! На поверку оказалось, что именно Хохлов решился встать на очень скользкий и опасный путь. Оправдать это тем, что он, семьянин, отец пятилетней дочки, получив по морде, затаил в душе страшную злобу, было бы делом неверным. Тем не менее, он, а не кто другой из директорских завистников переступил разумную, по крайней мере, поддающуюся объяснению черту... Значит, у него появилось какое-то более серьёзное основание, возникла более важная причина... А вот какая именно? На этот, в первую очередь, сложный психологически вопрос Анатолий Петрович, сколько ни думал, ни гадал, ответа не находил... И чтобы, наконец, уснуть, прибегнул к испытанному средству: в душе усилием воли положился на время, которое, как известно, все расставляет по местам, всему даёт и верный ответ, и верное обоснование к нему.
Утром, встав с первыми лучами рассвета, Анатолий Петрович отправился на работу с таким расчётом, чтобы до планёрки проведать капустное поле — уж очень ему хотелось собственными глазами поскорей убедиться, насколько продвинулась в своём росте капуста. За ночь небо затянули волглые, тёмные тучи, подсвеченные снизу красно-золотистыми лучами солнца. Едва Анатолий Петрович ступил на тропинку, ведущую через лес к полю, как тотчас вокруг него залетали, занудили комары, так и норовя впиться в открытые участки тела. Отломив от куста можжевельника ветку, Анатолий Петрович стал ею отбиваться от гнуса, всё ускоряя и ускоряя шаг.
Капустное поле открылось его взгляду враз и полностью. Несколько гусеничных тракторов с подвесными дождевальными установками, только что закончив ночной полив, мирно урча, как сонные коты, выезжали с него в сторону темнеющего вдали гаража. В свежем воздухе, не успев осесть, висела влажная взвесь. Проходя через неё, солнечные лучи переламывались, и от одного края до другого над полем перекинулась яркая радуга, восхищая своей красотой взгляд, весело радуя душу. Но сполна счастливым человеком Анатолий Петрович почувствовал себя, видя, что листовой аппарат капусты, буйно разросшись, сомкнулся, — и теперь все поле представляло собой одно сплошное светло-зелёное море, которое от серебряного сияния капель утренней росы и ночного полива казалось жемчужным. Ну, совсем не верилось, что всего какой-то месяц назад от взгляда на заросшую сорняками капусту сердце болезненно сжималось, и, конечно же, умирала всякая надежда на хоть какой-нибудь урожай!
И всё-таки директорскую душу тревожило опасение: хватит ли оставшегося до уборки времени, чтобы начавшиеся формироваться кочаны налились в полную силу. Что ни говори, но минимум на две недели рост капусты из-за сорняков был приостановлен, а время первых сильных морозов и снегопадов не отодвинуть. “Единственный выход, — думал Анатолий Петрович, — в сложившейся ситуации — это максимально сжать сроки рубки, чтобы начать уборку как можно позже и тем самым сполна выдержать вегетационный период созревания кочанов. В общем, снова идти пусть на оправданный, но риск. А что — и пойду! Надо только умудриться свою первую уборочную провести на необычайно высоком организационном уровне. Но как это сделать? Вопрос, ответа на который пока нет, ведь я, образно говоря, стою перед широкой рекой, которую необходимо успешно форсировать, но мне, к великому сожалению, пока неизвестны места нахождения мостов и бродов!..”
В рабочий кабинет Анатолий Петрович вошёл за целых полчаса до планёрки. Этого времени ему с лихвой хватило, чтобы понять по ежедневным сводкам, отмечаемым секретарём на ватмане, лежавшем прямо на директорском столе, что заготовка грубых и сочных кормов не только вошла в плановый график, но даже перекрывала его. Как только специалисты заняли свои места, он, тепло ответив на их приветствия, поблагодарил нового главного агронома за достойное начало деятельности, в результате которой силы и финансовые средства, затраченные на прополку капусты, не пропали даром, а сенозаготовка вошла в ту фазу, при которой возможно лишь дальнейшее увеличение темпов, и значит, в настоящее время необходимо всем специалистам, ответственным за растениеводство, сосредоточиться на подготовке к проведению уборочной кампании. После этого он, к удивлению многих из присутствующих на планёрке своих заместителей, сделал откровенное заявление:
— Уважаемые коллеги! Я, понимая всю сложность столь важного производственного мероприятия, должен сказать, что предстоящая уборочная для меня является первой, значит, в отличие от вас, я, честно говоря, необходимого опыта организации и проведения её не имею! Поэтому прошу всех, в чьи обязанности входит определённая мера ответственности решения уборочных вопросов, в течение двух дней подготовить подробный — вплоть до почасовой деятельности! — письменный план их решения! На следующей планёрке-совещании мы, основываясь на них, составим единый общесовхозный план с таким расчётом, чтобы во время уборки никаких неожиданных срывов не допустить! Тем не менее, я осмелюсь указать на необходимость, в первую очередь, внимание уделить подготовке помещений к приёму и размещению рабочей силы из городских организаций и учебных заведений, а также ремонту всей уборочной техники, от копалок до сортировочных пунктов! Какие-нибудь вопросы, предложения в связи со сказанным мной у присутствующих товарищей есть?
— А как же, Анатолий Петрович! — тотчас негромко, но весьма уверенно отозвался главный инженер Слуцкий.
— Слушаю вас, Валерий Николаевич!
— Поскольку моё сугубо деловое предложение займёт немало времени и требует только вашего решения, то, чтобы не задерживать всех специалистов, я бы хотел высказать его вам в рабочем режиме!
— Хорошо! На этом короткое, — время не терпит! — совещание объявляю законченным! Желаю всем успешной работы над уборочными планами! И не забудьте, что установленного мной срока на её успешное выполнение больше, чем достаточно!
Главный инженер Слуцкий был родом из степного города Сальска. В нём и высшее техническое образование получил, и семьёй обзавёлся. И, может быть, до сих пор, как говорится, жил-поживал бы да добра наживал, но когда единственная дочь Вера пошла в пятый класс, завязался у него служебный роман с молодой особой. Вскоре жена прознала об этом и поставила вопрос ребром: или развод, или переезд подальше от ненавистной искусительницы. Поскольку Валерий Николаевич очень любил дочку, то ради сохранения семьи согласился на второе. Сначала они обосновались в одном подсобном сельском хозяйстве где-то под Иркутском, но то ли у него, то ли у жены, имевшей экономическое образование, на новом месте с работой не заладилось, только Слуцкие перебрались вниз по течению величественной Лены аж на целую тысячу километров на север, в недавно образованный совхоз.
Это по времени совпало с переводом Анатолия Петровича в город на должность председателя районного объединения “Сельхозхимия”, но Валерий Николаевич, мужчина сорока с небольшим лет, ниже среднего роста, сухощавый, с тёмными волосами, со спокойным, исполненным мудрости глубоким взглядом карих глаз, хорошо ему запомнился, тем более, что из других главных специалистов Слуцкий с самого начала работы выделялся взвешенностью и глубокой трезвостью суждений, самостоятельностью решений, готовностью отвечать за неудачи — в общем и в частности, вполне обоснованно знал себе цену и в полной мере соответствовал занимаемой им технической должности.
Когда Анатолий Петрович остался с ним в кабинете один, то более внимательно, чем прежде, посмотрел в его умные глаза:
— Я слушаю вас, Валерий Николаевич!
— Спасибо! Предложение моё заключается в создании на постоянной основе механизированной бригады, состоящей из токаря, сварщика и слесаря высокого разряда, с целью механизации целого ряда трудоёмких процессов, к примеру, связанных с уборкой и обработкой капусты!
— Интересно! А за счёт чего?
— Изготовления за многие годы добровольного изобретательства сконструированных лично мной разнообразных машин, приспособлений, аппаратов, конвейеров и агрегатов!
— Даже так! Здорово! Только где же вы раньше-то были? Почему до сих пор ни в одной отрасли не внедрили свои изобретения?
— Потому что вашему предшественнику они оказались неинтересны!
— Понятно! Но осуждать его не будем! А лучше вы, Валерий Николаевич, объясните-ка мне подробно суть механизации уборки капусты, поскольку, должен сказать, что сегодня утром я сам задавался вопросом: каким же образом максимально ускорить рубку этой очень важной для совхоза в финансовом плане культуры? — говоря это, Анатолий Петрович имел в виду, что взятый в банке кредит под будущий урожай капусты надо будет уже этой осенью, чтобы избежать лишней выплаты, набежавшей за штрафные проценты, безотлагательно гасить!
— Охотно! — сказал главный инженер. — Из имеющихся у нас ленточных транспортёров и приёмного бункера с помощью сварки построим разделочный конвейер. Посадим по обе его стороны два десятка женщин с топориками, чтобы они двигающиеся по ленте кочаны капусты, очистив от листового аппарата, перекладывали на параллельную, с которой они и будут сыпаться в подвешенные на кронштейны мешки, который, в свою очередь, по мере их наполнения мужчины будут заменять на новые. А уже затаренные при помощи железной иглы и зашитые шпагатом мешки складировать под навесом. А капустный лист можно, опять же при помощи транспортёра, загружать на телегу, а лучше установить конвейер напротив силосной траншеи — и пусть он сразу закладывается на зиму в качестве высококаратинного корма для коров.
Непосредственно в поле капусту надо будет только срубать и загружать на самосвальный транспорт, безостановочно двигающийся по полю, тем самым как бы заставляющий ещё активней, с большей отдачей работать полеводов! А для того, чтобы уборку можно было продолжать и в самую дождливую погоду, необходимо построить из обыкновенного необрезного тёса, а можно даже и из горбыля ещё один сарай-навес непосредственно над нашим рукотворным конвейером! Это, конечно, тоже финансовые затраты, но такие небольшие, что вряд ли сильно скажутся на повышении себестоимости выращивания капусты. По скромным подсчётам, с внедрением моего изобретения производительность уборки капусты увеличится минимум в три раза! Но это только первый шаг, так сказать, на скорую руку. На следующий год, если получится, произвести планировку всех занятых под капустой пашен, то можно будет совершить и второй — запустить вот уже несколько лет подряд стоящие без дела, такие дорогостоящие уборочные комбайны!
— Ладно, мечтать не вредно! Но слово даю, что в случае успеха первого шага, второй обязательно сделаем! Только честно ответь: до уборочной успеешь претворить в жизнь своё изобретение?
— При условии срочного создания бригады и гарантированного финансирования всего объёма технических работ — в полной мере!
— Тогда готовь соответствующий приказ, но прежде чем принесёшь мне его на подпись, согласуй его с главным экономистом!
— Спасибо за понимание, Анатолий Петрович! Можно идти?
— Подожди! Я хочу с тобой обсудить ещё один важный вопрос! И, возможно, тут же принять по нему конкретное решение!
— Слушаю вас! — сказал Слуцкий и, было уже вставший, чтобы идти, снова сел, устремив на директора пытливый взгляд.
— Успех уборки до заморозков картофеля на девяносто процентов зависит от ритмичной работы комбайнов. На этой неделе мы должны в “Сельхозтехнике” получить по министерской разнарядке несколько новых. Я недавно их смотрел и убедился, что за последние десять с лишним лет они не претерпели хоть какого-нибудь усовершенствования, между тем некоторые агрегаты и узлы требуют усиления, которое, к счастью, возможно произвести даже в наших, не Бог весть каких мастерских.
— Анатолий Петрович! — вежливо, с живым интересом перебил директора главный инженер. — А спросить вас можно?
— Можно! Но в следующий раз прошу тебя набраться необходимого терпения и, прежде чем говорить самому, сначала выслушать до конца своего непосредственного начальника! Договорились?
— Конечно! И, пожалуйста, извините! Я поторопил события от искреннего удивления, что вы, по образованию строитель, а в сельскохозяйственной технике разбираетесь детально! Откуда это у вас?
— Вы что, с управляющим Беченчинского отделения сговорились? Сначала он был немало удивлён моими агрохимическими знаниями, теперь вот ты — техническими! Но можешь не отвечать! Дело в том, что я свою трудовую деятельность на постоянной основе начал сразу после окончания школы-десятилетки. В тот же год осенью семнадцатилетним пареньком на период уборки картофеля был назначен машинистом комбайна, понятно — устаревшей модели, довольно изношенного. Опыта работы на нём я совершенно не имел! Набираться его пришлось через ремонт агрегатов, который на наших полях, отвоеванных у вековой тайги, и значит, изобиловавших палками, сучьями и корягами, случался каждый день да через день! Но поскольку я по характеру — максималист, то мне страшно хотелось за каждую смену не только выполнить установленную плановым отделом норму копки, но и значительно перевыполнить её! Скажем, убрать картофеля с площади не полутора гектаров, а хотя бы с двух! Если поломка комбайна происходила в конце рабочего дня и была мне под силу, то я просил тракториста оставить его на ночь у моего дома. Не переодевшись, на скорую руку ужинал и в уже сгустившихся до непроглядности густых вечерних сумерках приступал к ремонту того или другого вышедшего из строя агрегата. За неимением электрической переноски для освещения использовал обыкновенную восковую свечку, вялое пламя которой от моего неосторожного движения или порыва ветра часто гасло, но я упрямо вновь и вновь чиркал спичками, зажигал её. Исправив поломку, с целью предотвращения выхода из строя другой детали я производил перетяжку всех гаек и болтов, при помощи которых к основной раме крепились механизмы, приводящие в движение агрегаты комбайна, смазывал солидолом цепи, в общем — работал, не считаясь с временем, до осознания, что по максимуму сделал всё, что знал, до чего смог дойти своими мозгами. Да, я сильно уставал, часто недосыпал, зато к концу уборочной досконально изучил комбайн, знал, как свои пять пальцев, все его слабые и сильные стороны! Это позволило на следующий год, проведя заранее в мастерских весь комплекс работ по усилению и регулировке наиболее часто выходивших из строя агрегатов, убирать в смену по три и даже четыре нормы! Короче, стал ходить в передовиках!.. На пороге уборочной этого года я и подумал, что было бы неплохо на базе наших мастерских организовать и провести недельные курсы по изучению эксплуатации и ремонту комбайнов не только для механиков отделений, но и для машинистов. Это настолько важно, что я готов был сам прочитать несколько лекций и даже провести два-три практических занятия. Что вы так снова удивлённо на меня смотрите? Думаете, где я возьму время или будет ли мне, директору, удобно принять на себя ещё и функции обыкновенного технического преподавателя? Пусть это вас совсем не волнует, ибо авторитет руководителя как раз формируется большей частью личным доверительным общением с рабочим людом!
— Коли так считаете, то я сегодня же подготовлю обстоятельный приказ и о создании ускоренных курсов механизации!
— Вот и добро!
И Анатолий Петрович уже хотел отпустить главного инженера, но почему-то вдруг задумался, словно что-то важное в разговоре упустил, но всё никак не мог вспомнить, что именно, и потому молчал. Наконец, глаза его вспыхнули, и он, как о деле давно решённом, твёрдо произнёс:
— Ты вот ещё хорошенько поломай голову над тем, как нам сразу же после окончания уборочной и постановки скота на зимнее содержание организовать при нашем управлении курсы трактористов. Чего мы будем и дальше молодых ребят весьма длительное время отрывать от семьи для учёбы в городской школе механизации, организованной на базе “Сельхозтехники”, платя при этом немалые деньги! В число опытных преподавателей по устройству и работе дизеля, как в случае с картофелеуборочными комбайнами, можешь смело включить и своего директора! Не улыбайся так скептически, словно я без дела шучу!.. А между тем, я говорю на самом полном серьёзе! И надеюсь, что в моих технических знаниях ты, уважаемый Валерий Николаевич, и в этот раз ни на йоту не разочаруешься. Одним словом, не подведу! Чтобы не быть голословным, расскажу тебе одну поучительную историю... Слушай... Лет двенадцать назад, совсем безусым парнем я после окончания школы механизации, тогда она действовала при совхозе “Ленский”, к своему неописуемому восторгу, получил колёсный трактор “Беларусь-80”. Был он старый, но его прежний хозяин, кстати, родной брат моей первой жены Владимир Никитин, невысокий, но коренастый, с крепкими руками, с рыжей чёлкой на светлом лбу, любитель задорных разговоров, но главное — прирождённый технарь, содержал его настолько ответственно, я бы даже сказал, с любовью, что стальной конь хоть порой и хромал то на одну, то на другую ногу, но борозды не портил... Жизнь моя так сложилась, что я женился рано и к тому времени уже был отцом сынишки-голопуза! Не без профсоюзной помощи, о чём говорю прямо, получил более просторную квартиру аж в целых двадцать пять квадратных метров! По сравнению с предыдущей однокомнатной, где с трудом вмещались обеденный стол и раскладной диван, она казалась царскими палатами! Конечно, от свалившегося на мою молодую семью счастья я был на седьмом небе! Но так называемая квартира оказалась в прямом смысле без окон и дверей, внутри совершенно не отделана. Ждать, когда совхоз удосужится ликвидировать недоделки, можно было и месяц, и год, а переехать в новое жильё очень уж хотелось! В результате всего этого я по собственной воле оказался в сильной финансовой нужде, из которой надо было как можно скорее выбираться, чтобы начать жить на радость семье и в своё полное отцовское удовольствие! Вот я и решил с целью заработать как можно больше рублей делать в день на вывозке дров с лесной деляны, согласно разнарядке, не два рейса, а четыре, а если удастся, то и пять! Себе в грузчики взял молодого, как и я сам, парня Семёна Красноштанова, эвенка, высокого, широкоплечего, с длинными руками, напоминавшими крабовые клешни, не то чтобы жадного до работы, но очень исполнительного! А командовать я уже в то время был горазд, и, может быть, мог бы и всем гаражом заведовать, да, как говорится, бодливой корове Бог рогов не дал... Ну, да ладно, пошли дальше... Поначалу всё шло хорошо: трактор исправно работал, установленный мной самому себе план успешно выполнялся. Но однажды, уже ближе к позднему вечеру, возвращаясь из леса с прицепной телегой, доверху груженной дровами, на затяжном подъёме температура в двигателе резко пошла вверх! Потом из горловины радиатора вместе с пробкой и паром вылетела разогретая до кипятка вода охлаждения! Я со всей силы нажал на тормоза, ибо смог мгновенно оценить печально сложившуюся обстановку, которая требовала немедленно заглушить двигатель. Что я и сделал и тяжело вздохнул, но переживай, не переживай, а факт перегрева двигателя был очевиден... “Ладно, — подумал я, — при помощи паяльной лампы, которую зимой на всякий пожарный случай возил с собой, растоплю снега, полученную таким способом в нужном объёме воду в радиатор залью, но вот вопрос: не заклинило ли напрочь дизель!” Чтобы ответить на него, я нехотя вылез из тёплой кабины на мороз. Он с наступлением поздних сумерек только усилился, то и дело в таёжной, вязкой, как трясина, от сильной стужи тишине раздавался хлёсткий треск, очень похожий на винтовочные выстрелы, — это лопались у деревьев волокна... Перемороженный, отчего ставший мелким, словно пыль, снег, хотя и укатанный, под ногами глухо хрустел, как разросшийся капустный лист. Натянув поглубже на голову шапку-ушанку, я с опаской откинул пошитый из плотной парусины и утеплённый технической ватой замасленный капот и рукой осторожно за маховик “пускача” решил провернуть поршни в цилиндрах. К моей неописуемой радости, они тяжело, но сдвинулись!..
— Семён! — крикнул я, — Давай скорей набирай в вёдра из-под солярки побольше снега, а я тем временем лампу разожгу!
— Разве сможем ехать?! — радостно спросил он.
— Думаю, да! Только пошевеливайся!
Где-то через час я после разгрузки дров загнал трактор в свой бокс, но перед тем, как пойти домой отдыхать, да и есть страшно хотелось, ведь уже больше шести часов маковой росинки во рту не было, решил, чтобы лишний раз не тревожиться, проверить верность предположения, всю дорогу не дававшего мне покоя. Я думал, что во время перегрева двигателя уплотнительные резиновые кольца могли потерять свою эластичность, тугость, и вода, просачиваясь между ними и гильзами, пошла в картер! Затаив дыхание, вынул мерочный щуп — и ахнул!.. Ибо он показывал аж два уровня!.. Я тотчас отвернул спускную заглушку, и вода, поскольку она тяжелее масла, упругой струёй хлынула на цементный пол! Всё это, к ужасу моему, означало, что запланированная на завтра недельная командировка в Жербу для закладки речного льда в подвалы, в которых на летнике доярки с помощью скотников обычно охлаждали перед отправкой по реке в город на переработку в сметану парное молоко, на грани срыва! А значит, мне предстояло и самому опозориться перед старшими коллегами, и страшно подвести отца, тогда возглавлявшего отделение совхоза! Этого допустить я, ну хоть убей, не мог! Но одно дело — сохранение чести, какой-никакой, но репутации, а совсем другое, образно говоря, выйти из воды и не замочить ног! Выход был один: за ночь успеть к утренней разнарядке перебрать весь двигатель, заменить уплотнительные кольца, которые ещё надо было где-то достать! Я вспомнил: мой природный технарь, дорогой родственник Владимир столько всяких запасных частей по случаю натаскал домой, что их вполне хватило бы на сборку целого трактора! Тотчас побежал к нему, он ещё вовсю бодрствовал, поэтому, поняв меня с полуслова, не только одолжил мне нужный позарез комплект уплотнительных колец, но ещё и вызвался помочь с ремонтом! Семёна, ничего не смыслившего в технике, я отпустил домой, а мы с Владимиром, всего за десять часов напряжённого труда, словно каким-то чудом, справились с таким большим объёмом работ, на который обычно по всем нормам выделялось от пяти до десяти дней, и не в гаражных условиях, а в цеховых, оборудованных всеми необходимыми приспособлениями, агрегатами, намного облегчающими и ускоряющими капитальный ремонт... Таким образом, каждая гайка, каждый болт, каждая деталь, от поддона до головки блока дизеля прошла через мои руки. Мной вкрученные, отрегулированные, они для меня стали той практической школой, которая только и даёт истинные технические навыки, глубокие знания, без которых в наших северных, страх каких суровых условиях, случись что неладное с трактором во время дальнего рейса на сильном морозе, запросто от тоски лютой и горькой безысходности, как миленький, волком завоешь! Конечно, своё слово сказали и те знания устройства трактора в целом, которые я получил в школе механизации. Но в некотором роде, повторяю, только о том деле, которое от начала до конца, пусть и с доброй помощью, ты совершил сам, имеешь все основания сказать, что знаешь его, как свои пять пальцев!
— Да вы, Анатолий Петрович, как говорится, успели в самом деле и огонь, и воду пройти! — сказал главный инженер, едва директор умолк. — С этим можно только поздравить! И больше не удивляться, откуда же у вас столько заразительной энергии, целеустремлённости в достижении всё новых и новых целей, которые, кстати, вы сами перед собой ставите!
— Хорошо, что ты это правильно понимаешь, а не уподобляешься небезызвестным тебе, занимающим ответственные должности, коллегам, которым, увы, в самом деле — тамбовский волк товарищ! — и, немного помолчав, Анатолий Петрович заключил: — И всё же Господь им судья! Ну, а мы с тобой сегодня хорошо поговорили и главное — не без толку! Можем и дальше с чистой совестью стремиться к полному достижению всего намеченного, значимость которого ясно видим и чётко понимаем!
Однако вечером, за ужином Анатолий Петрович спросил Марию:
— Ну, как тебе новый главный агроном?
— Это Виктория Николаевна?
— Ага!
— Да она с самого начала, как я только приступила в отделе к исполнению своих обязанностей, ко мне отнеслась доброжелательно! Очень хорошо отзывалась о твоём отце, мол, он пользовался большим уважением у рабочих, можно сказать, они за него всегда стояли горой!
— Интересно! Интересно! Ну, а что же она говорит обо мне?
Сегодня, когда вернулась с планёрки, сказала, что ты представляешь собой спрессованный сгусток огромной волевой энергии, которая буквально волнами исходит от твоей быстрой речи, твоих резких движений рук с такой силой, что невольно душой заражаешься действием на выполнение строго поставленных перед подчинёнными производственных задач...
— И ты с ней согласна?
— Более чем!.. И солнечно горжусь тобой! Мне прежде казалось, что я от природы очень энергичная, в состоянии увлекать за собой других, не зря же в институте была комсоргом. Но встреча с тобой меня словно с головой накрыла огромными волнами целеустремлённости в достижении своей сокровенной мечты, жаждой браться за порученное дело со всей душой с обязательным доведением его до полного конца, и я поняла, что в трудные минуты жизни надо пример стойкости брать с тебя!
— Спасибо, дорогая, за тёплые слова! И за ужин спасибо, я очень вкусно поел! Перед сном немного погуляю по улице. Хочу в глубоком одиночестве, как не раз бывало, попытаться найти ответы на все вопросы, что поставила передо мной уборочная кампания!
Но с жадностью вдохнув свежего, прохладного, немного влажного воздуха, едва колышимого свежим речным ветерком, Анатолий Петрович, в первую очередь, не без тихой грусти подумал: “Интересно, сколько же пройдёт времени от гордости жены за мужа до самой настоящей, заветно жертвенной любви ко мне? Месяц, полгода, год? А может быть, она так никогда и не сможет полюбить меня по-настоящему, хотя бы уже потому, что слишком любит себя?.. Впрочем, разве это так важно сейчас мне, считающему, что главное — любить самому, это важнее, чем быть любимым!.. Скорей бы родила ребёнка, ведь без него семья, увы, как не до конца убранное урожайное поле — уже почти без прошлого, но ещё и, как ни смотри, и без будущего, в любом случае — неполная...”
А на тёмно-синем августовском небосводе бесчисленные, ярко горевшие звёзды, словно краснобокие яблоки в саду, за лето созрели настолько, что казались прозрачно золотыми. Но от этого они не стали менее загадочными! Как прежде, словно магнит огромной силы, манили и манили к себе взгляд, притягивали душу, как будто в самом деле могли каким-то чудесным образом в полном объёме предсказать не только завтрашний день, но и всю жизнь наперёд, до конца! А надо ли? Скорей всего — нет! Ведь если бы ты заранее знал всё о себе и людях, окружающих тебя, жизнь потеряла бы тот любознательный интерес, который и заставляет людей, надеясь на лучшее, жить каждый день если не как последний, то на полном пределе своих физических и духовных сил!
29
Райкомом партии было принято решение о начале уборки картофеля в совхозах с первого сентября. Однако первая же пробная копка показала, что клубни в полной мере нальются на неделю, а то и полторы раньше. Анатолий Петрович понимал, что, поскольку кредит взят под капусту, необходимо как можно дольше тянуть с рубкой этой культуры. А чтобы она всё же не ушла под снег, как в некоторых хозяйствах района в прошлом уже не раз бывало, хорошо бы иметь возможность всеми силами совхоза враз навалиться на её трудоёмкую уборку Это значило, что прежде во что бы то ни стало необходимо выкопать картофель на всей четырёхсотгектарной площади... Поэтому на расширенной планёрке-совещании с приглашением не только управляющих отделений, но и руководителей всех полеводческих бригад, по директорскому указанию план уборочной кампании был тесно увязан с таким расчётом, чтобы уже к двадцать пятому августа все подразделения совхоза были готовы без какой-либо раскачки приступить к копке картофеля в ударном темпе!
Когда Анатолий Петрович после заключительного выступления, в котором призвал руководителей подразделений отнестись в высшей мере ответственно к подготовке уборочной, не упустить ни одной мелочи, ибо она в условиях Крайнего Севера, способного преподносить печальные сюрпризы в виде затяжных, обложных дождей или, того хуже, неожиданных заморозков, может вырасти в неразрешимую проблему, вдруг прорезался нагловатый голос хитрого, проницательного Бахтина:
— Я спросить хочу! Можно?
Анатолий Петрович, заранее зная, что ничего доброго главный зоотехник специально не скажет, а вот внести смятение в души руководителей среднего звена может запросто, тем не менее, даже не взглянув в его сторону, спокойно, даже буднично произнёс:
— Конечно! Только по существу рассматриваемого вопроса!
Спасибо! Будьте добры, ответьте прямо, уж не собираетесь ли вы в нарушение распоряжения райкома и в самом деле начать копку картофеля раньше строго установленного срока? И если это так, то не скажете, какими рабочими силами думаете начать уборочную кампанию, ведь согласно постановления райисполкома выделить в помощь совхозным рабочим учащихся городских профессиональных технических училищ и организаций вступит в силу не раньше первого сентября?
— Хотя к рассматриваемым сегодня вопросам, — хладнокровно ответил Анатолий Петрович, — ни вы лично, ни возглавляемая вами зоотехническая служба никакого отношения не имеет и иметь не может, я всё-таки отвечу на них так, как считаю необходимым. Во-первых, хороший руководитель не тот, кто сломя голову бросается выполнять спущенное сверху распоряжение, а тот, кто исключительно в интересах дела не боится брать на себя ответственность! Да и, в конце концов, не зря же в народе укрепилась выражение, что победителей не судят! Во-вторых, никакие учащиеся со стороны не потребовались бы, если своевременно были бы пущены в работу, а не стояли под открытым небом, ржавея и разворовываясь по частям, дорогостоящие капустные комбайны!
— И всё-таки! — никак не унимался самодовольный Бахтин. — Я понял, что уборку картофеля придётся начать своими силами! Так?
— На ваш вопрос, уважаемый Семён Викторович, — чувствуя, что душа начинает нервно закипать, сказал Анатолий Петрович, — я отвечу самым что ни на есть простым, но верным вопросом: а что в этом плохого?
— Ну, понимаете, каждый работник совхоза должен делать своё дело! К примеру, слесарь — ремонтировать технику, а не таскать мешки...
— В таком случае, пожалуйста, потрудитесь объяснить, почему учащиеся из города должны не постигать азы полюбившейся им профессии, а работать на уборке картофеля или рубке капусты?
— На свой вопрос вам, Анатолий Петрович, лучше попытаться получить ответ у первого секретаря райкома партии! — резко, с нескрываемым чувством неприязни произнёс Бахтин.
— Ошибаетесь! Ох, как вы ошибаетесь! Поскольку заработную плату за производство сельскохозяйственной продукции исправно получаем мы все, здесь сидящие, — и только! Послушал я вас — и тотчас вспомнил так называемых руководителей, которые дешёвым разглагольствованием пытаются заработать хоть какой-нибудь авторитет среди своих коллег. Недавно о таких товарищах, извините, которые мне совсем не товарищи, я, вспомнив юность, написал стихотворение “Болтуны”. Думаю, для всех присутствующих будет весьма полезно его внимательно послушать.
И Анатолий Петрович, повернувшись к окну, за которым хорошо виднелся большой частный огород с разросшейся буйно картофельной ботвой, правда, уже тёмно-зелёной, даже начавшей желтеть, что свидетельствовало о начале увядания, чеканя каждое слово, словно с клубной сцены, начал повышенным голосом читать:
Едва он закончил читать стихи, как Бахтин тотчас обиженно в суматошном крике чуть ли не до небес вихрем взвился:
— Вы сейчас нанесли мне жестокое оскорбление! Я буду жаловаться!
Сколько угодно — это ваше право! — совершено спокойным, твёрдым голосом победителя сказал Анатолий Петрович. — Тем более, надо ещё разобраться, на что у главного зоотехника уходит больше рабочего времени: на работу или на писание всяких доносов! И не смотрите на меня так удивлённо! Повторяю: доносов! И подписание более чем сомнительных договоров, о которых мне прекрасно известно! И я обязательно во всём разберусь! Ну, а пока не забудьте с завтрашнего дня немедленно приступить к выполнению приказа о комиссионной приёмке во всех отделениях заскирдованного сена! А то заготовители кормов из-за вашей, пока скажу так, нерасторопности не успеют вовремя прийти к полеводам на помощь!.. — И, быстро пробежав пытливым взглядом по напрягшимся лицам участвующих в совещании специалистов и управляющих, деловито спросил: — Ещё у кого-нибудь конкретные вопросы есть?
— Да какие могут быть вопросы! — сказал председатель профкома Авдеев. — Чай, не первый год будем убирать выращенный урожай!
— В таком случае, совещание объявляю закрытым!
Через два дня Анатолий Петрович, верный известной народной поговорке: “Доверяй да проверяй!..”, с целью ознакомления, как идёт на местах подготовка к уборочной, начал, где на моторке, где на “уазике”, управляемом Петром, объезжать все отделения — от самого ближнего Наторского до самого дальнего Беченчинского. Но везде, к сожалению, должен был снова и снова убеждаться, что одно дело — принять до мелочей рассмотренный производственный план, и совсем другое — успешно претворять его в жизнь. Если в каком-то звене не хватало денег, то в другом — запасных частей, а где-то просто механикам и бригадирам не хватало глубокого знания порученного дела. Одни проблемы Анатолию Петровичу удавалось успешно решить на месте, в отделении, другие — строгим озадачиванием по телефону главных специалистов управления совхоза срочными решениями неожиданно возникших вопросов, а вот для полного снятия технических проблем, порой самых сложных, требовалось срочно мчаться по тряскому, пыльному гравийному шоссе в районный центр, где чаще всего приходилось заезжать в “Сельхозтехнику”.
Она находилась сразу за каменным, высоким забором, по соседству с успевшей всего за год стать родной Анатолию Петровичу “Сельхозхимией”, но не в специально построенных, а приспособленных под ремонтные мастерские, гаражи и склады старых, огромных и тёплых помещениях, в которых во времена строительства производственных мощностей алмазной промышленности в городе Мирном хранились завезённые в летнюю навигацию по Лене все необходимые строительные материалы, запасные части и механизмы. Пристроили только из щелевых бетонных блоков к торцу одного новоявленного гаража двухэтажную контору управления с окнами, выходившими на улицу Транспортную, за которой текла красавица Лена. Директором с самого создания организации вот уже на протяжении десяти лет бессменно работал Наумов Пётр Иванович, мужчина сорока лет, среднего роста, с начальственным животиком, при этом с сухощавым славянским лицом, на котором выделялись своей природной мудростью вдумчивые сине-голубые глаза, а тонкие губы говорили о сильном, волевом характере. Пётр Иванович заслуженно пользовался авторитетом как у совхозного директорского корпуса, так и у районного партийного начальства, ибо к порученному делу, к нуждам хозяйств и обслуживающих предприятий относился с пониманием и душой. Именно поэтому неоднократно выдвигался на должность заместителя начальника управления сельского хозяйства по механизации, но каждый раз вежливо отказывался, аргументируя своё решение тем, что он до мозга костей практикующий инженер. И действительно, мог, образно говоря, с закрытыми глазами не только умело и быстро собрать двигатель, но и отладить его на выдачу максимальной мощности, при этом ещё и расходуя минимум горючего!
Кабинет, который он занимал, был строго прямоугольной формы, небольшой; в нем смогли разместиться лишь длинный стол для совещаний да примыкающий к нему рабочий, на котором стояло несколько телефонов и аппарат внутренней громкой связи. Стены были аккуратно обшиты древесно-стружечными плитами, замешанными на смоле и покрытыми в несколько слоев весело переливающейся в свете олифой. С невысокого белёного потолка свисала обычная трёхрожковая люстра с закрытыми, матовыми стеклянными плафонами. Вдоль правой и левой стен стояли в длинный ряд стулья с обтянутыми дерматином сиденьями.
Можно было сказать, что с первого дня знакомства между Анатолием Петрович и Наумовым сложились устойчивые, не то чтобы дружеские, но вполне доверительные отношения, позволяющие многие производственные вопросы решать по-деловому, чётко и быстро, а главное — грамотно! И в тот подготовительный период к уборочной, едва Анатолий Петрович зашёл в кабинет к управляющему “Сельхозтехники” с целью выпросить сверх лимита, установленного министерством, дефицитных запчастей для картофелеуборочных комбайнов и сварочных электродов, между ними с первых слов завязался обстоятельный, доверительный разговор, в ходе которого Наумов произнёс:
— Слышал, что ты решил механизировать обработку капустных кочанов, смонтировав для этого из ленточных транспортёров целую конвейерную линию! Это замечательно! Как и то, что для уборки картофеля закупил у меня целых десять комбайнов. Но с этим добрым делом встаёт и серьёзный вопрос: “А как будешь управляться с сортировкой клубней, которые только в одном центральном отделении хлынут потоком сразу от пяти комбайнов и трёх навесных копалок?”
— Имеющимися сортировками!
— Хорошо! Только, если ты не знаешь, то я тебе точно скажу, что их производительных мощностей хватит на безостановочную работу в поле всего двух, максимум — трёх комбайнов!
— Если это действительно так, то что же ты предлагаешь?
— Я ещё три года назад завёз из Якутска самый настоящий сортировочный комплекс мощностью в сто тонн за смену! Этого с лихвой хватит для уборки картофеля одновременно с площади двадцати гектаров! Но ни один из директоров, которым я предлагал приобрести этого гиганта, на покупку его не согласился, — чудаки, да и только!
— А может, просто твой чудо-комплекс совхозам не по карману?!
— Да, ничего не скажешь, стоит он прилично! Но ведь и отдача от него огромная! У тебя, Анатолий Петрович, в районе самые большие картофельные площади. Хорошо зная твой характер, уверен, что ты их ещё больше увеличишь. Так покупай, слово даю, не пожалеешь! Или я хоть когда-нибудь советовал тебе не по делу, не по совести, без перспективы?..
— Нет! Но твоё предложение настолько неожиданно, что было бы хорошо экономически все плюсы и минусы просчитать!
— Считай! Только моргнуть глазам не успеешь, как уборочная кампания ко двору твоего совхоза на горячих вороных подскачет!..
— Это точно!
— В таком случае...
— В таком случае, беру сосватанный тобой мне комплекс! Но на двух непременных условиях! Первое — это в разумную рассрочку! Второе — ты к началу уборки картофеля своими силами смонтируешь комплекс непосредственно рядом с хранилищами, чтобы можно было ещё и полностью механизировать засыпку всего семенного материала!
— Согласен! Да как поступить иначе, если я ещё и денег на монтаже, да и перевозке деталей сортировки заработаю!
— Вот и хорошо! Вот с этим я тебя и поздравляю!
Анатолий Петрович снова на директорском “уазике”, чей спидометр за последнее время намотал не одну тысячу километров, понёсся в обратную сторону, но не прямо домой. Несмотря на то, что уже вечерело, решил ещё заехать по дороге в Батамайское отделение, чтобы собственными глазами убедиться, оправдался ли его риск: он в самом начале директорства под свою ответственность, письменно закреплённую, взял из местной колонии на должность управляющего молодого уроженца заполярного морского порта “Черский”, выпускника заочного зоотехнического факультета Якутского университета, осуждённого на три года за участие в коллективной драке со смертельным исходом, Геннадия Семёновича Корякина, тридцатилетнего, сухощавого, ниже среднего роста, с симпатичным, открытым лицом, со смешанными пополам русской и якутской кровью. На совещании по подготовке к уборочной кампании то ли потому, что от природы был немногословен, то ли оттого, что продолжал слишком стесняться своей судимости, он не проронил не слова, но, одним из последних выходя из кабинета, посмотрел уверенно в глаза директору, как бы говоря, что не переживайте, я вас не подведу!
Батамайское отделение отличалось от других, в первую очередь, высокими надоями коровьего стада, насчитывавшего двести пятьдесят голов, и такой природной полевой сложностью, как невозможность применять на уборке картофеля комбайны из-за пашни, сильно засорённой речным галечником, приносимым в каждое весеннее наводнение вместе с огромными льдинами. Поэтому вынужденно приходилось обходиться на уборке картофеля одними прицепными копалками, что было очень экономически затратно, трудоёмко, ибо требовало за каждым агрегатом закреплять до пятидесяти рабочих для собирания клубней в мешки, и ещё бригаду грузчиков в количестве десяти человек, которые в конце рабочего дня до ночи со всего убранного поля стаскивали и грузили в тракторные телеги мешки, предварительно накрепко завязав их шпагатом.
Анатолия Петровича молодой управляющий встретил, как и договаривались по телефону, у сельского клуба, ещё в первые послевоенные годы рубленного в лапу из сосновых, кондовых брёвен. В этом году его временно разделили деревянной тесовой перегородкой на две половины — женскую и мужскую. Они были скреплены друг с другом в ряды при помощи стульев со спинками и тесно заставлены железными двухъярусными кроватями. В старом помещении остро пахло древесной смолой и сухим сеном, набитым в матрасы и наволочки. Была полностью готова к приёму городской рабочей силы и столовая, представляющая собой крытый тёсом и рубероидом высокий навес, под которым в два длинных ряда стояли сколоченные из строганых досок длинные столы и лавки. Для приготовления пищи у воинской части, охраняющей заключённых в колонии, находившейся в сосновом лесу на окраине районного центра, были взяты в аренду походные, на резиновом ходу, вместительные котлы. Под тесовым навесом, защищённым от частых осенних дождей рубероидом, проложенным в несколько слоёв, стояли ровно в ряд и полностью отремонтированные копалки, очищенные от ржавчины, с приводными цепями, жирно отливающими солидолом в электрическом свете, падающем от фонарей-прожекторов, закреплённых на столбах по всему периметру технической бетонной площадки.
Подготовительными работами, проведёнными в полном объёме для успешной уборки картофеля, Анатолий Петрович остался доволен, но ему ещё очень хотелось посмотреть и капусту, своими глазами убедиться, что и здесь она уродилась на славу, однако темень сгустилась настолько, что в двух шагах ничего не было видно, и он не без тревоги спросил:
— Геннадий Семёнович, а как, по-вашему, наливаются вилки?
— А куда они, родные, денутся? Полным ходом! Да и разве иначе может быть, когда сильных лесных пожаров в этом году не было, солнечного света хватало, полив до сей поры производим два раза в неделю, а вчера еще раз капусту подкормили калийными удобрениями!
“А управляющий-то в самом деле толковый! В самом деле было бы хорошо, если бы он и после окончания невольного срока остался работать в совхозе, набрался бы опыта и, глядишь, через год-два лучшей замены, чем он, Бахтину не нашлось бы! А то ведь может запросто получиться так, что райком снова, когда я о дальнейшей работе его поставлю вопрос ребром, образно говоря, шило в мешке, а не грамотного, порядочного человека на должность главного зоотехника предложит, и никуда не денешься — согласишься со спущенной сверху, как по разнарядке, аховой кандидатурой...” — подумал Анатолий Петрович, но вслух заинтересованно спросил Геннадия Семёновича:
— Ты ходатайствовал передо мной о получении директорского согласия на вызов к себе семьи с Крайнего Севера. И что — вызвал?!
— Конечно, сразу, как вы на это дали добро! И жена с дочкой уже прилетели. Алёна, так зовут супругу, ужин приготовила, ждёт вас в гости!
— Подкрепить силы, да после тяжёлого, затянувшегося рабочего дня было бы и в самом деле совсем не лишним! Но, как сам понимаешь, время больно уж позднее! А надо ещё до дома не менее часа ехать. Не обижайся — зайду как-нибудь в другой раз. А в этот передавай своей распрекрасной Алёне от меня самое искреннее поздравление с прибытием на нашу ленскую землю! — тепло сказал на прощанье, крепко пожимая руку управляющему, Анатолий Петрович.
Едва он сел в машину, как Пётр спросил:
— Поедем в объезд или напрямик — в подъём?
— Ну, зачем время, которого и так до наступающей ночи — кот наплакал! — осталось, без толку терять? Конечно, напрямик!
— Я так же подумал!
Пётр, включив передний мост, уверенно вывел “уазик” на двухкилометровую дорогу с глубокими песчаными колеями, ведущую по крутому, лобастому склону на самый верх сопки, где проходила соединяющая Ленск с Нюей за многие годы езженая-переезженная по производственной и личной надобности гравийная трасса. Фары, включённые на дальний свет, выхватывали из кромешной темноты лишь стоящие вдоль обочин вековые, меднокорые, с хвойными, густыми кронами сосны да редкие можжевеловые кусты. Но Анатолий Петрович знал, что вокруг на сотни километров простирается труднопроходимая тайга со стелющимся сплошным ковром сочным оленьим серым мхом, из которого вот-вот должны начать выглядывать белые грибы, но с коричнево-чёрными шляпками. Собирать их было одно удовольствие. Только вряд ли этой осенью из-за работы, которой, как всегда, не в продых, удастся выкроить хотя бы полдня, чтобы вдоволь порадовать грибную душу.
“А всё-таки, как здорово провели бы мы с Марией ближайшее воскресенье! — стал думать Анатолий Петрович. — С утра пораньше, когда ещё на нижних ветках деревьев белёсый, густой туман, как клочья медицинской стерильной ваты, висит повсюду в лесу на густых, тянущихся вверх ветках, а солнечный золотистые свет, радужно озаряя острые, как пики, верхушки, пятнает хвойные тропинки, вьющиеся между могучими стволами, где-нибудь на полянке, поросшей брусничником, устроили бы привал, сложили бы у корневища огромной разлапистой лиственницы рюкзаки с продуктами и с одними ведрами, налегке, лишь вооружившись острыми ножами, побрели бы по бору, вглядываясь и вглядываясь в мох, один за другим находя и срезая любимые белые грибы, от одного прикосновения к которым на душе светлеет, да настолько, что хочется негромко, пусть про себя, но всласть петь.
К обеду, немного притомившись, но с верхом наполнив ведра лесным даром, вернулись бы на полянку, где я из сухого хвороста быстро развёл бы из-за безветрия ровно горящий, но от этого не менее языкастый костёр, вспыхнувший жарким вертлявым пламенем, словно исполняющий какую-то языческую пляску древних якутов; вскипятил бы воду, а Мария на взятом с собой куске материи разложила бы продукты, и мы с огромным удовольствием на чистом, как стерильные бинты, пропитанном терпким запахом хвои, прохладном воздухе подкрепили бы силы бутербродами, запивая их горячим чаем. Красота, да и только!
Потом дражайшая супруга, уперевшись спиной о могучий ствол, вытянула бы свои стройные, натруженные ноги, а я, удобно, как на подушку, положив на них голову, разлёгся бы и, блаженно чувствуя, как Мария то нежно гладит меня по волосам, то игриво накручивает их на палец, смотрел бы и смотрел в высокое, синее небо. К этому времени солнце перевалило бы через свой экватор, прогрев воздух настолько, что его можно было вдыхать всей грудью до лёгкого головокружения от чистейшего озона. Он оказывал бы на душу успокаивающее действие, и мысли, словно перистые облака в вышине, снизу позолоченные золотистыми лучами, поплыли бы ровно, как будто в жизни нет ни тревожных забот, ни горестных печалей... А где-то в глубине чащи щедрая кукушка, усевшись на самый высокий сук, наобещала бы целый короб счастливых лет жизни. И хоть я понимал бы, что она безответственно напропалую врёт, всё равно мне было бы ох, как приятно...”
— Анатолий Петрович! — вдруг почему-то неожиданно как-то уж очень тоскливо раздался голос Петра. — Пока вы были погружены в свои размышления, мы с вами уже почти и приехали!
— Да?! Но это же хорошо!
— Согласен! Только с такой, можно сказать, круглосуточной работой жена меня скоро точно из дома выгонит или на развод подаст!
— Что так?!
— А подумайте сами: на кой ляд я ей нужен, если вот уже неделю, причём каждый день приезжаю домой за полночь, когда она уже давным-давно без задних ног спит, а уезжаю на работу, когда, сколь гляди не гляди — даже признаков её пробуждения не видно!
— Уж не хочешь ли ты, уважаемый товарищ, откровенно признаться, что свои супружеские обязанности не выполняешь в полной мере?! — в меру шутливо спросил водителя Анатолий Петрович.
Но тот на полном серьёзе воскликнул:
— Вот-вот! Но я был бы рад, но — когда?!
— Ох, и не говори... У меня, честно говоря, такая же история: в последнее время только чувствую тепло, исходящее от тела жены, да слышу её сладкое сонное дыхание. Но ведь тот бешеный рабочий ритм, который я задал нам обоим, временный! И продиктован исключительно заботой о нуждах рабочих, государства, наконец! И потом, уверен, что наши дорогие женщины, если даже нас не поймут, то в обязательном порядке простят — не глупые же...
— Анатолий Петрович, как порой говорят между собой, да и нам, молодым, наши поселковые старики, от времени словно обросшие, как вековые пни густым, лохматым мхом, прозорливой мудростью, ваши справедливые слова — Богу бы прямо в уши!..
30
Больше недели ушло на рабочий объезд всех пяти отделений совхоза, готовящихся к уборочной. За это тяжёлое время, когда в сутки удавалось отдохнуть во сне не больше пяти часов и порой оставаться без обеда, Анатолий Петрович сильно спал лицом, скулы обострились, живот втянулся, и он стал походить на себя — студента-заочника после сдачи полуторамесячной сессии за десять, максимум, двенадцать дней! Но его синие глаза, ставшие ещё больше, от сознания на совесть выполненного намеченного плана удовлетворённо светились тем светом, когда жизнь кажется прекрасной, а о неминуемой смерти совсем не думается даже в самые тягостные минуты. Ведь бешеный рабочий ритм оказался оправданным, и точно двадцать четвертого августа, как и было условлено на совещании, управляющие по телефону доложили, что подготовка к уборочной в полном объёме завершена. Лишь в одном отделении, самом ближнем после центрального, том самом, что находилось за величественной Леной, — Наторинском — из-за внезапного выхода из строя двигателя единственной в совхозе самоходной баржи необходимое для проведения уборочных работ количество горючесмазочных материалов, как в ответ на строгое замечание пообещал управляющий, закончат силами “Сельхозтехники” завозить только сегодня.
