Геннадий Юшков — известный коми писатель, поэт и прозаик. В сборник его повестей и рассказов «Живая душа» вошло все самое значительное, созданное писателем в прозе за последние годы. Автор глубоко исследует духовный мир своих героев, подвергает критике мир мещанства, за маской благопристойности прячущего подчас свое истинное лицо. Герои произведений Г. Юшкова действуют в предельно обостренной ситуации, позволяющей автору наиболее полно раскрыть их внутренний мир.
На лабазе — дощатом помосте, спрятанном в густых ветках сосны, — сидеть было неудобно. Казнь египетская: шевельнуться нельзя, кашлянуть нельзя, даже комаров, облепляющих лицо, отогнать нельзя. Хорошо еще, Александр взял у жены платок и повязал им голову — хоть лоб, шея и уши закрыты. А то бы не вытерпеть. Надо иметь дубленую шкуру, чтоб охотиться таким вот старинным способом — «на засидке». Да и кто теперь так охотится?
В последние годы волков били с вертолета. Быстро, удобно. Когда почти всех выбили, вдруг обнаружилось, что волк — тоже полезный зверь. Сейчас уцелевших «серых разбойников» пересчитывают, оберегают от полного уничтожения. И, наверно, Александру еще предстоит объяснение с каким-нибудь охотинспектором — почему, дескать, самовольничаешь? Но жизнь всегда сложнее правил, для нее придуманных. Прежде Александр не охотился на волков, хоть за каждую голову, даже щенячью, полагалась премия, а вот сейчас, когда премии не будет, а скорее всего будут неприятности, Александр отправился на охоту. И ждет своего волка.
Ночной ветер, постепенно менявший направление, стих. Около часа продержится безветрие, серенький дымноватый воздух замрет, как стоячая вода. Потом, на переломе к рассвету, появится утренний ветерок. Он потянет вон оттуда, со стороны леса. И волк, выйдя к опушке, не сможет учуять человеческого запаха, не заметит охотника.
Он опытен, этот уже дряхлеющий зверь с великолепной громадной башкой, сухими лапами и нежной, как иней, сединой на загривке. Он опытен, осторожен, хитер, и если бы не его странная, непонятная жадность, он бы спокойно дожил свой век.
Черт его дернул полезть за легкой добычей. В лесу еще достаточно и зайцев, и лосей, и отяжелевших от сытного осеннего корма тетеревов. Мог бы не сталкиваться с людьми. Мог бы сообразить, что на его хитрость люди ответят своей хитростью.
В первый раз Александр даже не успел его увидеть. И коровы его не почуяли — мирно бродили по низкорослому ельнику, лакомясь грибами. Заворачивая стадо к дому, Александр вышел на топкую моховую поляну и не сразу понял, отчего рыжая телка лежит на боку среди ярко-зеленых кочек. Лежит неловко, заломив голову, не двигаясь. Горло у нее было распорото, вырвано кусками; еще теплая, парная кровь стекала в мох и исчезала в нем, не пачкая резные стебельки.
Александр сорвал с плеча ружье, выстрелил в воздух. И еще выстрелил, и еще. Волк должен был испугаться этих выстрелов. Он был где-то неподалеку — бесплотная серая тень за стволами, — и он должен был испугаться, осесть на лапы от страха, а потом стремительно кинуться прочь от опасного места. Волки никогда не охотятся вблизи своего логова, Александр знал это. И рассчитывал, что пришлый этот волк, случайно наткнувшийся на стадо и напуганный выстрелами, больше сюда не вернется.
А он вернулся. И свалил еще одну телку, самую лучшую в стаде.
Все минувшее лето Александр любовался этой телкой — была она крупнее других, ширококостная, и уже проглядывали у нее молочные железы под брюхом, к августу стали толщиной в палец, и Александр все представлял себе, какая это редкостная будет корова. Наверно, лучшая на ферме.
Волк свалил ее так же, как и рыжую телочку, — тем же броском на горло. Но в этот раз Александр его увидел. Волк стоял над дергающейся тушей, пасть его была мокрой от крови. И он не отпрянул, когда заметил Александра, лишь подобрался, спружинился весь и оскалил пасть, растягивая черную, неровную, как бы вырезанную зубчиками нижнюю губу.
А у Александра в этот раз не было ружья. Только нож на поясе. Он выдернул этот нож и выставил жалом вперед.
Волк замер. Будто покрытая нежным инеем, серебрилась шерсть на вздыбленном загривке. Чуть вздрагивали прижатые уши. Но волчьи глаза, по цвету напоминавшие темный кипрейный мед, были странно спокойны.
В летние месяцы волки никогда не нападают на человека. Наоборот — спешат поскорей отступить, если случайно столкнутся. Этот не хотел отступать. Он не испугался ружейных выстрелов, пришел к стаду еще раз и, встретившись с человеком, отступать не хотел.
Он словно бы ждал, что будет дальше.
И Александр ждал, выставя перед собой нож. Ему тоже нельзя было отступать, хоть он и боялся волка.
Кто-то первым должен был шагнуть вперед, и Александр, наверно, все-таки шагнул бы, пересиливая страх, хотя его нож был слишком слабым оружием.
Однако Александр не успел сделать этого шага. Волк словно бы понял, что произойдет дальше, и это было ему неинтересно; прозрачные его глаза утратили живость и блеск, еще какое-то мгновение он в упор смотрел на Александра, затем повернулся и беззвучно скользнул за ржавые ольховые кусты. На всем его пути — пока Александр мог видеть серое тающее пятно — не шевельнулись ни веточка, ни лист, ни пучок осоки. Он уходил не спеша, без испуга, с привычной легкостью движений.
И еще несколько дней Александру казалось, что в просвете древесных стволов скользит серая тень, а из сплетения веток, то здесь, то там, смотрят прозрачные, спокойные волчьи глаза.
Пришлось действовать. На опушке леса Александр выбрал подходящее место, сколотил на сосне лабаз, а поблизости, на пригорке, раскидал требуху от освежеванной телки.
Сутки Александр не появлялся у лабаза, только издалека следил, цела ли требуха. Она оставалась нетронутой. И вдруг на следующее утро исчезла без остатка.
Тогда Александр привез на пригорок требуху от другой телки, а вечером отправился на засидку. Вместе с еще одним пастухом, Кишит-Максимом, сели на лошадей, подъехали к сосне. Александр, не слезая на землю, прямо из седла, чтоб не оставить свежих следов, вскарабкался по сосновым ветвям на лабаз. А Кишит-Максим уехал обратно, уведя с собой лошадь Александра.
Оставалось сидеть и ждать волка. Если он взял первую приманку, он придет и сегодня тоже.
Впрочем, он может прийти не сюда, а прямо к стаду, ночующему в двух километрах отсюда и сегодня оставленному без присмотра. Тогда Александр здорово просчитается.
Колхозное стадо сейчас держат в летнем лагере — на огороженной луговине, где построено несколько навесов от дождя и где есть ручей для водопоя. Место там глухое, совершенно безлюдное. С одной стороны — заброшенный поселок, почти утонувший в зарослях малинника и непролазного иван-чая, с другой стороны — обрывистый берег реки и вплотную подступающий лес.
Натворит делов волк, если перемахнет изгородь и очутится в середине стада… Александр просил Кишит-Максима подежурить нынешней ночью, но старик сказал, что нездоров, что хочет наведаться к доктору и пойдет в деревню. Было ли это притворством или правдой — не разберешь.
Так что вполне возможно всякое.
— Думаешь, это простой волк? — спросил вчера Кишит-Максим. — Не-ет, он с причудами…
Темное, сморщенное лицо Кишит-Максима кривилось в усмешке, а руки быстро и нервно перебирали уздечку.
— Он с причудами, — повторил Кишит-Максим. — Вот объясни-ка, почему он объявился здесь, а не в других местах? Деревень много, скот везде пасут. А я нигде про волчьи набеги не слышал, давно уже не слышал. Только здесь это случилось, на Расъю…
— Знать, повезло нам, — сказал Александр.
— Это не нам, это т е б е повезло, — с нажимом произнес Кишит-Максим, и усмешка опять искривила его губы. — Мы пасем стадо по очереди, а он выбирает только твои дни.
— Смотри, накаркаешь.
— Не-ет, он только к тебе приходит. Никому другому отчего-то не показывается, а вот тебя навещает. Он с причудами…
— Ты небось решил, что это оборотень? — сказал Александр.
— Назвать-то можно по-всякому, — засмеялся Кишит-Максим. — Но ты же сам удивился, как он на тебя смотрит. Будто вот-вот заговорит. А вдруг возьмет да и скажет: «Здравствуй, Сашка, ты зачем сюда колхозное стадо пригнал?»
Александр только рукой махнул — он еще не понимал, куда клонит Кишит-Максим. А тот, уже без усмешки, проговорил медленно:
— Поспорить могу, что этого волка ты не убьешь. Пускай он не оборотень и по-человечески не заговорит, а ты его не убьешь.
— Это почему же?
— Да так. Кто поверит, что первый раз ты выстрелить не успел? Ты же хороший охотник. Снайпер. Мог бы выследить и прикончить. Кто поверит, что второй раз ты случайно без ружья оказался? Не-ет, все дело-то в другом!
— Несешь ты, Максим, чепуховину.
— Не-ет, — упрямо протянул Кишит-Максим. — Я ж знаю, кого он тебе напоминает. Сразу догадался. И пускай ты у нас не суеверный, а убить не сможешь, рука не поднимется…
Кишит-Максим, которого Александр знал с малолетства, вдруг удивил его. Откуда такая память и такая прозорливость? Давным-давно все забылось, кануло в прошлое, исчезло, как исчезает вот этот заброшенный поселок, затопленный кипящими под ветром волнами иван-чая. И все же старик догадался, чье лицо — из глубин времени, из забытья — возникло перед Александром, когда он увидел прозрачные, с искрами на донышках, волчьи глаза.
Небо на востоке розовело; черней и плотней становилась верхняя кромка леса. Еловые макушки торчали над ней, как обгорелые.
Еще полчаса — и ночная тьма растает совсем. Откроется взгляду вся лесная опушка, полукружьем спускающаяся к реке, и вдали можно будет увидеть окраину поселка. Вернее — заросли иван-чая.
Он давно отцвел, и на гибких его метелках серебрится летучий пух. Когда поднимается ветер, над заброшенным поселком будто метель бушует.
А летом пирамидки иван-чая были ярко-розовыми, легкие пламенеющие волны, как от вспыхнувшего болотного газа, плескались над останками человеческого жилья.
Иногда, очень редко, среди розовых соцветий попадается иван-чай с необыкновенными лепестками — чисто-белыми. Существует поверье, что такой цветок приносит счастье.
Нынешним летом Александр, проходя по бывшему поселку, нарвал целую охапку белого иван-чая и принес домой. Жена Марина не спросила, откуда такой редкостный букет. Сама догадалась.
Источая нежный, свежий запах, лежали цветы на деревянной лавке и будто светились изнутри. А Марина и Александр молча глядели на них.
До позапрошлого года Александру не выпадало случая наведаться в бывший поселок. Александр был в колхозе трактористом; от весны до осени — полевые работы, пахота, сев, уборка, опять пахота, да еще подряжают возить с полей валуны, резать кочки на лугах, корчевать пни и кустарник. Зимой — таскаешь лес. Пожалуй, никому так не достается работать, как деревенскому трактористу.
Но Александр не жаловался — привык. И мыслей не возникало насчет какой-то иной судьбы. Только ехал однажды из райцентра, вез удобрения на волокуше и, когда особенно сильно тряхнуло на дорожной колдобине, ощутил чудовищную боль в левом боку. Как будто кто-то в него выстрелил.
Это и впрямь был выстрел — но тридцатилетней давности. Аукнулось фронтовое ранение. Еле добрался до районной больницы, оттуда попал в городскую. Провалялся всю зиму, врачи сказали — прощайся с тяжелой работой. Не всякий здоровый человек выдержит многолетнюю тряску на железном тракторном сиденье, а у тебя все нутро заштопанное. Тебе в самый раз куда-нибудь сторожем определиться…
Он не пошел в сторожа, а попросился на вольную должность пастуха. Все-таки живое дело. Хоть с тоски не зачахнешь.
И после майских праздников, когда стадо перевели в летний лагерь на берегу речки Расъю, Александр — после многолетнего перерыва — увидел старый поселок.
Со странным, горьким чувствам шел он по бывшей улице. Трещали, ломаясь под ногами, сухие прошлогодние стебли малинника, пахло гниющей древесиной, плесенью. Уже от многих изб ничего не осталось, кроме печных труб да холмиков древесной трухи. И сквозь эти холмики уже прорастал иван-чай — густые и крепенькие его побеги, прошив дряблые гнилушки, радостно зеленели на солнце.
Александр дошел до крайнего дома — слишком знакомого, чтоб не узнать его даже теперь. Постоял, глядя в пустые оконные проемы. Еще миг — и он услышал голоса тех, кто когда-то здесь жил, увидел себя, молодого, входящего в этот дом. И на фоне мокрой осклизлой стены, пестрой от плесени и мхов, он увидел смуглую девчонку в красном платье. А рядом с нею возник громадный сутулый человек с лобастой головой, смоляные волосы ниспадали у него до бровей, а неожиданно светлые, янтарные глаза смотрели в упор: «Ты зачем пришел сюда?..»
Александру было лет девять или десять; он уже работал — ходил в подпасках; однажды пригнал стадо в деревню, а навстречу бежит дружок Кишит-Максим:
— Айда к церкви скорей!
Впрочем, тогда дружок звался просто Максимом. Кличка «Кишит» прибавилась позже, когда Максим, желая выделиться среди мальчишек, научился подвирать. «А я знаю заводь, где рыба просто кишит!» «Ходил по грибы, смотрю — по всему ельнику кишат!» Так и сделался Кишит-Максимом.
— Айда к церкви! Скорей! Туда раскулаченных кулаков привезли! Два милиционера с ними! И еще козы!
— А это чего — «козы»?
— Ну, вроде как наши овцы, только говорят, их доить можно! И с бородами длинными!
— Но-о? — не поверил Александр.
— Бежим, сам увидишь!
Александр как был — с кнутом через плечо, с пастушьей торбой — помчался к церкви. Разве можно удержаться, если такие чудеса происходят: сразу и кулаки раскулаченные, и милиционеры, и невиданные бородатые козы!
Церковь давно пустовала, была заколочена, но сейчас Александр увидел, что ее двустворчатые двери распахнуты. Внутри копошились люди в непривычной одежде, наверно, те самые кулаки, которых неизвестно зачем привезли сюда. Действительно, два милиционера стояли перед входом, сдерживая чересчур любопытных местных жителей.
А на церковном крылечке, на каких-то мешках и узлах сидел громадный черноволосый дядька. Рубаха у него была расстегнута до пупа, штаны с красными лампасами запачканы дегтем и порваны. Похоже было, что дядька с кем-то подрался. Наклонив лобастую голову, немигающими глазами смотрел он на толпу.
Александр догадался, что это тоже кулак. Но почему-то он сидел отдельно от остальных. Будто он какой-то особенный. Всех других милиционеры загнали в церковь, а этого не смогли. И, как почудилось Александру, милиционеры даже побаивались его. Отворачивались от его упорного взгляда.
К дядьке подошла женщина в темной одежде, достала из мешка эмалированную кастрюлю.
— Доить собралась! — зашептал восторженно Максим. — Гляди, доить будет этих своих коз!..
— А где козы-то?
— Да за пристройкой! Там вон! Знаешь, их сколько — просто кишат! — впервые приврал тогда Максим для пущего интереса.
Побежали за церковную пристройку. Диковинных зверей — коз — было не больше десятка, но это сейчас не имело значения. Козы и впрямь трясли длинными бородами и вдобавок выставляли острые тонкие рога. На овцу — не похоже, на барана — не похоже, прямо из сказки зверь, да и все!
— Марина!.. — певуче позвала женщина в темном.
Из кустов, затенявших пристройку, выскочила тоненькая смуглая девочка, похожая на цыганку. Косички подпрыгивали у нее на затылке — смоляные косички, раздвоенные на конце, как ласточкины хвостики.
— Марина, помоги мне!..
Александра удивило, что смуглую девчонку кличут Мариной. До сих пор он считал, что это имя существует лишь на его языке — языке коми. Может быть, у русских нет своих имен?
Женщина с девочкой поймали козу. Марина ухватила ее за рога и стала держать, а женщина принялась доить. Скупые струйки зазвенели по дну кастрюли. Вероятно, коза пугалась незнакомого места, пугалась возгласов из толпы — она крутила башкой, вырывалась из девчонкиных рук.
Александр сбросил с плеча торбу и кнут, шагнул к девочке. Ему хотелось помочь ей, но еще больше хотелось дотронуться до козьих рогов. Любопытство прямо-таки жгло его.
А Максим, оставшийся позади, надумал пошутить. Он схватил брошенный пастушеский кнут, размахнулся и щелкнул им изо всей силы. Козы вскинулись на дыбки, шарахнулись кто куда, а пятнистая девчонкина коза, и без того ошалелая, взвилась свечкой. Громыхнула упавшая кастрюля. Женщина вскрикнула. Александр от неожиданности хлопнулся на четвереньки, и тут коза боднула его, угодив острыми рогами как раз пониже спины.
Кругом раздавались крики, ругань, а возле Александра слышался будто звон колокольчиков — это смеялась девчонка. Она так смеялась, что ее черноволосая головка запрокидывалась от смеха и опять подпрыгивали раздвоенные косички.
Александр вскочил на ноги, задыхаясь от обиды и унижения, вырвал кнут у Максима. Он уже занес руку, чтобы отомстить пятнистой козе, оказавшейся таким подлым существом.
Но в эту минуту рядом появился тот самый громадный дядька в расстегнутой рубахе. Он молча выхватил у Александра кнут, ударом о колено переломил толстую рукоятку. Намотал на кулаки витой ременный жгут — а тот был невероятной крепости — и порвал его на части.
Толпа разом стихла.
Дядька зашвырнул обрывки кнута на березу и сказал, глядя в упор на Александра своими прозрачными, немигающими, звериными глазами:
— И больше не подходи. Понял?
Рядом зазвенели колокольчики — это девчонка опять засмеялась, увидев, какое лицо стало у Александра.
Раскулаченным отвели место в семи километрах от деревни, на берегу речки Расъю. По первому году они строили себе жилье, расчищали поля под пахоту. А деревенские мужики волей-неволей должны были помогать — высланные-то прибыли из степных краев, где уклад жизни иной.
Отец Александра, воротясь из поселка, иногда посмеивался:
— Поют песни про храбрых донских казаков. А поглубже в лес зайти — боятся. Только по опушке и ходят.
— Жалко их все-таки, — вздыхала мать.
— Жалеешь, что мало они поездили на чужом горбу?
— Ну, а бабы? А ребятишки?
— Бывает, что баба пострашней мужика, — хмуро сказал отец. — А ребятишки… Пускай ребятишки на другую дорогу сворачивают. С малолетства.
Александру вспомнилась худенькая смуглая девчонка, похожая на цыганочку; он представил себе, что девчонка может заблудиться в лесу, и вдруг сделалось ее жалко.
А года через три в поселке организовался колхоз и даже началось соревнование между местными и приезжими. Единственный человек остался в поселке единоличником — Степан Гнеушев, тот самый дядька, что поломал у Александра кнут.
— Всех от избы гонит, — рассказывал отец, — кричит: «Я, дескать, не кулак, я за Советскую власть воевал, я орден от нее имею!»
— Дак чего ж он против колхоза-то? — изумлялась мать.
— Кричит: «Сам себе хозяином буду!» Здоровый он, как бык, за пятерых может ворочать. Видать, и боится, что обделят его в колхозе. А может — норов показывает, обиделся на всех. Вдруг он действительно никакой не кулак? Жадный просто да темный?
Ребятишки из поселка ходили с деревенскими в одну школу. Ни вражды, ни отчуждения не было. Мальчишки и дружили меж собой, и дрались как положено в этом возрасте, а девчонки вообще держались одной стайкой. И лишь Марина не появлялась в школе — отец запретил. Все равно, дескать, кулацкую дочку в институты не примут, так незачем и время убивать.
Слышал Александр, что Марина потихоньку от отца бегает к подружкам и просит, чтобы с ней позанимались, дали почитать учебник. И опять ему становилось жаль эту девчонку, а ее страшного отца он просто ненавидел. И далеко стороной обходил он крайний дом в поселке, если доводилось бывать в тех местах.
Закончив семилетку и еще год проработав в колхозе. Александр решил поступать на лесрабфак. Уже и документы в город отправил. Но когда приехал держать экзамены и провел неделю в городском общежитии — одолела тоска. Почувствовал себя щенком, проданным в чужие руки. Не помогали ни уговоры товарищей, ни мудрые советы преподавателей, даже впервые увиденное кино не развеселило. Ночами не спал. И тесной, душной, нежилой казалась ему общежитская комната. Забрал документы и уехал обратно в деревню.
— Если в твоей руке карандаш не удержался, хватайся за топорище! — рассерженно сказал отец. — Пойдешь лес налить.
Он полагал, что запугает Александра. А тому смеяться хотелось от радости: опять он дома, вон знакомый косогор за окном, река, березы, синяя гребенка леса… Это же счастье.
Однажды Александр и Кишит-Максим возили сено с лугов; в полдень собрались искупаться, свернули к речке Расъю. Вдруг что-то красное мелькнуло в кустах за излучиной. Александр пригляделся, и у него сердце заколотилось: он увидел Марину.
За эти годы она очень изменилась, это была уже не девчонка, а взрослая девушка. Но Александр тотчас ее узнал. И побежал к ней, сам не понимая, отчего так взволновала его эта встреча.
Марина стирала белье. Оно было свалено кучкой в воду, на песчаной отмели, и Марина, подоткнув юбку повыше, топтала его босыми ступнями. Странный был способ стирки.
— Давай я потопчусь! — с улыбкой проговорил Александр. Он почти не сознавал, что говорит, и боялся, что не услышит Марину — кровь стучала в висках, уши закладывало, будто он в глубокий омут нырнул.
Марина оглянулась, торопливо одернула юбку. А он тупо смотрел на ее неожиданно белые, прямые и стройные ноги, видел зябкие пупырышки на коже и прилипшие темные волосики.
— Чего тебе надо? Уходи!..
— Почему сразу — «уходи»?
— Потому!..
— Нельзя и поговорить с тобой?
— Да уходи же, уходи! — умоляюще вскрикнула она, глядя куда-то в сторону.
Лишь теперь он заметил, что невдалеке, под обрывчиком, сидят трое парней. Пересмеиваются, бросают камешки в воду. И наблюдают за Мариной и Александром.
— Уходи, я прошу!
— А мне совсем не хочется.
Парни лениво поднялись и пошли к нему. Галька скрипела под их подошвами — хр-рум, хр-рум…
— Эй, к чужим девкам не лезь. Слышь ты?
Парни были из поселка. Он их помнил. Вместе в школе учились. Но сейчас они будто не желали его узнавать, и он понял, отчего это. Мальчишеские взаимоотношения уже кончились, теперь другие неписаные законы вступают в силу. Эти парни должны прогонять чужака, если тот вяжется к поселковой девушке. Так заведено. Александр сам дрался на деревенских гулянках, изгоняя пришлых соперников.
И сейчас у него впервые скользнула мысль, что это несправедливо. Зачем его прогоняют? Разве он в чем-либо виноват?
— Слышишь аль нет?
Камешек, пущенный одним из парней, ударил его в висок, Александр озирался, ища своего дружка Кишит-Максима. Вдвоем еще можно отбиться. Вдвоем они устоят. Но Кишит-Максим исчез, будто его ветром сдуло.
И тогда Александр один кинулся навстречу парням. Он молотил кулаками налево и направо, не ощущая ответных ударов; его еще раз саданули камнем, он от этого сильней разозлился и тоже схватил камень. Парни бросились прочь.
Вытирая кровь с лица, он вернулся на отмель.
— Больно тебе? — У Марины задрожали ресницы.
— Ничего.
— Говорила тебе — уходи…
— А я же говорил, что мне не хочется.
— Мало ли что. Вдруг они вернутся сейчас? Позовут еще кого-нибудь и вернутся?
— Давай я тебе валек сделаю, — улыбаясь, предложил Александр.
— Какой валек? Зачем?
— Белье стирать. У нас белье не так стирают. Вальком удобней. Это палка такая, могу тебе вырезать.
— Не надо мне никакой палки.
— Ты меня не помнишь? — спросил Александр — А я тебя помню. Коза пестрая еще жива?
— Это ты не меня, это ты козу запомнил, — сказала Марина и рассмеялась. Опять будто зазвенели колокольчики.
— У вас танцы бывают в поселке? — спросил Александр.
— А что?
— Я приду.
— И не выдумывай! Ты с ума сошел?
— Я приду.
Он понимал, что парни обязательно ему отомстят. Что нельзя появляться не только на гулянке, но даже поблизости от поселка. И все же надел вечером выходной костюм и отправился в поселок. Опять заварилась драка, но совершенно напрасная, потому что среди девчат Марины не было.
Потом, спустя несколько лет, Марина призналась, что нарочно тогда не пришла. Хотела спасти его от лишних синяков. «Ведь одни неприятности от меня были. То коза боднет, то поколотят тебя»… А он испытывал боль не от синяков, — от того, что она не пришла.
Несправедливые законы кому-то надо ломать. Александр придумал простой выход — подговорил деревенских парней гуртом явиться в поселок. Всем молодежным коллективом. На танцах установилось равновесие противоборствующих сил, а затевать всеобщую драку никому, естественно, не хотелось.
Затем и поселковые ребята начали ходить на гулянье в деревню. Танцевали кому с кем нравилось, провожали до крылечек своих избранниц. Но все-таки неписаные законы еще действовали. Шел год за годом, а свадьбы игрались по заведенному обычаю. Поселковый парень выбирал невесту в поселке, деревенский — в деревне. Русский женился непременно на русской девушке, парень коми брал в жены только девушку коми.
Уже ясно было, что и этот обычай несправедлив, уже чьи-то судьбы из-за него ломались, чье-то счастье рушилось, — но трудно было перешагнуть рубеж.
Первым сделал это Александр.
Осенью его должны были призвать в армию. Все чаще раздумывая о разлуке с Мариной, представляя себе, как это будет невыносимо, он стремился теперь ежедневно видеться с девушкой, — словно надеялся впрок насмотреться и наслушаться, словно побольше воздуху в грудь набирал… А Марина опять стала избегать его.
— Отец не пускает из дому.
— Но раньше-то убегала же?
— То раньше, а то теперь.
Получилось однажды так, что Александр целую неделю нигде не мог встретить Марину. Сидит и сидит дома, будто ее под замком держат. А постучаться в избу к Степану Гнеушеву Александр не решался. Это был не страх перед силой Степана и не опаска перед вспыльчивым и диким его характером. Это было отчетливое сознание грозящей беды. Александр не сумел бы ответить, откуда взялось это предчувствие, но ощущал, что не надо разговаривать со Степаном. Будет хуже.
Иногда в грозу вот так безотчетно бежишь из-под дерева, ожидая, что в него ударит молния. И она ударяет.
Отчаявшись увидеть Марину, Александр взял ружье, свистнул собаке и закатился на несколько дней в лес. Не охотничал — просто скрывался от людских глаз. Коротал ночи у костра, проклиная бессонницу, почти не ел ничего, оброс щетиной. И в этаком разбойничьем виде вышел однажды на лесную полянку, откуда доносился злобный лай его собаки. Вероятно, собака осадила какого-то крупного зверя — взахлеб гавкала на одном месте. Александр загнал в ружье патрон с пулей; любая опасность теперь его только радовала. Он бы врукопашную схватился сейчас с медведем.
А на полянке, возле разворошенного стожка с сеном, стояла Марина.
Она держала перед собой санки, защищаясь ими от собаки, рукав ее полушубка был разодран в клочья.
— Отойди в сторону! — крикнул Александр.
— Ой, Саша… это ты?!
— Отойди!
— Она кусается!
— Потому и кусается!.. — нескладно объяснил Александр, оттаскивая ее от стожка. — Смотри!
По тонкому снегу вилась цепочка мелких следов, исчезающих под накренившимся стожком.
— Горностай спрятался! Собака хочет схватить, а ты не пускаешь! Конечно, она укусит!
Собака яростно зарывалась в сено, стожок трясся и качался.
Марина вытерла слезы.
— Я же не знала… Бросается на меня, как бешеная…
— Что ты, — сказал Александр, — она еще подружится с тобой. Защищать станет.
— Второй рукав оторвет.
— Нет, она умная. Кого хозяин любит, того и собака полюбит.
Вот таким глупейшим манером Александр объяснился в любви. Опять едва понимал, что говорит ей, стучало в висках, лицо горело, как ошпаренное.
Собака запрыгала перед ними с горностаем в зубах, Александр машинально взял зверька, сунул в карман лаза — кожаной охотничьей безрукавки.
И вдруг проговорил:
— Меня же ненадолго возьмут. На два года всего.
— Зачем мне про это думать, Саша?
— Разве непонятно?
— Вообще-то зачем я тебе нужна? — сказала Марина с неожиданной горечью. — Зачем? Зачем?
— Давай поженимся.
— Ты сумасшедший. Кто нам позволит?
Она наклонилась и стала укладывать на санки слежавшиеся пласты сена. Александр сгреб в охапку весь оставшийся стожок, поднял.
— Подвинь санки. Вот так. Увезем сразу.
— Не надо. Я сама.
— Жена должна слушаться мужа, — сказал он.
— Я еще не жена.
— Давай поженимся. Я тебя очень прошу.
— А как же ваша поговорка? — спросила она. — «Роч — ступай прочь»?
Действительно, слышал он такую поговорку. «Роч» — это значит «русская». Обнимайся, парень, даже целуйся, а дойдет дело до свадьбы, так «роч — ступай прочь!».
— Наплевать на поговорку, — сказал он. — Давай поженимся.
— Лучше я подожду, пока из армии вернешься.
— Нет.
— Я подожду. Не веришь, что я буду ждать?
— Давай завтра пойдем в сельсовет. Я очень прошу.
Он твердил эти слова, как заклинание. Не мог он сейчас приводить разумные доводы, не мог растолковывать, что не доверяет ее отцу, что спешит подать пример другим парням и девушкам, что, наконец, мечта у него есть: вернувшись из армии, увидеть собственного сына или дочку… Он лишь твердил, как заклинание: «Давай поженимся!»
Степан Гнеушев долго смотрел на него в упор, будто просвечивая насквозь янтарными своими глазами.
— Ты зачем пришел?
— Мы решили с Мариной пожениться, — сказал Александр.
— Во-он что… — изумленно проговорил Степан и спиной отворил дверь. — Ну, милости просим. Садись за стол. Вопрос сурьезный…
— Если вы не согласны, мы все равно поженимся.
— Даже так? Ну, молодец. Значит, считаешь — я поперек встану? А почему бы это?
— Ну… я — коми, она русская…
— Только и всего? — Степан беззвучно посмеялся. — Ну, был бы я тогда дураком круглым… Женитесь. Чего лучше — парень ты справный, здоровый, да еще и не меченый.
— Как — не меченый?
— Да не из поселка, не из кулацкой семьи. Чистый. Разве худо, что на Маринке двойного пятна не будет?
— А-а, вон что… — сказал Александр.
Степан усмехнулся, показывая великолепные крупные зубы:
— Али странно, что я об этом думаю? Дак ведь ожегся. Теперь поневоле станешь думать. По какой речке плывешь, оттуда и воду пьешь. Ты и сам небось раздумывал да взвешивал.
— Я не раздумывал, — сказал Александр.
— Ой ли? Неужто так любишь, что голову потерял? Бывает, бывает… Потом только не раскаивайся. Родителям говорил?
— Нет еще.
— Скажи, скажи. Пусть знают. И еще скажи, что свадьбу играть у меня будем. И жить перейдешь ко мне.
— Это почему?
— А я лучше живу, — сказал Степан. — Лучше любого твоего колхозника. И всегда буду лучше жить. Поставил я себе такую задачу и до конца дней буду ее исполнять.
Александр вспомнил все, что рассказывали о Гнеушеве.
— Я не знаю, — медленно проговорил он, — правильно там или неправильно вас раскулачивали…
— Не знаешь, — кивнул Степан.
— Я только знаю, что такая задача мне не нравится.
— Это поначалу, — успокоительно произнес Степан. — После разберешь, где слаще. Ты не боись, второй раз меня не раскулачат. Хожу с оглядкой, все законы соблюдаю до точечки. Но внутри этих-то законов я уж ничего не упущу. И внутри законов есть простор.
— Говорят, вы корову не заводите оттого, что налог не хотите платить?
— Верно, — сказал Степан. — У меня коз десяток. Молока имею вдоволь, а поставки не плачу. Законно.
— Назло делаете?
— Я за что на гражданской-то воевал? — сказал Степан. — Я за справедливость воевал. Пускай в чем хошь меня после обманули бы, руками бы развели: «извиняемся, мол, просчетец вышел, нету тебе обещанного!» — я бы не пикнул. Но справедливость мне все-таки подавай. Ее за морем покупать не надо, долго строить не надо. Ее на всех должно хватить…
— А вы сами-то… всегда по справедливости делаете?
— Когда? — спросил Степан. — Раньше али теперь? На фронте я жизнь свою в грош не ставил. Была мне в этом корысть? Стреляный, саблями рубанный. Оттого только и выжил, что здоровья через край. Но ежели теперь мне по левой щеке ударили, я правую подставлять не согласен. Не за это я кровушку проливал… В общем, спорить с тобой мне излишне, объясняться тоже. Постановляем так: беру я тебя в хозяйство, а Маринка из дому не уйдет.
— А если уйдет все-таки? — спросил Александр.
— Не, — сказал Степан. — Попробует, дак я в дверях ее прищемлю, как кошку.
Этим же вечером Александр поговорил и со своими родителями.
— Я женюсь.
— Чего-о?! — Отец подшивал валенок и чуть палец шилом не проткнул.
— Женюсь.
— На ком это?! — подбежала мать.
— Есть одна девушка. Из поселка.
— Русская? — ахнула мать, всплескивая руками. — Из раскулаченных? На порог не пущу!..
— Чья она? — спросил отец.
— Степана Гнеушева дочка.
— Ну, вот это нашел, так нашел… Из всех грибов — самый червивый.
— Она что — выбирала себе отца?! — вскипел Александр. — Ее сюда маленькой девчонкой привезли! В чем она виновата?!
— Не виновата, правильно. Но только подумай, в какой обстановке она росла. Какие речи за семейным столом слышала. Ее кто воспитывал, кто учил?
— Ты же сам говорил когда-то: пусть их ребятишки на другую дорогу сворачивают! Но теперь хочешь эту дорогу закрыть?
— А я ничего и слышать не желаю! — закричала мать. — Ты сначала в армии отслужи! Эка, надумал: перед самым отъездом жениться! Вернешься, тогда видно будет!
Отец поспешно согласился:
— Это самое верное. Может, еще десять раз передумаешь и скажешь спасибо, что тебя отговорили.
Александр понимал, что рушатся последние надежды. Нет выхода. Впереди — беспросветность, и помощи ждать неоткуда. Он один против Степана Гнеушева, против родителей и, может быть, против самой Марины. Еще неизвестно, захочет ли она уйти из родного дома. Александр не успел ее спросить об этом. Вполне возможно, что Степан Гнеушев воспитал дочку на свой образец.
И главного, основного не знает Александр — любит ли его Марина? Может, он просто ей нравится и не больше того. А уйдет Александр в армию, и непрочное чувство у Марины угаснет, исчезнет.
Имеет ли он право настаивать на своем решении? За ошибку будет расплачиваться не он один…
Но если разговор начат, надо выкладывать всю правду, Александр сказал:
— Это еще не все. Степан Гнеушев требует, чтоб я перешел жить к нему.
— Как это?!
— Он Марину не отпустит. Лучше, говорит, придавлю ее.
— Гос-споди… — охнула мать. — Да он что же — зверь? И звери-то детеныша собой заслоняют…
— Не знаю, зачем ему это, — сказал Александр. — Или страшно, что один останется. Или хочет, чтоб дети и внуки были такими же. Не знаю. Но могу поверить, что Маринку он не пожалеет.
Отец распрямился на лавке, заморгал:
— Значит… ты к нему пойдешь?
— Я не знаю, как поступить, — сказал Александр. — Надо решать, и сейчас же решать, а я не вижу выхода.
В сенях стукнула дверь, чьи-то шаги послышались. Было уже поздно, и тьма на дворе непроглядная, и непогода. Все они обернулись к дверям, удивляясь нежданному гостю.
Марина — в красном стареньком платье, в полушубке с драным рукавом — стояла на пороге, вытирая тающий снег на лице.
— Я пришла потому… — сказала она, — потому… что завтра уже не смогла бы прийти…
Светлеет на востоке небо. Вот и утренний ветерок потянул от леса, дохнуло свежестью, запахом смолы и хвои. Живой шепот родился в кронах деревьев. Лес будто вздыхал, пробуждаясь от ночной дремы.
На пригорке, где разбросана требуха, возникло какое-то движение. Волк? Александр осторожно выдвинул ружье, пригляделся… Нет, это не волк. Сойка с хохолком на голове, с пестрыми крыльями, проснувшись спозаранку, явилась на даровое угощение. Клюнет — и оглядывается кругом. Эх, если заметит на сосне человека, поднимет трескотню на всю округу.
Теперь и шевельнуться нельзя. А в левом боку — ноющая боль, вот-вот она полоснет нестерпимо, как тогда на дороге… Не кувырнуться бы с насеста.
Медленно-медленно Александр отклонился назад, медленно-медленно подтянул ружье. И вдруг вспомнил, что это уже было однажды — вот такое же мучительное движение по волоску, по миллиметру, и надо пересиливать боль, и терпеть, и не качнуть перед собой даже веточку, даже хвоинку… Да, это уже было. Волховский фронт, снайперская дуэль и двадцать второй немец. Нет, уже двадцать третий.
Вспоминать прошлое — это как ягоды собирать. Нагнулся за одной ягодкой, а в глаза бросились и вторая, и пятая, и десятая, и уже не остановиться, все берешь и берешь.
Он тогда не подозревал, что уходит в армию не на два года, а на целых шесть лет.
Отгуляли небогатую свадьбу, ежечасно боясь, что нагрянет Степан Гнеушев и силком уведет Марину. Ждали этого и всю следующую неделю, пока Александр еще был дома. А затем — пристань на реке, пароходный гудок, отдаляющиеся люди на берегу и заплаканная Марина в сползшем на плечи платке, снег блестит на черных ее волосах, рука поднята, машет, машет, прощается…
С тяжелым сердцем уезжал Александр. Что теперь будет? Вдруг Степан Гнеушев только оттого и не нагрянул, что выгодней было повременить до отъезда зятя? А теперь появится и уведет дочку. Но если даже и не появится, оставит ее в покое, то все равно неизвестно, уживется ли Марина в новой семье. Мать Александра не говорит по-русски, Марина не знает языка коми. Надо вместе хозяйничать, а все у них разное — и привычки, и взгляды, и вкусы.
Тревога одолевала Александра. Ждал писем. Первой пришла весточка от отца — сдержанная, немногословная: живем хорошо, Степан Гнеушев не объявлялся, все здоровы и тебе кланяются. Потом, наконец, пришло письмо и от Марины. Странно было держать в руках листочек, исписанный незнакомым почерком, и представлять, что это рука Марины… «Не волнуйся, Сашенька, мы живем очень дружно»… Правда ли? Перечитывал и не знал, можно ли верить.
Затем из отцовских писем выяснилось, куда запропал Степан Гнеушев. Оказывается, валил дерево в лесу, не сумел увернуться, придавило ноги. Случилось это как раз накануне свадьбы Александра с Мариной — будто нарочно судьба вмешалась. В больницу Степан не поехал, лечится домашними средствами; Марина хотела его навестить, так он не позволил, выгнал.
К новогоднему празднику пришло известие, которое было самым дорогим подарком Александру: «…а еще боюсь сглазить, только у Марины будет ребеночек»… Материнские каракули. Пишет по секрету от всех и даже Марину опередила.
Вопреки тревогам и опасениям, жизнь выравнивалась. Родителям Марина пришлась по нраву, никаких ссор в семье. Степан Гнеушев, ко всеобщему удивлению, заколотил избу и уехал из поселка. Нанялся сторожем в какой-то отдаленный лесопункт.
В августе Марина родила мальчика. «Он очень похож на тебя, Сашенька. Я тоже боялась, что он будет похож на цыганенка. А он беленький, и глаза синие»… Теперь Александр нетерпеливо считал месяцы и дни, оставшиеся до возвращения домой.
Но демобилизация отчего-то задержалась. Минули еще одна зима, еще одна весна. И грянула июньским утром война.
Двадцать три фашиста на боевом счету Александра. И один соотечественник.
Первым случилось убить не врага, а своего же однополчанина. Под Старой Руссой выходили из окружения, тащились на пределе сил и возле какого-то проселка наткнулись на немецких мотоциклистов. Залегли, пережидая. Боеприпасов не было, чтоб ввязываться в схватку. Да и не знали, велика ли немецкая колонна. А мотоциклисты все тарахтели, мелькая за деревьями, колонна тянулась, тянулась, показались фургоны под маскировочной сеткой, полевые кухни.
И тут сосед Александра, пожилой и всегда спокойный мужик, внезапно вскочил с земли. И двинулся к проселку, размахивая задранными вверх руками.
Александр догнал его в два прыжка, рванул за плечо:
— Свихнулся?..
— А-а, катись оно все! Хватит! Надоело! — И заорал во всю глотку, чтоб немцы его услышали.
Кто знает, на что он рассчитывал. Торопил ли собственную смерть — и такое бывает на фронте, — или, наоборот, спасал свою шкуру, надеясь уцелеть в плену? Спрашивать было некогда, сотня человеческих жизней зависела от этого полоумного крика. Поняв, что мужика не остановить, Александр ударил его прикладом в затылок. Но немцы услышали крик, часть колонны остановилась, и вскоре по жиденькой рощице, где укрывался Александр и его товарищи, был открыт минометный огонь.
Половина батальона так и осталась навсегда в этой дымящейся березовой рощице. Александр был ранен в голову, но все-таки выбрался оттуда живым.
А второй раз его ранило на Волховском фронте, когда шла эта снайперская дуэль, и он почти не надеялся, что останется в живых.
Двадцать один фашист был на счету Александра, и друзья еще посмеивались, что не сядут с ним в карты играть — всегда, мол, у него будет «очко». Шутки шутками, но Александр застрял на этой окаянной цифре. Не везло больше.
Ржавый гнилой ручей разделял наши и немецкие позиции; оба берега — болотистые, открытые; за болотом — лес. Немцы сидят под елками, наши сидят под елками. Изредка — артиллерийские перестрелки, ночные вылазки разведчиков. В общем, обыкновенное затишье между боями.
И когда все уже привыкли к этому затишью, когда пролегли от землянки к землянке глубокие натоптанные тропы, когда каждый окопчик был обустроен и обжит, — на немецкой стороне появился снайпер. Отличный снайпер, мастер своего дела.
Он взял под обстрел все мало-мальски открытые места наших позиций и сразу заставил почувствовать, что передышка на войне — понятие условное. Там, где бойцы еще недавно ходили в полный рост, теперь пришлось ползать по-пластунски. А фашист иногда доставал и ползающих. Зорок был, дьявольски приметлив, чуток. Никак не удавалось засечь его и утихомирить.
Почти неделю Александр сидел в засадах, всматривался до рези в глазах в заросли на немецкой стороне. Определил, что после каждого выстрела — удачного или неудачного — фашист обязательно меняет укрытие. Мотается по всей опушке, как маятник. Никогда не стрелял в сумерках, — чтоб не обнаружили по вспышке пламени. Но и днем, при полном свете, непременно бьет откуда-нибудь из густого кустарника, из сплетения веток, и моментально отползает подальше.
Пристукнуть такого увертливого гада можно было лишь при великом терпении. Александр коченел в снегу, промерзал до костей, множество раз испытывал желание выстрелить наугад, но все-таки удерживался. Надо ударить наверняка.
На исходе недели он заметил какое-то движение в глубине немецких позиций. К опушке двигалось несколько человек, самый низенький из них был в шинели с меховым воротником. Наверное, офицер. И не мелкого масштаба офицер, если судить по тому, как угодливо суетились его провожатые, как отводили веточки с его дороги.
Далековато был офицер, на пределе досягаемости. Однако Александр не мог упустить такую возможность и выстрелил. И не отполз, а остался на месте, глядя в оптический прицел, — уж очень хотелось проверить, сковырнул он офицера или нет.
Офицер повалился навзничь, это Александр увидел. Но в ту же секунду пуля немецкого снайпера с чмоканьем хлестнула по болотной кочке — совсем близко от головы Александра. Фашист засек его.
Александр скользнул на дно снежной траншейки. Была она мелковата, и отползать по ней было сейчас рискованно. С немецкой стороны заполошно залаяли пулеметы, мины заухали — внезапная гибель офицера вывела немцев из себя. Александр лежал ничком, пережидая обстрел. Вот, подумалось ему, окаянное число позади, теперь уже двадцать два на счету. Авось повезет и дальше.
Но едва он шевельнулся в своей траншейке, собираясь ползти назад, как еще одна пуля щелкнула рядом. Фашистский снайпер, вероятно тоже обозленный и раздосадованный, продолжал следить за Александром.
Роли поменялись. Теперь уже немец охотился за Александром. И, пожалуй, шансов у немца было сейчас побольше.
В человеческой жизни многое зависит от случая. Совершенно случайно Александр выбрал сегодня эту траншейку для своей засады и так же случайно подвернулся под выстрел немецкий офицер. И теперь эти две случайности могли стать роковыми.
Александр лежал, вжавшись в дно траншейки, а пули фашистского снайпера время от времени щелкали то справа, то слева, и порой даже было слышно, как они шипят в снегу.
Куцый зимний денек уже кончался, близились сумерки. Если бы выпала сегодня «третья случайность» — глухая темная ночка, то Александр сумел бы незаметно уползти. Да только не выпадет этот случай. На бледно-фиолетовом небе первые звезды прорезались, и над кромкою леса всплывает белый, в ледяном блеске, шар луны. Ясная будет ночка, стеклянная.
А фашист прямо-таки остервенел. Будто поклялся, что не выпустит Александра живым. Стреляет и стреляет, и не спешит убраться в свой теплый блиндаж. И про осторожность свою забыл. И сумерки ему не помеха.
Погоди-ка, подумал Александр, а ведь тут появляется надежда переиграть фашиста. Ведь совсем неплохо, что он так рассвирепел. Это прекрасно, что он так рассвирепел. Попробуем его успокоить.
Отправляясь в засады, Александр брал с собой небольшой сосновый чурбачок. Он годился для разных случаев — в окопе можно присесть на него, можно использовать вместо бруствера, можно превратить в нехитрое «чучело», в отвлекающую мишень.
И сейчас Александр стал нащупывать ногой этот чурбачок, затем ухитрился поставить его торчком. Оставалось высунуть приманку над краем траншеи.
Все было правильно рассчитано. Едва Александр подтолкнул чурбачок и тот выкатился наверх, вздымая над собой снеговую шапку, раздался винтовочный выстрел. И на немецкой стороне, в кустах можжевельника, Александр различил бледную вспышку огня, похожую на розовую сосульку.
И Александр успел бы послать ответную пулю. Успел бы. Но по левому боку, под ребрами, полоснула рвущая боль, от нее перехватило дыхание. Отскочив рикошетом от чурбака, пуля немецкого снайпера все-таки задела Александра…
Теперь это был конец. Александр чувствовал, как от крови намокает нижняя рубаха и гимнастерка. Кружилась голова. Тошнотная слабость разливалась по телу. Боковым зрением Александр еще видел чурбачок, медленно катившийся по снегу. Подстегнутый пулей, он поворачивался, мелькали пятна сучков…
Теперь конец. Долго в этой траншейке не пролежишь, потеряешь сознание и замерзнешь. А уползти немец не даст. Он еще следит. Он ведь понял, что его обманули.
Оставалось единственное — выстрелить наугад по кусту можжевельника. Это последняя возможность, почти безнадежная попытка, но Александр обязан ее использовать. Медленно — по волоску, по миллиметру, — превозмогая чудовищную боль, стал он приподниматься, приник к оптическому прицелу… И в это время фашист еще раз послал пулю в чурбачок. Очевидно, для проверки. Для пущей надежности. Снова вспыхнула в кустах розовая сосулька пламени, и Александр поймал ее в перекрестье прицела, нажал крючок. Вскинулась на колени белая фигура в маскхалате, упала, придавив ветки.
Чурбачок еще катился, как заводная игрушка. И тихо было на обоих берегах ручья. Александр полз по траншейке, локтем прижимая пульсирующую рану; он терял сознание, и опять полз, и опять падал лицом в снег.
Он не удивился, когда увидел Марину. Поверх искрящегося снега вдруг возникло зеленое поле, оно просвечивало, как нарисованное на стекле, оно было призрачным и все же ясным, отчетливым вплоть до каждой травинки. Плыли по нему тени облаков, ветер гнал золотую пыльцу. И шла навстречу Марина в красном полотняном платье. Александр хотел спросить, почему Марина одна, где она оставила сына, — и не спросил, потому что все померкло.
Очнулся он только в госпитале.
Все эти годы, тоскуя по родному дому, Александр прежде всего беспокоился о Марине, о сынке Мише, которого он не видел, а только воображал себе; значительно реже он беспокоился о матери. И совсем редко вспоминал отца. Это казалось естественным: отцу все-таки легче, он мужчина, он сильнее.
А отец, уже не очень здоровый человек, не подлежащий мобилизации по возрасту, добился отправки на фронт. И в сорок четвертом сложил голову на чужой земле, в Польше.
Александр узнал об этом, лишь когда вернулся домой.
Сынок Миша, которому было пять лет, долго не мог привыкнуть к Александру. Главным человеком, хозяином в доме он продолжал считать дедушку. «Не бери ножик, это дедушкин ножик!», «На дедушкино место не садись!», «Меня дедушка всегда Михаилом называл, а никаким не Мишенькой!»
Степан Гнеушев вдруг объявился — приехал отпраздновать возвращение зятя. Привез лосиного мяса, привез самогонки. Увидел Мишу, подхватил на руки:
— Это, стало быть, мой внук? А чего же белесый?
— В батьку пошел, — сказала Марина.
— Ну, тогда еще почернеет. Наша порода свое возьмет… У-у, сердитый какой! Здоровайся с дедом!
Миша вырывался из громадных его рук, отворачивался. На глазах появились слезы.
— Говори: «Здравствуй, дед!»
— Моего дедушку на войне убило…
— Это как же? Верно? — Степан обернулся. — Ах ты, я ведь не знал… Помянем тогда покойника. Разные мы с ним были, я его тихим да робким считал. Видать — ошибся… Н-да, покосила война народишку. Всю землю перетряхнула.
Постарел Степан за эти годы. Ссутулился, заметно прихрамывал. Шапку смоляных волос, будто инеем, обметало щедрой сединой.
— Как живете-то? — спросил его Александр, когда после застолья вышли они на двор покурить.
Степан дунул на огонек самокрутки, помолчал.
— Живем… Можно б и лучше жить, да я сам себя раскулачил.
— Как это?
— А так. Под корень… — Степан блеснул яркими хмельными зрачками. — Я ведь все, что накоплено было, взял да в фонд обороны ухнул. Квитанцию показать? Все до копеечки!.. Ну, а в третий раз тяжеловато хозяйство подымать. Силы не те. Раньше ворочал за пятерых, а теперь едва-едва за троих…
— Может, лучше вам в деревню перебраться?
— Сюда, что ли? В колхоз?
— Конечно. Или все боитесь, как черт ладана?
— Эх, Сашка, — с улыбкой проговорил Степан, — кабы не эта война… всего б я добился, чего хотел. И тебя захомутал бы, и Маринку, и внуков. Уж поверь, сумел бы справиться! А нынче — поздно. Да и знаешь, интерес уже не тот…
— Вот и кончайте характер показывать. Ставьте крест.
— Меня, Сашка, никто еще на лопатки не клал. Веришь?
— Ну и что?
— А если положат, я помру тут же. Не перенесу. Плох ли, хорош ли, а вот такой я на свет уродился. И теперь так думаю: никого за собой не потяну, как хотите живите, но и я со своей дорожки не сворочу. Пускай один, но прошагаю ее до конца.
— Странный вы человек все-таки.
— Дак все люди странные. Оттого они и люди. Вот копается в земле самый смирный, самый покладистый, да вдруг бац! — двор продаст, балалайку купит…
Затоптал окурок, стукнул ладонями об колени. Сбоку глянул на Александра:
— А внучонок, Мишка-то, в меня пойдет.
— Почему так решили?
— Вижу. Бей его, ремнем лупцуй, а не захочет — дак не поклонится. Хор-рош мужик!
В первую послевоенную зиму Александр закончил курсы трактористов. В апреле получил старенький трактор «Нати», и началось это круговращение неотложных работ — посевная, сенокос, уборка, вывозка… Дни сливаются в месяцы, месяцы — в годы. Бежит время, и его стремительность ты замечаешь изредка, по каким-то отдельным приметам: вот сын уже пошел в школу, вот на вырубке, где ты деревья валил, уже новый лесок поднялся.
Несколько раз случалось Александру бывать в поселке на речке Расъю. Угасал знакомый поселок, хирел. Подросшая молодежь уходила работать на лесопункты, в сплавные конторы — «шла в кадры», как тогда выражались. А старики, получив разрешение, начали возвращаться на родину, в донские края.
Собрался ехать в свою станицу и Степан Гнеушев.
— Сашка, отпустишь Марину? Сперва только наведаться, место вспомнить, где родилась!
— А потом?
— Ей понравится, ты приедешь! После решите, где лучше!
— Я не поеду, папа, — сказала Марина.
— Не дури!..
— Не поеду. Не хочу я свою работу бросать. Не хочу расставаться с Сашиными родителями. И потом, если честно, меня и не тянет туда. Все я забыла, и все будет чужое.
— Ну, — сказал Степан, — как знаешь. Неволить не собираюсь. Прощайте тогда.
Обнял дочь, обнял внука, крепко стиснул за плечи Александра. Впервые его видели таким разволнованным.
— Не поминай лихом, Сашка. Вряд ли еще свидимся. Верь не верь, а мне жалко с тобой прощаться.
Ушел, прихрамывая сильнее обычного. На белой песчаной дороге, петлявшей по косогору, еще долго темнела одинокая его фигура.
Всего можно было ждать от Степана Гнеушева, но только не возвращения обратно. А он приехал через месяц — со всем барахлишком, с узлами и корзинами. Его жена молча плакала, а сам Степан не был ни раздосадован, ни сконфужен. Какая-то даже умиротворенность читалась на его лице.
— Не жалею, что съездил. Могилам родительским поклонился. Донской водицы хлебнул.
— А почему же не остались?
— Не вышло. Да и не могло выйти. Зря понадеялся.
— Какая все-таки причина-то?
— Эх, Сашка, всю жизнь я зарок соблюдал: о сделанном не жалей, назад не поворачивай. А тут первый раз нарушил, попробовал вспять шагнуть. Дурак.
— Что, плохо вас встретили?
— Само собой, что не хлебом-солью. Кому я там нужен? Только дело-то не в этом, мне плевать, как на меня смотрят… Дело в том, что жизнь-то совсем другая там укоренилась. Смешно думать, будто я к ней привыкну. Не бывает, чтоб все в ногу шли, а один — не в ногу, и его бы не поправляли…
В разговор вмешалась мать Александра:
— Ну, сват, делать нечего, оставайтесь у нас. Александр как раз новый дом ставит. Места всем хватит.
— Да у меня небось свой дом уцелел, — сказал Степан.
— Опять хочешь на Расъю? Опять в лесу темном сидеть?
— Там зато мне указчиков нету.
— И охота тебе, сват, куражиться! — не вытерпела мать. — Ты как полоумный дед на гулянке, ей-богу!
Спокойно, устало, почти равнодушно взглянул на нее Степан.
— Кому я в темном-то лесу помешаю? — сказал он.
— Да ведь старый уже! И старуху свою пожалел бы, каково ей без подмоги?
— Ничего, — сказал Степан. — С протянутой рукой к вам не придем.
Снова потекли годы; мелькая, побежали месяцы — как спицы в тележном колесе. Колхоз, где работал Александр, был преобразован в совхоз; мать Александра вышла на пенсию, Марину выбрали депутатом сельсовета.
А Степан Гнеушев по-прежнему жил отдельно от всех. Давно закрылся тот лесопункт, где числился Степан сторожем, и нечего теперь было сторожить — технику перебросили в другое место, опустели пристань и лесосклады. Одни жилые бараки остались, унылые и почерневшие от дождей.
По-прежнему Степан разводил коз, а вдобавок начал охотиться. Отвозя в город пушнину и мясо, иногда заворачивал в деревню к Александру, чтоб переночевать.
И вот осенью, при очередной такой встрече, состоялся у Александра последний разговор со Степаном Гнеушевым.
— Гляжу, вы тут шибко строитесь, — сказал Степан. — Коровник, телятник. И возле поселка старого чего-то огораживаете.
— Летний лагерь. Для телят.
— Вон чего. А лесоматериал дешевый вам не нужен?
— Какой?
— Брусья, доски обрезные. Хороший материал, могу продать по знакомству.
— Откуда он у вас?
— По наследству. Все законно. Бараки остались от лесопункта, а я сохранил, сберег.
— Да разве они ваши, эти бараки?
— А чьи? Мог бы их пожечь к чертовой матери. Мог бы сгноить давно. А я сберегал, крыши чинил. И уступлю дешево. Ты поговорил бы с начальством.
— Да нет, — сказал Александр. — Какой смысл?
— Хороший же материал! Только разобрать да перевезти!
— Да перевозка-то дороже обойдется. Туда ни машина, ни трактор не пройдет.
— Стало быть, я напрасно берег? — спросил Степан тусклым каким-то голосом. — Не найду покупателя?
— Вряд ли.
— Смешной тогда случай… Анекдот прямо.
Степан улегся на печке, затих, не шевелился. Но Александр чувствовал, что старик не спит. И Александру подумалось, что не от хорошей жизни решился Степан торговать досками от брошенных бараков.
— Станет река, — сказал Александр, — я попробую к вам пробиться по льду. Только не за досками. А погружу вместе с тещей и привезу сюда.
Степан не откликнулся.
— Я мог бы теперь поспорить насчет справедливости, — упрямо сказал Александр. — Да вы и сами все знаете.
— Поумнел? — с издевкой спросил Степан. — Докопался до смысла жизни?
— Просто кое.-что понял.
— И убедился, значит, в своей правоте?
— Убедился.
— А отчего ты думаешь, щучий ты сын, — яростно проговорил Степан из темноты, — что я-то в своей правоте разуверился?! Может, я насмерть в нее поверил?! Может, весь смысл-то и был — не уступить никому?!
— Ради чего?
— А ради вот той самой справедливости! Прежде я думал, будто легко ее достигнуть, будто ее строить не надобно! Ан нет! Ее дольше всего, тяжелей всего строить! Ведь тут малая уступочка все порушит! Удержатся люди от малой уступочки-то?! Хрена два!
— Выходит, не будет справедливости?
— Полной — не будет! Знаю теперь — не будет!
— Ее можно по-разному добиваться, — сказал Александр. — Можно кричать: «Отдай все, что мной заработано!»
— Али это не по совести?!
— Отчего ж. По совести. Но можно дать людям больше, чем тебе заплатят. Один человек меня учил: всегда сделай больше, чем должен, сделать.
— Кто этот блаженный?
— Мой отец, — сказал Александр. — Вот так он меня справедливости учил. А теперь я сыну своему, Михаилу, стараюсь это внушить.
— Не выйдет!
— Выйдет, — сказал Александр. — Обязательно выйдет.
Зазвенели ледком октябрьские морозцы, застеклили речные заводи. Стыла, каменела земля, пестревшая заплатками первого снега. Недалеко было до настоящей зимы.
И однажды на исходе дня постучала в окно жена Степана Гнеушева. Никогда прежде теща в одиночку не приходила, и Александр даже не сразу ее узнал — сухонькую, горбатенькую, по брови обвязанную платком.
— Степан-то не у вас загостился?
— Нет. Пропал, что ли?
— Да с пятницы еще! Гос-споди, где ж он?…
— Разве он к нам ушел? — встревоженно спросила Марина.
— Нет, дочка. Он на Вискино озеро собирался. Косу взял. Накошу, говорит, осоки, а то козам для подстилки не хватит… Я отговариваю — не жадничай, а он пошел. Вечером — нету, ночью — нету. Ну, думаю, в деревню заглянул да сидит у вас. Что делать-то, где искать-то теперь? Боюсь я, дочка… — Теща заплакала, заблестели под глазами глубокие морщины.
Александр сдернул с гвоздя полушубок:
— Точно на Вискино озеро собирался?
— Туда, туда! Он уж там косил, да не справился до морозов. Ой, Сашенька, плохой он стал, забывает все, сам с собой говорит… И все почему-то ждал, что ты приедешь. Вдруг обернется и скажет: Сашка, мол, едет, слышишь?..
Только к полуночи добрался Александр к Вискиному озеру. Погода была ненастная, ветер хлестал то с одного бока, то с другого, и при лунном свете метель играла.
На ближнем берегу Александр отыскал две копны, прижатые жердями. Но больше никаких примет, никаких следов Степана Гнеушева не было. Куда он мог пойти? Если хотел косить, то, наверно, искал место, где осока погуще… Александр надел лыжи, прихваченные из дому на всякий случай, и двинулся напрямик через озеро. Лед еще пружинил, мягко прогибался под лыжами.
Неожиданно лыжа уткнулась в кочку, в белый сугробик. У Александра перехватило дыхание — он увидел копну спутанных, смерзшихся волос, край воротника и две неестественно громадных руки, впаянных в лед.
Степан тоже пошел напрямик через озеро. Провалился он не здесь, а гораздо дальше от берега, — вон можно различить полосу, длинную борозду взломанного и опять застывшего льда. Степан провалился и не смог выбраться на лед, потому что кромка его обламывалась под тяжестью тела. Он долго боролся за свою жизнь. Нужна была чудовищная сила, чтоб пропахать эту борозду. И все-таки до берега он не добрался. В последнем усилии успел только вытянуть вперед руки да упереться подбородком в острый край льдины…
Нынешним летом, когда шел Александр по заброшенному поселку, собирая для жены иван-чай с белыми цветами, поразила его одна внезапно пришедшая мысль.
Иван-чай любит селиться на старых гарях, на пепелищах, у покинутого жилья. Это печальный цветок, вестник беды и скорби. Но порой среди розовых, горестных цветков встречается белый — тот, что приносит счастье. Отдельно он не растет.
Вот так же, наверное, все связано и в человеческой жизни. Перебирает Александр вехи на своем жизненном пути, вспоминает все, что выпало на его долю, и не может отъединить горькие дни от радостных, тяжкие и страшные — от счастливых. Все связано. Только пройдя через разливы огня, соберешь свои белые цветы…
Старая рана все-таки аукнулась еще раз. Вспышка боли в левом боку заставила его дернуться, судорожно схватиться рукой за доски лабаза. Черные пятна замельтешили в глазах. Он пытался вздохнуть — и не мог. Потом боль постепенно отхлынула, он привалился спиной к стволу сосны, глотнул воздуха. Услышал, как тенькает где-то над головой синица.
В просветы хвои уже ясно, отчетливо виднелись бурая луговина, и опушка леса, и далекая окраина поселка. Седой пух на зарослях иван-чая казался полоской тумана, тающего на солнце.
А совсем близко, на пригорке, стоял волк. Чуть приподнята была его тяжелая, великолепная башка с крутым лбом, сухие лапы были твердо расставлены. И он спокойно смотрел на Александра прозрачными янтарными глазами и опять словно бы ждал, понимая все, что произойдет.
Прошлой осенью по заданию редакции я приехал в село Вилядь, что на Вычегде. В тамошнем совхозе построили коровник на триста двадцать голов и впервые в наших местах применили карусельную установку.
Для газетчиков эта «карусель» — просто находка. Представляете, как можно преподнести читателю: пахнущий свежей побелкой коровник, самодвижущиеся кормушки, электродойка…
Правда, для совхозных директоров «карусель» не всегда заманчива. И стоит дороговато, и неизвестно, оправдает ли себя. За минувшие годы немало внедряли новинок, от которых больше мороки, чем пользы.
А вот в селе Вилядь одна женщина — управляющая отделением совхоза — настояла, чтоб «карусель» была куплена и пущена в ход.
Эту женщину, Анну Васильевну Конакову, в нашей газете знали. Своенравная и не из пугливых, она частенько «подбрасывала» нам материал…
Вот, например, история с клевером. Издавна он считался у нас доходной культурой. И когда началась борьба с травопольем, Конакова отказалась распахивать клеверища. Появилась в газете статья, Анну Васильевну заставили подчиниться. Но все-таки одно клеверное поле, на дальнем участке, Конакова сберегла. Кончилась травопольная кампания, опять про клевер вспомнили. К Анне Васильевне зачастили соседи, просят поделиться семенами. А она про все это отправляет письмо в газету… Мы письмо опубликовали — не без иронии в свой адрес.
Впрочем, и хвалили мы Анну Васильевну не раз. Было за что. Нигде не окультурили столько лугов, как в Виляди. Первой Анна Васильевна применила стогование на тракторных санях. Первой же начала закладывать силос в траншеи. И первой пустила в ход «карусель»…
Очерк я написал. Гвоздевой, как мне казалось, очерк. Был в нем и запах свежепобеленного коровника, и ласковое чмоканье доильных аппаратов, и плывущие по воздуху кормушки. В общем, редакционное задание я выполнил. Хотелось бы написать и о людях, о той же Анне Васильевне, но что успеешь узнать за двухдневную командировку? Остается только мечтать, что напишу в другой раз.
У нас, газетчиков, всегда так: мечтаем создать что-нибудь большое, серьезное, только вот руки не доходят. Откладываешь на завтра, а завтра — новая командировка, новое задание…
Анна Васильевна словно бы угадала мои мысли. Шагаем к пристани, она и говорит:
— Вы только про то пишете, что вашей газете надо. А почему бы всю жизнь человека не описать?
— Ну, это уж дело писателей, — ответил я дипломатично.
Она задумалась, несколько минут шла молча, а потом улыбнулась:
— Описал бы кто-нибудь мою жизнь, вышла бы целая книга. И выдумывать-то ничего не надо… Задержитесь на денек? Я б рассказала все как есть…
Умная Анна Васильевна несколько простецки смотрела на литературу. Приедешь куда-нибудь в деревню, обязательно услышишь: «Ну, моя жизнь — готовый роман!» Или: «Про нашу бабку целую книгу можно составить!» Свои переживания всегда кажутся людям необыкновенной одиссеей.
— А что, если вы сами попытаетесь, Анна Васильевна?
— Да не получится у меня. Выйдет вроде автобиографии.
— И прекрасно! Биографии тоже имеют свою ценность. Рискните, не бойтесь!
— Прямо не знаю… — нерешительно проговорила она. — Конечно, риск невелик. Да и ночи мои долгие, девать некуда… Если вдруг напишу, кому отдать-то?
— Можно мне переслать.
Я вернулся в город и вскоре забыл о разговоре с Анной Васильевной. И вдруг получаю бандероль. Развернул — целая стопка тетрадочных листков, исписанных с обеих сторон. У буковок — по-стариковски дрожащие хвостики.
Взглянул на подпись — «А. Конакова».
Разбираться в такой рукописи — сущее наказание; да и не верил я, что получилось у Анны Васильевны ее сочинение. Долго откладывал я чтение рукописи, а потом уж неловко сделалось — сам ведь уговорил человека.
Принес я тетрадочные листочки домой, сел за стол, принялся читать.
Вот что в них было:
«Я, Конакова Анна Васильевна, родилась в 1914 году, в семье крестьянина-бедняка. До меня у отца с матерью двое детей было, обе девочки. Когда я на свет появилась, отец по материнскому лицу наотмашь хлестал, справа, налево. Сама мать потом рассказывала. Нет, не жаловалась, а просто рассказывала. Чего тут жаловаться? Так ведь раньше считали: сын родился — будет помощник, дочь родилась — обуза на шею. Корми ее, расти, а она — отрезанный ломоть, из семьи уйдет да приданое унесет.
В общем, за то, что я на свете живу, мать побои приняла.
В том году как раз германская война началась. Правильней бы сказать — «первая мировая», но у нас так не говорят. Отца на фронт взяли. Воротился отец только через восемь лет. Воевал-то, правда, недолго — самсоновская армия в плен угодила. Сначала солдат в лагерях держали, а потом разослали по немецким имениям, батрачить.
Отцу не повезло. К жестокому хозяину попал. Ладно уж, что плетьми бил хозяин, дак еще собак науськивал. До костей рвали. Видела я отцовские шрамы: руки-ноги будто зазубренным топором посечены.
Отец в имении исполнял привычные ему работы — больше всего на поле. Между прочим, оттуда секрет привез — как картошку окучивать. В те поры у нас картошку не окучивали, не знали этого. А отец, когда вернулся, всех научил.
Старшие мои сестры отца не дождались. Испанка скосила. Была такая болезнь — вроде теперешнего гриппа.
А через два года и мать померла. Все жаловалась, что в груди печет, и как слегла, так уж и не встала. Отец попа приводил, да поп не лечить, а отпевать мастер…
При матери у нас в хозяйстве лошадь была. А после смерти матери отец загнал ее с пьяной дури, запалил — гнал вскачь, а после, взмыленную, напоил водой из проруби. Какой с пьяного спрос? Не стало лошади.
Второй раз отец не женился. Больной был. Охапку дров не мог нарубить без передышки. Никто за такого мужика не пойдет — ни девка, ни вдовая.
Стали мы жить вдвоем. Все на мои плечи легло. Без лошади худо: сначала на людей работай, чтоб лошадью помогли, потом уж на себя. Зимой к шпалотесу нанималась. Девчонка была совсем, а неподъемные шпалы от зари до зари ворочала. Спина трещит. Лягу в снег навзничь, перед глазами круги черные. Отдышусь да опять встаю. Хотела себе на приданое скопить, а всего и заработала — самовар медный. До сих пор на комоде храню…
Колхоз организовался у нас в тридцать первом году. До этого всяк жил по-своему. Мужики, что покрепче, лес вырубали под пашню, землицы себе прибавляли. Решил и отец прибавить.
Отправились мы с ним в лиственничный лес. Лес редкий — от дерева до дерева бежать надо, но зато что ни дерево, у комля руками не обхватить. Выбрали мы, старый да малый, самое толстое, за пилу взялись. Пилим, пилим — лиственница смолевая, промерзшая, звенит, как чугун. Отец мокрый сделался, задыхается. Впустую пилу дергает. Отпусти, говорю, одна справлюсь. Отпустил. Цигарку сворачивает, а пальцы трясутся, сеет табак под ноги.
Меньше ладони пилить осталось. Я радуюсь: такую махину одолела! Тут лиственница тронулась и пошла поворачиваться на комле. Пилу зажало, не выхватить. Лиственница наискось рушится, ломает ветки о соседние стволы, а пила только взвизгнула — и напополам.
Отец — за топор: «Убью, стерва!..» Он себя не помнил, если прогневишь. Бегом я из лесу, едва увернулась от топора. На том и кончилось наше освоение земель.
Говорят, детство — самая светлая пора жизни. А где у меня этот вешний свет, чем его застило? Только и было радости, что три года в школу побегала. Арифметика мне легко давалась. Говорили, что я способная… Ох, и плакала, ох, и обревелась же, когда отец меня из школы забрал. О многом в жизни печалюсь, но горше всего — выучиться не дали. Поманила школа светом в окошечке, да скоро захлопнулось то окно.
Все подряд вспоминать — конца не будет. Но ежели уселся в лодку, посреди воды не соскочишь, надо плыть. Стану дальше рассказывать.
Еще одного я не забуду, что в детстве случилось. Никогда не забуду. Пришли мы с подружками на Черное озеро, венки плести. Нарвали кувшинок, болотных лилий, завиваем. Стараемся: у кого краше? Подале от берега цветы крупные, с кулак, да их не сорвешь, хоть и дразнятся. Откуда-то ребята деревенские набежали. Раззадорили мы их, они одежду поскидали, бросились в воду наперегонки. Приметила я один цветок, будто из снега слепленный. Кому, гадаю, достанется?
Первым Степан Конаков до цветка доплыл. Девчонки просят: мне отдай, мне!.. Я в сторонке жмусь. Не надеялась, что Степан внимание на меня обратит. Кому я нужна — тощая, в обносках, невеста двенадцатилетняя. А Степан шагнул ко мне и цветок протягивает.
Сердце у меня оборвалось. Вымолвить ничего не могу. Ребята над Степаном смеются: «Она, поди-ко, немая!»
Не знаю, почему Степан меня выбрал. Может, потому, что сам из бедной семьи? Понимал, каково девчонке в опорках да обносках ходить? Или случайно у него получилось? Не знаю, но только шесть годочков спустя мы со Степаном поженились. И не забыть мне того болотного цветка, будто слепленного из снега чьими-то легкими пальцами…
Ну так вот, образовали у нас колхоз. Коммунистов в селе тогда еще не было, главные заводилы — комсомольцы. И председателем колхоза выбрали Степана.
Я была на первом собрании.. Степан говорил, какая счастливая жизнь наступит: бедность искореним, хлеб на молоке замешивать станем. Красно Степан говорил, а много лет спустя наши, деревенские, мне эти слова припомнили, спросили, где ж тот сладкий хлебушек на молоке… Но про это речь впереди: черед наступит, опишу.
Всю ночь собрание тянулось. Одни записываются в колхоз, другие ждут, и хочется им, и колется. Сама я тоже не записалась, без отцовского разрешения нельзя. А отец меня ждал, спать не ложился. Расспрашивать начал о собрании. Говорю: давай, батя, вступим, обещают хорошую жизнь. В достаток войдем!
А он кулак мне под нос тычет:
— Это видела?
Не подозревала я, что, покуда на собрании сидела, меня сватать приходили. Да не кто-нибудь, а Микул Иван. У него лучшие в селе заливные луга, земли богатые, скотины два десятка голов. Весь склон Вычегды, где теперь мы капусту растим, ему принадлежал. Половина села на Микул Ивана батрачила, и мне тоже приходилось. С зари до зари, бывало, хребтину гнешь, Микул Иван погоняет не хуже того немца в имении. А осенью, когда расплачиваться надо, все норовит обмануть, хоть копейку, да недоплатит.
Дрянной человек, что и говорить. И Пашка — сын его, за которого меня сватали, — таков же. Два сапога пара.
Выйдет на улицу — живот впереди себя несет, ноги эдак лениво подволакивает. На масленой роже прямо-таки написано, что самый богатый он и самый главный.
А уж если на танцах появится, всех локтями растолкает, лучшую девку заставит с ним кадриль плясать. Будто по закону ему положено лучшее-то хватать.
Что-то раньше я не замечала, чтоб Пашка сохнул от любви ко мне. Да Микул Иван и не позволил бы ему жениться на батрачке. Просто времена переменились: забоялся Микул Иван новой власти, сообразил, что можно прикрыться чужой бедностью.
Отцу моему лестно с богачом породниться. Говорит про сватовство и ждет, что я тоже обрадуюсь. Только мне-то Пашка нужен, как таракан в молочной кринке.
— Чего молчишь?!
Не отвечаю, одежу скинула, на полати забралась.
— Аль жених не нравится? Хуже он твоего комсомольца с портками драными?!
Молчу, клубком свернулась, почти не дышу. Знаю — перечить отцу бесполезно, надо перетерпеть, покуда не остынет. А он к полатям подступил:
— Чего сопишь? Отвечай, не то шкуру спущу!
— Чего отвечать?
— Пойдешь за Пашку?
— Не пойду…
— Умом тронулась?! Так вправлю заячьи твои мозги!
— Не пугай, — отвечаю. — Не маленькая. Восемнадцатый год пошел.
— Ах, ты!..
Загремел чем-то у печки, догадываюсь — кочергу нащупывает.
— Сам, — говорит, — не сумел жизнь прожить, а тебя научу! Видит бог, научу! Быть тебе женой Пашки!
— Нет!
Он кочергой хрястнул по полатям, от доски щепка брызнула.
— Знай, — говорит, — до свадьбы уродовать не стану. Но ежели упрешься, убью… С голытьбой мыкаться не позволю!
Я знала, что это не пустая угроза. У отца — последний случай выбиться в люди, и отец этого случая не упустит.
Всякий день бегала я на сходки. Такая неразбериха в ту пору была! Кто уже передумал, просит вычеркнуть свою фамилию из списка, кто снова просится в колхоз… Спорят, ругаются.
Степан агитирует, но трудно ему. Не шибко солидный вид у комсомольцев, мальчишки они безусые. Старики не вдруг им поверят — непривычно в поводу за молодежью идти. Мнутся старики, через день свое решение меняют.
А из бедняцкой молодежи одна только я в колхоз не записана. Совестно мне на сходке показываться. Ребята спрашивают: если не с нами, зачем тогда ходишь?
И не могу я им объяснить, что вступила бы в колхоз, если бы не отец. И не могу объяснить, что из-за Степановых речей сюда хожу — нравится мне слушать его, нравится глядеть, как он выступает…
Однажды устроили колхозники первое свое собрание. Хотелось мне пойти на него, да уж совсем неловко — нечего делать единоличнице среди колхозников. Возилась я дома по хозяйству, а после не утерпела, взяла да и побежала. Может, думаю, после собрания увижу?
А колхозники еще не разошлись: выбирают, какое название носить артели. Степан предлагает:
— Назовем наш колхоз «Югыдлань»!
На языке коми это означает — «К свету». Понравилось название, приняли его. И не ошиблись. Сколько раз другие колхозы меняли свои названия, а наше так и осталось.
После собрания те, что постарше, по домам разошлись, а молодежь танцы затеяла. На юру, над самой Вычегдой. Запиликала гармошка, парни девок за руки взяли, а я в стороне осталась. «Ты единоличница, — говорят, — вот и пляши одна». Стыдно мне, готова сквозь землю провалиться. И вдруг Степан:
— Стоп, музыка!.. Зачем девушку обижаете? И Анна будет колхозницей, дайте время. А обижать начнем, она раздумает!
Я молчу, в глазах слезы кипят, моргнуть боюсь — вот-вот горохом посыплются. Опять музыка заиграла, протянул мне руку Степан, и пошли мы с ним кадриль танцевать.
— Не уходи с танцев, Анна, я тебя провожу…
Думала, шутит он или просто подбодрить хочет. Но вот кончились танцы, догоняет меня Степан:
— Ты куда? Договорились же!
— Ладно, хватит надо мной шутить.
Он опешил, стал передо мной:
— Я разве шучу? С чего ты взяла?!
— С того и взяла… Если я батрачка, если некрасивая, так, значит, можно смеяться надо мной? Уйди с дороги.
— Какой дурень сказал, что ты некрасивая? Такую девушку поискать!
— Вот и поищи.
— А я уже нашел!
— Собрался провожать, — говорю, — так провожай. А нет — одна дорогу найду. А слов твоих слушать не стану.
Неправду я ему сказала, потому что внутри у меня все рвалось, все просило: говори, Степан, говори! Только тебя и хочу слушать, никто мне больше не нужен! Но виду я не подала, губы поджала, брови нахмурила — попробуй подступись!
— Нашел я себе девушку, нашел!
— Ну и целуйся тогда с ней!
Засмеялся Степан, шагнул ко мне, обнял и поцеловал. Вскрикнуть я не успела, руки плетьми повисли, уткнулась я в его рубашку и плачу навзрыд. Он меня по волосам гладит:
— Ну, не надо, глупая, не реви! Завтра в полдень свататься приду, слышишь?
Не помню, как до избы добежала, заснуть не могу, всю ночь провертелась юлой… Господи, думаю, что ж теперь будет? Давно ведь Степана люблю, только не надеялась никогда, что и он мне любовью ответит…
Красавицей я себя не считала — но вот если бы приодеться, то среди наших девок не затерялась бы. У них волосы как пенька, а у меня темней да шелковистее; у них глаза карие, а я сероглазая; носы у всех деревенских широкие и еще книзу оттянутые, а у меня прямой нос. Мать моя, покойница, не из местных была. Отец на Печору хаживал охотиться, оттуда ее и привел.
Спасибо, шепчу, мамушка, что я на тебя похожа. Спасибо, что Степан приметил меня… Шепчу это и тут же отца вспоминаю, как грозился убить, если за Пашку не выйду. Что теперь будет?
А назавтра, ровнешенько в полдень, являются вместо Степана совсем нежеланные гости — Микул Иван, жена его и сынок Пашка. Смекнула я, что хотят по всем правилам сватать. Одно теперь спасение — из дома бежать.
Отец, мой характер-то зная, сел у дверей на лавку, следит. Тогда я взяла и в голбец полезла — вроде мне картошки и капусты надобно достать.
О чем они наверху говорили — не слышала, но сговорились, видать, быстренько. Отец зовет:
— Вылезай! А то за ухо вытащу!
Однако понял, что добром я все равно не вылезу. При людях ссориться невыгодно ему, постоял у голбца и отошел. А я щекой к дверце прижалась, подслушиваю.
— Вылезет, никуда не денется! — успокаивает отец сватов. — Девка, известно, всегда жениха стесняется…
Микул Иван возражает:
— Не вышло бы у нас шиворот-навыворот с такой девкой!
— Раз сговорились, — отвечает отец, — мое слово крепкое. Лишь бы вы не передумали. Готовьтесь к свадьбе!
Ни жена Микул Ивана, ни жених Пашка голоса отчего-то не подавали. Сидели как пни, только лавка поскрипывала. Вдруг отец, слышу, спохватился:
— Ах, я, голова садовая! Даже за стол гостей не усадил!
— Ничего, — буркнул Микул Иван. — Авось не последний раз, насидимся еще…
На том и расстались. Опять меня отец зовет:
— Вылазь, ушли гости!
Целый день в подполе не просидишь. Ну, думаю, была не была, вылезу! Голову из дверки высунула, а отец — хвать меня за волосы. На середину избы выволок и что есть силы ремнем хлестать начал. Да не просто ремнем — с железной солдатской пряжкой. Крик у меня в горле застрял, хриплю, вывертываюсь, а он чешет и чешет. Рванулась я, клок волос у него в руке оставила. Подбежала к печке, ухват схватила:
— Не трожь!! Не подходи!!
Глянул на мое лицо отец, опомнился. Пошел, повесил ремень на гвоздок. А я ухвата из рук не выпускаю, слежу, зыркаю глазами, как волчица… Постоял отец, посопел, полез на печь.
Я через поветь на задний двор выбежала, коленки трясутся. Сколько там пробыла, не знаю. Времени не чувствовала. А когда вернулась в избу, там у стола Степан сидит. Пиджак на нем новый, суконный, рубашечка белая. Только штаны прежние, заношенные, обшитые кожей на коленях.
— Вот тебе еще жених, — говорит с печки отец. — Может, за этого пойдешь, а?
Степан глаза на меня вскинул и смотрит, не отпускает взглядом своим.
— И пойду! — говорю. Тоже со Степана глаз не свожу, как заколдованная.
— Ступай тогда в чем есть! Из дому ни тряпки не получишь! Нет тут ничего твоего!
— Есть! — рассердилась я. — Самовар возьму!
— И то, — говорит отец. — Со свекровью чайку попьешь. Ежели тебя, бесприданную, к столу позовут.
Испугалась я тут. По обычаю, должно быть приданое. Вон другие-то невесты полное хозяйство за собой несут… Кто же меня пустую в дом примет? Пускай Степану не требуется мое приданое, но что родня скажет? Что мне перед свекровью отвечать?
Заметил Степан мою растерянность. Кивнул — выйдем-ка в сени. Побрела за ним, как водой облитая.
— Не горюй! — шепчет Степан. — Проживем! Сами заработаем на себя!
— Где? — всхлипываю.
— В колхозе же работать будем! Это не у Микул Ивана батрачить!
— А вдруг… твоя мать и вправду меня в дом не пустит?
— Пустит, я ей уже про тебя рассказал, согласная она.
— Ну да, у всех людей свадьбы играют, а мы как же, без свадьбы-то?
— И опять не горюй, что-нибудь придумаем! А до этого можно ведь и врозь спать, правда?
— А…
Степан только рукой махнул — много, мол, вопросов сразу задаешь.
В тот же день и пришла я к Степану, а еще через несколько дней сыграли что-то вроде свадьбы, просто для порядка, чтобы люди потом не болтали. И правда: какая при нашем-то достатке свадьба, где денег взять? Но отца все-таки пригласила — думала: поостынет — придет. Но нет, так и не дождалась. Из всей моей родни только тетка присутствовала, и то спасибо.
Говорят, как свадьбу справишь, так потом и жить будешь. А у нас со Степаном все не так. Начало нашей жизни вон какое было, зато потом все наладилось, и даже сама я иногда себе завидовала и все спрашивала себя: ну за что мне такое счастье?
Степан мой и высок был, и широкоплеч, и с глазами ясными, да и умом от природы не обижен. А уж любил он меня… Ну что еще надо?!
И свекровь моя оказалась женщиной доброй. Никогда ни словом не напомнила, не попрекнула, что я босой в ее дом пришла, а окажись на ее месте другая, только за одно это заживо бы съела. Зато и я старалась для нее, как могла, злым словом боялась обидеть.
Вышла я замуж, а фамилия старая осталась. Степан тоже был Конаковым — Степан Иванович Конаков. В нашем селе почти все Конаковы, видно, один род когда-то был. И только три семьи Порошкины были да Микул Иван Распутин — вон какая знаменитая фамилия, да только так без продолжения и осталась.
Посудачили, конечно, на селе о нашей свадьбе да скоро и позабыли: наступили события посерьезнее, было о чем подумать и без нас.
Колхоз образовался, а земля вся лоскутами по всей округе разбросана: у кого за Дурным ручьем, у кого за старой горой, у кого на Пожогах. Попробуй объедини. А самые лучшие земли, я уже говорила, Микул Ивану принадлежали. И, конечно, отказываться добровольно от земли он не собирался. На одном из собраний встал Степан и сказал, что придется землю силой отбирать. Услыхал об этом Микул Иван и при встрече пригрозил Степану:
— Только сунься, щенок, всем селом панихиду по тебе петь будут.
Степан и вообще был не из трусливых, а тут слова эти его только раззадорили. Засмеялся:
— Погоди, придет время, тебя не спросим, заберем, так и знай.
— Я свое слово сказал. — Повернулся и прочь пошел Микул Иван.
Не первый год Советская власть в стране правила, а у нас на селе Микул Иван самым главным человеком оставался. Где богатство, там и сила — а народ ведь темный был, боялись его.