Но Анатолия Петровича это хотя и расстраивало, но не пугало, ибо он был уверен, что упущенный день наторинцы быстро наверстают. Живя на протяжении многих веков по нескольку месяцев в году — и в наводнение, и в ледостав — оторванно, как на острове, от всего мира, они привыкли бытовые и производственные проблемы разрешать всем коллективом, дружно, с полной самоотдачей не только рабочих, но и приходивших на помощь их подросших детей. Поэтому Анатолий Петрович не без основания спокойно подумал: “А какой будет день — двадцать шестого?” — и, быстро посмотрев на настольный, перекидной календарь, прочитал: пятница! Это значило, что если даже немного позже, чем строго намечалось, он прикажет начать уборку картофеля, хотя бы в одном — центральном отделении, то его точно до понедельника — целых три дня! — никто из райисполкомовских чиновников или управления сельского хозяйства сурово не одёрнет, грубо не попытается поставить на место, заставляя придерживаться спущенных сверху, как с потолка, сроков уборочной кампании. А тем временем производственный маховик уборочной удастся раскрутить настолько, что его остановить не решится даже первый секретарь райкома!
“Ну, не здорово ли? Здорово!” — про себя воскликнул Анатолий Петрович. Его душу охватила радость, которой тотчас захотелось поделиться с любимым человеком, и он немедля направился в кабинет растениеводства. Проходя через приёмную, весело подмигнул секретарше, от чего она, смутившись, опустила подкрашенные чёрной тушью глаза и ниже склонилась над печатной машинкой. В коридоре приветливо поздоровался с главным инженером, направлявшимся в экономический отдел с какими-то важными бумагами текстов, расчётов и графиков. Однако когда, словно весенний, свежий ветер, распахнул дверь с табличкой “Главный агроном”, вынужден был встать, как вкопанный, ибо увидел перед собой сидящего, как ни в чем не бывало, на стуле с мягкой спинкой между столами жены и Виктории Николаевны Хохлова, одетого поверх светлой рубашки в строгий чёрный костюм, к которому был тщательно подобран свободно повязанный, тёмный в белую полоску шёлковый галстук. В таком одеянии он походил на какого-то великосветского щёголя, срочно приехавшего по приглашению на очень важный для себя праздник, а не в качестве представителя управления в рабочую командировку Оценивающе оглядев своего бывшего подчинённого, Анатолий Петрович, конечно, напрочь забыв о причине своего появления у агрономов, подчёркнуто не поздоровался с Хохловым первым, что не делало ему чести, и, понимая это, он, недовольный собой, порывисто вошёл в кабинет с многозначительным вопросом:
— А что тут у нас главный агроном района делает?
— Так я ведь к вам не в первый раз приезжаю! — немного смутившись, как можно важней ответил Хохлов, автоматически пригладив русые волосы, аккуратно зачёсанные набок. — Да что-то всё никак вас застать в кабинете не могу, говорят, вы с утра до ночи по отделениям мотаетесь! А цель моей командировки состоит в том, чтобы окончательно определиться с урожайностью капусты в совхозе, поскольку в других хозяйствах района виды на него, честно говоря, неважные.
— Что так? Вовремя не пропололи, не полили, как надо, по норме не подкормили необходимыми минеральными удобрениями?
— А я-то откуда знать могу!
— Согласен!.. И вопрос свой я снимаю! Но задам другой: “Чего следует ожидать от выполнения тобой задания руководства?”
— Думаю, пересмотра разнарядки поставок!
— А как же в таком случае быть с договорами, ведь для того они и заключаются, чтобы выполняться, ибо за ними живые люди стоят?!
— Правильно вопрос ставите! Но высокопоставленным отцам района, как говорится, своя рубашка ближе к телу. Исходя из этого, они думают, в первую очередь, о рабочих родного города, тем более, что многие из них трудятся на предприятиях алмазной промышленности. Таким образом, договора поставки не сильно-то и будут нарушены.
— Ну, а что тогда сидишь, лясы с женщинами занятыми точишь! Думаю, пора вспомнить, зачем приехал! Или дорогу на капустные поля забыл, без провожатого никак не обойдёшься?
— Да не мешало бы кого-нибудь из агрономов со мной отправить! — словно утопающий за соломинку, жадно схватился за предложение директора почему-то враз покрасневший Хохлов.
— Виктория Николаевна мне самому по срочному делу нужна! Значит, Мария Васильевна, ты одна остаёшься! — обратился директор к жене. — Пойдёшь к представителю управления в провожатые?
— Как скажете!..
— А я промолчу — сама решай!
Анатолий Петрович вышел из кабинета. На прозвучавший ему вслед голос Виктории Николаевны: “Так мне с вами идти?” — ответил не без удивления: “А как же! И побыстрей, пожалуйста!” И когда они пришли в директорский кабинет, он сразу же, лишь дав Кокорышкиной сесть поудобней на стоящий у стола совещаний стул, заговорил:
— В общем так. С завтрашнего дня начинаем уборку картофеля своими управленческими силами, да и других пока нет. Необходимый приказ сроком действия до первого сентября по совхозу я подпишу сразу, как он будет готов. Организацию работ и их ход возлагаю на тебя. В конторе, чтобы меня по пустякам не отвлекали, оставь одну секретаршу, а в мастерских — лишь техническую бригаду, монтирующую капустный конвейер. Всех женщин отряди для работы на сортировке и на комбайнах, а мужиков — во главе со мной! — под мешки. Всё поняла?!
— Кажется, да! А вам вопрос можно задать?
— Можно! Но коротко!
— А вы, Анатолий Петрович, не боитесь печальную судьбу всех своих четырёх предшественников горько разделить? Ведь это же просто!..
— Даже и не думаю об этом! В народе правильно говорят: “Волков бояться — в лес не ходить!..” Да и потом, я ведь от природы ещё тот максималист! Мне, как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах! Ладно, иди уж. Хотя постой-ка! Я давно хотел тебя спросить, да всё никак времени подходящего не находил.
— О чём?
— Скажи, как на духу, что за чёрная кошка между тобой и моим любимым отцом в недалёком прошлом пробежала?
Кокорышкина, глубоко вздохнув, задумалась, словно решала, отвечать или не отвечать. Наконец, собравшись с духом, заговорила:
Тогда в отделении работал трактористом Дмитрий Николаевич Авдеев, небольшого росточка, но страсть как вечно то тем, то другим недовольный. В твоём отце ему конкретно не нравилось, что тот всячески помогал, порой и за счёт совхоза, рабочим: одному за полцены пиломатериал на постройку личного дома отпустит, другому трактор на вспашку приусадебного участка по льготной цене даст, третьему выделит машину для перевозки на городской рынок сельхозпродукции, выращенной своими руками. Всё это, может быть, было бы и ничего, но Авдеев ещё и доносы в дирекцию на твоего отца строчил, и не случайно, ибо знал, что многие главные специалисты совхоза всё никак не могли простить своему управляющему то, что он как бы в обход их, на самом деле просто проявил хозяйскую инициативу и заключил с алмазными предприятиями в Мирном шефские договора, на основании которых они за свой счёт мощными бульдозерами за одну зиму целых сто гектаров леса свели! Сколько же денег совхоз на этом сэкономил! За такое дело вместо того, чтобы к государственной награде представить, твоему отцу за самоуправство строгий выговор самодовольные завистники объявили! А потом вообще по-иудски поступили: взяли и голую землю на баланс отделению как полноценную пашню поставили, пустили в оборот, и уже следующей весной в приказном порядке заставили посадить на ней картофель. Будто не понимали, что, как бесплодная женщина рожать не может, так и от земли, ни грамма не удобренной, с нулевым содержанием гумуса урожая ждать всё равно, что у моря погоды! Естественно, план по выращиванию картофеля отделение завалило! А спрос за это с кого? С руководства! Вот твоего отца, не посмотрев даже, что ему до пенсии чуть больше года оставалось, сняли с должности управляющего и, как в насмешку, в разнорабочие перевели! Лучше бы, чтобы враги в глаза заслуженному человеку не злорадствовали, вообще уволили из совхоза. Но твой отец на такую подлую поверку оказался человеком очень сильным духом. Выполнял все тяжёлые работы так, как будто ничего с ним плохого не произошло, лишь задумчивый взгляд порой говорил, как ему было обидно. Потом, уже накануне выхода на пенсию, зимой в цеху по изготовлению из торфа горшочков для капустной рассады ночами печку топил, да посадочные ящики из обрезного теса сколачивал, а летом, вооружившись лопатой, кайлом и ломом, продолжал претворять в жизнь свою сокровенную мечту, заключавшуюся в том, что за счёт разницы высот между озером Теллях и совхозными пашнями пустить на них самотёком для полива картофеля и овощей воду, считай, задарма — деньги требовались лишь на эксплуатацию нескольких дождевальных установок! Благо, гидросооружение в виде дамбы, позволяющей поднимать уровень воды в озере до необходимой отметки, было построено шефами ещё во время, когда отделением он сам руководил. И оставалось ему только до нужных отметок спланировать по нисходящей сваренный из толстенных труб водовод. Помню, в воскресенье идёшь в лес по ягоды, по грибы ли, а он всё, как заводной, то землю тяжёлую суглинистую лопатой копает под лиственничными лёжками, то ломом орудует, выравнивая трубы, то кайлом плитняк долбает. Рубашка на нём от пота была мокрая до того, что хоть выжимай. Но как бы ему тяжело, с надрывом ни дышалось, он на обычное при встрече с работающим человеком “Бог — в помощь!..” обязательно, пусть через силу, но светло улыбался, благодарил. И добился же своего: потекла вода самотёком, как миленькая! Года три трудом твоего отца, считай, задарма, но с огромной выгодой для отделения пользовались.
— Только три года? А что с водопроводом случилось потом?..
— Суп с котом! Пшик! Да и только!
— Это как же?
— Очень просто! Создали ещё одну обслуживающую совхозы организацию “Мелиорация”. Строительные объёмы для работы ей нужны были? Нужны! Так вот, в погоне за ними даже на то пошли наши бывшие районные горе-руководители, что дармовую, высокоэффективную поливную систему — детище твоего отца — забросили. Да и почему это не сделать? Ведь, во-первых, совхоз на её строительство никаких затрат не понёс, во-вторых, на балансе она нигде не числилась, как бы и вовсе не существовала никогда. Значит, и спроса за неё никакого! Вот и сварили новый водопровод, только уже от Лены, вогнали в это дело миллионы рублей — и никакого мошенничества! А то, что совхоз вынужден был закупать мощные дорогостоящие насосные станции, чтобы сначала поднять воду на стометровую береговую высоту, а потом гнать её несколько километров в обход посёлка на поля по трубам, никого из дирекции не волновало, как и то, что за эксплуатацию новой поливной системы пришлось чужой организации в лице “Мелиорации” большие деньжищи отваливать! А почему? Да потому, что рублики без счёту, можно сказать, на ветер выбрасывали не свои кровные, потом да здоровьем заработанные, а государственные. Одним словом — бардак!
— Может!.. Но сейчас газетчикам стало модно это наперебой характеризовать как экономический, затяжной спад! Хотя — хрен редьки не слаще! Но ты свой исповедальный рассказ закончила?
— В общем-то, да!
— Слушал я тебя, Виктория Николаевна, и ещё раз удивлялся. Ведь получается, что годы сменяются годами, десятилетия — десятилетиями, с ними меняется природа окружающей среды, усовершенствуются орудия труда, в квартиры приходит бытовая и электронная техника, облегчающая домашний труд, а вот пороки человеческие словно из одной души, как полноводные реки, в другую перетекают, обедняя человеческую жизнь и делая её нестерпимой для порядочных, честных, трудолюбивых людей. Понимать это настолько противно и обидно, что порой даже жить не хочется, а надо! Причём во что бы то ни стало! Может быть, только потому, что, как говорят в народе, надежда умирает последней!
Анатолий Петрович посмотрел на часы: время подходило к обеду, надо было заканчивать разговор. Несмотря на это, он испытующе посмотрел вдруг ставшим строгим взглядом прямо в спокойные глаза Кокорышкиной и жёстко, с металлической нотой в голосе сказал:
Все, что ты, надеюсь, честно поведала, отвечая на вопрос, меня не расстроило, не удивило! Возмутило одно: как ты, мать пятерых детей, могла пойти на поводу стукача Авдеева? Ну, ладно, он без души, но ты-то женщина душевная! Или я ошибаюсь? В любом случае, извини, что коснусь твоего прошлого. Потеря первого любимого мужа вместо того, чтобы сделать тебя более участливой к проблемам других, неужто в самом деле обернулась жестокосердием, и ты стала похожей на того человека, который, убиваясь в горе, плачет не потому, что его корова сдохла, а потому, что у соседа всё ещё жива! Но ведь это непозволительно дико! А теперь знай, что смерть твоего Алексея по времени пришлась на мою работу двенадцатилетним парнишкой на высадке поздней весной капустной рассады в поле, на участке Подмогильник. Он был нашим бригадиром. Именно он давал мне ежедневно задания и принимал их выполнение, при этом его голубые глаза светились добрым, я бы даже сказал, отеческим светом. И он как человек настолько глубоко запал в мою юную душу, что когда, словно гром среди ясного неба, до меня донеслась весть, что он в густом ельнике, в каких-то пятистах метрах от поля, наложил на себя руки, я испытал горе, сравнимое лишь с потерей кого-нибудь из родственников! Как тогда, я и сейчас не хотел бы знать, что именно толкнуло его на такой отчаянный шаг, хотя, как говорится, шила в мешке не утаишь, и по деревне гуляли слухи о твоей измене ему с тем мужчиной, с которым ты сейчас живёшь. Каждый раз, когда я проходил мимо места, где он так трагично свёл счёты с жизнью, то я не только жалел его, но и думал о тебе, молодой матери, оставшейся с четырьмя детьми, один другого меньше, на руках. Из этого выходит, что у меня, пацана, ещё почти ничего не видевшего в жизни, многого не понимавшего, душа оказалась куда отзывчивей, извини, человечней, чем твоя! Поверь, так сурово, может, даже жёстко, я говорю не потому, что обижен за любимого отца, нет! Во мне в голос кричит протест против бездушия, зависти, подлости, бесчестья — всего того, что нас, людей, превращает в самых настоящих животных! Поэтому я ничуть не обвиняю тебя, а глубоко сожалею, что, пусть на время, пусть, как говорят, чёрт попутал, но твоя душа, как больные глаза, ослепла! И лишь одно может тебя в какой-то мере оправдать — это любовь, пусть не первая, но настоящая, очистительная для каждого человека в том смысле, что делает его по-настоящему участливым к другим суровым судьбам... Но ведь этого, если судить по примеру с моим отцом, не произошло! Так что извини, но тебе надо, ох, как отмаливать грехи свои...
Во время своей речи Анатолий Петрович даже не заметил, как вышел из-за стола и, нервно пройдя по кабинету взад-вперёд, стал, отвернувшись от своего главного агронома, смотреть в окно, словно в её лице говорил со всеми теми людьми, чьи самодовольные, наглые рожи благодаря сильно развитой зрительной памяти видел перед собой. Это были люди, которые сыграли в судьбе отца такую непристойную роль, что её простить и забыть было невозможно, сколько бы времени ни прошло! Кокорышкина сидела, напрягшись всем телом, видно, вполне понимая справедливость сказанных ей молодым директором слов, и даже не пыталась хоть что-то сказать в своё оправдание. Анатолий Петрович принял это за пускай позднее, но глубокое раскаяние и, когда закончил говорить, вернулся на место, в душе почти успокоившись, вполне мирно заключил:
— Ладно, как говорят, проехали! Жизнь продолжается, и сейчас главное делать её такой, чтобы никогда, никому за неё не было стыдно!
— Вы совершенно правы! Только после вашей суровой речи, прозвучавшей для меня едва ли не приговором, мне ничего не остаётся, как только заявление на увольнение писать...
— Нет! И не потому, что за одного битого семь небитых дают, а потому, что мы, работая вместе на разрыв аорты, должны всем свидетелям того печального времени доказать торжество справедливости над злом! — и уже добрым тоном, словно только что не гремел словами, как раскатистый весенний гром, произнёс: — Да, Виктория Николаевна, круто мы с тобой поговорили, только так увлеклись, что время обедать пришло! А ты мне так и даже словом не обмолвилась о своих отношениях с отцом, верней я, с головой вошедший в горячий раж, не дал тебе это сделать!
— Согласна! Но и сказать-то мне нечего, кроме того, что я по старой дружбе, начавшейся ещё в школе, связалась с Авдеевым, поддерживала его везде, где только могла. Вот и выходит, что в самом деле грешна я!
— Бог рассудит! — сказал Анатолий Петрович, — Только воистину верно сказано об осознании вины таких, как ты: “Лучше поздно, чем никогда!..” На этом наш разговор заканчиваем. Или хочешь ещё что-то сказать?
— Да ведь если мы коснулись не такого уж дальнего печального прошлого, то мне хотелось бы выяснить всё до конца!
— Я не против! — легко согласился Анатолий Петрович. — Но при одном непременном условии, что ты накормишь меня своим вкусным обедом, ведь на дорогу домой и обратно по любому не меньше часа уйдёт! А дел важных, запланированных на сегодня, ещё хоть отбавляй, и будь у меня такая возможность, я бы смело отбавил!
— Да без вопросов! Тем более, что, как в посёлке говорят, фазенду, положенную директору по должности, вы нашей семье выделили, а я вас даже на новоселье не пригласила, застеснялась что-то!
— Ладно, спрашивай, что ещё тебя волнует!
— Почему вы, в то время молодой, работящий, вскоре после отстранения отца от руководства отделением уволились и, если верить поселковым бабам, то даже в Мирный уезжали, где работали мотористом то ли на алмазоперерабатывающем комбинате, то ли на автобазе, на огромных машинах руду из карьера возили?
Точно, уезжал! И причина для этого у меня на самом деле была. Новый управляющий как-то в начале осени, по своему обычаю под хмельком, приехал на картофельное поле, посмотрел со стороны, как споро идёт уборка, да и поднялся на ходу ко мне, на мостик машиниста. Несколько минут вглядывался в поднятую ножами земляную ленту с ботвой и клубнями, которая по транспортёру, пройдя между комкодавителями, должна поступать на поднимающий элеватор, и, прекрасно видя, что в накопительном бункере нет ни одной даже поцарапанной картофелины, все же, издевательски улыбаясь, спросил:
— А тебе, Анатолий, не кажется, что мелко копаешь?
— Не кажется! — обидчиво ответил я, ибо сразу понял, почему управляющий мне задал именно такой вопрос. Тем не менее я, до хруста сжав зубы, призвал на помощь волю, чтобы как можно спокойнее спросить: — А вообще-то, чем это вы так обеспокоены?
— Только тем, что не весь картофель будет выкопан!
— Извините, но как такое может быть, если вы своими глазами прекрасно видите, что все клубни невредимы? Если я ножи опущу ниже, то земля, не успев просеяться, поступит на стол, где женщины, откидывающие мусор, ещё будут вынуждены очищать картофель и от нее, то есть по сути делать пустую, лишнюю работу В результате этого, как куры в пыли, они вконец запурхаются, а главное в другом, более серьезном — комбайн встанет или, того хуже, не выдержав неоправданной земляной нагрузки, надолго выйдет из строя! Чем это обернётся для отделения в такое горячее время, когда вот-вот ударят морозы, а выпавший за одну ночь метровый снег похоронит все великие летние труды растениеводов, не мне вам объяснять!
— И всё-таки! — не унимался хмельной управляющий, продолжая идиотски улыбаться. — Попробуй копать поглубже!
Вдруг я понял, что он просто не доверяет мне! Подло думает о моей мести за отца! Мерзавец — и только! И вместо того, чтобы исполнить просьбу этого, так сказать, начальника, я сказал, как отрезал:
— Знаете, я бы ещё понял ваше незнание технологии уборки, но простить вам мелочную подозрительность, унижающую меня как честного работника, — никогда! Не мешайте работать другим, если сами к своему седовласому возрасту так ничему и не научились!
А назавтра, несмотря на то, что о другой работе даже и не думал, я без объяснения причин уволился по собственному желанию!
— Ну, и правильно сделали! Тем более, что ваша судьба в скором времени пошла в гору И, словно во имя восстановления справедливости, вернула, можно сказать, в родной совхоз, где началась ваша трудовая биография. Да и как вернулись-то! Можно без всяких натяжек сказать, на белом коне, ибо заняли, будто прежде ваш отец, не должность управляющего, а самого директора! Представляю, как тот же Авдеев сейчас задыхается в бессильной злобе. Но хватит ли вам, Анатолий Петрович, сил, чтобы поставить окончательно на своё место некоторых — надеюсь, что вы знаете, кого именно, — главных специалистов, всё ещё работающих не по совести, а из-за страха перед вашим крутым характером, вашей напористостью, которой они словно оглушены! Но ведь придут в себя, сговорятся против вас!
— Не переживай, это вряд ли может случится! Моя уверенность базируется на том, что, во-первых, ну, совсем некогда будет им подлой ерундой заниматься, во-вторых, себе же станет дороже, ну, а в-третьих, никакого терпения у них не хватит, ведь я пока совхоз, как прежде другие предприятия с ничуть не меньшими проблемами, из отстающих в передовые не выведу, никуда, даже на очередное повышение не пойду!
— Хотела бы я дожить до исполнения вашей мечты, да боюсь, не получится — годы-то своё берут! Уже на следующий год на пенсию выйду, внучат буду нянчить, у меня их ого-го сколько!
— А за нашими с Марией детьми будешь приглядывать, когда мы в отпуск на мой любимый Кавказ уезжать будем? — вдруг спросил Анатолий Петрович, чем красноречиво дал понять своему новому главному агроному о совершении окончательного и бесповоротного примирения.
— Почему бы и нет! — тотчас услышал он в ответ.
— Несмотря ни на что, всё же ты, Виктория Николаевна, хороший человек! — как бы подытоживая разговор, сказал Анатолий Петрович. Но вдруг по глазам собеседницы увидел, что она до конца не удовлетворила свою любознательность. И, предоставляя ей возможность задать все волнующие её женскую душу вопросы, нетерпеливо спросил:
— Если я не ошибаюсь, то у тебя ещё что-то вертится на языке?
— Да! Но даже не знаю, как сформулировать совсем не простой вопрос, — уж больно он деликатный, касающийся лично вас!
— А ты не мудри! Задавай его напрямую, в лоб!
— Хорошо!.. В общем... Вы на Марии правда женились по любви?!
Интересный вопрос!.. — многозначительно сказал Анатолий Петрович и сделал продолжительную паузу, словно решил совсем не отвечать или хотел хорошенько собраться со сложными мыслями, тяжело, как камни на дне горной, со стремительным течением реки, заворочавшимися в голове. Наконец, вместо того, чтобы начать отвечать, спросил:
— А если не секрет, пожалуйста, скажи-ка мне, чем именно вызвано такое пристальное внимание к моей личной жизни?!
— Понимаете, в посёлке родственники вашей первой жены, как лопухи листья по теплу, распускают слухи, что вы женились по расчёту!
— Почему-почему?! — Анатолий Петрович удивился вопросу не меньше, чем внезапному проливному дождю в ясный день.
Но Виктория Николаевна, хотя и поняла, что вызвала горькое недоумение в душе человека, все же решила получить исчерпывающий ответ, тем более, что привыкла любое дело доводить до конца:
— Чтобы стать директором!
— Вот глупость какая! Но меня огорчает другое, то, что ты, прекрасно это понимая, пошла у сплетен на поводу! Зачем?
— Да вашу супругу Марию жалко! Больно добрая она! И, как мне кажется, на своём небольшом жизненном веку уже так обожглась кипятком, что на воду холодную дует!
— В таком случае я тебя очень даже хорошо понимаю и со всей ответственностью серьёзного человека отвечаю: “Люблю я свою жену, люблю!” Такое признание, надеюсь, тебя успокоит?
— Вполне! И ещё раз извините меня!
— Ладно! Как говорится, с кем не бывает!..
Вернувшись после обеда в кабинет, Анатолий Петрович, чтобы не отрываться от уборочной в пятницу и субботу, решил подписать все важные документы, подготовленные службами главных специалистов. Но их оказалось так много, что, когда он поставил подпись на последнем и положил его в растолстевшую папку “К исполнению”, за конторским окном стало быстро смеркаться. Как быстро ни шёл он с работы, к своему дому подходил почти в непроглядной, густой, словно хорошая сметана, тёмно-синей темноте. Мария давно приготовила, как всегда, вкусный ужин, но почему-то на удивление сухо поприветствовав мужа, пошла на кухню разогревать еду и накрывать на стол. Анатолий Петрович, помыв руки, сел на своё место у окна, невольно искоса следя за женой, поскольку она, обычно разговорчивая, интересующаяся, как прошёл рабочий день, в этот поздний вечер было словно сама не своя...
Чёрные, тонкими дугами брови сдвинула к самой переносице, тем самым показывая, что её одолевают какие-то больно уж непростые раздумья.
— Мария, дорогая, что-нибудь плохое случилось, уж не заболела ли ты?! — встревоженно спросил её Анатолий Петрович.
На мужний голос жена, резко вскинув голову, посмотрела отсутствующе в сторону и лишь через некоторое время, как будто собиралась с тяжёлыми мыслями, словно через силу ответила:
— Да вроде всё нормально! Может, просто мне что-то и правда нездоровится!.. Ты почему сегодня на обед не приходил?
— Так получилось, что из-за нехватки времени к твоей начальнице на обед напросился, да заодно и посмотрел коттедж, в котором мы с тобой должны были в любви да согласии проживать. Он мне понравился! Отдельно стоящий на самом берегу, четырёхкомнатный, с большими окнами, выходящими на красавицу Лену, по которой, к какое время суток ни посмотришь, обязательно увидишь то вниз по течению, то вверх плывущие грузовые и пассажирские суда! А моторные лодки вообще одна за другой снуют, стройно жужжа, как пчёлы. Мне даже ярко вспомнилось одно лето, когда я, девятиклассник, в отделении временно подрабатывал мотористом, возил на дальнюю ферму — это за тридцать водных километров! — каждый день, неважно, дождь ли льёт или ведро стоит, свежевыпеченный в сельповской пекарне хлеб. Вот налюбовался-то речными пейзажами! А скалы-то, скалы какие напротив старого, исконно русского посёлка Джерба — одно загляденье: высоченные, как пики, острые, уходящие глубоко в чёрную, затенённую от солнца воду, которая стремительно течет мимо них — смотри, не зевай, а то и ахнуть не успеешь, как о гранитные стены лодку в щепки разобьёт!
— Ты с таким упоением вспоминаешь! — сказала Мария. — На таком душевном подъёме говоришь о бывшем директорском коттедже, о событиях юности, связанных с ним, что невольно возникает вопрос: а ты в самом деле не жалеешь о таком щедром подарке семье Викторова?
Что ты, милая, такое говоришь! Разве можно жалеть о добром поступке, добровольно, с душой сделанном?! Конечно, нет! Не знаю, поймёшь ли правильно своего супруга, но в ранней юности на моторной лодке “казанке” я часто в выходные ездил на другой берег Нюи, где от её широкого устья в обе стороны, и вверх по течению таёжной реки до самого Красного камня тянутся кварцевые, восхитительно величественные, отвесные, можно сказать, самые, что ни на есть неприступные скалы; и вниз, вплоть до Туруктинского острова простираются более чем на десять километров заливаемые в паводок вешними водами раздольные луга с таким богатым и высоким разнотравьем, что входишь в него, как в воду, по самые плечи, а местами и с головой скрываешься!.. Красота! Причём в нём ни мошкара, ни комары, словно запутавшись в крепкой паутине стеблей, не досаждают. И даже в самый знойный день там стоит пряная тенистая прохлада, сладко пахнущая резедой, мятой и терпко — пыреем. В общем, лежал бы и лежал блаженно, осязаемо чувствуя, как в тело невидимыми, но как бы звенящими ручейками перетекают, делают его упругим, сжатым, как хорошая стальная пружина, силы земли! А какой на заречных лугах дикий лук вырастает! С ладонь — не меньше! — вымахивает щавель! А саранкам, этим нашим якутским диким розам, вообще нет числа! Любуешься их светло-красными, бархатными, в белых крапинках, большими бутонами, и от красоты аж дух захватывает!
Как-то раз, набрав для обеденного стола по заданию матери по несколько тучных пучков лука и щавеля, а ей в подарок — огромный букет саранок, я возвращался на берег к лодке. Недалеко от меня, сразу за ветвистыми тальниковыми кустами, увидел пожилого мужика, якута. Пригляделся к нему — и ахнул! Представляешь, он без руки, самый настоящий инвалид, а как же лихо управлялся и с лошадьми, и с конной сенокосилкой, намотав на культю вожжи, а здоровой рукой, как пушинку, поднимал на крутых, как на пяточке, разворотах тяжеленное полотно с режущими сегментами! Удивлённый увиденным, я, наверно, не меньше часа наблюдал за его работой! За это время он почти со всего луга до самого болотистого озера траву скосил и ни разу не остановился передохнуть, лишь зычным кличем погонял и погонял вспотевших, с пеной на губах крепких лошадей, запряжённых парой!
Поздно вечером, когда отец наконец-то вернулся с работы, я узнал у него, что этот пожилой, убелённый сединой якут — ветеран войны, боевой офицер-разведчик, кавалер многих боевых орденов и медалей, перед самой победой, можно сказать, дойдя до вражеского логова — Берлина! — потерял руку, но, вернувшись домой, не записался, как некоторые, в нетрудоспособные, а стал продолжать на равных с молодыми рабочими работать в родном совхозе. И к любому порученному делу он относился настолько ответственно, что его каждое лето руководство стало назначать бригадиром сенокосной бригады. И жил он, оказывается, рядом с нами — буквально через проулок! — в старой, рубленной ещё в царские времена из кондовых сосновых брёвен избе-пятистенке, окна которой были обрамлены резными наличниками с резными глухими ставнями. Дом вроде большой, но, когда сначала сын Дмитрий женился, а потом старшая дочь, Виктория, вышла замуж и, понятно, один за другим, дети пошли, стало трём семьям под одной крышей тесновато. Но ничего, жили в мире и согласии и, понимая, как тяжело в отделении с жильём, даже ни разу заявление на разделение в совхозный профком не подавали!
Тут Анатолий Петрович почувствовал, что жена его не слышит, и точно — Марии и в кухне-то не было. Оторвался от тарелки с супом, который за рассказом даже и не заметил, как уплёл за обе щеки.
— Милая, ты где? — расстроенно спросил он. Ведь получается, что самому себе так вдохновенно и долго рассказывал о делах юности, об удивительной ветеране, наконец, о её прямой начальнице, которая, между прочим, ещё в молодости трагически, при до сих пор ни местной, ни районной милицией не выясненных до конца обстоятельствах потеряв мужа, с четырьмя малыми ребятишками на руках осталась, правда, вскоре вторично замуж вышла, ну, так это дело житейское...
— В гостиной, на диван прилегла! — как-то недовольно ответила жена. — Говорила же, что мне сегодня что-то нездоровится!..
— Да, болезнь — это, в любом случае, дело серьёзное! Шуток не терпит! — встревоженно, сразу забыв о своём рассказе, сказал Анатолий Петрович. — Так, может, завтра ты не на работу пойдёшь, а на приём к своей новой знакомой Ирине Дмитриевне Климовой — главному врачу поселковой больницы? Она специалист толковый, с серьёзным лечебным опытом, и вообще, по всему видно, что человек порядочный!
— А ты откуда знаешь? — живо, словно враз почувствовав себя вполне здоровой, с ревнивыми нотками в голосе спросила Мария.
Да совсем недавно она заходила ко мне с просьбой о выделении для машины “скорой помощи” горюче-смазочных материалов, поскольку свой фонд у них на местной автозаправке закончился, — словно не заметив скоротечной перемены в настроении жены, ответил Анатолий Петрович. — И теперь на срочные вызовы, говорит, как в стародавние времена, хоть на лошади верхом выезжай!.. Конечно, я ей без лишних вопросов в полной мере помог. И опять же по её просьбе, воспользовавшись случаем, обговорил с ней все условия для удобства рабочих центрального отделения, да и работников конторы тоже, чтобы она распорядилась расширить деятельность уже существующего фельдшерского пункта, вплоть до выдачи больным листков о временной нетрудоспособности на месте, чтобы им не тащиться в летний зной и в зимний сорокаградусный мороз с безжалостным, вертлявым, как уж, хиусом, за несколько километров на другой конец посёлка в поликлинику! И там ещё сидеть и томиться, нетерпеливо дожидаясь врачебного приёма, а после него идти в аптеку за лекарствами!..
Заботливо подумав: “Пусть жена отдохнёт!..” — Анатолий Петрович прошел в гостиную, сел в своё любимое кресло и хотел взять с журнального столика полюбившийся ему ещё в школе великий роман Михаила Шолохова “Тихий Дон”, который начал перечитывать несколько дней назад, но вдруг передумал читать, ибо торчавшие в голове, как гвозди, нерешённые управленческие вопросы не давали ему покоя, а теперь нахлынули с новой силой, и он погрузился в них, чётко решив именно в этот поздний вечер найти все необходимые исчерпывающие ответы, благодаря которым новый день будет непременно удачливей в трудовой деятельности, чем прошедший. Но и это сделать до конца, к сожалению, не удалось, ибо вдруг вспомнился разодетый по-праздничному Хохлов, и невольно пришлось задаться вопросом: “Интересно, по какому случаю?..” Но сколько он не думал, напрягая до предела мозги, ответить не смог, только зря потратил такое дорогое перед завтрашним первым, а значит очень ответственным, волнительным днём начала уборки картофельного урожая ночное время. А с учётом того, что из-за недостатка опыта в организации столь сложной кампании не мог сполна предвидеть возможные сбои, неполадки, вообще уснуть ему удалось лишь перед самым рассветом.
31
В первый раз Анатолий Петрович не проснулся по внутреннему времени... Разбудил его заливистый звонок часов, поставленных Марией для себя. Ещё толком не протерев глаза, он ошарашенно подумал: “Ничего себе — проспал!.. Надо же!” Лихорадочно оделся по-рабочему, махнув рукой на ставшее с годами необходимостью обливание холодной водой. На кухне достал из холодильника пакет кефира, открыв его, выпил вприкуску с черным хлебом, с вечера так и оставшимся не убранным в навесной шкаф. Тут услышал, что и Мария проснулась, стала одеваться, полусонным голосом не совсем ясно произнесла:
— Анатолий, подожди — я сейчас хоть глазунью сделаю!
— Спасибо! Я уже позавтракал! Лучше скажи, как себя чувствуешь?
— Настолько нормально, что, надеюсь, работать смогу!
— А куда тебя Виктория Николаевна направила?
— На сортировку!
— Можешь сильно не торопиться, — первый картофель раньше, чем через полтора, а то и два часа после начала рабочего дня вряд ли с поля на сортировку поступит!.. — сказал Анатолий Петрович и, на ходу одевая брезентовую куртку, пулей выскочил на улицу.
Свежий воздух за длинную ночь остыл настолько, что ободряюще, свежо пахнул в лицо, словно огнём, обжёг гортань. От сильного выдоха он мгновенно превращался в белёсый пар и, как хорошо просушенное сено, весело шуршал. А вокруг — и на вянущей, поникшей траве, и на желтеющих листьях деревьев, и на дворовых постройках и оградах — везде влажно блестел самый настоящий, с белыми иглами, первый иней. В розово-золотистых лучах, радуя глаз, он сверкал чистейшим серебром! Казалось, что это лебяжий пух по воле свыше был щедро рассыпан вокруг... Солнце незаметно для глаз, медленно, словно в глубоком раздумье о земле и жизни на ней, вкатываясь в небесную гору, светило приветливо, зажигая верхушки деревьев золотым огнём и как бы стекая по их стволам вниз, делало все бронзовее и бронзовее шершавую, но такую яркую, жёлто-красную, блестящую, словно тщательно отполированную, кору деревьев.
Однако любоваться природной красотой было некогда, и, плотнее запахнув куртку, Анатолий Петрович, как ни жалко было ступать на первый, такой ослепительнокрасивый иней, всё же быстрым шагом, оставляя за собой влажные, тёмные следы, пошёл через сосновую рощу на одну из картофельных посадок. Она находилась сразу за капустным полем. Лишь показалось светло-зелёное море, росисто переливающееся звёздным светом, радостно подумалось: “Надо же, как удачно получилось: на капусту, верней, задавленную мощными сорняками рассаду, от недостатка влаги и света завянувшую, многие в совхозе махнули рукой, мол, Бог дал, Бог и забрал! А она, считай, всем поселковым миром спасённая, с душой, агрономически грамотно выхоженная, так разрослась, что листья-лопухи завернулись в вилки, которые, с каждым днем прибавляя в весе, всё увеличивались и увеличивались! И теперь на фоне районного неурожая стали для горожан главной надеждой, что без борщей и голубцов в эту зиму они, ну, никак не останутся!.. Однако праздновать успех было ещё рано. Якутская суровая погода крайне непредсказуема. Вот запланировал я начать убирать капусту не ранее двадцатого сентября, а снег к этому времени возьмёт да и выпадет за одну ночь в таком количестве, что уже до весны не растает, как за последние десять лет уже не раз бывало... И что тогда? Нет, об этом, особенно в такой погожий день, лучше не думать”.
Ещё на подходе к картофельному полю Анатолию Петровичу было хорошо видно, что один комбайн на тракторной тяге не просто начал копку, а уже произвёл её в таком объёме, что бункер-накопитель заполнился доверху розово-фиолетовыми крупными клубнями. Об этом говорили горящие фары “Беларуса”, являющиеся по установившейся практике сигналом для водителя самосвала, чтобы он немедля подъезжал под погрузку... “Это кто же такой ответственный, такой трудолюбивый, ни свет ни заря приступивший к работе?!..” — удивлённо воскликнул в душе Анатолий Петрович. Подойдя ближе, он увидел Иннокентия Авдеева, своего старого друга, который, держась за открытую дверцу, всем телом подался наружу, вглядываясь в дорогу... Видимо, с нетерпением смотрел, не едет ли, наконец, самосвал. Первыми быстро подходящего директора увидели девчата-сортировщицы. В своих слегка утеплённых болоньевых куртках и в платочках, плотно повязанных на голове, с задорными, светлыми огоньками в глазах, они смотрелись весьма привлекательно. Едва увидели директора, подходящего прямо к комбайну, тотчас приветливо замахали ему своими гибкими руками, очень похожими на птичьи лёгкие крылья... Заметив это, Иннокентий резко повернулся и, увидев своего старого товарища, вместо того, чтобы с ним тепло поздороваться, недовольным, суровым голосом заворчал:
— Петрович!.. С такой организацией труда мы и до следующей осени картофель не уберём!.. Время уже давно рабочее, а самосвала всё нет и нет! Ну, хоть на межу клубни выгружай! И, в самом деле, давно выгрузил бы, да больно уж они знатно богатые уродились в этом году!
— Вот расшумелся, как старик-ревматик поутру! Будто не знаешь, что первый блин почти всегда комом выходит!
И, уже обращаясь ко всем, Анатолий Петрович тепло сказал:
— А за трудовое радение весь девичий коллектив комбайна сердечно благодарю! Петухи ещё не допели, а вы уже в поле! Молодцы!
Наконец, поднимая огромные, клубящиеся столбы пыли, на краю поля показался запоздавший самосвал. Облегчённо вздохнув, Анатолий Петрович все же не удержался — уж очень хотелось посмотреть своими глазами на новый урожай! — и, как в рабочей юности на этом же самом поле, поднялся по железной лестнице на мостик машиниста. Выкопанные клубни размером с ладонь в утренних лучах красиво отливали розовыми боками. Хотелось взять их в руки, погладить по шершавой крепкой кожуре, хотя бы приблизительно определить их вес, но и так было видно, что они уродились на славу! Вспомнив о задании главному экономисту, Анатолий Петрович про себя удовлетворённо отметил, что его решение — основной упор сделать на развитие продукции растениеводства — верно, значит непременно даст положительный результат!
Когда самосвал подъехал, он, с согласия машиниста, переключил тумблер на подъём бункера, а едва кузов оказался под ним, включил электродвигатель, приводящий в ровное движение засыпанную картофелем прорезиненную ленту, при помощи рычага открыл бункер, и клубни, сплошной массой двинувшись, начали загружаться в самосвальный железный кузов. Не прошло и пяти минут, как Иннокентий, увидев, что можно трогаться, снова включил вал отбора мощности, до упора нажал на педаль газа... Картофель вместе с земляными рядками устремился в комбайн, где, пройдя весь процесс отделения от ботвы и очищения от разного мусора, стал ссыпаться в бункер в таком количестве, что уже через час заполнил его с верхом. Комбайн остановился, и девчата с потными, запылёнными лицами облегчённо вздохнули. Ой, непросто, сосредоточенно вглядываясь в ленточный переборочный медленно двигавшийся стол, чтобы не пропустить мимо своих быстрых рук ни одного некачественного клубня, безостановочно работать и работать!..
Выгрузив и этот до краев наполненный, бункер, Анатолий Петрович, тепло махнув Иннокентию рукой — пока! — сел в запылённую кабину самосвала, чтобы быстрей доехать до работы. Едва выехали на дорогу, по косогору ведущую в посёлок, он удов летворенно увидел, что и на других картофельных посадках три комбайна в сцепке с тракторами приступили к копке. Проехав в конец совхозной улицы, самосвал, недовольно поскрипывая от тяжёлого груза рессорами и степенно переваливаясь с боку на бок, подрулил к сортировочному комплексу, который технические работники “Сельхозтехники”, несмотря на краткий срок, — всего в десять дней! — оговоренный договором, всё же успели собрать и настроить к началу уборки. Молодцевато выпрыгнув из кабины и захлопнув дверцу, Анатолий Петрович тревожно огляделся, но, увидев Марию, с облегчением вздохнул. Она стояла вместе с другими сотрудницами управления, сгрудившимися и, как синицы, щебечущими между собой у самого въезда на территорию овощехранилища. А неподалёку мужчины, успев разжечь из старых досок небольшой костёр и присев вокруг него, на корточках с наслаждением покуривали...
Но при неожиданном появлении директора все работники, как по строгой команде, быстро встали, тем более, что самосвал, развернувшись, уже начал осторожно подъезжать к приёмочному объёмному бункеру для выгрузки в него картофеля, и вольноневольно, но надо было с минуты на минуту приступать к непривычной работе.
— Здравствуйте! — громко, чтобы слышали все специалисты управления, временно переведённые в связи с производственной необходимостью в рядовые чернорабочие, произнёс Анатолий Петрович и тотчас, повернувшись в сторону женщин, пёстро, но тепло и по-рабочему одетых, спросил: — А где наша уважаемая Виктория Николаевна? Не скажете?!
— Да здесь я, здесь! — ответила она сама, выходя из овощехранилища через калитку больших деревянных ворот, добротно утеплённых на суровую зиму толстым серым войлоком. И, поздоровавшись с директором, продолжила: — Ходила для спокойствия души своими глазами убедиться, верно ли оборудованы системой вентиляции закрома, ведь пока стоит сухая, солнечная погода, надо, в первую очередь, успеть как можно больше засыпать на зимнее хранение семенного материала!
— Очень правильно думаешь! — похвалил её Анатолий Петрович. — А я по дороге с утра пораньше успел зайти на поле, даже свою трудовую юность вспомнил — целый бункер картофеля накопал вместе с конторскими девчатами и смог сам убедиться, что все запланированные на сегодня четыре комбайна выехали для работы в поля.
— То-то я смотрю, у вас хорошее настроение!
— А когда оно было на работе плохим? Думаю — никогда! Строгим, суровым — это часто! Но по-другому быть не может с руководителем, душой болеющим за свое хозяйство, — и тут Анатолий Петрович, посмотрев в сторону жены, резко понизил голос. — К сожалению, в отличие от меня, Мария что-то вчера неожиданно плохо себя почувствовала. И хотя сегодня сказала, что у неё всё со здоровьем хорошо, я продолжаю сильно переживать! Пожалуйста, хорошенько присмотри за ней и, если она вновь занеможет, то на дежурном автобусе отправь её поскорей в больницу. Лады?
— Конечно!
— Теперь поговорим об организации сегодняшней работы. Урожай картофеля, как я сам убедился, в этом году неплохой! И у меня есть сомнение, что три самосвала справятся с его вывозкой. Но торопиться выделять ещё один не будем — до обеда посмотрим, как дело пойдёт. А здесь, непосредственно на сортировке, думаю, надо сделать так: женщин расставить вдоль лент, подающих картофель в закрома и на затарку мешков... Мужчин же разделить на две группы: первая пусть встанет у конца транспортёра, чтобы вовремя сменять наполняющиеся мешки, а вторая, во главе со мной, будет их относить и складывать у забора, рядом с курящими сейчас мужиками. Ритм работы установим такой: через каждый час труда — десять минут отдыха! Возражений нет?
— Нет!
— Тогда командуй!
И, махнув рукой механику центрального отделения, на которого временно были возложены обязанности машиниста сортировального комплекса, уверенный, что тот его верно понял, быстрыми шагами подошёл к пульту управления, вмонтированному в несгораемый железный довольно большой шкаф с закрывающейся на ключ дверцей.
— Анатолий Петрович, запускать? — спросил механик.
— Конечно! Пока картофель из бункера поступит на выгрузочные транспортёры, минут пять пройдёт, не меньше!
— А может — дело-то важное, даже в какой-то мере праздничное! — вы сами произведёте первый рабочий пуск? — спросил механик?!
— Мысль хорошая! Говори, на какую кнопку нажать?
— На красную!
— Понял!
И, зычно крикнув занимающим свои рабочие места сотрудникам управления: “Внимание! Будьте осторожны! Сейчас эта громада из железа, резины и пластмассы закрутится-завертится так, что держи глаз востро, чтоб, не дай Бог, не травмироваться!..” — Анатолий Петрович произвёл первый рабочий пуск сортировочного комплекса. Тотчас огромная, величественно возвышающаяся стройная махина высотой не менее, чем с двухэтажный дом, пришла в движение, стройно загудев мощными электромоторами, размеренно зашуршав прорезиненными лентами транспортёров, хлёстко захлопав выгребающими из бункера и подающими на сортировочный стол пластмассовыми гибкими лопатками. Смотреть со стороны без душевного восхищения на сортировочный комплекс было нельзя — настолько солидно и убедительно он выглядел в своей рассчитанной заводскими конструкторами и инженерами работе! Но в первые же минуты выяснилось, что мужчины, поставленные для затарки мешков, не справляются с той массой товарного картофеля, которая неудержимым потоком хлынула по транспортёрным рукавам, и Анатолию Петровичу пришлось им в помощь из своей бригады срочно выделить ещё четырёх человек, таким образом значительно увеличив объём складирования картофеля на оставшихся под его руководством работников.
“Ничего, до обеда как-нибудь сдюжим!..” — подумал он и уверенно взялся за первый мешок, который при взваливании на плечо показался ему не таким уж и тяжёлым, как со стороны представлялось. Но нельзя было по своему опыту не понимать, что с каждым часом, по мере уменьшения сил, каждый мешок будет казаться всё тяжелей и тяжелей. Поэтому Анатолий Петрович принял единственно верное решение: без суеты, размеренно, с самого начала в посильном темпе делать свою сегодняшнюю тяжёлую работу. И всё равно до первого отдыха-перекура он успел основательно разогреться до такого состояния, что вот-вот его должно было бросить в рабочий пот. И действительно, почти сразу, как он вновь стал переносить мешок за мешком, пот сначала крупными каплями выступил на лбу, потом полил с такой силой, что стал застилать глаза. В висках, как ночной филин, заухала горячая кровь, дыханье ещё не сбилось, но значительно участилось, как при беге в крутой подъём.
Ближе ко второму перерыву, омывшись сполна и первым, и... пятым потом, Анатолий Петрович стал чувствовать, как ещё и ноги наливаются такой свинцовой тяжестью, что удаётся лишь со всё возрастающим трудом переставлять их. А самосвалы с картофелем продолжали чётко, как по часам, лихо подъезжать и, осторожно сдав назад, чтобы встать вплотную к бункеру, выгружаться и выгружаться... Это одновременно и радовало, потому что уборка шла полным ходом, и настораживало, поскольку надо было во что бы то ни стало до обеда выдержать, нет, даже виду не подать своим подчинённым, что ему страшно тяжело, тем более, что многие из них, как и он, их начальник, давно физически, да еще в таком режиме не трудились, но, вдохновлённые его примером, тоже старались быть, в первую очередь, на высоте. Поснимав брезентовые куртки, они остались в одних рубашках, которые на спине потемнели от пота.
А беспощадное солнце, как раскалённая чугунная плита, малиново-золотое, войдя в полную августовскую силу, давно уже растопило выпавший на рассвете иней и ближе к двенадцати часам настолько прогрело воздух, что он больше не драл гортань, не остужал лицо и тело, чем ускорял накопление усталости. Можно сказать, для всех без исключения работников, переносящих мешки с картофелем, жара стала ещё одной трудностью, которую невозможно было не учитывать, с чем нельзя было не считаться. Вдыхая прогретый воздух как можно глубже, чтобы окончательно не задохнуться, Анатолий Петрович, когда горячие лучи ослепительно ударяли по глазам, чуть ли не со злостью взглядывал на небесное светило. Тем не менее, он старался по нему не определять, скоро ли наступит время обеда. Но едва дежурный автобус, взвизгнув тормозными колодками, остановился у самых ворот, облегчённо, даже радостно вздохнул: “Пора!..” — и, уложив в штабель мешок, который, казалось, стал за несколько часов изнурительной работы вдвое тяжелей, громко, чтобы услышали все работники, произнёс:
— Уважаемые коллеги! Объявляю обеденный перерыв! — и, не без жалости посмотрев на распалённые лица мужчин, потом — на женщин и участливо подумав, что они, бедные, приехав домой, вместо того чтобы хоть немного передохнуть, станут, едва сполоснув руки, хлопотать у плиты, разогревая обед, накрывать на стол, сказал: — Продлеваю обед до полутора часов, только, пожалуйста, уж не задерживайтесь!
— А вопрос можно?! — обратилась к нему молоденькая, в не проходящих круглый год рыжих веснушках, с голубыми задорными глазами, с запылёнными розовыми щеками сотрудница бухгалтерии.
— Можно!
— Анатолий Петрович, будьте добры, скажите, а детский садик тоже предусмотрительно переведён на десятичасовой рабочий день?
— А разве вас с приказом по управлению не знакомили?
— Нет! Просто главный бухгалтер строго предупредила, что до первого сентября будем трудиться на сортировке с восьми утра до семи часов вечера, и просила одеться соответствующим образом — по-рабочему!
— Плохо, если это действительно так! Но для вас и всех, кому следует знать, ответственно объявляю: садик будет работать до тех пор, пока последнего ребенка не заберут родители, работающие на уборке картофеля! — и, добродушно улыбнувшись, добавил: Так что не волнуйтесь — успеете забрать своих ненаглядных ребятишек! А теперь ещё раз прошу всех в автобус!.. Время, к сожалению, не ждёт!
После обеда стало ещё теплее. Однако Анатолий Петрович удовлетворенно почувствовал по первым перенесённым и уложенным в штабель мешкам, что молодой организм успел за полтора часа физически почти полностью восстановиться. Это вдохновляло. И хотя к вечеру усталость с новой силой навалилась на плечи, свинцом налила ноги, отчего снова каждый шаг приходилось делать с трудом, словно в замедленной киноленте, при одном взгляде на выросший с добротный дом-пятистенок штабель пересортированного и затаренного в мешки картофеля на душе становилось радостно от глубокого чувства на совесть, с полной самоотдачей совершённой ответственной работы.
В десятиминутные перерывы женская половина продолжала дружно собираться в свой кружок, кто-то хотя и покуривал, но успевал поддерживать оживлённый разговор. По тому, как часто раздавались задорные возгласы, можно было судить о его весёлости и, конечно, ещё на одном примере можно было убедиться в удивительной выносливости, как говорят, слабого пола, а на самом деле, в упорстве почти не уступающего сильному... Между тем его представители тоже не падали духом, рассказывали по очереди забавные, а иной раз, приглушив голос, и любовные анекдоты, подтверждая древнюю, как мир, истину: “Кто о чём, а мужики — о бабах...” Анатолий Петрович, хотя порой и морщился от слишком откровенных, порочных слов, но не обрывал несколько развязных рассказчиков, по себе хорошо понимая, что раз шутят, значит, ещё далеко не выдохлись, а его некстати резкое вмешательство хуже всякой усталости лишь притушит их душевный огонь.
Так, поддерживая друг друга свободным общением и трудовым примером, работники управления совхоза, страшно устав, удовлетворённо закончили рабочий день. На случай ночного заморозка в уже начинающих сгущаться вечерних сумерках Анатолий Петрович распорядился закрыть огромным брезентовым пологом плоды богатого нового урожая. И когда это было сделано, прежде чем объявить о посадке в автобус, чтобы развезти работников по домам, выразил глубокую благодарность всем своим сотрудникам, особенно отметив женщин за их самоотверженный труд, чтобы хоть как-то поднять им настроение, поскольку для них хлопоты закончатся лишь с отходом ко сну — ещё ох, как нескоро!.. Потом хотел окликнуть Марию, но, повернувшись, увидел, что она стоит рядом, с усталыми глазами, казавшимися поэтому ещё огромнее, ещё грустнее... Ему стало глубоко жаль её, чувство огромной нежности окатило волной молодое, пылкое сердце, и захотелось обнять родного человека за плечи, тепло прижать к груди, но он лишь дрогнувшим голосом произнёс:
— Садись в “уазик”, Пётр отвезёт тебя домой!
— А ты? — спросила она.
— А мне ещё надо зайти к себе в кабинет, кое-какие документы просмотреть... Но, слово даю, что надолго не задержусь!
Анатолий Петрович, честно говоря, на необходимость поработать в конторе лишь сослался. На самом деле вдруг душу охватило какое-то тягостное, тревожное предчувствие чего-то неожиданного, и ему казалось, что именно в своём кабинете он найдёт ему объяснение. И как в воду глядел!.. На самом видном месте рабочего стола лежал лист бумаги, на котором размашистым, крупным почерком секретаршей был записан текст телефонограммы: “Приглашаетесь в понедельник к десяти часам утра в районное отделение милиции, кабинет номер десять. Следователь по особо важным делам республиканской прокуратуры Зайцев”. Как сильно ни было притуплено усталостью сознание, Анатолий Петрович от нежданной вести, скорей вслух, чем в душе, недоуменно произнёс: “Что за чертовщина?!” Но сколько волей не напрягал мозги, не насиловал память, но найти на свой вопрос необходимый ответ так и не смог.
Тут его внезапно, как молниевая вспышка, озарила мысль: “Может, Эльза знает, для чего конкретно меня вызывает следователь, ведь как-никак в городе живёт, а земля, не зря говорят, слухами быстро полнится...” И тотчас набрал её телефонный номер. Ему повезло: она только что вернулась с работы и, ещё не успев снять пальто, всё же подбежала к телефону, взяла трубку и, услышав знакомый голос, искренне обрадовалась. “Молодец! Не забывает...” — довольно подумал Анатолий Петрович. Но затем, чем больше он говорил с ней, тем сильней и сильней мрачнел душой, все ближе и ближе сдвигал к самой переносице брови. И хотя всё услышанное от своего бывшего заместителя по экономическим вопросам в “Сельхозхимии” искренне посчитал большим недоразумением, даже чьей-то грубой, невероятной ошибкой, твёрдо решил: чтобы лишний раз не расстраивать Марию, пока сам не переговорит со следователем, о вызове к нему сообщать ей не будет.
32
Обладая от природы творческой натурой, Анатолий Петрович на протяжении всей своей жизни, за какое бы дело ни брался, вершил его не только с размахом, но и предельно глубоко, при этом проявляя полную самостоятельность. О нём можно было безошибочно сказать, что не работа ждёт его, а он сам её ищет. И тут неважно, спущена ли она сверху или увидена им самим в огромном производственном процессе. Конечно, как и прежде, добрый совет, справедливое замечание опытных людей, лучше него знающих дело, которым он занимался, почти всегда принимал безболезненно, с пониманием. И если считал, что они действительно верны, то в обязательном порядке с их помощью ещё полней и упрямей шёл к намеченной цели. И иначе быть не могло, поскольку, пусть не сразу, пусть через неудачи и разочарования, но, в конце концов, пришёл вслед за другими рассудительными личностями к глубокому убеждению, что на своих горьких ошибках учатся лишь дураки.
Возглавив районное объединение “Сельхозхимия” и довольно быстро постигнув смысл его деятельности, он сделал для себя конкретный вывод, что невозможно без создания при управлении мощной производственной базы в разы увеличить объём годовых работ по главному направлению — вывозке и внесению в совхозные поля минеральных и органических удобрений в виде торфа и навоза. И это было более, чем верно, ибо весь многочисленный автомобильно-тракторный парк содержался в кое-как приспособленном под гараж старом деревянном полуподземном овощехранилище. Строительство ремонтных мастерских в самом начале было остановлено то ли из-за отсутствия финансовых средств, то ли по причине кадровой чехарды с председателями, устроенной незрячей политикой райкома партии. Дорогостоящие комплексные минеральные удобрения, в огромном количестве завезённые из центральных областей страны за тысячи километров, через несколько перевалочных баз, лежали под открытым небом прямо на земле, причём никем не охраняемые. Из-за воздействия на них воздушной и дождевой влаги, проникающей через разрывы в целлофановой лёгкой упаковке, они превращались в довольно крепкий камень. И перед самым внесением в землю их надо было дробить на специальной машине, что увеличивало и без того немалую себестоимость агрохимических работ. Также требовались неотложные работы по строительству из лиственничных брёвен и ошкуренных хлыстов непосредственно в торфяных карьерах новых погрузочных эстакад.
Единственное, что можно было поставить в добрый зачёт предшественнику, так это окончание строительства и сдачу в эксплуатацию двухэтажной конторы управления, в которой в соответствии с занимаемой должностью каждому специалисту было предусмотрено отдельное помещение. Особенно поражал своими большими размерами кабинет председателя с высокими окнами, выходившими на две стороны: во внутренний двор и внешний, за которым даже вдали виднелась красавица река Лена. Первый раз переступив порог своего нового рабочего места и оглядевшись, Анатолий Петрович чуть не воскликнул удивлённо: “Да! Любил же себя старый председатель — руководящее гнездо свил в два раза просторней, чем у самого первого секретаря райкома партии! А то, что сделал это за счет приёмной, и посетители должны были из-за отсутствия места для необходимого количества стульев дожидаться приёма в коридоре, стоя на ногах, его, видать, не больно-то волновало!” А вот пришедшему ему на смену молодому председателю это, всякий раз, когда он входил в свой кабинет, портило настроение. И Анатолий Петрович твёрдо принял решение: после создания для рабочих условий в виде бытовок с душевыми кабинами рядом с их трудовыми местами, за счёт председательского кабинета значительно расширить приёмную.
Выполнить всё из намеченного можно было при наличии проектно-сметной документации, утверждённой соответствующим образом в строительном институте при министерстве сельского хозяйства республики, а также наличии финансовых средств и материалов. Всю зиму до самой весны Анатолий Петрович увлечённо занимался своим проектом, для чего ему пришлось даже несколько раз летать в Якутск, ходить по всевозможным министерским чиновникам, доказывая исключительную важность проекта. Если первое, в конце концов, удалось решить почти в полном объёме, то второе и третье, к сожалению, — лишь наполовину. Но это не расстраивало, тем более, не могло заставить отступиться от задуманного... За годы работы на ответственных должностях в сознании накрепко, естественно, в положительном смысле, засела народная поговорка: “Лиха беда — начало...” Она помогала утвердиться в том, что после того, как высокому начальству будет документально предъявлен весь начальный цикл развёрнутых строительных работ, для их успешного завершения всё же будет найдена возможность выделения недостающих финансовых и материальных средств. За счёт чего? Да хотя бы за счёт родственных обслуживающих организаций, руководители которых по каким-то причинам не решают даже плановые задачи.
В самом конце апреля, когда под напором солнечного тепла мороз окончательно ослабел настолько, что даже по ночам не имел сил возвращаться, и снег быстро начал сходить, превращаясь в текучую влагу, а та, сливаясь в говорливые ручьи, стала сбегать по распадкам и оврагам в малые и большие реки, Анатолий Петрович дал распоряжение разместить в местной газете информацию о том, что возглавляемой им организации срочно требуется строительная бригада, которая может сдавать объекты “под ключ”. И уже через неделю к нему в кабинет вошёл мужчина, взглянув на которого, Анатолий Петрович вопросительно подумал: “Знакомое лицо! Где же я его видел?” Это был человек пятидесяти-пятидесяти пяти лет, чуть выше среднего роста, но из-за сухой фигуры казавшийся выше, со скуластым, словно азиатским, лицом, со светлыми, зачёсанными назад, начавшими седеть волосами, в очках, через линзы которых спокойно и уважительно глядели карие, умные глаза. Одет он был в спортивную куртку поверх вязаного шерстяного свитера с глухим воротом. Анатолий Петрович встал из-за стола, подойдя к гостю, сдержанно, по-деловому представился и услышал в ответ:
— Геннадий Викторович Сухих! Бригадир строительной комплексной бригады! Я к вам зашёл по объявлению в газете!
— Очень хорошо! Присаживайтесь! — сказал молодой председатель и резким жестом руки пригласил за стол. Сам сев напротив гостя, положив руку на стол и собираясь с мыслями, несколько раз пальцами постучал по столешнице и, чтобы долго не мучиться догадками, напрямую спросил:
— Мы с вами прежде нигде не встречались?
— Нет! А что?
— Да лицо мне ваше кажется больно уж знакомым!
И, сказав это, вдруг сам вспомнил, что сидящий перед ним человек не кто иной, как один из счастливых победителей очень тогда популярной в народе, особенно её интеллектуальной части, телевизионной передачи: “Что? Где? Когда?” И всё же, решив лишний раз утвердится в крепости своей молодой памяти, вновь пытливо задал вопрос:
— А вы случайно не выигрывали у знатоков?..
— Было дело!
— Здорово! А обещанный денежный выигрыш получили?
— Да! Полной суммой!
— Поздравляю!
Встретившись с одним из победителей популярной телепередачи, Анатолий Петрович, конечно, сполна не мог сразу проникнуться к нему глубоким доверием, но удовлетворённо подумал: “Приятно сотрудничать с умными людьми!..” И перевёл разговор в русло обсуждения пунктов договора о выполнении всего объёма запланированного на лето строительства и денежного расчёта за него. После того, как все документы обеими сторонами были подписаны, Сухих со своей комплексной бригадой приступил к выполнению договора. А Анатолий Петрович, из-за отсутствия в кадровом штате должности прораба поручив контролировать ход и качество строительных работ главному инженеру, лишь иногда сам, не чаще, чем раз в неделю, обходил строящиеся объекты, в ход строительства которых старался вникнуть как можно глубже. Если что-то шло не так — снижался взятый с самого начала высокий темп, падало качество производимых работ, — то на планёрке делал соответствующее замечание — и всё! На большее просто не хватало времени, поскольку в совхозах полным ходом готовились к посевной компании, немалый успех которой зависел и от работы механизированных отрядов “Сельхозхимии”, вносящих перед вспашкой в поля минеральные и органические удобрения, компосты в строгом соответствии со спущенным сверху годовым планом...
Сухих и на самом деле оказался человеком толковым, думающим. И специалистов подобрал под стать себе, можно сказать, мастеров на все руки. Благодаря их трудолюбию буквально на глазах с каждым днём всё выше и выше поднимались стены из щелевых бетонных блоков нового, на тридцать машинных мест, гаража и других объектов, в том числе и такого специфического, как двухэтажная проходная с раздевальными и душевыми кабинами для водителей и слесарей. Но спустя месяц после того, как Анатолий Петрович в связи с назначением директором совхоза передал управление “Сельхозхимией” главному инженеру, неожиданно в бригаде строителей то ли при несправедливом разделе заработанных денег, то ли по пьяному делу или по какой другой причине произошёл серьёзный разлад, закончившийся тем, что один из членов бригады, посчитав себя несправедливо сильно обиженным, в срочном порядке накатал в республиканскую прокуратуру длинную жалобу-заявление. В ней он бездоказательно, можно сказать, огульно сообщал о огромных приписках при составлении ежемесячных табелей учёта рабочего времени во всех пяти организациях города, в которых, согласно заключённых договоров, бригадой Сухих одновременно строились многочисленные промышленные и гражданские объекты. И, конечно, настоятельно выражал просьбу произвести по горячим следам произведённых работ строжайшую проверку с последующим привлечением к ответу в соответствии с законом всех виноватых в большом объёме приписок, а значит, и незаконном получении государственных денег всеми членами бригады, кроме него, в первую очередь, самим бригадиром.
Тогда к управлению огромной страной после престарелого, можно даже сказать, немощного Черненко, пришёл Андропов, тоже в преклонном возрасте, к тому же неизлечимо больной, но сохранивший прозорливый ум, что позволяло ему много лет подряд возглавлять самое грозное государственное учреждение — Комитет государственной безопасности. Он не понаслышке в силу своих должностных надзорных обязанностей знал истинное положение и настроения в обществе, экономике и финансах. И справедливо считал крайне необходимым в качестве эффективных мер по наведению порядка в стране как можно быстрее поднять производственную дисциплину на государственных предприятиях, а также значительно усилить ответственность за народное добро руководителей всех рангов и уровней... Для этого по его указанию были изданы соответствующие весьма жёсткие постановления партии и правительства. И стоящие на охране законодательства страны правоохранительные органы всех уровней — прокуратура, милиция, народный контроль и даже КГБ — немедленно приняли эти суровые документы к исполнению.
Но, к горькому сожалению, как не раз бывало в великой российской истории, многие из них стали неоправданно, словно продолжали находиться в застойных брежневских временах, перестраховываться и вместо того, чтобы сначала трезво вникнуть в поступающие с мест сигналы, а только потом, в строгом соответствии с законом, принимать конкретные меры, вплоть до уголовного наказания, сразу взяли спускаемые сверху указания, скажем так, на своё, ну, совсем неразумное вооружение. В результате этого в стране наступил пусть временный, но трагичный тридцать седьмой год, как известно, изобиловавший бесчисленными сфабрикованными, так называемыми расстрельными делами, печальное эхо которых будет острой болью отзываться в каждом русском человеке, помнящем свои родственные корни...
Генеральный прокурор республики, охваченный общей истерией своих коллег из других областей и республик необъятной страны, ознакомившись с жалобой-заявлением члена бригады Сухих, дал поспешное указание по фактам, изложенным в нём, сразу же возбудить уголовное дело. Для его срочного расследования и был направлен в районный центр Ленск следователь по особо важным делам Зайцев. Тот сразу же по прибытии на место создал из независимых строительных экспертов чрезвычайную комиссию, перед которой строго поставил задачу провести тотальную проверку хода возведения всех объектов, в том числе и в “Сельхозхимии”, бригадой, возглавляемой Сухих. По первым же результатам её деятельности было установлено, что действительно, при суммировании табелей, составленных при закрытии нарядов во всех пяти городских организациях, рабочий день у каждого строителя составлял не восемь и даже не двенадцать, а целых сорок часов! Также подтвердились и переплаты за некоторые из работ. Этого вполне хватило следователю Зайцеву, чтобы, к примеру, директора леспромхоза, в котором выявились, по мнению комиссии, самые большие нарушения по оплате строительных работ, арестовать и препроводить в камеру следственного изолятора. Со дня на день тревожно ждал взятия под милицейскую стражу и начальник городского строительного управления алмазной компании.
Обо всём этом Анатолий Петрович узнал по телефону от Эльзы. И на протяжении всей дороги к следователю мучился догадками, какие именно нарушения были допущены при месячных и авансовых расчётах с бригадой башковитого Сухих, и, если они в самом деле обнаружились, то что за карательные меры будут применены лично к нему Но как ни напрягал свои мозги, так и не пришёл хоть к какой-то ясности... От этого на душе было настолько тоскливо, что хоть волком вой, тем более, что ничего нет тяжелей неизвестности, поскольку она не позволяла даже в самом худшем случае всё же пусть судорожно, но искать выход...
Кабинет, в котором разместился Зайцев, находился в самом начале длинного коридора, проходящего через весь первый районного отделения милиции. Он был с обшарпанными тёмно-синими панелями, с давно не белённым, с потрескавшейся штукатуркой, низким потолком. Кабинет представлял собой небольшое квадратное помещение, где и смог-то разместиться лишь небольшой деревянный диванчик, кроме рабочего, видавшего виды стола на четырёх высоких ножках и шкафа со стеклянными дверцами, на полках которого теснились потрёпанные, пронумерованные папки. Единственное достаточно высокое окно, но с грязными подтеками на давно не мытых витражах, выходило на парадное крыльцо с длинным козырьком, отчего дневной свет настолько слабо проникал через оконные стекла, что если бы не ярко горевшая лампочка, то в кабинете было бы, несмотря на позднее утро, довольно сумрачно.
Когда Анатолий Петрович со смешанными чувствами тревоги и неопределённого ожидания в душе чего-то непонятного, но очень сурового, несильно постучавшись, вошёл в кабинет и сухо, по-казённому поздоровался со следователем, Зайцев, читавший какой-то документ, оторвал от него взгляд и медленно, словно никак не мог переключиться с мысли, захватившей его сознание, на разговор с вызванным им человеком, поднял голову и вместо того, чтобы, следуя правилам вежливости, ответить на приветствие, с какой-то ехидной улыбкой, ясной лишь ему одному и не предвещавшей ничего хорошего, громко произнёс:
— Анатолий Петрович, вы! Наконец-то мы с вами встретились!..
И, широким жестом пригласив бывшего председателя “Сельхозхимии” сесть на диванчик, стоявший слева у окна, стал с явным, можно даже сказать, наглым любопытством разглядывать посетителя. Этим же занялся и Анатолий Петрович. Зайцев на вид был мужчиной сорока-сорока восьми лет. Поскольку он высоко возвышался над столом, то можно было предположить, что ростом был намного выше среднего, а из-за полноты, раздавшись в плечах и животе, вообще казался огромным, этаким дядей Степой из самого известного детского стихотворения Сергея Михалкова. Крупная голова отсвечивала замасленными, наполовину поседевшими волосами, а на квадратном полном лице светились узковатые серые глаза с проницательным, словно стреляющим взглядом. Одет следователь был не в строгую прокурорскую синюю форму, а по погоде — в обыкновенную ситцевую клетчатую рубашку с короткими рукавами.
Допрос Зайцев, используя известный в правоохранительных органах приём, призванный усыпить бдительность подозреваемого, чтобы через некоторое время внезапно обрушиться на него лавиной, неважно — неопровержимых или выдуманных — фактов, лишь бы он от растерянности признал выдвинутое обвинение, начал не с конкретных вопросов по существу дела, а как бы доверительного рассказа о своём недалёком прошлом.
— Знаете, Анатолий Петрович, — сказал он, — а я ведь, честно говоря, ваш земляк — тоже родился под Якутском в посёлке речников Жатае. Более того, после окончания юридического института по распределению почти пятнадцать лет отработал в этом отделении милиции, пройдя путь от простого оперуполномоченного до начальника уголовной службы. И с вашим отцом, Петром Ивановичем, меня судьба сводила. Правда, по печальному для него случаю: я расследовал уголовное дело о превышении должностных полномочий с отягчающими последствиями, в котором, к сожалению, он проходил в качестве обвиняемого, а ведь, как я убедился, допрашивая его, ваш отец был вполне заслуженным человеком...
— Почему был?! — резко перебил следователя по особо важным делам Анатолий Петрович. — Мой отец, слава Богу, до сих пор здравствует, причём достойно. Только вот, выйдя на пенсию, уехал на Северный Кавказ, чтобы быть поближе к целебным грязям, так необходимым ему для успешной борьбы с коварным недугом, нажитым на фронте!
— Да! — удивился Зайцев, — А я и не знал! Привет ему передавайте!
— Обязательно, при первой же возможности! — сказал в ответ на вроде бы добрые слова следователя Анатолий Петрович.
При этом ему вспомнился тот, один из самых тревожных периодов отцовской жизни незадолго до выхода на пенсию. Да и не только его, а всей семьи, мучительно переживавшей за родного, любимого человека. Суть дела в том, что у Анатолия Петровича в юности был друг, якут Иван Колмогоров, с которым они вместе, закончив школу, пошли работать в совхозное местное отделение на ферму рядовыми скотниками. Через год друга забрали в армию. Но, отслужив положенный срок, он вернулся и, за время службы заматеревший, полный здоровья и сил, был занаряжен в кузницу молотобойцем. К тому времени молодой Анатолий Петрович, закончив школу механизации как тракторист широкого профиля уже трудился на колёсном “Беларусе”. Подошла горячая пора сенокоса. При формировании бригады, которой предстояло заготавливать грубые корма на отдалённом участке в районе срединного течения таёжной реки Нюя, порожистой, но вместе с тем изобилующей глубокими омутами, богатой разнообразной рыбой, — ленком, язем, щукой и окунем, — оказалось, что управлять небольшим трактором Т-20 с прицепной сенокосилкой некому... Иван, которого Анатолий Петрович ради забавы неплохо научил в свободное время водить “Беларуса”, попросил друга, чтобы тот упросил управляющего — своего отца, чтобы именно его, пусть и не имеющего необходимых прав профессионального тракториста, в порядке исключения направили в сенозаготовительную бригаду трактористом.
Отец, к сожалению, не отказал сыну, на свой страх и риск пошёл ему навстречу. Неизвестно, почему он, человек с огромным стажем руководителя, дал убедить себя и принял такое решение, по сути пошёл на должностное преступление. Объяснить это большой любовью к Анатолию было бы слишком простым делом... И, может быть, всё и обошлось бы, если бы механик отделения Терентий Васильевич Авдеев не опростоволосился, не обеспечив трактор исправным аккумулятором. В отсутствие такового дизель на покосе пришлось заводить с включённой сразу пятой скоростью, разогнавшись с самого верха крутолобого берега. Каждое утро на протяжении двух недель это делалось удачно, но потом произошло непоправимое несчастье: то ли Иван до конца не проснулся и не был вполне сосредоточен, то ли оказалось неисправным ещё и рулевое управление, только на самом разгоне трактор резко перевернулся, и вылетевшего из кабины Ивана насмерть придавил стальным ободом заднего колеса.
По факту чрезвычайного происшествия районная прокуратура по горячим следам возбудила уголовное дело, в течение нескольких месяцев провела следствие, закончившиеся решением суда, приговорившего управляющего к двум годам условно с двадцатипроцентной выплатой от заработной платы, но не семье погибшего, а, увы, государству... Такое в общем-то мягкое наказание, верней всего, было назначено в связи с предпенсионным возрастом обвиняемого, его многочисленными заслугами перед Отечеством, в том числе и фронтовыми, а также с учётом ходатайства родителей погибшего о том, чтобы к виновному не применяли крайне суровых мер. Мол, сына, хоть всю страну пересажай, не вернешь, тем паче, что он, можно сказать, сам выбрал свою судьбу, а на иждивении по сути невиновного управляющего находится неизлечимо больная старшая дочь. Определение меры наказания механику оставили на усмотрение вышестоящего начальства, то есть условно осуждённого. Но он был настолько благородным человеком, что посчитал гибель человека исключительно на своей совести и даже выговора своему подчинённому не объявил.
Если за отца из-за нависшей над ним бедой Анатолий Петрович переживал всей душой, то за столь раннюю смерть школьного друга — до острой сердечной боли, а глубокое сознание вины перед его памятью и старенькими родителями до такой степени усиливало её, что ещё вполне не окрепшая психика, словно сухая ветка, не выдержав напора ветра, надломилась, и духовных сил лишь кое-как хватило помочь сердобольной женщине, соседке, перед тем, как положить в гроб, омыть и одеть тело Ивана в новую белую сорочку и чёрный костюм, а вот проводить в последний путь, сказать у свежевырытой могилы прощальные слова — нет. Из непоправимого горя, в конце концов, обернувшегося тяжёлым нервным срывом, Анатолий Петрович выходил мучительно долгие-долгие несколько лет, когда порой кажется, что время стоит на месте. И, наверно, в большей степени он смог это сделать не упорным, систематическим, грамотным лечением, а благодаря своей страстной жажде жизни в стремительном времени, которое, словно целебными бинтами, неутомимо перевязывало и перевязывало его впечатлительную душу надвигавшимися и происходившими как хорошими, так и плохими событиями.
33
И вот годы спустя этот чёртов Зайцев, может быть, и заслуженный следователь по особо важным делам, так не вовремя ворвавшийся в его жизнь, своими расчётливыми воспоминаниями разбередил в кровь, казалось бы, зажившую душевную рану. Заставил по новой глубоко страдать и страдать... Анатолию Петровичу остро захотелось в ответ употребить такое выражение, от которого ему бы самому стало невыносимо горько. Но не потому, что отдавал себе полный отчёт в печальной, может быть, даже трагичной зависимости своей будущей судьбы от действий Зайцева, а потому, что был правильно воспитан: вовремя взял себя в руки и лишь отчуждённо, как бы исключительно для себя сказал:
— Извините, товарищ следователь, а вообще-то какое отношение имеет ваше прошлое к тому делу, из-за которого меня телефонограммой вызвали?! Может, всё-таки перейдёте непосредственно к допросу?
По той уверенности, даже твёрдости, которая прозвучала в голосе Анатолия Петровича, Зайцев понял, что проверенный милицейский приём неожиданности в этот раз не пройдёт, и, с враз посуровевшим лицом, с вдруг ставшими стальными глазами, недовольно произнёс:
— А вы, я вижу, с характером! — И, по выработанной за долгие годы служебной привычке, хотел добавить: только приходилось и не таких ломать! Но, словно на полном ходу споткнувшись обо что-то каменное, чертыхнувшись про себя, согласился: — Хорошо! Пусть будет по-вашему. Только в таком случае ответьте: фамилия Сухих вам что-нибудь говорит?..
— Да! — тотчас твёрдо произнёс Анатолий Петрович и, предупреждая следующий возможный, как ему казалось, более существенный и конкретный вопрос по возбуждённому делу, добавил, не дрогнув лицом: — Я с ним знаком как с бригадиром, с которым был заключен строительный договор!
— А когда-нибудь раньше вы с ним встречались?
— Нет! Только один раз видел его по телевизору, в одной из очень известных программ: “Что? Где? Когда?”! Но это, думаю, к уголовному делу совершенно не имеет никакого отношения!
— А случайно в сговор с ним не вступали?!
— В сговор!.. Ну, вы и даёте! — протестующе воскликнул подозреваемый, но, все-таки с трудом взяв себя в руки, спросил: — На предмет чего?!
— Анатолий Петрович, не забывайтесь! Вопросы в данной ситуации могу задавать только я! — с налившимися кровью глазами, с вспыхнувшими, как порох, щеками, нетерпимо сделал ему замечание Зайцев.
Но, стараясь быстрей обрести былую уверенность, достал из помятой пачки сигарету, прикурил её от пластмассовой зажигалки и глубоко затянулся дымом, помолчал с минуту-другую и, как ни в чем не бывало, продолжил ну, совсем мирно начавшийся допрос:
— Я жду ответа!
— И отвечаю: не входил!
— А что, за красивые глаза переплатили бригаде восемьсот шестьдесят рублей за строящийся до сих пор автомобильный гараж? — и сам же частично ответил: — Да быть такого не может!
— Полностью согласен с вами! Но считаю, ни за глаза, ни, извините, за волосы, да и за ум тоже, хотя он у Сухих такой, который было бы совсем неплохо иметь многим людям, разбрасываться, как дерево по осени сухими листьями, государственными деньгами — преступление! — уже совершенно уверенно, даже с некоторым вызовом сказал, спокойно улыбнувшись своими тонкими волевыми губами, Анатолий Петрович.
А в вспыхнувшем мозгу лихорадочно заносились беспокойные вопросительные мысли: “Как такое могло произойти?! Неужели мой преемник — главный инженер — что-то, в самом деле, с бригадиром Сухих намудрил? Если это так, тогда он форменный дурак! А может, всё-таки я сам где-то нечаянно маху дал, чего-то из-за вечной занятости недоглядел?” И, в надежде прояснить причину переплаты, хотя и помнил о весьма суровом предупреждении враз ставшего строгим следователя, как можно вежливей, но твёрдо обратился к нему:
— И всё-таки можно задать хотя бы ещё один вопрос?
И на удивление тотчас получил согласие:
— Валяйте! Только по существу!..
— Спасибо! Не скажете, за какие именно работы выявлена переплата?
— В настоящее время ответственная комиссия как раз это и уточняет! Только надо понимать, что растрата есть растрата! И отвечать за неё придётся! Причём по всей строгости существующего закона! Вот так!
— Согласен, и такое может случиться, но при условии, что у меня был мотив и существовало злое намерения извлечь личную выгоду!..
— Вот-вот! А иначе я уже предъявил бы вам обвинение в полном объёме, и мой допрос закончился бы, сами должны понимать, чем! — как ни старался оставаться грозным, всё же несколько упавшим голосом произнёс следователь, ибо, огорчая, прежде всего, себя самого, подумал: “А этого сына бывшего управляющего — настоящего директора совхоза — голыми руками не возьмешь! Юридически, видать, вполне подкованный! Не только обязанности, но и права свои знает!..”
И поняв, что дальше продолжать допрос не имеет смысла, словно враз потеряв к подозреваемому интерес, вяло разрешил:
— Можете быть свободны! Но, увы, пока!..
— Однако у меня есть к вам просьба, — прежде, чем уйти, сказал Анатолий Петрович и, чтобы Зайцев не успел отказать, скороговоркой добавил: — Продиктованная государственным интересом!
— Даже так?!
— Именно!
— В таком случае внимательно вас слушаю!
— В настоящее время в районе началась одна из самых ответственных, значительных сельскохозяйственных кампаний — уборочная, — сказал молодой директор. — Поскольку, как вы знаете, я возглавляю совхоз, то от моей самоотдачи и верных, вовремя принятых решений зависит, можно без преувеличения сказать, успех годовой деятельности всего хозяйства. Поэтому, с учётом государственных интересов, пожалуйста, следующий раз вызовите меня лишь тогда, когда уважаемая ревизионная комиссия окончательно закончит проверку по всем строящимся объектам! А я, в свою очередь, даю честное слово, что, как только себе докажу ошибочность действий при заключении договора с Сухих, тотчас сам явлюсь к вам, не дожидаясь вызова, с повинной!.. Хорошо?!
— Подождите, подождите! Уж не думаете ли вы, что я приехал за тысячу километров в бирюльки играть?!
— Нет! Но по-умному, одно важное дело не должно мешать другому!
— Ладно, я подумаю!..
Выйдя на улицу из душного, давящего своей казённостью и угрюмостью тесного кабинета, Анатолий Петрович посмотрел на часы — они показывали полуденное время. И подумал: “Не зайти ли самому в сельскохозяйственный отдел райкома к Выборовой, поскольку неприятного разговора, на который напросился сам, раньше установленного срока начав копку картофеля, в любом случае, при любой обстановке не избежать, то есть в своём роде вызвать, как на самом настоящем фронте, огонь на себя?..” Но от разговора со следователем почему-то на душе было настолько пусто, что не хотелось больше сегодня ни с кем ни встречаться, ни говорить, тем более толочь в ступе воду, упрямо доказывать свою несомненную правоту. И, лишь тяжело вздохнув, Анатолий Петрович сел в стоящий напротив здания милиции, рядом со столовой, “уазик” и дал распоряжение водителю возвращаться.
— А разве не перекусим? — спросил он.
— В городе — нет! Зато дома сразу и пообедаем, и поужинаем!
И больше за всю почти трёхчасовую дорогу не проронил ни слова. Но, немного успокоившись и дав некоторое время мыслям, волнами прокатывавшимся в мозгу, улечься, подумал о своих отношениях с женой, которые в последнее время стали ему непонятными, и, словно пытаясь хоть каким-то объяснением их перекрыть спорный разговор со следователем, стал рассуждать: “Как ни смотри на мою вторую женитьбу, но по-всякому выходит, что я правильно поступил... Одна моя любовь к Марии, горящая в душе величественным, мощным огнём, пусть и потрескивая на жизненном ветру мелкими ссорами и случайными обидами, делает меня ещё сильнее, ибо теперь я в ответе за свою любимую и значит — должен всегда быть готовым вдвойне бороться со всем горьким, плохим, что может произойти, если не в ближайшем будущем, то в дальнейшем — точно! Думать иначе, значит, быть глубоко самонадеянным человеком, ведь, как сказал один известный поэт, — жизнь прожить — не поле перейти! На всем её протяжении, хорошо ещё, если в равной мере будут накрывать с головой горе со счастьем! И потом, великий древний учёный Архимед, пусть несколько самоуверенно, но все же верно заявил: “Дайте мне точку опоры, и я переверну мир!..” Для меня такой точкой всё больше и больше становятся рассветные чувства к Марии. Я люблю её, и значит, какие бы чёрные силы ни преграждали мне путь из мрака к свету, я, пусть и пройдя через всё новые и новые лишения, одолею их, поскольку, прежде всего, духовно непобедим!..”
А между тем безжалостное время неудержимо подходило к вечеру. В уже наступивших синих сумерках, когда машина остановилась у самой калитки дома, печально, словно от боли, скрипнув сильно изношенными тормозными колодками, Анатолий Петрович, вдохновлённый своими дорожными мыслями, на вопрос Петра: “На завтра какое будет указание?” — твёрдо и уверенно, будто при колке дров с силой отпустил топор на огромную лиственничную чурку, решительно ответил: “Обычное — работать и работать!” И, порывисто выйдя из машины, резко захлопнув дверцу за собой, стремительно, словно весенний верховой ветер, родившийся в быстрой смене температур воздушных масс, взбежал на крыльцо.
Несмотря на то, что рабочий день закончился лишь час назад, Мария в светло-коричневом фартучке, свободно подвязанном на тонкой талии, что делало её фигуру как бы подчёркнуто стройной, уже вовсю хлопотала на кухне. Услышав в коридоре шум, тотчас выглянула, но встретила мужа с тревогой на лице. И всё же, как ни подмывало расспросить его о внезапной поездке в район, нашла в себе силы сначала накрыть на стол к ужину... И пока Анатолий Петрович молча, словно страшно проголодался, долго и много ел, тоже не проронила ни слова. Зато едва он отодвинул от себя тарелку и положил на неё вилку с ножом, сразу подступила к нему:
— А почему ты утром, уходя из дома, не сообщил мне, что тебя вызывал следователь, да не простой, а по особо важным делам?!
По глазам жены, смотревшим грустней обычного, было понятно, что она знает об уголовном деле, поэтому ходить вокруг да около не имело никакого смысла. И Анатолий Петрович, как на духу, не спеша, взвешивая каждое слово, рассказал всё, что происходило с ним в милиции, заострив внимание на своём непонимании, как могла произойти переплата... Поверила Мария или нет, ему, конечно, хотелось знать, но всё же не настолько, чтобы спрашивать об этом тогда, когда в башке, как вбитый в доску по самую шляпку гвоздь, вновь дал о себе знать возникший ещё в кабинете следователя вопрос: “Где же произошла ошибка, приключился недогляд?..” А что это было именно так, сомнений уже никаких не было.
— Скажи честно, — в свою очередь, как бы между прочим, спросил Анатолий Петрович Марию, — ты про следователя у Эльзы узнала?!
— У неё! А кому я еще могла позвонить, когда секретарша Пака сообщила, что ты в управлении не появлялся!
— А ещё о чём она с тобой по секрету, как всему свету, — шучу! — поведала, ведь, уверен, Зайцев её, мою бывшую заместительницу, одной из первых на допрос вызывал!
— Надеюсь, ты никому о том, что я скажу, не расскажешь?
— Что за вопрос?! Конечно!
— Так вот, этот следователь по особо важным делам, — произнесла Мария, — оказывается, ещё тот юбочник! Представляешь, после строгого допроса, нагло давая понять испуганной женщине, что теперь исключительно от него зависит её свобода, пригласил её в тот же вечер к себе в гостиничный номер, сам должен понимать для чего!
Анатолию Петровичу ну совсем было не интересно, чем приглашение Зайцева закончилось, но в голове ярко вспыхнула одна мысль, и поэтому, не дав договорить жене, он её высказал вслух:
— Раз следователь, хотя мне он и показался порядочным человеком, тем не менее, так развязано себя ведёт, прямо скажу, не по-мужски, значит, у него на самом деле мало надежд завершить расследование уголовного дела, по крайней мере в отношении меня, в свою пользу!
— Ты в этом уверен?!
— Почти!
— Ну, знаешь, всякое бывает!
— Согласен, бывает, причём нередко! Но теперь, когда с Эльзой всё выяснили, ты, дорогая моя половинка, ответь мне — как себя чувствуешь? Что с твоим недомоганием — окончательно прошло?
— Вроде да!
— Ну, и отлично! Только в твоих прекрасных глазах что-то в последние дни больше грусти стало, как будто жизнь неожиданно сделалась тяжелей, хотя она, по крайней мере, на мой взгляд, не совсем уж и плоха... Лично у меня, да, думаю, у тебя тоже, времена бывали намного похуже нынешних! Так что же всё-таки произошло, не скажешь?
Мария прежде, чем ответить, сначала на секунду задумалась, потом села напротив на самый краешек табуретки, зачем-то взяла со стола кухонное полотенце и, нервно комкая его, ответила:
— Может, ты меня и осудишь, но постараюсь быть перед тобой предельно откровенной. Когда я от Эльзы узнала о твоем вызове к следователю, то на меня вдруг разом навалилась такая тоска, что я даже невольно подумала: а посильна ли мне ноша — быть женой человека, который... — Тут она замолчала, словно не смогла сразу найти нужных слов, но, глубоко вздохнув и с силой выдохнув, всё же продолжила: — Который, конечно, достоин уважения за своё стремление жить, как ты часто выражаешься, на разрыв аорты, тем не менее, исполнен такой огромной духовной энергии, что иной раз кажется: вот сейчас муж пронесется, как ураган, мимо и даже не заметит, что своим мощным крылом смял меня, а я ведь только с виду могу показаться хрупкой, но в душе моей бушует ещё тот огонь! Не зря же я в институте была заводилой многих добрых дел, даже служила примером для некоторых сокурсниц... В общем, милый, мне тяжело с тобой!..
Откровенный ответ жены, неважно, полный или нет, не оказался для Анатолия Петровича неожиданным, ибо он знал и по другим людям, какой большой харизматической силой его наделила природа. Но из-за, можно сказать, дара небесного пожертвовать своей любовью он считал слишком уж большой платой, в любом случае, был не готов, да и в корне не согласен ни душой, ни разумом на это. Но и, как по щучьему велению из известной сказки, стать не собой — тоже, сколько ни думай, было выше сил! Тем более, что прежде жена в отношении его целеустремлённости и иных волевых духовных качеств была совершенно другого мнения! Что же случилось? И, не найдя ответа, он только взял жену за руку и в первый раз, — словно от безысходности, — с силой сжал ее...
Говорить ни о чём больше не хотелось... Но сознание, что его сильное биологическое поле, оказывается, отрицательно действует на родную жену, не сказать, чтобы неожиданно обидело душу, но требовало скорого ответа, лучше, конечно, действенного, как всегда, высказанного напрямую, ибо ходить вокруг да около возникшей проблемы было не в правилах Анатолия Петровича. И он, не спеша собравшись с мыслями, не отпуская руки Марии, смотря в её такие милые, такие любимые, с лёгкой, никогда, словно зимняя льдинка, не тающей грустинкой глаза, смиряя душевное волнение, как морской прибой, вдруг почему-то резко охватившее его, вполголоса произнёс:
— Дорогая, ты только что надрывно сказала, будто ставишь мне в какую-то необъяснимую вину то, что своей бешеной энергетикой угнетаю, нет, даже, словно снежнольдистый ураган, сметаю тебя начисто, ну, словно осенний лист с заснеженного поля!.. Из-за этого всё чаще и чаще тебе хочется побыть одной, чтобы хоть немного отдохнуть уставшей душой, собраться с нелёгкими мыслями. Я не против! Только мне кажется, что выход из того психологического тупика, в котором ты, пусть, действительно, частью по моей вине, частью по определённым свойствам своего характера находишься в настоящее время, в другом. Для примера я тебе предлагаю такие условия, надеюсь, нашего временного существования, а именно — постараюсь тревожить тебя лишь в самых-самых крайних случаях, словно меня в нашей квартире и вообще нет. Тем более, что сделать это будет не так уж и трудно, ведь домой я прихожу лишь ночевать, а все дни, даже в воскресенье, мотаюсь, как угорелый, по полям да покосам... Но знай, это своё предложение я сделал с доброй надеждой, что со временем мы всё-таки сможем вполне адаптироваться друг к другу, конечно, при одном обязательном условии, что по-настоящему любим и хотим быть любимыми... Договорились?..
— Договорились! — как-то неуверенно, с какой-то глубокой, идущей из самой души тревогой, чуть слышно ответила Мария.
Это не могло ускользнуть от острого внимания Анатолия Петровича. И он, — вот страстно жизнелюбивый, уверенный в своих силах человек! — с лёгкой улыбкой, но без пустой иронии спросил:
— Ты, как я заметил, согласившись со мной, тем не менее, считаешь, что чудес на этом грешном свете не бывает, так?
— Вот именно!
— Спорить с твоим мнением, чтобы лишний раз не волновать, я не буду. Да в этом и никакого смысла нет! Потому что я, хотя и крещённый в православии, в глубине души, как наши далёкие незабвенные предки, продолжаю оставаться язычником, свято верящим в такие природные явления, как солнце, наводнение, лес, ураган, душой и сознанием глубоко почитающий их, преклоняющийся перед ними... Но, тем не менее, всегда, прежде чем обратиться к ним за помощью, следую известной в народе поговорке: “На Бога надейся, да сам не плошай...” Но в этот раз хочу прочитать тебе гениальную строчку русского поэта Александра Твардовского: “Речь не о том, но всё же, всё же, всё же...”
И, прочитав, добавил:
— Надеюсь, теперь тебе, моя дорогая, всё ранее сказанное, настолько хорошо понятно, что любые комментарии излишни... Или всё-таки по какой-то причине ты остаёшься в недоумении?
— Понятно-то понятно, только знаешь, блажен, кто верует!..
Но в самых последних словах её уже не было той категоричности, того глухого протеста, что ли, из-за которых Анатолий Петрович, едва остыв от производственных забот, дел и треволнений, поздно вечером, затемно возвращаясь по душной и пыльной дороге домой, иной раз без страстного оптимизма, с тяжёлой грустью в притомившейся душе смотрел на их совместное будущее. И он легко, словно боясь испугать жену, как цветастая, луговая бабочка бархатными крылышками, нежно прикоснулся горячими губами к родному лбу, но, почувствовав, что Мария покорно замерла, запечатлел на нём жаркий поцелуй, словно укрепляя любимую в значимости всего им не без труда, как на духу, высказанного, и с заметным облегчением всей грудью выдохнул. На протяжение последнего времени незримые тучи неясности в отношениях с женой, словно плотные, тёмные небесные облака, разгоняемые вешним, напористым ветром, сначала стали понемногу розовато светлеть, а потом и вовсе расходиться по бескрайнему небосводу души, словно с готовностью освобождая место для яркого, лучезарного солнца радости, которое, казалось, вот-вот должно начать восходить всё выше и выше по ступеням светлых надежд, освещая золотым всполохом далеко вперед, ох, какой сложный, ох, какой тяжкий, редко когда предсказуемый жизненный путь!
В этот раз непосредственно для Анатолия Петровича сказавшийся тем, что он по неумолимой воле судьбы ради скорейшей умелой настройки, как зело опытный механик машинного двигателя, на ритмичную, исполненную созидательной энергии, плодотворную работу всего огромного механизма совхоза, всё ещё продолжавшего, образно говоря, как престарелый человек, болезненно кряхтя и кашляя, испытывая огромное напряжение всех производственных и людских сил, вставать с трясущихся колен, ежедневно вынужден был ещё и неутомимо психологически бороться со своими непосредственными заместителями. В первую очередь, с Бахтиным, а также с теми, пусть немногими, управленческими разгильдяями — работниками среднего звена, которые вместо того, чтобы в нелёгкое страдное время, когда день год кормит, разделить тяжкий труд со всем коллективом на прополке, а вернее, самом настоящем спасении капусты от, казалось бы, неминуемой гибели от сорняков, трусливо спрятались по больничным листам, легкомысленно надеясь без каких-либо серьёзных последствий для своей дальнейшей работы в совхозе отсидеться в тенёчке да сытости. А Анатолий Петрович должен теперь, как волевой мужчина, во что бы то ни стало ещё найти в себе и те дополнительные психологические силы, которые позволили бы ему в полной мере противостоять своему от природы взрывному, крутому характеру. И не только...
Простым условным отстранением, пусть лишь на некоторое время, от горячо любимой, несмотря на её ярко выраженный эгоизм, женщины, нарочно, словно для проверки на излом своих же духовных сил, оставленный Анатолием Петровичем без внимания, скорей всего, в большой мере-то и способствовал развитию того душевного дискомфорта Марии, из-за которого вернуть её томящееся сердце к терпимому восприятию семейных неурядиц было ох, как трудно. Обязательно надо всем своим добрым обращением и, конечно, набравшись чуткого терпения, как-то ненавязчиво сперва расположить дорогую супругу к былому доверительному общению, а потом уже и к желанию его, как единственного мужчины, как глубинного источника животворного света, жизнь без которого на этой грешной земле для женщины вообще теряет всякий смысл. И быть не может, чтобы он, выходивший из многих судьбоносных споров и противоборств торжествующим победителем, проиграл в этот раз, как бы жизненные обстоятельства для него тяжело и сложно, а порой и вообще невыносимо не складывались!
Согласившись с собой, вместо того, чтобы ещё более облегчённо выдохнуть, Анатолий Петрович тем не менее вдруг задался вопросом, который и прежде то и дело тревожил его беспокойное сознание: “А вообще, эгоизм, вернее, самолюбие, так часто в словах и поступках упрямо движущее характерами многих людей, что же, конкретно говоря, из себя представляет?!” И опыт напряжённых отношений с женой за последнее время привел к одному лишь, весьма горькому ответу: “Разрушающую силу, равно как доброе, так и недоброе, у которой виноваты все, кроме нее самой!..” В таком случае, волей-неволей напрашивается ещё один, более сложный, чем первый, вопрос: “Человек, страстно любящий только себя, способен ли по-настоящему навсегда полюбить другого той жертвенной любовью, без которой семейного счастья быть не может?..” Задав его, Анатолий Петрович неожиданно, против своей воли ушёл в глубокое раздумье... И чем больше оно длилось, тем мрачней и плотнее сдвигались его тёмные брови, острый, как скальпель, взгляд голубых глаз настолько потяжелел, что казалось, налился свинцом, скуластое лицо удручающе побледнело, как на внезапном пятидесятиградусном морозе, сердце словно захолонуло от ледяной воды. Да, по-другому и быть не могло, ибо он начинал всё явственнее приходить к отрицательному выводу, всё более усугублявшемуся. И на его основе уже и родилось что-то наподобие духовной формулы: самовлюблённость — это неумение любить вообще!.. А коль она дана от природы, то получается, что и спорить с ним всё равно, что в ступе воду толочь!