Многие пробовали отговорить Степана, не лезь, мол, к волку, добром это не кончится, и даже я слово вставила — честно говоря, больше всего за жизнь Степана опасалась, — да куда там…
А весна в этот год у нас затяжной оказалась. И слухи такие страшные ползли: то в одном, то в другом дальнем колхозе председателя на вилы подняли… Я вся измаялась, извелась от этих слухов, от Степана ни на шаг старалась не отходить.
А потом все-таки всем колхозом вышли на пахоту, с красным знаменем. А знамя впереди всех Степан нес. Уж как я потом благодарна была этому знамени — если бы не оно, может быть, закатилось бы в тот день Степаново солнышко.
Сначала по всему селу прошли, чтобы все видели, какой у нас праздник, чтобы все ощутили, что новая жизнь началась.
…Как громом выстрел прозвучал. В мужа стреляли!! Рванулась я к нему без памяти, а он живой. Стоит на своих ногах! А знамя разорвано — пулей стреляли.
— Кто стрелял? Откуда? — заволновались люди, зашумели.
Вдруг Степан без единого слова кинулся к взвозу избы Егор Педя, выхватил наган из заднего кармана, вмиг через забор перелетел. Раньше я оружия у него не видела — потом выяснилось, что наган он одолжил на один день у милиционера в сельсовете — чувствовал, что пригодится.
И вот когда он к взвозу кинулся, я успела заметить, что из-под взвоза синий дымок струится. Конечно, оттуда стреляли.
Следом за ним побежала, а за мной — другие. Степан двери в хлев отворил, но свет туда до конца не проникает, не видно, есть там кто или нет. А голову не сунешь — могут выстрелить.
— Выходи! — крикнул Степан.
Молчат.
— Стойте здесь, — приказал Степан. — А я через избу, через кормушку гляну.
Я, конечно, за ним. Зыркнул он на меня сурово, но не прогнал. Вошли мы с ним в жилую комнату, глядим: Егор Педь на печи лежит, а старуха его посреди избы картошку семенную выбирает.
— Кто из вашего хлева стрелял?
— А бог его знает, — говорит с печи Егор Педь. — Я здесь лежу целый день, ноги болят.
— А выстрел слышали?
— Выстрел-то слышали, — старуха его отвечает. — А разве это не вы стреляли?
— Зачем нам стрелять, мы не бандиты, на пахоту собрались, — говорю. Тут опять Степан на меня глянул, молчи, мол, тебя не спрашивают.
Степан вышел в сени, распахнул дверь на поветь, осмотрелся, потом лег на пол и глянул сквозь кормушку вниз. Встал, плечами пожал:
— Ничего не понимаю, не мог же он сквозь землю провалиться.
Тем временем народ собрался, тоже стали искать. Кто в хлев, кто куда. Мы с парнями стали сено ворошить, а Степан стоял и наган наготове держал. Жена Егор Педя вышла и смотрела, как мы у нее хозяйничаем, молчала.
— Пойдем в избу, в подполе посмотрим, — говорит ей Степан.
Тут старуха заголосила:
— Думаете, если мы в колхоз не вступили, то врага у себя прятать будем? Идите смотрите!
— Не реви, — оборвал ее Степан. — Лучше помоги людям искать, твой же дом.
Но и в подполе никого не нашли. Весь дом обшарили, да так несолоно хлебавши опять на повети собрались. Думаем: что дальше делать, где искать или, может быть, бросить вообще это дело?
Я огляделась: вроде везде уже посмотрели, все переворошили, только вон в углу скрученный закол[1] стоит, его никто не трогал. Никто не трогал, думаю, а чего же это он так слабо закручен, будто пуст посередине? Подошла, стала разворачивать, да так и застыла: там Пашка, несостоявшийся мой жених, на корточках сидит с ружьем.
Не то что крикнуть — слова вымолвить не могу, язык отнялся, да и сам Пашка не лучше — глаза вытаращил, ни жив ни мертв. Слышу за спиной Степана голос:
— Смотри, мать, какая рыба в твоем заколе запуталась!
Жена Егор Педя схватила топор — и к Пашке:
— Ах ты, собака, в чужой избе прячешься, позоришь чужой дом!
Сам-то Егор Педь тоже из бедных, не раз в долгах у Пашкиного отца ходил — вот все это и припомнилось его жене. Еле оттащили, убила бы она его, ей-богу.
Пашку в сельсовет отвели, с рук на руки милиционеру сдали, а сами на пахоту отправились.
Не помню более счастливой пахоты! Знамя мы в межу воткнули, и Степан сам первую борозду провел. По второй я пошла, за мной — Порошкин Ефрем.
Все, кроме меня, на своих лошадях пахали. Правда, лошади были уже общие, но каждый все-таки свою выбрал — привычнее, что ли… Мне достался старый мерин Карко, он раньше Ефрему принадлежал. Мерин стар, шерсть на нем клочьями висит, ноги слабые — не хотели его даже в общий табун загонять, потом решили, что год-другой, может быть, выдержит. Действительно, две весны я на нем пахала. Так вот из-за этого самого мерина схлестнулась я с Ефремом в тот день. Дело уже к вечеру шло, люди устали, да и лошади — тоже, ведь не трактор. Стал мой Карко в борозде останавливаться, от других отставать. Я его раз пожалела, другой, а потом, когда он опять остановился, обидно мне стало — все вперед ушли, одна я в хвосте плетусь, вроде хуже всех работаю — и крикнула:
— Но, чего стал, мертвый, что ли!
А Ефрем услыхал это — и на меня:
— Ты чего издеваешься над чужой лошадью?
— Не чужая она, колхозная, значит, общая!
— Мой мерин, а не общий!
— Такой же твой, как и мой, — забыл, что ли, что в колхозе работаешь? Все у нас теперь общее!
— Да ты в колхоз щепки своей не принесла! Общее! Больно умна!
А мне и ответить-то нечего. Ведь правда, в колхоз пришла, как замуж за Степана выходила — в чем была. А когда тебя вот так твоей нищетой попрекают, конечно, обидно становится. Но Степану я ничего про этот случай не сказала — не привыкла жаловаться, не в моем это характере. Да и Ефрем — мужик неплохой, просто сознание у него отсталое было, не со зла он это сказал.
А Пашку судили. Степан тогда сказал, что и отца бы его, Микул Ивана, посадить не мешало, но я заступилась — ведь старый уже, срок дадут, так из тюрьмы живым уже не выйдет. Пожалела, а жалость моя горем потом обернулась.
Вызвали как-то Степана в район. С утра собрался и уехал верхом — дорога не близкая. Обещал к вечеру вернуться. Но вот и вечер настал, а Степана все нет. И какое-то нехорошее предчувствие меня мучит, хотя вслух ничего не говорю. Гляжу: и свекровь тоже сама не своя. Чугун с супом из печки доставала, опрокинула. Остались мы без ужина — но какой там ужин… Сидим молчим, а каждый об одном только думает. Нет, все-таки что ни говорите, а когда сердце что-то чувствует, к нему прислушаться надо, неспроста это.
Сидим, значит, молчим, друг от друга тревогу прячем. Вдруг слышу, сенями кто-то прошел. Неужели Степан, слава тебе, господи?
Дверь открылась, на пороге Митрей, конюх наш колхозный, стоит.
— Вернулся Степан? — Видит, что мы ничего не отвечаем, и как-то уже осторожнее добавил: — А то лошадь его пришла.
Глянула я на свекровь, а у той губы сделались белые, как береста.
— Что делать? — спрашивает.
— Искать надо!
Эти слова нас немного в чувство привели, засуетилась по избе свекровь, то за одно возьмется, то за другое. Потом спрашивает Митрея:
— А ты с нами пойдешь?
— А как же я вас одних брошу, только вот надо лошадь запрячь.
— Зачем лошадь? — не поняла я.
— Вдруг везти придется?
Эти слова меня точно ножом полоснули — мало ли что я сама думала, а вот когда так, прямо, чужой человек сказал — не выдержала я, да как закричу:
— Убили!! Убили Степана!!
— Подожди раньше времени убиваться, может, ничего страшного и нет. Рыжко, сама знаешь, — лошадь пугливая, меня самого не один раз сбрасывала — то пня испугается, то еще черт-те чего…
Сказал так Митрей, а сам пошел лошадь запрягать. Мы со свекровью в чем были на улицу выбежали — и к околице. У ручья он нас догнал.
— Как вы ищете? Разве по сторонам надо смотреть?
— А как же?
— Следы, следы смотреть надо. Вот, видишь, ее утренние следы, а вот Рыжко уже вечером здесь шла, свежие совсем следы.
— Да может, это совсем другая лошадь?
— Что я, свою лошадь не знаю, что ли?! У Рыжко с острым бугорком следы.
И вот так шли мы и шли, и вдруг Митрей остановил подводу:
— Гляди, здесь Рыжко вскачь пустилась, уже налегке. А следов человека нет, кто-то ветками следы стирал.
Я поглядела — и верно, земля взрыхленная.
— Все равно, следы-то стирали, а видно, что в лес ведут.
— Пойдем, пойдем быстрее, дядя Митрей!
Только в лес зашли, сразу на тот самый куст напоролись, с которого ветки ломали.
— Хорошо поработали! — усмехнулся Митрей. — Совсем свежие изломы.
А я его за рукав все дергаю, тормошу:
— Ну скорей, скорей, дядя Митрей!
— Да погоди, смотри, мох еще не поднялся, как ногой придавили, значит, далеко не ушли.
— А разве тут не один был? — спрашиваю. — Ведь Пашка-то в тюрьме?
Ничего не ответил на это Митрей, видно, тоже не сомневался, что это дело рук Микул Ивана. Прошли еще несколько шагов.
— К старым вырубкам тащили, — пробормотал Митрей.
— Как?! Кого тащили?!
— Степана, кого же еще.
А свекровь как услыхала, так без единого словечка, без стона на землю села. Митрей только рукой махнул.
— Ладно, побудьте тут, я один пойду. — И ушел.
Рванулась было за, ним следом, да ноги не слушаются, как будто соломой набитые стали. Господи, вдруг увижу Степана мертвого, что тогда делать?! Ведь не за мертвым шли — до последней минуты надеялись, что жив он, господи, что же тогда делать?!
Вижу, свекровь губами беззвучно шевелит, наклонилась я к ней и услыхала:
— Был один сын и того не стало. Оставил ли он нам что-нибудь, Анна?
Как о мертвом говорила! А я вдруг обрадовалась:
— Оставил, оставил! Если есть бог, внука дождетесь! — Я уже тогда беременной ходила.
Вдруг в той стороне, куда Митрей ушел, сучок треснул, и услыхали мы его голос:
— Нашел! Живой! Сюда идите!
Я свекровь с земли поднимаю и почти на себе тащу ее сквозь кусты, не разбирая дороги, на голос Митрея.
Степан лежал ничком возле сваленного дерева, голова набок повернута, глаза закрыты.
— Мертвый! — вскрикнула свекровь. — Убили!
— Сто лет, наверное, живете, а мертвого от живого отличить не можете.
Митрей опустился на колени, взял руку Степана и нажал на ноготь. Ноготь слегка побелел, потом снова покраснел.
— Давайте за ноги берите, а я за руки возьму.
Подняли Степана, понесли. А я все не верю, что он живой — в лице ни кровинки, губы серые. Только следов крови не видно. И, словно угадав мои мысли, Митрей сказал:
— По затылку обухом топора, видать, ударили, весь затылок вспух.
Вынесли мы его из лесу и возле дороги осторожно опустили на землю. Постелила я на телегу свое пальто, Митрей бережно, словно ребенка, поднял его на руках на телегу и сверху своим пиджаком накрыл. Свекрови велел тоже в телегу садиться, а сами мы впереди пошли. Не прошли и нескольких шагов, Митрей спрашивает:
— Носит твой отец те немецкие ботинки, в которых из плена пришел?
— Носит, что им сделается — подошва-то толстая…
— На подошве кресты?
— Кресты… — кивнула я, а сама про Степана думаю и в толк не возьму, что дались Митрею эти ботинки.
— Значит, один из двух был твой отец.
— Не может быть!
— Может. Я четко следы видел.
— А второй?!
— Микул Иван. Таких тупоносых сапог в селе больше ни у кого нет.
— А вдруг не они? — Про Микул Ивана я и сама думала. Но что мой отец на такое способен…
— Меня не спутаешь, я же охотник. Да и три года на границе зря, что ли, служил?
Что на это ответишь. Молча дошли мы до села. У крайних домов остановились, лошадь отстала. Пока ждали, хотела я попросить Митрея, чтобы про отца моего людям не говорил, но язык не повернулся.
Все выбежали — и мужики, и бабы, — окружили телегу. Что да как, спрашивают, все перепуганные, а Митрей объяснил, что, мол, это дело рук Микул Ивана. Об отце он умолчал. Послал за милиционером, а сам на баб, которые уже голосить начали, прикрикнул:
— Нечего, нечего выть, кыш отсюда!
Внесли Степана в избу, на кровать уложили. Степан по-прежнему будто мертвый, ничего не слышит, что с ним делают, ничего не видит. Я стою, как пень, посреди избы, не знаю, что делать. Митрей и тут распорядился:
— Надо полотенце в горячей воде намочить, грудь ему растереть. А ты глазами-то не хлопай, молока согрей.
Бросилась я к печке. Слава богу, жар в ней до вечера сохраняется. Поставила кружку с молоком.
Раздели Степана до пояса, Митрей полотенцем стал ему грудь растирать, а мы со свекровью стоим рядом, не отходим. Вдруг я заметила, нет, скорее, угадала, почувствовала, как губы у Степана шевельнулись.
— Молоко давай, поживее!
Не так-та просто было напоить Степана — ведь в сознание все еще не приходил, — разжали ему зубы и поили капля за каплей.
Ни врачей, ни фельдшеров тогда у нас в селе не было, поэтому приходилось полагаться на опыт Митрея да на судьбу. И судьба, видать, тогда за нас была. Вздохнул Степан глубоко, словно от страшного сна просыпался, и стал дышать — теперь уже видно было, ожил человек.
— Порядок, — сказал Митрей. — Поживет теперь. Вы тут одни без меня справитесь? А то мне торопиться надо, не прозевать бы Микул Ивана. Дома он сейчас, как ты думаешь?
И опять как будто ударило меня: ведь вместе с Микул Иваном и отца арестуют, не век же будет Митрей молчать. И решила пока суд да дело, сама на отца взглянуть. Не обманут же меня глаза — а вдруг все не так, вдруг ошибся Митрей?! Ох, сколько бы я дала, чтобы он ошибся!
Минуты не прошло, как ушел Митрей, оставила я Степана на свекровь и побежала к отцу.
Захожу в дом, темно мне показалось — отвыкла, должно быть, от родительского дома-то… За столом отец сидит, пьяный вдребезги, перед ним бутыль самогона, наполовину уже пустая. Мотнул головой в мою сторону и опять отвернулся — вишь, неинтересно ему на меня смотреть. В первую минуту подумала, что все-таки не он в лесу был, потому что совсем не испугался моего прихода, а кабы виноватый был… Да только когда в лицо ему заглянула, глаза увидала, все поняла — и испугалась того, что поняла… Потому что глаза эти не были глазами человеческими, будто желтой сырой смолой залиты.
— Хорошо вы сегодня поработали! — Говорю, а у самой голос дрожит. Отец голову вскинул:
— Чего это?
— Много с Микул Иваном мху добыли?
— Про что ты, не пойму…
— Да про то самое. Разве вы с Микул Иваном в лесу не были?
— Нигде я не был. Парники, вон, Микул Ивану продал за пуд муки и бутыль самогона.
— А голову свою за сколько продал?
Не сразу ответил отец. Поднялся из-за стола и пошел к двери.
— Никому моя голова не нужна.
— Ты куда это наладился?
— Куда надо.
Решила, на поветь пошел. Сижу жду. Время тянется, отца все нет. Сколько же ему там быть? Пошла за ним. На повети не нашла, огляделась по сторонам… И вдруг увидела.
В углу на перекинутой через бревно вожже повесился. Колени подогнуты, едва не касаются пола — видать, силком давился, ничего уже не пожалел на этом свете.
Мне бы подбежать, вынуть его из петли, а я застыла, и звон в ушах, звон, звон, и будто проваливаюсь куда-то… Не сразу в себя пришла. Бросилась, освободила его из петли — да поздно… Сижу возле него на корточках и реву: и жалость, и бессилие, и злость, и обида — все во мне перемешалось. Ведь и жил-то человек, сам добра, радости не видел, а тут вот что учудил. Себя жизни лишил и мне навредил. В деревне ничего не забывается, могут при случае и припомнить, что вот-де кто-то из твоего рода повесился: дескать, и ты той же крови, кто тебя знает… И еще я подумала: невиновный в петлю не полезет. Коль он так решил — ему виднее…
Когда хоронили его, мне было жалко — любого человека жалко, а тут отец… Но ведь отец сам руку на Степана поднял, а значит, и на всех нас.
Микул Иван два дня в тайге прятался, на третий день Митрей и еще несколько сельских парней словили его. На суд все село сбежалось. Пытался Микул Иван всю вину на моего отца свалить, да с мертвого какой же спрос. Отец сам за свою вину расплатился, а тут еще Степан свидетелем выступил. Рассказал все, как было, как напуганная лошадь рванулась в сторону, как бросился на него Микул Иван с топором.
Сейчас я уже не помню, сколько лет ему тогда дали, но с тех пор никто Микул Ивана не видел. Должно быть, в тюрьме и пропал. Вот чем моя жалость обернулась. Спасибо еще, Степан жив остался. Скот Микул Ивана в колхозное стадо отвели, а дом правлению отдали. Дом-то все равно пустой стоял, потому что жена Микул Ивана сразу после суда в город подалась. Тем история и закончилась.
Весна прошла — отпахали, отсеяли, на луга вышли. Что может быть радостней сенокоса! У нас в Коми солнце — редкий гость, а во время сенокоса оно палит так щедро, так жарко! А посмотрели бы вы, какие лица, какой загар на них и какие глаза у всех веселые! Ведь не на Микул Ивана, на себя работали, свою траву косили. Вроде и тяжело, а все равно легко и петь хочется.. К вечеру такая усталость, еле до дому добредешь, а засыпаешь с улыбкой, с благодарностью, что день был такой счастливый.
Если бы не Ефрем Порошкин, берегла бы я этот первый колхозный сенокос в памяти как лучшее из того, что было в моей жизни. А он дело испортил.
Перешли мы косить на наш луг. То есть луг-то этот я давно колхозу отдала, а раньше моим отцу с матерью принадлежал. Глянул Ефрем по сторонам, усмехнулся:
— Если мы этот луг скосим, колхозу сено некуда будет девать!
На лугу, кроме ромашек и конского щавеля, и вправду мало что росло. Я поняла, что эти слова ко мне относились.
— За колхоз не беспокойся, а если что не нравится, можешь уйти, кто тебя в колхозе держит?
— Коли надумаю, уйду, и свое добро с собой заберу. А вот что ты с собой заберешь, кроме этого луга?
— А я и не думаю уходить.
— Конечно! Оба на готовенькое пришли — что муж, что жена, много в колхоз добра принесли!
Тут я не вытерпела — опять прошлой бедностью попрекает, и еще мужа моего задел.
— Что было, то и принесла, а на нет и суда нет.
— Тогда нечего нами командовать.
— Вон куда заехал! Ты что же, себя на место Степана предлагаешь? Председателем хочешь заделаться? Давай-давай!
Замолчал Ефрем, и мне продолжать этот разговор вроде бы ни к чему. Однако решила я отомстить Ефрему — не от злости, а чтобы с этими разговорами раз и навсегда покончить.
В обед само собой так и получилось. Степан организовал обед на лугу, чтобы каждый мог горячего поесть. Бычка зарезали, жирного супу наварили. Расселись все на лугу, у каждого по миске. А вокруг собаки сидят, ждут — авось что достанется.
Попалась мне в супе кость — дай, думаю, бедолаг угощу, кинула им кость, и они всем скопом бросились туда, где эта кость упала. Сзади всех неслась рыжая собачонка на трех ногах — кто-то четвертую ей перебил — не разбирая дороги, врезалась она прямо в Ефрема, миску с супом из рук выбила.
Народ хохочет. Ефрем ругается. А чего ругаться — никто не виноват. Степан с травы поднялся:
— Чего шумишь! Не переживай, с голоду не помрешь, супу на всех хватит, будет тебе добавка.
Молча поднял Ефрем свою миску и пошел к котлу за добавкой. Не знаю, может, он решил, что я все это нарочно с собаками подстроила, но после этого случая он меня больше не задевал, а однажды, здороваясь, даже по имени-отчеству назвал. Стало быть, зауважал. И я обиды на него за бывшие упреки не держала.
У нас в Коми баба веками пришибленной ходила. Спину с утра до темна не разгибала и все равно доброго слова не слышала. Даже в праздники церковные бывало: идет с мужем в гости, так не дай бог выйти вперед или вровень с ним шагать — нет, держись сзади и в разговор с ним не встревай, разве что петь можешь, если тебе охота да ему от этого приятно.
Или гостей принимает: напекла, наварила, которую ночь уже не спала, все чин чином вышло, но не дай бог сказать, что на этот раз что-то удалось. Нет, наоборот: это-де подгорело, это не взошло, это пересолено, это кисло… Ради бога, гости дорогие, простите меня, бестолковую, да отведайте, коли не побрезгуете.
В колхозе-то она, можно сказать, и выпрямилась. Колхоз ее человеком сделал, одинаковые с мужчиной права дал — сколько наработаешь, столько и получишь, — и смотрят на тебя уже иначе. Мы, как дети, радовались, когда нас за работу хвалили, и силы удваивались.
Только Степан словно не замечал, как я стараюсь, чтобы от людей не отстать, чтобы свое да мужнее имя не опозорить. Наперегонки работала, а он в мою сторону даже не смотрел, будто меня и нет вовсе. Однажды и спрашиваю:
— Ты что же это на людях меня не замечаешь, слова доброго от тебя не дождешься? Или я хуже всех работаю? Тогда скажи.
— Да чего же тебе говорить, чудо-юдо ты мое! — рассмеялся Степан. — Думаешь, не вижу, как ты стараешься! Но при людях, пойми, не могу я хвалить тебя — подумают: конечно, председатель свою жену захваливает. А этого нельзя, поняла?
— Поняла, — говорю, а у самой от этих слов слезы на глазах. — Нет, все-таки до чего же я люблю тебя, Степан! Как ты думаешь, отчего это, а?
— Отчего? — спрашивает так хитро. — Да вон от того дома до нашего как раз пятнадцать шагов и будет.
Пошутил, называется. Но я рада была, что этот разговор у нас состоялся, просто камень у меня с сердца свалился. Хорошо, когда муж с женой друг друга понимают.
Конечно, то, что другой себе может позволить, председателю никак нельзя; мало, чтобы его люди уважали, надо, чтобы было за что.
Как-то раз все же чуть не сплоховала, чуть Степана не подвела. А дело было так.
Осоку косили. Бригадир расставил нас так, что на моем участке рос сплошной клоповник, есть у нас такая трава. Косить ее одно удовольствие — знай, маши себе косой вправо да влево. Едва принялась косить, несколько шагов сделала, как слышу:
— Ага, коль жена председателя, значит, становись на самое легкое место, а потом все будут говорить, что скосила больше всех!
Оглянулась я, вижу Марья, жена Ефрема, руками на меня машет.
Ну и семья! Что с ними делать прикажете?
— А тебе завидно? Все никак не утихомиришься!
— Да уж куда нам за председателевыми женами гнаться.
— О чем это ты? У председателя, слава богу, одна жена!
— Одна, да не слава богу!
Сцепилась я с ней и вдруг сообразила: что же я такое делаю? Ссора наша бабья, да только Степану от нее неприятность может выйти.
— Эй, Марья, слышь, становись на мое место, а я твоим покосом пойду.
Так мы и сделали, обменялись местами, и Марья сразу утихла. А не уступи, я ей тогда, кто его знает, что могло бы получиться. Люди в селе остры на язык.
Все лето я вместе со всеми косила, а когда рожь созрела, серп в руки взяла. Но вскоре пришлось отказаться, стало трудно нагибаться — в ноябре ребенка ждала. Но все равно от работы не отказывалась: старые мешки латала, лен трепала.
Ждала сына, сын и родился. Александром назвали. Как Степан радовался — и рассказать невозможно, — целый месяц улыбался, как будто сам родился. Я с сыном с утра до ночи возилась, позабыв все на свете. Свекровь даже однажды, на меня глядя, не вытерпела, должно быть, к Степану, приревновала:
— Ты что, в куклы играешь или ребенка нянчишь?
У меня та пора и впрямь самая счастливая была: в детстве-то вместо куклы лучину в тряпки заворачивала.
Рассказываю про свою жизнь, и что надо, и что не надо в одну кучу валю. Может, никому это и неинтересно. Как говорят в дороге: с богом, дальше поехали.
Хорошая жизнь в колхозе наладилась. Меньше килограмма на трудодень не получали. Да разве только хлебом платили?
На третью весну трактор к нам в село прибыл. Все сбежались к правлению: каждый норовит рукой потрогать, и я тоже не умнее других, руку протянула — обожгло пуще печки.
Собаки — и те совсем перебесились, такой гвалт подняли! Видно, за какого-то небывалого зверя приняли.
Вышел трактор в поле: Степан рядом с трактористом сидел, а вся деревня следом бежала.
Три черных следа, три пласта жирной земли оставались позади железной машины. Это сейчас никого не удивляет, а тогда чудом выглядело. Раньше поле семь лошадей весь день пахали, а трактор за вечер управился.
В 1939-м впервые попала в Москву. Вместе со Степаном на Выставку ездили. Степана послали как председателя, меня — как лучшую колхозницу. Конечно, Москва понравилась. Таких больших домов я сроду не видывала, представить даже не могла, что бывает такое. Хожу и то и дело руками всплескиваю: как, думаю, они не рухнут? Как вон туда в верхние окошечки люди забираются? Не страшно им на такой высоте? Наши таежные кедры здесь бы кустами показались. А потом в гостиницу попала и тоже всю ночь думала: не дай бог ночью ветер подымется, не опрокинул бы дома. Вот дурищей какой была!
В Москве совершила поступок, за который Степан долго меня ругал. Еще бы за такое не ругать — за воровство-то.
В одном из павильонов Выставки увидала я мешки с зерном. Ржаные зерна, крупные, у нас таких не бывает. Решила, пойду попрошу горсть на семена.
По-русски я совсем плохо тогда говорила, но все же как могла объяснила свою просьбу женщине, которая за всем там следила. А она головой помотала: мол, нельзя. Я ей опять объясняю, и все без толку. Делать нечего, подкараулила, когда женщина отвернулась, — и хвать полную горсть. И сразу к Степану, горсть эту в карман пиджака ему высыпала. Потащила его вон из павильона, на улице он меня и спрашивает:
— Что это?
— Это-нам для колхоза, на семена.
— Как тебе не стыдно? — рассердился Степан.
— Не себе же я взяла!
— А какая разница! Если каждый так будет таскать, что же получится?
— Ладно, давай я пойду, положу обратно.
— Никуда не ходи, хуже может получиться. Так и быть, отвезем домой, может, приживутся осенью.
Теперь я уже не стыжусь. Прижились у нас семена, рожь поднялась. Пять колосков сомнешь — полная ладонь зерна. Вот во что мое «воровство» вылилось.
А потом война началась. Невесело об этом рассказывать, вспоминать, но что поделаешь! Жизнь шла дальше, не останавливаясь.
В тот день мы силосовали. Почта Нина (никто по отцу ее не знал, поэтому все звали просто Почта Нина) пришла к силосной яме и сказала, что звонили из райкома и всем велели передать, что Гитлер со своей оравой на нашу страну бросился. Из военкомата тоже звонили, передали список фамилий, кому надо было на следующий день явиться в военкомат. Сорок семь фамилий в списке. Среди сорока семи мужиков и мой Степан. Какая после такой вести работа?
Все по домам тотчас рассыпались. Я велела свекрови вещевой мешок готовить, а сама пошла топить баню для Степана. Вышла и остановилась у крыльца. Какой красивый вечер! Солнце огненным шаром горит, небо розовое, прозрачное, а у колодца береза шелестит листвой, и ствол у нее тоже розовый. Просто не верилось, что где-то уже идет война.
Если твой муж на войну уходит — сердце кричит. Только нельзя этого показать, нельзя распускаться в такой момент. Пересилила я себя, как будто все свои слезы, и думы, и предчувствия в кулак собрала, все молча делаю, на Степана взглянуть боюсь. И время, когда оно особенно дорого, как назло быстрей летит. Не заметила, как вечер промелькнул, ночью никто из нас троих глаз не сомкнул. Только под утро Степан ненадолго задремал, а тут его уже и будить надо. Сказали бы мне: пусть он еще чуток поспит, а ты потом за него сто ночей спать не будешь — согласилась бы. Но ведь не бывает такого…
Собрала на стол, кое-как позавтракали. Никому, конечно, кусок в горло не лез.
Сын еще спал — что ему, девятилетнему, разве он большое человеческое горе может понять? На всякий случай спросила Степана:
— Разбужу, пусть проводит?
— Не надо, не трогай. — Подошел и осторожно поцеловал его в щеку, улыбнулся. — Такой большой, а все еще молоком пахнет!
Перед дорогой, как водится, сели. И тут свекровь завыла в голос, а ведь до этого держалась.
— Не плачь, мама, скоро вернусь, — забеспокоился Степан.
— Как же! Твой отец, когда на первую германскую уходил, тоже скоро вернуться обещал!
Ну, тут и я, конечно, не удержалась, вторым голосом вступила.
— Ну чего, чего ревете, женщины!
— Не по ягоды собрался, вот и ревем.
Все-таки я слезы вытерла: не выходить же зареванной на люди.
Возле правления уже толпа собралась. Мужики стоят понурые, бабы плачут навзрыд: каждая в своего вцепилась, не оторвешь. И как-то нелепо весело гармошка тенькала: это Митрей сам себе на гармошке играл и приплясывал, а жена его за левую руку держала, не отпускала.
— Погоди, — шепнул Степан. — Надо людям что-то сказать.
Поднялся на крыльцо правления и крикнул:
— Товарищи!
То ли оттого, что толпа сразу затихла, то ли сам Степан немного перестарался, нехорошо это вышло, слишком громко. Он и сам это понял, продолжал уже тише:
— Товарищи. Сегодня мы отправляемся в дальнюю дорогу. На нашу землю пришел враг, его надо прогнать, и мы прогоним! Красная Армия — большая сила. Не горюйте, живите и работайте, как раньше. А к жатве мы вернемся.
Кто тогда знал, сколько будет идти война, кто мог предположить, что почти все, кто ушел воевать, сложат свои головы?..
Не знаю как кого, а меня Степановы слова немного успокоили.
Подождали мы у правления остальных и двинулись к пристани. Не успели подойти, на повороте реки показался пароход. И на верхней, и на нижней палубах народу битком, одни мужики.
— Полон пароход, может, и не возьмут меня? — говорю Степану.
— Могут и не взять, давай здесь попрощаемся.
Так и вышло, никого из провожающих на пароход не пустили.
Остались мы на берегу, как-то сразу осиротевшие, и до полудня с реки не уходили.
К вечеру следующего дня опять собрались на берегу, чтобы встретить на этот раз уже спускающийся в Котлас пароход. Все напекли ковриг, шанег, рыбников, думали, пристанет пароход хоть на несколько минут, передадим своим. А он так и не пристал: прошел-прошлепал по самой середине Вычегды.
Так я и не увидала Степана. Сколько лиц на палубе — разве возможно свое, родное отыскать, да еще на таком расстоянии! Все руками махали, они — с парохода, мы — с обрыва.
А потом получила от Степана письмо, оказалось, углядел он меня все-таки. Узнал мою полосатую кофту, Сколько раз я эти строчки перечитывала…
Остались в колхозе бабы, старики да дети. Все свалилось на наши плечи. Главным нашим лозунгом было «Все фронту!». Да не только у нас, по всей стране так было, иначе Гитлера бы нам не победить.
Меня вместо Степана в председатели определили. Дело это для меня непривычное, но ведь не откажешься, раз люди доверие оказали. Старалась никого не обидеть, потому что верила: если к людям хорошо относиться, они тем же ответят. И все-таки надо было их держать, не позволять работать спустя рукава. Когда надо, рядом с ними становилась: косила, стога метала, хлеб вместе со всеми убирала — а иначе как?
В соседнем колхозе председателем был Торлопов, злой мужик. И от своих людей работы злостью пытался добиться. И что получилось — развалил в конце концов колхоз, дурак. Иначе и не скажешь. Люди такого не любят, всякий интерес к труду у них пропадает.
Каждый понимает, что такое для семьи корова, да еще в войну. Но ведь корову кормить чем-то надо. Колхозного сена недоставало — не успели все луга скосить, рабочих рук мало было. Вот и пришлось мне на собрании посоветоваться с деревенскими, что делать с частным скотом. Решили так: до захода солнца косить для колхоза, чтобы общее стадо не обделять, а потом кто сможет, пусть для своей коровы косит.
Так мы и колхозный скот сохранили, и люди без своих коров не остались, себя да семьи сохранили. Голод так же страшен, как и война, — кто испытал, тот знает.
И все же не всегда мне удавалось быть доброй да покладистой. Иногда и суровой приходилось быть, чтобы люди не распускались.
Даже свою свекровь однажды оштрафовала. Сено сгребали на дальних лугах, свекровь вместе со всеми. И вдруг пропала. Нет и нет ее. Больше часу прошло. Вдруг появляется из лесу, довольная, какой-то узелок в руках тащит. Подошла ко мне. Я на узелок киваю:
— Что там у тебя?
— Морошка.
Люди тоже подошли, всем посмотреть охота. И тут я вовремя вспомнила урок Степана. Председателю, для того чтобы людьми управлять, самому надо быть самым честным и принципиальным:
— Выбрасывай!
Она даже испугалась:
— Да ты с ума, что ли, сошла?
— Не выбросишь, на пять трудодней оштрафую.
— Тогда штрафуй!
Отступать было поздно. Пришлось оштрафовать. Хоть и знала — не ее, себя самое штрафую, одна ведь семья. Ничего не сказала она, повернулась и пошла работать. Так мне хотелось догнать старушку, слова свои обратно взять, — да нельзя. Одного простишь — другие повадятся.
Долго свекровь на меня обижалась, ворчала:
— Ягоду больше в дом не принесу.
— Без ягоды проживем.
— Тебе-то что, а сыну как?
— Сам пусть собирает, коли охота.
— Где ему до ягод, разве он не работает, как все?
И правда, Сашка вместе со взрослыми копны возил, и не он один, все деревенские мальчишки помогали нам тогда.
После войны, когда жизнь немного полегчала, прощения просила у свекрови за этот штраф. Да не только у нее — у всех, с кем пришлось круто обойтись в те тяжелые годы, с кем не во всем справедливой была.
Например, Марья, Ефрема Порошкина жена, — опять в войну случай нас столкнул, и опять же она зачинщицей оказалась, только у меня терпения не хватило по-тихому с ней разобраться.
По берегу речки Тыбод сено сгребали. А день выдался жаркий, солнце пекло, духота. Ждали ливня. Действительно, откуда-то приползла лохматая черная туча, заволокла полнеба, и как будто огромный ушат перевернулся — хлынул дождь. Речка потемнела, взбухать стала, вот-вот из берегов выйдет. Сено возле самой воды лежит, значит, и его унесет, пропадет сено!
— Скорее, бабоньки, немного осталось, ну, поднажмем как следует! — крикнула я, а сама уже волосы отжимаю.
— Али мы железные? Чего нас все время гонишь? — подступила ко мне Марья. — Гляди, я и так вся мокрая!
— Я, что ли, сухая? — рассердилась я. — Давай работать иди.
— Если тебе надо, ты и работай, а я из-за твоего сена подыхать не собираюсь! У меня целая орава.
Не успела я ей ничего ответить; бросила она грабли и пошла вдоль берега прочь. Меня словно ветром с места сорвало, догнала я ее и с разбегу толкнула в Тыбод. Сама от себя такого не ожидала! Потом, конечно, помогла ей выбраться из воды.
— Накажет тебя бог за это, — сказала она.
— Если не лень ему про меня думать, пускай наказывает.
Поднялась Марья на бугор, где мелкотравье. Думаю, сейчас одежду выжмет и домой пойдет. А она к костру подошла. Погрелась немного, подсушилась и опять грабли взяла. Стыдно, должно быть, стало — все бабы работают, хоть насквозь промокли, и никто не жалуется.
Сено мы спасли, не унесло рекой.
На людях я старалась твердо держаться, а когда оставалась наедине с собой, места не находила. Как дальше колхозом управлять? Что делать? Опыта ведь никакого. Спасибо Степановым письмам; хоть и на расстоянии, а все же помогал он мне, советовал. Снаряды рвались над его головой, а он думал о нас, светлая головушка.
Последнее его письмо хочу переписать слово в слово, как есть:
«Добрый день, мама, Анна и Александр. Пишу в окопе. Жив пока. А пали многие. Немец прет, сегодня отбили две атаки. Танков и всякой техники у врага больше, трудно нам приходится. Пока отступаем. Но не всегда так будет. Остановим немца и погоним назад, доберемся до самого логова Гитлера, чтобы никогда больше не полез на нашу землю. Придет такой день!
Сейчас всем нам надо держаться что есть силы. Знаю, что и вам в тылу нелегко, но ничего не поделаешь. Война есть война. Надо бороться за жизнь, которую построили.
К тебе, Анна, у меня большая просьба. Или приказ, понимай, как хочешь. Коли осталась за меня, держись, береги колхоз так же, как сына. С людьми будь доброй, но твердой, ничего не бойся. В тебя, в силу твою должны верить люди. Если погибну, пусть памятью мне будет колхоз «Югыдлань», так же, как и сын Александр. Может, и не погибну — голову под пули не подставляю. Может, еще увижу вас не во сне, а наяву. Очень соскучился. Карточка, на которой мы все вчетвером, всегда со мной. И сейчас лежит она передо мной: на левом колене — карточка, на правом — пишу.
Живите хорошо. До свидания. Длинно писать некогда — почтальон торопит. За меня не волнуйтесь, вернется ваш солдат. Целую вас всех. Степан.
4.8.41 г.».
Четвертого августа отправил письмо, а на следующий день погиб мой Степан. Извещение получили. Как погиб, при каких обстоятельствах, тогда не писали, — просто «погиб геройски». И точка.
Свекровь от такой вести слегла. К смерти стала готовиться. Я за ней, как за ребенком малым, ходила, видела, что силы ее на исходе.
— Умирать мне пора, — говорит.
— А ты ее не торопи, смерть-то.
— Зачем мне жить? Ведь теперь уйдешь от меня, коль Степана не стало.
— Куда же мне идти?
— За другого выйдешь, в двадцать семь лет одной оставаться никому не захочется.
— Гляди-ко! За меня тут уже все решили! Нет, маманя, одного мужа мне достаточно, другого не надо.
Как просветлело ее лицо от этих слов! А спустя еще немного времени поднялась старушка, стала, как и раньше, за домом присматривать, в чем могла, мне помогала.
А мне с горем в одиночку пришлось справляться. Прижму, бывало, к себе Сашку и плачу всю ночь. Под мой плач он и засыпал.
Наутро встаю и с сухими глазами к людям выхожу. Кому пожалуешься, кому душу бередить решишься? У каждого та же беда, то же горе. Война, она никого слезами не обделила.
Село наше, Вилядь, небольшое, сто с лишним дворов. На войну ушли семьдесят девять человек, а вернулись только шестеро, И то кто без ноги, кто без руки. Один Толя, сын Ефрема Порошкина, без единой царапины остался — наводчиком на «катюше» был.
В то раннее утро девятого мая я в полях была, ходила смотреть, как рожь перезимовала. Снега в тот год большие выпали, озимь хорошо сохранилась: поле пылало темно-зеленым пламенем. В одном только месте кусочек желтел. Видимо, осенние дождевые воды там задержались, вот озимь и поморозилась. Подошла поближе, гляжу, а там действительно воды полно. Лопаты у меня не было, пришлось руками вырыть канавку, чтобы вода сошла — надеялась, может, выживут ростки.
В село вернулась, когда солнце высоко над головой стояло. Из избы Митрея доносились звуки гармошки: вроде никакого праздника, а там почему-то пели и плясали. Я удивилась, решила войти, посмотреть, что там делается, что за веселье.
Вошла, а там женщин двадцать, цепью друг за дружкой встав, пляшут, притопывают, а жена Митрея им на гармони частушки играет. Какой из нее гармонист — только басы на левой стороне нажимает. Увидали меня, зашумели:
— Анна, не гони ты нас сегодня на работу, праздник у нас большой! Победа, конец войне!
— Кто сказал? — не поверила я.
— Почта Нина сказала, ей звонили из города, велели, всем передать.
Радио в те времена у нас в селе еще не было, вот Почта Нина вместо радио и работала:
— Победа… — только и смогла я сказать. — Степушка!!
— Мы уже в сельпо сбегали, выпить успели и тебе оставили.
Они говорят, а до меня слова, как сквозь вату, едва доходит: Степа!
Выпила я водки целых полстакана, а ведь до этого никогда и в рот не брала. Потом мы петь стали. Все довоенные частушки перепели, новые прямо на ходу сочинять стали. Может, не очень складные получались частушки, да так сладко было их петь и плакать!
Ох, Степушка, сердце ты мое, солнышко ты мое!
Наревелись мы вдосталь, не пряча и не стыдясь своих слез, и я вместе со всеми.
С окончанием войны работы в колхозе не убавилось. Остались мы без мужиков, и теперь надеяться было уже не на кого. И детям нашим доставалось в каникулы — наравне со взрослыми трудились. Я своего Сашку косить научила и все подгоняла — быстрей, мол, да быстрей. Он однажды пожаловался — мальчишка ведь совсем:
— Не могу быстрей, спина болит.
— А ты ляг на кочку, чтобы руки и ноги свисали, полежи немного, и отойдет спина.
Как с чужим разговаривала, словно не был он моим единственным сыном! Но если бы кто-нибудь упрекнул, что у меня каменное сердце, я бы ответила этому человеку!
Сейчас мой Сашка в Воркуте на шахте главным инженером работает. В это лето приезжал ко мне в отпуск, я его и спросила:
— Не обижаешься, что в детстве много работать заставляла?
А он только улыбнулся и по руке меня погладил. Значит, все правильно делала, значит, и упрекать не за что.
До войны в нашей деревне по случаю окончания сельских работ всегда праздник устраивали. После тяжелой работы посидеть за общим столом — что может быть приятнее!
Вспомнила я об этой традиции на одном из заседаний правления. Все обрадовались, меня поддержали.
Устроить праздник нам клевер помог. Да, не удивляйтесь! Сеяли мы много клевера — для наших мест это очень подходящее растение. Несколько лет подряд плодоносит и землю еще укрепляет. А семена клевера в то время дорого стоили. Вырученные за продажу семян деньги мы премиями между колхозниками распределили, а что осталось — на праздник пошло. Настряпали бабы, напекли, пива наварили, Ох, и замечательный праздник получился! За долгие годы войны все так истосковались по веселью и теперь радовались, как дети. Кадриль танцевали, как в былые времена, все девять фигур. Я жену Митрея на кадрили водила, за мужчину. А то сидит баба, пригорюнилась, так я ее на середину за руку вытащила — нечего грустить, все мы вдовами остались, а жизнь-то продолжается!
Втянулась я за это время в работу и уже не чувствовала себя не на своем месте. А забот, неприятностей, конечно, хватало. Все-то ведь у нас прямо под небом, за всем глаз нужен — это не бумагу какую недописанную на столе оставить. То заморозки, то дожди, то опять заморозки. И еще на мою голову уполномоченные из района — пусть в шутку будет сказано, но…
Тогда-то я на них сильно сердилась, а теперь, как подумаю, и жалко даже станет. Ну посудите сами: пошлют иного в колхоз, накачку ему перед дорогой сделают, объяснят, вот он и старается, чтобы потом доложить в район, да побыстрее. А к сельской работе не приучен, никак в толк взять не может, что и когда можно и должно делать. Землю, ее понимать надо, чувствовать… В три-то дня разве научишься?! И такую суету да строгость разведет, не приведи господь…
К примеру, пахать еще нельзя, в земле рука стынет, — говорят, пашите. На лугах трава едва-едва появилась — косить заставляют. Хлеб в силу еще не вошел, из зерен молоко давится — убирайте. Приходилось выслушивать такие приказы, но делали-то мы все равно по-своему.
Однажды майор из военкомата приехал. Здоровущий: если в косилку запрячь, один потянет. Прислали его, чтобы он темпы сенозаготовок увеличил. Повела я его на луга, где бабы косили, он и давай учить меня, командовать, как в армии:
— Чего это они у тебя порознь косят, а не цепью идут?
— Как же, — говорю ему, — цепью-то на таком кочковатом лугу? Тут с оглядкой надо косить, а то можешь и ногу чью-то отсечь. И косы у нас, видишь, «горбуши» — когда косишь, нагибаться надо.
— А почему не «литовками» косите?
— На таком лугу «литовками» никак невозможно. Сдвигать надо скошенную траву-то, чтоб самому потом не затоптать между кочками.
Увидал, что какая-то баба косу положила и в лес направилась.
— А почему они у тебя без спроса отлучаются?
— Мало ли, кому косу отбить надо, кому… пить захотелось.
— Тогда, — говорит, — и с того конца надо косить, окружить этот луг, а в середине встретиться. Вот на войне…
— Не знаю, как на войне, — рассердилась я, — а еще и с того конца нам косить ни к чему. Как сено подсохнет, нам его сгребать и стоговать надо, а ты хочешь, чтобы мы туда-сюда кидались?
— Все равно можно делать быстрее, просто ты командовать не умеешь. А ну, живее, бабоньки! Пошли, пошли, марш, марш!
— Ты бы лучше взял косу да подсобил бабам, чем командовать, показал бы, как работать умеешь, вон шея у тебя какая здоровая!
— Шея моя здесь ни при чем, а я сюда не работать приехал.
— А что делать?
— Организовывать.
— Много ты тут своим криком организуешь, последние люди разбегутся.
Весь день по лугам носился, кричал, работать мешал. Вечером, когда домой возвращались, бабы мне и говорят:
— Что хочешь делай, Анна, но завтра чтобы этого человека не было на лугах.
Рано утром я вместе с бабами на луга отправилась, а перевозчику сказала, чтобы свою лодку на берегу не оставлял.
Проснулся майор, пришел на берег Вычегды, а лодки нет. И перевозчика тоже нет. Увидал, что мы на другом берегу работаем, стал кричать, чтобы перевезли. А мы делаем вид, что ничего не слышим, работой заняты. Весь день он на берегу проторчал, а когда мы вернулись, набросился на меня:
— Нарочно подстроила, да? Ты мне за это ответишь! Кричал, кричал, как дурак, а они будто глухие!
— А мы так и поняли, что какой-то дурак опоздавший кричит, а мы опоздавших нарочно не перевозим. Ты в следующий раз как умный кричи.
Понял он, что со мной разговаривать бесполезно, а может, и еще кое-что понял, потому что в полдень пытался даже помочь нам стога метать.
Пожил бы у нас в деревне еще малость, человеком бы стал… Шучу, конечно. Пусть уж он там на своем месте сидит, где раньше сидел…
После войны меня сватать пытались. Приехал из района инспектор по налогу по фамилии Пяткин. Как-то вечером приходит он ко мне, разговор заводит — о том о сем. Про погоду поговорили. Время идет, а мне назавтра рано вставать; я зевнула, как будто случайно, думала, поймет намек, уйдет. Не тут-то было.
— Может, на крыльцо выйдем?
— Зачем?
— Вечер хороший, и вообще…
Вышли. Постояли, помолчали. Пора, думаю, уходить, время позднее.
— Гм… Анна. Я вот что сказать хотел.
И опять замолчал. Жаль мне его стало, помочь решила:
— Да ты не свататься ли пришел? Если свататься, то напрасно, двором ошибся. У нас в деревне без меня вдов хватает, пойди поищи.
— А ты не вдова, что ли? Или все мужа ждешь, надеешься?
— Жду или не жду, мое дело, тебя не касается.
— Любить тебя буду, Анна!
— Без твоей любви жила и дальше проживу. — И ушла в дом.
А посреди комнаты свекровь стоит, насмерть перепуганная, ждет меня.
— Свататься приходил?
— Свататься.
— А ты что сказала?
— Что свекровь не пускает.
Сразу старуха успокоилась, и больше на эту тему у нас разговоров не было…
Сейчас мы живем неплохо, да вот если б не война, намного дальше вперед ушли бы. Не надо большого ума, чтобы понять, как она нас затормозила. Я не говорю уже о тех, кто полег на чужбине, назад не вернулся. А сколько городов, сел, заводов, фабрик смел с лица земли проклятый Гитлер! Надо было все это восстановить в короткий срок. В тяжелом положении вся страна была, не только наше село. Люди это понимали и поэтому не спорили, когда нас сверх поставок налогами облагали. Вот, например, отправили мы на Украину одиннадцать коров — это для одного села очень много, — а ведь могли бы отдать две или три. Сказали бы, что остальные бруцеллезом больны, — и ничего, не осудили бы нас. Только совесть не позволила, потому что сердце болью наполнялось за тех незнакомых людей на далекой Украине, которым пришлось в сто раз тяжелее, чем нам. Жить только для себя — значит, вообще не жить.
Я понимала, что стране тяжело, готова была сделать все, что в моих силах, лишь бы она скорее оправилась. Сколько надо, объясняла я своим людям, столько и будем терпеть, а страну поднимем.
Однако шло время, далеко позади осталась война, время лечило старые раны. Где-то строили новые заводы, соединяли Волгу с Доном, а жизнь в колхозе была по-прежнему тяжелой. Доходы совсем не росли, да и с чего им расти, когда за литр молока давали десять копеек, за килограмм мяса — чуть больше, и это по старым-то ценам! А кончается год — надо и сенокосилку купить, и коровник отремонтировать. А откуда взять столько денег? Выкручивались как могли.
На трудодень люди по сорок копеек получали, а коробок спичек в сельпо стоил тринадцать. Стали люди из села убегать, а ведь каждые рабочие руки на вес золота были.
Толя Порошкин, наверное, и по сей день простить меня не может. Убежал на сплав, а я его в колхоз через суд вернула. И все равно долго он у нас не пробыл, через месяц опять сбежал, на этот раз подальше, в Ухту. Прижился там, и сейчас он лучший буровой мастер в Ухте, даже портреты его иногда в газетах печатают. В депутаты избрали. Вот как жизнь у человека повернулась!
Я обещала рассказать, как мне за Степановы слова, двадцать лет назад сказанные, перед народом отвечать пришлось. Было это в 1952 году. Поставку по хлебу мы уже выполнили, хлеба у нас оставалось только на трудодни и на семена. Ведомость составили, получилось по шестьсот граммов на трудодень. И вдруг — телеграмма из райкома, самим секретарем Чукичевым подписанная. Прочла, у меня волосы дыбом. Обязали нас дополнительно сдать одиннадцать тонн хлеба. Потом и сам позвонил: видать, проверить захотел, не медлю ли я с его распоряжением.
— Ну как там у вас? — А у самого голос бодрый, будто для нас большой радостью должна обернуться его телеграмма.
Тут бы не мешало два слова рассказать про самого Чукичева этого. Уж не знаю, откуда он родом был да много ли учился, а добротой человеческой, пониманием так и не разжился. Знал, что слово его — закон, вот и пользовался. Объяснил бы он мне тогда по-доброму: ты, дескать, управилась уже с уборкой, помоги району, а то обязательство срывается, не выполним, и вообще человек — человеку… Разве не поняла бы я? Нет, надо ему на людей давить, силой своей пользоваться. Есть такие люди, которым унижение другого удовольствие доставляет. Из таких и Чукичев был.
— А мы уже распределили по ведомости, — отвечаю ему. — Так что опоздали вы со своей телеграммой.
— Ты мне, Конакова, голову не тумань, а выполняй, что приказано.
— Да мы уже норму сдали, чего выполнять?
— Норма повысилась, не ясно, что ли?
— Сколько же можно повышать?
— Ну вот что. Положи трубку и выполняй!
— А что я людям своим скажу? Они ведь хлеба ждут! Ради того, чтобы вас похвалили, вы на все пойти готовы, а я своих людей в обиду не дам! Пока я председатель…
— Сегодня председатель, — перебил он меня, — а завтра без должности можешь оказаться! — и трубку бросил.
Что поделаешь, утром снарядила подводы, хлеб отправила. А потом составили новую ведомость: вместо шестисот граммов получилось по двести двадцать на трудодень. И тут деревенские на меня набросились, ведь они-то уже знали о первой ведомости.
— Ну и жизнь ты нам устроила!
— Да я-то здесь при чем?
— Не ты, так мужик твой!
— Чем же Степан перед вами провинился? Тем, что на войне погиб за нас за всех?
— Разве не он обещал, когда в колхоз записывал, что хлеб на молоке замешивать будем? Где они, тот хлеб и то молоко?
— Это уж вы не меня спрашивайте. Что у нас было, все распределили, ничего себе я не оставила, ничего не спрятала. А если не гожусь в председатели, смените, воля ваша.
Замолчали, поняли, что я не виновата.
Могла бы я, конечно, не вспоминать неприятного, но тогда и рассказ правдивым не получился бы. Жизнь приукрашивать что в церкви клуб открыть: ни богу молиться, ни веселиться.
Старалась делать как лучше, старалась помочь кому, если было в моих силах, — деревенский человек без причины не загорюет. А коли друг за дружку не стоять, что же тогда получится?
Иду как-то мимо избы Митрея; плачет кто-то, да так громко. Зашла на всякий случай. За столом Пяткин сидит, пишет что-то и на слезы жены Митрея никакого внимания не обращает. Хорош жених!
— Чего строчишь?
— Не мешай, опись имущества делаю.
— Не пиши, — плачет Катерина. — Скоро отелится моя коро-о-вушка!
Пяткин деловито огляделся по сторонам и коряво дописал: «Самовар».
— А это у вас что там стоит?
— Шве-ейная машина, старая совсем!
Обняла я Катерину за плечи и говорю Пяткину:
— Что ты человека до слез доводишь, не можешь обождать, что ли?
— У меня отчет по мясопоставкам требуют, а я здесь сиди и жди, пока корова отелится, а то, может, и не отелится.
— Да куда ж ей деться, отелится! — опять запричитала жена Митрея. Не могу я чужих слез видеть, сама расстраиваюсь.
— Ну вот что, — говорю Пяткину. — Завтра мы все равно скот будем сдавать. Скажу, чтобы те сорок килограммов записали за Катерину. И будет у нее квитанция.
— Кто же тебе разрешит за счет колхоза?
— А она в колхоз теленка приведет, понял?
— Смотри, узнают, тебе же первой попадет.
— Если ты молчать будешь, не узнают. Помнишь, свататься ко мне приходил? Эх, кабы не свекровь тогда, я бы… — брякнула я ему сдуру и еще улыбнулась. А у него глаза сразу масленые стали, пошел за мной почти до самого дома, насилу потом отвязалась. За локоть меня взял, а я ему и говорю:
— Не трави ты себя, мужик, попусту. Я уже свилеватая чурка, меня только печка расколет.
Могла бы я ему и еще кое-что добавить, да побоялась, что он от обиды растрезвонит, как я Катерину спасти решила.
Случай этот с Катериной не выходил у меня из головы. Вдова с пятью детишками… Да разве одна она такая? А коль имеешь приусадебный участок, то будь добра, поставляй и мясо, и молоко, и картошку, и еще чего. Когда же облегченье-то придет хоть для вдов? С этим и обратилась я к Чукичеву: мол, что там слыхать в верхах? А он за это меня паникершей обозвал.
А вскоре случай и того хуже у меня вышел. Поругалась я с одним трактористом и хоть была права, но все равно виноватой оказалась.
Пахал он на тракторе склон Вычегды. Когда под гору шел, плуг брал пласт, как надо, глубоко, а когда в гору, слегка только землю царапал. Что это за пахота! Я подбежала и кричу:
— Ты чего это делаешь?!
— Трактор в гору плохо тянет, потому так и получается.
— А ты скорость убавь, и потянет. Голые гектары нам не нужны, мы с них хлеб ждем!
— Не учи, сам знаю!
— Вижу, как знаешь! Опусти плуг или выводи трактор с поля! Лучше мы на лошадях вспашем, без этой вашей техники. Опусти плуг, говорю!
— Уйди, наеду!
— Опусти плуг или убирайся с поля!
Как говорится, коса на камень нашла. Он свернул на межу, мотор выключил и пригрозил:
— Пожалеешь об этом! Очень пожалеешь!
А потом Почта Нина рассказала, что он звонил самому Чукичеву, жаловался на меня и такого наговорил, чего даже не было.
Тем же вечером, как гром среди ясного неба, на нас Чукичев свалился, прикатил на своем «газике», сразу общее собрание устроил.
— Мы все работаем, стараемся скорее закончить весенний сев, а ваш председатель игнорирует технику. Это что же такое получается, Конакова? На технику рукой машешь?
Я поняла, откуда этот ветер подул, возмутилась:
— Пусть пашет хорошо, тогда и махать не буду. Они там в МТС все равно свое сполна получат, независимо от урожая, не зря ведь говорят: коли трактором пашут, трактором и хлеб свезут. Не я эту поговорку придумала.
— Не знаю, кто эту поговорку придумал, но вижу, что она тебе очень по сердцу пришлась. Ты что, не слышала, что есть закон о натуроплате МТС? Кого законы не устраивают, кто игнорирует государственную технику, тот дает нам подножку!
Не только я, но, по-моему, все сидящие в зале при этих словах вздрогнули. Все смотрят на Чукичева, притихли, рты боятся раскрыть.
Чукичев покашлял, помолчал и заговорил снова:
— Мы знаем, что Конакова — жена погибшего на войне товарища, поэтому на этот раз мы ее простим, особо строго наказывать не будем. Но и на должности председателя ее оставлять нельзя. Кто за то, чтобы отвести Конакову с председателей?
Люди нехотя стали поднимать руки, и Чукичев быстро сказал:
— Так. Единогласно.
Я, правду сказать, переживала после этого собрания — конечно, обидно. Но потом подумала: жива-здорова, и хорошо.
И все-таки облегченье наступило, в сентябре 1953 года, после Пленума партии. Повысили закупочные цены, потом, немного погодя, МТС реорганизовали. Жизнь в деревне заметно улучшилась.
В 1955 году меня вновь избрали председателем. Чукичев к тому времени уже не был секретарем, в какой-то леспромхоз подался. Никто его больше не вспоминал.
В сто раз легче стало работать. Во-первых, сами себе хозяева, во-вторых, люди уже знали, что именно получат за работу. Правда, забот оставалось много. До сих пор помню, как мне воевать пришлось за пилораму и дизель для электростанции. На отчетном собрании я сказала:
— Если решили хозяйство налаживать, надо дизель и пилораму покупать.
— Обойдемся без пилорамы! — кричали многие с мест. — Раньше жили и теперь не пропадем. Подождем, когда богаче станем! Лучше деньги разделить между колхозниками!
— Так дело не пойдет, так хозяйство не поднимем! Сами смотрите: коровники развалились? Развалились. А взгляните на свои кривобокие избы — до коих пор так жить будем? Эти расходы сторицей окупятся, дайте только срок.
— Нам сейчас копейка дорога, сегодня!
— Не так уж это, дорого все стоит. Тише, товарищи! Выйдет всего по нескольку рублей на брата. Ну, что делать будем?
— По рублю да по рублю, хватит, набедовались! — кричат.
Как их, думаю, убедить? Решила пойти на хитрость.
— Ладно, об этом спорить уже поздно. Перечислила я деньги на пилораму.
— Когда?! — Вижу, счетовод от своих листков оторвался, с большим удивлением к моим словам прислушивается — ведь ни одно финансовое дело мимо его рук не проходит. Ну, думаю, сейчас встрянет не вовремя, скажет что-нибудь не то, — я ему под столом на ногу наступила, чтобы молчал.
— Позавчера!! — выпалила.
Все зашевелились, и кто-то тяжело вымолвил:
— Ну так чего теперь делать, ладно уж…
Один сказал, а все поддержали, согласились все-таки, а я забеспокоилась: ну, как прокатят на выборах за «самоуправство»? Однако снова меня выбрали. На следующее утро я срочно перевела деньги на пилораму и на дизель — пока не спохватились.
И вот как получилось: люди на собрании со мной спорили, а покупке потом были рады больше меня. И тес, и доски, и брусья — что угодно пилили. Лес у нас, слава богу, под носом. И село мы электрифицировали.
Новым секретарем вместо Чукичева у нас стал Захаров. Он очень интересовался, как у нас в колхозе дела идут, и в первое же лето в сенокос приехал к нам. В правление даже не зашел, сразу на луга велел его вести. Увидал, что по берегу Вычегды еще трава нескошенная стоит, поинтересовался:
— А здесь что такое, почему не косите?
— Решили этот луг на потом оставить. Раньше с него начинали косить, трава не успевала созреть, семян еще не было — вот и испортили луг.
— Ну что ж, вам виднее, как хозяйствовать.
А я подумала: был Чукичев, ничего не понимал в нашем колхозном хозяйстве, и единственно, что мог, так приказывать, а с этим вроде можно работать.
Вечером, когда в село возвращались, нагнали стадо колхозных коров. Одна корова отстала, еле плетется, прихрамывает. На передней ноге у нее копыто лопнуло и висит, ступить мешает. Бедняга измучилась, а пастух не видит, остальных коров погоняет. Догнала я эту корову, остановила. Что же с ней делать? Ни топора у меня нет, ни ножа. Нагнулась и что было силы рванула треснувший кусок копыта. Корова от боли чуть набок не повалилась. Я испугалась — боднет, чего доброго. А корова пошла себе дальше, слава богу.
Захаров все это видел и, когда я подошла, головой покачал:
— Лихо это у вас получилось, Анна Васильевна!
— Да чего ж лихого, когда пастух — дурень слепой. Животное мучается, а ему хоть бы что.
Прошли еще немного, и вдруг Захаров ни с того ни с сего спрашивает:
— Когда в партию заявление думаете подавать?
Я даже на месте остановилась от неожиданности.
— В партию? А что я такого особенного сделала? Степан ведь колхоз организовал, а я…
— А вы заменили его в самое трудное время и сейчас, вижу, на своем месте. Я же видел, как вы с людьми разговариваете! Слушают, уважают вас люди, и дело вы знаете. Ну, когда заявление будете писать? А я рекомендацию дам.
После этого разговора я действительно заявление в партию подала. Жалела, что Степан не дожил до этого дня: так и отпечаталась я в его памяти растрепанной молодухой.
В 1960 году наш колхоз стал отделением крупного совхоза. Меня сразу назначили управляющей этого отделения, другого человека даже не искали.
Сначала, если честно сказать, не пришлось мне по сердцу это преобразование. Ну, действительно, жили мы к тому времени уже крепко, сами себе хозяева… А потом сообразила: колхоз ли, совхоз ли — цель-то одна.
Сколько я собиралась осушить один болотистый луг, чтобы сделать его машинным, чтобы не вручную косить. Собиралась, да все руки не доходили — не хватало ни времени, ни сил все успеть, все сделать. А тут сказала директору, сразу экскаватор прислал. Вырыли канаву, воду спустили — от болота одно название осталось.
Сейчас у нас все хорошо зарабатывают, все довольны: старики пенсию получают заслуженную. И свекровь моя тоже получала бы, да умерла она в шестидесятом году.
Сама я теперь тоже не та, что прежде. Сто разных семинаров и кружков прошла, кое-что в голове осталось. Не теряюсь, как прежде, когда решение какое-нибудь надо принять. У людей многому научилась. К примеру, Надя, зоотехник наш, вернее — бывший зоотехник, очень многим мне помогла. Приехала к нам в колхоз после института, я ее к себе на жительство определила: одной-то скучно. Вот придем мы вечером с работы, поужинаем — и обе за книгу. Что мне непонятно, Надя объяснит.
Правда, недолго она у нас оставалась, всего три года. Приехал мой Сашка в отпуск, увидал ее и, не долго думая, в Воркуту к себе забрал. Невесткой я довольна: ученая и характер хороший. Недавно у меня внук появился, Степаном в честь деда назвали.
Ну, вроде все я рассказала, ничего не забыла.
Сейчас по-прежнему работаю управляющей, на пенсию пока не гонят, и я не тороплюсь.
На работе, если что не так, спорю, как и раньше, своего добиваюсь. Никак не угомонюсь! Случается, и с самим директором в спор вступаю. Не всегда, конечно, права оказываюсь, и порой мне самой стыдно бывает за свое упрямство. Но вообще мы с ним ладим: он человек умный, все понимает, а это главное. Да и меня знает: если Конакова обещала, то в лепешку расшибется, а выполнит.
По секрету вам скажу, что спор, однако, с ним собираюсь опять затеять. Он-то этого еще не знает. А спорить обязательно буду, я уже решила.
Дело в том, что хлеб мы сейчас почти не сеем, потому что наше отделение стало целиком животноводческим. Посчитали, что хлеб нам выгоднее привозить.
Но я вот что думаю. Ведь рожь у нас всегда хорошо росла. И, не приведи бог, случись какое-нибудь бедствие, как бы нам без хлеба не остаться. Хоть бы ради семян, а рожь, я считаю, надо сеять. Чтобы на всякий случай про запас иметь. Директор, наверное, скажет: перестраховщица, ты, бабка Анна Васильевна. А я никакая не перестраховщица, просто хозяйственная. Поживи-ка ты с мое, отвечу ему… Ох, чувствую, будет спор!
Шестой десяток живу на земле среди людей, и все мало, все жить хочется. Говорят, жизнь прожить — не поле перейти. И горя в ней и радости — всего хватает. И на мою долю не легкая дорога выпала, и все же иду я по этой дороге, и коли кто спросит: «Анна Конакова, какой ты свою жизнь назовешь?» — я отвечу: «Обыкновенной».
На этом и ставлю точку.
Анна Конакова».
…Я перевернул последний листок и долго еще сидел задумавшись. Родом я из деревни, и мне вдруг почудилось, что я побывал в родном доме, и запахи этого дома, его тепло, его бесхитростный уют, его надежность и устойчивость вновь окружили и согрели меня.
Потянуло, поманило в родные места, сделалось горько, что слишком редко я там бываю. И еще возникла горечь от того, что не задержался я у Анны Васильевны, не выслушал ее рассказ тогда.
Я решил, что обязательно попытаюсь напечатать рукопись Анны Васильевны. Не в газете, конечно. Надо побывать в редакциях журналов, поговорить с толковыми людьми, заинтересовать их. И поспорить, если будет необходимость. Только жаль, что начинается весна и опять у меня пойдут суматошные командировки.
Действительно, через несколько дней мне сказали:
— Отправляйся еще разок в Вилядь. Прошлый материал получился неплохим, постарайся, чтоб и этот был не хуже.
— Опять в Вилядь?!
— Да. Твоя Конакова водопровод в селе прокладывает… Во всех инстанциях доказывает, что это безобразие: на фермах автопоилки устроены, а люди ходят за водой с ведрами. Нельзя нам ее не поддержать!
— Нельзя, — согласился я.
— Вот и поезжай. Напишешь «гвоздевой» очерк, поможем Конаковой раздобыть недостающие трубы… А вообще в Виляди пора устраивать корреспондентский пункт, честное слово. Пока там эта женщина работает, нехватка материала нам не грозит.
Посмеялись мы этой шутке, и я сказал:
— Ладно. Поеду, только с одним условием.
— Что за условие?
— Очерк я напишу. Но если задержусь надолго — не взыщите!
Микулай и не заметил, что задремал. Когда проснулся, голова была тяжелой, словно с похмелья. Ноги затекли, ныла поясница. Стариковская кровь греет худо, теперь и не заметишь, как простынешь.
Микулай потянулся, шевельнул плечами. Прислушался. Было тихо, даже ночные птицы молчали. Да их уже мало осталось. Перелетные — те на юг подались, осень начинается, первый лист потек с деревьев. Леса умолкают, пустеют — на заре одни только синицы позванивают, как льдинки.
Не было видно ни зги. Будто черный туман укрыл все окрест. Моросило, сеялась невесомая водяная пыль, — Микулай не ощущал ее, но приклад и ложе ружья сделались мокрыми.
При такой мороси рассветет поздно.
К старости Микулай стал дальнозорким; зрение даже раздражало — за километр узнает, чья корова идет. Если читал газету, то держал ее на вытянутых руках и откидывал назад голову так, что шея хрустела.
Но в черном этом тумане и дальнозоркость не помогает. Как ни щурился Микулай, только и увидел, вернее, угадал неровную каемку леса за угором. Она была похожа на полотно изношенной пилы с кое-где выкрошившимися зубьями и слабо отблескивала, угольнозернистая на черном.
Микулай сидел в заплывшей борозде, на краю овсяного поля. Борозда заросла молоденькими елочками с задранными кверху, встопорщенными лапками. Елочки живут здесь благодаря трактору. Прежде, пока пахали на лошадях, поле было прямоугольным. Теперь пашут трактором, ему трудно разворачиваться, он скругляет углы. Поле делается овальным, как блюдо, и в каждом углу на заплывающих бороздах встают дружные елочки.
Едва рассветет, Микулай раздвинет встопорщенные лапки, осыпанные бисерными каплями, и увидит целиком все поле. Весь пологий склон угора, окруженный лесом. Удобное место в елочках Микулай выбрал заранее, проверил, хорош ли обзор. Нарубил веток, чтоб помягче было сидеть.
Оделся он тепло — были на нем крепкие сапоги, ватная стеганка, зимняя шапка. И все-таки промозглая сырость сейчас заставляла его потирать поясницу и ежиться. Казалось, кожа на спине подергивается, как у лошади. Но ведь не вскочишь и не запрыгаешь, если пришел на засидку. И домой, на родимую печку, не побежишь. Никто бы не стал смеяться над старым Микулаем — дескать, охотник-то закоченел, не смог дотерпеть до утра, — но ведь самому будет стыдно. Невозможно уйти, если ты настоящий охотник, да еще коми. Коми мужик терпелив.
Не беда, когда-нибудь кончится эта ночь. Раздвинет Микулай встопорщенные веточки и увидит дымное овсяное поле и на нем — медведя.
Может, уже пришел медведь. Подкрался неслышно и сосет набухшие молоком колосья. Может, оттого и всхрапывают лошади на опушке, что чуют страшный запах медведя? Хотя нет, лошади не стреноженные, они тотчас ускакали бы в деревню. Наверно, лошади всхрапывают от росы, заливающей их теплые ноздри.
Ничего, подождем рассвета. Луна, конечно, не выглянет. Наверху, по-над черным туманом, сейчас тучи плывут, клубясь и перемешиваясь. Варится там осенняя непогодь. Только не пролилась бы дождем пополам с белыми мухами, вконец не помешала бы. А так-то ничего, вытерпим.
Ведь по своей воле пришел сюда Микулай. Никто его не заставлял, обижаться не на кого. Ну, а если простынет — так не впервой… Доставалось ему мерзнуть и на лесозаготовках, и на сплаве, и в саперных частях на войне, и после войны тоже. С фронта вернулся раненым — кисть левой руки усохшая, нельзя даже мягкую кулебяку с рыбой отщипнуть; на виске глубокий шрам от осколка, — а все равно дома не отсиживался. Да и не позволяли отсиживаться, почти нету в деревне мужиков…
Хуже всего, если поясница от простуды разыграется. Тогда ни лечь, ни встать, ни шагу ступить. Этого бы не надо. Утром придет домой Микулай, велит жене баню раскочегарить. Баня — и лечение, и радость, самодельный стариковский рай…
Микулай работает конюхом в совхозе. Прежде это была одна из главных должностей. Теперь почти всю тягловую работу тракторами ворочают, конюх уже не в чести. И все-таки без лошади в северной деревне не проживешь. Нужен еще людям Микулай, и нужны четырнадцать лошадей, за которыми он ходит.
Седьмой десяток разменял Микулай. Пенсия ему начисляется, можно бы отойти от трудовой маеты. Да ведь привык. Что поделаешь — привык, не сломать ему теперь многолетнего уклада жизни. И если помрет, так при деле помрет, не от тоски.
А работать ему все тяжелей. Особенно по утрам, пока не расшевелится, не разомнется. Каждое утро надо ловить лошадей; они не даются, хитрят, не позволяют подойти с уздечкой. Подолгу гоняется Микулай за какой-нибудь молодой лошадью, покуда не обретает.
Конечно, удобней бы спутывать лошадей на ночь. Только Микулай их жалеет. Неприятно глядеть ему на спутанную лошадь, когда, кланяясь, охлестывая себя гривой, неловко скачет она по лугу, как подшибленная. Нет, пока жив Микулай, пусть лошади пасутся вольно. Жалость к лошадям у Микулая давнишняя, с послевоенных лет. И людям тогда несладко было, и лошадям. Сколько мотались по бесконечному кругу: зимой — лес возить, весной — пахать, летом — на покосах, осенью — на жатве, а потом опять в лес…
Давно нет в живых тех уработанных, измученных лошадей. В совхозе теперь другие — грудастые, плотные, как печи. На спине лошадиной хоть спать ложись. А все-таки жалеет их Микулай и не сердится, что не позволяют набросить уздечку. Поймает, за ухом почешет, скажет ласковое словечко. Ведь и скотине ласка нужна.
Зимой придет Микулай в конюшню, зажжет электричество; вскинутся в стойлах лошади, отвыкшие от яркого света, заржут испуганно.
— Я пришел, я… — отзовется Микулай негромко. — Ваш дед Микулай…
И лошади снова успокоятся…
На поле, возле которого ждет Микулай медведя, весной посеяли овес с горохом. Один раз уже скашивали зелень — на подкормку скоту. Теперь можно второй раз косить; горох, правда, не густ и цвести не будет, а овес выкинул метелки, заколосился. Сожмешь в пальцах сережку — из мягких зернышек сочится молоко.
Позавчера Микулаю сказали, чтоб пускал на это поле лошадей. Косить по второму разу не будут, зелень стравят скоту из-под ноги. Теперь так водится.
Микулай пригнал своих лошадей. На дальнем конце поля он заметил, что овес примят. Будто забрел кто-то на поле и путался ногами, как слепой. Крутился, опять шел… А по сторонам этой путаной, пьяной тропы метелки были собраны вихрами и обсосаны. Микулай пригляделся. На земле, проломив глинистую корочку, оттиснулись свежие следы. Они были как от босой человечьей ступни, но пошире и с бороздками от длинных когтей.
Уже года три не видел Микулай медвежьих следов. Ему сделалось радостно, будто он отыскал дорогое что-то, давно потерянное и почти забытое… Да так оно и было. Частенько ходит в лес Микулай, то мох дерет, то стреляет белку, то собирает смолу-живицу. Но перестал надеяться, что встретит медвежий след.
За последние годы шибко поредели леса. Валит деревья громадный здешний леспромхоз, оголяет гривы и речные берега. Валят деревья совхозы, не стесняясь валят, сколько потребно. И медведю, бедолаге, спокойного места не найти, чтоб залечь на зиму.
Опять же — городские охотники донимают. Много их развелось, наезжают толпами, с десятками натасканных собак, с двуствольными ружьями невиданной убойной силы. Где уж тут медведю спастись!
Лосей, например, закон охраняет круглый год, а медведь без охраны остался. Бей по нему хоть из пушки. Вредным, что ли, считается до сих пор медведь? Но никто не слыхивал в здешних краях, чтоб медведь лошадь задрал или корову. И на человека медведь первым не бросится — он сам боится…
А таежный лес без медведя — не лес. Это ж нечаянная радость: увидеть, как пасется медведь на черничниках, как добывает из гнилого пня личинок и жуков-короедов, как, поднявшись на задние лапы, бороздит когтями кору на елке, оставляя свою хозяйскую отметину…
Нет, очень жаль, если останется медведь только в сказках.
Микулай двигался краем поля и старался прочитать, куда уводят следы. Попалась ему низинка, совершенно чистая и желтая. Талые воды нанесли сюда мелкий отмытый песок. И на этом плотном, как золотая пыль, слежавшемся песке Микулай нашел тройную цепочку следов. Грузный, уверенный след был в середине, а по бокам напечатались два суетливых, помельче.
Это не медведь приходил на овсы. Это была матка с медвежатами.
Еще теплей и приятней сделалось Микулаю. Но тут же он вспомнил про своих лошадей, и радость сменилась озабоченностью. Медведица лошадей не тронет. Но с нею — медвежата; они глупы, они могут, играя, приблизиться к лошади. Лошадь же, стоящая на открытом месте, не боязлива. Вытянув шею, будет смотреть на подкатывающихся медвежат. А матка, медведица, примет лошадиное любопытство за угрозу и кинется защищать детенышей…
Микулай раздумывал, как поступить. Он не мог угнать лошадей с этого поля. Они должны тут кормиться всю ночь. Кормиться и чувствовать себя в безопасности.
Но и медведицу Микулай не хотел пугать. Пускай полакомится овсяным молочком, пусть детишек побалует; урон невелик. В конце концов медведица вправе ждать от людей добра. Она его заслужила. Ведь не ушла она из растревоженных здешних мест, не испугалась тракторов и машин, ревущих на просеках. Спаслась от городских охотников с их страшными ружьями… А впереди у нее — зима, долгий голодный сон и полная беззащитность в этом сне, который растянется на полгода. И не только себя придется спасать, но и детенышей тоже…
Микулай вернулся к нижнему концу поля, где в углу, в заплывших бороздах, тесно стояли елочки с задранными лапками. Он проверил обзор, нарубил веток и устроил засидку.
Делал это Микулай привычно, умело. На его счету — одиннадцать медведей. Почти все добыты еще до войны, когда Микулай еще молодой был. Ему тогда нравилось, вернувшись с охоты, услышать разговоры по деревне: «Оне Микулай опять медведя взял!»
Эта медведица была бы двенадцатой. Но дед Микулай ее не возьмет, ему теперь не нужны разговоры по деревне. Он придет на засидку с ружьем, будет сторожить своих лошадей.
А на медведицу с медвежатами он только посмотрит.
На восходе, сквозь дегтярный туман, стала просачиваться размытая синева. Обозначилась зубчатая полоса елового леса, уже не угольно-зернистая, а бурая, с фиолетовыми провалами. Проступили на речном берегу деревенские избы; их мокрые тесовые крыши отражали синеву и казались ледяными. За деревней вдруг вспыхнула слабая звездочка, это загорелся свет на водонапорной башне. Значит, сторож пришел качать воду в бак.
А на поле Микулай покамест ничего не различал. Все поле из конца в конец было затянуто качавшимся, перетекающим туманом, и было даже непонятно, что удерживает этот туман на склоне угора, почему он не сольется в низину, теперь уже белый, как молоко.
Где-то близко заржала кобыла по кличке Рыжко. Не ошибся Микулай, узнал ее голос. Рыжко, наверное, окликала своего жеребенка. А вот и он отозвался тоненько, по-детски, застучали в тумане легкие его копытца, отбили торопливую дробь. И опять все затихло.
Микулай поднялся в борозде на колени, отодвинул еловые лапки. Ледяные капли разбились о его руку.
Поле дымилось и перетекало перед ним; дальний его край как бы висел в воздухе; лошадиные головы плыли над туманом, как над белой водой.
И тут близко, неожиданно близко от себя, Микулай увидел медведицу. Он мог бы ее заметить раньше, если бы смотрел именно сюда. Он бы непременно ее заметил, потому что туман лишь казался густым и плотным; на самом же деле он все-таки просвечивал, кое-где прореживался, только глаза Микулая это не воспринимали, потому что само поле, седое от обильной росы, напоминало по цвету туман.
Медведица, лежа на брюхе, почти не двигалась, точно камень. Микулай впился в нее взглядом, смотрел до рези в глазах… Он различил теперь, что медведица все же шевелится — подгребает лапой метелки овса, прихватывает их длинными вытянутыми губами и сосет, причмокивая. Микулаю чудилось, что он слышит это причмокивание.
Внезапно он подумал, что на поле нет медвежат. Куда же они подевались? Нет, наверное, они тоже здесь, но Микулай их не видит, как минуту назад не видел саму медведицу… Надо просто искать…
Морось, невесомо кипевшая и мерцавшая в воздухе, перестала сеяться, редел туман, и небо светлело. Тяжелые ели с крестиками на маковках сделались ниже ростом, а над ними всплывала голубая полоса, желтая, розовая… Скоро солнце должно показаться; день разгуливается, он будет ясным и ветреным.
А медведица не уходит с поля. Медленно ползет, приближается к Микулаю, и он явственно видит ее. У медведицы короткое подбористое туловище, это значит, что она еще молода. Может, дети у нее появились впервые. И, значит, проживет она еще долго, гораздо больше Микулая. Проживет лет тридцать…
Конечно, если уцелеет.
Солнце взошло. На земле тень отделилась от света, вспыхнула роса, засияли краски. Было это неожиданно; Микулай вздрогнул, и медведица вскочила на осветившемся поле.
Несколько секунд она стояла на дыбках, прислушиваясь, сморщив влажный нос. Черные ее губы были в молоке. Потом совсем по-человечески она покивала мордой, будто звала кого-то. И тогда, разваливая полегший овес, появились медвежата и заспешили к ней, подкидывая задами. Лапы у них были как в коротких, не по росту, штанишках. Они бежали и отряхивались от росы, которая лилась на них с гороховых листочков, сложенных корабликами, и с длинноусых сережек овса.
По детской привычке медвежата сунулись мордами под брюхо матери, потолкали ее. Она терпеливо переступила, позволяя им баловаться. Затем снова поднялась на дыбки, озираясь.
Лошади тоже, конечно, видели ее. Не могли не видеть на этом светлом, сияющем поле. Но почему-то они паслись спокойно. Микулай подумал, что эти лошади еще ни разу не встречались с медведем; наверное, они принимают его за домашнего зверя. За большую собаку или теленка. А медвежьего запаха, которого они инстинктивно боятся, сейчас услышать нельзя. Ветра совсем нету.
Кобыла Рыжко мотнула головой, отмахивая падавшую на лоб челку, и пристально поглядела на медведицу. И медведица, в смешной своей позе, полусидя, глядела на Рыжко. Может быть, животные умеют переговариваться взглядами? Одна мать посмотрела сейчас в глаза другой матери, и обе поняли, что беспокоиться не надо…
В эту минуту жеребенок, стоявший около Рыжко, сорвался с места и поскакал к медвежатам. Он скакал, играя, задрав курчавый хвост, врастопырку ставя неуклюжие длинные ноги с толстыми коленками.
Медвежата были в стороне от матери. Примерно на середине расстояния между медведицей и лошадьми.
Жеребенок скакал, сбивая сияющую росу; бледно-зеленый матовый след, дымясь, тянулся за ним. Медведица опустилась на все четыре лапы и подалась вперед. И так замерла.
Микулаю показалось, что ее короткое подбористое тело как бы спружинилось, сжалось перед броском. Он поднял ружье, оттянул пальцем курок… И вдруг медведица рявкнула. Впрочем, это было не рявканье — раздался какой-то странный фыркающий звук, похожий на тетеревиное бормотанье. Только погромче. И жеребенок мгновенно затормозил, соединив свои копытца в одной точке.
Ничего не стоило медведице, если б она захотела, кинуться сейчас к жеребенку и ударом лапы сломать ему шею. Она ведь не знала, что на краю поля, в елочках, затаился человек, держащий ружье навскидку. Перед медведицей было тихое утреннее поле, неопасные лошади на опушке и совсем рядом — дурашливый жеребенок, которого ничего не стоит заломать.
А медведица не двигалась и смотрела, как жеребенок, оглядываясь, возвращается к матери.
Микулай опустил курок, вытер со лба испарину. Потом улыбнулся. Выпуклые глаза жеребенка под ресницами, торчащими частой гребеночкой, были обиженными. И во всей мордочке была обида.
Солнце все выше подымалось над елями, оживал осенний лес. Но медведица не уходила с поля. Теперь она учила медвежат лакомиться овсяными метелками. Медвежата этого еще не умели — захватывали в пасть по одной-две метелочке, обрывали сережки, смешно чихали, когда прозрачная шелуха облепляла носы.
Они еще неумейки. Сколько им от роду? Появились на белый свет в феврале, в темной берлоге, заваленной оседающим полутораметровым снегом. И лежали там, слепые, голые, маленькие, присосавшись к материнскому брюху. Долго ждали, когда стронется наверху снег, когда весна отшумит полой грязной водой. Летом они учились переворачивать камни и доставать из-под них червей и улиток, выкапывать из земли съедобные корешки, ловить мелкую рыбу в высыхающих бочагах. Но северное лето было коротким, и не успели они подрасти как следует, не успели нагулять жирку. А уже осень, и скоро опять в берлогу. И опять ожидание, сон, беззащитность во сне. Отчаянная беззащитность, потому что не осталось в лесах укромных, нетронутых мест, ездят и ходят кругом тебя голоухие с ружьями и собаками; ты спишь, а они ищут, ищут. И, может, найдут.
…Утреннюю тишину пробил звонкий ступенчатый рокот — где-то на лесной делянке взревел тракторный пускач. Лошади не обратили внимания на этот звук. А медведица вскинулась, быстро закрутила головой, озираясь и угадывая, с какой стороны опасность. Через секунду и она, и медвежата уже мчались к лесной опушке; она — длинными, как бы растянутыми, плавными прыжками, неожиданно легкими для ее тела, а медвежата — ныряя и подскакивая, как мячики. Три бурые тени мелькнули за стволами и пропали в ельнике, в сырой его глубине, в ржавых и зеленых мхах, напитавшихся водою, среди полянок, похожих на глубокие колодцы, и там была тишина, только ветки качались позади бегущих зверей и слепяще взблескивала порванная паутина, унизанная ледяными каплями.
Микулай пригнал в деревню лошадей. Первый раз за последние годы утро не было для него тяжелым, хоть он почти не спал сегодня, и ночью простыл, и уже постреливало в поясницу. Он убирался в конюшне, разводил лошадей по стойлам, а перед глазами его светилось мокрое поле, он чувствовал, как елочки с задранными лапками покалывают лицо, он слышал, как пахнут раздавленные метелки овса — сытным толокняным молоком.
И он думал о том, что медведица сможет еще не раз прийти на поле и привести туда медвежат. Можно пока подежурить ночами. Лошади охотней едят невыколосившийся овес, а там, где он седеет, где метелки его похожи на молочную пену, пускай пасется медведица. Ей надо немного.
И коров авось еще не пригонят на поле в ближайшие дни. Коров надо пускать в последнюю очередь, они пасутся неаккуратно и ископытят всю зелень.
Радость, которую сегодня испытывал Микулай, не пропала даже при встрече с Емелем. А это был человек, встречаться с которым Микулаю не хотелось. И разговаривать тоже.
Микулай не любил его с детства. Теперь они оба седые, делить им вроде бы нечего, а соперничать поздно. И все-таки Микулай, с годами сделавшийся по-стариковски чувствительным, помягчевший сердцем, Емеля по-прежнему не любил.