“Пусть будет так! Но не плыть же безвольно, заранее обрекая себя на всевозможные несчастья, по бурному течению жизни? — продолжали, словно горная река на каменистых перекатах, вскипать взволнованные мысли. — Верно, с человеческим эгоизмом, как с любой другой природной, разрушительной силой, бессмысленно бороться без судьбоносной цели... Но если его невозможно победить до конца, то надо хотя бы твёрдо попытаться направить, словно весенний паводок, в русло ясного сознания, что, как бы ты сильно не любил себя любимого, в одиночку ну, никак не выжить в этом страх как несправедливом, постоянно, увы, чаще в худшую сторону меняющемся мире. К тому же любая борьба за жизнь, вернее, за любовь, прежде всего, является надеждой, а она, как известно, умирает последней и только тогда, когда исчерпывается всякая возможность компромисса сначала с самим собой, а потом и с объектом твоей любви... Во всяком случае, семейная жизнь не может состоять из одних только уступок своих устоявшихся взглядов, правил, привычек. Но попытка понять характер другого человека при определённых условиях способна обогатить, сделать ещё глубже и сокровенней твою жизнь...”
Всё это ярко, как сухой порох, вспыхнувшее в разгоряченной голове, а потом и глубоко осмысленное, Анатолию Петровичу было несложно принять, ибо оно, неважно в какой мере, но без всякого сомнения относилось и к нему самому... Тем не менее, он не мог не отдавать себе полный отчёт в том, что в семье, пусть и безоглядно созданной, можно сказать, по воле случая, Мария со своей от природы духовно слабой натурой подвержена опасности впадать в растерянность, а в самый критический момент, может, даже и в самую настоящую панику, и значит, не в состоянии служить ему надёжной опорой. А поскольку он не намерен и впредь пасовать перед судьбой, то, может быть, народная поговорка “Один в поле воин!..” относится к нему, как ни к кому другому. Жаль, конечно! Но не настолько сильно, чтобы волевой душой, вынужденной по судьбе больше страдать, чем радоваться, впадать в горькое уныние...
Наконец, можно было позволить голове, сильно уставшей от весьма непростых размышлений, отдохнуть, но неожиданно сознание Анатолия Петровича озарила, как молниевая пламенная вспышка, на первый взгляд показавшаяся уж совсем сложной и потому непривычно тяжёлой вопросительная мысль: “А может ли мужчина, оправданно знающий себе цену, верно понимающий, что всё, свершаемое им самоотверженно, от души, исполнено глубокой заботой о других, любить по-настоящему глубоко эгоистичную, пусть и необыкновенно красивую женщину?” Чувствуя, что ответ сразу найти не удастся, захотелось тотчас отвлечься от мысли-вопроса хотя бы просмотром какой-нибудь захватывающей телевизионной передачи или чтением интересной книги, в конце концов, просто заснуть!.. И, скорей всего, так бы он и поступил, но вдруг чуть ли не в отчаянье, словно по карающей воле свыше, пусть не без сомнения, но до острой боли в сердце подумал: “Если всё-таки моя внезапная озабоченность воспалённого сознания не лишена твёрдых оснований, значит, чувства к Марии, в лучшем случае, являются огневой страстью, которая, как известно, быстро и дотла сгорает, словно костровой хворост на порывистом ветру. Ну, а в худшем — остаётся чрезмерной жаждой той солнечно-вдохновенной любви, которая распалилась ещё в ранней юности, частью в силу мужской природы, частью под влиянием созданных писателями в своих классических произведениях ярких персонажей, с которых всей душой хотелось брать пример... И значит, я, так и не сумев до встречи с Марией по-настоящему, — до ликующего восторга неутомимого сердца! — никого полюбить, невольно сам стал заложником созданного мной, как поэтом по духу и по сути, восхитительного образа любви, который, к сожалению, ничем иным не может быть, кроме знойного зыбкого миража... Но я так мастерски, с таким воодушевлением, с таким пылом, словно талантливый артист, играю в жизни роль любовника, что невольно поверил, как в божественную истину, в свои чувства, которые, увы, в реальности могут являться лишь страстным плодом моего богатого, яркого от природы воображения...”
Пусть эти ох, какие болевые, словно ударившие обухом по голове, размышления были только предположением, которое рано или поздно, но обязательно будет подтверждено или отвергнуто жизнью, но от него на душе у Анатолия Петровича стало ещё тяжелей, ещё горше, будто его загнали в каменный мешок, выход из которого если и был, то исключительно через новые, невероятно тяжкие страдания! Но время стремительно, как вспугнутая на озере утка, летело. Надо было хоть немного поспать, чтобы набраться сил для нового трудового дня. И, в очередной раз призвав на помощь свою крепкую, будто чудом выкованную из стали волю, Анатолий Петрович несколько раз всей грудью глубоко вздохнул и с силой выдохнул, резко встряхнул головой, словно сбрасывая налетевшую тучу кровожадных комаров, прямо в гостиной быстро разделся и решительно прошёл в спальню, будто хотел, как в морскую штормовую пучину, нырнуть с головой в спасительный сон.
О, жизнь!.. Пусть по случаю, пусть по неожиданному стечению многих обстоятельств, но встретились два молодых человека, чтобы и боль, и радость делить по полам, жить взахлёб делами и мыслями друг друга... Но ещё даже не успели завести ребёнка, как правило, скрепляющего семью крепче, чем цемент строительные кирпичи, как уже по сути, можно честно признать, обратились в два одиночества... Ещё пока не несчастных до того, чтобы всерьёз помышлять о полном разрыве с горькими воспоминаниями, может, даже с чрезмерно жестоким сожалением к самим себе о решении скоропалительно, впопыхах соединиться ради будущей семьи. Той самой дорогой и желанной, в которой с утра до вечера звучал бы, как серебрянный колокольчик, живительный смех детей, куда бы хотелось скорей вернуться с работы, в уют и тепло, созданные с душой руками любимой. И откуда бы и когда бы ни возвращаться, лететь в своё родное гнездо, словно по ранней весне стремительная птица, на мощных крыльях огневой любви. С умилением думать о доме не иначе, как о верном, крепком причале, приносящем сердцу, бьющемуся в созидательной, самоотверженной работе на разрыв, добрый покой и удовлетворение счастливым настоящим, ну и, конечно, неистовым желанием приблизить будущее, ибо очень часто кажется, что самый значимый, самый удачный день всегда тот, который еще только предстоит прожить. О том, что вместе с этим придётся идти сознательно навстречу смерти на самом всё расширяющемся развороте молодых, задорных лет, даже думать не хотелось.
И всё-таки, как убедительно ни говори, как здраво, до боли в темени ни думай, нет и не может быть прощения человеческой жизни... Конечно, с этим она может спорить и спорить! Но прежде чем так опрометчиво поступить, пусть трезво, со всей ответственностью посмотрит на длинный, многомиллионный список тех людей, которые оказались виноваты перед ней лишь потому, что дорогая матушка-природа почему-то не наделила их в необходимой мере крепким духом и здоровым телом. По этой, ох, какой важной причине не в состоянии противостоять ей они не получили ни желаемого счастья, ни заветной любви. Только что всё это значит для неё, столь заносчивой, высокомерной и в тоже время такой удивительно беспредельной, словно косматый, взвихренный звёздными потоками космос, во всю его бесконечность засеянный, как хорошо возделанное, удобренное за многие, многие годы пшеничное поле, неисчислимыми, серебристо горящими, таинственными звёздами-всполохами? Комариный писк... Мышиная возня... Сорочья трескотня... Увы, не более...
Однако не станет ли печальный душевный надлом одного одиночества самой настоящей проверкой для другого на умение сохранить дорогое, ставшее судьбоносным чувство? Скорей всего, так и есть! В случае с Анатолием Петровичем, родившимся борцом, это замечательно! Да-да, именно так! Ибо его сильная, можно сказать, стальная мужская натура и создана природой, чтобы в борьбе за свою любовь пожать в ней не только солнечный успех, но и осознание своей непроходящей значимости человека, для которого, в общем-то, лишь условно имеет определённый смысл слово “невозможно”. И пока есть горящая ярко светом будущего счастья надежда, ему по силам обратить даже самую неимоверную трудность в единственную верную любовь.
Когда Анатолий Петрович нырнул под одеяло, Мария, как часто делала прежде, не повернулась к нему лицом, не положила тёплую, пахнущую гречишным мёдом руку на его широкую, мускулистую грудь. А словно отгородившись толстым стеклом, лежала за ним, вытянувшись в струнку, в непоколебимом молчании. Однако в этот вечер уже ничто не могло его удивить, тем более, что и раньше в тяжёлые минуты супружества жена вместо того, чтобы вместе с мужем дружно, общими усилиями пережить жизненную невзгоду, ободряя друг друга добрыми словами, сообща размышляя, как облегчить навалившуюся железобетонной плитой судьбу, надолго, порой даже на несколько дней уходила глубоко в себя и о чём напряжённо думала — только Богу одному было известно. И всё же в этот раз Анатолий Петрович о жене с саднящей грустью подумал: “Только бы не стала скоропалительно жалеть о том, что вышла за меня замуж, чтобы потом, когда выяснится в полной мере моя невиновность в переплате денег бригаде Сухих, и вместе с тем неминуемо спадёт то напряжение в наших отношениях, которое мы оба сейчас ох, как остро переживаем, ей не стало передо мной неловко и, может, даже печально и стыдно за свою временную слабость. Я-то точно, даже с великой радостью как можно скорее прощу свою половинку, а вот она себя со своим самолюбивым характером — ещё тот вопрос!..”
И всё-таки уставшую за такой трудный вечер, оказавшийся исполненным тяжких раздумий и не менее трудным разговором, душу, словно здоровенным гранитным камнем, придавило горькое сожаление, что так непросто складываются, можно сказать, ещё в самом начале их с Марией супружеские отношения. С каждой минутой это сложное, угнетающее дух чувство всё усиливалось, пока в разгорячённом мозгу не вспыхнули по понятным причинам совсем не оптимистические стихи, но в общем-то верно передающие сложившуюся на данный момент ситуацию. И Анатолий Петрович, чтобы скорей освободить душу для сна, про себя прочитал их:
34
Звонок от вышестоящего начальства, вызванный началом уборки картофеля раньше установленного райкомом срока, как в душе и предполагал Анатолий Петрович, всё-таки поступил, но не от Выборовой, а от второго секретаря Николая Лазаревича Унарова, курировавшего весь агропромышленный комплекс. На новую должность он был несколько лет назад направлен в район обкомом партии с должности инструктора. Войдя в курс своих прямых обязанностей, быстро приобрёл в районе известность тем, что со всей прямотой, искренне, словно в период военного коммунизма, с трибуны заседания партактива заявил, что многие работники сельскохозяйственных предприятий, по выходным дням торгующие на городском базаре овощами и картофелем, хотя и со своих придомовых огородов, являются, на его начальственный взгляд, настоящими спекулянтами, с которыми необходимо самым активным образом бороться, тем более что, увлечённые личным обогащением, они не в состоянии с полной отдачей работать на общество!
Вскоре после того, как Анатолий Петрович был приказом министра назначен директором, его пригласил к себе Унаров, чей кабинет находился в конце здания райкома, прямо напротив первого секретаря, и хотя был намного меньшего размера, но отделан дорогими, дефицитными материалами — точь-в-точь, как у него. Однако нормального, делового общения не получилось, потому, что Николай Лазаревич всё говорил и говорил нравоучительные, напутственные слова, из которых можно было сделать один вывод, что партия, несмотря ни на что, оказала высокое доверие молодому директору — и его надо до конца оправдать. Слушать это было не то, чтобы обидно, но бесконечно скучно да и горько. В конце приёма Унаров наконец задал ожидаемый вопрос:
— А вы о моём принципиальном мнении о рабочих, занимающихся в ущерб совхозному делу личным подворьем, знаете?
— Да! Из статьи, опубликованной в газете “Ленский коммунист”!
— И что на это скажете?!
Как Анатолий Петрович ни хотел в самом начале своей работы под приглядом второго секретаря портить с ним отношения, но, пересилив себя, может не так уверенно, как мог, но всё же честно ответил:
— Знаете, у меня на этот вопрос свой взгляд!
— Интересно! Какой же?!
— Во-первых, ещё работая в совхозе главным строителем, я обратил пристальное внимание, что как раз те люди, которые в свободное время продают излишки сельхозпродукции, выращенной на своём приусадебном участке, хорошо трудятся на государственных полях и фермах. Можно даже смело сказать, являются передовиками производства! Во-вторых, бороться, как вы выразились, со спекулянтами не входит в директорские обязанности. Если действительно они есть, то ими должна заниматься такая строгая служба правоохранительных органов, как ОБХС!
— Спорить с вами в этот раз не буду! Но всё же прошу вас, Анатолий Петрович, помнить о моём сугубо важном мнении!..
— Вы хотите сказать, как в одной известной песне современного композитора Пахмутовой, — пока я помню, я — живу?!
— Вот именно!
Последними словами и запомнился разговор. Но когда секретарша сообщила, что на проводе второй секретарь райкома, сразу представился человек предпенсионного возраста, низенького росточка, с круглым и плоским, как полная вечерняя луна, смуглым, испещрённым глубокими морщинами лицом, на котором якутские узкие, тёмные с белыми зрачками глаза выражали откровенную усталость. Чёрные, как смоль, и густые, слегка тронутые снежной сединой, жёсткие, словно конская грива, волосы, умело постриженные, зачёсанные на прямой пробор, и уравновешенно спокойный, чуть хрипловатый голос.
— Тут на вас некоторые наши уважаемые товарищи критично жалуются, мол, своевольничаете, не успели как следует поработать директором, а уже удельным князьком себя чувствуете...
Услышав такое начало разговора, молодой директор не удержался — и ну совсем невежливо перебил Унарова:
— Пожалуйста, извините, но я, кажется, знаю фамилии своих недоброжелателей! В связи с этим расскажу вам то ли притчу, то ли анекдот... — И, не услышав возражений, весело продолжил: — Однажды на собрании партийно-хозяйственного актива один старый, заслуженный коммунист, защищавший советскую власть с винтовкой в руках и с пламенной верой в коммунизм ещё в Гражданскую войну, а потом не менее активно и в Отечественную, уже давно убелённый почтенной сединой, с многочисленными орденами и медалями на груди, в своей пламенной речи сказал, что в зале сидит очень много товарищей, которые нам — ну совсем не товарищи...
— А что, он по-своему прав! И такое бывает! — вполне серьёзно, словно не поняв в рассказе молодого директора явной иронии, простодушно заметил Николай Лазаревич. И против ожидания не строго, а по-доброму выразил своё мнение о “самоуправстве” Анатолия Петровича: — Только я считаю, что вы, так сказать, не зная брода, не полезете, сломя голову, в воду, поэтому просто мне как старшему товарищу, как на духу, ответьте: решение начать уборку картофеля раньше нами установленного срока приняли с глубоким пониманием всей меры строгой ответственности в случае хоть малой неудачи?
— Так точно! — по-военному коротко сказал Анатолий Петрович, — Да у меня ведь в самом деле другого выхода из-за запоздалого созревания капусты не было! Согласен, что я в определённой степени рискую, но, верю — оправданно, да и всё же с некоторой оглядкой!
— Слышал, слышал, борщовый продукт в вашем совхозе в этом году, как ни у кого другого директора, уродился на зависть!.. Это в нынешнем неурожайном году дорогого стоить может! Только смотрите, примите все необходимые меры — не дайте добру под снег уйти!..
— Хорошо!
— Ну тогда действуйте!
— Слушаюсь!
Взятые темпы уборки картофеля исключительно своими силами надо было не только поддерживать, но с каждым днём всё увеличивать и увеличивать. И Анатолий Петрович вновь с головой ушел теперь уже в организацию работы во всех своих пяти отделениях с учётом прибывших первого сентября учащихся городского профессионально-технического училища и рабочих из шефствующих над совхозом организаций.
А следователь Зайцев, то ли потому, что у него никак не находились весомые доказательства, позволяющие предъявить обвинение в полном объёме и в строгом, установленном законом, порядке, то ли они в самом деле и накопились в достаточном количестве, но ему хотелось, как говорится, уж стукнуть по столу, так со всей, свойственной своему характеру, большой силой, тем не менее всё не звонил и не звонил Анатолию Петровичу, словно с пониманием откликнулся на его просьбу, весомо продиктованную производственной необходимостью. Но чёткое сознание того, что в любое время можешь быть вызван на допрос и он, будь неладен, может закончиться очень для тебя, увы, печально, несмотря ни на что, по-прежнему вдохновляло молодого директора — отдаваться порученному делу так, как будто жил последний день.
Да и как иначе, когда, надолго установившаяся в самом начале осени сухая погода продолжала радовать сердце погожими деньками. В конце лета и так дожди не очень-то досаждали, а теперь и вовсе в высоких небесах — от края до края! — синела пронзительно чистая лазурь, от яркого солнечного света вспыхивая мелкими, едва видными, но блескучими серебряными искрами, лишь по самым краям несмело курилась бело-розовая дымка, да на горизонт выплывали белые, как первый снег, и мягкие, словно вата, кудрявые облачка. В величественной, многоводной красавице Лене и вбегающих в неё многочисленных больших и малых реках, из-за почти полного безветрия, казалось, что вода не текла, а стелилась гладко, как огромное витринное стекло, глубоко — чуть ли не до дна! — отражая высокое, синее-синее небо, от чего радостно казалась светлей обычного и тоже горела искрами, только частыми и золотыми! От резкой перемены температуры по ночам к утру над озёрами, болотами и в луговых низинах клубился, с первыми лучами поднимаясь всё выше и выше, белёсый, плотный туман, предвещая грибникам удачный сбор осеннего лесного дара. Как обычно бывает на севере, берёзы с клёнами и тополями за несколько дней, словно весёлые модницы-девушки, сменили летние платья на осенние — и теперь вовсю по всей неоглядной, дремучей вековой тайге горели жёлтыми кострами-всполохами. А боярышник и рябины — тёмнокрасными, но так ярко, что алые гроздья ягод почти сливались с их листовым рыжекрасным фоном.
Сколько раз по утрам, как бы Анатолий Петрович ни спешил на работу, он все же успевал восхищенно полюбоваться природной красотой, которая порой так сильно напоминала о грибной и ягодной страсти, присущей ему от рождения, что иной раз хотелось убежать с лукошком в тайгу, чтобы в полной мере ощутить непередаваемое чувство радости, нет, даже счастья! — вызванное обычным прикосновением к чёрной, насквозь светящейся, как балтийский янтарь, смородине, к белому грибу с тёмно-коричневой шляпкой, влажной от росы и потому матово отливающей, потаённо выглядывающей из низкого, но ох, какого густого мха! Сознание невозможности этого, по крайней мере, — сейчас или хотя бы в ближайшее воскресенье, путь не это, так другое! — погружало душу, как в морскую глубину, в щемящую, словно кричащую, грусть.
И пересиливая себя, тяжело вздохнув, Анатолий Петрович переносился мыслями ко всем неотложным производственным вопросам уборочной кампании, не ответить на которые сполна значило бы, к глубокому огорчению, — не быть до конца собой. От него требовалось во что бы то ни стало огромный маховик уборочных работ раскрутить да такой мощи и скорости, которые бы позволяли и без директорского вмешательства во всём совхозе к намеченному заранее пятнадцатому сентября, — концу бабьего лета, — закончить и закладку семян, и отгрузку в полном объёме потребителям второго хлеба... И, хотя к этому ценой больших усилий удавалось идти всё успешней и успешней, всё равно сбои в копке картофеля нет-нет, да и давали о себе знать: то в одном отделении неожиданно заканчивалась мешкотара, то в другом — подумать только! — в течение одного дня вышло из строя более половины комбайнов, а нужных для ремонта запчастей не оказалось, то в третьем — автобаза — смежники сбились с графика поставки грузового транспорта, а в самом дальнем, четвёртом, — Беченчинском — сельские строители всё никак не могли сдать в эксплуатацию новое овощехранилище.
И Анатолий Петрович поневоле должен был вмешиваться в решения всех возникавших и возникавших проблем. А тут ещё, словно не понимая важность уборочной, если не в райком, то в райисполком вызывали на заседания, пусть и по важным делам, таким как подготовка котельных и теплотрасс к зимнему сезону — и на них, оставив все дела на главного агронома Кокорышкину, приходилось ездить по дороге, с каждым днём всё больше разбиваемой машинами, перевозящими сельхозпродукцию из совхоза в город. Как бы разумом ни понималось, что районное руководство по-своему тоже право, всё равно душу охватывала глубокая жалость по словно впустую потраченному времени, усиливалось сознание, что у себя в совхозе ещё летом, как надо, подготовились и зимнему содержанию скота, и к самым жестоким морозам вообще, как и должно быть у доброго сельского хозяина, строго следующего народной поговорки: “Сани делай летом, а телегу — зимой!”
Днём, увлечённо занятого по горло всё большим и большим раскручиванием маховика всего комплекса уборочных работ, Анатолию Петровичу не досаждали мысли об уголовном деле, о своенравном следователе Зайцеве. Но ближе к ночи вернулся из очередной поездки в одно или другое отделение, слегка обидевшись на Марию, что, не дождавшись его, она спала, во сне разметавшись по постели. Но тотчас и найдя оправдание её страшной усталости, — ведь порой ей тоже приходилось задерживаться на работе до глубокого вечера, выкладываясь духовно и физически сполна, Анатолий Петрович, предоставленный женой самому себе, как бы ни был утомлён, снова и снова задавался вопросом: “В чём же он ошибся, в чём?!” Но чем упорней искал ответ, тем больше убеждался, что заработная плата, оговорённая договором, была определена в полном соответствии со всем объёмом строительства. Но ведь и строгая комиссия не могла наломать дров, — слишком большая ответственность была возложена на неё! Опять же объявленная Зайцевым переплата не из воздуха же взялась! Значит — всё-таки она каким-то, пока неизвестным образом, на самом деле произошла! Невозможность объяснить себе природу её возникновения порой приводила даже в отчаяние, а то ив бешенство. Уже самому хотелось, чтобы как можно скорее вызвал следователь — пусть бы предъявил конкретное обвинение, но ведь вместе с ним и перестала бы мучить жестокая неизвестность!
А тут ещё, казалось бы, ни с того, ни с чего, первая жена Зинаида, больше года не дававшая о себе никаким образом знать, по телефону, через секретаршу, передала настоятельную просьбу о том, чтобы он как можно скорее приехал к ней по очень важному делу. Узнав об этом, Анатолий Петрович пришёл в смутное недоумение: “Чего ещё ей надо от меня?” Уходя из семьи, вроде всё, что мог, — и двухэтажный с мансардой дом, и личные сбережения до копейки, оставил ей. А когда Зинаида намекнула о примирении, вежливо и спокойно, вместе с тем твёрдо, без каких-либо надежд на понимание со своей стороны, пояснил, что между ними, как бы она ни продолжала его сильно любить, ничего, кроме нормальных человеческих отношений, быть не может. Но ведь её желание встретиться с ним вполне могло основываться и на какой-нибудь серьёзной болезни, — ведь она, хорошо зная о его мужской крепкой дружбе, завязавшейся ещё в юности, с главным врачом городской поликлиники, скорей всего и обратилась к нему за помощью...
Недоумевать можно было сколько угодно, но лучше, — как бы ни хотелось, исходя из тех же человеческих отношений, о которых сам говорил при тяготящем душу расставании, откликнуться... Единственное, что смущало, — это сомнение: удастся ли убедить Марию, от природы имевшую чрезмерно ревнивую душу, в необходимости встречи с первой женой. Но, успокоительно решив, что, вернувшись от неё, он честно, как на духу, расскажет, нет, даже слово в слово передаст причину просьбы Зинаиды, а там — будь что будет, Анатолий Петрович выехал ни свет ни заря в город. Может быть потому, что к этому времени во всех отделениях совхоза копка картофеля подходила к концу, или из-за того, что вконец надоело ночами до боли в темени думать о плохом, которое в любой день, пусть ожидаемо, но всё же неприятно, коверкая судьбу, могло грянуть от следователя Зайцева, настроение у Анатолия Петровича, как летнее небо в погожее утро, было светлое, даже лучистое.
Через час езды окончательно развиднелось. Но если ещё вчера вечером угрюмые, свинцовые тучи лишь собирались, то теперь они сплошь затянули небосвод — ряд к ряду — отчего он был похож на море с пологими, только начинающимися расходиться, ветровыми волнами. Невольно с грустью подумалось: “Хоть бы дождь в самом деле не полил! Иначе от влаги, которая быстро глубоко промочит почву, комбайны встанут... А копать-то осталось — всего ничего, — ох!..”
К своему бывшему дому Анатолий Иванович подъехал в половине двенадцатого. Пётр поставил машину на ручник, спросил:
— Вы надолго?..
— Сам не знаю! А в чём дело?..
— Да надо на полчаса отъехать по личному вопросу!
— Хорошо! Но минут пять подожди — вдруг дома никого нет
И, выйдя из машины, подошел к зелёной тёсовой калитке, на которой появилась в его время не висевшая фанерка с надписью: “Осторожно! Злая собака! Звоните!” Нажал на кнопку — и тотчас в глубине двора раздалось сначала сердитое ворчание, а потом и грозный лай, быстро перешедший в остервенелый, из-за которого не услышал, как на крыльцо вышла Зинаида, а вот её тревожный вопрос: “Кто там?!”, сказанный знакомым, когда-то таким родным голосом, резанул по душе — и словно в тоске о недавнем прошлом в голове вспыхнула мысль: “Да! Не так-то просто начисто взять и забыть десять лет совместной жизни, надежд и разочарования...” — и почти печально отозвался:
— Это я, Анатолий!
— Подожди минуточку! Я только собаку закрою!..
Калитка распахнулась — ив проёме появилась Зинаида, одетая в наспех накинутый байковый тёплый халатик и коричневые босоножки на низких каблуках. Прошедшее после развода время совсем не изменило её: те же густые, собранные на затылке в узел ржаные волосы, те же большие, карие глаза и полные, никогда не знавшие помады губы, может, лишь во взгляде появилась какая-то горечь, что ли...
— Здравствуй! — первым поздоровался Анатолий Петрович.
— И тебе не хворать! — в ответ поприветствовала Зинаида.
И, окинув своего бывшего мужа заинтересованным, оценочным взглядом, резко повернувшись, быстро поднялась на крыльцо, вошла в дом. Анатолию Петровичу ничего не оставалось, как только покорно последовать за ней. В прихожей он снял с себя по сезону сшитую из брезентовой, плотной ткани куртку и, пройдя на кухню, уже без приглашения, словно на правах старого хозяина, сел на стоящую у обеденного стола крашеную белую табуретку, вопросительно посмотрел на Зинаиду Она, словно её внезапно охватила морозная дрожь, плотней стянула халатик, глубоко вздохнув, нервно промолвила:
— Наверно, думал, что больше никогда не встретимся, а оно вон как, можно сказать, в одночасье вышло, — я тебе сама позвонила!..
— Знаешь, жизнь такая непредсказуемая, никогда и ни в коей мере не угадаешь, что тебя может ожидать даже в самом ближайшем будущем, — спокойно ответил Анатолий Петрович. — Всякое может случиться! Только, если тебя это не очень затруднит, — давай всё-таки без лишних, да и не нужных предисловий сразу перейдём к сути твоего приглашения. Хорошо?
— Не возражаю! Тем более что разговор будет касаться тебя!
— Даже так?!
— Представь себе... На днях меня навестил некто Зайцев, по крайней мере, при знакомстве важно отрекомендовался, как следователь по особо важным делам республиканской прокуратуры.
— Извини, что перебиваю! — нетерпеливо сказал Анатолий Петрович, — Но позволь задать тебе прямой вопрос: с какой такой целью столь важный человек, да ещё при исполнении своих суровых служебных обязанностей, к тебе вдруг пожаловал, причём аж домой?!
— С одной: узнать — когда мы с тобой жили, приносил ли ты домой, кроме зарплаты, ещё какие-нибудь деньги! — ответила Зинаида и на некоторое время замолчала, испытующе глядя на бывшего, но не забытого мужа! Но он почему-то хранил молчание — и тогда она вновь, только чуть ли не вызывающе заговорила: — Естественно, я его догадки не подтвердила. И, мне показалось, этим немало всерьёз расстроила...
— А как ты это поняла?!
— Да очень просто! Не получив нужного ответа, он бесцеремонно стал склонять меня к написанию на тебя, откровенно говоря, лживого доноса! А когда я возмутилась, то ехидно-злобно заявил, что в своей служебной практике первый раз встречает брошенную женщину, которая отказывается поквитаться с коварным, жестоким обидчиком! Но, поскольку я ушла во враждебное, по отношению к нему, молчание, он, даже не попрощавшись, ушёл! Вот наглец, из чьих слов можно только догадываться, скольким людям он сломал жизнь, используя подлые методы для успешного продвижения по карьерной лестнице! Ненавижу таких!
Анатолий Петрович, выслушав Зинаиду, с жалостью подумал: “А ведь она действительно продолжает меня любить. Более того, может, даже продолжает всерьёз надеяться, как на чудо, — на моё возвращение! Неужто в самом деле жизнь-искусительница завязала её душу на мне покрепче всякого морского узла!..” И он даже хотел спросить, не намекал ли Зайцев ей, пусть не так откровенно, как Эльзе, но всё же на похотливую близость. Потом поймал себя на мысли: а мне-то теперь какое может быть дело до ставшего давно чужим тела. Да, впрочем, и души тоже. И лишь, устало вздохнув, сказал:
— Зинаида, спасибо тебе большое за глубокую порядочность и, несмотря на нанесённую мной тебе и в самом деле обиду, честность! Ты даже представить не можешь, как мне помогла!
— Ну ты и сказал! Это чем же я таким важным, таким значительным помогла, что заслужила твою благодарность, не скажешь?
Словно не расслышав последних слов, Анатолий Петрович снова, тронутый до глубины души её добрым отношением к нему, скорей всего, объяснимым только тем, что она продолжает его любить, негромко, на самом выдохе промолвил, едва удержавшись от того, чтобы не взять Зинаиду за словно точеную руку и вдохновенно её не пожать:
— Если я говорю тебе — помогла, значит — помогла! И накрепко знай, что — я в долгу перед тобой при любом жизненном раскладе не останусь!.. Думаю, говорить мне, с кем ты прожила столько лет вместе, о твёрдости данного мной слова, излишне! — и, считая разговор о приходе следователя законченным, тихим голосом, не без грусти, смешанной с отцовской любовью, спросил: — А Игорь, сын, где? В школе?
В ней, родимой! — тотчас сказала Зинаида. — Где ж ему ещё в начале учебного года быть! — и замолчала, опустив к полу глаза, на которые неожиданно навернулись слёзы. Однако через минуту, показавшуюся Анатолию Петровичу томительным часом, вдруг ставшим печальным голосом, продолжила: — Знаешь, даже и не знаю, что с Игорем делать — совсем от рук отбился, неделя не проходит, чтобы в школу к директору не вызывали; то из-за плохого поведения, то из-за неуспеваемости!.. Вырастет без мужского строгого догляда балбесом!
И снова замолчала, на этот раз как-то задумчиво, так глубоко уйдя в себя, что Анатолий Петрович растеряно спросил:
— Что-то ещё более неприятное сын натворил?
— Слава Богу, нет! Просто я простодушно подумала: не взял бы ты его хотя бы на год к себе, слышала, ты женился на какой-то молодой особе! Думаю, как женщина она бы нас с тобой поняла?
— А что, Зинаида, — дело говоришь! Вот как только закончится уборочная, так я сына в посёлок заберу! Там школа не хуже городской, да и преподаватели в основном остались те, у которых я уму-разуму набирался — к Игорю не без души отнесутся! — и посмотрел на свои ручные часы. — О, время-то как бежит! Идти мне надо! Ещё раз искренне благодарю тебя! И очень прошу, не провожай!..
Но, когда Анатолий Петрович уже взялся за дверную ручку, чтобы выйти, Зинаида, не поднимая глаз, почти крикнула:
— Подожди!.. — и исподлобья бросила на бывшего мужа исполненный тоски, окончательно прощальный взгляд, без вызова, скорей как бы прося прощения, промолвила: — А я замуж решила выйти!
— Давно пора! Может, хоть с другим будешь счастлива!.. — услышала в ответ — и, едва дверь стукнула о притвор колоды, из её опечаленных глаз на щёки выкатились слёзы, то ли облегчения, то ли всё никак не отпускающего душу страдания по любви своей.
Выслушав Зинаиду и на прощание сказав ей, что торопится, Анатолий Петрович не лгал. Мысленно он уже понял: Зайцев так и не нашёл прямых доказательств его вины. И, горя желанием посадить его, как-никак — директора совхоза, даже готов был пуститься, в общем-то, на должностное преступление. А раз так, то и нечего ждать следовательского вызова, — надо самому, не откладывая, тем более, — находясь в городе, свалиться Зайцеву, как снег на голову, чтобы он принял окончательное решение!.. А то, что оно именно сегодня пойдёт вразрез с его корыстным желанием, никаких сомнений уже вообще не оставалось!
Петр уже вернулся. Анатолий Петрович, прежде чем сесть в машину, внимательно, с сосущей душу тревогой посмотрел на смурной небосвод, — он стал ещё мрачнее, ещё плотнее, словно навсегда, затянутым свинцовыми, беременными дождём тучами. Ему даже тревожно показалось, что несколько капель упали на разгорячённые разговором щеки, едва заметно холодя их... На самом деле — просто воздух стал чрезмерно влажным... Поняв это, Анатолий Петрович мысленно облегчённо сказал: “Вот и ладно!..” И уже сидя в салоне машины, решительно дал указание водителю ехать в милицию, внутренне строго настраиваясь на непростой разговор-допрос с Зайцевым. Но его — вот невезение! — в это хмурое утро не оказалось на месте — он, оказывается, со скупых слов дежурного молодого офицера с цепким взглядом коричневых глаз, с якутоватым, видать, сахалярским смуглым лицом — вот уже два дня, как работает с ревизионной комиссией на выезде в одной из организаций города, у себя в кабинете будет только не раньше завтрашнего утра.
35
Но желание в этот приезд поставить точку в непонятно как возникшей строительной переплате было столько велико, что Анатолий Петрович решил, не солоно хлебавши, домой не возвращаться. Только надо было звонком предупредить Марию о своей задержке с ночёвкой, а то она не дай Бог, что подумает!.. Тем более — он не сомневался, что от своей секретарши, у которой язык, словно у многих легкомысленных людей, как говорится, без костей, ей уже известно о причине его столь внезапного отъезда в город. Звонить от дежурного милиционера не хотелось, да и было по служебному порядку не положено, поэтому он, вспомнив о своём добром товарище юности, тотчас поднялся на второй этаж и, уверенно постучав в обитую чёрным дерматином дверь, на которой висела табличка с надписью: “Старший участковый”, стремительно, словно свежий речной ветер, вошёл в знакомый по старым посещениям кабинет. Тотчас, быстро, как по строгой команде, из-за рабочего стола встал и шагнул к нему навстречу Геннадий Иванович Егоров, а для друзей просто Гена, тот самый, который в школе учился через пень-колоду, в шестом классе даже был педсоветом оставлен на второй год, всё же с грехом пополам закончил десятилетку.
А поскольку почему-то так и не решил, какую профессию приобрести в учебном заведении, устроился в совхозе молотобойцем, но буквально через неделю кузнец, мужчина с крутым характером, за систематическое нарушение трудовой дисциплины отказался от него. Бригадир отделения, молодая женщина, агроном по образованию, белокурая, со спортивной фигурой и начальственной стрункой, объявила Геннадию устный выговор и, строго-настрого предупредив, что в следующий раз за халатное отношение к труду он будет в обязательном порядке уволен, назначила его помощником тракториста, занимавшегося поливом капусты. Но и здесь, работая в ночную смену, он вместо того, чтобы устраивать земляные перешейки на водяном канале, забравшись в какое-то укромное место, беззаботно уснул. В результате капуста осталась не политой, а охочий до сна недоросль — без работы.
Больше месяца, пока отец не уговорил директора школы взять сына хотя бы обычным сторожем, он сидел, словно в знаменитой сказке Илья Муромец на печи, дома, как говорится, баклуши бил. Казалось, уж в этот-то раз надо было бы призвать себе же в помощь всю свою мужскую ответственность, но не тут-то было! Геннадий додумался устроить из школьных классов комнаты поздних — ночных свиданий для поселковых влюблённых парочек! Однако вскоре бдительным отцом же и был с позором, с оглаской на весь посёлок разоблачён... Поскольку из-за слабого зрения сын оказался непригодным к военной службе, то служивый отец, понимая, что только в ежовых рукавицах отпрыска и можно удержать, с большими трудностями, но всё же устроил его в районный отдел милиции рядовым сотрудником. Неизвестно, какая в небе звезда ярко зажглась или, наоборот, напрочь отгорела, только Геннадия будто подменили! Он буквально через год как примерный сотрудник, подающий очень даже большие надежды, был направлен в школу милиции, которую успешно закончил — и с лейтенантскими звёздочками на погонах вернулся для продолжения дальнейшей службы в родной райотдел.
И вот теперь он в солидном звании капитана, тридцати трёх лет от роду, среднего роста, широкоплечий, с прыщеватым лицом, в чёрных очках, с жирными, зачёсанными набок темными, волосами, порывисто обнял своего самого верного товарища юности, потом, отступив от него на полшага, но продолжая держать его вытянутыми, крепкими руками за плечи, широко расплываясь в добродушной улыбке, воскликнул:
— Анатолий, чёрт! Да мы с тобой сто лет не виделись!
— Нет, больше — двести! — пошутил Анатолий Петрович.
— Вот-вот! А люди говорят, что ты был в городе совсем недавно, но не заглянул! — и как-то сразу посуровев, с тревожным сочувствием, знающе спросил: — Или Зайцев так прижал, что не до меня?!
— Нет, пока только пробует сделать это!.. Но в желании защёлкнуть на моих директорских руках наручники ему никак не откажешь!
— Он такой — всех бы пересадил! По людским судьбам нещадно прёт, словно бульдозер по мелколесью! Будь с ним осторожен!
— Это уж как получится! Сам не хуже меня знаешь, что зарекаться от сумы да тюрьмы — дело ну совсем зряшное!
— И всё-таки!..
— Ладно, Гена, не будем опилки пилить!.. Мне надо в совхоз жене позвонить! Своим аппаратом, надеюсь, разрешишь попользоваться?
— Ещё спрашиваешь! Телефонируй, сколько хочешь, и не забудь, когда вернёшься домой, Марии от меня привет передать. — И, закрывая сейф на ключ, продолжил: — А я пока по службе к начальнику отделения зайду, а то со вчерашнего дня ему на глаза так и не удосужился показаться... Вознегодует ещё!.. Он такой, если что не по нему, то враз месячной, а то и квартальной премии лишает!
Но прежде, чем выйти, спросил:
— В этот приезд, надеюсь, ночевать будешь у меня?
— Ну, если уважаемое общество хочет этого, то...
— Ладно, не выпендривайся, — перебил друга Геннадий. — Чтоб вечером как штык был! Вот Анна обрадуется, ведь ты в её глазах выглядишь чуть ли не образцовым мужчиной, с которого мне непременно надо во многом брать пример! Вот так, не больше и не меньше!
— Договорились! Буду! Но ты, пожалуйста, позвони супруге о моём приходе. Кстати, где она сейчас трудится, — на старом месте, оказавшемся для тебя судьбоносным, или нашла другую работу?
— Нашла! Но ни за что не догадаешься, какую!
— А ты меня, друг сердечный, загадками не корми, а сразу ответь на прямо поставленный вопрос, я ведь его не из-за пустого любопытства задал, а по нашей, надеюсь, всё ещё настоящей дружбе!
Так и быть! Анна теперь у меня высокопочитаемый представитель самого передового в нашей стране рабочего класса, а именно — токарь! Причём, уже пятого разряда. И вытачивает свои, совсем непростые, детали в главных авторемонтных мастерских алмазной компании.
— А что заставило её, так сказать, непыльную, размеренную — очень даже удобную для женщины работу поменять на более напряжённую, тяжёлую, которой чаще всего занимаются мужчины?
— Вот от неё лично сам и узнаешь! — как-то неуверенно, словно сразу и не сообразив, что ответить, произнёс Геннадий, — Верь, не верь, но для меня самого её внезапное решение об уходе из телеграфа, которому она отдала столько лет жизни, продолжает и сегодня остаётся глубокой тайной за семью печатями!.. — И шутливо, по-ребячески спросил: — Больше вопросов ко мне у товарища большого начальника нет?
— Нет, товарищ капитан! Можете быть свободны! — в тон другу ответил Анатолий Петрович и, не дожидаясь, пока останется один, набрал нужный номер, — ив трубке пошли длинные гудки. На самом излёте их наконец прозвучал знакомый голос главного агронома:
— Алло! Алло! Говорите, я вас слушаю!
— Виктория Николаевна, привет!
— Здравствуйте! Анатолий Петрович, что вам угодно?..
— Звоню, чтобы спросить, как идёт уборка?
— Нормально! Если дождь, который что-то уж больно всерьёз собирается, всё же не пойдёт, завтра к вечеру, а нет, так послезавтра точно, во всех отделениях копку картофеля закончим!
— Ничего не скажешь, порадовала ты меня! А Мария далеко?..
— Рядом, только что вернулась с сортировки!
— Трубочку передай ей!
И тревожно сжался душой, как в ожидании неприятности, но едва услышал родной голос жены, тотчас почувствовал прилив нежности, словно находился с Марией в долгой разлуке, и, торопясь, как будто мог почему-то не успеть сказать самого главного, заговорил:
— Радость моя, хочу предупредить тебя: у меня ситуация в городе сложилась таким образом, что я вынужден заночевать! Но завтра к вечеру, слово даю, как миленький, непременно буду дома!
— Я всё поняла! Поступай по своему усмотрению! — сказала Мария, то ли с осуждением, то ли с сожалением, но явно холодно.
У Анатолия Петровича захолонуло сердце. И он чуть ли не отчаянно, словно жена была не за сто с лишним километров, а только за плотной дверью, со всей силой мощных лёгких выдохнул:
— Извини, но ты не о том подумала... Да, я был у Зинаиды, но исключительно по важному для меня, нет, для нас обоих с тобой делу! Вернусь — всё объясню! Верь мне! Целую! Люблю!
— Пока!
И в трубке повисла гнетущая, давящая тоской на душу почти кричащая, жаркая тишина!.. Анатолий Петрович невольно оттянул ворот, словно надеялся, что так дышать станет легче. В эту самую минуту от начальника вернулся Геннадий и, увидев расстроенное, как бы враз осунувшееся, посуровевшее лицо друга, стараясь тотчас поддержать его, полушутливо продекламировал: “Что так молодец не весел, аж головушку повесил?..” И уже вполне серьёзно спросил:
— Что-нибудь с Марией стряслось? Или на работе?
— Не волнуйся, у меня всё хорошо!.. — и на секунду замолчав, не без иронии заключил: — Когда-нибудь будет!.. Только вот заночевать придётся!
— Ну и отлично! Мой диван в гостиной, как в нашей с тобой молодости, всегда в твоём распоряжении! А, впрочем, есть предложение!
— И какое же? — спросил Анатолий Петрович, рад душевной, с годами ничуть не обмелевшей, как река в знойное лето, отзывчивости друга.
— Закатиться к моим знакомым девочкам!..
— Егоров, дорогой! — ну ты и даёшь! Предлагаешь мне, женатому человеку, занимающему ответственную должность, такие вещи, словно, уже став капитаном и в надежде скоро получить вместо четырёх маленьких звёздочек на погоне, одну, зато большую, — майорскую, остаёшься по отношению к женщинам обыкновенным рядовым!..
— Как это?!
Очень просто!.. Настоящий мужик, выбрав себе даму сердца, должен служить ей преданно, с честью! В своей любви подниматься и подниматься вверх к такому счастью, когда двое — он и она! — становятся, в радости, и в горе, — одним духовно целым, а не скатываться по наклонной вниз в жалкие интрижки, пусть и с красивыми, страсть как соблазнительными молодыми особами! Потом — ты же знаешь, что я — максималист, причём полный! Значит, — имея лебёдушку, а Мария для меня именно таковой является, я не погонюсь за синичкой! Если думаешь иначе, чем я, то, поверь, у вас с Анной будущего нет!
— Тоже мне пророк нашёлся!.. — выслушав друга, несколько нервозно сказал Геннадий. — А меня, что ни говори, так и подмывает все больше жить в полном соответствии с совсем даже не глупой поговоркой: “Нет на этом свете такого мужчины, которой не знал бы чужой женщины...”
— Ну и дурак!.. До вечера!
— А ты куда сейчас решил направиться?
— В больницу, брата проведать!
— Кстати, как он?
— Очень плох! — дрогнувшим голосом сказал Анатолий Петрович и, резко повернувшись, быстро направился к двери, боясь, что при продолжении разговора проявит излишнюю слабость...
Но Геннадий, тотчас по короткому, словно винтовочный выстрел, ответу друга поняв болезненность своего вопроса, лишь взглядом, исполненным глубокого сочувствия, посмотрел ему вслед.
Николаю, как и говорил врач в первую встречу с Анатолием Петровичем, после временного облегчения вдруг резко стало хуже... Проклятые раковые метастазы, врастая своими безжалостными, не ведающими границ в организме щупальцами, причиняли такую адскую боль, что даже наркотические уколы, которые теперь уже делали больному через каждых три, а то и два часа, лишь притупляли её, — и это пусть и позволяло хоть час-другой забыться тревожным полусном, но не давало никакой возможности измученному организму отдохнуть — и Николай, вконец обессиливая, с каждым днём неумолимо угасал... Когда-то голубые, большие, светящиеся радостью жизни глаза, словно краска на солнце, выцвели, — стали мутно-белыми, в зрачках начисто пропали последние искры, а тело настолько высохло, как бы сжалось, что походило на самый настоящий скелет, даже голос, словно от долгого, громкого разговора, сел, стал хриплым. Да и Николай уже почти и не говорил, — больше молча лежал с закрытыми глазами, отвернувшись к казённой палатной стене с панелями, почему-то покрашенными не в больничный белый, а в синий цвет, как будто он, отрешаясь от этого мира, мысленно готовился к переходу в другой.
Последний раз, когда Анатолий Петрович навещал брата, его состояние настолько удручающе подействовало на душу, что во время возвращения в вечерних сумерках из больницы ему показалось: огромное тёмно-синее небо словно враз опустилось аж до самых сопок — и они, эти природные великаны, опиравшиеся на мощные, гранитные скалы, которые от удара шаровой молнии, долго исходили над речной округой широко волновым, напряжённым, вибрирующим, словно играющим на воздушных струях-струнах, протяжным гулом, — дрогнули, пригнулись, будто под непосильной, ох, какой же тяжеленной ношей... И как бы красиво и приветливо ещё ни догорал закат, вкусно облизывая небесный окоем языкастыми красно-золотыми отблесками, как бы ярко уже ни вспыхивали серебристыми точками первые звёзды — ничто не могло развеять нависшие в мозгу свинцовыми тучами, мрачные думы.
И, вдруг, скорей всего, от сознания, что чудес со здоровьем брата, увы, не случится, перед глазами, одна за другой, как на телевизионном экране, стали загораться невыносимо горькие, такие страшные строчки, будто Николай уже перешёл в самом деле в мир иной, причём давно:
Однако теперь по дороге к брату Анатолию Петровичу, ещё не отошедшему от разговора с Геннадием, вдруг вспомнился один, из ранней молодости, эпизод, на первый взгляд — вроде ничего серьезного не значащий, но тем не менее заслуживающий некоторого внимания. И вот почему Как-то поздней весной перед самым закрытием зимника, пробиваемого по Лене каждый год через ледяные, замёрзшие торчком, словно вскинутые в небо, частые торосы и метровый, сильно слежавшийся за долгую северную зиму, будто специально утрамбованный, мороженый снег, он по неотложным делам приехал в город. На ночлег решил остановиться у друга юности Егорова, в то время ещё холостого, занимавшего комнату в двухэтажном, довольно большом здании милицейского общежития, со стенами из соснового бруса, ладно обшитыми тёмно-синей вагонкой, со строгим дежурным, служебный пост которого находился в тесном холле, рядом с лестницей, ведущей на второй этаж.
Вечером, закончив все дневные дела, друзья радостно встретились, и в задушевной беседе о личной жизни каждый из них поведал о своём наболевшем или о событиях, по какой-то пусть и не серьёзной причине, но всё же отражавшихся на ходе текущей жизни. Из рассказа Геннадия Анатолий узнал, что его друг юности каждое свое дежурство в опорном пункте звонил родителям, чтобы заботливо справиться о их здоровье и поведать о своих милицейских, да и просто житейских делах. Поскольку тогда связаться из города с поселком можно было только через центральный телефонный узел, где в основном операторами работали женщины, то у него чисто случайно состоялось заочное знакомство с одной из них, по имени Анна, очень молодой, симпатичной особой. В этот вечер она как раз работала. И Геннадий вдруг предложил поговорить со своей новой знакомой и другу юности, но не просто от нечего делать (хоть как-то до сна убить время), а для того, чтобы после тёплых, но в общем-то ни к чему не обязывающих бесед всё же предложить девушке назначить свидание с тем парнем, голос которого ей больше понравится. И он, шутки ради, согласился.