Он бы не смог ответить, когда и отчего возникла эта неприязнь. В общем, из каких-то мелочей она возникла. Только дело не в этом. Ей все равно суждено было возникнуть — не от одной причины, так от другой — и суждено было в дальнейшем разгореться, потому что Микулай хотел жить по-своему, а Емель — по-своему. Они были почти одногодками, были земляками, соседями, но жили совсем по-разному.
Когда-то в детстве Микулай прокатил своего дружка Емеля верхом на палке. Играли деревенские мальчишки в городки, Емель беззастенчиво жулил. Малышня, которую он обыгрывал, боялась с ним спорить. Тогда Микулай подмигнул мальчишкам, подставил палку. Емеля посадили верхом, подняли — и под смех, свист, улюлюканье прокатили по всей деревне.
В детстве с Емелем было легко справиться. Потом стало потрудней…
Работали однажды на сплаве, в верховьях небольшой лесной речки. Случился затор. Плывущие бревна за что-то зацепились, застряли, их начало громоздить друг на друга. А был уже вечер, все устали, зазябли. Но принялись разбирать затор, и никто не жаловался на усталость — знали, что бросить работу нельзя. Мелководные речки капризны — завтра спадет вода, и останется срубленный лес валяться на берегах до следующего паводка… Все это знали, все принялись работать, лишь один Емель сказал:
— К черту!! Подохнешь тут ни за грош!
— Отдохни, — предложил ему Микулай. — Отдохни, если шибко устал.
— К черту!!
— Отдохнешь и не станешь ругаться. Это ведь с устатку…
— К черту! — опять прокричал Емель. — Я домой пошел, с меня хватит!
На сплаве работали парни послабей Емеля — и голодные, и оборванные. А Емелю не так уж худо жилось, судя по его красным, масленым щекам, и одет он был потеплей других — только у него красовались на ногах непромокаемые свиной выворотки высокие сапоги. В общем, Емелю не грозило первым подохнуть на работе.
— Не хочешь работать, — сказал Микулай, — сиди так, покуривай. А в деревню не пустим.
— Это еще почему?!
— Не дадим позориться. Ты же комсомолец.
— Плевал я! Не удержите!..
Тогда Микулай взбежал на обрывчик, где переобувался Емель, выхватил из его руки сапог, размахнулся и забросил на противоположный берег речки.
— А теперь пойдешь?..
Емель лениво поднялся, опираясь на багор, а потом размахнулся и чуть не всадил острие в живот Микулаю. Тот едва смог увернуться.
Микулай тогда еще не знал, что Емель способен на удары исподтишка. На подлые удары, которых не ждешь.
Микулай и Емель топтались на скользком обрывчике, выдергивая друг у друга багор, и никто из них не уступал, и никто не мог пересилить. Тогда Микулай выхватил топор из-за пояса, ударил по рукоятке багра и перерубил ее пополам.
Емель в тот день остался-таки работать, не ушел в деревню. Но, как поздней выяснилось, обиду не забыл и не простил.
Микулай с отцом косили сено в лугах. Рядом, за кустами ивняка, был покос зареченского мужика Меркура.
Дочка Меркура, Анна, давно Микулаю нравилась. И теперь он поглядывал за кусты, где белела холщовая кофточка Анны, тоже косившей траву, и ждал случая, чтоб подойти и заговорить с девушкой.
Случай, если ищешь его, всегда подвертывается. Отец Микулая отправился выбирать место под будущий стог, а за кустами ивняка, где белела заманчивая кофточка, послышался звон точильного бруска, ширкающего по лезвию косы.
Микулай быстренько пробрался через ивняк:
— Давай наточу!
— Я сама, — смущенно ответила Анна.
— А вдруг я все-таки лучше умею? Не прогадай!
Он зажал косье под мышкой, оно было теплым от ладоней Анны. Под кустами ивняка еще лежала роса, Микулай смочил в ней брусок и принялся точить косу. То на лезвие поглядит, то на стоящую рядышком Анну. Очень она ему нравилась — с узенькими, но округлыми плечиками, ладненькая такая. На лице нежный румянец, и губы как спелая земляника…
По праздникам Микулай, бывало, ходил в зареченскую деревню, видел Анну. Только поближе познакомиться не удавалось, на танцах ее всегда окружали парни из местных. А теперь вот Анна стояла совсем близко, и никто им не мешал переглядываться, посмеиваться, и Микулай не спешил отдавать наточенную косу.
— Носок хорошенько поправлю, — сказал он, продолжая ширкать бруском. А носок давно был как бритва.
— Отец придет, а тебя нету…
— Ну и что?
— Заругается! — поддразнивающе сказала Анна.
— Авось простит. Ты пить не хочешь?
— Хочу.
— Тут есть ключ. Недалеко совсем. Сходим, если меня не боишься.
— А разве ты страшный?
— Нет. Но ты же меня не знаешь… Вдруг испугаешься.
— Я тебя видела на иванов день. Все танцевали, а ты нет… Не умеешь? Даже нашу кадриль?
— Немножко умею.
— Отчего же не танцевал?
— Хотел с тобой, да опередили.
— А ты бы не мешкал!
— Больше не буду, — сказал Микулай. — Уж теперь не замешкаюсь, вот увидишь. Так идем за водой? Вкусная вода, ты такой и не пробовала…
Родник был в овраге, сумрачном и прохладном. Из-под козырька травы выбивалась тоненькая витая струйка и падала в песчаное углубление, похожее на чашу. Песок отсвечивал желтым, и вода казалась прозрачно-янтарной, как свежий июльский мед. По очереди Микулай и Анна наклонялись к этой медовой чаше, пили и все не могли напиться. Вода была замечательная. И у Микулая стучало сердце, когда он видел мокрые полуоткрытые губы Анны.
Потом они выбирались из оврага, и он, помогая Анне, подхватил ее за талию и почувствовал, что холщовая кофточка надета на голое тело; ткань скользнула под его пальцами, он машинально прижал ладони плотней, и тогда Анна обернулась с боязливой, беззащитной улыбкой… У него дыхание оборвалось от ее взгляда.
— Мико-о-ол!.. — сердито звал на лугу отец.
Им пришлось расстаться, ничего не сказав друг другу; но пока Микулай косил, он все поглядывал за ивняк — там светилась, мелькала белая кофточка, будто лебедь кружил над лугом.
Осенью Микулая призвали в армию. Он попал в пограничные войска и прослужил без малого четыре года. Вернулся и узнал: Меркур раскулачен, дети его уехали из деревни. Где они теперь, неизвестно.
Микулай слышал, что раньше Меркур нанимал работников. Может, это и вправду было. Но Меркур и себя не жалел, и детей заставлял работать без отдыха. Жили они в достатке, но богатства не накопили, Микулай это знал. Он не стал бы держать на примете Анну, если б не считал ее ровней себе.
Видать, попал Меркур под чью-то горячую руку, а защитников ему не нашлось. Но где теперь Анна? Как разыскать ее?
Опять помог случай, который обязательно подвертывается, если ты его ждешь. Микулая и еще двух мужиков послали в город за племенными телятами. Получили этих телят, уже вывели стадо за городскую окраину, и тут Микулай сказал, что хочет ненадолго вернуться. Ему надо побывать на лесозаводе. Почему-то Микулай решил, что Анна работает там. Специальности у нее никакой нет, и, стало быть, искать надо на погрузке да выгрузке, на нехитрой работе.
И он встретил Анну. Лошаденка тянула к лесобирже пиленые доски, рядом с телегой шла Анна. Микулай едва ее узнал, так она изменилась.
— Ты?..
— Была когда-то я… — невесело пошутила Анна, и даже голос ее показался Микулаю незнакомым.
— Почему «была»?
— Да так.
— Замужем, что ли? — спросил он растерянно.
— Что ты, Микулай. Кому я теперь нужна.
— Мне нужна.
— Что ты. Не надо, Микулай.
— Я за тем и приехал!
— Правда?
— Еще бы не правда, я столько тебя разыскивал!
Она вдруг заплакала, выпали из рук веревочные вожжи. Лошаденка безучастно стояла на дороге, и покачивались доски, свешивающиеся с телеги.
— По деревне я соскучилась, Микулай… Тоскливо здесь…
— Пойдем со мной! Или тебя присудили на завод?
— Нет, я сама нанялась. Жить-то надо.
— Ну и пойдем ко мне! Я тебя люблю, Анна!
— Не надо, Микулай. Со мной только горя искать.
— Мне все равно, чья ты дочка, — сказал Микулай, страдая от жалости и нежности к ней. — Мне все равно. Поедем в деревню!
А она все отказывалась. Микулай догадывался, что небезразличен ей, но она боялась, что принесет ему беду. Она не верила, что жить без нее — самая страшная беда для него.
Ночь они просидели у костра, на берегу Сысолы. Микулай уговаривал ее, замолкал и опять принимался уговаривать. Наконец Анна согласилась. Сказала, что возьмет на заводе расчет и приедет, пусть Микулай ее встречает на пристани.
Он выпросил на колхозной конюшне лошадь, запряг в тарантас, взял гармошку с собой. И под малиновую музыку подкатил невесту к своему дому.
Встречались на деревенской улице люди, останавливались, глядели вслед тарантасу. А Микулай счастлив был, что люди видят его вместе с Анной, что понимают его радость, что Анна перестала тревожиться и на бледном ее лице появилась улыбка…
Вскоре сыграли свадьбу, и уж Микулай постарался, чтоб все на ней было как следует — и застолье, и полная изба гостей.
Микулай не знал, что через несколько дней Емель ударит его, подло ударит, в спину…
Созвали комсомольское собрание, Емель на нем выступил. Обвинил Микулая в том, что он бросил вызов всей комсомольской организации — с музыкой, на тарантасе демонстративно провез кулацкую дочь по всей деревне. И свадьбу сыграл тоже демонстративно, опять-таки с вызовом всей общественности.
В те годы комсомольская ячейка не была многочисленной, ребята собрались из разных деревень. Многие ничего не знали про Анну. И не все еще были достаточно грамотны…
А Микулай не умел оправдываться. Ему казалось, что и не надо оправдываться, ребята сами рассудят справедливо. Ну какой вызов он бросил, женившись на Анне? Нелепо…
Когда же собрание проголосовало за исключение Микулая из комсомола, доказывать свою невиновность было поздно. Да и обидно.
Анна не спала, когда Микулай вернулся. И по его лицу Анна догадалась, что вот и пришла та самая беда, в которую не верил Микулай.
— Давай я обратно поеду, — еле слышно сказала она. — Плохо тебе будет…
— Живи спокойно, — сказал Микулай.
Молча они разделись, легли, и Анна отодвинулась от него, как чужая. И он понял, что это от гордости и беззащитности. Ей больно было и страшно, но вымаливать она ничего не хотела. Он повернулся к ней и обнял ее, и впервые его объятие было не только мужской лаской. Оно было защитой.
А Емель, подозревая, что решение ячейки могут не утвердить, написал заметку в газету. Сообщил — без подчеркивания собственной роли, — какую высокую принципиальность проявили деревенские комсомольцы.
Заметку напечатали, не проверив, — вероятно, некого было послать в глухую деревню, а телефонной связи не было. И по этим же причинам редакция попросила Емеля время от времени сообщать о новостях деревенской жизни, сделаться постоянным селькором.
Хоть и редко, но стали появляться в газете Емелины корреспонденции. Он чувствовал себя первым человеком в деревне. Может, и еще покритиковал бы Микулая, да повода не отыскивалось. Анна и Микулай работали добросовестно, их имена заносили на Красную доску. А хвалить соседа Емель не торопился…
И все-таки пришлось похвалить. Вряд ли Емель ожидал, что дело примет такой оборот. Но хвалить пришлось.
Зимой Микулай валил деревья для «Комилеса». И когда перед майскими праздниками подсчитали его кубометры, то выяснилось, что Микулай — «тысячник», один из лучших лесорубов республики. Редакция газеты срочно потребовала у Емеля корреспонденцию о передовике.
Эту заметку Емель сочинял долго. Видимо, потому, что вообще он любил разоблачать, а не хвалить. Но все же заметка появилась, коротенькая заметка, состоящая почти из одних цифр. И она была последним сочинением Емеля; больше он в газете почему-то не сотрудничал.
Впрочем, перед Микулаем он постарался сохранить свой авторитет. Встретились в сельсовете, и Емель покровительственно похлопал Микулая по плечу:
— Я тебя свалил, я тебя и поднял… Цени!
— Убери руку, — сказал Микулай.
— Ты что?! Я же по-доброму!
— Отойди.
Емель обернулся к присутствующим:
— Ну вот. На правду люди обижаются, доброту ценить не хотят… А разве получился бы из него передовик, если бы мы не поправляли, не воспитывали его как следует? Ладно, Микулай… Когда-нибудь поймешь и оценишь.
Шли предвоенные годы. Микулай и Анна по-прежнему работали в колхозе. А Емель выбирал для себя другие занятия — то он избач, то десятник на лесозаготовках, то заправщик в МТС. До звания рядового колхозника Емель никогда не опускался.
Началась война. Микулай ушел на нее одним из первых в деревне и все испытал, что положено было солдату, — и гнетущую тяжесть отступлений в сорок первом, и окопные зимы, и фронтовые госпитали. И долгие, растянувшиеся на годы дороги к вражеской границе.
В последний раз Микулая ранило под Кёнигсбергом; дивизия обходила город с запада, завершая окружение. Вечером появился в батальоне генерал, побеседовал с бойцами, а затем сказал, что представит к званию Героя того, кто принесет ему во фляжке воду Балтийского моря.
Конечно, не сама соленая водичка была дорога. Как можно скорей надо было вырваться на побережье и отрезать пути отхода из фашистской крепости.
Немало нашлось охотников принести воду во фляжке, среди них был и Микулай. Уже близился конец войне, и благоразумнее было не рисковать, поберечь себя. Не только Анна ждала возвращения Микулая с фронта, дети ждали — сынок и дочка… И все-таки Микулай вызвался. Сердце взяло верх над медлительным, все взвешивающим мужицким рассудком…
Наутро пошли в прорыв. Такой страшной атаки не помнил Микулай, гремело и выло вокруг, земля будто кипела и всплескивалась. Но вот уже видны с холма береговые дюны и пространство залива, белесая вода, гладкая, как льняная скатерть. И тут Микулая словно бы дернуло резко за левую руку. Сгоряча он боли не ощутил, но рука онемела.
Он помнит, что еще бежал к дюнам, сунув раненую руку за пазуху, за расстегнутую на груди гимнастерку, животу было горячо и липко от крови, а потом дюны стали наискось подыматься вверх, залив опрокинулся, и все исчезло.
В госпитале Микулай слышал, что фляжка с балтийской водой была-таки доставлена генералу. Принес ее знакомый солдат, вологодский парень, почти земляк Микулая.
После возвращения домой едва поборол Микулай отчаяние, боль свою и горечь. Мужиков нету в деревне, надо работать, а он теперь инвалид.
Сядет подшивать ребятишкам валенки — дратву не может затянуть одной-то рукой. Выйдет дров наколоть, топором ударит — и сам закачается, в голове звон и огненные круги, дает себя знать рана на виске…
Пришлось помаленьку, исподволь втягиваться в работу и терпеть эту боль, эту слабость, эту проклятую немощность. И надо было не опуститься с тоски и не срывать горькую злость на жене и детях. Они ведь не виноваты.
Он терпел, приноравливался. Летом уже на сенокосилке работал, осенью — на жатке. Оказалось, что можно и с немощью своей справиться, если зубы покрепче стиснуть.
Емеля тогда уже не было в деревне. Уехал куда-то на Север, где платили подороже, с надбавками; устроился в военизированную охрану. Жену с детьми выписал к себе, и теперь соседская изба стояла с заколоченными окнами, будто с бельмами на глазах.
Однажды в сенокосную пору Микулай заскочил в сельпо, курева раздобыть. И столкнулся нос к носу с Емелем. Начальственный вид приобрел располневший, медлительный в движениях Емель; картинно выглядел в хромовых своих полумягких сапогах, в диагоналевых зеленых галифе с небольшим напуском, в плотном, с подложенной грудью кителе… А Емель великодушно не заметил, не стал разглядывать драный пиджачишко Микулая и растоптанные его кирзы.
— Здорово, если узнал!
— Отчего же, узнал… — невольно улыбнулся Микулай.
— Постарел-то! Оброс!
— Не беда, бороду в бане сниму.
— А морщины? Их, брат, не снимешь, а?
— Да они не мешают.
— Любоваться тобой некому? Плохо, брат… А ты не сиди в такой глуши.
— Кому же сидеть-то? — сказал Микулай. — Ты вон уехал, не пашешь, не сеешь… На чьем хлебушке раздобрел?
— Не на твоем, Микулай. С твоего хлеба не поправишься. До сих пор поднять колхоз не можете… Да ты не обижайся, чего там. Я бы тебе помог по старой-то памяти. Пристроил бы на хорошую работенку.
— Куда?
— Под свое руководство. У меня теперь немало подчиненных.
— Нет. Не дадут мне справку из деревни уйти.
— Велим оформить справку!
— Нет, Емель. Мне уж здесь заказано жить.
— Сам, значит, понимаешь? Вот я и говорю: рад бы помочь, да с тобой не столкуешься… Заносчив ты. Примериваться к жизни не умеешь… Пожалуй, не поладили бы мы с тобой на общей работе. Там, знаешь, беспрекословное подчинение — это закон!
— Может, и не поладили бы.
— Да… Но пора ведь и перемениться, Микулай! Пора сообразить, кто из нас прав. Давай-ка прихватим пару бутылочек, посидим, обмозгуем. А?
— Лучше в другой раз, — сказал Микулай.
— А то посидели бы? Вдруг столкуемся, а?
— Некогда мне.
— Дела твои такие, что подождут.
— Нет, Емель.
— Может, из-за денег стесняешься? Я платить не заставлю, не бойся. Сам угощу по-приятельски!
— Нет, — сказал Микулай. — Не могу.
Он ушел из сельпо, ничего не купив. Обычно он брал продукты в долг, до пенсии, и сейчас не хотел, чтоб Емель увидел, сколько записей у продавщицы в тетрадке.
Через годика два Емель опять приехал в отпуск, и опять Микулай встретил его в магазине. Но уже не такой радушной была встреча.
На магазинных дверях висел тогда плакат, изображавший капиталистическую действительность: подножие небоскреба, фонарь и бандит в надвинутой шляпе приставляет револьвер к животу одинокого прохожего.
— В Америке-то и шпана в шляпах разгуливает! — удивленно и весело проговорил Микулай, рассматривая забавный плакат.
Емель спросил негромко:
— Завидуешь? А?..
— Почему это?
— Да так можно понять. Они в шляпах разгуливают, а мы…
— Я не завидую. Просто обмолвился.
— Вот и плохо, что обмолвился. Значит, именно так и думаешь. А это вредные мысли, Микулай. Очень вредные. Нельзя их оставлять без последствий.
— В газету про меня напишешь? — спросил Микулай.
— Нет. Но сообщить куда следует я обязан. Понимаешь, что я обязан? А?..
Все, кто стоял в очереди, умолкли. Молчал и Микулай. Ему показалось, что опять затевается та же нелепость, что и в молодости, когда исключали его из комсомола. Люди видят эту нелепость, а вмешаться не хотят… Но Микулай на этот раз ошибся..
Стоял в очереди семидесятилетний старик Иво Егор; он опустил сумку на прилавок, повернулся. Сказал хрипло, с одышкой:
— Если ты… клевету на человека… лучше в деревню не приезжай. Точка.
— Тебя испугаюсь? — ласково поинтересовался Емель.
— Меня. Свою жизнь на земле… я прожил. Пускай делают со мной… что хотят… но тебя, Емель, мать твою перетак… пришибу. Хватит еще сил… курок взвести на ружье. Точка.
Емель откашлялся, медленно и плавно провел полусогнутой рукой. Что означал этот жест, никто не понял. Неопределенным был жест. И неторопливо, неслышно ступая хромовыми сапожками, Емель двинулся к выходу. Ушел, словно бережно унес тяжелое свое тело, облитое зеленым френчем.
Неизвестно, сообщил ли он куда следует. Верней всего, что прикусил язык — не отличался Емель храбростью.
Окончательно вернулся Емель домой в пятьдесят пятом году. Уже пенсионером. Объявил, что пошатнувшееся здоровье не позволяет ему продолжать службу на Севере. Отпущен с почетом в родные края. Люди же говорили другое: приехал Емель потому, что выгнали его с должности и чуть под суд не отдали. Слишком раскомандовался…
Но, как бы там ни было, Емель вернулся в деревню, и однажды соседи увидели, что он приставил к своему дому лестницу и вскарабкивается на нее, держа в руках свежие полотнища бересты.
— Крыша потекла? — спросил Микулай участливо.
— Нет.
— Помочь тебе?
— Нет.
— А что делаешь-то?
— Завтра поймете, — сказал Емель.
Назавтра люди увидели, что на скате Емелиной крыши выложена из бересты большая белая буква «Т». Такими знаками метят дома, где живут лесники, — чтобы опознавать с самолета. Значит, на новую должность поступил Емель…
Никто в деревне не слыхивал, что есть нужда в леснике. Немало инвалидов с радостью взялись бы за эту работу. Но лесником стал Емель. Может, специально для него прибавили штатную единицу. Кто знает?
В том году колхоз приобрел пилораму, и людям, нуждавшимся в строительном лесе, разрешили его заготовлять. Валили себе деревья и Микулай с Анной. За десять минувших лет Микулай привык управляться одной рукой, уже не так было трудно. Да и Анна была хорошей помощницей. Вдвоем они собирались к лету починить избу, просившую ремонта с довоенных времен.
В разгаре дня появился на делянке Емель — в чистеньком полушубке, с полевой сумкой через плечо.
— Погрейся у костра, — пригласил его Микулай. — Покурим.
— Э, брат, а кто у вас сучья будет сжигать? На кого надеетесь? На дядю? — Емель оглянулся и свистнул.
— Сами сожгем, — отозвалась Анна, обрубавшая сосну.
— Когда?
— Вечером. Не бросать же сейчас работу. Каждый час на счету.
— При мне чтоб было сожжено! — распорядился Емель. — Знаю я вас, работничков. Вечером стемнеет, половину сучьев в снег затопчете. А мусор оставлять не положено!
— Да мы чисто приберем, — пообещал Микулай. — Можешь завтра проверить.
— А если пурга ночью? И все заметет?! Небось вы на это и рассчитываете! Нет! Чтоб при мне было сожжено!.. Сейчас же!
— Не сходи с ума, Емель.
— Я-то не буду сходить. Просто штраф наложу, раз не подчиняетесь!
И он таки наложил этот штраф. И пришлось Микулаю платить из своих пенсионных, хотя каждая копеечка золотой была… Заплатил, смолчал. Не пойдешь же в отместку стекла бить, и жаловаться бесполезно — Емель все равно окажется правым.
Чесалась у Микулая здоровая рука — поквитаться с Емелем. Смог бы поквитаться. Да сдерживал себя, потому что драк он не любил и до сих пор верил, что правды можно добиться не только кулаком.
И все же ох чесалась правая рученька…
Как-то ставил Микулай силки на зайцев и на обратном пути, уже на опушке леса, застал Емеля за очень странным занятием. Как глухарь, сидел Емель на сосне и оттяпывал ветки. Да не подряд оттяпывал, а с выбором: одну сбросит вниз, вторую пропустит, у третьей снимет половинку…
— Эй, ты что мудришь?
— Шишки собираю! — отвечает с вышины Емель.
— Семенное дерево отыскал?
— Дерево первый сорт! — подтверждает Емель. — Во всем лесу, брат, не найдешь такого!..
Сосна действительно прекрасной была. Неохватная у комля, она уходила ввысь, как фабричная труба. С долгим, протяжным шипеньем летели с ее вершины ветки, обрубленные Емелем.
— Зачем же губишь такое дерево, лесник?! Жердью шишки сбивай!
— Не учи меня!.. «Жердью»! Советчик прибежал… Я план выполнить обязан, а жердью плана не выколотишь!
— Ну, — сказал Микулай, вытягивая из-за пояса топор, — все равно дереву сохнуть, так пускай уж вместе с тобой ахнется.
— Ты что?! Ты что?!
— Держись, лесник, за воздух.
— По тюрьме соскучился?! — закричал Емель. — Найдется место!
— И для тебя найдется. В сырой земле, в стороне от кладбища.
Крутясь, сыпались вниз шелуха и сосновые иголки — это Емель, обдираясь, торопливо спускался вниз.
К сосне была приставлена длинная узкая лестница. Без нее Емель не вскарабкался бы по неохватному стволу. И без нее, между прочим, нелегко будет Емелю слезть наземь.
— Эх, не тебя жалко, дерево жалко! — сказал Микулай и оттолкнул от ствола лестницу.
— Поставь обратно! — визгливо закричал Емель. — Слышишь?!
— Сиди на ветке. Кукуй.
— Поставь немедленно лестницу!!
— А не хочешь на ветке сидеть, так обруби ее. Быстрей план выполнишь…
С тем Микулай и ушел.
Вечером Емеля видели в сельпо. Был в разодранном полушубке, прихрамывал. Однако про Микулая не заикнулся.
И Микулай никому не рассказывал, как заставил соседа куковать на дереве. Что-то не тянуло рассказывать.
Если сам Емель промолчит, не подаст заявление в суд, не напишет на Микулая кляузу, можно не вспоминать про эту историю. Леший с нею… Не то чтоб Микулай решил простить Емелю все обиды, нет. Он вдруг подумал, что оба они уже немолодые и теперь поздновато сводить давние счеты. Озлобишь Емеля — он затеет новую пакость и не успокоится, пока не отомстит. Будет канитель тянуться без конца… Зачем она?
Жизнь сама сведет счеты.
Емель не подал на Микулая в суд, не писал кляуз. Ходил какой-то притихший. Раньше напрашивался ко всем знакомым на праздники, бывал там говорлив и хвастлив; теперь же почти не показывался в гостях. А когда и показывался, то сидел смирно. Даже когда бутылки красовались на столе…
А Микулай с ним больше не разговаривал. И не встречался. В деревне, когда живешь бок о бок, вроде бы невозможно не встречаться. Это не город, в котором легко затеряться. Но зато в деревне издалека увидишь, кто навстречу идет, и тогда можно свернуть с дороги и разминуться.
Микулай к старости сделался дальнозорким; ему ничего не стоило разглядеть Емеля за километр. И ничего не стоило с дороги свернуть.
Шли годы, а двое людей, живших рядом, ни разу не встречались с глазу на глаз.
И вдруг — встретились.
— Откуда ты, с ружьем-то? — первым спросил Емель.
— За лошадьми ходил, — ответил Микулай.
Перед его глазами все еще светилось мокрое овсяное поле, и он чувствовал, как елочки с задранными лапами покалывают ему лицо, и он слышал запах раздавленных овсяных метелок — полузабытый, детский запах теплого толокна…
Оттого он и столкнулся с Емелем. Не заметил его, задумавшись.
— Оделся так, будто ночевал в лесу. Ночевал, а?
— Утро холодное было, — сказал Микулай. — Мерзну.
— А я силки хочу посмотреть. Может, что и попалось… Если попалось, занести тебе парочку рябчиков? А?..
Микулай впервые за многие годы встретился взглядом с Емелем.
Щурясь, помаргивая, смотрел на Микулая ссутулившийся неопрятный старик — с истончившейся реденькой сединой на висках, с дряблыми щеками, оплывшими книзу, как собачьи брылья, с гнилыми зубами, вкривь и вкось сидящими в запавшем рту.
Глаза у старика слезились.
— Не надо, — мягко, стараясь не обидеть его, сказал Микулай. — Знаешь поверье: из чужого силка возьмешь, так в свой ничего не попадется.
— Я ведь по-доброму, Микулай.
— Понимаю. Только пока не надо.
— Ну, хорошо, я в другой раз занесу, — сказал Емель. — Как-нибудь в другой раз, а?..
Он уходил по склизкой, глинистой дороге к лесу, сгорбленный, жалкий, неуверенно семеня ногами и отставляя локти, чтоб удержать равновесие. И что-то перевернулось в душе Микулая…
А назавтра поплыли, закрутились над осенней землей белые мухи; они вились и на второй день, и на третий. Но земля еще не растратила последнего тепла, и опускавшийся на нее снег незаметно таял, и трава по-прежнему зеленела, только наливались водой дороги. Микулай приводил лошадей на овсяное поле и караулил их ночами.
Медведица с медвежатами приходила дважды, погожими утрами.
А потом пригнали на поле коров, и через неделю оно стало как вспаханное.
Еще через несколько дней Микулай проснулся от завывания ветра; в печи свистело и вздыхало, постреливали бревенчатые стены. За окном, в скудном свете фонаря, будто рваную простыню трясли: уже не мухи ленивые кружились, а быстро неслась колючая снежная крупа, секла оконные стекла, шуршала по стенам, полоскалась на обрезе крыши…
Этот снег больше не растаял. Лег на всю зиму.
Светло и безмолвно стало в лесах — будто в прибранном после праздника доме. Может быть, на кого-то предзимний лес нагоняет уныние, но только не на охотника, если он настоящий охотник.
Говорят, что самое сладкое на свете — сон. Что ж, это верно, без сна не проживешь. Однако есть у человека и другие, не менее сладкие часы — выйти по первому снегу в лес, в его неожиданно просветленные, сделавшиеся глубокими и объемными пространства; слушать его безмолвие, такое полное, что обернешься и проводишь взглядом комочек снега, соскользнувший с ветки, а если идешь с собакой, то слышишь ее нарыск, ее прыжки через поваленные деревья, и, когда она залает, ее голос раздастся как певучий колокол; видеть на нетронутой белизне следы и читать их, словно полученное письмо, радуясь своему знанию и догадливости, — вон чешуйки с белыми носиками обронены под елью, значит, белка кормилась недавно, а вон настриг мерзлую хвою одинокий глухарь, а вон протянулась посорка от дерева к дереву, это куница за кем-то гналась и ее коготки сдирали шелуху с веток… Тишина окружает тебя, обостряются зрение и слух, отлетают ненужные сейчас мысли и заботы. А потом внезапно — как всегда внезапно! — заметишь будущую добычу: колонка, белку или куницу — и руки вскинут ружье, ударит выстрел. Переворачиваясь, мягко свалится в снег твоя добыча, ты ее поднимешь, еще теплую, обвисающую на пальцах, а собака прыгает вокруг тебя, она довольна и тобою, и удачным выстрелом, а тебе на мгновение станет жалко, что выстрел уже ударил и все кончилось… Но это чувство возникнет лишь на мгновение, а затем лес поведет тебя дальше, и ты пойдешь от поляны к поляне, поднимаясь на угоры, спускаясь в лощины и овраги; соскользнет с ветки невесомый клочок снега, и ты опять обернешься и вздрогнешь, потому что, сколько бы ты ни прошел, зрение и слух у тебя не устанут, не притупятся.
Нет, не нагоняет уныния предзимний лес, если ты охотник. Микулай ждал снега нетерпеливо; еще таяли на теплой земле белые мухи, а его уже тянуло в лес, дотерпеть не мог. Неделю назад пошел бродить по слякоти, по сырости — просто чтоб охватило предчувствие близкой охоты.
Шел он с собакой; в редколесье, у сортовой наезженной дороги, собака нырнула в кусты и запела, залилась: «Ай-яй-яй-яй!» Микулай тотчас догадался, кого она гонит.
Он подошел к кустам. В грязи, заполняясь стылой водой, виднелись знакомые отпечатки следов. Куст рябины был согнут, с надломленных веток оборваны ягоды. Медведи только что ели рябину. Осенью, перед тем как залечь в берлогу, медведи всегда едят рябину — она прочищает желудок.
Лай собаки все отдалялся, уплывал за ельники, к Большому озеру. Километра на три простерлось это озеро, полукругом охватывая лес. Оно было когда-то руслом Вычегды, а потом река изменила путь, ушла из леса, но на память оставила голубое полукружье.
Медведица с медвежатами не станет плыть через озеро. Скорей всего, она пробежит берегом и опять выскочит на дорогу — вон там, в лощине… Микулай машинально потрогал топор за поясом и начал спускаться по топкой колее.
Лай собаки, кажется, стал громче. Да, он приближался — медведи бежали берегом озера. И они выскочили на дорогу в том месте, где предполагал их увидеть Микулай, выскочили бесшумно и пошли махать вверх по дороге, блестевшей от луж. Еще секунда, и медведица заметила Микулая; ее прыжки стали неуверенными, она остановилась. Медвежата обогнали ее, но оглянулись и тоже встали.
Перед медведицей был голоухий с ружьем, и сзади настигала собака, и чем ближе слышался ее лай, тем яростней и злее он был. Маленькие глаза медведицы сверкнули затравленно. Этот с ружьем вызывал в ней больший страх, нежели собака; вот он стоит на дороге, не позволяя убежать и увести от опасности медвежат. Если сделать новую петлю по берегу озера, он снова встретит на дороге. Он же слышит собаку. Он хитер.
И медведица, вся наливаясь силой, пошла вперед, примериваясь, откуда ловчее прыгнуть.
— Я не трону, — тихо сказал Микулай.
Пятясь, он сошел с дороги, спиной раздвигая кусты. Только на всякий случай поднял ружье. И вновь растерянными стали движения медведицы, она не понимала, почему он спрятался в кустах. Может быть, для засады?
— Не трону, не трону… — повторил Микулай.
Медведица пробежала по дороге, прижимаясь к противоположной обочине, и когда миновала самое страшное место, напротив голоухого, то повернулась, подзывая медвежат, и они, будто обо всем догадавшись, стремительно проскочили опасный участок дороги. Уши у них были прижаты, а шерсть была мокрая, и они казались очень худыми.
Вылетела на дорогу собака; наверное, опешила от близости медведей и оттого, что хозяин стоит рядом и не стреляет; потом кинулась вдогон.
— Шыть! — крикнул ей Микулай.
Собака осела, скользя по грязи лапами. Воротник у нее стоял дыбом, пасть была оскалена, сморщенный нос дрожал и дергался. Микулай хотел погладить ее, чтоб успокоилась, протянул руку — отпрянув, собака яростно цапнула за пальцы…
Он не ударил собаку. Он сам был виноват — держал ружье поднятым, собака ждала выстрела и обманулась. А раз выстрела нет, собака должна преследовать зверей дальше. Ей ведь не объяснишь, что Микулай вообще не станет стрелять.
Микулай вытер кровь, обмотал руку чистой тряпицей, в которую был завернут хлеб. Потом снова наклонился к собаке и погладил ее. Она далась погладить, заколотила хвостом, но в глазах у нес было мучительное недоумение.
— Все хорошо, — сказал Микулай, — Все правильно.
Теперь он шел по белому, посветлевшему, словно бы раздвинувшемуся лесу, читал следы на свежем, неуплотнившемся снегу, прикидывал, сколько зверя и птицы осталось в лесу. Белки нынешний год мало, под елями не чешуйки рассыпаны, а валяются кривые шишки. Сожмешь такую шишку в ладони, и посыплется труха — шишка червивая. Значит, белка уйдет из этого леса, и главной, самой добычливой зимней охоты не будет.
Ну что ж, белка вернется на будущий год. Она уходит в голодные зимы, а потом возвращается на свои места, где родилась. Если останется стоять лес, белка вернется. Она не испугается ревущих тракторов и машин, потому что живет на свете всего два года; нынешние белки не помнят, какими были прежние леса; белкам кажется, что всегда здесь ревели тракторы и машины…
И медвежатам, наверное, уже не представить леса без людей и машин.
Микулай двигался с угора на угор, читал следы, слушал отчетливые в тишине звуки — хеканье и прыжки собаки, рыскающей где-то впереди, вздох еловой лапы, стряхнувшей с себя снег, комариное попискивание королька, крошечной пичужки, суетливо шмыгающей на вершине дерева, — и вдруг осознал, что идет в определенном направлении. Ищет берлогу.
Оказывается, в голове Микулая сложился план — где ее искать. Медведица не заляжет у Большого озера, где ее потревожила собака, не заляжет и за овсяным полем, где много дорог. Если она не ушла, то устроит берлогу в самом спокойном и далеком от деревни месте.
И Микулай незаметно для себя повернул именно туда. Он усмехнулся, когда это понял, но продолжал идти, только ускорил шаги, потому что путь был неблизок и домой воротишься затемно.
Неужели Микулай уже утром предчувствовал, что пойдет к берлоге? Нет, он не собирался идти. И все-таки предупредил жену, чтоб она сбегала на конюшню и задала корм лошадям, если он задержится.
Значит, чувствовал, что задержится…
Подул северо-восточный ветер, задымили вершины деревьев. Посыпался снег — сначала с ветвей, а затем с низкого неба, которое по цвету было темней, чем снег.
Этот ветер всегда приносит метели. К вечеру завьюжит сильно, вон и белки попрятались в гнезда, и корольки своими комариными голосишками предвещают непогоду. Это хорошо, пусть валят снега. Завтра никто не обнаружит следов Микулая, ведущих к берлоге, да и саму берлогу вряд ли отыщешь.
Завтра без лямп — широких, как лопаты, охотничьих лыж, обтянутых оленьей шкурой, — в лес не сунешься.
Микулай спустился с последнего угора; за ним лежало болото, еще неровное под тонким снегом. Низины, где стояла незамерзшая вода, были цвета лошадиной мочи, над ними курился пар. Идти по болоту стало трудней. Микулай почувствовал усталость, у него покалывало сердце. И собака больше не рыскала по сторонам, трусила вблизи, высунув розовый язык.
Микулай подозвал собаку и пристегнул на сворку. Теперь надо быть осторожным. Уже недалеко до сухой песчаной гривы, где медведица, наверное, устроила берлогу. Микулай еще не знал, как будет искать эту берлогу. Он только знал, что нельзя пускать собаку, она потревожит зверей. Медведица еще не заснула крепко, лежит «на слуху», ловит звуки и шорохи; она может выскочить из берлоги. Тогда дела плохи. Уйдет вместе с медвежатами и во второй раз заляжет не скоро. А может, и совсем не заляжет, сделается «шатуном». И ей конец…
Нельзя сейчас беспокоить ее.
Микулай одолел болото, выбрался на сухой его край. Привязал собаку к дереву. Собака волновалась — нюхала воздух, поленом вытянула хвост, только конник его вздрагивал.
— Шыть! — сказал Микулай, и собака присмирела, сев у ствола.
Дальше он пошел один. Медленно шел, ощупывая взглядом валежник и упавшие от ветра елки с корнями-выворотнями. Где-нибудь под таким выворотнем устроилась медведица, Это ведь удобно — уже готовая яма в земле, а сверху готовая крыша из корней, дернины и мха.
В давние времена на этой гриве был монашеский скит; сохранился остов рубленой часовенки и еще какие-то строения, уже не разобрать какие. Нога вдруг ступала на затянутое мхами бревно и проваливалась в склизкое, волокнистое месиво. Иногда попадались валуны, расставленные правильным четырехугольником, и можно было догадаться, что они когда-то служили фундаментом.
Здесь, на самом высоком месте гривы, и отыскал Микулай берлогу. Случайно наткнулся. Медведица оказалась сообразительней, чем он полагал. Она устроила жилье не под выворотнем, как обычно делают медведи. Она обманула всех.
В зарослях елок догнивал сруб — вероятно, это была когда-то банька, потому что внутри виднелась полуразрушенная печка-каменка. Южная сторона сруба истлела совсем, а северная задралась и накренилась, И вот там, под накренившимся срубом, занесенным снежком, чернела неширокая дыра, и воздух над нею чуть-чуть морщился, дрожал, и краешек снегового одеяла подтаял…
Умно поступила медведица, ничего не скажешь. Весенняя вода не затопит высокое место, не выгонит прежде времени из берлоги. И голоухие сюда не придут, лес тут не деловой, мелкий. Не живут здесь промысловый зверь и птица, и охотникам незачем продираться в это пустое мелколесье.
Тянул над гривою северо-восточный холодный ветер, наискось летел снег, засыпая и камни, и трухлявые бревна. На глазах у Микулая сужался вход в берлогу, затягивался подтаявший краешек.
Микулай представил себе, как они лежат в яме — все трое — мордами ко входу, темные уши еще насторожены, а глаза уже полуприкрыты, в них дрема и усталость.
Ничего, подумал он, никто вас не тронет. Вы очень ловко залегли, просто на удивление ловко. И если так же ловко вы будете жить потом, когда наступит весна, то беспокоиться за вас не надо.
Шумел ветер, гуще летел снег. Начало уже смеркаться, и Микулай повернулся и пошел прочь от баньки, бесшумно раздвигая ветки и тщательно выбирая, куда шагнуть.
В декабре Емель позвал соседей на день рождения. Пригласил и Микулая — с той встречи на дороге, когда они впервые заговорили, Емель держался дружески. И Микулай не смог отказать.
Праздновали невесело. Сидели за столом одни старики, молча пили. Емель старался оживить застолье, суетился, подкладывал на тарелки еду. Но и есть не хотелось. Микулай заметил, что старики испытывают неловкость, точно такую же, как и он сам. А Емель, надевший ради праздника давнишний свой полувоенный китель, казался еще более постаревшим и жалким. Китель уже не облегал его тело, как влитой, был слишком просторен в плечах и не застегивался на животе. Да и моль побила сально блестевшую диагональ…
Вылезли из-за стола, пересели на лавку поближе к умывальнику — чтоб стряхивать туда пепел с цигарок.
— А я медведя нынче осенью видел, — неожиданно для себя произнес Микулай. — Сколько уж не встречал, а вот увидел. Даже знаю, где берлога.
— Брать будешь? — спросил кто-то.
— Нет. Пускай живет.
— Хищник-то? — улыбнулся Емель. — Ты что же, хищника жалеешь? А?
— Мы теперь сами первые хищники, — сказал Микулай. — Добиваем зверье, не глядим, сколько его осталось.
— Это верно, — быстро согласился Емель. — Но ведь и охотиться человеку надо. Ведь надо, нет? Как же без охоты?
— С голоду не помрем.
— Это конечно, конечно. Не помрем.
— Ну так и нечего бить подряд.
— Ты медведя видел или только следы? Я вот не видел. И не слышал, чтоб другие встречали. Может, ошибся, а?
— И медведя видел. И берлогу знаю.
— Где?
— В лесу.
— Боится сказать! — засмеялся Емель. — Ну, ну. Не говори, нам не надо. Никто не побежит твоего медведя стрелять. Мы для этого староваты, а?
Мужики молчали, пуская сивый махорочный дым.
— У старой часовни берлога, — сказал Микулай. — Говорю, чтоб вы знали. Приедут из города охотники, не водите в те места. Собаки могут учуять. Лучше подальше держаться.
Будь Микулай совершенно трезвым, может, он не назвал бы место. Но он выпил, и ему показалось, что будет верней, если он предупредит мужиков. Тогда он обезопасит берлогу и от приезжих охотников — ведь городские редко пускаются в лес без провожатых.
Так ему показалось верней.
Под новый год пришла Микулаю телеграмма от сына. Сын, инженер по сплаву, получал в городе новую квартиру и звал отца с матерью погостить.
Анна договорилась с соседками, чтобы поухаживали за коровой, топили печь в избе; Микулай отпросился с работы. И поехали.
До города теперь бегает автобус, нет никакой дорожной мороки. Съездить в город не трудней, чем в заречную деревню. И очень приятным было это путешествие для Микулая с Анной. Вернулись довольные, совсем не уставшие, будто с курорта.