Однако в этот раз женский интерес, как на цыганских картах, выпал не ему. А мог! И тогда... Тогда, — нет, лучше об этом не думать! — ведь он, скорей всего, не встретил бы Марию, не назвал бы ее своей женой. Как будто, пройдя через ледяной мрак, в котором птицы, как бы стремительно ни летели, прямо в воздухе замерзали намертво — и камнем падали в жёсткий, как наждак, глубокий снег, он наконец вышел к лучезарному, жизнеутверждающему свету, от которого стало на душе так тепло, даже жарко, что порой хоть пой! А то, что она, его ненаглядная половинка, как тонкая ветка на шальном ветру, духовно надломилась, совсем не причина для угрызения совести, вплоть до расставания, ведь в том, что её сила вдруг обернулась слабостью, повинен он, значит ему, — и никому другому! — надо во что бы то ни стало помочь ей.
Успокоив себя этими жизнеутверждающими мыслями, Анатолий Петрович вновь стал думать о младшем брате, — и почему-то тотчас представил себе его вторую жену Зою. Как и первая, она была на несколько лет старше Николая. Её жизнь, выпускницы-отличницы строительно-финансового техникума, по распределению, как и многие другие задорные, охочие до романтики парни и девчата, приехавшей на строительство в глухую, вековую тайгу, на берегу могучей красавицы Лены, — нового города-спутника Мирного — в будущем столицы алмазного края, сначала сложилась вполне удачно. По любви, охватившей её добрую, светлую душу, как жадное пламя костровый хворост, вышла замуж за бетонщика, однолетка, разбитного, ухаря весельчака, рослого, с широкими плечами, светловолосого, с синими, узковатыми, словно прищуренными, глазами, работавшего в том же строительно-монтажном управлении, где и она. Его излишнюю тягу к спиртному, как потом выяснилось, ошибочно, она приняла за обычную холостяцкую привычку, когда в компании таких же, как он, молодых любителей острых ощущений считалось в порядке вещей свободное время от самоотверженного, на совесть сделанного по строгой разнарядке в рамках социалистического соревнования труда заполнять не вдумчивым чтением умных, высокохудожественных, общеобразовательных книг или кинотеатра, построенного одним из первых объектов социально-бытового назначения, а распитием как бы для утоления жажды в летний полдень кружки-другой пенистого жигулёвского пива. А потом, когда в голове, по сути, обычного повесы, от лёгкого хмеля, как в ветреную погоду в лесу, начинался шум, то неустойчивая от природы душа, которой делалось не то чтобы море по колено, но вдруг, словно ни с того, ни с чего, начинала неоправданно гипертрофированно судить о себе, других людях и о текущей жизни вообще, и от этого страсть хотелось выпить чего-нибудь покрепче, да позадиристее.
Но, увы, и это в женском сердце обернулось горячей надеждой, мол, как только рожу благоверному сына, так дорогой муж, почувствовав себя ответственным за будущее своей кровинки, враз и остепенится, его разгульная душа, словно необъятно разлившаяся майской весной по лугам и долам многоводная река, войдёт в свои извечные, исполненные вдохновенного покоя и живительного добра, высокие берега. Можно ли было её за такое близорукое виденье жизни осуждать? Конечно, нет! А вот пожалеть — в первую очередь! А, когда она, вконец измучившись почти в ежедневной борьбе за своё непростое женское счастье, в страшной тревоге за будущее сына, названного Иваном, всё-таки нашла в себе силы порвать с опостылевшим мужем, к тому времени превратившимся в обыкновенного алкаша, то заслужила в полной мере и уважение, прежде всего как стойкая, знающая себе цену женщина!
Производственное и профсоюзное начальство, на счастье, оказалось сердобольным: Зое, уже несколько лет прожившей сначала в семейном общежитии, а потом и в балке, оставшейся одной с маленьким сыном на руках, выделило в новом двухэтажном, возведённом из бруса и обшитом строганой вагонкой, жилом доме, находящемся недалеко от центра, отдельную квартиру Да какую! — аж с тремя довольно просторными комнатами, с окнами, выходившими на две стороны, как во двор, так и на улицу, прямо за которой шумела вековая тайга, разумно сохранённая строителями на всей установленной проектировщиками немалой площади. А городской администрацией названа природным парком с проложенными в нём несколькими широкими, заасфальтированными аллеями и установкой на полянах игрального оборудования, в том числе даже и большущего обзорного колеса с подвесными пассажирскими люльками, в одночасье ставшего для городской детворы пределом розовых мечтаний...
Почти одновременно с Зоей в строящийся ударными темпами Ленск с целью заработать северный стаж, позволявший женщинам уходить на заслуженный отдых в пятьдесят, а мужчинам на пять лет позже, приехали и её стареющие родители с двумя младшими дочками. Подрастая, они стали добровольными помощниками старшей сестре в воспитании сына Ивана, — иногда забирали из садика, иногда, особенно в выходные дни водили в самый что ни на есть природный парк, а когда он пошёл в первый класс, то и по просьбы матери, часто в конце месяца, из-за срочной сдачи материальных отчётов задерживавшейся на работе, забирали его из школы-десятилетки. А порой на выходные, чтобы у Зои была возможность на неделю вперёд управиться со всеми многочисленными для всякой женщины, тем более одной поднимающей на ноги ребёнка, домашними неотложными заботами, забирали Ивана к себе домой.
Как-то жизненные обстоятельства сложились таким образом, что из всех немногочисленных подруг, заведённых на новом месте, самой близкой оказалась её непосредственная начальница, главный бухгалтер строительного управления, уроженка Западной Украины Светлана Григорьевна Толстых, женщина бальзаковского возраста, довольно симпатичная, — с хорошо сохранившейся фигурой, с крашенными в каштановый цвет густыми волосами, умело уложенными при помощи бигуди в волнистую причёску, с светло-голубыми, словно промытое первым дождём майское небо, большими глазами, с полной, высокой грудью. Вот только характер у неё был больно уж скверный: ворчливый, заносчивый... И может, по этой серьёзной причине у Светланы Григорьевны всё никак не складывались крепкие семейные отношения с мужчинами, хотя среди них встречались и очень деловитые, прекрасно знающие, зачем пришли в этот суетный мир, и сполна отдающие себе отчёт, что для полного счастья им самим сделать крайне необходимо.
Жила Толстых не только на одной улице и в одном доме с Зоей, но и в одной секции на втором этаже. Так что двери их смежных квартир находились напротив... Почти каждый вечер, словно за целый рабочий день ну совсем не устали друг от друга, трудясь уже несколько лет в одном кабинете, они хоть на полчаса, но встречались то у одной, то у другой. Но, честно говоря, лишь для того, чтобы обменяться мнениями в отношении очередной серии растянувшегося аж на несколько лет, буквально сводящего с ума, лишавшего покоя многих советских домохозяек, да и не только их, бразильского сериала “Рабыня Изаура”.
Любой, знающей себе цену, женщине такая однообразная, прямо скажем, скучная жизнь, в конце концов, не могла не приесться. И однажды зимой, пришедшей в одну из чёрных до непроглядности ночей и оставшейся аж до самого начала апреля, подруги вспомнили, что в городе совсем недавно по инициативе городской администрации, а точнее, его социально-бытового отдела, открылся так называемый клуб знакомств, работающий строго по субботам, в котором люди, по каким-то разным причинам не сумевшие сыскать семейного счастья и достатка в первом браке, могли бы попытаться это сделать ещё раз. Конечно, при непременном условии, что из нескольких десятков человек, пришедших на вечер, вдруг да найдётся тот единственный, который способен стать и желанным. Недолго думая: “Идти или не идти”, Зоя со Светланой решились заглянуть на часок-другой в общем-то доброе во всех человеческих отношениях заведение. И, потратив на подготовку к посещению его уйму личного времени в единственной приличной городской парикмахерской и перед домашним зеркалом, с удовольствием примеряя, одно за другим, свои лучшие наряды в поисках того единственного, который, как никакой другой, сполна подходил бы к цвету глаз, к фигуре, чтобы выглядеть во всём блеске женской красоты и обаяния, отправились навстречу её величеству Судьбе. По крайней мере, тогда им обеим так не без внутреннего смущения казалось.
Салон знакомств не имел своего помещения и временно располагался в длинном, одноэтажном, но высоком, рубленном из сосновых, просушенных до гулкого звона брёвен ещё при царе-батюшке здании, которое первоначально служило единственной в Мухтуе, являвшейся предтечей Ленска, ресторацией, а после прихода к власти Советов было отдано под рабочую столовую. Стояло это довольно большое строение рядом, — через дорогу, — с высоким, обрывистым берегом, густо поросшим между каменными валунами низкорослой, тёмно-зелёной травой, словно нарочно, часто разбросанными по склону.
Оттуда широко и аж до самого горизонта открывался величественный вид на многоводную, степенно текущую Лену с продолговатыми, словно вытянутыми мощным речным течением, небольшими островами, обрамлёнными, как искусной оправой, непролазным, саблеобразным тальником; с узкими, зато извилистыми рукавами-протоками, изобилующими глубокими омутами, в тёмной воде которых в ветровую погоду было относительно тихо, когда речные волны с сердито-грозным урчанием вздымались на двухметровую высоту и, обильно пенясь и звучно шурша, как сухое сено при сгребании ручными граблями в валки, накатывались на песчано-галечный берег, яростно, словно в жестокой схватке, схлёстывались друг с другом. Это позволяло, с удовольствием досыта кормясь различными водорослями и мальками, весьма вольготно обитать всевозможной богатой рыбе: линкам, щукам, язям, тайменям, окуням и другим обитателям всегда немного таинственного подводного мира.
Более заинтересованного, сосредоточенного внимания заслуживало и само одноэтажное здание... Хотя со временем его стены почернели, но продолжали сохранять следы умелых рук, при помощи рубанка обработавших брёвна с внешней стороны до удивительной гладкости. А довольно большие оконные проёмы были не просто обрамлены резными наличниками, карнизами и водостоками, но и солнечно радовали взгляд вырезанными талантливыми народными умельцами из просушенной до звона, напоминавшего медное, гулкое звучание церковного колокола, столетней берёзы разнообразные языческие фигуры, тем самым говоря, насколько же удивительно крепка и глубока на далёкие по времени и яркие по значимости традиции человеческая память.
С не меньшим душевным теплом и умением было возведено и высокое крыльцо из пяти широких тесовых ступенек и крепких брусчатых перил, опирающихся на фигурные сосновые стойки, под дощатым односкатным навесом, одним краем прикреплённым при помощи кованных вручную гвоздей к стене, а другой надёжно лежащей на толстенных, мощных лиственничных столбах-колоннах, тоже гладко выструганных. Высокую крышу, устроенную из обрезных досок, для верности от проникновения дождевой и снежной влаги постеленных в два ряда, венчал конёк, украшенный с обеих концов деревянными мастерски вырубленных плотниками из лиственничных чурок лошадиными мордами, с оскалившимися зубами и высунутыми набок языками, словно во время бешеной многочасовой скачки по якутским снежным просторам...
Полюбуешься на старинное здание, пережившее не одно поколение людей, — и непременно с лёгкой грустью по далёкому прошлому, о котором наслышан от местных старожилов и читал как-то в пожелтевшей от времени и пыли подшивке истрёпанных газет, обнаруженной случайно при сносе дома, принадлежавшему ещё в царские времена какому-то зажиточному купцу, подумаешь о времени, позволявшем жить без всякой оглядки на власть предержащую, с размахом, напористо! И однозначно скажешь себе, что умели наши предки и полноценно, достойно жить, и, не дожидаясь мифической манны с неба, наяву, своими руками денно и нощно обустраивать своё земное существование на радость душе и глазу...
Зоя и Светлана, плотно хрустя мёрзлым, укатанным машинными колёсами снегом, с шумом выдыхая горячий воздух, который на стуже мгновенно превращался в клубящийся, белёсый пар, медленно стелющийся за плечами и поднимающийся в высокое тёмно-синее небо, уже достаточно заполненное спелыми, как августовские яблоки, звёздами, горевшими новогодними огнями, подошли, слегка запыхавшись, к зданию столовой. По ярко освещённым окнам и доносившейся через двойные стекла, разрисованные, словно искусным художником, крутым морозом льдистыми, причудливыми узорами, весёлой, бодрящей душу эстрадной музыке они тотчас поняли, что вечер, скажем так, разведённых, но желающих вновь оказаться сведёнными в новом ну, конечно же, счастливом браке, был в полном что ни на есть разгаре.
Подруги не без труда отворили массивные, утеплённые войлоком и обитые чёрным дерматином высокие двухстворчатые двери и, переступив порог, впустили с собой в вестибюль морозные клубы воздуха. Он, придавленный к полу теплом, вскоре растворился. К Зое со Светланой с раскрасневшимися от стужи щеками, с накрашенными ресницами, которые за дорогу успели превратиться в продолговатые ледышки, едва они стали стряхивать с пуховых шалей и воротников пальто нападавший снег, тотчас подошёл распорядитель, высокий, средних лет мужчина, одетый в чёрный костюм с иголочки, и, добродушно белозубо улыбаясь, услужливо помог снять меховые шубы. Дождавшись, когда они в туалетной комнате приведут свои причёски, несколько смятые пуховыми шалями, в полный порядок, провёл в зал и галантно усадил за свободный столик. Пожелав приятного вечера, вежливо раскланялся, чтобы встречать новых, всё прибывающих поодиночке или группами гостей. Вскоре к подругам подошла молодая симпатичная официантка, с ярко накрашенными малиновой помадой губами, с длинными, чуть ли не до век загнутыми тёмными ресницами, зачем-то ещё подведёнными чёрной тушью, в белоснежной, накрахмаленной косынке, аккуратно повязанной на затылке. Мило улыбнувшись и сверкнув карими, большими глазами, в электрическом свете матово, влажно переливавшимися, выразила готовность принять заказ. Подруги молча переглянулись и, словно заранее договорились, к фруктам, уже стоявшим в хрустальной вазе на столе, единодушно попросили для начала принести по фужеру шампанского.
Инструментальный ансамбль только что закончил играть, в зале, уже на две трети заполненном, установилась атмосфера неспешных, добродушных разговоров, то и дело перемежающихся короткими тостами. Подруги в ожидании заказа завели между собой беседу, казавшуюся со стороны значимой, но на самом деле являющейся обычным женским разговором о всяких житейских мелочах, представляющих интерес лишь для них, что-то вроде приобретения нового платья или кофточки... Да что преподнести престарелым родителям на приближавшейся Новый год, чтобы подарок не оказался очередной ненужной, хоть и красивой, но всё же безделушкой, а единственно необходимой вещью, которой, оказывается, так не хватало в доме. Однако это ничуть не мешало подругам выглядеть эффектно и даже в некотором роде вызывающе, украдкой оглядывать с ног до головы пришедшую на вечер разношёрстную, красиво одетую публику. В основном она состояла из мужчин и женщин, причём последних было значительно больше, кто помоложе, кто постарше, но всё ещё гордо несущих следы только что отшумевшей молодости! Среди них были и ещё совсем молодые, — девушки лет двадцати, двадцати пяти, с пастозно подведёнными чёрной тушью ресницами, с ярко накрашенными губами, на которых лишь недавно молоко обсохло, а парни все, как один, одетые в брюки-клёш, — явно обычные искатели романтических приключений без каких-либо серьёзных обязательств для себя...
Вдруг Зоя почувствовала, что кто-то на неё смотрит... Медленно повернула голову влево и буквально столкнулась своими чёрными, как смоль, огромными глазами с несколько грустным взглядом молодого мужчины, одетого в строгий тёмно-коричневый костюм и в голубую рубашку, так идущую к его синим глазам. Он, сложив руки на коленях, одиноко, как бы отстранённо сидел за столиком в самом углу зала, что позволяло ему всё происходящее на вечере видеть, как на ладони. Это был Николай, младший брат Анатолия Петровича. Вроде по самой что ни на есть пламенной любви, какая только может быть в семнадцать лет, женившись на молодой женщине, значительно старше его, он тем не менее, не то чтобы разочаровался в своём неожиданном для очень расстроившихся родителей поспешном браке, но из-за раннего пристрастия жены к алкоголю, отражающемуся на любом женском организме неизлечимо губительно, посчитал дальнейшую семейную жизнь невозможной. А ведь, как мог, боролся за неё, — прятал подальше, в какой-нибудь укромный угол деньги, но всё равно каким-то необъяснимым чудом спиртное появлялось в доме. И Николай на глазах у дико кричащей, надрывно вопящей жены, пытающейся хоть как-нибудь помешать ему, — хватал бутылки, резким ударом якутского ножа отсекал у них горлышки и безжалостно выливал содержимое в унитаз!
Потом — сдался! Да так, что, видя, как жена сильно страдает без спиртного, порой и сам по молодой неопытности составлял ей компанию в чуть ли не ежевечерних гулянках, всё чаще и чаще переходивших в утрешнее горькое похмелье. То самое, когда мысли, словно чугунно-каменные, с превеликим трудом ворочаются, и то, увы, лишь в одну чёрную сторону: как бы скорей выпить спасительную стопку водки, чтобы унять бедное сердце, бьющееся на разрыв с такой силой, так учащённо, что кажется, оно готово вот-вот напрочь выскочить из груди. И чтобы наконец-то эти проклятые рогатые, волосатые черти, с наглыми кривыми ухмылочками синих тонких губ, с ужасным, сводящим с ума подлым хихиканьем и свинячим повизгиванием, выглядывающие со всех сторон, исчезли, растворились, как мелкая соль в горячей воде!
Уйдя от жены, Николай поселился в рабочем общежитии деревообрабатывающего комбината, где и работал трактористом, и вёл уединённый образ жизни, заключавшийся лишь в любимом труде да отдыхе-чтении очередной интересной книги, взятой в библиотеке, располагавшейся на другой стороне улицы в центральном кинотеатре, а в выходные дни — в неизменной рыбалке на Щучьем озере. Это увлекательное занятие значительно скрашивало жизнь здорового молодого мужчины, наполняло её определённым смыслом, позволявшим не столь удручённо смотреть в будущее... Но наступала долгая-предолгая — девятимесячная якутская зима с трескучими пятидесятиградусными морозами, с снежными буранами-вьюгами, дующими напролёт по несколько суток, с непроглядными густыми туманами, которые, смешиваясь с угольным дымом многочисленных городских кочегарок, становились настолько непроглядными, что в десяти шагах ни зги не было видно. В такую погоду, как говорится, добрый хозяин и собаку на улицу не выгонит. Поэтому жизненный круг Николая, как, впрочем, и почти всех горожан значительно сужался, становясь для одинокого человека однообразным до тоски. Скорей всего, именно из-за этого он тоже решил, ради любопытства и отдыха, в первую очередь, от самого себя грешного посетить становившийся всё более известным клуб знакомств.
На подруг, одна из которых — Светлана, была чистой блондинкой, а другая — Зоя, брюнеткой, он обратил внимание сразу же, как они в сопровождении распорядителя вошли в зал. Скорей всего потому, что эти две дамы отличались от других представительниц прекрасной половины человечества скромностью поведения, словно пришли не для того, чтобы, как можно ярче, независимо показав себя, понравиться кому-нибудь из мужчин, а лишь с целью расширения своего женского кругозора. Но когда Николай поймал взгляд брюнетки, большеглазой, с полными губами и высокой грудью, то почему-то его душа сначала сладко сжалась, а потом расцвела таким букетом жарких чувств, что он поймал себя на вопросительной мысли: “А не влюбился ли я, как говорится, с первого взгляда?!” Но ответить не успел, ибо отдохнувшие музыканты вновь заиграли, на этот раз аргентинское танго, кстати, единственную музыку, под которую Николай умел сносно танцевать, но без гарантии по неловкости не наступать на ноги симпатичной партнёрши. Это вынуждало его, как мальчишку, пунцово краснеть до самых кончиков несколько растопыренных ушей, торопливо извиняться, заверяя, что в следующий раз он обязательно будет повнимательней. Умные женщины понимающе улыбались, утешали, мол, ничего — всякое бывает, а глупые, заносчивые, как ошпаренные, отскакивали от Николая с непременным высказыванием со всей, неожиданно проснувшейся неприязнью: “Фу! Нахал какой! Коли танцам не обучен, так сиди, лапоть соломенный, дома!”
И всё же в этот раз он, ни секунды не медля, словно неожиданно сильно боясь, что какой-нибудь другой мужчина, более проворный, чем он, опередит его, быстро подошёл к понравившейся черноволосой женщине, и, с напряжённо бьющимся сердцем, охваченный лёгким смущением, несколько угловато наклонившись к Зое, галантно пригласил её на танец. Она, лишь быстрым взглядом окинув его высокий рост, ободряемая красноречивым взглядом Светланы, не спеша встала из-за стола с всё ещё не раскрытой бутылкой шампанского и, приятно чувствуя на талии сильную мужскую руку, слегка отвернув голову от партнера, закружилась под медленный ритм красивой музыки, словно специально созданной для вроде ни к чему не обязывающему знакомству, но в то же время всё же позволяющему сбросить с души стесняющие оковы неловкости и стеснительности... А тут ещё партнер, белозубо, загадочно улыбнувшись, как бы возвращая её немного рассеявшееся внимание к себе, промолвил:
— Если вы не против, то будем знакомиться?! — И не дожидаясь ответа, тотчас представился: — Меня дорогие родители нарекли в честь Святого угодника Николаем! А как зовут вас, прекрасная незнакомка?
— Меня? Зоя!
Удивительно красивое имя! Созвучное со словом зов!.. Поэтому-то меня сразу, как только мы встретились с вами глазами, я вдруг вспыхнул душой, ну словно буйное пламя на свежем, вешнем ветру! И почувствовал такое необъяснимое, но неодолимое желание познакомиться с вами, что если бы даже не объявили танец, то я всё равно бы это непременно сделал! А как же хорошо красивое имя Зоя рифмуется со словом “покоя”! Чего, положив руку на сердце, должен признаться, — мне в последнее время, словно страшному грешнику, не хватает!
— Николай, вы только что употребили поэтический термин, в связи с этим хочу спросить: а стихи, случайно, не пишете?
— Уж не хотите ли сказать, что я, пусть мысленно, но витаю где-то в заоблачных, туманных высях?! Сразу отверг бы такое предположение, ибо я — сугубо земной человек! Одним словом, самый что ни на есть простой тракторист, правда широкого профиля!
— Тракторист! — не скрывая лёгкого удивления, произнесла Зоя — А выглядите, будто наш прораб в свой день рождения!
— Вы так посчитали по тому, как и во что я одет?
— В общем-то, да!
— И ошиблись! Бывает!.. Только ваше предположение меня не слишком смущает, ведь, известно, встречают по одежке, а провожают по уму! Нет, ни в коем случае не хочу сказать, что я мозговитый, но никогда не считал себя дураком, по крайней мере, круглым! А одеваюсь в строгом соответствии с тем местом, куда и для чего иду! Привычка, понимаете! Или, по-вашему, мне надлежало бы явиться на этот вечер, чтобы сразу был понятен представителям прекрасной половины человечества род моей трудовой деятельности, в комбинезоне с масляными жирными пятнами, насквозь пропахшим потом, выхлопными газами и соляркой?
— Конечно, нет!
— И что же тогда у нас в итоге!
— Хочется надеяться, что приятный вечер!
После первого танца был второй и третий... Во время их молодые люди, всё раскованней общаясь, перешли на “ты” и смогли ещё узнать друг о друге столько, сколько это вообще можно было сделать на словах в строгих рамках приличий первой встречи, ибо, окрылённые каким-то ещё непонятным им светлым чувством, они почти никого в зале не замечали! Зоя, уже успевшая по своему первому, увы, столь неудачному семейному опыту, достаточно хорошо изучить мужскую натуру, по тону простой, открытой речи Николая и несколько угловато неторопливым его движениям, глядя в его большие, от природы печальные глаза, словно на ладони увидела добрую, жаждущую семейного уюта и взаимной любви душу. И её, словно магнитом, потянуло к нему с такой неодолимой силой, что она после окончания вечера без всяких сомнений, — сразу с нескрываемой радостью, искристо светившейся в глазах, приняла смелое предложение Николая проводить её с подругой до дома.
С этого времени они стали вс´ чаще и чаще встречаться: то ходили в кинотеатр посмотреть новый фильм или на вечеринки к друзьям, то просто, взявшись за руки, гуляли вечерами по старинным, залитым лунным, таинственным светом улицам Мухтуи, совсем не обращая внимания ни на остервенелый лай цепных собак, ни на пересудочные взгляды старушек, сидящих часами, словно на посту, у своих, ещё более постаревших, чем они, рубленных в лапу домов. Каждая новая встреча дарила влюблённым не только радость общения, но и понимание, что наконец-то они оба, несмотря на относительно молодые годы, успели достаточно настрадаться, чтобы справедливо считать возможным ещё раз, как им тогда казалось, навсегда, — связать себя новыми семейными узами.
36
Николай лежал в отдельной палате на самом последнем — четвёртом этаже огромного четырёхугольного здания районной больницы со внутренним двором, главным образом служившим площадкой для установки мусорных сменных железных контейнеров и с подъездами к нескольким чёрным выходам, через один из которых выносили для перевозки в морг тела людей, перед чьей коварной болезнью медицина, увы, увы, оказалась в очередной раз бессильной. Пассажирский лифт проектировщиками почему-то не был предусмотрен. И Анатолий Петрович, пройдя по узкому длинному коридору приёмного отделения, вышел к довольно широкой бетонной лестнице с этажными площадками, выложенными коричневой плиткой и деревянными перилами, отполированными до блеска ладонями многочисленных посетителей и медперсонала. По привычке перепрыгивая через ступеньку, довольно легко одолел её и, смиряя участившееся дыхание, направился к знакомой двери. Но на самом подходе к ней она вдруг открылась и навстречу ему из палаты вышла в белом халате, привычно накинутом на плечи, Зоя.
Осторожно затворив за собой дверь, она повернулась и увидела Анатолия Петровича, пересеклась глазами с его настороженным, напряжённо колючим взглядом... А он, как увидел её, тотчас отметил большие, синие круги под чёрными глазами, которые из-за осунувшегося, побледневшего лица стали огромнее, ибо отметились еще более, чем раньше, озабоченной грустью, постоянным переживанием за любимого мужа. Тем не менее, ей, чуть ли не каждую ночь дежурившей у постели неизлечимо больного Николая, каким-то чудом удавалось выглядеть опрятной. И в этот осенний вечер темно-синий костюм, красиво и строго облегавший её стройную фигуру, был, как всегда, безукоризненно чист, старательно выглажен и в слабом верхнем освещении каждой складкой, каждым изгибом фиолетово переливался.... Голова чуть выше лба была туго повязана лёгкой синей косынкой, не позволявшей густым, каштановым волосам веером рассыпаться по спине.
При тяжких мыслях о том, сколько новых горестных переживаний, бессонных ночей, тревожных дней навалились на страдающую душу жены брата, у Анатолия Петровича больно сжалось сердце. От острого чувства бессилия оказать хоть какую-нибудь, если не спасительную, то облегчающую жизнь молодой женщине помощь на глаза стали невольно наворачиваться слёзы, но неимоверным усилием воли он сдержал их. Пожимая Зое руку, как можно бодрее, твёрдым голосом поздоровался:
— Привет, любимая родственница!
Но в ответ непривычно хмуро и как-то неуверенно прозвучало:
— Здравствуй!.. А ты, наш молодой директор, по какому такому важному делу решился в самый разгар уборочной приехать в город?!
— Можно сказать, по воле судьбы, — уклончиво ответил Анатолий Петрович, — Но завтра должен — кровь из носа! — с ней до конца разобраться, а сегодня, выкроив время, решил навестить брата!
И глубоко вздохнув, дрогнувшем голосом настороженно, будто боясь услышать самое страшное, спросил: “Как Николай?!”
— Ничего хорошего!.. Ему час назад обезболивающий укол сделали — и он после бессонной ночи, показавшейся мне что-то уж совсем бесконечно долгой, наконец-то задремал, вот я и решила выйти в коридор, чтобы хоть немного подышать!.. Сам знаешь, какой в больничных палатах воздух тяжелый! А тут, в коридоре, хоть форточки открыты!..
И, видать, готовая расплакаться, опустив голову, замолчала... Но на всякий случай быстро достала из бокового карманчика цветастый носовой платок, судорожно скомкав его, зажала в кулачке, а рукой подпёрла мелко подрагивающий подбородок. Анатолий Петрович понял, как ей, совсем недавно наконец поверившей в своё женское счастье, с каждым днём из-за всё ухудшающегося здоровья мужа, невероятно тяжело расставаться с ним. И он, приобняв Зою, дрожащим голосом промолвил:
— Я понимаю тебя, глубоко сочувствую тебе!.. Но в это трудное время ты должна еще думать и о своём сыне, которого Николай так любит! И потом — надо до самого конца верить в лучшее, каким бы оно, увы, призрачным ни казалось, тем более, знаю, что бы ни случилось, и твоя родня, и я всегда будем с тобой рядом... Успокойся... Но если совсем тяжко, то уткнись мне в плечо — и, не стесняясь, поплачь. Говорят, что порой слёзы лучше всякого лекарства успокаивают растревоженную душу и помогают собраться с новыми силами!.. Понимаешь?
— Понимаю!.. Но Николай сегодня, после долгого-долгого молчания, привычно лёжа лицом к стенке, вдруг повернулся ко мне и потребовал, чтобы я его, как можно быстрей, увезла к родителям на Кавказ. Я, дура, взяла да и спросила: “Зачем?!” А он тотчас, будто давно утвердился в своём желании, ответил: “Умирать буду там, только там!..”
— Так и сказал?! — ошеломлённо спросил Анатолий Петрович.
— Слово в слово... Крест кладу!
И она горько заплакала, время от времени утирая платком глаза. Но уже через минуту нашла силы взять себя в руки и, устремив на Анатолия Петровича страдальческий взгляд, озадаченно спросила:
— Что же будем делать?!
— Только одно: выполнять волю Николая! Мне в совхозе осталось убрать лишь капусту да поставить на зимовку скот. На это уйдет примерно недели две, максимум, три! Как только управлюсь, не медля, возьму положенный отпуск — и я сразу же повезу его!
— Анатолий, не обижайся, — нетерпеливо прервала Зоя, — Хоть ты и родной брат, но это должна сделать именно я, жена, причем не откладывая... Пока он... — И снова на её глаза навернулись слёзы, но прежде чем вновь заплакать, она успела от спазм в горле как-то враз осевшим голосом договорить: — Пока он ещё живой!
Дав Зое выплакаться, Анатолий Петрович, трогательно гладя её по голове, как маленькую девочку, хотя она была его ровесница, торопливо, словно желая как можно быстрей потушить пожар, произнёс:
— Хорошо, хорошо! Пусть будет по-твоему! Только договоримся так: ты завтра же начинай готовиться к отъезду, а я непременно упрошу главного врача, чтобы он до самого самолёта в Мирном обеспечил медицинское сопровождение. А в Москве мои верные друзья помогут тебе перевезти Николая в аэропорт Внуково и отправить вас самым ближайшим рейсом в Минводы. Оттуда, сама знаешь, до родителей — рукой подать...
Эти уверенные слова как-то сразу почти успокоили Зою. Вытерев остатки слёз, от которых веки вспухли, глаза покраснели, но оставались трогательно красивыми, она в знак благодарности, порывисто схватив руку Анатолия Петровича, всей грудью выдохнула:
— Спасибо за заботу! Ты настоящий брат! Да я никогда не сомневалась ни в твоей душевности, ни в твоём понимании жизни!..
На некоторое время оба замолчали, да и когда главное было сделано, говорить о второстепенном вроде и не хотелось. И все же Зоя посчитала для себя необходимым поинтересоваться:
— А как у тебя обстоят дела с семейной жизнью? — и тут же объяснила причину своего вопроса: — Что-то давно Мария не заглядывала в гости, хотя, как мне известно, не раз приезжала в город!
Анатолий Петрович сразу уловил в её последних словах скорей сожаление, чем горькую обиду на свою жену, которая в такое тяжёлое время не удосужилась ни поддержать добрым словом Зою, ни проведать её больного мужа. Однако оправдывать супругу не стал, и не потому, что не мог подобрать для этого нужных слов, а потому, что укор Зои и его самого поверг в смятение. И он отчетливо понял, что пора, не откладывая в дальний ящик, поговорить по душам с Марией! Но когда? Не ночью же! Ведь он, работавший на пределе сил души и тела с благородной целю достижения производственного успеха, а не ради выслуги перед начальством, домой приходит только ночевать! А тут ещё это непонятное до конца уголовное дело, в самый неподходящий момент свалившееся на его голову, как тяжёлая наледь средь жаркого лета. В бесконечных поисках выхода из создавшегося положения мысли работают в таком невероятно раскалённом режиме, что, лишь вконец утомив, позволяют перед самым утром на час-другой вздремнуть!
Супруга не может не видеть его мучительных страданий... Пусть не в состоянии ничем помочь, но в таком случае по поводу и без оного хотя бы не уходила, как в глухой, глубокий колодец, в себя, не молчала бы напряженно, словно в рот воды набрав... А порой ведь и вообще откровенно, непонятно за что, дуется на него, как мышь на крупу, вместо того, чтобы, тепло обняв за голову, успокоительно произнести простые сердечные слова: “Не переживай, родной! Всё будет хорошо, ведь я с тобой!” Но их вполне бы хватило, чтобы набраться свежих сил, не чувствовать себя таким одиноким и напрочь брошенным!
Однако, как сильно ни хотелось поведать своё выжидающе смотрящей на него Зое, Анатолий Петрович лишь в отношении семейных дел натянуто, словно через силу, с грустью ответил:
— Честно говоря, не очень хороши! Как-то с самого начала нашей совместной жизни многое пошло наперекосяк: сначала я Марию к мужчине, которого ошибочно считал другом, приревновал, потом — она меня к некой молодой особе. Это не помешало мне по-настоящему пылко полюбить, в чём я своей суженой и признался. А вот она, я думаю, связала свою судьбу с моей исключительно из-за страха перед одиночеством, которое, — эх, жизнь-злодейка! — скорей всего, угнетает её горькими воспоминаниями о своей первой, увы, несчастной любви!
— Ты хочешь сказать, что у неё до тебя был кто-то другой?!
— А что в этом страшного или предосудительного?
— Да ничего! И всё же?..
— Ну был!.. А разве могла судьба сложиться иначе у такой красивой женщины? Думаю, нет! Или я сильно ошибаюсь? Только, если даже это так, то я никогда не стану копаться в прошлом дорогого человека, поскольку всё это было до нашей встречи! Я живу сегодняшним и, конечно, крепкой надеждой на счастливое будущее!
И правильно делаешь, за исключением того, что, до конца не поняв причину, не позволяющую женщине до конца освободить своё сердце для новой любви, более возвышенной, ты, к сожалению, никогда не завоюешь её! И первое, что тебе надо сделать, это объясниться с ней, ведь хотите вы с ней или не хотите, но уже находитесь не на берегу, где надо было заранее все сомнения разрешать, а плывёте по воле волн в самом что ни на есть открытом, судьбоносном океане! Это значит, — без супружеской жизни в мире и в согласии — при первом же шторме, дорогой Анатолий, твоя семейная лодка может в одночасье пойти ко дну!
— Возможно, ты, Зоя, права! По крайней мере, над твоим советом я хорошенько призадумаюсь! А сейчас мне идти надо! Поздно уже...
— Конечно! Пока!
— До скорой встречи! Только когда Николай проснётся, ты скажи ему, что я приходил, и, конечно, сердечный привет от меня передай!
— Обязательно!
Выйдя на улицу, Анатолий Петрович посмотрел на часы с бело светящимся циферблатом, — они показывали половину девятого вечера. Подумалось: “Ничего себе, как время-то бежит! Но и хорошо, ибо каждый час приближает к тому, чтобы поставить, неважно какую, но конкретную точку в затянувшемся уголовном деле! Хотя и не чувствуешь за собой вины, всё равно неопределённость всегда мешает в полную силу заниматься тем, для чего появился на этот свет, о чём думаешь, что любишь, чем живёшь...” Сумерки ещё не успели сгуститься — и было достаточно хорошо видно в обе стороны прямые, как удары меча, улицы, по которым одна за другой проезжали легковые и грузовые автомашины, с включёнными на ближний свет фарами. Из-за сильной нехватки густой темноты, он казался слабым, как тот, что напоследок исходит от остывающих головешек отгоревшего таёжного костра. До дома своего старого друга-милиционера Геннадия, у которого Анатолий Петрович принял окончательное решение заночевать в этот раз, было не больше двух кварталов. И он, поскольку сразу, по приезду после обеда в милицию, своего водителя Петра отпустил, не стал ловить частников, на своих “жигулях” подрабатывающих извозом, или такси с горящим на крыше кузова специальным световым сигналом, с характерными чёрными, словно шахматными клеточками по бокам, пошёл пешком. Быстро пересёк больничную площадь, уверенно ступил на деревянный тротуар, старый, — устроенный ещё во время грандиозного рождения Ленска, и потому местами с поломанными досками, местами от времени ушедшему вровень с дорожным асфальтовым полотном в зыбкий глинистый грунт.
Дувший с Лены свежий, напористый ветер, лишь слегка пахнущий бензиновой гарью, хотя и был довольно сильным, но всё же, к директорской радости Анатолия Петровича, не разгонял уверенно, готовые разродиться обложным, значит неизвестно каким долгим дождём, хмурые, тяжёлые, словно свинцом налитые тучи, а лишь гнал и гнал их сплошными рядами по как бы опустившемуся чуть ли не до сопок небу. Зато было прохладно, отчего дышалось всей грудью легко, с удовольствием. Может быть, поэтому, несмотря на всё вспоминающийся непростой, больше озадачивающий, чем облегчающий душу разговор с Зоей, молодой месяц, взошедший сразу же после солнечного захода за левобережные сопки, пусть ещё и не разгорелся в полную силу, но уже вдохновенно радовал взор серебристым, искрящимся светом. Вот-вот в прогалах между туч должны были появиться и первые звёзды, горящие не менее красиво, чем ночное светило. Однако и без них, таких далёких, но казавшихся настолько близкими, что вскинутой рукой можно было достать до них, даже с наступлением осенней, безвидной темноты, благодаря умелым стараниям городской дорожной службы почти на всех столбах, стоящих вдоль основных улиц, как по линейке, уже зажжённые фонари словно обращали город в праздничную новогоднюю ёлку...
Дверь Анатолию Петровичу открыла Анна, та самая, которая по телефонному голосу предпочла его Геннадию. За прошедшее с тех пор время она ничуть не изменилась, — выглядела молодо, свежо. Хотя родила сына, сумела сохранить стройность гибкой фигуры, высокую, полную грудь. Её светло-карие, по-азиатски миндалевидные глаза, лучисто горели доверчивостью и добротой. Тёмные волосы, собранные в узел и заколотые на затылке, отливали чистотой и нежно пахли хорошими духами.
— Наконец-то явился! — весело воскликнула она. — А я уже начала с сожалением думать, что ты сегодня не придёшь! Словно, как твой закадычный друг детства, по какой-то очень уж важной, вдруг возникшей проблеме заночуешь, где ночь-разлучница застанет!
— А вот и в этот раз не угадала! — сняв куртку и повесив её на самодельную, деревянную, с полочкой для головных уборов, вешалку, прикреплённую мощными шурупами прямо за входной дверью на коридорной стене, не менее весело ответил Анатолий Петрович.
И, не дожидаясь приглашения, на правах старого друга семьи Егоровых, прошёл по узкому, но ярко освещённому коридору на кухню. Она была квадратной, с кирпичной печкой, обогревающей квартиру до проведения центрального водяного отопления, и теперь неоправданно занимавшей своё место. Единственное окно, занавешенное и на ночь закрытое плотными шторами, выходило во внутренний двор, где в начале службы, окончив трёхмесячные курсы кинолога, Геннадий в глухом сарае содержал служебную немецкую овчарку по кличке Верный, рослую, чёрной масти, с саблеобразным хвостом, с высокими, стоячими ушами. Как коридор, стены кухни снизу, по всему периметру, на высоту полтора метра были окрашены светло-синей краской. Лишь маленький кусочек над столом украшала матово-белая облицовочная плитка. С побеленного потолка, горя всеми тремя лампочками, свисала люстра. На столе, застеленном клетчатой клеёнкой, стояла тарелка с салатом, а в низкой вазе лежали ровные ломтики серого хлеба. Сев спиной к окну на стул с слегка выгнутой назад спинкой, Анатолий Петрович удивлённо спросил:
— Так Геннадий в самом деле сегодня не придёт домой?! Ведь сам приглашал в гости, на что я с великим удовольствием согласился!
— А кто его знает!.. — неопределённо, даже несколько раздражённо ответила Анна. — Как любимая служба позволит! Вернее...
И словно споткнувшись о высокий пень, враз замолчала.
Анатолий Петрович хорошо понимал — почему, но тем не менее позволил себе выдержать небольшую паузу, словно упрямо надеясь, что хозяйка сама договорит всё, что так сильно тревожит её хрупкую, добрую душу последнее время, участливо произнёс:
— Что замолчала? Выкладывай до конца всё, раз уж начала!..
— И верно! — вновь, только более взволнованно, нервно комкая в руках столовую белую салфетку, заговорила Анна, — Нет никакого смысла таиться в том, о чём город и так прекрасно знает! А именно — о всех любовных, точнее, распутных похождениях моего мужа!
— Но почему же тогда ты до сих пор ведёшь себя на людях да, думаю, и дома так, словно ничего не знаешь, и знать не хочешь?!
— Да потому, что если я стану всерьёз и сполна обращать внимание на поведение твоего друга, как требует моё женское достоинство, моя попранная честь, то останется только один выход — это немедленно развестись! А я, представляешь, хотя и выгляжу в глазах знакомых и близких людей самой настоящей дурой, не хочу, чтобы мой единственный сын рос без отцовского догляда! Как хочешь понимай моё упрямство, но, повторяю, не хочу — и всё! — И, словно опустошив душу до самого дна, опять смолкла, но буквально через несколько секунд уже почти спокойно произнесла: — Ладно, хватит из пустого да в порожнее переливать, ведь сам не хуже других знаешь, что горбатого только могила исправит! — и немного грустно помолчав, будто проведя жирную черту под случайно возникшим разговором, резко, но вместе с тем и как бы примирительно произнесла: — Присаживайся поближе к столу, — ужинать давно пора!
Анатолий Петрович молча подчинился, взял вилку и стал с аппетитом, ибо с утра во рту маковой росинки не было, поедать салат с такой жадностью, что за ушами трещало, и по-армейски быстро управившись с ним, принялся за второе, состоящее из жареной котлеты и вкусного картофельного пюре. Но, несмотря на это, из головы все никак не выходило откровенное признание Анны, — и он напряжённо думал: “Я, считай, все последние годы только и знаю, что гонюсь за своим счастьем, а она и не думает делать этого! Сдалась? Нет! Просто иначе жить в сложившейся семейной ситуации не видит никакого смысла. И честно говоря, правильно поступает, ибо, не став счастливой в замужестве, поставила жизнь, словно в карточной игре, на горячо любимого сына! Постой, постой! — если я не только оправдываю её, но ещё и, что ни говори, превозношу, то в таком случае — кто же я сам? Да-да, я, тот самый целеустремлённый человек, который в жадных поисках единственной любви, с огневой страстью сжигающей дотла душу, пока не встретил Марию, всё никак не мог остановиться, смирившись с судьбой, упрямо не идущей мне навстречу! Даже ради сына, которого так люблю, не остался в семье — и теперь, того и гляди, что оправданные опасения Зинаиды в отношении его воспитания начнут сбываться, — он, моя родная кровинка, в самом деле вырастет балбесом!”
Собственный вопрос о себе, прежде всего, как о человеке, оказался для Анатолия Петровича неожиданным, с такой болью сжал его отцовское сердце, что он растерянно посмотрел по сторонам, но, поймав тревожный взгляд Анны, всё же нашёл силы мысленно ответить сам себе: “Да никто иной, как самый настоящий негодяй! И сколько бы я доброго, полезного для попавших в беду людей ни делал, никогда не смогу заслужить даже их самого малейшего прощения!..” После вынесения себе такого строгого приговора вдруг захотелось выпить, чего прежде с ним никогда не случалось. И он тотчас хрипло, сдавленно спросил:
— Анна, извини, водка есть?!
— Что ты сказал! — словно не расслышав гостя, удивлённо промолвила та, открывая белую дверцу подвесного посудного шкафчика, чтобы достать блюдце с кружкой для свежезаваренного грузинского чая.
— Ничего особенного — водки хочу!
— Да ты ведь даже её запаха не переносишь!
— Точно! Но сейчас, если она, проклятая, тобой припасена на всякий пожарный случай, то налей, да не в напёрсточную рюмку, а в стакан, который побольше! — и чтобы избежать лишних вопросов, откровенно добавил: — Знаешь, внезапно на душе что-то больно уж муторно стало, ну прямо, хоть загнанным в пятый угол волком вой!..
— И всё-таки ты, Анатолий, что-то недоговариваешь!.. Душой это чувствую, а её, как смерть, не обманешь! Впрочем, поступай, как считаешь нужным... Но коли в самом деле очень уж захотел выпить, — выпей! Хотя должен знать, что настоящее горе никаким спиртом не зальёшь!
— Что верно, то верно! Значит...
— Значит! — перебила Анна. — В этот раз обойдёшься чаем! Или настолько духом ослаб, что не можешь противостоять по-мужски твёрдо, решительно жизненному напору, каким бы он сильным ни был?!
Анатолию Петровичу при этих словах, задевающих его волю, которую, как ему казалось, удалось благодаря именно в борьбе с судьбой выковать настолько крепко, что если бы можно было ударить по ней, как по закаленной стали, то она непременно б гулко зазвенела, стало неловко. Но он, лишь глубоко, как перед погружением в воду, вздохнув, ответил:
— Поверь, мне и сейчас самообладания не занимать! Так что пои гостя чаем! Тем более, — насколько помню, очень уж вкусным он у тебя получается! Ну прямо, как у моей дорогой матери!
— Вот и хорошо! — одобряюще промолвила Анна.
И поставила на стол белую фарфоровую чашку с блюдцем, украшенным по краям ярко-красной полоской. От налитого горячего напитка с вьющимся лёгким дымком исходил приятный запах чабреца. Вдохнув его и сделав осторожный небольшой глоток, Анатолий Петрович от удовольствия прикрыл глаза: “Чай — просто прелесть!” И, словно вспомнил что-то очень уж важное, вдруг спросил:
— А что-то Андрея не видно и не слышно? Где он? Неужели ты успела до моего прихода уложить его в постель, лишив тем самым меня радости посмотреть, как он подрос... Слово ласковое ему сказать?!
— Я сына отправила погостить у родителей. Пусть у них на даче прямо с грядок на всю зиму наберётся овощных витаминов!
— Это сколько же ему годков набежало?
— Да уже шесть! На следующий год в школу пойдёт! А вообще он у меня молодец: такой подвижный, словно юла! При этом ещё и смышлёный — довольно бойко читает букварь и считает до ста!
— Вот умница!.. — отпив немного чая, Анатолий Петрович с сердечной радостью похвалил Андрея, и, смотря Анне в глаза, блеснувшие довольным, даже горделивым огоньком, воздал должное и ей: — А тебя от всей души поздравляю! Не каждая мать при такой работе, как у тебя, найдёт столько времени, чтобы заниматься со своим ребёнком! Кстати, а что это ты с телеграфа ушла да ещё — в токари! С трудом представляю тебя, такую хрупкую, симпатичную, управляющуюся с огромным станком...
— Да ещё и одетую в грубую брючную спецовку! — не дав договорить до конца, не без вызова сказала Анна. — Только о причине смены работы ты лучше у своего друга юности спроси! Так справедливей будет!..
— У Геннадия?
— Вот именно! У кого же ещё!
— Так я спрашивал! — простодушно признался Анатолий Петрович.
— И что же он тебе ответил?
— Что сам удивлён твоим скоропалительным решением!
— Да-а! — растянуто промолвила Анна! — Впрочем, ничего другого от человека, вконец опустошившего свою душу бесконечными любовными, верней, похотливыми интрижками, и не стоит ожидать! Так знай — с телеграфа я ушла вынужденно, не захотела терпеть рядом с собой молодую особу, с которой мой чуткий — в кавычках! — муженёк, как выяснилось, ещё до нашей с ним совместной жизни шуры-муры крутил!
“Что можно сказать униженной женщине? — печально подумал Анатолий Петрович. — Осудить старого друга, конечно, не мешало бы, нет, даже надо! Но не предательски — за спиной, а по-мужски — в глаза! Тем более, что он не нашёл в себе силы до конца оставаться честным и передо мной, как-никак своим товарищем! Но почему?! Или Анна права, сказав, что Геннадий себя потерял. Если это так, значит...”
И тут Анатолия Петровича, как обухом по голове ударили — ив ней вспыхнула самая что ни на есть неожиданная до невозможности мысль: “Скорей всего, он специально в этот раз не придёт домой, чтобы в случае, если я останусь ночевать с его женой в одной квартире, получить право обвинить её саму в неверности! Чушь какая-то несусветная! Но всё равно ради и без того настрадавшейся женщины, прекрасной матери надо, чтобы, не обидеть её, срочно найти какую-нибудь важную причину для ухода — и как можно скорее это сделать! А впрочем, что огород городить, — просто скажу, что мне край необходимо ещё навестить жену больного брата. Пусть солгу, но ведь оправданно, хотя свыше наказуема любая сделка с совестью! И всё же другого, более правильного выхода из, возможно, надуманной мной сгоряча ситуации, не вижу!”
Поставив чашку, которую, выпив до дна, он во время своего воспалённого размышления продолжал держать в повисшей в воздухе руке, Анатолий Петрович, невольно избегая встречи со взглядом Анны, вдруг, вроде ни с того, ни с сего, громко произнёс: — Слушай, надо же было так случиться, что я, соломенная голова, совсем забыл заглянуть к жене брата, Зое, хотя бы словами поддержать её, сама знаешь в каком несчастье! Поэтому, пусть на ночь глядя, но я должен уходить. Не обижайся! Следующий раз обязательно, как прежде не раз случалось, с удовольствием заночую! Ведь нам, можно сказать, родственным душам, всегда есть о чём всерьёз поговорить!
И, поцеловав в щёку Анну, слегка ошеломлённую его быстрой переменой настроения, надел куртку и вышел на улицу. К этому времени воздух настолько похолодал, что, резко пахнув в лицо, заставил съёжиться, по телу пробежала остудная дрожь. Тотчас подумалось: “Не успеешь оглянуться, как знаменитые якутские, самые жестокие в мире холода на одном из ранних рассветов ударят во всю свою страшную мощь, нещадно сковывая реки, до такой степени леденя деревья, что они перестанут до самой весны расти, не умрут, нет, а, как медведи в своих, устроенных в самых укромных, глухих таёжных местах, хвойных берлогах, погрузятся в многомесячный сон. Всю землю покроет метровый снег, по которому иначе, чем на лыжах, передвигаться долго никаких сил не хватит. Но не он в помощь морозам усложнит до мучений всякую земную жизнь, а без устали днём и ночью на протяжении многих недель дующие с пронзительным свистом и утробным воем метели да так называемый хиус, буквально вгрызающийся, как хищный зверь клыками, в лицо, от чего кажется, что вот-вот вслед за обмороженной кожей хлынет кровь! Только, мне рождённому и выросшему на этой суровой земле, если осталось к чему привыкать, так это к ударам судьбы, которые с моим горячим, порой и неоправданно вспыльчивым характером будут лишь усиливаться! Ну и ладно!.. Или не я минувшей зимой, не угнетённый, а страсть как вдохновленный написал:
Я, конечно! Вот и молодец! Но куда же, в какое прозаическое место мне направить свои стопы, чтобы переночевать? Думай, не думай, — в гостиницу!”
И, запахнув плотнее куртку, втянув шею так, что подбородок уткнулся твёрдо в грудь, Анатолий Петрович с места рванул настолько ходко, что уже через минуту почувствовал, как сильно, словно причальные канаты в штормовую погоду, загудели ноги, жаром наполнилась кровь, сердце энергично застучало — и недавняя остудная дрожь напрочь сгинула в холодном огромном пространстве приближающейся ночи. Гостиница находилась на самом берегу Лены. Быстрой ходьбы до неё было не больше пятнадцати минут. Пройдя через несколько улиц, в том числе и центральную — имени Ленина, с редкими прохожими да с одинокими автомашинами, Анатолий Петрович вышел на берег, но прежде чем повернуть направо, к уже видному, как на ладони, пятиэтажному гостеприимному зданию, с весело горящими окнами всех своих пяти этажей, он невольно остановился — настолько ярко и насыщенно на почти невидимой в густой темноте Лене текла речная жизнь!
У причальных стенок, освещённых бело-золотыми, расходившимися лучами мощных прожекторов, стояли под разгрузкой большие самоходные суда и баржи. Высокие, издали схожие с огромными цаплями, портовые краны на стальных, широких опорах, с длинными стрелами, под зычные команды бригадиров грузчиков: “Вира!” и “Майна!” — выгружали из объёмных трюмов разных размеров контейнеры, ящики, в которых находились разное техническое оборудование, строительные материалы, транспортные средства, а также деревянные поддоны с цементом — всё позарез необходимое для добычи алмазов и устройства житейского быта рабочего да конторского люда за Полярным кругом, где, согласно гулявшей среди северного народа пословице, “десять месяцев зима, остальное — лето!..” По мере разгрузки суда и баржи, поднимаясь из воды, чуть ли не на глазах становились все выше и выше. И их тотчас портовыми небольшими, но очень мощными буксирами, попыхивающими из труб чёрным дымом, отводили от причала. На смену им пришвартовывали другие, простоявшие на якоре в ожидание своей очереди сутки, а может, и двое, — так много их скопилось на речном рейде. С верхних палуб, освещённых судовым светом, над рекой волнами разливалась весёлая музыка, резко перекрывая её, через рупора то и дело отдавались капитанские команды. Выполняя их, матросы спешно занимали свои посты и умело делали привычную работу. На самом бетонном пирсе, едва освобождалось место под длинными крановыми стрелами, как его тотчас занимала другая автомашина с прицепом или контейнеровоз, чтобы загрузиться и отправиться в дальний северный рейс.
Анатолий Петрович прежде, только днём, не раз и без особых эмоций наблюдал за работой речников, но теперь порт, выплывший из темноты, словно ярко освещенный айсберг, казался каким-то невиданным, фантастическим миром, где люди, механизмы, машины — всё работало настолько ритмично, размеренно, согласованно, — с полезным коэффициентом не менее восьмидесяти процентов, тогда как в сельском хозяйстве района этот показатель был в два раза меньше, — треволнения прошедшего дня с души разом как рукой сняло! От восторга захватывало дух и невольно потрясённо думалось: “Вот где надо учиться и учиться организации всего производственного процесса!.. Я очень хочу этого! И значит, с умом, с творческим подходом наиболее стоящее из увиденного внедрю в своём совхозе! Слово себе даю — внедрю!” Вдруг по глазам резко резанули лучи ярко горящих фар какой-то вынырнувшей из проулка машины, на миг-другой ослепили, но когда, взахлёб урча двигателем, она проехала мимо, то стало ясно, что это милицейский патруль. Тотчас вопросительно подумалось: “Интересно, пришёл ли Геннадий домой?”
Хотелось как можно быстрей отмахнуться от этой вроде бы совсем простой мысли, но, к сожалению, не получалось, хотя Анатолий Петрович вновь стал пристально наблюдать за удивительно чёткой работой речного порта. Более того — следом потекли другие, глубокие рассуждения: “И всё-таки, что ни говори в своё оправдание об уходе, верней, бегстве из дома Геннадия, я поступил опрометчиво, можно сказать, будто какой-то пятнадцатилетний пацан! Ведь если в чём-то нехорошем, подлом подозреваю друга, то надо, не откладывая, проверить — прав ли я... Или впрямь стало очень тревожно за Анну?.. Но ведь она не из тех, чтобы неправому позволить нагло, а главное — безответно обидеть правого, то есть себя! Нет, пока ещё не совсем поздно, надо вернуться, надо!”
И бросив ещё один взгляд на реку, с которой сильно тянуло пронизывающей насквозь сыростью и прохладой, прежде из-за охватившего душу восторга не замечаемыми, Анатолий Петрович пошёл обратно. Быстрые шаги теперь уже на совершенно пустой улице, погрузившейся в тишину, как обитатели её домов в сон, гулко раздавались и, должно быть, слышались далеко, ибо впереди из дворов то и дело незлобливо, скорее от страха, чем от смелости, лаяли собаки.
Открыв входную дверь, Анна, лишь в наспех накинутом байковом халате, в тапочках на босу ногу, внезапно побледнела:
— Анатолий! Это ты! Вернулся! Что-нибудь непредвиденное стряслось?!
— Да всё нормально, нормально! — успокаивающе произнёс Анатолий Петрович. — Просто Зоя осталась у Николая в больнице! Мне подумалось, что же это я буду обживать казённую гостиницу, когда квартира друга — мой второй дом, и как говорят моряки, верный причал!
— Ну проходи скорей, полуночный моряк — с печки бряк! — плотнее запахивая незастёгнутый халат, тепло сказала Анна.
— Геннадий так и не пришёл?! — не теряя надежды, что ошибётся, быстро спросил Анатолий Петрович.
— Не пришёл, иначе сам бы друга встретил! А ты не стой, проходи в гостиную, раскладывай диван, стели постель, она, как всегда, на своём месте, — в бельевом шкафу! А я, извини, с твоего позволения попробую снова поскорей заснуть — завтра, как назло, в первую смену работаю!
— Хорошо, Аня, хорошо! Спокойной ночи!
— Приятных снов!
Оставшись один, Анатолий Петрович хотел включить телевизор, стоящий в дальнем углу, рядом с широким окном, выходящим на улицу и на ночь плотно задёрнутым тёмно-синими шторами, но передумал... Оглядев довольно просторную гостевую комнату, с высокими потолком, с которого свисала пятирожковая хрустальная люстра, подумал: “Это сколько же ночей я провел здесь, по дороге из Мирного в Нюю и обратно, — вынужденный в ожидании рейсового автобуса останавливаться в Ленске? Пожалуй, точно и не вспомню!” Чувствуя, что не уснёт и в этот раз, подошёл к стоящему рядом с дверью книжному шкафу, отворил застеклённую дверцу и наугад взял с полки первую же попавшуюся книгу в красном переплёте. Это был роман Гюстава Флобера “Воспитание чувств”. Он уже читал его, как и другое произведение великого французского классика “Госпожа Бовари”. Но почему-то захотелось вновь погрузиться в описание жизни молодого человека Фредерика, тем более — первое знакомство с литературным героем было так давно, что многое позабылось... Тем не менее казалось, что именно сюжет этого романа созвучен сегодняшнему состоянию собственной душе.
И Анатолий Петрович, включив настольную лампу, поудобней сел в кресло и погрузился в чтение. Но чем больше он как бы заново узнавал жизнь главного героя, тем сильнее внутренне возмущался, недовольно сдвигая к самой переносице брови. А дочитав до конца, даже позволил про себя осуждающе и гневно подумать: “Не пойму, чем таким существенным роман мог в юности тронуть моё сердце, зажечь душу?! Неужели в то время я был настолько романтичен, даже легкомыслен, что за многочисленными сюжетными деталями, монологами, надо заметить, мастерски выписанными, не смог понять сути Фредерика, самого настоящего прожигателя жизни?! Это же чудовищно — в весьма и весьма длительный период времени, как правило, для настоящих мужчин являющийся самым деятельным, самым щедрым на благородные, возвышенные поступки, с глубокой тоской вспоминая встречи с доступными девицами, откровенно признаться другу Делорье: “Это лучшее, что было у нас в жизни!” Однако нет худа без добра, ибо этот чисто салонный роман “Воспитание чувств” хотя и не дал лично мне ответ на вопрос, читающийся в заглавии, но точно привёл к неотвратимому выводу, что жить так, как это делал Фредерик и его близкое окружение, противно, нет, даже преступно!.. А то, что я ив этом случае ещё раз утвердился в своём понимании жизни, как возможности, ниспосланной мне свыше, доказать, что я вырос исключительно для жизнеутверждающих поступков и вдохновляющих на их свершения верных слов, стоило пожертвовать ночным отдыхом. Да-да, стоило!”
Анатолий Петрович, чтобы расслабить затекшие от длительного сидения мышцы, несколько раз до хруста в суставах потянувшись, глубоко вдохнул и с силой выдохнул... Проворно встав, поставил книгу на место и взглянул на часы, — они показывали без четверти шесть... “Не мешало хотя бы немного полежать...” — подумал он и, не раздвинув диван, а лишь положив на него подушку, как был в рубашке и в брюках, так и лёг, привычно закинув руки за голову, без какой-либо надежды уснуть. Однако почти сутки, проведённые на ногах, да длительное чтение дали о себе знать — и едва он сомкнул веки, как тотчас провалился в сон. Проснулся, почувствовав, что его кто-то толкнул в плечо... Открыв глаза, Анатолий Петрович от яркого света включённой люстры подслеповато прищурился — и увидел склонённое к нему осунувшееся лицо Геннадия. Он был одет в служебную форму, только почему-то сильно помятую и в грязевых, влажных пятнах. На кожаном широком офицерском ремне висела кожаная кобура с пистолетом. Блеснув стёклами очков, он резко выпрямился и по-армейски, только шутя, хотя и достаточно громко скомандовал: “Рота! Сорок пять секунд на подъём!.. Подъём!”
— Да не кричи так, командир хренов! Анну разбудишь!
— Ты зенки-то протри! Время-то уже знаешь сколько?!
— Сколько?
— Почти девять часов, засоня! А моя благоверная уже час, как за своим токарным станком болты да гайки вытачивает!.. Но завтрак моему другу приготовила! На столе стоит! Тебя дожидается!
Анатолий Петрович, сильно потянувшись руками, распрямился, сел и, глядя Геннадию в глаза, с нескрываемым укором спросил:
— А ты где болтался, ведь сам пригласил у себя дома переночевать?! Или опять на сторону заглядывал?! Говори, как на духу!
— Нет проблем! Может быть, в другой раз так и сделаю! Но сам должен прекрасно понимать, что службу нести — не в бирюльки играть! Знаешь, порой и на нож можно напороться, и на пулю-дуру налететь!..
— Поконкретнее слабо сказать, что в самом деле случилось? — угрюмо продолжал допытывался Анатолий Петрович.
— Могу! Из следственного изолятора один очень опасный преступник, вор-рецидивист, каким-то чудом сбежал! Вот до самого утра поганца всем районным отделением и искали, только безрезультатно!..
— А звонком предупредить не мог?! Я уже чёрт знает что подумал!..
— Извини! Но в тайге, по которой всю ночь только что на животе не лазил, телефонов нет! А до персональной рации ещё не дослужился!
— Ладно — проехали, товарищ хороший! — примиряюще сказал Анатолий Петрович. — Только, знаешь, что-то пока я никак не пойму, — ты, к сожалению, то ли стал в отношении меня слабоволие проявлять, то ли неискренность! А это в дружбе никуда не годится!
— Я — неискренен? Я — слабоволен? — вспылил Геннадий.
— А ты не кипятись! А лучше вспомни наш вчерашний разговор в твоём участковом кабинете, а, вспомнив, без лишних эмоций, по совести проанализируй его, — и тогда, может, поймёшь, что я прав, если, конечно, в твоём понимании настоящей мужской дружбы прицел не сбился!..
37
Подойдя ровно в десять часам утра к зданию районного отдела милиции, Анатолий Петрович ещё раз не столько тревожно, сколько умоляюще-просительно, словно обращался к Богу за пониманием, посмотрел на свинцовое, хмурое, словно сердитый человек, недовольно насупившееся низкое небо... Да иначе и быть не могло, поскольку, как ни одолевали беспокойные думы о встрече с Зайцевым, другие — по высшему счёту деловые, были сокровенно исполнены заботой об уборке урожая. Пусть дождь так и не полил, но тучи за ночь стали намного грузнее и мрачнее, чем были минувшим вечером. Это говорило, что в любой момент они могли зараз пролиться, словно через бреши, проделанные громовыми ударами, на землю обильными водяными потоками или, по крайней мере, засеять частыми, мелкими, словно пропущенными через сито, прохладными каплями, из-за почти полного безветрия способными обратиться в обложной, значит — долго не проходящий дождь.
На сколько бы времени ни оставалось копки картофеля, — на день или даже на полдня, продолжить её дальше будет, ох, как непросто! Хотя бы потому, что люди, уставшие за тяжёлую, не менее чем десятичасовую ежедневную работу без выходных, пережидая непогоду, от безделья ещё больше притомятся — и для того, чтобы вдохновить их по новой на самоотверженный труд, уйдёт немало времени и административных сил. Вот и может запросто получиться так, что, еще не убрав до конца картофель, придётся уже приступить к рубке капусты! А какими рабочими силами — ещё надо будет хорошо подумать... Тяжело вздохнув, словно ныряя в холодный речной омут, Анатолий Петрович всё же вошёл в здание районного отделения милиции не с опущенной головой.
Но удачно — Зайцев, как и говорил вчера дежурный, оказался на месте — в том же самом тесном кабинете, с теми же грязными, с серыми подтёками, стёклами единственного окна и сидящим за тем же обшарпанным столом. А вот одет он был гораздо теплее: в пиджак коричневого цвета поверх хлопковой рубашки, застёгнутые манжеты которой выглядывали из просторных рукавов, и в шерстяные чёрные брюки. Справа от дверей на вешалке с тремя металлическими крюками, прикреплённой к давно не белённой стене, с паутинной пыльной сетью в сумрачном углу, висел брезентовый, форменный синий дождевик и такого же цвета шляпа, не полученная по служебному положению, а купленная в вещевом магазине на личные следовательские деньги, примятая в середине, с круглыми небольшими полями, немного загнутыми вверх.
Неожиданное появление Анатолия Петровича, да ещё без предупредительного стука, Зайцева нисколько не смутило. Он лишь, профессионально быстро переключаясь с какой-то служебной мысли, секунду-другую вопросительно посмотрел на него, — да и воскликнул:
— А, молодой, подающий большие надежды директор!.. Так о вас в райкоме говорят? — смутно спросил, но не дождавшись ответа, продолжил: — Теперь-то я о вас в полной мере сведения собрал!.. — И первым поздоровался. Услышав в ответ бодрое приветствие, как-то озадаченно посмотрел в глаза подозреваемого, но спокойно, даже слишком, пригласил: — А вы не стойте, разговор будет не простой и, думаю, долгий, — присаживайтесь поудобней на уже знакомый вам колченогий диванчик. Не зря же в народе говорят, что в ногах правды нет. Между прочим, я на завтрашнее утро планировал вас вызывать, ну раз сами решили приехать на допрос, то мне и хлопот меньше!
И замолчал... Ему явно надо было собраться с мыслями, чтобы как можно твёрже приступить к допросу. Наконец он вынул из пухлой папки какой-то документ, отпечатанный на одном листе, и, решительно протянув его допрашиваемому, строго, даже сурово спросил:
— Эту калькуляцию кто составлял?!
Анатолий Петрович взял документ, внимательно ознакомился с ним и вместо того, чтобы обстоятельно ответить, спросил:
— А разве та же Эльза вам ничего не говорила?
— Я же предупреждал вас, что в этом кабинете вопросы задаю я!
— Извините! И всё же?!
— Вот какой упёртый! — недовольно сморщив высокий лоб, сказал Зайцев, но решил-таки сделать как бы одолжение. — Допустим, было такое дело! Но мне важно услышать именно от вас природу возникновения калькуляции, поскольку, буду откровенен до конца, непосредственно от верности ответа на мой важный вопрос в полной мере зависит, выйдете вы сегодня из этого здания милиции или нет!
По следовательским сужавшимся ледяным глазам, как у хищного зверя, готовящегося к смертельному прыжку, было видно, что их обладатель и не думал шутить, поскольку из содержания допросов всех подписавших калькуляцию ответственных сотрудников “Сельхозхимии” у него буквально вчера образовалась уверенность, что их бывший председатель самолично и составил её. Анатолию Петровичу, хотя он и почувствовал, из чего черпает силу Зайцев, от его угрозы стало настолько не по себе, — как будто на него в самом деле пахнуло сырым, спёртым, пропитанным насквозь зловониями, тяжёлым, как свинец, воздухом тюремной камеры. Но в свою очередь и в нём в полный, волевой голос заговорило природное свойство в самый тяжёлый, судьбоносный период времени, словно равнина в холм, духовно собираться в стальной кулак. И, будто напрочь забыв о грозивших ему последствиях, он снова не ответил, а, стараясь казаться предельно спокойным, сказал:
— Заранее прошу извинить меня, но я всё-таки хотел бы узнать, какое отношение эта, между прочим, детально и в техническом плане грамотно составленная калькуляция имеет к переплате?!
— Спрашиваете, какое?! — быстро спросил Зайцев словно страстный охотник, в силках которого окончательно запуталась добыча, и сам же ответил: — Да самое прямое! Но чтобы не быть обвинённым в голословности, даю вам прочитать заключение комиссии со всеми необходимыми, и что главное! — неоспоримыми расчётами. Пожалуйста!..
Анатолий Петрович медленно, чуть ли не по слогам, прочитал документ аж за пятью авторитетными подписями членов ревизионной комиссии — и ахнул! Дело в том, что калькуляцией была предусмотрена подноска щелевых блоков в среднем на расстояние четырёх метров, а при кладке стен гаража она составила только три! Разница в один метр в пересчёте на деньги и составила восемьсот переплаченных рублей! Но поражало не это, а то, что за несколько лет работы, сначала мастером, потом прорабом, у него, вот какая незадача! — так и не нашлось времени пересчитать её! А, как говорится, сколько верёвочке ни виться, — конец будет... И он в самом деле наступил... Увидев по лицу Анатолия Петровича, что тот при дотошном ознакомлении с заключением всё больше и больше хмурил брови, словно окончательно приходил в замешательство, Зайцев не без явного злорадства спросил:
— Ну а теперь, что скажете?! Или всё-таки признаете свою вину?!
— Конечно, нет!
— Как так! — воскликнул следователь, но тотчас понизил голос — Ладно, допустим... Но тогда потрудитесь обосновать своё заявление!
Да без проблем, — с чувством, что будто гора с плеч свалилась, произнёс Анатолий Петрович. — Эта калькуляция — не моих рук дело! Она, как я смею предполагать, была составлена в производственном отделе городского строительно-монтажного управления. По крайней мере, копию её мне передал когда-то работавший там старшим прорабом Виктор Дмитриевич Дурасов. А я, в связи с отсутствием в штате “Сельхозхимии” строительного специалиста, лишь дал указание главному инженеру перепечатать её и утвердить! Что и было в точности сделано!
Тут пришла очередь и Зайцеву одновременно недовольно и как-то уж больно разочарованно хмурить свои чёрные, но редкие, словно на совесть прополотые капустные грядки, брови, а когда Анатолий Петрович замолчал, то и медленно встать из-за стола, сомкнув в кольцо руки за спиной, несколько раз в глубокой задумчивости пройтись взад-вперёд по кабинету. Наконец он остановился в шаге перед Анатолием Петровичем и, уже понимая, что доказательная база, с таким трудом выстроенная против него, как старая штопанная-перештопанная одежда, буквально по всем швам рвётся, зачем-то, хотя уже и с грустью, спросил:
— Значит, вы лично калькуляцию не составляли?
— А разве из моего обстоятельного объяснения это не понятно?
— В общем-то, да! Но чем вы можете подтвердить сказанное?!
— А тут и подтверждать нечего! Для того чтобы убедиться в моей порядочности, значит и правоте, — достаточно сравнить копию калькуляции, к которой вы так настойчиво апеллируете, с оригиналом!.. До строительного управления — рукой подать! Разрешите, — машина моя у крыльца стоит, — я в десять минут обернусь!
— Нет, вы уж посидите! Сделаем иначе! — резко сказал Зайцев и, выглянув в коридор, зычно крикнул: — Дежурный, зайдите ко мне!
Когда тот зашёл с несколько склонённой головой, он назвал ему номер копии калькуляции и строго попросил кого-нибудь из толковых милиционеров отправить в строительное управление сравнить её с подлинником. Это техническое действие закрепить актом и, необходимым образом его заверив, привезти ему, причём как можно скорее. Дежурный, отдав честь, отчеканил: “Слушаюсь! Будет исполнено!” и вышел, осторожно затворив за собой дверь, — этим как бы выражая уважение к высокому, республиканского уровня, представителю прокуратуры.
О чём-нибудь говорить до его возвращения не имело смысла — и Анатолий Петрович попросил Зайцева быть столь любезным, чтобы дать ему возможность ознакомиться с полным актом по всем строительным работам гаража на начало комиссионной проверки. Следователь, то ли от предчувствия, что перед ним сидит человек, которого, с какой стороны к нему ни подходи, ну никак не запишешь в уголовно виноватые, то ли слишком уж уважительно была им высказана просьба, но, бросив скучный взгляд на папку с ревизионным актом, протянул её Анатолию Петровичу. Он нарочито медленно открыл её — толстенную, не менее пятисот страниц, — и с головой погрузился в дотошное изучение всех подряд документов: справок, актов, расчётов. И, как вскоре оказалось, ну, совсем не зря! В самом конце большого раздела “Строительные работы” в качестве точных выводов из детальных подсчётов комиссии он, не веря своим глазам, удивлённо прочитал, а потом — ещё и ещё, пока окончательно не позволил себе радостно убедиться, что общая экономия при кладке стен, за минусом этой чёртовой, — будь она неладна! — переплаты, составила одна тысяча двести пятьдесят шесть рублей и девяносто семь копеек! По тем времена сумма совсем не маленькая.
И словно заново родился! Облегчённо глубоко вздохнув, устремив твёрдый взгляд на Зайцева, Анатолий Петрович в упор заявил:
— Что же это вы, уважаемый следователь, страх как занятому человеку голову морочите, а именно — отрываете меня, директора совхоза, в столь важную уборочную кампанию, без преувеличения являющуюся венцом всех летних сельскохозяйственных работ, от важных государственных дел, когда при кладке из щелевых блоков стен автомобильного гаража строители не только строго уложились в предусмотренные сметой расходы, но и даже значительно уменьшили их! То есть тем самым позволили организации сэкономить, а не растратить, как вы считаете, народные деньги!
— Подождите! Подождите! — Зайцев не дал договорить до конца молодому директору. — Из ваших слов выходит, что руководству “Сельхозхимии” ещё надо и достойную премию выплатить! Так, что ли?
— Если быть сполна честным и справедливым, то на вашем месте я лично так бы и поступил, написав соответствующее представление на имя министра сельского хозяйства республики!
Ну, Анатолий Петрович, вы и даете!.. Во-первых, это в мои функции не входит! Во-вторых, ещё не известно, какой акт, подтверждающий идентичность копии и подлинника калькуляции, привезёт наш сотрудник, а в-третьих, факт переплаты перемещения щелевых блоков вы и сами не отрицаете! Чтоб по этому вопросу принять окончательное решение, осталось выяснить: он возник ошибочно или преднамеренно! Так что давайте не будем впустую, так сказать, до окончательного следовательского боя, копья ломать, наберёмся терпения, чтобы спокойно дождаться нашего сотрудника... Думаю, он в самом скором времени подъедет!
— Пусть будет по-вашему, — смиряя пыл, с трудом согласился Анатолий Петрович. — Только я ещё раз должен заявить, что лично у меня никакой заинтересованности в наживе за счёт государства никогда не было, нет и, уверен, не будет, какую бы нужду в деньгах я, впрочем, как и все люди, не исключая и вас, порой ни испытывал!
И, замолчав, зачем-то устремил глаза в потолок — и впервые увидел, что тот в самом центре в коричнево-жёлтых разводах — следах аварии на втором этаже какой-нибудь отопительной батареи или разрыва резинового шланга, по которому вода под давлением подаётся к унитазу. От этого кабинет в его глазах стал ещё мрачнее, ещё заброшенней. Невольно не без сожаления подумалось: “Ладно — Зайцев, как говорится, прилетел — улетел, но сотрудники милиции, работающие в этом помещении постоянно, как вообще могут в таких неприглядных, неряшливых условиях заниматься ответственными делами? Хорошо — пусть и им на порядок глубоко наплевать!.. Но ведь они посетителей принимают, работают с ними... Не уважают сами себя?.. Скорей всего, так! Только вряд ли они это сами понимают! Впрочем, как известно, рыба с головы гниет! Видать, начальник районного отдела один из тех липовых хозяев, о ком обычно презрительно говорят: “Вот человек — ни своровать, ни покараулить!..”
Стоп!.. Стоп!.. А откуда хорошим руководителям взяться, если, к примеру, директора леспромхоза, уважаемого в районе человека, о честности и принципиальности которого я лично, пройдя при нём трудовой путь от плотника до старшего производителя строительных работ, знаю не понаслышке, арестовали без предварительного рассмотрения якобы имеющихся финансовых нарушений. А разве я сам, движимый высоким желанием послужить родному государству на пределе своих возможностей, как говорится, не жалея живота своего, от его же имени справедливо подозреваюсь в совершении уголовно наказуемого деяния?! Конечно, нет! И думать обо всём этом больно, понимать страшно, поскольку, в конце концов, с таким отношением к делу, к людям — путь один — в смуту!.. Не приведи Боже, ибо, как свидетельствует вся история страны, нет ничего ужасней русского бунта!.. Страшного и беспощадного!”
Между тем утомительные минуты — одна за другой, словно речные волны, подгоняемые вольным, разгулявшимся на речном просторе ветром, бежали и бежали! А сотрудника, посланного в строительное управление с ответственным поручением, всё не было и не было. Анатолий Петрович нервно посмотрел на часы — они показывали обеденное время. И, вскинув голову, обратился к делающему вид, что он с головой ушёл в какие-то уж очень важные следственные документы, Зайцеву:
— Извините! Но, как порой говорится, война войной, а обед — по расписанию! Тем более что у меня кишечник слабый... Ваш порученец где-то запропал — и неизвестно, когда прибудет! Поэтому, если мне не доверяете, то или пойдёмте вместе в столовую подкрепить силы, — она находится буквально через дорогу! — или дайте мне конвой, что ли!
— Не положено!
— Что именно?!
— Конвой! Поскольку вы ещё не арестованы!
— В таком случае — и не положено меня задерживать! Так что, извините, я пошел... Ровно в два часа, как штык, буду!
И, провожаемый недовольным взглядом Зайцева, сознававшего своё бессилие, Анатолий Петрович решительно вышел из кабинета. Столовая, в которую он направился, представляла собой одноэтажное каменное здание, гладко оштукатуренное и покрашенное в бежевый цвет. Имело двухскатную, крытую железными листами кровлю и высокое деревянное крыльцо со ступенями на три стороны под шиферным навесом. Высокие, но узковатые окна выходили на улицу, и было видно, что за столиками уже обедало довольно много народу. Из всех городских пищевых заведений эта столовая была знакома ему ещё с тех лет, когда Анатолий Петрович, учась в школе механизации, жил в общежитии, находившемся в пятидесяти шагах, и была облюбована им за почти домашнюю кухню — в ней можно было взять на первое не только украинский борщ или солянку, но даже и сибирские пельмени. А на второе — самые настоящие отбивные, как из свинины, так и из говядины. Свежезаваренный грузинский плиточный чай, с ароматным дымком — горячий напиток можно было пить, с удовольствием поглощая вкусную сдобную булочку, маслено блестящую запечённой корочкой. Но в этот раз Анатолий Петрович, чтобы быстро утолить голод, взял лишь готовую парную котлету с картофельным пюре и стакан густого томатного сока.
Сел за свободный, стоящий в самом углу зала, на истёртом старом паркетном полу, столик со столешницей, покрытой пластиком, и приступил к поглощению пищи. И всё же, вспомнив о своём кишечнике, стал есть не спеша, — тщательно прожёвывая каждый кусочек... За всё время обеда никто из посетителей к нему так и не подсел, — и Анатолий Петрович был очень рад этому, ибо ну совсем не хотелось, чтобы хоть кто-то нарушил и без того неровное течение его мыслей о ходе уборке картофеля, ибо слишком долго собиравшийся дождь, — вот печаль какая! — всё-таки пошёл, сначала одиночными каплями стал стекать по оконным стёклам, потом, набрав силу, монотонно забарабанил...
Едва Анатолий Петрович, как и обещал, ровно в два часа, с дождевыми серебряными густыми каплями на волосах и с их мокрыми, тёмными следами-разводами на куртке, войдя в кабинет, затворил за собой дверь. Зайцев встал из-за стола и, как бы лениво бросив удручённый взгляд на наконец-то привезённый акт, подтверждающий полное соответствие копии с подлинником злосчастной калькуляции, не то чтобы примиряюще, но без сурового нажима произнёс:
— Знаете, а мне, только что убедившемуся в правдивости вашего заявления, и в самом деле не за что предъявлять вам обвинение в сговоре с этим, как его, Сухих, в преднамеренной фальсификации важного финансового документа! Тем не менее вам необходимо заплатить свою часть в размере двести десять рублей в счёт компенсации нанесённого ущерба — и быть свободным, поскольку в таком случае, даю честное слово! — у меня к вам больше никаких вопросов не будет!
— Не скрою, я рад и благодарен вам за разбор недоразумения по совести! — сказал Анатолий Петрович, довольный заканчивающейся развязкой с переплатой. — Но с чего ради я должен из собственного кармана, поверьте, совсем не толстого, выкладывать деньги?!
— Не горячитесь! Факт переплаты за подноску блоков при возведении стен гаража вы сами признали? Или кто-то другой? Нет, сами! Так о чём же ещё может идти речь? Я, простите, вас не понимаю!
— А речь должна идти о том, что смета на строительные работы для того и составляется, чтобы не выходить за её рамки, в том числе и по оплате! В акте чёрным по белому написано об экономии в одну тысячу двести рублей. Исходя из этого, повторяю: то, что вы предлагаете мне, совершенно не имеет под собой справедливых оснований!
— Постойте! — перебил Анатолия Петровича Зайцев. — Может быть, я с вами и согласился бы, но трое ваших бывших подчинённых, — это главный инженер, главный экономист и председатель профсоюзного комитета уже внесли в кассу свои части! — увидев изумлённые глаза несостоявшегося уголовника, спросил: — Не верите?! Зря! — и, открыв ещё одну пухлую папку, показал ему приклеенные к листу три чека.
Анатолий Петрович от тяжкой досады на своих бывших подчинённых, не пожелавших, как он, до конца аргументированно отстаивать свою несомненную невиновность, в душе грубо выругался, но это было единственное, что он мог себе позволить, ибо при наличии фактов, предъявленных ему следователем, ничего не оставалось, как только разочарованно, глухо, как в воду, произнести:
— Вот дурачьё! Трусы несчастные!
А Зайцев, как коршун, на добычу, продолжал наседать:
— Ну так что — будете платить?! — и сам же и ответил: — Будете, как миленький, ведь иначе в связи с окончанием моей командировки вам придётся лететь в Якутск, чтобы уже там, в республиканской прокуратуре, вносить в кассу свою часть денег, а это, как сами прекрасно понимаете, дополнительные расходы! Или вы всё-таки ох, как богаты?!
Анатолий Петрович, хоть и прижатый к стенке слабостью или трусостью своих бывших подчинённых, скорей всего только потому, что надо было, не теряя больше ни часа, готовиться к уборке капусты, глубоко вздохнул, посмотрел осуждающе в глаза Зайцеву и сказал:
— Пусть в этот раз будет по-вашему!.. В конце концов, не с пустыми же руками вам возвращаться!.. Только мне надо хотя бы до конца рабочего дня время, чтобы у кого-нибудь занять деньги! Дадите?
— Без вопросов!..
Но вместо того, чтобы отправиться на поиски необходимой суммы, он, уже встав, вдруг вспомнил о директоре леспромхоза, сидевшем в следственном изоляторе, можно сказать, всего в каких-то нескольких шагах, только за толстыми каменными стенами соседнего здания, пристроенного к районному отделению милиции совсем недавно. И ему захотелось непременно проведать своего бывшего начальника! И Анатолий Петрович, снова сев, устремил на Зайцева вспыхнувшие, просительные глаза:
— Товарищ следователь по особо важным делам, извините, что решаюсь задерживать вас, но у меня есть большая человеческая просьба, и, думаю, выполнение её много времени не займёт да слишком не обременит!.. А заключается она в моём желании встретиться с Алексеем Сергеевичем Мережко, находящимся в изоляторе! При ваших широких властных полномочиях, уверен, это возможно вполне законным образом устроить!
Услышав просьбу, хоть и несомненно высказанную с душой, Зайцев, тем не менее, недовольно поморщился и уже хотел было наотрез отказать в ней, но вместо этого, то ли, в конце концов, проникнув уважением к молодому директору, то ли просто в нём заговорило уязвлённое самолюбие — и ему захотелось показать, кто в самом деле в этом казённом, режимном доме хозяин, для начала как бы равнодушно спросил:
— А разве Мережко вам кум, сват или друг, коль так хотите увидеться с ним?! Отвечайте, как на духу! Терпеть не могу ложь!..
— Не знаю, поймёте ли вы меня правильно, но Алексей Сергеевич тот человек, который однажды мне, как родному, поверил!..
— Только и всего?! — удивился Зайцев.
— А разве этого мало в нашей сегодняшней жизни, где всем нам так не хватает искренних, но человеческих отношений? Вы меня понимаете?
— Думаю, что да!
— В таком случае...
Не дав Анатолию Петровичу договорить, следователь потянулся к телефону и, не спеша набрав нужный номер, хмуро сказал:
— Это Зайцев, следователь! Сейчас к вам в дежурную часть зайдёт Иванов, директор совхоза “Нюйский”, думаю, далеко не безызвестный вам, необходимо проводить его к начальнику изолятора! Пусть он разрешит ему в строгом соответствии с законом встретиться с подследственным Мережко! — и, положив трубку на место, больше ни слова не говоря, глазами, вдруг ставшими страшно усталыми, будто отрешёнными от всего земного и небесного, показал на обшарпанную дверь...
38
Начальником изолятора оказался капитан милиции, мужчина средних лет, чернявый, с аккуратно подстриженными усиками, гладко выбритый, с застывшим, словно каменным, скуластым лицом, в форме, сидевшей на нём, как влитая. Он без лишней волокиты, даже не спросив, с какой целью директору совхоза необходимо свидание с подследственным, лишь любопытно посмотрел на него, мол, что это такой важный сотрудник аж самой республиканской прокуратуры пошёл навстречу какому-то, можно сказать, безусому директору местного совхоза, и, выслушав его, с нетерпением, будто не имел совершенно свободного времени, коротко бросил: “Пойдёмте!” В качестве сопровождающего взял высокого, широкоплечего, светловолосого, с быстрым взглядом молодого сержанта и почему-то по узкому, длинному, слабо освещённому коридору провёл Анатолия Петровича не в приёмную комнату, а в допросную...
Она была небольшой, квадратной, почти пустой, ибо в самой середине стоял лишь старый, обшарпанный деревянный стол да две некрашеные колченогие табуретки. Шлакоблочные толстые стены во время давнего строительства почему-то так и остались неоштукатуренными — и выглядели сумрачно, даже угрожающе. Потолок из железобетонных плит был так низок, что тревожно казалось: в любой момент запросто может обрушиться — и насмерть придавить. Единственная стоваттная лампочка, вкрученная в чёрный патрон, от времени покрывшаяся плотным слоем серой пыли, свисала на электрическом проводе чуть ли не до самой прямоугольной столешницы, но не горела. Допросная освещалась лишь дневным светом, и то падавшим из устроенного на высоте человеческого роста и часто зарешеченного крепким арматурным железом окошка, своим небольшим размером очень походившего на отдушину.
Скудного света явно не хватало для полного освещения допросной комнаты, поэтому, лишь тогда, когда глаза вполне привыкли к сизому полумраку, Анатолий Петрович, не боясь, что споткнётся и упадёт, перешагнул через железный порог, прошёл к столу и сел, скрестив руки на коленях. Ещё раз оглядел одно из самых страшных в изоляторе помещение, из углов которого так и веяло таким кричащим пугающим мраком, что невольно подумалось: скольким же обвиняемым пришлось пережить здесь, виновным и невиновным, когда из них выбивались признательные показания... Сначала угрозами пришить все так называемые “висяки”, что могло бы “потянуть” и на пожизненное заключение. Если этим не достигался нужный результат, то в ход шло методичное избиение всего тела, да такое, что кровь хлестало горлом. Могли применить с помощью целлофанового пакета, надетого на голову и иезуитски плотно стянутого на шее, самую настоящую пытку в виде удушения, лишавшего жертву возможности хоть как-то сопротивляться...
От этих диких мыслей Анатолию Петровичу вдруг вспомнилось посещение в Чехословакии средневекового замка-крепости, где рыцари по королевскому указу должны были охранять от бродячих, лесных разбойников торговые пути, ведущие в славную Прагу. Так вот устроители туристических экскурсий для извлечения больших доходов ничего другого придумать не смогли, как только в прекрасно сохранившемся тюремном подземелье при помощи манекенов и звукового оформления искусно воссоздать обстановку пребывания в камерах преступников. Не многие из туристов находили в себе силы до конца, так сказать, ознакомиться с мрачным подземельем. Однако Анатолий Петрович покинул его последним и в таком психологически угнетённом состоянии, что лишь через сутки, окончательно придя в себя, написал на одном дыхание стихи:
Сильно спёртый, как в баллоне высокого давления, душный, насквозь пропитанный человеческими испарениями воздух допросной говорил, что и в ней работа следователей с обвиняемыми шла полным ходом. Сознание этого даже, на правах посетителя, оптимизма ну никак не могло прибавить, каким бесстрашием, какой бы стальной волей человек ни обладал. Наконец послышались шаги, открылась дверь и в проёме показалась сумрачная фигура с лицом то ли Мережко, то ли кого-то другого, настолько за месяц заключения он изменился! Всегда, сколько помнилось, густые чёрные волосы, гладко причёсанные, теперь, совершенно белые, как первый зимний снег, торчали клоками. Голубые глаза, сыпавшие искрами жизнелюбия, потускнели, глубоко запали и смотрели затравленно. Румянца на щеках словно сроду и не было, — и всё лицо, как плужные борозды, изрезали глубокие, рваные морщины.
С чувством кричащего сострадания Анатолий Петрович смотрел на своего бывшего директора и сокрушённо, как на похоронах родного человека, возмущённо думал: “Это как же надо так унизить человека, пусть и в самом деле виновного, чтобы он от невыносимых страданий, может быть, даже диких издевательств, из пышущего здоровьем, вошедшего в самую силу мужчины, за короткий срок превратился в глубокого старика?! Может быть, когда-нибудь я это горько пойму, осознаю, но примириться с этим в душе никогда не смогу! И хоть бейся с стоящим у дверей ладным сержантом об заклад, что никто из власть имущих за беззаконие не понесёт никакого наказания!.. Вот построили, так построили самое справедливое общество в мире, твою мать! — ну хоть от тоски зелёной затравленным волком вой! И вряд ли я скоро смогу в полной мере сполна успокоиться от доброй мысли, что когда-нибудь для работников правоохранительных органов будет делом чести находить в себе силы не только признаваться в ошибках, но и считать в порядке вещей как можно скорее исправлять их!”
Мережко, хотя сразу узнал Анатолия Петровича, всё же, с оглядкой на сержанта сев напротив, задался вопросом: “А что здесь, в изоляторе, делает мой бывший старший производитель строительных работ? Что ему от меня надо? От кого пришёл и зачем? По доброте душевной или в память наших в высшей степени деловых отношений, какие только могут быть между начальником и подчинённым?..” И может быть, как заводной, ещё спрашивал и спрашивал себя, если бы не услышал:
— Ну здравствуйте, Алексей Сергеевич!
И ему ничего не оставалось, как тоже поздороваться. С минуту помолчали, хотя каждый был предупреждён не затягивать свидание. Но вот так — с ходу, одному потрясённому до глубины души несчастным видом человека, который на жизненном изломе оказал ему судьбоносное доверие, другому после такой строгой изоляции от внешнего мира, что вот уже целый месяц не знает, что происходит с любимой семьёй, дорогой работой, как было откровенно говорить, да ещё в присутствии стража, пусть и понимающе отвернувшегося к стене? Увы, никак!
Между тем Анатолий Петрович и сам уже понял, что разговор по душам с Мережко может получиться лишь с глазу на глаз. И тотчас, повернувшись к сержанту, он тепло, как старого товарища спросил его:
— Служивый, не скажешь, как тебя зовут?
— Василием! А что?
— Да ничего особенного! — Но задал ещё один вопрос: — А ты, случайно, меня не знаешь? — и услышал утвердительный ответ:
— Как не знать, знаю! Вы же мне в прошлом году, вскоре после своего прихода на председательскую должность, когда я увольнялся из “Сельхозхимии”, где водителем баранку крутил, написали характеристику начальнику милиции! Да такую хорошую, что с тех пор здесь, в органах, и работаю!
— А я что-то об этом и запамятовал! Ну это сейчас не главное! А вот, чтобы ты оставил нас наедине, необходимо позарез! Сделаешь?
— Сделать-то, конечно, можно, но как?
— Просто выйди в коридор — и всё!
— А если дежурный по изолятору или даже сам начальник меня увидит не на своём месте, то мало не покажется — и уволить запросто может! — вдруг засомневался сержант, но, подумав, всё же решился. — Лучше давайте я вас на ключ запру, а сам уйду в дежурку, там сейчас как раз из сотрудников никого не должно быть! Но через тридцать минут, секунда в секунду, вернусь, так что время зря не теряйте! Годится?!
— Ещё как, дорогой! И, знай, я перед тобой в долгу не останусь! — одновременно твёрдо и благодарно сказал Анатолий Петрович!
И едва лязгнул дверной затвор, он обратился к Мережко:
— Алексей Сергеевич, вы-то за что и как в этом узилище оказались?!
— По письменному обвинению аж на имя прокурора республики какого-то одного рабочего из строительной бригады Сухих в неоднократном получении взяток в особо крупных размерах.
— Но, насколько мне известно, из руководителей взяли под стражу лишь вас одного! Что, по вашему мнению, это могло означать?
— Думаю, попал, так сказать, под горячую руку! Ведь следователь Зайцев, вдохновлённый начальством, был уверен, что уж это уголовное дело раскрутит по полной! Ну и пошёл, как угорелый, шашкой махать — и я как раз под первый удар попал, ведь от милиции до моего леспромхоза ходу пять минут. Но я никогда этого мерзкого, самовлюблённого, как напыщенный индюк, следователя, верней, мастера шить дела, не забуду! Тем более что он лично сам прямо в рабочем кабинете, на глазах испуганной, ничего не понимающей секретарши арестовав, надел на меня наручники, — и в сопровождении двух милиционеров самолично препроводил прямым ходом, можно сказать, через весь город в камеру! Вот стыда-то я натерпелся, ведь наш райцентр небольшой, в нём не только почти все люди, но и дворовые собаки друг друга знают! А этому прокурорскому особому уполномоченному хоть бы хны, ибо ведает, что спроса с него, как с гуся воды! Да ладно — хватит об этом! Сами не хуже меня знаете, что плетью обуха не перешибить!
— Это ещё как сказать! — спокойно возразил Анатолий Петрович и быстро — время торопило! — ещё поинтересовался:
— Надеюсь, сидите в одиночной камере?
— Куда там! В общей! С ворами-рецидивистами!
— Во как! И сильно они вас достают?
Даже и не знаю что сказать!.. Ведь это народ ещё тот!.. Никогда не знаешь, как они к людям не их круга отнесутся! Сначала, когда я с постелью в руках вошёл в камеру, лишь поинтересовались, кто я, по какому делу прохожу, в чём меня обвиняют. Я, конечно, всё, как есть, рассказал, да по их ухмылистым лицам понял, что они уже про мои приключения каким-то образом извещены. Больше других мое внимание обратил на себя один мужчина, лет пятидесяти, с острым проницательным взглядом чёрных, как уголья, глаз, с редкими, коротко подстриженными седыми волосами. Он занимал нижнюю койку у противоположной стены от дверей, лучше и добротней, чем у других, застеленную. Это навело на мысль, что в камере всё подчинено его воле, то есть мне, интеллигенту до мозга костей, случилось по горемычной судьбе встретиться с самым настоящим, если выражаться тюремным языком, — паханом! Во как! Тем не менее я был озадачен его взглядом — и, как-то, устав в догадках плутать, как между трёх сосен, взял да и напрямую спросил его:
— Извините, мы с вами раньше нигде не встречались?
Он в это время, надев очки, читал какую-то книгу, видать, такую интересную, что, не отрывая от неё глаз, сухо ответил:
— С вами — нет! А вот с вашим отцом — да!
— И при каких обстоятельствах, если, конечно, это не секрет? — задал я ему на свой страх и риск ещё один вопрос.
— Хороших! Он, работая председателем колхоза, замолвил за меня доброе слово участковому, когда я, четырнадцатилетним парнишкой, по наущению цыган угнал из хозяйственной конюшни самую хорошую лошадь и продал её им, лихим представителям этого кочующего по деревням, долам и весям нашей необъятной отчизны весёлого народа. Я добро помню! И тебя в память об твоём отце в обиду не дам! — и, обращаясь к своим товарищам, спросил: — Дело я молвлю?! — Об этом и говорить нечего! — дружно, как по команде, ответили они.
Но недавно его после суда этапировали в какую-то колонию. И во многом моё положение ухудшилось... Вот, к примеру, буквально вчера мои сокамерники, заварив крутой чифир из плиточного грузинского чая, стали в карты резаться! И не на дурака, а на интерес... Один из них, самый дерзкий, вспыльчивый, здоровенный такой детина с немереной силой в пудовых кулачищах, проигрался в пух! Можно сказать, что в одних трусах остался! И думаешь, что он сделал?! Вскочив, подбежал ко мне, бесцеремонно толкнул ногой в плечо и вскричал: “Снимай пиджак! Он тебе всё равно на зоне не пригодится! Время подходит к зиме, значит, сразу, как пригонят по этапу в лагерь, фуфайку с номерком выдадут, — и заговорщически посмотрев на своих дружков, издевательски рассмеялся, — и кирку с ломом да лопатой. Будешь, падла, своё коммунистическое счастье строить!” Я возмутился, мол, что вы себе позволяете! Так он тотчас вытащил из-за рукава затасканной тельняшки тонкую, как жало, заточку и, приставив мне к горлу, заорал: “Кому говорю, скидывай пиджак, или сейчас опустим тебя, как суку последнюю, а нет, то ночью, гадом буду, если не задушу!..” Тут я, чего греха таить, и сдался...