Шли по деревне, поравнялись с избой Емеля. Он расчищал дорожку от крыльца, тяжело поскребывал деревянной лопатой. Сутулый, голова свешивается набок, руки трясутся.
И опять Микулай пожалел его. Вспомнил, что у Емеля тоже есть дети, но в деревню они никогда не приезжают и в гости отца не зовут. Ни чинов, ми выгодных должностей, ни семьи не осталось у Емеля. Раз в год придут на день рождения старики, да и то неохотно. Помолчат и разбредутся…
Свела-таки жизнь счеты с Емелем.
— Долго что-то ездили, а? Загостились! — Емель вышел на улицу с лопатой в руках.
— Десять дней всего, — усмехнулась Анна.
— Разве это мало, десять-то дней?! Целый отпуск… Тут без тебя событие произошло, Микулай. Серчать будешь, а? Ты не серчай. Мы это… медведицу-то убили.
Микулай замер:
— Кто это — «мы»?
— Еще двое городских… С путевками из общества охотников. Ты не серчай, а? Если бы даром, я б к берлоге не повел. А они хорошо заплатили… За всех троих заплатили, матка-то с медвежатами была. Ты небось и не знал, а? А я вот от тебя не скрываю, начистоту выкладываю…
Склонив к плечу голову, смотрел на Микулая немощный старик, но было в его слезящихся глазах что-то странное, не вязавшееся со слабым голосом, с просительной улыбочкой…
Это было торжество. Откровенное торжество было в слезящихся глазах Емеля. То самое, что уже видывал Микулай не один раз.
— Ты не бойся, я с тобой рассчитаюсь, Микулай!
— Я тоже, — сказал Микулай и почувствовал, как сжимается в кармане кулак, сгибается рука. И это было уже неостановимо.
От короткого удара голова Емеля запрокинулась, он чуть не упал. Охнул, схватился за лицо. А Микулай уже шагал прочь по дороге; торопливо спешила за ним Анна и тоже не оглядывалась.
Восьмого июня 1943 года техник Усть-Усинского аэропорта Сметанин, будучи на рыбалке, приблизительно в полночь заметил два неизвестных самолета. Скользнув над кромкой леса, они прошли над местом слияния рек Усы и Печоры, держа направление на север.
По роду службы техник Сметанин имел представление о многих типах самолетов, но эти два определить затруднился. Самолеты шли без опознавательных знаков, с убранными шасси, и очертаниями своими, как ему показалось, напоминали «дугласы». Во всяком случае, не подлежало сомнению, что самолеты чужие.
Сообразив, что они не случайно снижались над тайгой, Сметанин заторопился в ближайший поселок. Надо было сообщить об увиденном.
Через несколько часов известие о двух подозрительных самолетах поступило в республиканские органы госбезопасности, в Коми обком ВКП(б), а затем и в Москву.
Нельзя сказать, что оно явилось неожиданностью. Еще зимой Москва предупреждала НКГБ Коми АССР о возможной высадке десантных групп, которые попытаются парализовать работу Печорской железной дороги. Было известно, что для этой операции фашистами сформировано особое подразделение и что диверсанты проходят длительное обучение в специальной разведшколе, расположенной в Эстонии, в местечке Вана-Нурси, неподалеку от города Выру.
Было вероятнее всего, что рейд двух самолетов — это и есть начало активной деятельности врага.
Десант, если он действительно высажен, следовало обнаружить и обезвредить, не теряя ни часа. Опасность велика. Печорская железнодорожная магистраль, введенная в эксплуатацию год назад, уже приобрела важное стратегическое значение. Она снабжает углем израненный, зажатый блокадными тисками Ленинград, она шлет фронту высокосортную нефть с Ухтинских промыслов, она поставляет продовольствие, лес…
Но задача по ликвидации десанта осложняется тем, что он появился гораздо севернее предполагаемых мест высадки. Не там, где его ждали.
Район, над которым замечены снижавшиеся самолеты, — это обширные пространства тайги и непроходимых болот. Чтобы блокировать и прочесать такую территорию, нужны крупные людские резервы и техника. Их нет. Идет июнь сорок третьего года, страна напрягает силы для решающего перелома в войне. Все отдано фронту. В глухом тыловом районе почти не осталось боеспособных людей, а если перебрасывать сюда войска — можно опоздать.
Руководители советской контрразведки, раздумывавшие июньским утром над этой непростой задачей, еще не знали, что на самом деле она сложнее. Гораздо сложнее.
Два самолета «Кондор», поднявшись с укромного норвежского аэродрома, сделали громадную петлю и зашли на советскую территорию со стороны Карского моря. Маршрут пролегал в обход крупных городов и населенных пунктов — самолеты должны были остаться незамеченными.
Но если кто-то заметит их появление и заподозрит о десанте, группа все равно успеет скрыться. В ее составе есть проводник, здешний уроженец, он отлично знает таежные тропы. И пока советские воинские подразделения будут стягиваться к точке десантирования, группа уйдет, не оставив следа.
Если все-таки группу обнаружат, то ликвидировать ее нелегко. Диверсанты имеют безупречные советские документы, деньги, продуктовые карточки. Они исчезнут, затеряются среди тылового населения.
Если же кто-то из диверсантов и будет захвачен, это опять-таки не провал. Группа состоит из людей, в достаточной мере виновных перед советскими властями. Диверсанты будут лгать, изворачиваться и никогда не признаются в принадлежности абверу. Это отягчающее обстоятельство они скроют наверняка.
Если предположить невероятное и допустить, что кто-то из диверсантов расскажет правду, то и это еще не провал. Никому из членов группы, даже командиру, не известно, что они выполняют только ч а с т ь операции…
Абвер позаботился о двойной, тройной страховке. Общий план операции был известен лишь руководству.
А руководство абвера, в свою очередь, не знало того, что тоже выполняет ч а с т ь другой, более обширной операции, включающей в себя целый ряд крупных диверсионных ударов по советскому тылу. О готовящемся взрыве мостов через Волгу, о выводе из строя десятков оборонных заводов, о десантах, забрасываемых в Туркмению, в Гурьевскую область, на Урал, на Северный Кавказ, под Сталинград, — об этом плане было известно немногим. В фашистском абвере и ведомстве Гиммлера царила невиданная мания секретности…
Но ни эта секретность, ни двойная и тройная страховка, ни все прочие ухищрения не спасли — да и не могли спасти — планы гитлеровской разведки. Диверсионная война в советском тылу не состоялась. Тыл, как и фронт, доказал свою крепость.
Повесть «Право на жизнь», рассказывающая о крахе фашистской авантюры в северо-печорских лесах, не является строго документальной. Но в ее основу легли подлинные события.
Они сидели в боковом зале ресторана, предназначенном только для офицерского состава. Из общего зала доносилась бухающая тяжеловесная музыка — ресторанный оркестрик пытался исполнять Вагнера.
Проходя мимо эстрады, Клюге машинально отметил, что все музыканты — весьма преклонного возраста. Их глянцевые лысины и седины как-то не гармонировали с окружающей обстановкой. Конечно, не из любви к искусству старики взгромоздились на эстраду. Берлин сорок третьего года, затемненный и промозглый, испытавший бомбежки и проводящий тотальную мобилизацию, не слишком-то ласков к своим жителям. Существовать становится все труднее. А старики отыскали теплое местечко и, наверно, держатся за него зубами. И проявляют на работе больше рвения, нежели требуется…
Так и вышло. Пока посетителей было немного, музыканты упорно играли Вагнера. Пытаясь извлечь из своих инструментов гром небесный, они действовали на нервы всем, кто понимал толк в музыке. Клюге пожалел, что явился сюда слишком рано. Вечером ресторан заполняется отпускниками с фронта, пронырливыми спекулянтами, женщинами древнейшей профессии — тогда оркестр переходит на шлягеры, на репертуар ослепительной Марики Рокк, и сразу становится уютно…
А чем тут кормят, бог мой! Продукция «Иг Фарбениндустри». Химическая атака.
Клюге приподнял рюмку с зеленоватым ликером, кивнул Ермолаеву:
— Прозит, Владимир Алексеевич!
— Прозит.
Ермолаев опорожнил свою рюмку так, будто пил водку. Пожалуй, еще шумно выдохнет, сморщится и закусит хлебной коркой. Конечно, ликер дрянной, он не составит славы немецкому виноделию. И этикетка на нем — образчик дезинформации. Но вряд ли Ермолаев в этом разбирается. Если и разбирался когда-то, то давно разучился, И дворянин превращается в дворняжку, если живет по чужим подворотням…
— Господин полковник… — Ермолаев действительно сморщился и выдохнул воздух. — Я все забываю спросить: фельдмаршал фон Клюге не доводится вам родственником?
— Увы, — сказал Клюге, на всякий случай запоминая специфический оборот речи. — Не доводится.
Было ясно, на что Ермолаев намекает. На блистательную карьеру Ганса Гюнтера фон Клюге, любимца фюрера. И на ожидаемый закат этой карьеры. Сорок третий год… Совсем недавно сияли на небосклоне звезды Гудериана, фон Лееба, фон Бока, Рунштедта, Браухича… Где они? Изменила удача, и звезды закатились. Правда, фельдмаршал Клюге — «умный Ганс» — еще держится, назначен командующим группой армий «Центр», но… Идет сорок третий год. Тревожный, опасный сорок третий год…
Клюге аккуратно поставил рюмочку.
— Увы, я не аристократ, Владимир Алексеевич. Не могу равняться ни с фельдмаршалом, ни с вами.
— Однако тоже неплохо по службе продвигаетесь.
— Теперь вы можете догнать меня. И перегнать.
Сегодня утром Ермолаев, вызванный в служебный кабинет оберста Клюге, был ознакомлен с замыслом новой операции. Клюге работал с Ермолаевым не первый год, хорошо его знал, считал надежным агентом. Но сегодня Ермолаев вел себя странно, — похоже, что испугался и занервничал. Надо выяснить, чем он встревожен.
— Хотите поговорить неофициально, Владимир Алексеевич? У вас, наверно, появились какие-то соображения, вопросы? Обсудим их.
— Извольте, — сказал Ермолаев. — Вы правы: чем больше думаю, тем больше вопросов.
— Вот и задавайте со всей откровенностью.
— Десант, как я понял, будет невелик. А о нем, по вашим словам, известно фюреру…
— Ну и что?
— Прошу прощения, но о мелочах фюреру не докладывают.
Клюге сдвинул выцветшие брови, усмехнулся:
— Весь день я вам внушаю, что операция имеет исключительное значение. Громаднейшее значение!
— Много несообразностей, господин полковник… Зачем блокировать Печорскую дорогу в ее северном конце? Ведь это — оторвать хвост у ящерицы… Нефтяные промыслы на двести верст южнее, они не перестанут качать нефть. Если резать магистраль — так резать на юге, по горлу!
— На такой вариант советская контрразведка и рассчитывает.
— Да, но всерьез она не помешает!
— К сожалению, Владимир Алексеевич, уже не сорок первый год. Ваши соотечественники многому научились… Южные участки дороги надежно охраняются, к ним не подберешься.
— Групп побольше!
— Не удастся отправить больше той, которая сама собою возникнет в тылу.
— Возня с уголовниками меня тоже смущает.
— Почему с «уголовниками»?
— Ну, не знаю, как их там… Раскулаченные, высланные. Один черт.
— Не проявляйте высокомерия, Владимир Алексеевич. Любой человек, который примкнет к вам, — уже хорош… Вы не изучали материалов по раскулачиванию крестьян? Было много и в советских газетах, и у нас…
— Нужды не было, господин полковник.
— Теперь придется, Владимир Алексеевич. Необходимо понять, что эта северная окраина — пороховой погреб в большевистском тылу. И главное — взорвать его, а не только дорогу!
— Надеетесь на большое восстание?
— Кулаки, Владимир Алексеевич, уже не раз брались за оружие. Познакомьтесь, познакомьтесь с материалами… Любопытная картина! Эти люди не откажутся подняться против ненавистной им власти, у вас будет не группа, у вас будет армия, Владимир Алексеевич!
— Сомневаюсь, что так они за мной и побегут…
— Надо как следует разъяснить!
— Вот атаманы Краснов и Шкуро отправились поднимать казачество на Дону, а результаты — пшик… Что, не смогли разъяснить?
— А вы сами, Владимир Алексеевич, во имя чего сражаетесь? Ведь не за тридцать сребреников? — с улыбкой спросил оберст, почти физически ощущая, как хлестнули эти слова по собеседнику.
— За тридцать, — сказал Ермолаев.
— Прежде вы шутили удачней…
— Это не шутка. О российском будущем имеются высказывания фюрера. Я их помню.
— Прозит, Владимир Алексеевич.
— Прозит, господин полковник.
— Будем совсем откровенны, Владимир Алексеевич… — терпеливо произнес Клюге. — Вы получаете шанс проявить себя. Редкий шанс! Если устроите в русском тылу маленькую заварушку — останетесь маленькой фигурой. А если события приобретут размах, вы превратитесь в заметную личность, обладающую политическим весом…
— Не гожусь я в исторические деятели, — сказал Ермолаев.
Он говорил правду. Его совсем не манило политическое поприще, не хотел он состязаться ни с генералом Власовым, ни с атаманами Шкуро и Красновым. И не потому, что Ермолаев был скудоумней, — просто не желал он обманываться и обманывать других. Черта с два возродится матушка-Россия. В войне победят или нацисты, или Советы, и в обоих случаях не звенеть колоколам в златоглавой Москве. И не ходить генералу Власову в чине премьера-освободителя. Те же немцы, если победят, вышибут генерала за полной ненадобностью, вкупе с его жалкой армией. Экая, прости господи, глупость: считать реальной политической силой всяческих эмигрантов, националистов и неудачников-полководцев, сдавшихся в плен… В берлинский отель «Адлон» прибыл на совещание грузинский престолонаследник граф Багратион-Мухранский. Изображал фигуру. И сгинул, когда нынешней зимой турнули немцев с Кавказа. Нет, все эти фигуры — мусор под ногами двух исполинских армий, столкнувшихся в смертельной схватке.
Ермолаев не выбирал, на чью сторону встать. Судьба сделала выбор. Кроме немцев, Ермолаеву служить некому, и он служит, но предпочитает не прикрываться фиговым листочком. Он понимает, что работа его грязна и постыдна. Но она будет еще отвратительней, если прикрывать ее высокопарными рассуждениями о благе России. Кощунственно, если потаскуха, идя на панель, несет перед собою икону.
— Не гожусь я, господин полковник.
— А нам кажется, вполне подходите. Блестящий офицер, дворянин с известной в истории фамилией…
— Моя фамилия — Ермолаев.
— Перестаньте. Она будет забыта. А прежняя, ничем не запятнанная, вернется к вам.
«Держи карман, — подумал Ермолаев. — Ведомство адмирала Канариса не забывает фамилий своих работников. При нужде вспомнят, где служил дворянин и что делал…»
Непонятно, зачем Клюге подпускает тумана. Ясно же, что в советском тылу запланирована обыкновенная заварушка — чтоб блокировать Печорскую дорогу и привлечь туда воинские силы. Это выгодно немцам, готовящим наступление. Но зачем понадобился политический флер? «Сделаетесь заметной личностью…» Многовато пустых слов и мало гарантий. Например, Клюге ни разу не заикнулся о том, как вернет Ермолаева обратно. Будто Ермолаев так и осядет в забытых богом северных болотах…
— Насколько понимаю, господин полковник, нам придется держаться до последнего?
— Прозит, Владимир Алексеевич. Вы даже забываете выпить.
— Прозит.
— Во-первых, для борьбы с вами большевики не смогут выделить значительные силы. Будет не до вас… А во-вторых, ваша армия не должна просто держаться, она должна наступать. И увеличиваться!
Клюге принужденно улыбался. Смаковал ликер, а узкие губы оставались сухими. Аккуратен, сволочь. Трезв. Черта с два у него выпытаешь то, что он желает скрыть.
— Что ж, выпьем за мою армию, господин полковник…
Клюге чокнулся блеснувшей рюмочкой, сказал:
— Те люди, Владимир Алексеевич, которые имеют голову, сейчас полны надежд… Летнее наступление будет сильней того удара, что мы нанесли в сорок первом. Но мы стоим не на границе, а у жизненных центров России…
— Не надо поддерживать мой дух, — сказал Ермолаев.
— А что прикажете делать, если вы растерялись? Ведь растерялись немножко, Владимир Алексеевич?
— Ничего. Пройдет.
— И я надеюсь. Подготовка операции зависит от нас. Постараемся каждый шаг проверить на прочность.
Ермолаев выпил, не дожидаясь приглашения, и поморщился от глицериновой пакости, обволакивающей глотку. «Все равно, — подумал он, — сидеть мне в тылу до конца заварушки. Пока нас не перемелют в муку. Ладно, я продержусь до конца. Мне деваться некуда. Но интересно, как ты заставишь других?»
— Люди подобраны? — спросил он.
— Предварительно. Полную фильтрацию произведете сами.
— Есть кто-нибудь из прежних работников?
— Боже упаси, Владимир Алексеевич! Для такого-то дела!
— Не пойму.
— Нельзя брать никого из нашей агентуры! Чтоб и духом немецким не пахло! Привлечем военнопленных, и совершенно свеженьких.
— Непорочной чистоты?
Они посмотрели друг на друга. Взгляд у Клюге был почти озорной.
— Сами убедитесь, каких мы героев нашли. Беззаветные люди… Вот только подходящего зырянина нет.
— Кого?
— Зырянина. Или, как их теперь называют, коми… Нужен местный человек, ведь там специфические условия. Тайга, болота, белые ночи… Как это… мелкие-то насекомые?..
— Гнус?
— Да, этот самый гнус… Нужен знающий проводник, охотник какой-нибудь. Вот обшариваем лагеря военнопленных, с трудом обнаружили несколько экземпляров. Теперь начнем изучать.
Оркестр в соседнем зале почти без паузы затрубил скачущий фокстрот. Начиналась вечерняя программа с танцами, и Ермолаев подумал, что Наташа уже пришла на службу. Скверно… Незачем попадаться ей на глаза в немецкой форме. Наташа не знает о его принадлежности к абверу, не подозревает о фамилии «Ермолаев». Когда-нибудь это и откроется, но лучше попозже.
— Прозит! Не устали от деловых разговоров?
— Я ведь не развлекаться пришел.
— Танцевальные ритмы навевают игривое настроение…
Клюге смотрел теперь без улыбки. Спокойно, пристально.
— Может, станцуете, Владимир Алексеевич? А затем познакомите с партнершей.
У Ермолаева похолодело в груди. Будто там, внутри, вдруг потянуло сквозняком, ледяной сыростью… Вот, оказывается, в чем дело. Клюге не случайно выбрал этот кабак. Какие тут случайности! Можно бы раньше догадаться, что он знает про Наташу. Конечно, знает — давным-давно прослеживаются связи бывшего дворянина Ермолаева. На такой уж работе дворянин.
— Кого я должен привести, господин полковник?
Он искал способа хоть как-то защититься. А такого способа не было. Затянута петелька.
— Эх, Владимир Алексеевич, — сказал Клюге с упреком. — Можно не доверять друг другу. Даже необходимо, Только не до абсурда! Отчего вы не сказали, что эта девушка вам близка?
— Она не близка. То есть в другом смысле… Это никого не касается, господин полковник.
— Стыдно, Владимир Алексеевич. Если бы вы раньше сказали — неужели она служила бы здесь?
— Она только танцует.
— Я ужаснулся, когда узнал об этом!
«Интересно, сколько месяцев ты за ней следишь? — подумал Ермолаев. — И зачем эта петелька? Мерзавец ты последний».
У него была в памяти картинка, которую он берег так, как иные берегут старые фотографии. Шесть лет назад, когда еще не кончились деньги, он катал Наташу на верховой лошади. Четырнадцатилетняя девочка на лошади. Небо, ветви деревьев, солнечные пятна и девчонка на лошади… Он хотел это сохранить подольше, как хранят любимые фотографии.
— Как вы могли допустить, Владимир Алексеевич?
— Мне, господин полковник, свою-то семью содержать трудно.
— Разумеется, времена не из легких! Но если бы вы сказали, что она — дочь вашего бывшего командира и он перед смертью просил…
Ермолаев перебил:
— Я считал излишним рассказывать.
— Стыдно, Владимир Алексеевич. Мы цивилизованные люди. И живем не в мустьерскую эпоху.
«Понимает, что я не ударю, — подумал Ермолаев. — По лицу, что ли, видит…»
— Идите, Владимир Алексеевич, — сказал Клюге.
— Вы хотите предложить ей работу?
— Естественно.
— Ей неизвестно, где я служу.
— Идите, Владимир Алексеевич. Полагаю, что это скрывать не обязательно. Она поймет.
Ермолаев погасил сигарету, поднялся и пошел к дверям соседнего зала.
Клюге смотрел вслед Ермолаеву, испытывая досаду. Выясняется, что и здесь будут лишние хлопоты. В сообразительности Ермолаеву не откажешь, он заподозрил, что сегодняшний откровенный разговор отнюдь не откровенный.
Дворянина нужно крепко держать в руках. Увы, сейчас не сорок первый год.
Клюге встретил Ермолаева три года назад в 800-м полку особого назначения, знаменитом полку «Бранденбург». Господи, какая в те времена была обстановка, какой духовный подъем! Клюге тогда еще не принадлежал к высшему офицерскому составу, до полковничьих погон было далеко, — столь же далеко, как вот этому ликеру до настоящего бенедиктина. Но Клюге знал, что преодолеет это расстояние. Перспективы открывались воистину беспредельные.
Неужели он ошибся и Ермолаев пророчески намекает на закат его карьеры?
Отто Клюге умел думать. Думать, анализировать, взвешивать. Это проявилось еще в юности, когда он, удивив семью, выбрал себе смехотворное поприще — изучение славянской филологии. Нищая Германия, еще не вставшая с колен после позорного разгрома в войне, инфляция, миллионы безработных, отчаявшийся отец, пересчитывающий обесцененные деньги, — и вдруг Отто идет изучать какую-то тарабарщину. Сумасшествие! Отец лишил его поддержки, выгнал из дома.
А Отто, прозрачный от недоедания, потихонечку думал, думал. Взвешивал. У него была склонность, даже талант к изучению языков, и он понимал, что этим надо воспользоваться. Именно теперь, пока недалеким людям это кажется нелепостью…
Излагая основы внешней политики обновляющегося государства, Гиммлер во всеуслышание заявил о возможности завоевания жизненного пространства на Востоке. Клюге проанализировал эти высказывания и увидел, что увлечение языками может пригодиться на совершенно иной стезе.
Скоро он был уже сотрудником абвера. И когда на его рабочий стол легли материалы имперского совета обороны, состоявшегося 26 июня 1935 года, Клюге ощутил первое большое удовлетворение.
«Задача пропаганды в войне состоит в том, чтобы взорвать фронты противника изнутри, — гласил документ, — отвлечь его тем самым от выполнения боевых задач и затруднить ему ведение войны… Разведка должна изучать в мирное время психологию вероятного противника, чтобы знать все его трещины, способные привести к расколу».
Знания, которыми обладал Отто Клюге, приобретали значение военного потенциала.
И все же истинное могущество своей новой профессии, масштабы возможной деятельности Отто Клюге осознал позднее. Для ведения войны Германии была необходима нефть, и шеф разведки адмирал Канарис, разработав соответствующий план, сумел прибрать к рукам румынские нефтепромыслы. Половина потребного количества нефти беспрепятственно потекла в империю. Вот на что способна разведка. Вот ее влияние на исторические процессы. Клюге испытывал не только интерес к работе, он испытывал подлинное вдохновение.
А затем была радиостанция Гляйвиц и знаменитый полк «Бранденбург». И если в операции на польской границе Клюге был мелкой сошкой, то в полку «Бранденбург» он играл уже не последнюю роль. И когда диверсанты, переодетые в красноармейскую форму, были переброшены через русскую границу, и ночью 21 июня получили по радио сигнал-подтверждение о начале действий, и стали выходить из строя узлы и линии связи, нарушаться коммуникации, взлетать мосты, и советским пограничным частям не удавалось сдержать натиск, — Отто Клюге чувствовал себя полководцем не меньшего ранга, чем его однофамилец-фельдмаршал.
И вскоре — гораздо быстрей, чем мечталось, — Отто Клюге получил Железный крест и витые погоны оберста… Неужели это был зенит карьеры? Неужели начинается закат?
Ермолаев, намекнувший на это, еще не подозревает, что шеф разведки адмирал Канарис недавно вызвал к себе оберста Клюге и предупредил, что, если операция завершится провалом, Клюге будет немедленно разжалован, А разжалованных разведчиков ждет или смерть, или концлагерь Дахау…
Клюге, который держит в кулаке Ермолаева, сам ощущает пальцы на горле. Увы, теперь не сорок первый год… Танковые колонны фельдмаршала-однофамильца отброшены от стен Москвы, а месяц назад другой фельдмаршал, фон Паулюс, поверг империю в траур после Сталинграда. Качается, качается земля под ногами…
Фюрер говорил когда-то, что поражение Германии в первой мировой войне — это результат множества ошибок, допущенных тогдашним руководством. «Это такое нагромождение ошибок, какого в истории никогда не было и которое никогда не повторится в будущем», — сказал фюрер.
А нагромождение ошибок повторяется. С какой-то фатальной неизбежностью допускают ошибки и сам фюрер, и прославленные его полководцы, и даже разведка. Та разведка, которой поклоняется Отто Клюге… Во время битвы за Сталинград отдел «Фремде хеере ост» умудрился прозевать все планы противника. Руководитель отдела Рейнгард Гелен, хороший знакомый Клюге, оптимистично предсказывал взятие не только Сталинграда, но и нефтяных промыслов Кавказа. Вместо победы — траурные флаги, провал зимней кампании и необходимость наскрести еще два миллиона солдат.
Рейнгард Гелен о своих предсказаниях теперь помалкивает. А Отто Клюге убедился в том, что разведка способствует не только колоссальным выигрышам. Она способствует и колоссальным проигрышам.
Ошибешься — не сносить головы.
Ермолаев сегодня заподозрил Клюге в неоткровенности. А Клюге и не может говорить откровенно. Не может он раскрыть Ермолаеву истинный план операции.
Сейчас, весной сорок третьего, сомнения охватывают не только отдельных лиц. В победу германского оружия не слишком-то верят и страны — союзницы рейха. Япония — и та не решается открыть военные действия. Большевистская Россия, наоборот, укрепляет и укрепляет престиж. Ее переговоры с Англией и Америкой о втором фронте грозят превратиться в реальность.
В этих условиях Германии нужны политические козыри. Для их приобретения пущено в ход все — от массовой заброски диверсантов до новых пропагандистских лозунгов.
Ермолаев не знает, что весной сорок третьего приказано забыть многие высказывания фюрера. Месяц назад из министерства пропаганды, из мрачного и тихого дома 8/9 на Вильгельмплац, получен подписанный доктором Геббельсом секретный циркуляр. Содержание: пропагандистская обработка европейских народов.
«1. Для победы должны быть мобилизованы не только все имеющиеся в распоряжении силы германского народа, но также и тех народов, которые населяют страны, занятые или завоеванные нами до сих пор в течение войны…
2. Итак, вся пропагандистская работа… должна быть направлена на то, чтобы не только германскому народу, но и другим европейским народам, включая народы занятых восточных районов, и странам, еще подчиненным большевистскому господству, объяснять победу Адольфа Гитлера и германского оружия как соответствующую их кровным интересам.
3. С этим не должно быть связано прямое или косвенное дискредитирование этих, в частности восточных, народов, — прежде всего в открытых речах или публикациях.
Нельзя называть восточные народы, ожидающие от нас освобождения, скотами, варварами и т. д. и в этом случае ждать от них заинтересованности в германской победе…»
Клюге усмехнулся, вспоминая содержание и особенно стиль документа. Стиль прихрамывал, подобно самому автору. Но «новые установки» выражены достаточно ясно.
Ермолаеву, да и всем непосвященным, излишне знать, что на помощь рейху сейчас призывается любое отребье. Не только атаманы Краснов и Шкуро, не только его сиятельство Багратион-Мухранский, но и подонки вроде господина Ермаченко, «вождя Белорутении». Едва господин Ермаченко дорвался до власти, как начал усиленно воровать и спекулировать валютой… И ничего не поделаешь, — приходится терпеть подонков. Необходимо создавать впечатление, что у большевизма немало внутренних врагов, что советские народы отнюдь не монолитны, что даже в глубоком тылу существует брожение и очаги борьбы…
Ермолаев не должен знать, что в этой политической игре он останется пешкой. Он высадится со своей группой в северных болотах, сколотит банду из антисоветских элементов (пусть небольшую, данные о ней можно преувеличить), оттянет на себя воинские части, охраняющие дорогу. И тогда обрушатся с неба в т о р о й и т р е т и й десанты. Уже на юге. Будут взорваны Ухтинские промыслы, будут парализованы и Печорская, и Архангельская железные дороги одновременно.
Действия второго и третьего десантов будут приписаны восставшим. Появится еще один политический козырь. И наплевать, что мифическая «армия» Ермолаева будет разгромлена, наплевать, что исчезнет сам Ермолаев. Дворняжке привязывают к ошейнику адскую машинку и посылают в пороховой погреб… Если бы Клюге даже не презирал Ермолаева, если б испытывал к нему дружеские чувства — все равно отправил бы умирать. Не до жалости. Не до честности сейчас. Обманывай, предавай, хватай всех за горло, — лишь бы самому уцелеть. Идет тревожная, коварная весна сорок третьего года…
Ермолаев шел к соседнему залу. Оттуда выплескивалась раздерганная музыка, доносился галдеж, привычный немецкий галдеж — с горделивыми воплями, но достаточно дисциплинированный, без битья посуды.
Эх, одну бы гранату меж столиков. Только — не бросит ее Ермолаев. Не бросит и никогда не съездит по физиономии оберсту Клюге. Потому что дворянин Ермолаев, гордившийся своей храбростью, на самом-то деле — трус. Он еще способен из-за угла убивать соотечественников, получая за это денежки, но на хозяина своего, на господина, руку не поднимет. С четверенек не встанет…
Он старался не думать. Но это ощущение — рабства, ничтожества — давно уже не исчезало, захлестывая удушьем.
Он откинул портьеру. В дымном, прокуренном зале было много танцующих, Наташу облапил какой-то пехотный капитан с подвязанной челюстью. Так здесь заведено: сначала девушки выступают на эстраде, а потом спускаются в зал, чтобы танцевать с посетителями. Пригласить может любой, а отказаться не имеешь права.
Девочка на лошади. Чистота. Нежность.
Внезапно Ермолаев подумал о том, что оберст Клюге наверняка проверял Наташу, прежде чем вербовать. Конечно, была проверочка. И серьезная… Вот тебе и картиночка в памяти. Ермолаев-то переживал, что Наташенька вынуждена прислуживать в кабаке, в злачном месте. Это, мол, унизительно при девической непорочности, при Наташенькином воспитании и убеждениях… Вот дурень-то. Не важно, спит ли Наташенька с каждым посетителем кабака, важно, что она выдержала проверку. Это страшней. Благополучно Наташенька прошла сквозь фильтры немецкой разведки, и значит — лживы ее словечки, лживы мечты о далекой родине. Все лживо. Все втоптано в грязь.
Девочка на лошади. Непорочная чистота. Такая же, как у диверсантов, с которыми его забросят в советский тыл… Зря Ермолаев совестился, вспоминая покойного отца Наташи и предсмертную его просьбу опекать девочку.
Эта девочка и сама не пропадет…
Танец кончился. Ермолаев окликнул Наташу и поманил за собой. Она подбежала, впопыхах даже не заметила, что он в немецком мундире. Зашептала, округляя глаза:
— Мне же нельзя, Владим Алексеич!.. Я на работе!..
— Теперь можно, — сказал Ермолаев. — Теперь все можно.
Около двух недель Александр Воронин провалялся в лазарете. Впрочем, лазаретом был такой же дощатый барак, лишь провонявшие нары в нем расставлены попросторней, да по утрам заходит немец фельдшер, делает осмотр. Тех, кто от «лечебных процедур» стал безнадежен, фельдшер приказывает вынести — все равно сдохнут, незачем занимать место. Тех, кто превозмог лечение и все-таки выздоравливает, фельдшер приказывает гнать на работу — на свежем воздухе поправятся окончательно.
У Воронина гноилась на ноге осколочная рана, и фельдшер вынужден был ждать результатов. Неизвестно, куда клонится участь пациента. Равновесие.
О своей контузии, о том, что в голове постоянно шумит и перед глазами плавают круги, Воронин не говорил. Если само не пройдет, так уж не вылечат. Может быть, это молчание его и спасло. А к воспаленной ране он прикладывал чистую золу, — когда-то, еще в детстве, на охоте, этому научил отец. Золу приносит сосед по нарам, выздоравливающий, которого снаряжали на уборку территории.
Кормили больных единственным блюдом — жидким варевом из турнепса или брюквы. Начнешь хлебать — на зубах песок хрустит. Наверно, не одного человека эта кормежка приблизила к безнадежному состоянию, довершив леченье.
Но Воронин все-таки выкарабкался. Заставил фельдшера отказаться от колебаний:
— Можешь работать! Вставай!
Еще с неделю убирал лагерный плац и дорожки, а затем перевели в общий барак и вывезли на настоящую работу — вертеть на станции поворотный круг. Вероятно, отказал механизм этого круга, а чинить некогда, на узловой станции запарка, и проще всего — пригнать пленных, чтоб горбатились тут вместо испортившейся машины.
Воронина еще кидало из стороны в сторону от слабости. Оскальзываясь на обледенелом железе, тащился за своими товарищами, еле держась руками за деревянную вагу, и стыдно было, что не помогает, а только мешает им. На обед выдали гороховую баланду, о которой в лазарете и не мечталось, однако Воронин не ощутил ее вкуса. Нутро выворачивало.
Пригнали с работы. Он скинул на земляном полу рваные сапоги, кое-как влез на свои нары, на третий ярус. Тошнота не проходила, болела натруженная нога. Закроешь глаза — плывут цветные пятна, невесомо поворачивается железный, в потеках мазута, бок паровоза.
Теперь в том поселке, где жил до войны Воронин, тоже построили железную дорогу. Наверное, в доме слышно, как паровозы гудят. И двое воронинских сыновей привыкли засыпать под эти гудки.
Но там, дома, другие гудят паровозы. Сегодня Воронину было совестно, что не помогает товарищам, — а разве лучше, если бы помогал? Разве не совестней эти паровозы толкать, чтоб скорей поворачивались да скорее везли немецких солдат, боеприпасы, танки с пушками?
Он не знал, что ему делать.
Получалось, что жизнь его теперь во вред его стране, его семье.
Для Воронина вертеть немецкие паровозы было равнозначно тому, чтобы медленно убивать кого-то из родных.
Наверное, и остальные пленные не хотели работать на фашистов. Но, может быть, они думали как-то иначе? Может, они верили, что наступят такие перемены, когда можно будет великой пользой окупить сегодняшний вред. Вероятно — так, иначе ничем не оправдаешь работу на фашистов. Но Воронин не мог так рассуждать. Он не считал себя выше своих товарищей по несчастью, наверное, он был слабее духом, если не мог дотерпеть до завтрашнего подвига, который перечеркнул бы сегодняшнее предательство. Не мог. Бывают разные люди, как бывают разные птицы. Снегирь живет в клетке не один год, а уличный воробей и недели не протянет.
Воронин лежал и думал, что же теперь делать. Внезапно отворилась скрежещущая барачная дверь, переговариваясь, вошли охранники. Все стихло на тесно составленных, четырехъярусных нарах — пленные не притворялись, что спят, просто замерли и ждали. Потому что известно было, зачем ночью являются охранники.
Луч длинного, широкогорлого немецкого фонаря перескакивал с одних нар на другие, выискивая нужную табличку. И остановился в том тесном пространстве, в той смрадной щели, где лежал Воронин. Видно было, как в свете луча клубятся испарения.
— Номер тысяча двадцать шесть?
— Здесь, — сказал Воронин.
— Собраться. Выходить.
Он спустился, натянул мокрые сапоги. Почувствовал, какие они холодные. Ну, вот и не надо раздумывать. Все кончилось. Немцы заметили, что Воронин не может работать, что лазаретный фельдшер ошибся в диагнозе. Сейчас это будет исправлено.
Нескладно получается, да леший с ним.
Он обернулся, чтоб в последний раз взглянуть на товарищей, и никого не увидел — свет фонаря скользил, поворачиваясь к выходу, лишь на мгновение блеснули чьи-то глаза.
Воронина под конвоем провели через плац, затем по чистой и гулкой дорожке, крепко подмерзшей от вечернего морозца, погнали к лагерной комендатуре. Там, невдалеке от входа, стоял крытый грузовик, маслено поблескивающий в лунном свете. Задняя дверца была откинута.
— В машину! — скомандовали за спиной.
Воронин поднялся в кузов по складной железной лесенке, внутри было темно, он шагнул, наткнулся на чьи-то ноги. Нащупал скамейку у борта. Ему тихо сказали:
— Садись, свободно…
— Молчать! Не разговаривать! — рыкнул охранник, влезая следом за Ворониным.
Грузовик дернулся, покатил, завывая остывшим мотором. Когда замедлили ход перед лагерными воротами и фонарем осветило зарешеченное окошечко, Воронин разглядел, что в кузове еще двое. Всего двое и охранник.
И лицо ближнего из этих двоих показалось Воронину знакомым. Человек был в лагерной одежде, изможден, небрит, и все-таки Воронин мог бы поспорить, что где-то видел его. Где? На фронте? Или в бесконечно далекой довоенной жизни?
Но спросить было нельзя.
Пока ехали, Воронин пытался приглядеться и все вспоминал. Вспоминать было ни к чему. Просто инстинктивно старался не думать о приближавшейся смерти и отвлекал себя от главного, от слишком жуткого.
Странно только, что ехали очень долго. Неэкономно для фашистов возить на расстрел за десятки километров, бензин тратить…
Человек со знакомым лицом не сводил с Воронина глаз. Тоже узнал?
А грузовик все катил по какой-то ровной дороге, и было слышно, как с гулом проносятся за стенкой встречные машины. Асфальтированное шоссе, и движение на нем не прекращается ночью. Значит, центральная, оживленная трасса.
И, значит, — не расстрел. На какую-то секунду Воронин чуть не задохнулся от радости. Все исчезло, все отдалилось — смерть, оказывается, не занесла над его головою топор! Счастье!
Человек со знакомым лицом и третий пленный взволнованно улыбались, видимо, тоже понимая происходящее.
— Молчать! — на всякий случай приказал охранник.
Радость отхлынула. Воронин привалился спиной к шаткой, мелко дрожащей стенке кузова, прикрыл глаза. Усмехнулся.
А через минуту он вспомнил, кто этот человек, сидевший напротив. Земляк. До войны встречались в Сыктывкаре. Этот парень учился на лесрабфаке. А запомнил его Воронин с весеннего субботника, когда студенты сажали деревья в городском парке. Точно. Все всплыло в памяти — как бывает, когда ее не торопишь.
Вот, земляк, где довелось свидеться. Далековато от родных мест.
Грузовик остановился, не съехав с дороги. Проверка. Патруль. Залопотали в кабине, открыли дверцу кузова, посветили таким же широкогорлым фонарем.
Все-таки любопытно, куда их везут. А если третий лагерник — тоже коми, совсем интересно. Загадочный происходит отбор.
Еще несколько раз патрули останавливали грузовик. Видимо, поблизости был какой-то крупный центр. И когда очередной патруль заговорил с охранником, Воронин нагнулся к третьему пленному:
— Откуда будешь?
— Из Кожвы.
Третий лагерник тоже оказался земляком. Это уже не случайность.
Воронин надеялся, что все-таки сумеет перемолвиться с пленными. Может, этим двоим что-то известно? Может, хоть догадываются о маршруте? Да не получилось даже краткого разговора.
Грузовик въехал в город, повилял по узким улочкам и вскоре сунулся под арку, во двор. Приехали. Пленных выпихнули из машины и тут же увели поодиночке.
Воронина конвоир быстро погнал к дверям, освещенным синей маскировочной лампой; другой конвоир ждал внутри, в пустом коридоре. Ткнул в спину, повел на второй этаж.
Какая-то голая комната — то ли камера тюремная, то ли кладовка. Дверь лязгнула. Тьма.
Спать Воронин, не мог. Опять тошнило, и тонкий, комариный звон не стихал в голове. А заснуть бы следовало, чтоб набраться силенок перед завтрашним днем. Завтра начнется то, ради чего их везли за сотню километров.
Бледно заголубело окно: обрисовался, точно сотканный из дыма, купол какой-то старинной церкви. Потом купол обвело первым солнечным лучом. Голуби вспорхнули, щелкая крыльями.
Похоже, что Воронин очутился в Риге. Почему-то настойчиво думается, что эти древние крыши — рижские.
Открылась дверь. Конвоир просунул алюминиевую кружку, накрытую ломтиком хлеба. Запахло пригорелым.
— Бери! Ну?..
На завтрак тут подают кофе. А хлеб — даже с сыром. Заранее расщедрились… Воронин выпил горячую жидкость, заставил себя сжевать и хлеб с сыром.
Ничего. Не введет он хозяев в большие расходы. Сегодня же отправят обратно. Или здесь, на месте, вычеркнут из всех своих списков.
Воронин уже догадывался, что ему предложат здесь.
Отобрали пустую кружку, снова заперли дверь. Минуты тянутся. Воронин твердил себе — уж скорей бы, скорей… И вот наконец ведут вниз, на первый этаж, и опять этот длинный коридор, странно пустой в дневное время. Воронин шел, стараясь не покачнуться, не выдать слабости.
Клюге сказал по-свойски, по-домашнему:
— Проходите, проходите! Располагайтесь.
Движением руки выпроводил за дверь охранника, подвинул Воронину кресло, сел в другое, сбоку. На столе, свободном от бумаг, стоял только телефонный аппарат и еще — прямоугольный, в лакированном футляре — радиоприемник. Светилась шкала с названиями городов, написанными по-немецки. И музыка слышалась.
— Сейчас, — сказал Клюге. — Только дослушаем. Редчайшая редкость.
Сквозь помехи и атмосферные разряды звучало далекое фортепьяно — позванивали, рассыпались стеклянные колокольчики.
— Великолепно, — сказал Клюге, когда музыка кончилась. — Знаете, кто играл? Ныне забытая пианистка Верочка Лотар… Никогда не слышали? Была такая француженка, удивительно талантливая. Выступала вместе с Артуро Тосканини. Перед войной вышла замуж за советского инженера, уехала с ним в Ленинград. Так и пропала, бедняга. Теперь можно услышать только старые записи…
Приемника Клюге не выключил. На незнакомом языке диктор негромко пробормотал что-то, потом снова зазвучало фортепьяно.
— Это уже не она… Хотя тоже неплохо. Вот слушаю, и появляются печальные мысли. Жизнь коротка, а на свете столько прекрасных вещей — музыка, поэзия, картины великих художников. И не успеешь познакомиться даже с малой частью этого богатства…
У Воронина невыносимо кружилась голова. Давали себя знать и бессонная ночь, и волнение перед этим разговором. Опять круги перед глазами, плавающие темные точки, тошнота. Выдержать бы, не свалиться.
— Вам нездоровится?
— Я здоров, — ответил Воронин.
— Переволновались? Я понимаю: неизвестность хуже всего. Но место, где вы оказались, еще не самое худшее на земле… Здесь не гестапо, не тюрьма. Всего-навсего — военная разведка.
Клюге был в штатском костюме. При подобных беседах мундир и регалии только мешают. Даже обязательного портрета фюрера не было на стене кабинета.