— Да, ничего не скажешь, живётся вам, Алексей Сергеевич, совсем не сладко! — выслушав горький рассказ-исповедь Мережко, проникновенно произнёс Анатолий Петрович. Тот, почувствовав участливую поддержку, торопливо, с придыханием заговорил дальше:
— Но более всего, ну прямо сил нет, как достал меня следователь Зайцев. Чуть ли не каждый день вызывает на допрос, порой длящийся несколько часов кряду, и предлагает одно и то же — добровольно начать сотрудничать со следствием.
— Это в каком смысле?
— В том, чтобы я на имя республиканского прокурора написал повинную, в которой полностью признал бы факт получения хотя бы одной взятки от Сухого! Именно так — не больше, не меньше!
— А что обещает взамен?
— В худшем случае я буду лишь условно, года на два-три осуждён, а то и вообще под какую-то якобы готовящуюся амнистию, попаду!
— И вы ему верите?!
— Конечно же, нет! Но ведь что-то делать надо! Не вечно же мне в этом узилище гнить без всякой надежды выйти на свободу!
— Согласен, надо! Но только одно — говорить правду! И стоять на ней из последних сил, а закончатся они, — на воле, а если и её не хватит, то призовите в помощь любовь к своей семье: жене, детям!
— Думаете, поможет?!
Ещё как!.. У Зайцева никаких улик против вас нет, — это факт! Клеветническое письмо для следствия не доказательство, а всего лишь предположение!.. Его, как ни старайся, ну никаким образом к делу не пришьёшь, чтобы оно в суде не рассыпалось, как песочный домик! Вот если бы вас взяли с поличным на месте преступления, тогда можно было уже без всяких надежд-сомнений, так сказать, сушить сухари!
Анатолий Петрович уверенно говоря, смотрел безотрывно на Мережко, в глазах которого то вспыхивали искры надежды — и тогда лицо начинало покрываться румянцем, то темнели — и он начинал тяжко вздыхать. По всему было видно, что в его душе идет борьба между тем, на что он уже почти решился, и тем поведением на допросах, от которого ни в коем случае нельзя отступить! Понимая это, Анатолий Петрович, чтобы помочь своему бывшему директору окончательно рассеять все сомнения в поисках выхода на свободу, спокойно сказал:
— Алексей Сергеевич, конечно, вам решать свою судьбу, но вспомните тридцать седьмой год, так называемую “ежовщину”, хорошенько вспомните — и поймете, что, несмотря на страшные пытки, издевательства, выдержать которые практически было почти невозможно, только те, кто не оговорил себя, подписав обвинения в чудовищных преступлениях, не были расстреляны как враги народа! Да, получили по десять лет, но не смерти, а жизни, пусть и в колымских лагерях! Даже случалось так, что многие были оправданы — и сразу вышли на свободу.
Лязгнул дверной засов. Время свидания вышло! Надо было уходить! Анатолий Петрович встал и дружески пожал руку Мережко:
— Ну держитесь!
И было уже направился на выход, как услышал:
— Слушай, что-то я в толк не возьму, зачем ты ко мне приходил?!
— А вы, Алексей Сергеевич, оставшись наедине с собой, хорошенько напрягите память — вспомните весь наш разговор, и тогда, уверен, сами поймете! — ответил Анатолий Петрович и, тепло поблагодарив сержанта за чисто человеческую услугу, быстрыми шагами, отдававшимися глухим эхом в мрачном и длинном коридоре, вышел на улицу.
На город надвигались сумерки, они еще были светло-фиолетовыми, настолько легкими, прозрачными, что заречная даль с лесистыми сопками, с низким мрачным, затянутым кучевыми тучами небом проглядывалась хорошо. Дождь, начавшийся в обед, прошёл, и теперь о нём напоминали лишь неглубокие, мутные лужи, заполнившие все дорожные выбоины, впадинки, низинки в скверах, где чижи с дроздами хотя и готовились к ночному передыху, пусть не как днём, заливисто, но всё же звучно распевали! Не только утки и гуси сбивались на реках и озёрах в стаи, чтобы в чужих, южных, тёплых краях переждать суровую якутскую зиму, но и сороки с жёлтыми, толстыми клювами, с чёрными крыльями и серыми хвостами. А вот для чего, было непонятно! Но их противный ор, становясь всё дружнее, перекрывал в парке птичье пение.
После душной допросной комнаты влажный воздух показался Анатолию Петровичу таким хрустально-чистым, что вдыхался и вдыхался в полную грудь глубоко, с удовольствием! И подумалось: “Как никогда не написать стоящий роман, не зная в полной мере, со всеми радостями и страданиями жизни, так и не оценить до конца свободы, не пережив в нечеловеческих условиях её лишения! Никогда! Но в любом случае как же я буду рад за Мережко, когда тот с неописуемым счастьем в душе и обновленной жаждой жизни, покинет следственный изолятор! Только пусть ему хватит сил, ума и опыта избежать все ловушки, капканы, сети, хитроумно, без какого-либо зазрения совести расставленные Зайцевым, для которого по его же вине жизнь обернулась самой жестокой, никогда и никем не забываемой стороной: сажать ни в чем не повинных людей! Пусть он пока этого не понимает и, может, даже вовек не поймет, но его дети и внуки в глазах своих знакомых могут оказаться жертвами клеветы, доносов, которые их отец и дед использовал для карьерного роста. Как будто получить повышение по службе, очередное звание нельзя, служа верно присяге, чтобы всегда можно было гордо сказать: “Честь имею!”
Пока шло следствие, Анатолий Петрович невольно с неосознанным и потому с еще больше угнетающим чувством вины не раз с досадой думал: “Первый секретарь оказал мне такое высокое доверие, положился на меня, а я оказался одним из фигурантов уголовного дела... Обидно!” И старался не попадаться ему на глаза, но сейчас он, ободренный разрешившимся не в пользу зла уголовного дела, за деньгами, которые до конца рабочего дня надо было внести в милицейскую кассу, решил идти прямо к Скоробогатому. К тому же очень хотелось как можно скорей сообщить ему, что его ставленник перед совестью и законом чист!
К счастью, первый секретарь оказался на месте. Освободившись, тотчас принял своего молодого товарища. И когда он, слегка смущаясь, с виноватой, словно вымученной улыбкой, с притухшим взглядом, переступил порог высокого кабинета, вышел к нему навстречу, за руку крепко поздоровался, уважительно пригласил сесть к столу. И с интересом, без предисловий, сразу — по-деловому, коротко спросил:
— С уборкой картофеля управился?
— Сегодня к вечеру планировал закончить, да только, боюсь, как бы не помешал затяжной дождь, что так долго собирался, и, как назло, пошел в обед, хотя совсем недавно перестал. И есть все основания надеяться, что если вновь пойдёт, то, по моим расчётам, не должен успеть промочить землю настолько, чтобы комбайны напрочь встали... Но, извините, в этот раз я к вам пришёл исключительно по личному делу!
— Какому?
— Даже не знаю, как и сказать! — явно волнуясь настолько сильно, что на лбу выступила испарина, ответил Анатолий Петрович.
— А ты не робей, говори, как есть! По пустякам, знаю, беспокоить не будешь! — ободряюще произнес первый секретарь.
И услышал буквально все, что в последний месяц приключилось с молодым директором. Это для него, настоящего руководителя, которой должен не только знать, но и понимать все, что происходит в районе, — и большое, и малое, но часто являющееся судьбоносным, — не стало неожиданной новостью. И все же он как бы осуждающе спросил:
— А что же не пришел сразу, как этот Зайцев тебя, словно рыбу какую-то, за самые жабры взял? Решил, как всегда, справиться сам со свалившейся на твою голову проблемой, пусть и в такую ответственную, можно сказать, для всего района уборочную пору?..
— Именно так!
— Ну и зря! К примеру, как только я узнал об аресте директора леспромхоза Мережко, то тотчас пригласил к себе этого, с позволения сказать, — следователя по особо важным делам, — и прямо заявил ему: “Не верю в виновность Алексея Сергеевича, ну не верю — и все!” А когда тот ответил, что он приехал не в бирюльки играть, а расследовать серьезное уголовное дело — и просил бы меня не мешать, то я ему жестко сказал: “Вот и расследуй, а не шей, как хреновая швея бракованный костюм! И еще, — крепко запомни, а лучше заруби себе на носу, что если твое дело в суде за отсутствием состава преступления развалится, то я, уж поверь, найду возможность снять с тебя погоны!..”
— Круто! — откровенно восхитился Анатолий Петрович. — Тем не менее Мережко продолжает томиться в следственном изоляторе! Всё-таки, по вашему оптимистичному разумению, когда и каким образом, наконец, закончится следовательская возня вокруг него?
— Думаю, что если не завтра, так послезавтра Зайцев все же выпустит его из следственного изолятора, якобы за недоказанностью вины... Ну, не мерзавец ли он после этого?! Самый настоящий! Хоть грош, но хочет оставить в своем кошельке! — и, помолчав, заключил: — Ладно, хорошо, что хоть так закончится для твоего бывшего директора дутое дело! И потом, честно говоря, если бы я позволил посадить его, то и мне как непосредственному куратору лесной промышленности одним, даже страшным, испугом отделаться бы ну никак не получилось!
И, вдруг вспомнив, зачем зашел к нему молодой директор, которого Зайцеву, как бы он ни хотел, не удалось надолго упрятать за решетку, начальственным голосом попросил по громкой внутренней связи главного бухгалтера райкома занести ему в счет зарплаты двести десять рублей. Положив деньги во внутренний карман, принесенные главным бухгалтером, женщиной среднего возраста, довольно высокой, что делало ее небольшую полноту как бы и незаметной вовсе, и горячо поблагодарив за них первого секретаря, Анатолий Петрович уже хотел было раскланяться, но Скоробогатов вдруг круто повернул разговор:
— Знаешь, не знаешь, — но вчера прошло совместное заседание бюро райкома и президиума райисполкома. Так вот на нем из-за большого неурожая капусты во многих хозяйствах мы по согласованию с руководством алмазной компании приняли решение о том, что во избежание срыва обеспечения горожан этого важного, особенно в условиях нашей жестокой зимы, необходимого продукта, сколько бы ни уродилось его в твоем совхозе, сполна — до последнего кочана! — поставить на районную овощную базу. Впрочем, скорей всего, этого делать не придется, ибо рабочие коллективы практически всех городских организаций сами подчистую вырубят капусту и на своем транспорте вывезут ее, да еще и с превеликой радостью! Тебе со своими специалистами лишь остается четко организовать расстановку людей по участкам с обеспечением необходимого контроля, чтобы ни один килограмм не ушел на сторону. Поскольку для этого много ума не надо, заранее поздравляю с достойным началом директорской деятельности на сельскохозяйственной ниве!
— Значит, вы во мне не ошиблись?!
Извини, но пока могу только искренне сказать, что неуклонно и упрямо продолжаю верить в твои недюжинные лидерские способности, которые, будем вместе надеяться, со временем позволят тебе вырасти в большого руководителя! Так что, дорогой человек — дерзай! — и дальше неутомимо зажигай на житейских небесах рукотворные звезды. Да и когда это делать, если не в молодые годы?!
— Спасибо за добрые слова, а то я с этим дутым уголовным делом даже и не знал, как вам на глаза показываться!
39
С каждым часом северный порывистый ветер, так неожиданно подувший, все крепчал и крепчал! И вот, словно пропускаемый через аэродинамическую трубу, загудел стройно, мощно! Он больше, как еще не набравшийся жизненного опыта щенок, не гонялся за отдельной тучей, а, развернув свои невидимые крылья во всю небесную ширь, отодвигал огромный дождевой фронт все дальше на юг. Но полюбоваться чистой, словно протертой влажной ветошью, синевой было невозможно, ибо осенние, ранние сумерки, быстро сгущаясь, опустились на землю. Каждый человек, попавший в ветровую власть, от протяжно и нудно гудящих проводов электролиний, от всхлипывающего хлопанья кровельного листового железа, от стонущего скрипа качающихся, облетевших до последнего листочка, деревьев, — охватывался такой глубокой тоской, что вспоминались родные, близкие и хорошо знакомые лица давно ушедших в мир иной людей. Временами даже всерьез казалось, что вокруг кроме смерти нет ничего!.. И только смутное сознание невозможности этого не позволяло отчаянью, перехватившему спазмами горло, как в самом настоящем неутешном горе, обернуться горькими рыданиями.
Из-за словно жалующегося, натужного гудения двигателя, гулкого шелеста бешено вращающихся колес “уазика” Анатолий Петрович лишь по сильной, морщинистой ряби луж, выхватываемых из темноты фарами, включенными на дальний свет, мог представлять, насколько силен ветер. Это его одновременно и радовало, и настораживало, ведь вслед за старыми, так и не выплакавшимися до конца дождевыми тучами могли запросто, пусть через некоторый временной интервал, но все же появиться новые... Может, и еще грознее. Его душе, за час тряской дороги успевшей пережить все неслучайно-случайное, произошедшее с ним в течение последних, показавшихся слишком уж длинными, суток, так лишавшее покоя и равновесия, теперь, когда о нем можно было забыть, словно о дурном сне, хотелось думать о хорошем, исполненном лучезарного света и благодатного тепла...
И, словно по воле свыше, мысли о Марии, как сухой, зернистый порох, ярко вспыхнув в воспаленном, сильно уставшем мозгу, стали все больше и больше овладевать им, пока он в полной мере не почувствовал, как же соскучился по ней, своей милой, дорогой женщине. Пусть еще не понять: судьбе не судьбе, счастью не счастью... — тем не менее — ничего другого и желать не хочется, кроме охватившей всю душу какой-то прежде не знакомой, горящей не костром на ветру, а словно равнинная, широкая река, текущей в сердце величаво светоносной, высокой любви, казавшейся всего дороже на этом свете. Мгновенно, словно огневой всплеск пикообразной молнии, словно сами собой сложились и ярко высветились в мозгу, сокровенные стихи:
Но стихи, в которых Анатолий Петрович выплеснул всю душу, не сделали желание как можно скорей увидеть Марию хотя бы на чуточку слабей. И ему, хотя и понимавшему: Петр сам, торопясь домой, гонит и гонит машину на тонкой грани риска, — что можно было понять, не глядя на спидометр, а по густым брызгам, веером с резаным треском разлетавшимися по обочинам дороги, заливавшим лобовое стекло, словно струи грозового ливня, из-за чего приходилось то и дело включать суматошно бегающий взад-вперед, тонкий очиститель, все-таки казалась, что машина больно уж медленно едет. Он порой в душе порывался даже сам сесть за руль, чтобы, как в недалекой юности на бешеных кольцевых автогонках, придавив педаль газа до упора, выжать из двигателя, и так работающего на высоких оборотах, скорость, на какую он только способен. Но каждый раз вовремя сдерживался, понимая, что, как бы сильно он ни соскучился по любимой жене, все же это возвращение из города — не тот исключительный случай, когда можно управлять машиной безоглядно, за пределом разумного...
И тут яркая путеводная звезда Анатолия Петровича, но, увы, благосклонная к нему исключительно в крайних случаях, когда вечный, так и остающийся на протяжение нескольких веков без единственно верного ответа, шекспировский вопрос “Быть или не быть?” неожиданно встает ребром, словно пытаясь нарочно уменьшить его пыл скорейшей встречи с любимой, заставила уже саму душу вдумчиво, не без тревоги, глубоко погрузиться в стихотворную образную стихию:
Но вот душа, отпылав, словно листовое осеннее пламя, замолчала — и Анатолию Петровичу впервые за долгие последние десять лет всерьез подумалось, что жизнь несколько месяцев назад сделала такой крутой, такой стремительный, как соколиный взлет, поворот, так вдохновенно повлекла его за собой в водоворот высоких чувств и ярких событий, где, видимо, без поэзии, этого одного из немеркнущих светов любви, выстоять ну никак невозможно... И всё-таки к чему это приведет — к новому горькому разочарованию или, наконец, к восхитительному счастью реализации сполна своего писательского таланта, как и прежде, — оставалось только мучительно гадать. А может быть, все же на этом суетном свете счастливо выживать выпадет не в стихах, а в любви — не зря же она с такой силой охватила мою душу? О, как бы знать!
Наконец из-за крутого поворота выехали на плотину, возведенную на месте давно снесенной, старой мельницы. С нее, огромной, довольно-таки сильно возвышающейся над местностью, были хорошо видны в вечерней, густой синеве золотисто-серебряные, переливающиеся, как новогодняя гирлянда, многочисленные огни поселка. Машина, проехав еще с полкилометра, свернула с трассы на грунтовую проселочную дорогу, а еще метров через двести с крутолобого взгорка нырнула в небольшую лощину, поросшую густым, молодым сосняком — и вот он, ставший родным, еще один дом... Во всех комнатах горел яркий свет. Окно в кухне почему-то Мария не зашторила — и сквозь прозрачную, легкую, иссиня-белую тюль было хорошо видно, что в кухне она находилась не одна, — еще какая-то женщина сидела за обеденным столом.
— Анатолий Петрович! — произнёс Пётр. — Вы в городе с радостью сказали, что уборку картофеля в совхозе закончили!
— Да! Об этом мне сообщила Кокорышкина, когда я из приемной первого секретаря райкома ей позвонил! А в чем дело?
— Хочу у вас до начала массовой рубки капусты попросить несколько отгульных, а то жена своим ворчанием прямо поедом ест! Даже стала требовать, чтобы я вернулся на грузовую машину, мол, и денег больше буду домой приносить, и сын вконец не забудет, кто же у него отец...
— Значит, так и не примирилась с твоим-моим бешеным графиком работы?! Что ж — она и в самом деле по-своему права! Не зря в народе говорят: “Телеге нужна смазка, а женщине — ласка!..” Отгулы даю, только, чтобы завтра тебя не тревожить, перед тем как пойдешь домой, еще съезди на ГСМ, заправь машину и, вернувшись, поставь ее под самыми окнами, а ключи зажигания сунь под водительский полик!
— Спасибо за понимание!
— Да ладно! — сказал Анатолий Петрович, а про себя подумал: “А вот меня-то хоть кто-нибудь на самом деле понимает до конца? Навряд ли!...” И, глубоко вздохнув, открыл дверцу и вышел на свежий воздух.
Как он ни торопился войти в дом, невольно посмотрел на небеса — и очарованно замер... Даже здесь, в низинке, чувствовалось, насколько все еще силен ветер, шумящий в голых кронах деревьев, словно вихрь, клонящий их из стороны в сторону. Управившись с остатками листьев, упрямый ветер всерьез взялся за постаревшую желтую хвою — и она, не выдержав его напора, отлетала от веток и, кружась в воздухе, стремительно уносилась в вечернюю почти непроглядную темноту. Но в непостижимо глубокой, загадочно чернеющей выси, словно великое множество горошин по поляне, были рукой Создателя рассыпаны мигающие, словно сигнальные лампочки, беспрерывно, стойко горящие чистым серебряным светом, зрелые, как поздние яблоки, звезды.
Выстроившись в крупные созвездия, легко узнаваемые с земли, они, как мощный магнит, своей неописуемой красотой притягивали к себе восхищенный взгляд — хотелось обрести могучие крылья, чтобы хотя бы на чуть-чуть приблизиться к ним, собрать полные пригоршни небесного, живительного света — и, словно живой водой, омыться им. Нет, не из страстного желания вместе с этим стать бессмертным, а из неутолимой жажды пусть всего лишь на миг, но прикоснуться душой к одной из великих тайн Вселенной... Вдруг сначала одна, потом и вторая звезда сорвались с небосклона и, сгорая на сильном ветровом лету, так быстро стали приближаться к земле, что Анатолий Петрович даже не успел загадать какое-нибудь заветное желание, как они потухли, казалось, над самой головой. Душу сжала досада, но она была настолько незначительной, что тотчас забылась, едва он открыл дверь в дом.
Не раздеваясь из чистого чувства любопытства, встал на пороге кухни и увидел сидевшую в нему спиной, но тотчас оглянувшуюся на поднятый им шум в коридоре, поселкового главного врача.
— О, кто у нас в гостях! Ирина Дмитриевна, добрый вечер!
— Здравствуйте, Анатолий Петрович! А я вот забежала после работы на огонек к Марии, поговорить, так сказать, по душам!..
— Не оправдывайтесь! И правильно сделали, что в своем времени, спрессованном до бессонницы неотложными медицинскими заботами, нашли час-другой для, скажу так, укрепления женской солидарности, за что я вам премного благодарен! Да и моей любимой жене с вами, надеюсь, всегда найдется о чем горячо поговорить! — добродушно, с теплой улыбкой на тонких волевых губах вымолвил Анатолий Петрович, а сам то и дело посматривал на Марию, при его появлении зачем-то вставшую из-за стола. В своем совсем недавно пошитом в местном ателье вечернем, темно-синем платье с короткими рукавами, с вьющимися, каштановыми волосами, туго стянутыми на затылке резинкой, отчего красивое лицо, полностью открывшись, казалось, лучилось светоносно, а ее хозяйка обвораживала таким очарованием, что только присутствие чужого человека помешало Анатолию Петровичу страстно обнять жену за точеные плечи и слиться с ней в трепетном, сладостно долгом поцелуе.
— В народе говорят, голодный мужчина — злой! — не без напряжения в голосе сказала Мария. — Правда это или нет, но давай, муж, который, надеюсь, в городе не объелся чужих груш, скорей раздевайся, мой руки и садись за стол! Я тебя вкусным ужином кормить буду!
— Дорогая, верь, не верь, но никаких чужих фруктов со вчерашнего дня не ел! — поняв ревнивый намек супруги в отношении посещения Зинаиды, в шутку ответил Анатолий Петрович.
И уже через пять минут сел за стол, на свое, ставшее за лето привычным, место — справа от задернутого занавесками окна, лицом к Марии. Взял в руки вилку, чтобы утолить и правда всерьез разыгравшийся голод, но, словно вспомнив об очень важном, воскликнул:
— Дорогие женщины, а что это мы всухую будем ужинать, когда, по крайней мере для меня, сегодняшний день — праздник! — и опережая возможный вопрос: “Какой именно?!”, продолжил: — Во-первых, успешно завершилась уборка картофеля, понятно, не без моего, — шучу! — чёткого руководства! Во-вторых, наконец-то расследование уголовного дела, о котором вы, Ирина Дмитриевна, уверен, пусть недостаточно верно, но все же порядком наслышаны из поселковых пересудов, доказало, что я перед законом чист, как стеклышко! А то, что мне нанесен моральный ущерб — это не считается, переживем! Какие мои годы — еще впереди и не такое может запросто случиться, ведь не зря же говорят, что от тюрьмы да от сумы не зарекайся!.. Во! — наговорил целую кучу... А для чего, спрашивается? Для того, чтобы обосновать желание — немного, хотя бы легким вином, отметить, как я обоснованно сказал, праздник!.. Мария, не смотри на меня такими удивленными глазами, а скорей ставь на стол хрустальные бокалы. Кстати, дорогие женщины, что будете пить?!
— Ну раз хоть какой-то радостный свет загорелся на твоём, Анатолий, жизненном небосклоне, то я выпила бы шампанского! — без живого огня, как бы делая мужу одолжение, ответила Мария.
— Я тоже! — поддержала ее Ирина Дмитриевна.
— Ну а я, с вашего разрешения, милые дамы, останусь верен своей строгой привычке — и выпью сухого грузинского вина! — весело сказал Анатолий Петрович. И тотчас отправился в гостиную...
Не прошло и минуты, как он вернулся к столу, не садясь, умело открыв одну бутылку за другой, налил женщинам шипучего напитка в бокалы, себе в стакан — вина и, осторожно — заполненный до краев! — подняв его, бодро, словно на собрании трудового коллектива, сказал:
— Как говорится, за этим дружеским застольем самозванцев нам не надо — председателем, то есть тамадой, — буду я! И в первую очередь, конечно, предлагаю первый тост — за вас, милые дамы!
И, с радостью чокнувшись с заметно повеселевшими женщинами, медленно — один за другим — сделал несколько глотков, легка причмокнув, довольно сжал волевые губы, несколько раз провел по нёбу языком, как бы по терпкому вкусу окончательно определяя выдержку грузинского вина. Сел и с жадностью приступил к вкусно приготовленной женой еде. Но через пару минут, под, скорей всего, вопросительным, чем довольным взглядом Марии аппетитно дожевав кусочек отбивной, весело поднял исполненные глубокого умиротворения глаза на Ирину Дмитриевну:
— А теперь прошу вас сказать несколько слов!
— Ой, я, честное слово, совсем произносить тосты не умею, да и не знаю их!.. — простодушно звонко воскликнула она, при этом её нежно-бархатные щеки зарделись красной рябиной, а в больших, голубых, широко открытых глазах разом, как спички, вспыхнули застенчивые звездочки-искринки. — Но из уважения к вам, Анатолий Петрович, так уж и быть... Только, пожалуйста, дайте хоть немного собраться с мыслями!
И, помолчав с минуту, в течение которой почему-то вопросительно смотрела на Марию, наконец глубоким, грудным голосом произнесла:
— Я, наверно, теперь и не вспомню, прожив в поселке без малого шесть лет, сколько при мне в этом бедном совхозе сменилось директоров... Так вот я хочу предложить выпить за то, чтобы на вас, уважаемый Анатолий Петрович, кадровая чехарда закончилась! Здоровья вам, стойкости, веры в свои силы, ну и, конечно, семейного счастья!
— Хороший тост! — одобрил хозяин дома. — Только, надеюсь, желая мне долго руководить совхозом, вы, Ирина Дмитриевна, не имели в виду всю оставшуюся жизнь... И поскольку без любви счастья не бывает, то я еще хотел бы выпить и за мою ненаглядную супругу...
Естественно, возражений не последовало — и по кухне от согласно сдвинутых бокалов невидимыми, широкими волнами поплыл тонкий, словно колокольный, — хрустальный звон. Он был настолько пронзительно долгим, что, мягко отражаясь от чисто побеленных стен, поднимаясь к потолку, нежно ласкал слух, весело тешил душу... Вдруг Мария всплеснула, как лебедь крыльями, точеными руками:
— Ах, что это я забыла!.. — И, достав из холодильника большую гроздь винограда, положила в тарелку, стоящую посреди стола. — Буквально сегодня в сельповский магазин впервые за осень завезли фрукты, вот я и купила немного этой узбекской вкуснятины! Угощайтесь!..
— Я вижу, южный фрукт ещё и необычайно красив, — сказал весело Анатолий Петрович. — Каждая виноградинка насквозь так золотисто светится, что даже отчётливо видно тёмно-коричневые, величиной со спичечную головку, ядрёные семена! Давайте за людей, благодаря вдохновенному труду которых мы можем здесь, на суровом севере, за тысячи километров от них, в преддверии долгих, сильных морозов отведать эту замечательную южную вкуснятину, с благодарным удовольствием выпьем! Но прежде мне хочется, чтобы моя дорогая супруга произнесла следующий тост! Или я что-то тороплюсь?!
— Нет, нет, — самое время! — воскликнула Ирина Дмитриевна.
— Хорошо! Только я буду предельно краткой! — согласилась Мария. — Давайте выпьем за наших любимых, незабвенных родителей!
После того как бокалы были осушены до дна, она любезно предложила ещё выпить и по чашечке свежезаваренного индийского чая.
— Ну конечно! Ведь, по крайней мере, я без этого горячего напитка, словно настоящий якут, чем бы с аппетитом ни насыщался, встаю из-за стола с неизменным чувством голода!.. Наливай, жена!.. — чуть ли не с восторгом воскликнул Анатолий Петрович — и довольно потер ладонями.
За медленным распитием чая вприкуску с шоколадным печеньем разговор за столом как-то незаметно вошел в русло обыденных тем: о предстоящей суровой зиме, о необходимости заранее запастись дровами, о делах в больнице и, конечно, о последних поселковых новостях, произвольно, как в голове побластится, порождённых “всезнающими” домохозяйками и потому часто не вполне соответствующих истине... Даже вспомнили о всё ухудшавшемся здоровье генерального секретаря... Вдруг Ирина Дмитриевна, посмотрев на свои ручные, с тонким коричневым ремешком, круглые маленькие позолоченные часы, как потеряла что-то очень дорогое, откровенно воскликнула:
— А время-то, — мама родная, уже двенадцатый час пошёл! Вот я загостилась, так загостилась у вас, гостеприимные хозяева! Идти надо, а то дорогой муж, очень переживающий за меня, вот-вот на поиски бросится! — потом в её взгляде невольно зажглась тревога, и она сказала: — На улице-то, небось, давно по-осеннему круто сгустилась тьма непроглядная, — хоть глаз коли, — а я, вот какая непредусмотрительная, даже батарейный фонарик с собой не взяла! Как же пойду?!.
— Да не переживайте! — ободряюще ответила Мария. — Муж вас проводит! Тут идти-то до вашего дома не больше десяти минут!
— Согласна, — недалеко! Но через лес ведь!..
— О чём речь!.. — отрезал Анатолий Петрович.
И, быстро сняв с вешалки демисезонное, коричневое драповое пальто, как самый что ни на есть интеллигентный, галантный кавалер, на правах хозяина заботливо помог Ирине Дмитриевне, из-за больно уж высокой груди казавшейся немного полноватой, одеться.
Расставаясь, женщины почему-то не обнялись, как настоящие подруги, а только тепло сказали друг другу: “Пока!”
На улице в самом деле предполуночная тьма сгустилась до непроглядности. Пришлось даже остановиться, чтобы глаза хоть немного привыкли к темноте. Ветер заметно ослабел, — теперь он дул пусть и по-прежнему напористо, но ровно. Зато влажный, густой воздух похолодал настолько, что при глубоком дыхании изо рта клубами валил пар, и Анатолий Петрович, невольно поежившись, зарылся подбородком в глухой воротник холщовой куртки. И не зря — сразу почувствовал уютное тепло, исходившее от тела. Но — странно! — если на земле стоял такой мрак, что в десяти шагах ничего не было видно, то высокие небеса были залиты матово-серебристым светом сполна вызревших, словно августовские румяные яблоки, многочисленных звезд. Пристально глядя на них, невольно казалось, что любая из них от тяжести вот-вот могла сорваться — и со светящимся световым хвостом понестись к земле...
“Небесный свет шуршит, как сено, течет, как птичье молоко!” — своими стихами подумал о позднем вечере Анатолий Петрович и, взяв под руку спутницу, пошёл с ней напрямик сначала по своему огороду, потом — по извилистой тропинке через молодой, густой сосняк, — на соседнюю улицу Лесную, недавно новыми переселенцами отстроенную на земле, самоотверженно, с великим трудом отвоёванную у вековой тайги, где в двухквартирном доме жила со своей семьёй главный врач поселковой больницы. По дороге, ступая осторожно, чтобы невзначай вдруг не оступиться на какой-нибудь палке или не споткнуться об один из многих пеньков, оставшихся после вырубки, и древесных корней, почему-то голо торчащих из суглинка, они почти не разговаривали, но у самой калитки прежде чем расстаться, на Анатолия Петровича, словно он услышал настораживающий глас с небес, касающийося его с Марией отношений, в последнее время ставших и в самом деле натянутыми, сошло какое-то озарение и, он, уже пожимая женскую руку, вдруг произнес:
— Ирина Дмитриевна, к сожалению, из-за злых языков родни моей первой жены Мария не очень-то спешит с завязыванием новых знакомств. Но с вами у неё это как-то удачно получилось — и я очень рад! Ведь она имеет возможность общаться, не опасаясь, что каждое, от души сказанное слово может быть по-дурному истолковано. Понимаю, — то, о чем я спрошу, может поставить вас в неловкое положение, но не сделать этого мне чрезвычайно трудно, поскольку теперь, когда многие треволнения позади, стали всё сильней и сильней тревожить мысли, что последние полтора месяца Марию не то чтобы подменили, но она стала со мной какая-то замкнутая, — скажу так, больше слушает, чем сама говорит! Хотя она мне недавно пояснила свое душевное состояние, но поскольку сделала это как-то уж неубедительно, то, может, вы каким-то образом знаете, что её в самом деле гнетёт, волнует?
Вместо того чтобы глубоко помолчать минуту-другую, принимая решения выложить, как на духу, всё, чем могла поделиться с ней Мария, Ирина Дмитриевна лишь с болью посмотрела на тревожно озадаченного своего провожатого. И, мельком посмотрев по сторонам, словно их в самом деле мог кто-нибудь случайно подслушать, недоуменно, как ни старалась приглушить голос, всё же громко воскликнула:
— Анатолий Петрович, извините, но вы меня спрашиваете о том, о чём все последнее время только и судачат в посёлке!..
— Я вас не понимаю! Нельзя ли конкретней?!
— Можно! Пусть Мария на меня в сердцах обидится, но этого завравшегося городского донжуана надо хорошенько проучить!
— Вы о ком?..
— О Хохлове, бывшем главном агрономе совхоза, который с того времени, как перевелся в район, вашей жене прохода не дает! В неделю раз, а то и два, когда вы уезжаете по отделениям или в город, как бы по работе наведывается в управление! Видите ли, он воспылал негасимой любовью к Марии — и ради неё готов бросить семью! И вообще, — он, видите ли, крайне удивлен, как это она, с такой утонченной натурой, может терпеть такого грубого, неотёсанного мужлана, то есть вас!
Чувствуя, как в душе начинает закипать, не ревность, нет, а уязвленное мужское самолюбие, Анатолий Петрович, всё же из последних сил, стараясь быть хладнокровным, перебил врача:
— Я всё понял, кроме одного — а что же моя половинка, — как она сама-то относится к ухаживанию пылкого сердцееда?!
— Вы же сами прекрасно знаете, что, если мужчина любит глазами, то женщина — ушами! — желая оправдать Марию, ответила Ирина Дмитриевна. — Вы настолько с головой ушли в работу, что, как она говорит, домой только ночевать приезжаете. Ну, по чести откровенно вспомните, когда в последний раз признавались в любви своей, как вы сказали, половинке, чем твердо подтверждали её?! А этот Хохлов, как заведенный, — ив глаза, и по телефону всё клянётся и клянётся в верности и вечности своих сердечных, прямо-таки негасимых чувств. Возносит до самых небес удивительную красоту своей возлюбленной, ой, не так сказала! — вашей жены! Вот она и, как бы это правильнее выразиться, во! — в настоящее время словно стоит на каком-то распутье...
Едва прозвучали эти последние слова, промчавшиеся, как огневая шаровая молния, в мозгах, нестерпимо больно обжигая и взрывая ровное течение мыслей, Анатолий Петрович, не попрощавшись, вообще ничего не сказав, вдруг резко повернулся и быстро, будто страшно боялся, что его могут внезапно против стальной воли остановить, зашагал прочь. Ирина Дмитриевна, крича ему вслед, призывала не горячиться, не ломать раньше времени дров, но он её больше не слышал — с такой огромной силой раненое сердце неистово кипящей кровью зашумело у него в ушах.
40
В человеческой жизни, быстро меняющейся, как погода на море, порой, к глубокому сожалению, случается так, что даже очень личное событие отступает перед общественными проблемами и со временем как бы и вовсе забывается. На самом же деле — оно только опускается глубоко, на самое дно памяти, и там, словно сухой торф под слоем суглинка, незаметно для души упрямо тлеет. И порой достаточно даже одной искры, рождённой психологическим потрясением, чтобы этому событию, казалось бы, начисто стёртому из памяти, вдруг вспыхнув языкастым пламенем, с шорохом вырваться наружу... Ярко замелькать перед глазами, как кадры киноленты. В таком тяжёлом случае человек, благодаря своим огромным духовным силам, может лишь загнать его обратно в тайник памяти, но, увы, с этого времени всю оставшуюся жизнь пребывать на этом свете обреченным, то на невыносимое, то на с трудом переживаемое глубоко в душе тяжкое страдание... Да такое сильное, что оно способно как бы парализовать не только мысли, но и физические движения, в том числе при исполнении добрых дел.
Все услышанное от хорошей знакомой жены, словно огромная волна, выбросила из глубины обострившейся памяти Анатолия Петровича несколько случаев, на которые он, к своему неудовольствию, в самом деле обратил внимание и к которым хотел при подходящем случае вернуться в разговоре с Марией, но из-за своей вечной страшной загруженности многочисленными важными производственными — да и общественными тоже! — проблемами, всякий раз сурово требующими неотложного решения, так и не нашёл времени, а потом и вовсе, как показала жизнь, ошибочно посчитал их совсем не существенными... Зато теперь они, выстроившись в длинный, логический ряд, один за другим проходили перед его глазами так отчетливо, так рельефно, как будто они произошли только вчера, — и приносили такие мучительные страдания, что горько хотелось на весь, погрузившийся в глубокий ночной сон поселок, кричать, словно это могло быть единственным, от чего хоть на немного, но стало бы легче!
Однажды, где-то месяц назад, Анатолий Петрович по срочной надобности заглянул в агрономический кабинет. Мария была одна, сидела за своим рабочим столом, стоящим вплотную к подоконнику большого окна с коричневыми шторами. Но, охотно и живо отвечая на директорские вопросы, требующие быстрого решения, вдруг она повернула свою аккуратно прибранную голову на шум открывшейся двери, тотчас замолчала и лучисто заулыбалась своей пленительной улыбкой полных губ. При этом её большие красивые с природной лёгкой грустинкой глаза вспыхнули таким волнующе искрящимся светом, перед которым ни один мужчина не смог бы остаться равнодушным. Не успел Анатолий Петрович даже подумать, кому же это так при нём откровенно обрадовалась его любимая жена, как в кабинет, светло улыбаясь, с горящим взглядом устремлённых на неё глаз, стремительно вошёл Хохлов... Но, заметив мужа Марии, вдруг сконфуженно потупился, опустил голову...
Второй случай отложился в памяти Анатолия Петровича тем, что однажды супруга настойчиво попросилась взять её с собой в город для того, чтобы якобы навестить Валентину Сергееву, работавшую главным экономистом управления сельского хозяйства, — сравнительно молодую, жизнерадостную, с добродушным взглядом, с ярко накрашенными полными губами, с каштановыми волосами, лёгкой волной ниспадавшими на округлые плечи, — весьма и весьма симпатичную, хотя и довольно располневшую женщину, с которой успела познакомиться и подружиться почти сразу же по приезду в райцентр из Якутска. На самом излете рабочего дня, упрямо помотавшись по всем обслуживающим совхозы организациям, где и в этот приезд удалось решить многие срочные и не очень дела, поэтому с глубоким чувством удовлетворения собой, пусть и изрядно уставший, Анатолий Петрович к условленному с женой времени приехал за ней в управление. Однако вынужден был встревожиться, поскольку ни у Сергеевой, ни в приемной Пака её не оказалось. Для начала пришлось быстро пройтись по управленческим кабинетам за исключением главного агронома — уж очень не хотелось встречаться лишний раз с человеком, который для него как бы перестал вообще существовать... Но пришлось через силу сделать и это, поскольку ему уже было понятно, что, если жена вдруг не уехала в “Сельхозхимию”, ещё и навестить гостеприимную, отзывчивую Эльзу, то она может быть только у Хохлова, ведь как-никак он являлся в определённой степени начальником Марии, и значит, у неё к нему могли возникнуть неотложные вопросы по работе...
Не стучась, Анатолий Петрович резко распахнул дверь с табличкой “Главный агроном” — и невольно замер: поскольку верхний свет не был включен, уличного, к вечеру ослабшего, явно не хватало, поэтому в кабинете царил тот интимный сумрак, который, как никакой другой, располагал к теплому, душевному разговору. В этой лирической идиллии Мария и Хохлов сидели за столом: напротив друг друга, с мило расслабленными, романтичными лицами... И, видимо, настолько увлеченно говорили о чём-то приятном для обоих, что даже не заметили, как стало в кабинете темнеть. А между тем, такая картина любого человека, даже случайно вошедшего, не могла не озадачить... Воистину — и пробовать нечего опровергать расхожее мнение: счастливые душой как бы слепнут настолько, что забывают об элементарном чувстве приличия...
Обо всем этом Анатолий Петрович думал сейчас, в поздний вечер, словно наугад идя от главного врача поселковой больницы, распалившись аж всем телом до того, что могло показаться: оно, полыхая, как дерево, подожжённое огневой молнией, сгорало в непроглядном мраке на ходу. А тогда он лишь махнул жене рукой, мол, пора ехать домой, — и, вполне уверенный, что она последует за ним, звучно грохоча каблуками черных туфель по сверкающему паркету, зашагал к выходу. Всё же точно в этот раз задал бы жене, пусть ревнивый, но справедливый вопрос, позволявший наконец выяснить для себя в полной мере поведение женщины, с которой вступил в брак, которую сильно полюбил! Но на самом выходе из здания, буквально в дверях, чуть не столкнулся с первым секретарем Скоробогатовым — и тот, добродушно ответив на уважительное приветствие, попросил его пройти с ним в его рабочий кабинет для неотложного разговора. Деловая беседа оказалась настолько отягощённой производственными проблемами, требующими безотлагательного решения, что пришлось тотчас с головой окунуться в обдумывание, как бы лучше и быстрей справиться с ними. И, конечно, откровенный разговор с женой был вновь отодвинут на неопределённое время.
Был и третий случай, произошедший совсем недавно, можно сказать, на последних днях. Анатолий Петрович уже подъезжал к городу, когда встречный “уазик”, с номерами управления сельского хозяйства, вдруг затормозил и несколько раз нервно просигналил фарами. Пришлось в недоумении приказать водителю свернуть вправо, прижаться поближе к обочине и остановиться. Тотчас из салона выскочил Хохлов, несмотря на сырую, грязную погоду, почему-то одетый не по-рабочему, а в черный, с иголочки костюм, в какой облачаются только по особому, праздничному случаю. Он бегло, боясь попасть под какую-нибудь бешено едущую, железно громыхающую на ухабах, машину, посмотрел по сторонам и быстрым шагом подошел к левой передней дверце, за которой сидел Анатолий Петрович, — и тому ничего ни оставалось, как только открыть ее и, ради приличия, холодно поздороваться со своим бывшим подчинённым. Зато Хохлов, улыбающийся, самоуверенный! — как ни в чём ни бывало, непринужденно, даже вполне дружелюбно сказал:
— А я к вам в совхоз еду! Надо по заданию райкома с главным агрономом кое-какие вопросы по подготовке уборки капусты обсудить!
— Да ради бога! Только на месте Кокорышкиной нет!
— А Ивановой?
— Тоже отсутствует!..
— Вот как! А где же они?
— Виктория Николаевна ещё утром, на весь день, — дорога ведь неблизкая, — выехала в Беченчинское отделение, а Марию Васильевну я совсем недавно оставил на торфяном карьере “Белоглинка”, чтоб договориться с руководством на месте о вывозке заготовленного ещё весной компоста на поля, освободившиеся от выкопанного картофеля.
При последних словах Хохлов откровенно просиял лицом, нетерпеливо, словно и правда шибко торопился, как мальчишка, не скрывающий своей большой радости, вдохновенно произнес:
— Так это же рядом! Поеду туда, хотя бы с ней переговорю!..
“...И точно переговорили!.. Какой, десятый или двадцатый раз?.. — вспыльчиво подумал Анатолий Петрович. — И договорились, можно сказать, у меня на глазах, до того, что Хохлов готов бросить жену с маленьким ребенком, а Мария, если ещё и находится в сомнении: что же ей-то делать, к какому берегу получше да поудобней пристать, но точно уже на какое-то расстояние отплыла от меня! И кто я теперь есть на самом деле? Самонадеянный индюк? Последний идиот, — возомнивший о своей исключительности и как мужчина, и как руководитель, которым вообще-то надо бы без всякого сомнения гордиться? А, впрочем, — какая разница теперь, когда тебе, пусть пока ещё, буду надеяться! — только мысленно, но любимая женщина изменяет с другим? Никакой!”
От острого осознания своих, ох каких непростых, дум Анатолию Петровичу стало, в душе так невыносимо горько, так тяжело, что его молодое, здоровое, крепко натренированное за многие годы спортом сердце сильно, до режущей, острой боли сжалось, готовое разорваться!.. Захотелось, как матёрому волку, окончательно загнанному в угол мужиками, вооружёнными рогатинами, нечеловеческим голосом взвыть на всю округу, как в самом настоящем бешенстве, схватить какую-нибудь жердину, чтобы крушить ею всё подряд на пути своём, тем самым как бы расчищая выход из непроглядного мрака, плотно обступившего со всех сторон, — и выйти к какому-то спасительному свету, которой смог бы принести душе да и сердцу тоже, хотя бы небольшое облегчение!
Тут Анатолий Петрович увидел, что подошёл к своему дому, оставалось сделать всего несколько шагов до двери, за которой его нетерпеливо ждала, — он был почему-то уверен в этом, как никогда! — любимая жена... Или все-таки его самонадеянная, легкомысленная обидчица, которой нет и не может быть прощения?.. Ответить он не мог, тем не менее ему страшно хотелось увидеть Марию, чтобы, как грязную воду из стирального таза, выплеснуть из души ей в глаза всё, что он теперь о ней, ещё пока своей жене, которой всей душой поверил, кого рассветно полюбил, о которой порой с тревогой — до темноты в глазах! — напряженно думал. Но в таком предельно нервном — до предела! — состоянии, — с кричащей, словно плачущей навзрыд, душой, с сердцем, задыхающимся от суматошно-лихорадочного биения, значило бы, как всегда, только одно — изменить своему слову: никогда и ни при каких жизненных обстоятельствах, пусть даже самых добрых, в смятении не принимать никакого решения, тем более судьбоносного!
И Анатолий Петрович, не чувствуя ни всё усиливающегося холода, ни упрямого ветра, не унимающегося, а только с каждым часом все холодеющего и холодеющего, пошёл по близлежащим улицам кружить и кружить вокруг дома в надежде, что от долгой, дико стремительной ходьбы он, как ни вынослив, всё-таки по-страшному устанет — и душой, и сердцем невольно хоть немного успокоится, — и тогда можно будет принять единственно верное решение по отношению к Марии да и к себе тоже... О Хохлове ему почему-то уже больше не думалось, — ведь, в конце концов, от женщины зависит тот или другой поступок мужчины, ведь именно она с сотворения света, в конце концов, решает, с кем до конца жизни связать свою хрупкую девичью судьбу. Если она решительно даст любому воздыхателю, так сказать, от ворот поворот, то он никуда не денется, — в конце концов, отлипнет, как высохший банный лист.
Сколько времени Анатолий Петрович проходил по поселку, он по часам, со светящимся во тьме циферблатом, не следил. Но духовно и физически чувствовал, что с каждым кругом обида на Марию, тяжеленным камнем придавившая душу, как бы отваливается, позволяя всё глубже, всё размеренней дышать, а угрюмым, горьким мыслям, бурно вскипавшим, как кипяток, понемногу сгладиться — и потечь, пусть ещё не широкими, ровными волнами, но без сильных ветровых взрывов... И уже на пороге напоследок подумав: “А мне, дураку, казалось, — да что там! — самым настоящим образом верилось, что женщина, выбравшая в свои спутники по жизненному пути мужчину с огневой судьбой, должна стать его надёжным тылом, чтобы он, понимая это, в полной мере сумел сосредоточиться на отражении роковых стрел, то и дело летящих в его, а значит — и в её! — грудь. Эх!..” И решительно вошёл в дом.
Несмотря на поздний час, Мария, из-за долгого отсутствия мужа уже догадалась, с чем именно он вернется — и поэтому даже не ложилась спать. Ещё с вечера одетая в красивое, так идущее ей платье, она находилась в спальне, освещённой лишь лампой под синим абажуром, присев в удобное — с мягкими подлокотниками и спинкой! — кресло. В руках, на весу, держала какую-то книгу, которую как будто читала. Но на шум открывшейся двери резко, пусть на миг, подняла голову, потом снова низко опустила её, словно боясь страшного удара... Анатолий Петрович хотя и вроде бы достаточно успокоился, все же внутренне сдерживая себя, нарочно не спеша снял куртку, но, как завороженный, зачем-то прошёл в гостиную, минут пять походил взад-вперед, будто принимал окончательное решение, хотя, пусть временно, как бы невзначай, но оно ещё на последнем круге вызрело в голове... И гнев перестал полыхать, как костёр на ветру... Наконец он, подойдя к дверному проёму спальни, из коридора, без лишних предисловий, но с вновь часто-часто забившимся сердцем, напрямую задал вопрос Марии, напряжённо вскинувшей голову:
— Значит, всё еще никак не можешь решить, что тебе делать со своей симпатией или уже с самой настоящей любовью к Хохлову, как разорвать круг, в который сама же в конце весны с радостью вступила?!
И замолчал, думая, что жена, вспылив, тотчас признается в охвативших душу сомнениях... Но она даже слова не проронила, только её большие глаза стали вдвое грустнее обычного. И ему ничего не оставалось, — вдруг снова резко почувствовав в душе обиду, но в этот раз не на Марию, а на себя, позволившего столько времени считаться в глазах посельчан несчастным мужем, которому молодая жена наставила рога, — твёрдо озвучить решение, принятое на подходе к дому:
— В общем так, — я, хорошо, как сердечную клятву, помня о своих словах, что ты всегда вольна поступать по своему усмотрению, как бы я тебя ни любил, ни желал, заявляю: с этого момента о том, что мы с тобой — супруги, свидетельствуют лишь брачные записи и штампы в наших паспортах! Как говорится, вот тебе порог, а вот — Анатолий Петрович поднял руку вверх, — И Бог!.. Конечно, я утром сам уйду, так что уж сделай милость, потерпи меня еще час-другой!..