— Себя можете не называть. — Клюге улыбнулся. — Воронин Александр Гаевич… Лейтенант. Коми. Командир взвода. Возьмите-ка маленький подарочек, Александр Гаевич.
Он протянул Воронину надломленную, тронутую желтизной фотокарточку.
— Ваша жена. Возьмите, оставьте у себя… Очень приятное лицо. Черные глаза и белокурые волосы — это, знаете ли… редкость… Она тоже по национальности — коми?
— Коми.
— Среди ваших документов, Александр Гаевич, было еще письмо, которое вы не успели отправить… Сейчас найду его… Вот оно. К сожалению, теперь его не пошлешь, хотя технически это возможно. Ваша жена, вероятно, получила официальное извещение о том, что вы пропали без вести. И любое письмо от вас теперь вызовет… гм-гм… недоумение. Есть другой способ. Мы могли бы очень деликатно информировать вашу жену. Просто сообщить, что вы живы-здоровы. Она сохранила бы такое известие в тайне?
— Не надо, — сказал Воронин.
— Но она ведь очень переживает. И, судя по вашему письму, вы тоже ее любите.
— Не надо.
Клюге знал, что Воронин откажется. Вернее — сразу, едва увидел входившего в кабинет Воронина, понял это. Зырянин волновался, но явно умел держать себя в руках.
— Нелегко ей с двумя ребятишками, Александр Гаевич…
Клюге все держал фотокарточку, будто поддразнивал Воронина. Большая удача, что зырянин угодил в плен, не успев уничтожить письмо и документы. Теперь грешно этим не воспользоваться.
— А если станет известно, что вы в плену, Александр Гаевич, жене будет совсем плохо. Не так ли? Советские власти не жалуют семьи тех, кто сдается в плен…
— Я в плен не сдавался.
— Это мы с вами знаем.
Клюге сделал ударение на слове «мы» и выдержал паузу. Воронин остался невозмутим. Обросшее, исхудалое лицо было спокойным, глаза полуприкрыты.
— Нигде не зафиксировано, что вас подобрали в бессознательном состоянии. Никто этого не видел. Вы сдались в плен, Александр Гаевич. И рассказали о дислокации советских частей. Охотно рассказали все, что вам известно…
— Там верят, что я не расскажу.
— Мы располагаем довольно подробными сведениями о вашем участке фронта…
Воронин не поднимал темных, посиневших век. И крупные руки его лежали на коленях неподвижно.
— Легче всего подумать, что эти сведения поступили от вас.
— Ничего. Там разберутся.
Было ясно, что Воронин не боится. Вины за собой не чувствует и оттого спокоен. Вполне допустимо, что уже в концлагере приготовился к смерти. Встречаются фанатики, которым легко умереть, если совесть чиста.
— Что ж, такая стойкость делает вам честь, Александр Гаевич. Я по профессии филолог и встречал в литературе лестные отзывы о вашем народе. Рад, что они подтверждаются.
Беседа принимала оттенок, точно соответствующий геббельсовскому циркуляру. Не называйте их скотами и варварами. Похваливайте за доблесть. Министр пропаганды был бы доволен.
Но министр лично, можно сказать, не сталкивался с варварами. Иначе знал бы, что нельзя всех зачислять в олигофрены. Не все расцветают от глупой похвалы.
Воронин теряет интерес к разговору. Пожалуй, он понимает, что не от хорошей жизни заискивает перед ним полковник абвера. Бог мой, что приходится терпеть весною сорок третьего…
Хорошо еще, Воронин не подозревает, до какой степени он необходим полковнику. Вот уж позлорадствовал бы. Вот бы дал волю сарказму.
Терпение, терпение. Приближается самая серьезная часть беседы, необходима тщательность и осторожность.
— Александр Гаевич, не собираюсь я вас ни в чем убеждать. И агитировать не собираюсь. Я догадывался, что вы откажетесь сотрудничать с нами. А жаль, честное слово. Может, еще подумаете?
— Нет.
— Подумайте, а? Ведь теперь вам даже в лагерь нельзя возвращаться… Свои же убьют, обязательно примут за провокатора. Известна мне обстановка в лагерях. Кстати, и немецких военнопленных содержат не лучше. Живым никто не вернется.
— Отправляйте в лагерь, — сказал Воронин.
— На верную смерть? А за что, собственно? Нелепость какая, Александр Гаевич, — не осталось у вас выхода, как ни ищи… Нелепость войны. Человек не виноват, а его везде ждет смерть. Поневоле растеряешься, как с вами поступить…
— Наберитесь решимости, — сказал Воронин.
— Смеетесь, а весь парадокс в том, что я бы мог вас заставить сотрудничать и тем самым избавил бы от смерти…
— Не заставите.
— Да что вы, Александр Гаевич? Проще простого. Мы переправляем своих людей, за линию фронта. Примерно на вашу родину. Есть адрес вашей жены и детей…
Впервые у Воронина дрогнули пальцы, лежавшие на коленях. Тень прошла по лицу, метнулась во взгляде. Теперь он испугался и при всей своей выдержке не сумел скрыть. Понял, что выдал себя.
«А парадокс-то заключается в другом, — подумал Клюге. — Ты не представляешь, в чем заключается истинный парадокс. Ты почувствовал опасность, но эта опасность угрожает мне, а не тебе. Я хотел проверить, правду ли ты написал в письме, ведь письма бывают лживы, человек иной раз сочиняет трогательные фразы о любви к жене и детям, а этой любви нет. К сожалению, ты написал правду. Ты дорожишь семьей. Плохо. Чем сильней ты дорожишь ею, тем хуже для меня».
В сорок первом агенту можно было пообещать многое. Землю, усадьбу, должность, деньги. Уйму вещей. Сейчас, в сорок третьем, все это обесценилось, и любому агенту нужна страховка на тот случай, если победителями окажутся русские.
«Я могу тебя заставить служить, — подумал Клюге, — но если б ты знал, как мешает твоя семья. Ты не согласишься ее бросить, чтобы скрыться или жить за границей, и бесцельно тебе что-либо обещать».
— Видите, Александр Гаевич, насилие применить легко. Но мне не хочется.
— А толк-то какой в нем? — опомнился Воронин. — Не соглашусь, так будете мстить? Бессмысленно.
— Нет, Александр Гаевич, это слишком наивно. Вариантов много. Но повторяю: не хочу я к ним прибегать. Соратниками становятся добровольно. Тем более, что я ждал от вас пустяковой услуги. Не требуется, чтобы вы сражались, убивали, поджигали. Ничего этого не надо. Нужен просто проводник в тайге. Чтоб вывел из болота и на лесной опушке распрощался. А потом — хоть домой, хоть на фронт. Опять драться с немцами.
— Любопытно, — сказал Воронин, — как это я дома появлюсь? Уж не говоря о фронте…
— Вы новичок в наших делах. Разведка еще не такое улаживает.
— А конкретней?
— Ну, например, сделаем так, будто бы бежали из плена. Все организуем. Комар носа не подточит.
— Изловят ваших диверсантов, что тогда? Промолчат обо мне?
Клюге вздохнул, признался сокрушенно:
— Так мне не интересно беседовать, Александр Гаевич. Хотели бы сотрудничать — другое дело. А так — только время терять.
— Мои намерения могут измениться. Если почувствую реальный смысл.
И снова Клюге вздохнул несколько устало.
— Мы торгуемся так, будто германская армия на грани катастрофы. А ситуация прямо противоположная, Александр Гаевич. И лучшая гарантия для вас — оказать Германии небольшую услугу… Давайте закончим на сегодня. Поразмышляйте немного. Обдумайте условия, которые вам подходят. Не будем ничего решать второпях…
Когда зырянина увели, Клюге позволил себе небольшое отдохновение. Какая-то неизвестная станция транслировала католическую мессу. Мальчишеские голоса пели о бессмертии, о вечном блаженстве на небесах.
До войны Клюге любил слушать «Томанерхор», капеллу из Лейпцига, из Томаскирхе. Ту самую, где два столетия назад кантором был нуждающийся музыкант Иоганн Себастьян Бах. Никто не знает, как исполнялись мессы под руководством Баха, но впоследствии не было на земле капеллы, которую можно было бы сравнить с «Томанерхором». И если бог существует, он спускается слушать лейпцигских мальчиков. Ибо райское пение наверняка хуже.
«…И если вы не будете, как дети, то не войдете в царство небесное»…
Весной сорок третьего где-то поют мальчики. Весной сорок третьего…
Потом Клюге вновь перебрал в памяти разговор с Ворониным. Грустно, что течение этого разговора можно изобразить почти прямой графической линией. Никаких неожиданностей, никаких поворотов. Что-то обреченное.
Весь минувший год абвер наращивал заброску агентов в советский тыл. Настоящая лихорадка сотрясает 2-й отдел («саботаж и разложение»), руководимый коллегой Лахоузеном. На днях в приватном порядке Лахоузен сообщил, что большинство заброшенных агентов исчезает бесследно. Нет, не всех ловит советская контрразведка. Просто агенты или скрываются, или сразу идут сдаваться. Лахоузен склонен думать, что агенты и вербуются лишь затем, чтобы в конце извилистого пути очутиться на советской стороне.
Лахоузен считал, что открывает важный служебный секрет. А оберст Клюге уже не первый раз пользуется стремлением агентов на восток. Когда обычные методы вербовки не дают результата, Клюге чуть-чуть приоткрывает завесу над будущей операцией. И это срабатывает безотказно. Агент вдохновляется мыслью проникнуть в диверсионную группу, а затем выдать ее русским.
Правда, добавляются лишние хлопоты. Но что поделаешь в нынешней обстановке. Попробуйте иным способом привлечь к работе такого вот зырянина. За весь разговор он дважды проявил заинтересованность — при упоминании о семье и при намеке на десант. Во втором случае реакция, пожалуй, была даже сильнее. Ну и хорошо. Пусть надеется, что открыл доселе неизвестный путь к свободе, пусть верит, что околпачит оберста Клюге.
Пока верит, он будет старательным работником. Даже чересчур старательным — вроде стариков-музыкантов в берлинском ресторане. Энтузиазм сорок третьего года…
Несколько дней Клюге отсутствовал. Успел из латвийской столицы съездить в Эстонию, в местечко Вана-Нурси, где, подобно шампиньонной теплице, скрытно и тихо, разведывательная школа выращивала кадры для абвера.
Под собственным наблюдением Клюге вывез оттуда группу, предназначенную для первого этапа операции. Диверсантам отвели теперь новую резиденцию — бывший санаторий доктора Магалифа. Прославленное курортное заведение. Некогда здесь отдыхал Риббентроп, имперский министр иностранных дел, и Клюге подумал с усмешкой, что с тех пор, очевидно, и приобрело заведение доктора Магалифа специфический запах.
Вернувшись в Ригу, оберст первым делом поинтересовался, сколько новых зырян выявлено в концлагерях. Оказалось — ни одного.
Все сужался, сужался круг возможностей, которыми располагал Клюге. А уже надо было спешить. Оберст прибегнул к последнему средству — связался с гестапо, с отделом IV-A. Там функционировал специальный сектор капитана Кенигхауса, занимавшийся поисками комиссаров и евреев среди военнопленных. Капитана тоже подключили к выявлению коми-зырян. Но это была уже последняя и почти безнадежная попытка…
На следующее утро Клюге, при мундире и знаках отличия, приказал привести Воронина.
— Здравствуйте, Александр Гаевич. Надумали?
— Пожалуй, да, — ответил Воронин. — Я хотел бы подробней узнать, как будет организован этот побег из лагеря… Нужны гарантии для меня, для семьи…
Клюге понимающе склонил голову, и ящиказ письменного стола вынул несколько типографских бланков.
— Придется подписать в самом начале беседы. Мы ведь коснемся вопросов, не подлежащих разглашению.
— Но… как же? А условия?..
— Таков порядок, Александр Гаевич. Не мною заведено.
Обман был прозрачнейший. И все же Клюге не сомневался, что Воронин подпишет, окрыленный своею мечтою. Подпишет и вновь посмеется над тем, как грубо действует абвер.
Воронин вздохнул, взял ручку и расписался на бланке.
Он действительно не мог упустить эту возможность. Едва оберст упомянул о десанте, Воронина охватило волнение. Совершенно естественно, что он сразу увидел для себя выход. Если удастся проникнуть в десант, а на советской территории помочь его ликвидировать — считай, не зря и в плену побывал. Обретает смысл теперешнее воронинское существование.
Все эти соображения были естественны, они не могли не возникнуть. Однако Клюге не знал, что Воронин в основном-то волнуется по другой причине. Прежде всего он думал о том, что не сумеет справиться. Это тревожило всерьез.
Немцы, конечно же, заподозрят подвох и начнут Воронина испытывать. Начнется игра — кто кого. И Воронин не задумываясь пошел бы на это, будь он мало-мальски здоров и крепок. Но ведь он шатается на ходу, спать не может от головной боли. Не вояка он сейчас.
Контузию надо скрывать, инвалид немцам не нужен. И если Воронин согласится, ему необходимо будет превозмогать и эту свою беспомощность, и постоянную боль, и слабость, и этот нестерпимый звон в висках, и плавающие перед глазами круги. Он не справится. Просто не сможет.
Все дни, пока его держали в камере и не трогали, он думал об этом, он извелся от окаянных мыслей, горечи и обиды. Даже забыл на какое-то время о фотокарточке, так неожиданно вернувшейся к нему. На фотографии Нина была красивей, чем в жизни. Красивее и отдаленней. «Чужее» — как сказали бы в родных местах. Наверно, женщины подсознательно чувствуют, как надобно сесть перед фотоаппаратом, как голову повернуть, как улыбнуться…
Нина тоже так поступала и обманывалась в этом стремлении, как обманываются все женщины. Прекрасной она бывает в другие минуты. Когда задумывается о чем-то. Когда смотрит на сыновей. Когда ему, Воронину, смотрит в глаза, забывши о себе… Она так бывает прекрасна, что у него сердце замирает.
Он поглядывал на пожелтевшую, наискосок надломленную фотокарточку и представил себе живую, настоящую Нину. И почему-то увидел ее не дома, а на работе, — как она ходит между партами в своем классе, а ребятишки пишут что-то, и Нина, склонившись, посматривает в их тетрадки. Уютно гудит, пощелкивая березовыми дровами, печка. В мороз во всех классах топятся печки, и какой-то особенный, свежий и вкусный запах наполняет школьное здание. Есть что-то праздничное в этом запахе. Непохожая Нина улыбалась с фотокарточки. Кокетливо улыбалась, еще не подозревая, что скоро начнется война. Весной сорок первого сделана эта фотография.
У станции кричали паровозы. Нине Ворониной казалось, что с каждым днем они кричат все пронзительней и тоскливей. Объяснение тому простое: движение на недавно построенной дороге все усиливается. Громыхает к северу порожняк, а навстречу ему, рассеивая по снегам угольную пыль, спешат груженые эшелоны.
Рассудком-то все понимаешь, но сердце от этих гудков сжимается в тревоге. И начинают мерещиться всякие ужасы — что фронт придвинулся, что фашистские самолеты уже над станцией.
Вдобавок замерзшее окно то и дело озаряется красными сполохами. Это на промыслах жгут попутный газ, — будто флаги на мачтах, полощутся под ветром громадные огненные факелы. Не может Нина привыкнуть к трепещущему свету за окнами, а если наглухо занавешиваться — совсем неприютно будет, как в погребе.
Хорошо, хоть мальчишки умудряются засыпать и при гудках, и при вспыхивающем свете. И — на пустой желудок… Совсем тяжело стало с продуктами, укладываешь мальчишек голодными, они не жалуются, но от этой взрослой их терпеливости еще горше становится. Легко ли видеть, как ребятишки превращаются в безропотных, молчаливых старичков.
Свекровь привезла из деревни молока — белые замороженные круги. Положила их на полку в сенях, чтобы тратить понемногу, и вдруг с одного бока стали круги таять. Это мальчишки, проходя мимо, лизали их. Заплакала Нина, растопила молоко и отдала сыновьям без остатка, — пускай хоть раз напьются досыта.
Увидел бы их сейчас Александр… В письмах Нина сообщала: живем хорошо, о сыновьях не беспокойся. И обо мне тоже не беспокойся. А придет Александр и увидит, что она стала совсем седой.
Месяц назад, вот так же вечером, постучали в оконную раму. Нина метнулась к дверям и вдруг замерла. Господи, если это Саша вернулся, он же ахнет: выбежала страшная, седая, неприбранная… Хоть платок набросить?!.
Отпирала дверь, молясь, чтобы оказался за нею Саша, — и боялась этого.
Нет, не Саша. Вернулся с фронта его однополчанин, его старый приятель Николай Шумков.
Нина не сдержалась, расплакалась. Шумков не понимал, отчего она плачет, растерянно топтался посреди комнаты.
— Ты что же слезами встречаешь?..
Нина опомнилась, кинулась усаживать Шумкова, угощать чаем. Думала — расскажет о Саше, ведь вместе служили.
— Мои новости устарели, — сказал Шумков. — С декабря кочую по госпиталям. А разве он не пишет?
— Три месяца нет ничего.
— Командира части не запрашивала?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Боюсь. Так хоть надежда сохраняется…
— Запроси, — сказал Шумков. — Нельзя без определенности. Себя изведешь.
Он не изменился, Коля Шумков. И своего отношения к Нине не изменил.
Он ухаживал за Ниной еще в институте, задолго до ее свадьбы с Сашей. Предупредил: «Все равно не отступлюсь, так и знай!» Нина всерьез этим мальчишеским обещаниям не верила, смеялась. Он и впрямь был смешной — со своей прямолинейностью, рассудительностью и постоянными громкими декларациями.
Их втроем направили в одну и ту же школу. А вскоре Шумкову предложили пост директора, и Коля пришел советоваться:
— Трудная, понимаешь, ситуация. Намекают, что директору неудобно быть холостым.
— Женись, — сказала Нина.
— Ты же знаешь, это невозможно. Или ты будешь моей женой, или…
— Тогда отказывайся от назначения.
— Это твое окончательное решение? Ты все взвесила?
Нина опять смеялась. А ведь он так и не женился, Коля Шумков, хоть и принял директорский пост. Потом холостяком ушел на войну и холостяком возвратился. И снова доказывает Нине, что, кроме нее, никого не полюбит.
Это сейчас-то? Когда в поселке полно девчат на выданье, а из мужиков остались малые да старые…
Нина соврала бы, сказавши, что ей не льстит такая верность. И все-таки было в Шумкове, при всей его верности, что-то унылое, трусоватое. Нездоровое что-то. Приходит вечерами в дом и сидит, смотрит из угла. Нина порой думала — уж лучше бы начал приставать, тогда выгнала бы, и точка. А то и выгнать не за что: соблюдает все приличия.
Будто страдает от своей верности и наслаждается этим страданием.
Вот опять — стук в оконную раму, черная тень на озаренном стекле. Явился. Было слышно, как Шумков возится в сенях, нашаривает дверную ручку.
— Добрый вечер. Все над тетрадками?
Снял полушубок, обил голиком заснеженные валенки. Проверил — не остаются ли на полу следы.
— Дети уже спят?
— Заснули.
— Сахару им принес. И не отказывайся. Я один, мне не надо… Помочь тетрадки проверять?
— Да я уж заканчиваю, спасибо.
Помолчали. Ходики на стене пощелкивали, розовым светом озарялись окна.
— Рассказал бы, как воевал, — нарушила безмолвие Нина. — Как тебя ранило-то? Никогда об этом не рассказываешь.
— Да обычное ранение, — произнес Шумков. — Ничего, геройского. Выручали своих разведчиков, отходили через Онежское озеро, через такой заливчик… Ударил миномет и накрыл несколько человек.
— И все?
— И все. Подробней-то не о чем говорить.
— А Саша в этом бою не участвовал?
— Нет, — вздохнул Шумков. — Не видел я его. И проститься не удалось, очнулся уже в госпитале…
Шумков действительно не успел проститься со своим давнишним другом.
Оба взвода — шумковский и воронинский — на рассвете были подняты по тревоге и неожиданно посланы в бой.
Ночью в тыл к немцам ушли разведчики, и случилось так, что обратный путь фашисты им перекрыли. Нечаянно обнаружили группу прикрытия, расширявшую проход в спиралях «Бруно» и двухрядном «немецком заборе», открыли огонь, вызвали подкрепление. Разведчики очутились в мышеловке.
Под обстрелом шумковский и воронинский взводы рванулись на чертову колючку, отогнали противника, встретили разведчиков. Среди них были тяжелораненые, пришлось тащить на себе. Волокли и троих немцев, захваченных в плен. Немцев берегли, — чуть ли не заслоняли от пуль. Позарез нужны были «языки».
Саша Воронин полз позади Шумкова. Оглядываясь, Шумков видел его ощеренное лицо и мокрый, грязный капюшон маскхалата, похожий на бабий платок.
Одну за другой Саша выстреливал ракеты желтого дыма — вызывал окаймляющий огонь нашей артиллерии. Но фашисты первыми пустили в ход и орудия, и минометы.
Уже и недалеко было до своих, уже пробороздили прикрытое скудным снежком поле, добрались до кустарника. Теперь скатиться под берег, миновать полосу проволочных заграждений — и спасены. Но тут-то и угодили под разрывы.
Справа, слева чесануло, сплошной треск пошел по кустам, минуту назад казавшемся спасительными. Кто мог, вскочил и побежал к берегу, не прячась. А Шумков даже не успел вскочить — ударило, перевернуло, осыпало земляным крошевом.
Помнит — он дернулся и закричал от ужаса. Ему померещилось, что он остался один в этом кустарнике и очередная мина прикончит его. Загребая одной рукой, он пополз, не осознавая, куда ползет, и наткнулся на Сашу Воронина.
Грязный капюшон был сорван с Сашиной головы, она запрокинута, как у пьяного. По маскхалату — пятна как от давленой клюквы. Шумков оцепенело смотрел на них и вдруг понял, что это кровь. Он опять закричал и пополз прочь от Саши.
Позднее, оправдываясь перед самим собою, он твердил, что все равно не дотащил бы друга. Сам ранен, тяжело ранен. И тоже не надеялся уползти, — помог боец, услышавший его крики.
Почему не сказал тому бойцу о Саше? Потому, что Саша был мертв. Да и поздно было говорить. Явственно помнит: обернулся назад, а там, у кромки поля, возникла цепочка немецких лыжников, с неожиданной быстротой она начала приближаться, растягиваясь в полукольцо…
Вот так Шумков и не простился с другом.
В том бою потеряли многих. Погиб лейтенант — командир разведчиков, погиб ротный политрук. А о судьбе лейтенанта Воронина, как выяснилось, никто не мог сказать ничего определенного.
Шумков хотел остаться честным перед самим собою. Вспоминал не однажды, как все случилось, придирчиво спрашивал себя — виноват? Да нет же… Разумеется, можно бы не скрывать, что видел убитого Воронина. Но тогда пришлось бы разъяснять и оправдываться, а это — как хорошо знал Шумков — все равно бросает на человека определенную тень. Обязательно найдется такой, что не поверит, вот и доказывай тогда…
Промолчать было лучше. Для всех лучше. Главное, перед собою чист, совершенно чист, и нет необходимости прятать глаза…
Жаль только, что вынужден притворяться перед Ниной. Та любовь, которую испытывал Шумков, требовала искренности и самоотречения. Она долгие годы возвышала Шумкова и в глазах окружающих, и в своих собственных глазах…
Но теперь, когда Шумков вынужден что-то скрывать от Нины, прежней искренности нет, и это мешает.
К примеру, Шумков давно убедил бы Нину, что незачем ждать Сашу, незачем понапрасну страдать. Глубину своего чувства Шумков доказал, Нина может на него положиться. Она будет счастлива и довольна. Не говоря обо всем прочем, Шумков получает литерную карточку, и детям не придется голодать. Детей Нины Шумков согласен считать своими, родными.
Грустно видеть, как Нина худеет день ото дня, бледнеет. Лицо у нее ссохлось, белокурые волосы стали тускло-серебряными. Почти не смеется, не шутит. Господи, чего бы не сделал Шумков ради этой женщины!
На все готов, а вынужден бездействовать, как связанный. Сидит, смотрит на Нину, молча страдает.
Нина закончила просматривать тетради, сложила их стопкой, отодвинула.
— Чаю, Коля, согреть?
— Согрей, если не трудно… А может — я сам?
Помолчала, задумавшись. Потерла глаза пальцами и неожиданно сказала:
— Сегодня пришло извещение… что Саша пропал без вести.
Шумков не сдержал изумления:
— Так быстро ответили?!
— Нет, — сказала Нина. — Я не запрашивала.
— Сами прислали?
— Я не могу понять, как это — пропал… Как это человек пропадает без вести… То есть, вообще-то можно представить: вот было сражение, потом человека не нашли! Но ведь найдут же! Разве случается, чтоб совсем не нашли?
— Бывает, — сказал Шумков напряженным голосом.
— Не понимаю. Человек не иголка… Ты можешь объяснить?
— Просто поверь, что бывает.
— Я не представляю.
— Ну, например, утонул где-то на переправе. Или в разбитом доме завалило. Война ведь. Ты вообразить не можешь, что там творится.
— Тогда сообщили бы, что погиб.
— Его просто не нашли.
— Но ведь он может оказаться и живым?
— Вряд ли.
— Почему?
— Жив, если сдался в плен.
— И только?
— Другие случаи редки, Нина.
— Он не мог сдаться, о чем ты говоришь!
— Нина, — с искренним волнением сказал Шумков, — мне проще было бы тебя успокоить… Вот происходят ошибки с этими извещениями. Я начну убеждать, что здесь очередная ошибка, и ты поверишь. Но это не нужно. Обман не принесет облегчения.
— Ты о чем, Коля? Какой обман?
— Не надо себя обманывать, понимаешь?
— Да в чем, в чем?
— В надежде, — с трудом выговорил Шумков. — Ты должна… не поддаваться отчаянию… но и не ждать невозможного.
— Ты хочешь сказать… он погиб?!
— Нина, подумай: три месяца! Останься он жив, он написал бы! Ведь не лежат без сознания три месяца!
— Зачем ты меня убеждаешь?! — вскрикнула Нина и оглянулась на комнату, где спали дети. — Для чего стараешься убедить?! Я не поверю, я и детям ничего не сказала! И никогда не скажу!
— А какой смысл, Нина?
— Ты же сам заявил: всякое бывает, даже в плен можно попасть! Вдруг его раненого схватили?!
— Не хочу я больше спорить, — с горечью и укоризной произнес Шумков.
— Разве не могло это быть? Отвечай, я прошу!
— Могло.
— Вот видишь!
— Но из плена тоже не возвращаются.
— Почему? Если он живой?
— Откажется прислуживать немцам, — немцы убьют. А согласится, так сама понимаешь… Война бушует такая, что нельзя лавировать. Нету середины.
— Ты же был его другом, — сказала Нина.
— И остался.
— Ты был его другом, а сейчас торопишься похоронить! Не стыдно?!
— Зачем ты меня обижаешь, Нина? Мое чувство к тебе самоотверженно. Не боюсь сказать это вслух. И теперь не спешу воспользоваться твоим несчастьем. Ты ошибаешься.
— Пожалуйста, уйди, — сказала Нина. — Уйди.
— Хорошо, сейчас. Но ты пойми: в самую последнюю очередь я думаю о себе!
— Уйди.
— Хорошо, ухожу… Мне наплевать на себя, всю жизнь был одиноким. На фронте не кланялся пулям, лез напролом — если убьют, то плакать все равно некому… Думаешь, по-прежнему надеюсь на личное счастье? Нет. Просто вот остался жив, а кроме тебя — ни одной близкой души на земле… Скажи — умри, я с радостью умру для тебя…
Стоял у дверей, дрожащими губами выговаривал эти слова. Прозрачные глаза светились преданностью. И можно было поверить, что умрет, что кинется под поезд, напоследок выкрикнув ее имя… Глупость какая.
Без стука притворил за собой дверь, ушел — сгорбленная тень проплыла по освещенному окну, гася переливающиеся блестки инея.
Нина побрела в соседнюю комнату. Маленький Сашка, Александр Александрович, с головой закутался в одеяло, а пятки торчали наружу. Всегда у него так. Старший, Павел, хмурился во сне и что-то бормотал неразборчивое.
Как можно сказать им, что отец пропал без вести? Пускай еще несмышленые, но тоже живут надеждой — разобьет папка фрицев, воротится домой, и все хорошо будет. Да ведь и она сама тоже сломается без этой надежды.
Сияли шарики на кровати, окна сияли розовым. Будто горит, горит где-то близко нескончаемый, непрестанный пожар.
И паровозы кричат на станции. Колесного стука не слышно, один лишь нарастающий пронзительный крик. Затем, достигнув наибольшей силы, он делается слабей, тоньше и вот исчезает. И ждешь следующего крика.
В родных местах Александра Воронина еще метели кипят, морозцы по деревьям постукивают, растут возле домов и заборов перевеянные сугробы. До весны еще далеко. А тут, в Прибалтике, весна уже наступает. Ночью выпадет волглый снежок и растает к полудню. Просыхают дороги. Пахнет землей. С залива доносятся голоса диких уток, — уже начался пролет, стаи птиц тянутся вдоль всего берега. И война им нипочем.
Каждое утро, глядя в окно, провожал Воронин взглядом эти неторопливые стаи. Знакомая картина, привычная… За полосой битого льда, на белесой воде, качаются темные точки, будто рассыпанная шелуха подсолнуха. И вдруг разом снимутся, ударят крыльями, оставляя пенные следы на воде. Поднимутся наискось, вытянутся длинной вожжой и вскоре пропадут из глаз.
На север летят.
Неделю назад Воронина посадили в поезд, привезли на станцию Приедайне. От вокзала — пешочком через сосновый бор, и вот блеснула чешуйчатая полоса залива. Берег, седой от песка. В зарослях жимолости — уютные домики с башенками. Гипсовые вазы на клумбах, засыпанных прошлогодней листвой.
Сопровождал Воронина подтянутый, со строевой выправкой человек, одетый в штатский костюм и офицерский плащ с пелериной. Явственно попахивало от него спиртным. Назвался Ермолаевым, отлично говорил по-русски, отлично по-немецки. Не разберешь, кто он на самом деле.
Обращаясь к Воронину, был презрительно краток:
— Идемте, Ухтин. Прошу поторопиться. Направо. Теперь налево.
Воронин накануне отъезда превратился в Александра Ухтина. Те, кто изобретал ему фамилию, долго себя не утруждали. Если из Ухты, так будешь — Ухтин.
Выдали обмундировку: шинель, сапоги, старый грубошерстный китель без погон с повязкой «На службе германской армии». И, облачаясь в этот нелепый наряд, шагая рижскими улицами к вокзалу под сдержанно-презрительные команды Ермолаева, он подумал, что вот и отрезал все пути к отступлению.
Теперь для всех людей, исключая лишь себя самого, он стал фашистским прислужником. Подписан документ о добровольном вступлении в особую команду 8-144-«У», оставлены в немецкой разведке отпечатки пальцев, фотографии в профиль и анфас. И теперь только делом, только поступками Воронин сумеет доказать, что эти подписи и бумажки — липовые.
А ведь может случиться и так, что советское командование все-таки узнает о готовящемся десанте. Болтаешься под парашютом, а тебя уже взяли на мушку. И если это произойдет, кончишь дни изменником Родины, — смешно оправдываться на словах и что-то лепетать о скрытых намерениях, которые не успел осуществить.
Может случиться, что пристукнут тебя сами диверсанты, когда выведешь их из болот, из пармы и сделаешься не нужен.
Можешь погибнуть и еще раньше, где-нибудь здесь, у немцев, если они убедятся, что такого «помощника» лучше не забрасывать в советский тыл.
Смерть вполне вероятна, но хуже всего, что она перестала быть последним выходом и развязкой. Уже недостаточно просто умереть, потому что умрешь опозоренным, умрешь предателем, и правду твою никто не узнает.
Вдруг и Нина усомнится в нем? И ребятишки?
Отчего пошел Воронин на этот отчаянный риск? До той минуты, пока на столе у немецкого полковника не появилась бумага с надменным толстоносым орлом, держащим в когтях свастику, Воронин еще колебался, мучительно размышлял. А полковнику, вероятно, не терпелось узнать, вступит ли Воронин в игру, положит ли руку в капкан. Все подталкивал, подталкивал бумажку с орлом… Именно сейчас, в этот миг, решалась судьба, немец не хотел ждать, он устраивал первую проверку и словно бы заранее знал ее результат. И Воронин внезапно сообразил, что за этой нетерпеливостью и наглостью немца кроется его уязвимость. Я понимаю, как бы говорил немец, что ты собрался хитрить, но я отнюдь не против… Но почему, собственно, такая покладистость? Нет, не из пристрастия к замысловатым играм и комбинациям, а оттого, что Воронин слишком нужен. И заменить Воронина некем. Была бы замена, так избавился бы немец от лишней мороки…
Тут приоткрывалась, пока еще смутная, надежда на успех. Воронин придвинул к себе бланк, подписал. И почувствовал облегчение. Вряд ли он в те мгновения понимал, что лишает себя последнего права — умереть, когда станет невыносимо, — обо всем этом он подумал позднее, уже облачаясь в нелепый, погребального вида мундир.
В такую же форму были одеты и остальные обитатели уютных домиков. Честно говоря, Воронин удивился, что будущих диверсантов немного — вначале было пятнадцать, а затем троих куда-то подевали, может, отчислили. И осталась дюжина. Воронин почему-то рассчитывал, что десант будет значительнее. Сперва он ощутил что-то вроде мальчишеского разочарования, но вскоре опомнился и обругал себя. Вот это и опасно — поддаваться первому впечатлению. Ты здесь профан, ты ничего еще не знаешь. Остерегайся делать выводы. Поговорка, что на ошибках учатся, тут неприменима…
Ермолаев провел его к центральному домику: там, на ступенях веранды, сидели будущие «сослуживцы». Курили.
— Пашковский, примите новенького, — как обычно коротко бросил Ермолаев и ушел, ни на кого не глянув.
Со ступеньки поднялся низенький, широкогрудый парень, напоминающий вставшего на дыбки краба. Двинулся к Воронину.
— Фамилия?
— Ухтин.
— Доложиться как следует!.. Ну?!
Воронин смотрел на него сверху вниз. Не шевелился.
Парень быстро вытянул руки и попытался ощупать воронинские карманы. Отшатнувшись, Воронин ударил его по рукам. Парень не отдернул их, держал вытянутыми, улыбался:
— Ты нервный, да?… Или драться любишь? Ну, ударь еще, ударь, не стесняйся…
Со ступенек сорвался другой парень — рыжий, веснушчатый, прыгнул Пашковскому на спину:
— Кончай, псих, заводиться! Во вкус вошел?!
Они закружились на дорожке, хрипя и вскрикивая; Пашковский старался локтем попасть рыжему в лицо, рыжий увертывался… На веранде открылась дверь, и молоденькая, чистенькая, розовощекая девица показалась на пороге:
— Опять Пашковский дерется? Перестаньте сейчас же! Слышите?
Рыжий отпрянул, вытер кровь на губах.
— Дяди шутят, — сказал он.
Пашковский повернулся к Воронину.
— Ладно, Ухтин! Еще дотолкуем.
— Всем ужинать! — объявила девушка.
Рыжий, поднимаясь на веранду вместе с Ворониным, подмигнул:
— Начнет вязаться — бей по фарам. Верхи держать хочет, а сам глянь — метр с шапкой… Умора. Квазимода самодельная.
— Старший у вас, что ли? — спросил Воронин.
— Выбивается, наверно. Я тоже новенький, утром прибыл, не обнюхался… Только и успел приложить его разок. Вижу — все трухают, а я к этому не привык, мне тогда скучно… Ты небось музыкант?
— Какой музыкант?
— Восемьдесят восемь, дробь, карандаши кверху. Э-э, я думал — ты радист… Видок у тебя интеллигентный. Ну, все равно, бей по фарам, не жмурься, Ухтин!
Ужинали молча, не разговаривали. Один рыжий чувствовал себя как дома. Похваливал шамовку, просил добавить, приударял за чистенькой девушкой, которая тут хозяйничала: «Ай, Наташенька, увидел вас — ни о чем не жалею!..».
А после трапезы Пашковский, скривив в ухмылочке рот, позвал Воронина:
— Идем, определю тебя на место.
Каждому тут отводилась отдельная комната. Как в хорошем доме отдыха. Или как в тюрьме с одиночными камерами. Пашковский пропустил Воронина вперед, захлопнул дверь, привалился к ней спиной.
— Вот и дотолкуем без помех. Ты, падла, собрался рога выставлять?
Воронин огляделся. Кроме железной койки и табуретки, в комнате ничего не было. На койке лежало неразобранное — стопкой — белье. Воронин расстелил одеяло, лег. Отвернулся к стене.
Пашковский, наверно, поразился такому хладнокровию. Откуда ему было знать, что Воронин еле добрался до этой койки и ничего не слышит сейчас от чудовищной боли в голове. Ударили — он бы не пошевелился…
Когда боль немного отхлынула и Воронин открыл глаза, Пашковский уже ушел. И тихо было во всем доме.
Воронин лежал, мокрый от пота. Покачивались перед ним потолок, стены, переплет окошка в мелких ромбах. Такое ощущение, будто очень долго плыл на лодке, выгребал против течения, и теперь земля из-под ног уходит, вертится каруселью.
Ох, как же далеки эти воспоминания — лодка на быстрине, усталость от намокших тяжелых весел, ночевка на берегу… Не в памяти они сохранились, а будто в мускулах тела. Руки и плечи помнят, голова — забыла.
Он лежал, думал. Старался отгонять мысли о контузии, о том, что вот такой приступ может застигнуть его врасплох, в самое неподходящее время. Тут уж ничем не обезопасишься. Соломки не подстелешь.
Нужно решить, как себя здесь вести, в этом логове. Притворщик из Воронина никудышный. Всю жизнь был откровенен, прямодушен, не скрывал симпатий и антипатий. И сейчас изображать кого-то другого не сумеет. Надобно остаться прежним, но всю линию поведения приспособить к окружающей обстановке.
Зацепочки есть. Только надо поумнее их использовать.
Потом надо разобраться, отчего он, Воронин, сделался для немцев незаменимым. Ведь было еще двое земляков, с которыми повстречался в грузовике… Один — из Сыктывкара. Второй — из Кожвы. Куда они делись? Наотрез отказались служить немцам или тоже поставили подписи на орленой бумаге и теперь очутились в каких-то других «особых командах»? Поселок Кожва — на севере, Сыктывкар — на юге, Ухта примерно посередине. Какая связь? Пока не уловить этой связи, но она может быть, она может обнаружиться. Необходимо думать, думать…
Поутру он стоял у окна, рассматривая черепичные крыши соседних домиков, сосны в тумане, розовом от встающего солнца. Было видно, как подъехала к зданию кочегарки телега, груженная углем. Вчерашний рыжий парень, что-то напевая, прошагал к флигелю, над которым поблескивала антенна. Пашковский выстроил остальных своих подчиненных и увел куда-то на берег залива.
— Чем любуетесь, господин Ухтин? — спросил неожиданно появившийся Ермолаев. От него и с утра попахивало спиртным.
— Утки на заливе.
— А-а, вы же охотник… Но прошу извинить — займемся нашей работой.
Подвинул табуретку, сел, разложил на подоконнике хрустящую полупрозрачную кальку. На нее была скопирована подробная карта.
— Узнали?
— Да.
Трудно было не узнать: с юга на север вилась Печора, а вот поселок Кожва. Редкие дороги среди болот. Сплошные массивы леса.
— Не заблудитесь в этих местах?
— Нет.
— Расскажите о них подробно.
— Что вас интересует?
— Все. Состояние дорог. Связь между деревнями. Характеристика лесов, болот. Степень проходимости.
— В какое время года?
— Начало лета, — помедлив, ответил Ермолаев.
— Я не из любопытства спрашиваю. Весной проходимость одна, летом другая, зимой третья.
— Я понял. Рассказывайте.
Воронин неторопливо начал говорить, припоминая все подлинные детали и одновременно соображая, о чем можно упомянуть безо всякой опаски, а о чем лучше промолчать.
— Вот здесь — что? — карандаш Ермолаева уткнулся в маленький крестик, обведенный кружочком.
— Ничего. Берег речной.
— Никакого поселения?
— Нет.
— А в этом месте?
— Заброшенный скит. Тоже людей нету.
— Проложите самый удобный маршрут. Вот отсюда и вот к этой точке.
Поразмыслив с минуту, Воронин нарисовал извилистый пунктир. Сказал усмехнувшись:
— Но он может оказаться и неудобным.
— Почему?
— Погода. Три дождливых дня, и маршрут меняется.
— Хотите подчеркнуть свою роль? — спросил Ермолаев.
— Хочу избежать ошибки.
Ермолаев поднялся, сложил кальку.
— Мы тут нашли подходящее болото, господин Ухтин. Будете обучать группу всему, что умеете сами.
И начались эти занятия. Воронину пришлось показывать, как отличить топкое место от прочного, но залитого водою, как перебираться через трясину, как спастись, если нечаянно провалишься в затянутое мхом «окошко».
Хитрить было нельзя. Все на виду. Вдобавок Ермолаев, ездивший на каждое занятие, настойчиво требовал:
— Вы не просто показывайте. Вы объясняйте, почему и зачем!
И Воронин втолковывал диверсантам, что окраины болот опаснее, чем их середина, что белый моховой покров коварнее бурого, отмершего очеса и что кусты ивняка и ольхи могут расти на самых зыбучих местах, представляя собой ловушку для неопытного ходока… Повышать квалификацию бандитов, — ну и занятие!..
Но все ж таки нет худа без добра — унылая эта обязанность позволила Воронину кое-что разузнать.
Он твердо выяснил, что настоящих таежников в десантной группе нет. По лесу бродили с треском, как коровы, не разбирались в птичьих голосах, не могли отличить бруснику от толокнянки.
Стало быть, никто из них не догадывался, что здешнее болото, пусть и очень обширное, отличается от северного…
Затем Воронин убедился, что большинство диверсантов (если не все подряд) когда-то сиживали в тюрьме. Неистребимый жаргон то и дело окрашивал разговоры, — иногда помимо желания говорящих. Бывают словечки, изобличающие, как лакмусовая бумага.
Что ж, многозначительная подробность. Нелишняя.
И еще Воронин отметил, что диверсанты очень стараются на занятиях. Просто удивительно было, до чего они старались — и ползая по болотам, и на стрельбище, и на парашютных прыжках. Нагрузку им давали свирепую, а они все нормы перекрывали. Значит, тоже хотят перебраться через линию фронта. Опять многозначительный факт. Ясно ведь, что сдаться советским властям не мечтают, но шкуру сберечь надеются…
Мало-помалу складывались у Воронина приблизительные наметки будущей операции: начало лета, двенадцать десантников, крестик на берегу Печоры, еще один крестик возле села Кедровый Шор…
А к исходу недели Воронин сообразил, какая связь между Сыктывкаром, Ухтой и Кожвой. Новая железная дорога. Та дорога, что построена после его ухода в армию, Оттого он сразу и не увидел ее на кальке.
На берег залива недавним штормом выкинуло остатки льда. Истаивают на солнце зеленоватые обломки, нагроможденные друг на дружку, рябые и мутные от песка. Последняя весточка зимы.