И, повернувшись, чтобы не разрыдаться, до боли закусил нижнюю губу, вернулся в гостиную, там рухнул в кресло и, убрав до конца громкость, зачем-то включил телевизор, ничего на светящемся ярко экране не видя... Прошло не больше часа Вдруг
в спальне, а потом и на кухне раздался какой-то шум, но вскоре во всей квартире снова воцарилась тишина. Лишь было слышно, как в печной трубе гуляет ветер да где-то под полом противно возятся мыши, от которых все никак не удается при помощи отравы, взятой у совхозного ветеринара, избавиться. Пробежало ещё несколько времени, позволившего решить, что всё-таки Мария, то ли от радости легкого для неё разрешения своего двойственного положения, мучившего душу все последние недели, то ли от того, что полночное, невольное бодрствование вконец ее утомило, — заснула. Если это действительно так, то почему же тогда по-прежнему в спальне горела настольная лампа, от которой свет падал глубоко в коридор?
И тут Анатолия Петровича словно током ударило, да так сильно, что он мигом вскочил на ноги, ветром бросился в спальню. Мария, разметавшись по всей кровати, в самом деле, — крепко спала. Только её высокая грудь при дыхании вздымалась не ровно стелющейся волной, а ломаной, словно лёгким не хватало воздуха! Бархатистая кожа на лице без единой морщинки была, как всегда, совершенно гладкой, но вокруг глаз с сомкнутыми, длинными ресницами подозрительно непривычно посинела, словно на неё легли глубокие сумрачные тени. Взглянув на тумбочку, на которой стоял граненый стакан с недопитой водой, к своему ужасу, увидел две опорожненных упаковки снотворных таблеток. Анатолий Петрович испуганно всё понял: Мария почему-то через лекарство, принятие которого в большом количестве значило лишь одно — отравиться! — решила свести счеты с жизнью! “Что же ты, глупая, натворила, как только такое могло прийти тебе в голову?! И потом — зачем она таким количеством снотворного запаслась?! Неужели от своих сомнений сон потеряла? Скорей всего, так! А услужливая подруга — главный поселковый врач, как настоящей больной, выписала необходимый рецепт!..” — тотчас невыносимо горько подумалось ему. И он, может быть, первый раз в жизни растерялся... Все тело словно перестало слушаться его, речь отнялась, хотя язык ворочался во рту, вмиг наполнившемся слюной...
Но что в этот трагичный момент надо было срочно делать, он уже знал! Громадным усилием воли стряхнул с себя оцепенение, — порывисто взял жену на руки, ногой открыл дверь, и выбежав на улицу, стал искать глазами “уазик”. Водитель, после заправки горючим, поставил его в самый конец ограды, у забора — и сквозь начинающий светлеть предутренний, сизый, как расправленное во всю длину голубиное крыло, сырой воздух, колеблющийся под напором стылого воздуха, был хорошо виден. Анатолий Петрович подбежал к нему, второпях несколько грубо положил на заднее сидение Марию. Но при этом она, продолжавшая пребывать в жутком, можно сказать, смертельном сне, лишь протяжно глухо простонала, как будто ей приснилось что-то очень уж страшное, от которого ей невольно хотелось как можно быстрей и сполна избавиться.
Жалость жгучей, обжигающей кровью, как крутая, прибойная волна, захлестнула сердце — и Анатолий Петрович, молитвенно, чуть ли не в плаче, проговорив: “Ну потерпи, милая, очень-очень прошу, нет, заклинаю тебя, — потерпи!..”, достал из-под полика ключи зажигания, лихорадочно завёл двигатель. Резко сдал взад, развернулся и, сразу включив вторую скорость, надавил педаль газа до упора. “Уазик”, как раненый зверь, гулко взревел и, вылетев со двора, с ярко горящими фарами, предельно рискованно, хотя и по окружной, но по самой короткой уличной дороге помчался к дому главного поселкового врача, бешено вращающимися колесами вздымая высоко над землёй клубящиеся тучи песчаной, густой пыли. Она не стлалась длинным шлейфом за машиной, а, с силой подхваченная ветром, уносилась в сторону лесных деревьев с раскидистыми кронами, с голыми сумрачными ветками, с меднокорыми, ближе к корням — бугристыми стволами, уходящими в предрассветную высь, и оседала на них, как серый — мышиного цвета! — снег.
У самой ограды “уазик”, намертво схваченный тормозными колодками за колесные диски, проюзил метра три, прорезав в сухом, рассыпчатом грунте две глубокие борозды, и встал, как вкопанный. Двигатель заглох, но успел, словно обиженный за суровое отношение к себе, громко стрельнуть выхлопной трубой бензиновым газом. Калитка, к счастью, оказалась не запертой изнутри. Анатолий Петрович толкнул её, вбежал на крыльцо и стал кулаком нервно барабанить в верандную дверь, пока не отворилась квартирная и, освещённая ярким светом, падавшим из коридора на пол прямоугольной полосой, не показалось хозяйское, заспанное, хмурое лицо.
— Кто там?! — недовольным голосом спросил мужчина.
— Это Иванов, директор совхоза! Пожалуйста, извините, что ни свет ни заря разбудил вас, но у меня крайне срочное дело к Ирине Дмитриевне — пусть она, как можно быстрей, выйдет!
Дверь быстро закрылась. Но буквально через несколько минут открылась вновь, потом — верандная, и главный поселковый врач, на ходу застегивая пальто, совсем одетая, ибо привыкла к частым вызовам в разное время суток, стремительно вышла на крыльцо.
— Анатолий Петрович, у вас такой угнетённый, как бы растерянный вид! Что-нибудь плохое случилось?! — тревожно спросила она.
— Да!.. Мария отравилась!..
— Отравилась! Как это так?! — всплеснула руками Ирина Дмитриевна, но тотчас взяла себя в руки. — Чем? Уж не эссенцией ли?!
— Снотворными таблетками!
Едва заметная, но все же светлая тень надежды промелькнула на сосредоточенном лице врача, и она снова задала вопрос:
— Когда?!
— Минут двадцать, двадцать пять назад!
— Нельзя терять ни секунды! А Мария где?
— В машине!
— Срочно поехали в больницу! — и сев в салон, с болью и состраданием взглянув на безмолвно, крайне расслабленно лежащую на заднем сидении подругу, многозначительно предупредила: — Только, думаю, надо подъехать не к главному входу, а к запасному родильного отделения. Там сейчас никого из рожениц нет! Конечно, шила в мешке не утаишь, но всё же нечего чужим людям на глаза в таком случае лезть!
И “уазик” снова, взревев двигателем, понёсся дальше сначала по улицу Лесной, потом по — Центральной, у леспромхозовского клуба выехал на футбольное поле и, проехав его до конца, подрулил к старому одноэтажному зданию, рубленному из ядрёных сосновых брёвен, от времени сильно почерневших и изрядно замшелых, с крыльцом под легким тесовым навесом. Ирина Дмитриевна побежала открывать двери, с чем быстро управилась, а Анатолий Петрович взял на руки Марию, внёс в небольшое помещение, почему-то в больнице самое запрещенное для мужчин. Быстрым, вострым взглядом выхватил из полумрака кушетку, застеленную прорезиненной, тонкой простыней и, осторожно положив на неё жену, вопросительно посмотрел на врача, успевшую за это время снять пальто и уже спешно заполнявшую водой из обыкновенной фляги, в которых обычно перевозят молоко, большой эмалированный кувшин.
— Анатолий Петрович, всё — дальше я уже сама!.. — решительно, в действенном порыве воскликнула Ирина Дмитриевна. — Езжайте домой! Я вам сразу же, как только окажу Марии всю необходимую помощь, позвоню! — и видя, что он продолжает стоять в нерешительности, чуть ли ни крикнула: — Ну уходите же скорей, кому говорю!
— Хорошо! Хорошо! Только?!
— Никаких только! Все, что в моих силах, сделаю!
41
Выйдя на улицу, прежде чем сесть в машину, Анатолий Петрович встал, как вкопанный, ибо вдруг остро почувствовал себя человеком, всю жизнь готовившимся к важному, можно сказать, судьбоносному делу, но, когда подошел долгожданный срок приступить к нему, вдруг удручающе оказалось, что кто-то другой уже сполна и успешно управился с ним — и теперь он, слово сказочный витязь на дорожном распутье, никак ни приложит ума, что делать, на что потратить всю накопленную за многие годы непомерную силу, выкованную и закаленную, как жаркое железо в ледяной воде, крепкую волю. И, словно в поисках выхода из создавшегося для него печального положения, устремил пристальный, горящий взгляд в ночное небо. Оно в это время, как огромный куполообразный шатёр, раскинулось во всю свою неоглядную ширь над продолжавшей спать землёй, переливчато сияя серебряными звездами во главе с полной луной в кольцевом ореоле пронзительно светлых лучей. Оттуда, с невероятной космической выси невидимыми потоками нисходил какой-то божественный, торжественный покой, от которого взвихренные мысли обретали стройный порядок, на душе становилось не то, чтобы менее тревожно, но что-то очень похожее на проблеск спасительной надежды раз-другой почти озарило ее. Тем не менее, ни манящее сияние звёзд с загадочной луной, ни клубившаяся иссиня-чёрная, бесконечная небесная глубина, хоть кричи, не давали необходимого ответа!
Тяжело вздохнув, Анатолий Петрович сел за руль, уже готовый поворотом ключа зажигания завести двигатель, но вдруг застыл, как зловеще заколдованный, но теперь уже от невыносимо беспокойной мысли: “Что там в родильном отделении с Марией?.. А если Ирина Дмитриевна окажется бессильной помочь ей, а он, здоровый мужик, полный сил, находясь в каких-то трех шагах от дорогой женщины, и пальцем не может пошевелить, чтобы хоть как-то быть полезным... Нет, надо что-то делать, надо!..” И в деятельном порыве хотел вернуться к оставленной в бессознательном состоянии жене, даже нервно схватился за дверную ручку, но так и не сдвинулся с места, как будто свыше в самом деле так ясно услышал, что невольно вздрогнул: “Будь благоразумней, всё, что мог — хорошего и плохого, — ты сделал, теперь осталось только ждать, чем в этот, крайне суровый, раз жизнь обернётся для тебя, — горько-суровым приговором, после которого до конца своих дней будешь обречён на невыносимые страдания, или всё же снова, словно испив живой воды, обретёшь если не очистительное счастье, то долгожданный покой...” И Анатолий Петрович, мучительно взглянув на окна родильного отделения, наконец завёл двигатель и вырулил на обратную дорогу...
Обе двери — и верандная, и домовая, как были в поспешный отъезд оставлены распахнутыми настежь, так и недвижно висели на своих железных шарнирах. Анатолий Петрович, скорей по привычке, чем осознанно, закрыл их за собой. Почему-то ему показался совершенно ненужным, даже тревожно лишним горящий со вчерашнего вечера во всех комнатах верхний яркий свет люстр — и он, пройдя по дому, выключил его. В гостиной опустился в кресло, как под непомерной свинцовой тяжестью, согнулся, и, уперевшись локтями в нервно дрожащие колени, до боли сжал ладонями виски, невольно взъерошив и без того взлохмаченные ветром и суматохой за уборочную сильно отросшие льняные волосы. От нетерпеливого ожидания звонка, который мог в равной мере принести как спасительное душевное облегчение, так и непоправимую весть о беде, казалось, что время если не остановилось совсем, то двигалось больно уж мучительно медленно, ну словно совсем уж по-черепашьи.
Но все больше и больше занимавшийся рассвет своими золотистыми лучами уже озарял не только верхушки деревьев, серебряно зажигал рябь водоёмов, понемногу, с оглядкой, как на охоте осторожный зверь, изгонял ночной сумрак из лесных густых чащ, но и ещё слабыми волнами нетерпеливо вливался через не зашторенные окна в квартиру, золотисто пятная дощатый пол, лакированную мебель. А в ограде соседского дома краснопёрый петух взлетел на глухой забор и во всё своё небольшое, но звучное горло закукарекал, вдохновенно возвещая на всю улицу о рождении нового дня, пускай хмуро осеннего, с ожиданием скорых самых настоящих снегов и морозов, — когда горячее дыхание при быстрой ходьбе или тяжёлой работе раскатисто, как кровельное листовое железо от порывов сильного ветра, тревожно громыхает в ледяном воздухе. Собачий лай, скорей по привычке, чем от злобы раздававшейся в светлеющем воздухе, и протяжное мычание говорили, что поселковые хозяйки подоив коров, вооружившись гибкими ерниковыми прутьями, гонят их по дороге, на обширное пастбище, за старое русло, пробегавшее по таёжной неоглядной глухомани, когда-то величавой полугорной реки.
Анатолий Петрович, устав ждать звонка, поднялся на ноги и заходил взад-вперед по сумрачному, — освещаемому теперь только небесным светом через кухонное окно, — узкому коридору, с нетерпением и тревогой то и дело бросая измученный взгляд на чёрный, как воронье крыло, телефон. Как ему ни хотелось думать о плохом, но именно это заполняло все его удрученные мысли, хотя он в помощь своей воле и пытался настроить их хоть на какой-нибудь светлый лад. Наконец, пусть и очень ожидаемый, но всё-таки, словно грозовой разряд, внезапно на всю квартиру раздался пронзительный звонок. Лихорадочно схватив трубку и обеими руками плотно прижав её к уху, Анатолий Петрович, готовый к самому худшему, с затаенным дыханием, глухо, как из подземелья, нетерпимо произнес:
— Алло! Алло! Я слушаю вас!
— Это я, Ирина Дмитриевна, как обещала, вам звоню! Сразу же хочу обрадовать: Мария уже вне опасности! В настоящее время лежит под капельницей! Надо хорошенько очистить её кровь!.. Пока больше ничего сказать не могу!.. До встречи! — и в трубке пошли длинные гудки.
От доброй вести Анатолий Петрович, видимо, потому, что слишком долго её ждал, словно потеряв дар речи, не успел в ответ ни слова сказать. Стоял, как оглоушенный, минуту, другую, пока наконец не стал осознавать, что жизнь, эта страшно капризная дама, в очередной раз лишь горько посмеялась над ним, словно давая возможность, в конце концов, обрести свое настоящее, а не заёмное у незнакомых людей счастье. Только это казалось настолько невозможным, что вместо того, чтобы радоваться, вдруг захотелось от обиды, с новой силой вспыхнувшей в душе и, словно ток, больно пронзившей мозг, захлестнувшей напрочь сдавливавшей удавкой сердце, — завыть затравленным волком, но ещё сильней — увидеть Хохлова, а главное, — как можно скорей сполна рассчитаться с обидчиком.
В первый раз Анатолий Петрович понял, как же воздыхатель по Марии ненавистен ему — будь он в эту самую минуту рядом, то его, не раздумывая, тотчас, как вдруг взбесившуюся от запаха крови собаку, не раздумывая, убил бы! Движимый этим, можно сказать, слепым чувством мщения, сорвал, как налетевший с сопок ветровой вихрь, с вешалки рабочую куртку и, на ходу надев её, быстро закрыв двери на ключ, сел за руль “уазика” и, словно охотник за пустившейся вскачь добычей, помчался в город, с первых же метров тряской дороги все увеличивая и увеличивая скорость. Ещё никогда в своей, пусть ещё такой молодой, но уже наполненной до предела хорошими и плохими событиями жизни, даже на кольцевых гонках по льду, где не раз от столкновения с неудачно обгоняемой машиной получал травмы, долго залечиваемые, но от этого ни на чуть не потеряв огромного желания во что бы то ни стало прийти к финишу первым, Анатолий Петрович так рисково не ездил!
Двигатель, набрав максимальные обороты, с бешеного рёва, похожего на звериный, перешёл на такой пронзительно металлический звон, что плотно закладывало уши. Коробка переключения передач вместе с раздаточной и ведущими мостами пронзительно гудели, как реактивный самолёт на взлёте, — и жестяной кузов на выбитой гравийной трассе трясло так, что только оставалась удивляться, насколько же он крепок... Несмотря на бешеную гонку и опасность, которую она представляла, перед взглядом Анатолия Петровича над дорогой неотвязно маячил и маячил ненавистный образ Хохлова. Это никак не позволяло хотя бы на чуть-чуть расслабиться измученной вконец душе. Всё большое тело, к счастью, с детства привыкшее к большим спортивным и трудовым физическим нагрузкам, продолжало находиться в диком напряжении, сильно похожем на какое-то жуткое оцепенение. Лишь крепкие руки и ноги в результате многолетних тренировок и соревновательных машинных заездах, словно на автомате, успевали вовремя реагировать на постоянно меняющуюся, как в калейдоскопе, дорожную, самим же им до предела усложненную бешеной ездой ситуацию, при одном неверном движении готовую мгновенно стать для жизни непоправимо трагичной!
Перед крутым поворотом педаль газа немного отпускалась, но при входе в него снова прижималась до упора — и “уазик” по инерции без особого риска вылететь в кювет, прижимаясь, будто цепляясь всеми колесами за трассу, лихо проскакивал опасный участок. Однако после часа езды, верней, невероятно тяжкого спора с судьбой, — Анатолию Петровичу от перенапряжения всего организма стало до того жарко, что пот ручьями потёк по лицу, выступил под мышками, залил, как ливневый дождь, мускулистую спину Чтобы хоть немного остыть, пришлось до конца открыть у обеих дверец форточки. Но вместе со свежим, прохладным воздухом в салон стала врываться густая, серая, песчаная пыль, высоко поднятая встречными большегрузными машинами. Она быстро покрыла толстым слоем кожаные сидения, костюм, влезала и влезала противно в рот — и приходилось часто, на ходу приоткрывать дверцу, чтобы сплевывать на дорожное полотно. А вот убрать её из глаз — оказалось почти не решаемой проблемой, ибо ладонь только размазывала пыль, провоцировала крупные слёзы течь ещё сильней!
Всё же проведенная без сна страшная ночь, нервное потрясение, словно океанская волна, накрывшая, нет, захлестнувшая душу, и глубокие, порой просто непереносимые переживания за, пусть по какой-то, пока неясной причине, совершившую отчаянную ошибку, но оставшуюся любимой, жену, вкупе с дикой ненавистью к обидчику, притупили разгоряченное сознание и порядком успокоили мятущуюся душу — уже хотелось просто сделать так, чтобы этот мерзавец Хохлов как можно скорее исчез навсегда из его жизни, и без того, ох, какой сложной, порою даже во время длительных сверхперегрузок, когда нервы, как туго натянутые гитарные струны, вибрируя, больно звенят, рождая вопрос: а зачем вообще я появился на свет? И он, этот враг, замахнувшийся на его счастье, должен не просто исчезнуть, а словно напрочь провалиться в безвозвратную бездну! С этими непростыми, угнетающими мыслями Анатолий Петрович и въехал в утренний, сравнительно молодой город.
Он уже давно проснулся. На новостройках высокие башенные краны поднимали строительные материалы, — и даже в машине были слышны звучные команды “вира” и “майна”. Маршрутные автобусы по улицам, предусмотрительно увлажнённым еще на самом раннем рассвете поливочными машинами, останавливаясь на остановках, оборудованных лавочками и защитными козырьками из плексигласа, возили разношёрстный люд, — кого на работу, кого в больницу, а кого просто к кому-нибудь в гости. Были и такие, увы, увы, семья не без урода, чьи мозги после вчерашней попойки только и смогли настроиться на скорейшее, не важно за чей счет и по какому поводу, похмелье... По тротуарам в оба конца улиц шли пешеходы, но если мужчины в основном — налегке, то женщины вели под руку малышей в детский сад или в школу, да ещё несли сумки — эту их вечную ношу, с утра полупустую, а к вечеру нагруженную сполна — чаще всего разными продуктами. В речном порту, чьи многочисленные грузоподъемные краны, издали похожие на огромные цапли, только на длинных, мощных стальных ногах, жужжа лебёдками, свистя гибкими тросами, проносили по воздуху, слегка качающиеся на весу, двадцатитонные контейнеры, чтобы погрузить их в трюмы последних в это навигацию с большим водоизмещением грузовых судов.
Поставив свой “уазик” на стоянку с бетонным покрытием перед входом в здание райисполкома, в котором также располагалось на втором этаже и управление сельского хозяйства, Анатолий Петрович посмотрел на часы — они показывали ровно девять часов утра! “Вот и отлично! — подумал он. — Захвачу Хохлова тёпленьким, прямо на рабочем месте!” И, словно перед смертельной схваткой, внутренне собрался, чувствуя, как нервы теперь уже словно вспыхнули, будто электрические провода, от сильного перенапряжения, стальные мышцы тела туго напряглись, словно готовые равно нанести удар и молниеносно отразить его. Кожа, натянувшись на широких скулах, аж побелела, глаза металлически заблестели, взгляд стал острым, как бритва, и глубоко пронизывающим, будто вонзающийся с невероятной силой и точностью нож...
Дверь с табличкой “Главный агроном” Анатолий Петрович решительно распахнул настежь и, не закрывая её за собой, будто штормовой ветер, сметающий всё на своем пути, ворвался в кабинет. Не здороваясь с Хохловым, только что причесавшимся, освежившимся одеколоном и приступившим за рабочим столом к написанию какого-то документа, грохнулся на стул, на котором совсем недавно сидела улыбающаяся, можно сказать, счастливая Мария. Мгновенное, словно молниевая вспышка, воспоминание о ней ещё больше распалило мозг, заставило стучать по ребрам, как молот по стальной поковке, измученное сердце, кровяными толчками отзываться в висках — и он так зловеще, с такой угрозой посмотрел в ненавистные глаза, что их хозяин испуганно опешил — и ничего другого не смог сказать, кроме как тихо, оторопело, словно оглоушенный, поздороваться. Оставив без ответа приветствие Хохлова, Анатолий Петрович откинул резким движением рук полы межсезонной куртки, ослабил узел галстука и грубо, с вызовом, будто сильно ударил по столу каменно сжатым кулаком, спросил его:
— Ну что, мерзавец, будем делать?
— Я вас не понимаю! Вы это о чем?!
— О том самом, что ты совершил уголовно наказуемое преступление, вступив в сговор с очень хорошо известным тебе, между прочим, таким же, как ты, негодяем, водителем с целью покушения на мою, — и не только! — жизнь! Да подвёл он тебя, ох, как подвёл, можно сказать, сдал со всеми потрохами, — разболтав на весь гараж вашу сокровенную, преступную тайну. Уверен, если следователь прижмет его к стенке, то он, по природе такой же трус, как ты, ещё и покаянное признание напишет. Сельповский шофёр, вытаскивающий на своей машине из чёртова кювета мой “уазик” без левого переднего колеса, — того самого, на котором гайки по твоему наущению были ослаблены! — в деталях поведает, почему, с чего наущения произошла дорожная авария, в которой я чудом, нет, — для того, чтобы тебя, гадину, призвать к справедливому ответу по закону, назло всем смертям, всё-таки остался жив! В общем — или ты сейчас же, причем прямо на моих глазах, напишешь заявление на увольнение по собственному желанию, чтобы не позже, чем через три дня, с концами уехать из района, или я немедленно, прямо из пока ещё твоего кабинета, иду в районную прокуратуру подавать на тебя заявление!
И угрожающе замолчал, не спуская жёсткого взгляда со своего обидчика. Это позволило Анатолию Петровичу заметить, как при его словах менялось выражение лица главного управленческого агронома — от испуганного замешательства до глубокой паники. Действительно, Хохлов растерянно думал: “Вот подлец этот шоферюга — проболтался все-таки!.. А божился, что он — могила!.. Что сам на директора еще тот зуб имеет! Вот и доверяй людям... Теперь хоть караул кричи, — ведь Иванов, имея крепкие, давние связи в правоохранительных органах, точно добьётся если не возбуждения уголовного дела, то уж точно — тщательного расследования аварии. В любом случае — на весь город поднимется скандал, и чего доброго меня ещё и с волчьим билетом уволят!..” Тяжелый ход его мыслей яростным окриком прервал Анатолий Петрович:
— Ну что надумала твоя дурья башка?! Не тяни понапрасну время! Говори! Мне тут с тобой разговоры разводить некогда да и невмоготу противно, — так и хочется, — аж кулаки чешутся! — по твоей самодовольной морде ещё раз, да посильней, чем тогда, — летом в кабинете главного ветврача, съездить! А было бы ещё лучше и совсем тебя, как бешеную собаку, задушить на месте, чтобы ты впредь никому, по крайней мере, на этом свете, ради своего жалкого сластолюбия, голову, как хороший артист, высокопарно, а на деле — лживо, ни морочил!
— Хорошо! — при этих словах Анатолия Петровича испуганно сказал Хохлов. — Я сделаю так, как вы угрожаете, извините, — просите! — малодушно сдался он, словно последний трус, боясь за своё будущее и, конечно, за семью, которая вдруг при крушении всех его надежд на соединение с Марией снова в одночасье стала для него дорогой, необходимой, словно какой-то небольшой кусок земли или спасательный круг, неизвестно как, но оказавшийся рядом попавшему в гибельный, двенадцатибалльный шторм и из последних сил державшемуся на плаву моряку. — Но ведь вы не можете не понимать, что последнее слово в вопросе моего срочного увольнения за начальником управления Паком!
— Согласен, за ним! — твердо ответил Анатолий Петрович, — Но он, уверен, сделает, как требует сложившееся ситуация! Пиши!..
— Сейчас! Сейчас! Только вы даёте честное слово, что после моего увольнения всё-таки не заявите на меня в прокуратуру?!
— Даю! И будь спокоен — сдержу его!
Понимая, что больше испытывать судьбу опасно, Хохлов взял чистый лист бумаги и, написав на нём нужное заявление, расписался. И так тяжело вздохнул, как будто только что закончил многочасовую, без сна и отдыха физическую работу! Руки у него мелко дрожали, на лбу бисером выступил холодный пот. Анатолий Петрович взял исписанный лист, вслух, чуть не по слогам, прочитал его — и сурово возмутился:
— А почему число, с какого именно просишь уволить, не поставил?! — вернув заявление, строго потребовал. — Давай, не тяни время, как кота за одно место, ставь — сегодняшнее! Тоже мне писарь хренов!
Выйдя из кабинета с дописанным заявлением, Анатолий Петрович с такой силой хлопнул дверью, что показалось: вздрогнули стены — и по коридору пошел волновой гул... И все же ему успокаивающе подумалось: “Пусть мерзавец побудет в одиночестве... Если не раскается сполна в своей природной подлости, то хотя бы до конца поймет, что иной раз жизнь может запросто так ударить по башке, что и вовек не возрадуешься, ещё и смерть молить будешь о скором приходе... А, впрочем, в народе верно говорят: “Горбатого лишь могила исправит!..” И быстро направился к начальнику районного сельхозуправления.
42
Многим людям обычно, если везет, то аж по несколько раз подряд. Но к этой человеческой категории Анатолий Петрович, к сожалению, не относился, — так уж распорядилась матушка-природа, что каждый, даже самый малый, жизненный успех ему давался если не через кровь, то точно — через пот, поэтому он и не удивился, что Пака на месте не оказалась. По словам секретарши, его вызвал к себе первый секретарь — и он, скорей всего, раньше чем через час, не вернется. В душевном порыве, всё ещё никак не отошедший от переживания за Марию, Анатолий Петрович решил: пусть незванно-негаданно, но всё же пойти следом за своим начальником. Но вовремя подумал: “А что, если они со Скоробогатовым не одни... Я со своим вспыльчивым характером только дров наломаю, которых и так уже столько вокруг меня наворочено, что, образно говоря, за всю долгую зиму не перетопить...” Решил: пойду-ка я лучше на реку, там у воды, на ветерке, глядишь, — и поостыну...
И направился к Лене по тому переулку, в самом начале которого размещалась контора “Нефтеразведки”. По припаркованной чуть ли не к самому крыльцу служебной машине руководителя можно было смело предположить, что Рафик Абилович находится у себя в рабочем кабинете. Тотчас подумалось: “А не зайти ли к нему, — как-никак с самого конца весны не виделись... Новостей накопилось столько, что и за день не переговорить, не переслушать... А вот надо ли именно теперь, когда ещё с текущими жизненными проблемами, вдруг, как горная, снежная лавина, вновь обрушившимися на мою горячую голову, леденя до огневого жара душу, не разобрался до конца? Скорей всего, — нет!”
Пройдя ещё каких-то двести метров, Анатолий Петрович оказался у гостиницы с тем самым памятным рестораном, в который они с Марией отправились из загса, честно говоря, не утолить голод, а хоть немного по-хорошему опомниться от того судьбоносного шага, который только что так решительно, словно с головой нырнули в светлый, но очень уж глубокий омут, они сделали. Вспоминать то, что так светло начиналось, но, увы, так горько заканчивается, совсем не хотелось, ибо кроме боли это ничего принести не могло. Пришлось прибавить шагу, чтобы скорей миновать здание ресторана — и оказаться на берегу. В том самом месте, куда вышел Анатолий Петрович, он круто нисходил вниз и был матушкой-природой сплошь усыпан огромными гранитными, тёмно-серыми валунами, за века, а может, и тысячелетия, ветрами и дождями, словно войлоком, отполированными до лучистого, солнечного блеска.
Лицом к Лене — величественной, многоводной, как глубокое ущелье, с самой горной вершины притягивающей взгляд всё глубже и глубже — до самого дна, — он сел на один из огромных камней и стал пристально, будто в детской игре “Кто кого переглядит”, смотреть на ровную, поблескивающую в солнечных лучах, стремительно текущую воду. Ветер к этому времени почти стих, крутые волны понемногу улеглись — и только небольшая морщинистая рябь напоминала о них. Размётанные потоками воздуха свинцовые облака поодиночке быстро просветлели и наплывали с юга — из-за противоположных сопок, отражаясь так глубоко в прозрачной воде, что казались огромными клубками мокрой ваты, а когда проплывал какой-нибудь теплоход, то они вместе со стоящими на якорях прогулочными катерами качались на разбегавшихся от острого судового форштевня по сторонам, довольно высоких, немного гривастых, пусть и пологих волнах.
Чайки почему-то в этот утренний час, как на протяжении всего солнечного, с редкими дождями, лета, не летали стремительно над рекой, то поднимаясь ввысь, почти к облакам, то чуть ли не врезаясь, как нож, в воду, чтобы жадно высматривать плавающих неосторожно у самой её поверхности рыб. А, сбившись в небольшие стаи, прижав к телу свои белые-белые, как стерильная марля, с чёрной каймой на концах, гибкие крылья, словно озябнув на влажной, прохладной свежести, красноречиво говорящей о приближении грустного времени отлета, недвижно сидели на галечной пологой части берега. Они, то ли с утра пораньше утомившись, отдыхали, то ли думали о чем-то своем, птичьем, с глубокой тоской смотря куда-то вниз по течению, хотя держать многотысячный путь им скоро предстояло совсем в другую сторону...
Чем дольше Анатолий Петрович смотрел на реку, тем всё явственней душой чувствовал, как неумолимо спокойней и светлей становились его мысли, пока совсем не потекли, словно речные струи, ровно, даже как бы степенно. И все горькие треволнения последних суток вместе с водой будто унесло куда-то далеко-далеко на север. Невольно подумалось: “Ладно, в конце концов, в своем мужском разборе с этой сволочью — Хохловым, я сегодня точку поставлю! Да и с Марией, увы, тоже всё ясно — пусть катится вслед за ним! А то, что он семейный, совсем не проблема, — как часто любит поговаривать мой друг Геннадий, — жена — не стена! — подвинется... Только я сам-то, оставшись один, что теперь буду делать?! Не вопрос! Как с раннего детства, неутомимо заниматься работой, работой и ещё раз — работой, не жалея живота своего, не считая времени, поскольку только в ней я чаще всего и нахожу то единственное упоение, от которого сердце поёт, глаза, как костер на ветру, полыхают вдохновенным светом! Да, пожалуй, только она ни в чём никогда и не предавала меня!..
И потом, раз уж я вернулся к писанию стихов, то надо и в этом судьбоносном деле неутомимо двигаться всё выше и выше, чтобы непременно в поэзии сказать своё веское слово! В том, что это будет именно так, а не иначе, конечно, сомневаться стоит, но ведь талант, если он есть, то его, как говорят в народе, не пропьёшь, не растеряешь по жизненной, для одних — длинной, для других — короткой, но в любом случае — очень тряской, труднопроходимой дороге. Главное — надо и своей поэзией, словно любимым делом, жить, как дышать!.. Смотришь, с её помощью и моя любовь к Марии, как бы она ни была сегодня сильна, понемногу, словно паводковая вода, пойдет на убыль! Да и потом — не зря же знающие люди говорят, что время лечит!..”
Вдруг в мозгу, словно огневая молния, вспыхнули, пророческие что ли, стихи:
“Вот даже и стихи подтверждают правильность моего вчерашнего решения! — вновь подумал Анатолий Петрович. — А может, всё-таки в этот раз я ошибаюсь?! Нет, сто тысяч раз — нет! Никто, повторяю, никто — не имеет права, неважно, — по недомыслию или нарочно, — топтаться грязными ногами на моих солнечных чувствах, тем более тот человек, кому так свято поверил! Кого, пусть в образном воображении, но вознёс до золотых небес! Всё, хватит! — больше никаких сомнительных размышлений! Только — вперёд и вперёд к новой литературной цели!.. И не может быть такого, чтобы небеса, в конце концов, услышав мои страстные мольбы об ответной любви, не послали мне её! Иначе зачем тогда вообще жить? Незачем!.. Прав отец, однажды сказавший: для любого человека, как бы он вдохновенно ни жил, чем бы солнечно ни занимался, главным будет такая любовь, с которой и умереть не страшно!..” И, посмотрев на часы, понял: надо возвращаться — Пак уже должен быть на месте. Так и оказалось.
Он сразу же, несмотря на срочные, не терпящие отлагательства дела, едва ситуация позволила — почти не держа в приёмной, принял Анатолия Петровича и, по-отечески улыбаясь, крепко за руку поздоровался с ним.
— А что такой хмурый, осунувшийся, — спросил он. — Неужели на тебя так угнетающе подействовала вся эта волокита с расследованием якобы имевшей место переплаты за возведение стен сельхозхимовского гаража, что впал, как старик, в непроходящую бессонницу?
— Действительно, я этой ночью, скажу так, немного бодрствовал, только, увы, по совсем другой причине, но сегодня, честно признаюсь, вдруг ставшей более важной для меня, чем любая другая!
И решительно, как своё, положил на рабочий стол, перед своим начальником, заявление... Пак тотчас близоруко поднёс его к глазам, тем не менее, не спеша, несколько раз, словно не веря себе самому, прочитал и, ничего не понимая, удивлённо произнес:
— Так эта просьба об увольнении да ещё и с сегодняшнего дня не твоя, а Хохлова, ещё и двух месяцев не отработавшего в новой ответственной должности! Ничего не понимаю!.. Все-таки можешь нормальным человеческим языком объяснить, что происходит?..
— Хорошо! Только не спрашивайте меня, какое мне дело до судьбы вашего главного агронома! Просто постарайтесь верно понять, что, может, к сожалению, а может, и к счастью, жизненные обстоятельства сложились таким образом, что это заявление можете считать моей глубочайшей просьбой, извините, требующей немедленного выполнения!
— Не хочешь ли ты, Анатолий Петрович, этим самым сказать, что я должен решительно сделать выбор между тобой и Хохловым?
— Не хочу!.. Но коли вам будет в таком случае легче принять решение об увольнении своего сотрудника, то будем считать, что вы правы!.. Но слово даю — в своё время, конечно, если мы ещё хоть раз увидимся, исповедоваться перед вами до конца, как перед отцом родным!..
— Даже так?!
— Так!
На несколько минут в кабинете повисла глубокая тишина, в которой Пак, смотря на молодого директора, сидящего с таким видом, словно его огромной железобетонной плитой придавили — и он из последних сил удерживает ее, чтобы она вконец не сплющила его, проникся к нему тем, пусть непонятно по какой причине, но всколыхнувшим глубоко душу сочувствием, которое заставило наконец взять стоящую в письменном коричневом приборе чернильную ручку и заявление Хохлова завизировать. Потом он вызвал начальника отдела кадров, женщину в возрасте, полноватую, с гладко зачесанными назад и собранными в узел, тронутыми легкой сединой волосами, с умными карими глазами, одетую в вязаную кофту и длинную черную шерстяную юбку, и велеть ей срочно подготовить приказ об увольнении главного агронома по собственному желанию. И только после этого спросил Анатолия Петровича:
— Теперь, надеюсь, ты доволен?
Но его молодой товарищ продолжал молча сидеть, словно ко всему происходившему на его глазах он потерял всякий интерес. А ведь почти так оно и было, ибо ему вдруг до боли в сердце вспомнилось всё то, что можно сказать, потрясло его судьбу до самого основания — и он теперь даже не знает как дальше жить, в чём находить силы, из чего черпать и черпать вдохновение для творчества не только поэтического, но и производственного, ибо от природы никакое дело без душевного, головокружительного полета не совершал. Наконец, увидев вопросительно устремлённые на него глаза своего прямого начальника, он, словно долгожданно вынырнув из морской пучины, виновато произнес:
— Извините, что вы, Владимир Андреевич, сказали!
— Спросил: “Доволен ли ты?”
— Чем?.. Ах, понял — увольнением Хохлова! Честно говоря, даже и не знаю! Нет, — да-да! — именно так! Но в любом случае лучше не иметь рядом такого подлого человека! И, поверьте, я знаю, что говорю!
И снова ему с невыносимой тревогой подумалось о Марии. И он, словно окончательно приходя в себя, твердо спросил Пака:
— А можно я по вашему телефону позвоню?
— Куда, если не секрет?
— По делам!..
— Понимаю: хозяйство, особенно такое, как у тебя, — больно уж хлопотное, оставленное без присмотра даже на день, тревожит! Звони, конечно! Я же пока к председателю райисполкома зайду!.. — И ушел.
Анатолий Петрович, движимый сильным порывом скорей узнать, как обстоят дела со здоровьем Марии, даже не заметил, что, словно на автомате, сел в начальственное кресло и с замиранием сердца набрал номер родильного отделения поселковой больницы. В трубке долго шли продолжительные, томительные гудки, наконец в ней сквозь какую-то трескотню плохой телефонной связи, словно из морозной зимней пурги, раздался слегка дрожащий голос Ирины Дмитриевны:
— Алло! Алло! Больница на проводе!.. Не молчите, — я слушаю вас!
— Это Анатолий Петрович!
— Наконец-то! А то я уже и за вас волноваться стала! Откуда звоните?
— Из города! — быстро ответил он.
— С какого номера? — и, узнав, сказала: — Я вам сейчас перезвоню!
— Жду!
Где-то через минут пять, показавшихся вечностью, междугородний телефон зазвонил... Анатолий Петрович поспешно, затаив дыхание, схватил трубку... Свой разговор Ирина Дмитриевна начала с радостного сообщения о всё улучшающемся самочувствии Марии. И она уже, скорей всего, этим вечером вернётся домой. А при ней не стала разговаривать потому, что не хотела ставить её в неудобное положение, — ведь он обязательно задал бы и другие вопросы... И чтобы ответить на них, как на духу, она вот и перешла в ординаторскую, где обычно в это время никого нет, поскольку все медсёстры делают в процедурной палате больным уколы, перевязки, оказывают другую медицинскую помощь.
— Всё это понятно! — перебил нетерпеливым голосом врача Анатолий Петрович. — Вы мне ответьте: Мария в состоянии, как прежде, говорить, здраво, рассудительно мыслить, а главное — отдавать отчет своим действиям?
— Ну, конечно!
— Тогда у меня к вам, извините, прямой вопрос: а вы её не спрашивали о том, что именно её заставило или вынудило, — какая разница! — решиться на уж слишком крайний шаг?..
В трубке на некоторое время возникло тягостное молчание, лишь было слышно ворчливое потрескивание. Видно, ответить с ходу, без обдумывания, с подбором конкретных, верных слов, выражающих суть случившейся прошедшей ночью, оказалось для Ирины Дмитриевны делом непростым. Наконец она, словно через не могу, проговорила:
— Как ни странно, но несомненное знание вашего непримиримого, железного и вместе с этим, на мой психологический взгляд, очень обидчивого характера, непоколебимая способность всегда и во всем: малом и большом — держать свое слово. Наверно, так...
— Вы что там сговорились что ли? — вспылил Анатолий Петрович. — Решили на меня такой страшный грех, как попытку самоубийства, повесить! Или я что, по-вашему, должен был и дальше, как таёжный лось ветви деревьев, наставленными мне какими-никакими, но рогами сшибать язвительные взгляды посельчан? Знаете, по одному из таким поводов Михаил Лермонтов в одном своём великом стихотворении, словно кровью, написал:
— Да успокойтесь вы, Анатолий Петрович! Хотя бы до конца, чисто из уважения ко мне выслушайте человека, желающего вашей семье добра!
— Ну-у! Слушаю!
Так вот, — когда вы в жёсткой манере, похожей на самый настоящий ультиматум, указали ей на порог, да еще и как бы к Богу отправили, она, словно перед бездной, в которую вот-вот сорвется, вдруг пронзительно до боли поняла, что никого не любит, кроме вас, что некоторое увлечение Хохловым является ни чем иным, как её очередным взглядом на жизнь сквозь розовые очки. Но поскольку вы никогда ей даже этого не простите, то для неё жить дальше не имеет никакого смысла!
— Что, что вы такое сказали?! Или я от волнения ослышался?! Она, она, которая... любит меня?! И из-за этого решилась?! Быть не может, ну хоть на куски режьте! — и, впав в глубокое смятение, словно от солнечного удара, медленно положил трубку на телефон.
Через минуту, вспомнив, что он оторвал от важной работы уважаемого человека, встал, подошел к окну, устремил горький взгляд в осенние, просветленные небеса и, словно надеясь оттуда получить на свой вопрос точный ответ, растерянно спросил себя: “После того, как я простился со своей женщиной, которую страстно полюбил, но узнал, что и сам ею любим, что же мне делать-то, что?!!” Но, сколько он с надеждой ни ждал, ответа — ни в душе, ни в мыслях — не было. Тогда он вышел в приёмную, посмотрел невидящими глазами на секретаршу, женщину пенсионного возраста, всегда жизнерадостную, с искрящимися светом внимания синими глазами, с крашенными в каштановый цвет волосами, спадающими на вязаную серую кофточку. Она при его появлении тотчас, то ли из уважения к нему, то ли потому, что её начальник на планерках хорошо отзывался о нём, даже иной раз ставил в пример другим, более старшим по возрасту, обладающим большим опытом руководства хозяйствами директорам, встала из-за стола и, не говоря ни слова, смотрела, как он, словно вконец уставший, не спеша, с трудом надел куртку и вышел в коридор, даже не закрыв за собой дверь.
Ветер, дувший с севера несколько дней подряд, принося угрюмые тучи, готовые пролиться ливневым дождем, наконец, словно уж больно притомился, почти стих. По крайней мере, на улице, защищённой с двух сторон жилыми и административными, построенными из кирпича и стекла пятиэтажными домами и густыми кронами парковых деревьев с вечнозелёной, длинной хвоей, источающей терпко-горьковатый запах, настоянный на смоле, солнечном тепле и дождевой влаге. О своем присутствии ветер напоминал лишь бессмысленной игрой с какими-то цветными бумажными обёртками, жёлтой, уже успевшей пожухнуть, занесённой из городского парка, березовой и тополиной листвой, то лениво взметая их и пронося несколько метров вдоль тротуаров, то медленно, как на парашютиках, опуская, только уже на другое место. Ещё утром по небу сплошным фронтом плыли плотные облака, теперь же они значительно поредели, розовато просветлились и служили лишь своеобразным стаффажем на огромном природном полотне пронзительно чистой синевы.
Анатолий Петрович сел за руль своего видавшего виды “уазика”, не спеша, развернулся и, верно заняв крайнюю правую дорожную полосу, чтобы не мешать медленной ездой другим машинам, поехал назад в поселок, по воле судьбы как бы ставший ему родным... Теперь, когда он был один на один с собой, вопрос, вспыхнувший в воспаленных от бессонно проведенной ночи, от треволнений, свалившихся ему на голову, как ледяной снег с крыши, возник снова. И неспроста, ибо без полного ответа на него не имело никого смысла возвращаться домой... А как же совхоз, вверенный ему, ставший для него очередной проверкой жизненного опыта, закалённой воли на самый что ни на есть болевой излом?.. Тоже подождёт, поскольку предстоящие проблемы уборки капусты за максимально сжатые сроки и другие, связанные с переходом на зимне-стойловое содержание скота, подачи тепла в жилые и производственные помещения — всех не перечесть! — успешно в полной мере решить можно только с устремлённой в будущее душой, лишённой каких-либо сомнений, ощущений, что в недавнем прошлом упущено очень важное!..
И, охваченный, как мятежным пламенем, неутомимым поиском ответа на свой вопрос, он вдруг стал размышлять: “Да, Мария, и говорить нечего, — легкомысленно поставила меня в дурацкое положение, прежде всего — в глазах моих подчиненных, привыкших видеть во мне пример несгибаемой воли, неутолимой жажды жить и творчески подходить к решению тех или других производственных вопросов, да и не только... Но поскольку, честно говоря, им по большому счету никакого дела нет и быть не может до моей личной жизни, я из-за случившегося этой ночью происшествия с Марией не должен пасовать перед ними, ходить на работу, словно глубоко в воду опущенный. Конечно, не совсем хорошо, не совсем оправданно, что в отношениях с любимой женщиной вышло по известной народной пословице: “Нет худа без добра...” Но поскольку худо, пусть больно взорвав душу, как сухой порох ядрёный пень, миновало, а добро по-настоящему заговорило в полный, звонкий, повелительный голос, разумно ли продолжать потакать ущемленному, проклятому мужскому самолюбию? Позволять ему травить и травить и без того уставшую, словно продолжающую из последних сил противостоять какой-то свинцовой тяжести душу? Скорей всего, нет! А коли так, то что же я, чёрт окаянный, голова соломенная, к своему счастью, да-да, именно — к счастью! — еду, как на самых настоящих похоронах?!
Однако не торопись, иначе, как говорится, людей насмешишь! Ведь Мария, считай, чудом вернувшаяся с того света, захочет ли сама, пусть и любя, не то что жить со мной дальше, но и вообще видеть меня? Не зря же она призналась, что ей со мной ох, как тяжело... А теперь, после всего пережитого на пределе человеческих возможностей, может быть, и вовсе невыносимо! Нет, это вложиться в рамки разумного ну никак не может, потому, что она, её величество женщина, наконец по-настоящему полюбив, по своей воле, вполне сознательно, поставила на одни весы судьбы окончательный разрыв с дорогим человеком и саму смерть, чем бы она вызвана ни была! Которая, пусть временно, но, увы, перевесила, но, благодаря небесам, к счастью, не сняла свой скорбный урожай, и подтвердила, что Марии жизни без меня нет! Поэтому не забивай-ка, и без того, кипящую от треволнений последних суток дурацкими сомнениями, башку, а жми, да пошибче! — на педаль газа!”
Анатолий Петрович высоко вскинул голову, резко мотнул ею несколько раз, словно хотел в самом деле разогнать последние сомнения, грозовой тучей нависшие над душой. И стал, как несколько часов назад, только с вновь ставшим светлым-светлым сознанием из-за того, что и в этот раз ему удалось ценой невероятных духовных сил устоять перед ударом судьбы, разгонять служебный “уазик” до предельной скорости, как будто вдохновенно хотел вместе с ним, как стремительный сокол, крылато взмыть в бескрайние небеса, где с новой силой разгоралась его путеводная, единственная звезда. И остро, до боли в сердце понял, что нестерпимо жгуче желает как можно скорей увидеть здоровой свою ненаглядную женщину, чтобы, страстно обняв её за такие трогательно хрупкие плечи, задохнуться от чувства рассветной нежности к ней.
Но хорошо зная свою очень ранимую душу, глубоко переживающую даже небольшие горестные изменения в этой быстротекущей, быстролётной жизни, тем более глубоко личной, Анатолий Петрович не мог не понимать, что вонзившаяся, как острая заноза, в сердце, пусть случайная, но тем не менее горькая обида, — больше на себя, чем на Марию, — будет до конца его дней, в зависимости от разных обстоятельств, то усиливаться, заставляя снова и снова страдать, то как бы забываться, но и в этом случае — саднить и саднить... Но разве тогда, да и много позже, у него, готового ради любви на невиданно благородные поступки, был хоть какой-нибудь выбор? Нет!.. Да и кто знает — есть ли он вообще, ибо не человек выбирает любовь, а любовь выбирает человека. И Анатолий Петрович, лишь на мгновение омрачившись, выдохнул: “Вот и ладно... В конце концов, никто в полной мере не принесёт человеку ни огневой любви, ни светлой радости, увы, и горя, кроме него самого! На этом мир наш стоял и, надо упрямо, нет, стоически надеяться, что стоять будет до конца последних времён!”
А день всё больше обещал быть погожим: почти до конца вкатившись на свою небесную вершину, по-осеннему в меру яркое горящее золото-малиновое солнце, словно из огромного ковша, всё выплёскивало и выплёскивало на землю тёплый свет. Он, как жарким летом, не слепил глаза, заставляя сощуривать их, но неутомимо сушил дорожное полотно, согревал каким-то чудом сумевшую устоять под сильными порывами ветра пожелтевшую листву на деревьях, мелькавших сразу за кюветами, поросшими давно потерявшим светло-красный цвет иван-чаем. Последние разрозненные перистые облака, словно подожжённые золотистыми лучами, полыхали кумачовыми стягами, трепетавшими на вешнем ветру, плыли лишь по самым краям небосвода — и он, во всю свою неоглядную, глубинную ширь приветливо заголубев, распахнулся настежь!
Восторженно любуясь его неповторимой красотой и божественным величием, исполненным притягательной силы тайны, невозможно было вновь и вновь окрылённо не думать, что и жизнь, какой бы порой печально-суровой ни казалась, наконец сполна открывает перед тобой солнечные двери, чтобы вдохновенно жить, верить и любить!..