Яснеет воздух, меньше туманов. С прибрежных дюн стала видна Рига — будто коричневый холм, на котором сплошь вырубили деревья. А пролетные утки исчезли. Теперь потянут на север мелкие птахи, что летят в одиночку…
Воронин шел со стрельбища, нес на плече ручной пулемет. Сегодня заслужил от Ермолаева похвалу — за меткое поражение мишеней. Действительно, Воронин не подкачал. Едва взял в руки знакомый дегтяревский пулемет, как вспомнился бой под Старой Руссой, — тогда впервые он стрелял вот из такого «дегтяря» и впервые ощутил радость оттого, что руки его крепки, а глаз точен, и валятся, валятся те согнутые, грязно-зеленые, бегущие к его окопу… Он боялся тогда, что «дегтярь» откажет, это хороший пулемет, но капризный, от малой соринки закашляется, и Воронин просил, умолял своего «дегтяря» не подвести…
Сегодня с таким же чувством он бил по мишеням. Невдомек Ермолаеву, что вместо фанерных мишеней он опять видел грязно-зеленые движущиеся фигуры, в облике которых все ему ненавистно — от пилотки с длинным козырьком и эмблемой в виде встопорщенного орла до сапог с низкими голенищами.
«Спокойней, дружище, спокойней!» — приговаривал тогда, под Старой Руссой, заместитель командира полка Кузьмин, стоявший рядом в окопе. Кузьмин тоже был сельским учителем, коммунистом ленинского призыва. Воевал на гражданской, воевал на финской. «Спокойней, дружище, спокойней…» После того боя Кузьмин предложил подать заявление в партию.
«Заслуг маловато, — сказал тогда Воронин. — Однажды подавал, не приняли. Из-за отца. У меня отец считался зажиточным».
«Я твою биографию знаю», — кивнул головой Кузьмин.
«Хочу, чтоб верили полностью», — сказал Воронин.
«Мы тебе верим, — ответил Кузьмин. — А потом, Саша, звание коммуниста подтверждают всю жизнь. Экзамен на это звание не кончается…»
Кузьмин честно сдавал экзамены и остался лежать в Сенявинских болотах, в братской могиле. Не успел он вручить Воронину кандидатскую карточку.
И сам Воронин не успел ее получить. Но слова Кузьмина он запомнил. Это надо помнить, обязательно надо помнить — пока жив, твой экзамен не кончается.
Бил сегодня Воронин по мишеням, слышал далекий голос Кузьмина: «Спокойней, дружище, спокойней!» Падали, падали грязно-зеленые, наступавшие на Старую Руссу.
— Молодцом, господин Ухтин! — похвалил Ермолаев.
Рыжий, конопатый, неунывающий, догнал Воронина паренек-радист. Тот самый, что кинулся в драку с Пашковским.
— Эй, ворошиловский стрелок! Дай горячего на кончик.
В переводе на нормальный язык это означало — разреши прикурить. Выставил толстую, как елочная хлопушка, самокрутку, ждал, посмеиваясь.
Все минувшие дни он выказывал Воронину свое расположение. Набивался в приятели. Воронин его не отваживал, но и сближаться не торопился. Парень сказал, что родом он из Ленинграда, зовут Виктором, фамилия — Ткачев. Наверняка такой же Ткачев, как Воронин — Ухтин. Уж кого-кого, а радиста насквозь просветят, прежде чем взять в диверсионную группу.
— Слышь, принимаю заявки на концерт! — прикуривая, сказал Ткачев. — «Катюшу» могу зафуговать. «Если завтра война, если завтра в поход…» Представляешь, оберст советские пластиночки приволок! Во пачку! Приказал крутить, когда пожелаем…
— С чего это?
— Для комфорта, Сашенька! Чтоб жилось нам, как в санатории «Лазурный берег»! Еще чуток — и выпивку огребем, и на каждого — по такой барышне, как эта Наталья здешняя. Кстати, она на тебя глаз положила, имей в виду!
— Не примечал пока.
— Железно говорю! Оказался ты, Сашенька, между двух огней, потому что Квазимода ее ревнует по-страшному…
— Я ему не соперник, — сказал Воронин.
— А зря. Нежная барышня огорчится! Нельзя ее отвергать!
— Сватаешь?
— Ага. Такие щечки, такие губки, такой носок… Вся из себя природы совершенство. А ты кобенишься, дуболом. Не понимаешь своего счастья.
— Отдаю даром.
— Заплачешь! Кроме всего прочего, красавица здесь на службе. Стук-постук, стук-постук… Стучит на всех нас красавица. Ты помни об этом.
Воронин поправил пулемет на плече, сощурился, глядя на макушки сосен.
— Ну, на меня доносить нечего.
— Кто знает, Сашенька… Бабы — они глазастые. Это мы, пентюхи, дальше носа не видим… — Ткачев на ходу оглянулся, вытянул губы фунтиком: — Утю-тю-тю, кто к нам спешит! Кого это будем промеж себя обонять?
Широко и косолапо ступая, при каждом шаге словно бы чуть подпрыгивая, их нагонял Пашковский.
— Баланду травите?
— Одни грубости на языке, — сказал Ткачев. — Фу! Мы обсуждали проблемы любви в разрезе классики. Да, Саша, судьба Эсмеральды лично у меня вызывает слезы…
— Закройся! — гаркнул Пашковский. — Ты где сейчас должен быть? Ты в шестнадцать ноль-ноль обязан в рубке сидеть!
— Сколько на ваших? — спросил Ткачев.
— Марш на место!
— На моих без пяти. Мы вполне бы договорили об Эсмеральде.
Ткачев не торопясь затоптал окурок. Сплюнул сквозь зубы. Повернулся, вразвалочку побрел по тропинке, поглаживая рукой сосновые стволы.
— Ну и паскуда… — протянул Пашковский. — Последняя паскуда, провокатор… Заметил — все подкусывает? Пользуется своим иудиным прошлым. О чем он тебя спрашивал?
— О любви.
— Не звони. Знаешь, что он — власовец?
— Мне все равно.
— Добровольно перебежал к Власову, наших расстреливал. Конечно, у немцев в полном доверии… Вызывает, гнида, на откровенность, купить старается.
— Правильно делает, — сказал Воронин.
— Да ты что?!
— Пускай выявляет ненадежных.
Пашковский уставился на него не мигая. Глаза у него были в красноватых прожилках, слезящиеся. Старые какие-то, не по возрасту.
— Все одно не терплю провокаторов. Сразу его почуял. Всех подкусывает, всех проверяет.
— Может, у него задание — проверять.
— Да он больше фашистов суетится! А ведь русский же… Хоть капля совести должна быть. Ну, выдаст тебя, меня, так что — ему памятник поставят? Все одно, победят наши — повесят предателя, как собаку…
— Ты чего добиваешься?
— Я уцелеть хочу. И ты хочешь. Мы не белогвардейцы, не власовцы, против своих не воевали… Я тоже в плен попал раненым, бежать хотел, только не удалось. Мне б через линию фронта перебраться, а там…
Воронин опустил тяжелый «дегтярь» на сгиб левой руки. Было не очень удобно держать пулемет на весу, но Воронин все же нажал гашетку. Пули, пройдя над головой Пашковского, хлестнули по стволам деревьев, отбивая щепу.
Пашковский не присел, не пригнулся. И лицо его не изменило выражения, только побелело чуть-чуть.
— Это на первый раз, — сказал Воронин. — Во второй раз тебя уже не заштопают.
Слезились неподвижные, старческие глаза Пашковского, стеклянно отсвечивали, как ледышки.
— Гады. Все вы здесь гады ползучие.
От дома, на звук пулеметной очереди, кто-то бежал прямо через кусты; послышались крики. Большой начинался переполох.
— Сам докладывай, что произошло, — сказал Воронин.
Вероятно, иначе и не могло быть, — в этом логове каждый подозревал друг друга, каждый был провокатором. Только при взаимной слежке, недоверии, страхе и могла существовать банда шкурников. Воронин сознавал это и все же не мог привыкнуть к их постоянной грызне. Какая тут дружба, какое товарищество, — любая попытка сближения разбивалась тотчас же, потому что двое, объединившись, способны сожрать третьего.
Но кроме того, что они были омерзительны, они, эти люди, были опасны. Воронин опять-таки легкомысленно посчитал, что диверсанты неважно подготовлены к операции. Да, они не знали тайги и стреляли хуже, чем он. Зато они умели делать другое.
Они умели на ходу вспрыгивать в поезд, они умели ставить мины-ловушки, умели швырять гранаты в крохотное чердачное окно. Владели приемами рукопашной борьбы. Ножом орудовали, как профессиональные убийцы.
На одной из тренировок Воронин видел, как они преодолевают гладкую вертикальную стену. Один брал в руки длинную жердь, разбегался, держа ее наперевес. Второй бежал впереди, хватался за макушку этой жерди, опираясь на нее, подталкиваемый напарником, быстро взлетал по стене на высоту двух этажей. Почти цирковое зрелище.
Нет, они получили основательную подготовку. И были опаснее, чем поначалу казалось Воронину. А вскоре он узнал, почему столь охотно они трудились здесь, почему ждали переброски через фронт, как манны небесной.
Начались у них прелюбопытные теоретические занятия. Всю группу собирали на веранде или на берегу залива, под соснами, появлялся Ермолаев, а зачастую — и сам полковник из разведки. Читались свежие советские газеты: полная информация о положении на фронтах, все политические и общественные новости. Затем сообщались сведения, которых в газете не почерпнешь — о паспортном режиме в городах и сельской местности, о талонах на промтовары и продуктовых карточках, — все, вплоть до цен на черном рынке. А заканчивали тем, что заставляли всех по очереди излагать биографию. Особенно копались в подробностях: расскажи о том месте, где родился, вспомни друзей, родичей…
Биографии конечно же были фальшивыми. Проверялась их правдоподобность. Все, кто слушал, ловили рассказчика на неточностях, въедливо придирались к туманным уверткам. Ничего не скажешь, биографии были разработаны тщательно. И, без сомнения, так же тщательно будут вызубрены. Всех диверсантов греет мысль, что в советском тылу они станут неуязвимы, превратятся в незапятнанных граждан. Начинай жизнь заново…
После нескольких занятий Ермолаев сказал Воронину.
— Вы теперь в курсе дела, господин Ухтин. Составьте собственную легенду. Подсказывать не буду, так как о вашей родине осведомлен недостаточно.
— Фамилия помешает, — сказал Воронин.
— Ухтин? Это кличка, прозвище. Документы будут такими, какие вам необходимы.
Снова Воронин подумал, что недооценил полковника из фашистской разведки. Пока полковник выигрывает. Постепенно и деликатно прибирает Воронина к рукам, использует в собственных интересах. И нельзя сопротивляться. До той поры, покуда диверсанты не высадятся в тайге, Воронин обязан подчиняться, и полковник про это не забывает.
Вот появится у Воронина своя «легенда». Добросовестная. Хитрить с нею тоже нельзя, попадешься на первой же мелочи. А когда «легенда» и документы будут готовы, Александр Гаевич Воронин вообще может бесследно исчезнуть, если это понадобится немцам.
Он изобрел себе «легенду». Сфотографировался для будущих документов. Диверсант, приносивший ему гражданскую одежду (настоящие москвошвеевские рубахи, довоенные галстуки-регаты с вечным узлом), деловито предупредил:
— Приказано полный маскарад сделать. Чтоб карточки не смахивали на твои прежние… Ты для партбилета в чем фотографировался?
— В скафандре водолазном, — сказал Воронин.
К мелким ловушкам он уже начинал привыкать.
…Крутили теперь по вечерам и «Катюшу», и «Конную Буденного», и утесовские песни. Впрямь получалась обстановка как на курорте — море, сосны, багряные закаты с музыкальным сопровождением.
Волчий курорт.
Будто умывшаяся колодезной водичкой, свеженькая, чистенькая, ясноглазая, появилась на тропинке Наташа. Сестра-хозяюшка, общая любимица, украшение здешних палестин. Наверное, освободясь от хлопот по дому, вышла на свободную охоту.
— О чем задумались, Александр Гаевич?
Как тут всех заботит, о чем ты думаешь! Не утерпят, чтоб не спросить.
— Песни слушаю.
— Нравятся?
— Ничего.
— А мне ужасно они нравятся! Я ведь в Германии родилась и русских песен почти не слышала, разве что старинные… А эти — неожиданные какие-то, непривычные!
— Угу.
— Не удалось до войны побывать в России, так жалею… Вы много ездили там?
— Не особенно.
— В Петербурге бывали? То есть в Ленинграде?
— Бывал.
— Наша семья оттуда… В Петербурге жили и еще в Петергофе. Вот странность, вы не поверите: так тянет туда! Не видела, не представляю как следует, а поехать хочется.
— Может, еще попадете.
— Мой отец сражался с большевиками.
— Ну и что особенного?
— Он до последнего дыхания сражался. Он был потомственный морской офицер и не мог изменить присяге… Кто же меня пустит?
— А мой отец раскулаченный, — сказал Воронин. — Но я же надеюсь вернуться.
— С немцами? Вы же знаете, что сейчас на фронтах происходит.
— На фронтах эластичное сокращение, — сказал Воронин. — И подготовка к решающему натиску. Фрейлейн Наташа, если я вам больше не нужен, я пойду.
— Отчего вы меня избегаете, Александр Гаевич?
Нежнейший румянец заливает щечки, под густыми ресницами — печальная тень. За что, за что обижаешь красавицу? Ее нельзя обижать. Стук-постук.
— Вы хороший человек, Александр Гаевич. Я вижу. И не буду на вас доносить: Ей-богу. Да, меня просили почаще с вами разговаривать, это правда, но я дурного про вас не скажу.
— Очень признателен.
— Мне больше не с кем по-человечески поговорить.
— Фрейлейн Наташа, я пойду все-таки.
— Я не обманываю, Александр Гаевич. Хотите, поклянусь чем угодно? Не считайте, пожалуйста, что я такая уж дрянь. Просто я тоже запуталась.
— Тоже?
— Извините. Конечно, я слишком мало про вас знаю… Но мне очень здесь трудно. Иногда хочется душу отвести, на минутку забыть, где очутилась…
— Место для этого не очень подходящее, — согласился Воронин.
— Думаете, я сама его выбирала?
Взгляд чист, в нем беспомощность и покорность. С великим умением притворяется наша красавица. Ведь так вот глядишь, глядишь, да и дрогнет сердце…
Пластинка крутилась в ткачевской рубке, женский голос пел: «…пусть он зе-млю бережет родную, а любовь Катюша сбережет!»
День вознесенья. На обед выдали по бутылке вина. День вознесенья — священный праздник верующих, праздник немецких воинов, — ведь на пряжке каждого солдата начертано: с нами бог!
Празднуйте, воины, празднуйте, диверсанты, находящиеся «на службе у германской армии»!
Вместе с низшими чинами за торжественный стол села господин Ермолаев, герр оберст. Пускай не отведали яств, но все-таки чокались благодушно:
— Прозит!
Рыжий Ткачев, сиявший как масленый блин, подкатился к Воронину, бесцеремонно плеснул в стакан из его бутылки.
— Ну что я тебе предсказывал?! Жить стало лучше, жить стало веселей! Господин полковник, а насчет картошки дров поджарить — ни гугу?
— Это идиома? — спросил полковник у Ермолаева.
— Идиома, — ответил Ермолаев.
— Что она означает?
— Тягу к женскому обществу. Бабы нужны.
— Молодость, — усмехнулся полковник.
— Я им увеличу нагрузку, — пообещал Ермолаев.
После обеда спустились к заливу, искали янтарь. Это культурное развлечение придумал герр оберст. Первый найденный камешек следует подарить фрейлейн Наташе, — так посоветовал полковник, — здесь, на фоне плещущих волн, она олицетворяет Лорелею, она добрая наша русалка… Оберст взял обломок весла и принялся ворошить мусор и табачного цвета водоросли, длинными валиками лежавшие на песке. Диверсанты, с непривычки окосевшие от вина, лениво ковыряли мокрый хлам сапожищами.
— Искупнуться бы разок! — мечтательно вздохнул Ткачев.
Денек был отменно хорош. Складчато переливался, морщился над теплыми дюнами воздух, и туманная вода тоже казалась нагретой.
— Давайте, давайте, — сказал Ермолаев.
Оберст улыбнулся.
— Купель еще ледяная…
— На севере, господин полковник, будет такая же. Пусть привыкают. Все равно будем тренироваться.
Ткачев подтолкнул Пашковского:
— Слабо́ нырнуть?
— Я-то нырну.
— Поспорим: вдвое больше под водой просижу!
— Ты еще в коленках слаб — со мной спорить…
— Раздевайся! Ну?!
Неподалеку от них стояла Наташа. Ей все было слышно. И Пашковский медленно начал расстегивать пуговицы кителя.
— Отойди в сторонку, невежа! — сказал Ткачев. — Господин полковник, будете главным судьей соревнований, ладно? А вы, господин Ермолаев, назначьте приз!
— Еще бутылка. На ужин.
— Идет! — воскликнул Ткачев. — Эй ты, эпроновец, кидаем жребий, кому первому погружаться!
На обломке весла, переставляя кулаки, быстро разыграли свои номера. Пашковскому выпало лезть первым.
— Счастливчик ты, ржавый…
— А то!
— Но судьба, ржавый, и счастливчиков хомутает…
— Иди, иди, философ, — сказал Ткачев. — Мы диалектику тоже учили.
Боком, косолапя, Пашковский двинулся к воде. Уродлив он был. Шея короткая, спина сгорблена. Плечи, руки, спина — все перевито узловатыми мускулами.
Ткачев хихикнул, стукнул в ладоши:
— Ухтин, быстро, — вяжем ему портки!
— Зачем это? — спросил оберст.
— Национальная шутка, господин полковник! Прибежит мокрый, а штанины морским узлом завязаны, вот попрыгает! Вы уж не выдавайте нас, а? Ну, помогай, Ухтин, быстро, быстро!..
Они подошли к одежде Пашковского. Аккуратно сложенные бриджи лежали сверху. Ткачев схватил их. Шепнул:
— Что в кармашке — чувствуешь?
Пистолет был в кармашке. Тупорылый бельгийский браунинг. Его Воронин уже видел, когда ползали по болоту, высунулся из кармана, желтея рифленой рукояткой. Пашковский в ту же секунду затолкал его обратно и проверил — не замечено ли кем-нибудь?
Это уже не секрет.
— Мне-то какое дело, — отозвался Воронин.
— А помнишь, он тебя ощупывал? В первый-то день?.. Не-е-е, он хитропузый, Квазимода… Гляди, он сейчас поплывет, чтоб в воде разогреться! Соображает!
В самом деле — Пашковский, отбежав недалеко от берега, плюхнулся в воду, хоть и было там по колено. Взлетали брызги от мощных рывков, от ритмичных ударов ногами. Крепкая физзарядка. К тому времени, как нырнуть, Пашковский распарится, как в бане. И в прорубь тогда не страшно полезть.
— Не-ет, он хитропузый! — повторил Ткачев. — Между прочим, он и в твоих родных местах, кажись, побывал…
— Так что?
— Ничего. Может, он понимает, где пушица растет, какие птички днем распевают, а какие ночью… Держи штанину крепче, тяни, тяни, как следует!
А Воронин едва не разжал пальцы — до такой степени растерялся. Слова Ткачева были свидетельством того, что он разоблачен. Пойман. Попался.
Обучая диверсантов охотничьим навыкам, он кое-что приберег в запас. Маленькие такие сюрпризы. Здесь, например, травка-пушица росла на твердой почве и Воронин советовал шагать в том направлении, где ее заросли погуще. А на северном болоте, в настоящей-то парме, пушица заманит в бездонную прорву. То же самое Воронин проделал, когда учил диверсантов птичьему свисту — подаче незаметных сигналов. Есть в лесу ночные пичуги, есть дневные, Воронин взял и поменял их голоса. Все-таки возникала надежда, что какой-нибудь охотник, заслышав поутру вечернюю песню дрозда, не пропустит ее мимо ушей. Были и другие сюрпризики, рассчитанные на неосведомленность диверсантов.
И вот — попался Воронин.
— Да вяжи ты, вяжи!.. — приговаривал Ткачев, превращая пашковские бриджи в каменный узел. — Навались! Уж шутить так шутить!
Зачем понадобилось Ткачеву намекнуть, что Воронин разоблачен? Действительно желает предостеречь от дальнейших ошибок и дает понять, что является единомышленником? Точно известно, что Ткачев — власовец. Не с чужих слов известно, не от Пашковского только. Однажды Ткачев сам делился впечатлениями о бывшей службе, и чувствовалось — не выдумывает, нельзя такое выдумать… Вполне допустимо, что самолично и расстреливал, и вешал советских людей.
Такой не образумится, не раскается, не станет единомышленником. Вернее всего, что готовит новую ловушку. Воронинские «сюрпризы» пока еще не смертельны для диверсионной группы, господин полковник может их нейтрализовать. Но появляется надежда раскусить воронинские планы полностью. Ткачеву, помалкивающему о «сюрпризах», нетрудно завоевать доверие…
Ловушки, капканчики, западни. Ежедневное развлечение на волчьем курорте.
Стоило Воронину в беседе с Наташенькой вскользь помянуть о раскулаченном отце, как этот факт стал известен господину полковнику. Не мог полковник получить информацию из других источников. Воронин больше никому про это не сообщал, да и на самом-то деле не было никакого раскулачивания. Мягко говоря, преувеличил Воронин реальную действительность. Отец у него не бедствовал, но добро наживал сам. Умел работать за троих, — что в лесу, что в поле, — а характером был строптив до невероятности; вот почему долго не вступал в колхоз.
— Отчего вы не рассказываете, что ваша семья пострадала при коллективизации? — спросил, как бы случайно вспомнив малозначащую деталь, Клюге.
— Вам же это известно.
— Зачем скрывать все-таки?
— Нужды еще не было — выкладывать на стол.
— Скрытный вы, Александр Гаевич… Под столом козыри держите?
Воронин и впрямь с этим «козырем» не спешил вылезать, не использовал его, когда торговался с полковником в Риге. Придерживал на всякий случай. А беседуя «по душам» с тоскующей красавицей Натальей, попробовал пустить его в ход.
Хорош был бы Воронин, если б на миг проникся жалостью, поверил наивным глазкам… «Клянусь чем угодно, ничего про вас не скажу…» Небось доложила в тот же вечер. Столь же глупо доверяться и этому Ткачеву. Одного поля ягоды.
Сложили одежду кучкой, прикрыв завязанные бриджи; Ткачев помчался в воду на смену Пашковскому. Тот, лязгая зубами, уже косолапил к берегу.
Шутка удалась на славу. Все хохотали до упаду, когда Пашковский спокойно надел брюки Ткачева, а свои собственные (опорожнив карманы) оставил лежать на песочке…
Весна набирала силу. Кусты жимолости расправили сморщенные лакированные листики, меж них вспыхнули розовато-белые цветы. Папоротник под соснами раскинул свое кружево. А на самих соснах, на каждой лапе, поднялись розовые свечки новых побегов.
В середине мая оберст Клюге сказал Ермолаеву:
— Поедете в Берлин, Владимир Алексеевич. Повезете двух наиболее отличившихся питомцев.
— Цель? — осведомился Ермолаев.
— Воспитательная.
— Поднятие духа?
— И поднятие духа, и поощрение. И демонстрация привлекательных сторон жизни в рейхе… Соблазны на будущее, так сказать.
Сумрачное, жестокое лицо Ермолаева как-то механически — будто потянули за ниточки изнутри, — изобразило усмешку.
— Стоит овчинка выделки?
— Распоряжение исходит не от меня. Я обязан считать его целесообразным, Владимир Алексеевич.
— Понимаю, господин полковник.
— Заодно повидаетесь с родными.
— Уже прощание? Последнее?
— Да, Владимир Алексеевич.
— Понимаю.
— Кого предлагаете взять в поездку?
— Пашковского и Ткачева.
Клюге тонкими пальцами разгладил морщины на лбу. Задумался.
— Отчего именно их?
— Наиболее отличившиеся питомцы, — сказал Ермолаев.
— Кто из двух надежней?
— Ткачев.
— Оставьте его здесь. Бог наградит его за усердие. Меня больше интересует зырянин. Как он в последние дни?
— Дьявол его разберет, господин полковник.
— Отложите эмоции в сторону. Факты? Поведение?
— В его поведении разобраться трудней, чем в куфических письменах. Вроде старателен, вроде не финтит.
— Вроде?
— За мысли его ручательства не даю.
— Значит, все-таки подозрителен?
— Я, господин полковник, всегда опасаюсь тех, кого не скоро поймешь.
— Возьмите его в Берлин. Тут обнаружилось, что у него отец раскулачен… Не знаю, насколько это достоверно, но по логике вещей мы должны отреагировать на подобное известие. Больше доверять. Больше ценить. Объявите при всех, что мы его поощряем за службу. И не надо больше его… гм… испытывать.
— Совсем?
— Поздно, Владимир Алексеевич. Замены нет.
— Понимаю. Пашковскому себя не раскрывать?
— Наоборот. Будет естественней, если Пашковский начнет пускаться в откровенность. Делайте так, чтобы у зырянина крепла уверенность в прочности своего положения.
— Слушаюсь.
— Его надо беречь, Владимир Алексеевич. Не спугнуть нечаянно.
— А вот этот нюанс для меня сложность… Как — не спугнуть?
Клюге произнес с долей раздражения:
— Вам, Владимир Алексеевич, в поведении зырянина мерещится этакая неопределенность. Вроде надежен, вроде подозрителен… А он абсолютно ненадежен! Абсолютно подозрителен! Будем исходить из того, что его основное стремление — препроводить десант к чекистам!
— Обрадовали, господин полковник.
— Наступило время, когда вы должны это видеть и учитывать! Действуйте осторожно. Пока зырянин ощущает свою безопасность, он работает на вас. До определенного момента его можно использовать. Он же не бросит вас в тайге?
— Не дадим.
— Он поведет группу к жилью, к людям. Оказавшись на первой же дороге, вы уберете его, если надо… А функции проводника возьмет на себя Пашковский. Теперь все понимаете?
— Все.
— Нет причин впадать в уныние, дорогой Владимир Алексеевич… Поменьше эмоций, побольше дискурсивного мышления. Куда бы мы годились, если бы не переиграли какого-то зырянина.
— Разрешите полюбопытствовать, господин полковник, — сказал Ермолаев. — Как вы убедились, что он абсолютно ненадежен?
— Это область психологии, Владимир Алексеевич. Внушайте ему, что он выдержал испытание, искусы позади… Вот все, что на данном этапе рекомендует психология…
Черный «хорьх» плыл по берлинским улицам. Фирма не скупилась на затраты, дабы поощрить диверсантов-отличников. Двое удостоившихся, двое лучших птенцов из команды Ермолаева, развалясь на заднем сиденье, обозревали столицу рейха.
Не снижая скорости, автомобиль миновал небольшую площадь с памятником Гете. Немецкий классик стоял, пренебрежительно отвернувшись от рейхстага и помпезной Зигесаллеи, где выстроились по ранжиру увенчанные лаврами полководцы.
Экскурсанты же наоборот: Гете оставили без внимания, а полководцев почтительно осмотрели. Ермолаев давал необходимые пояснения.
Если честно-то признаваться, поднадоела Ермолаеву эта миссия. Противно ваньку валять. Почтеннейшее руководство абвера улещает теперь даже мелкую сошку, — пропагандистская глупость достигла апогея.
Для питомцев Ермолаева расписан маршрут: это показывать, это скрывать, об этом — ни намека. Абверовский чиновник чувствовал себя Макиавелли, скрипел перышком, полагая, что всех обводит вокруг пальца.
Все чаще абвер смахивает на ту бабу, что сама у себя пеньку воровала и радовалась барышам…
Какой профит от нынешней экскурсии? Отличник Пашковский — распоследний мерзавец, на нем пробы негде ставить. Зырянин — враг, которого вскорости пристукнут. Нужна тут пропаганда? Нужна как собаке пятая нога. Но где-то наверху скомандовали, и вот пошла писать губерния. Маршруты, визиты, комедиантство.
«Не останавливайте, господа, свой взгляд на руинах. Это так. Случайно налетела английская авиация», «Не беспокойтесь, господа, воздушная тревога — почти учебная», «Сорок грамм мяса по карточкам — это роскошная норма, берлинцы лопаются от сытости!», — примерно такое чириканье требуется от Ермолаева.
Вчера посетили усадьбу немецкого земледельца. Двухэтажный хаус с каменным крылечком (ежедневно ступеньки моются с мылом), огороженное проволокой пастбище с тучными коровами (доставлены из Голландии), силосная башня, подвесная дорога для уборки навоза. Бауэр Штамке горделиво поводил рукою, демонстрируя образцовое хозяйство.
Наверняка Штамке принимал не первую экскурсию, он изъяснялся затверженными фразами, как попугай. И получал небось помесячную оплату за труды на пропагандистской ниве. Закончив обзор достижений, Штамке, по заведенному ритуалу, повел гостей отведать жирного немецкого молока. По пути к дому Пашковский из любопытства заглянул в какой-то сарайчик. Аккуратный такой, живописный сарайчик, поставленный чуть поодаль от дорожки, среди цветущих желто-голубых люпинов. Пашковский открыл дверь, и было заметно — оторопел. Даже он, мерзавец, оторопел.
В живописном сарайчике, на тюремных нарах, жались какие-то изможденные существа, неопределенного пола, неопределенного возраста. Спустя минуту или две Ермолаев понял, что это девчонки. Молодые девчонки. Рабыни, пригнанные с восточных территорий и работающие теперь у бауэра Штамке. Когда прибывала экскурсия, Штамке их загонял в сарай, чтоб не оскверняли ландшафта.
— «…Я читала Ленина, я читала Сталина, что колхозная дорога для деревни правильна!», — пропел Пашковский частушку. Он бодрился, ерничал, но и в его пакостной душонке что-то дрогнуло.
Пропаганда подействовала. Вот он, эффект.
Не возьмут в толк абверовские мудрецы, что черного кобеля не отмоешь добела, что враньем не спасешься и что если военная машина засбоила — это и всей пропаганде гроб.
Возя питомцев по Берлину, подвыпивший Ермолаев не стерпел и нарушил инструкцию. Когда свернули на Принц-Альбрехт-штрассе, показал:
— Дом номер восемь. Гестапо.
Еще через несколько кварталов снова показал!
— «Колумбиахаус». Тюрьма гестапо.
Увидел в зеркальце вытянувшееся, оплеснутое невольным страхом мурло Пашковского и впервые почувствовал удовлетворение.
Тошно ему было, невмоготу ему было в Берлине. Не хотелось идти домой, встречаться с родней. Опостылел сынок-оболтус, и теща, и все эти престарелые дядюшки, троюродные бабки, черт бы их драл… Тоже ведь — ни одного лица, сплошные маски да хари. Паноптикум. У сыночка с губы слюни текут, скуден рассудком — был зачат по пьяному делу. Скуден рассудком, однако — женился и привел в дом родственничков жены. Увеличился табун шамкающих старух и старикашек, раскладывающих пасьянсы, вспоминающих о петербургских балах и раутах, удивляющих непостижимой, патологической прожорливостью… Цвет белой эмиграции.
Десять лет назад умерла Катя, жена. И даже на смертном одре лежала она с мученическим выражением лица, словно говорила: не трогайте больше, оставьте в покое… А Катя до самого горького еще не дожила. Еще не давило безденежье, еще впереди было вступление дворянина Ермолаева на службу в немецкую разведку. Настоящий-то позор ждал впереди…
Как вышло, что сделался дворянин Ермолаев предателем родины, наемным убийцей, омерзительным даже самому себе? Ведь никто же, никто в его судьбе не виноват — волен был иначе распорядиться жизнью. Не смог.
Приоткрой ему кто-нибудь двадцать пять лет назад завесу над будущим, Ермолаев тотчас пустил бы пулю в лоб… Лучше сдохнуть, чем медленно скатываться на зловонное дно. Может, он и сейчас бы шлепнул себя, — попытавшись не струсить в последний раз, — но подоспел Клюге с новым заданием.
А с этого задания бывший дворянин Ермолаев не вернется. Теперь все едино…
В последний берлинский вечерок, согласно программе, отужинали в ресторане. Сверх предусмотренных и оплачиваемых абвером напитков Ермолаев распорядился, чтоб подали водку. Настоящую, русскую. И официант, вдохновленный хрусткой купюрой, расстарался-таки, принес настоящую…
— За наше счастливое отбытие, соколики! — сказал Ермолаев.
Пил и чувствовал, что не берет водка. Не берет и родимая, неподдельная. Сейчас бы спиртику дернуть. Спиртяшки. «Спиртуозуса от морозуса» — как пошучивали некогда субалтерн-офицерики. Да жаль, не достанешь тут спирта. Не употребляют немцы. Что русскому здорово, то немцу смерть…
Воронин пил мало, берегся, вражина. Пашковский же белел, пьянея, катал желваки на скулах.
— Ну, дорвусь я до своих знакомцев когда-нибудь, дорвусь… Помню лагеречек, где срок тянул. С гражданином начальником охота встретиться, ласку его припомнить.
— Бежал? — спросил Воронин.
— Что ты, Санечка, оттуда когти не рвут. Я на фронт выпросился, все чин чинарем, гражданин начальник мне рукопожатие сделал. Надеюсь, грит, достойно смоете, и так далее… Сам одноглазый такой мальчишечка, строгий, подбородочком шевелит… Ой же и охота поговорить с ним!
Наслаждаясь тем, что можно не скрытничать, можно распоясаться, Пашковский почти наяву видел эти будущие встречи, с неожиданным актерским талантом изображал всех действующих лиц, менял голос, показывал, как будут испускать дух его «знакомцы»… Воронин сидел будто каменный. А Ермолаев все наливал, наливал водку, пил не закусывая. И не помогала водка.
Вернулись в санаторий доктора Магалифа ввечеру; полковника не было. Находился в Риге.
Ермолаев отпустил питомцев на отдых, прошел к себе во флигель. Был там запасец спирта, тщательно хранимого на черный день. Ермолаев извлек плоскую флягу, растворил окошко, сел на подоконник.
Луна катилась в дымных облаках, чернели шапки сосен, море поплескивало, сиренью пахло. Благодать.
Он знал, что сейчас сделает, — этой вот ночью, накануне отлета. Только следовало выпить. Хорошенько дернуть «спиртуозуса».
Итак, прожито пятьдесят лет.
«В двадцать лет красы нет — и не будет, в тридцать лет жены нет — и не будет, в сорок лет ума нет — и не будет»…
А если ничегошеньки нету в пятьдесят? Ровным счетом ничего — пустота семо и овамо? Торричеллиева пустота?
Что ж, добьем остатки надежд. Даже те, в которых сам себе не признавался, боясь задуть слабенький огонек. Ничего нет, и тебя не будет.
Сиять, катиться этой луне, зеленеть соснам, шуметь синю морю. А ты не завидуй их бессмертию, рано или поздно все равно наступил бы карачун, так что — смирись. И давай-ка гульнем напропалую, ни о чем не скорбя, ничего не жалея.
Даже и в теперешнем твоем состоянии сокрыта прелесть. Позволено все. Попирай божьи и человечьи законы, для тебя нету судей, нету всевышнего.
Сукин он сын, этот всевышний. Я б тебя встретил на узенькой дорожке, гражданин всевышний. Припомнил бы твои ласки.
Перехватывает дыхание «спиртуозус». Он-то действует, он берет помаленьку. Прекрасно. Еще добавить, и можно идти.
Она соблазнительна. В тургеневском духе канашка — ей бы воланчики, кружавчики, шляпку с белою лентой. Гроздь сирени на раскрытую книжку. Немчура тупая не понимает, обрядили в кисею, и пропал пикантный контраст.
А соль-то, зерно-то именно в этом контрасте: снаружи тургеневская чистота и мечтательность, а внутри — подленькое, скверненькое. Продажненькое.
Спит сейчас. Не ждет в гости. Видит сны о далекой родине…
Ермолаев тяжело слез с подоконника, справился с качавшимся полом.. Укрепился. И прямо, ровно — чересчур прямо и ровно — пошел к дверям, потом через двор ко второму флигелю, где жила Наташа.
Без стука шагнул в комнату, остановился, озираясь в чуть подсвеченном луной сумраке.
Наташи не было. Пуста комната.
Наташа в это время была у Воронина.
Он, злой и уставший, с начинающимся приступом головной боли, вошел к себе и увидел знакомый силуэт у окна.
— Закончили? — спросил он.
— Что, Александр Гаевич?
— Обыск.
Наташа приблизилась к нему, и он поразился тому, какое страдание было в ее-глазах.
— Все объяснения потом, всю чепуху потом, — проговорила она. — Слушайте, не перебивайте… Вас Отправляют завтра. То есть всех, всю группу… Вы еще успеете, Александр Гаевич! Ведь можно, можно отсюда убежать!..
— Зачем? — сквозь зубы спросил Воронин.
— Они убьют вас. Там, в тылу. Я знаю, я слышала, как они говорили… И пока вы в Берлин ездили, полковник уславливался с этим рыжим, Ткачевым…
Она сейчас не обманывала. Как бы Воронин к ней прежде ни относился, как бы ни подозревал — сейчас Наташа не обманывала. Эти сведения — не ловушка. Ради чего полковник стал бы предупреждать и настораживать Воронина?
Наташа схватила его за локти, стиснула. Вглядывалась ему в глаза и кивала головой, кивала, — да, да, не ошибаешься!..
Нельзя было ей сказать, что он догадывался о намерениях полковника. И нельзя было говорить, что Воронин обдуманно идет на риск и не согласится на побег отсюда — даже на удачный и безопасный побег…
Наташа сейчас не обманывает, но кто знает — не пожалеет ли завтра об этом припадке откровенности. Ведь она в руках у господина полковника и работает на него.
— Что ж, — сказал Воронин. — Если это правда, я постараюсь доказать, что герр оберст во мне ошибся…
Наташа прикусила губу, сморщилась:
— Александр Гаевич, памятью отца клянусь, самым святым клянусь! Верьте мне!.. Вам нельзя оставаться!
— Никуда я не побегу, фрейлейн Наташа.
— Господи, неужели мне вас не убедить?! — произнесла она отчаянно. — Что же мне делать тогда? Вы поймите, я же добра хочу, я оправдаться хочу, немножечко хоть оправдаться, чтоб не так совестно было! Я ведь дурочка наивная, я надеялась, что всех перехитрю, что, может… вместе с вами… туда… хоть как-нибудь, чтобы умереть на родине… Теперь-то я понимаю — не выйдет, останусь здесь вот, мерзавцам всяким прислуживать… Но пускай для вас что-то сделаю! Вам же в спину будут стрелять!
— Постараюсь этого не заслужить, — сказал Воронин.
— Вы их не знаете! Попытайтесь хоть там, на родине, уцелеть… Я верю, что вы хороший человек, что вы не похожи на них…
Воронин смотрел на нее и молчал. Даже если Наташины слова были искренни, Воронин не мог на них откликнуться. Права сейчас не имел.
Она заплакала, не сводя с Воронина вздрагивающих, ожидающих глаз. Потом как-то съежилась, обхватила шею ладонями, будто в ознобе, и пошла прочь из комнаты.
Воронин видел, как она торопливо бежала по дорожке, светлое платье мелькало в кустах, песок под туфельками поскрипывал. Наташа скрылась во флигеле.
А через полчаса, в наброшенном на плечи кителе, пошатываясь, неловкими руками зажигая сигарету, из Наташиной комнаты вышел господин Ермолаев.
Все правильно — назавтра отлет. Побудка раньше обычного, спешный завтрак, построение. Лаконичное, теплое напутствие герра оберста.
На личные сборы — десять минут.
Когда расходились из строя, полковник подозвал Воронина.
— Как съездили в Берлин, Александр Гаевич?
— Благодарю, господин полковник. Хорошо.
— Будет о чем рассказать друзьям?
— Еще бы.
— Присядем перед дорогой, Александр Гаевич. По русскому обычаю, Или у вас в народе такого обычая нет?
— Есть.
— Я так и предполагал. Все-таки — пятьсот лет живете под их влиянием… Значит — съездили неплохо, довольны? Вот и прекрасно. Со своей стороны я благодарю вас за помощь и хочу поделиться последним секретом… Я абсолютно уверен, Александр Гаевич, что группа выполнит задание. Абсолютно уверен!
— Это и есть ваш секрет?
— Секрет в том, Александр Гаевич, почему я уверен.
— Почему же?
— Видите ли, мы тоже заручились определенными гарантиями. Если группа не выполнит задание, к советским властям попадут документы, собранные на каждого из вас.
— Расписки наши?
— И расписки о сотрудничестве, и новые ваши биографии, и отпечатки пальцев. В общем, все личные дела. Мы, разумеется, переправим их деликатно, ну, к примеру, через какой-нибудь партизанский отряд… Все будет выглядеть вполне естественно.
— Что ж, придется нам выполнить задание, — сказал Воронин.
— Вот! Вот! Теперь и у вас появляется убежденность! Надо выполнить задание, и тогда документы остаются здесь. Настоящих друзей мы бережем.
Тощий, угловатый, похожий скорее на худосочного белобилетника, чем на кадрового офицера, господин полковник говорил оживленно, по-мальчишески радуясь, что его понимают. С удовольствием посматривал на Воронина: еще чуть-чуть — и по головке погладит.
— Но я-то, господин полковник, на опушке с десантниками прощаюсь. Не отвечаю за дальнейшее.
— Александр Гаевич, ну как можно вас отделить?! Дело-то общее! Помогите немножко товарищам!
— Уговора такого не было.
— Стоит ли вновь торговаться?
— Свою задачу я выполню, — сказал Воронин. — А остальные заботы меня не касаются.
— Отказываетесь по-дружески помочь?
— Да зачем, господин полковник? При абсолютной-то уверенности, что задание будет выполнено? Я спокойно на опушке распрощаюсь.
— Ну, бог с вами, Александр Гаевич… — полковник встал. — Упрямый вы. И все-таки я доволен, что нас свела судьба… Может быть, встретимся после войны, а? Загляну в гости?
— Милости прошу, — сказал Воронин. — Гостей у нас любят.
Едва не облобызались на прощанье. Отеческим взглядом провожал господин полковник Воронина.
Все правильно. Обласкай, успокой, прежде чем выстрелить в спину. Случись такая беседа месяца два назад, Воронин во многих бы заячьих петлях не разобрался. А теперь привык их распутывать.
И припугивая разоблачительными документами, и упрашивая о дружеской подмоге, полковник добивался сейчас только одного: чтоб не заподозрил Воронин о взведенном за его спиною курке.
Пусть Воронин рассчитывает, что времени впереди достаточно. Пусть надеется, что уйдет невредимым с таежной опушки. Далеко-то не уйдет…
Можно вообразить, с какой основательностью разработан план в отношении Воронина. Здесь это умеют. Заботятся о подготовке.
А у самого Воронина за все эти два с лишним месяца никакого реального плана действий не возникло. Да, он узнал кое о чем, немало узнал. Но эти знания лишь увеличивали воронинскую тревогу, лишь свидетельствовали о том, что справиться ему в одиночку будет трудней, нежели думалось. Как действовать, Воронин не знал.
По существу, он ничем не смог обезопасить себя, ничем не смог помешать диверсантам, и предстоящая ему задача оставалась такой же нереальной, почти безнадежной, как и два месяца назад.
Оба «Кондора», взревывая и содрогаясь, заходили на посадку. Аэродромчик был крошечный — зеленая впадина меж двух каменистых сопок. У начала впадины топорщился еловый лесок, на другом конце, вплотную к обрыву, прилепилась норвежская деревенька. Но летчики посадили «Кондоры», будто голубей на карниз. Уверенно, с первого же захода. Мастера были эти летчики…
Ермолаев приказал десантникам отойти на кромку аэродромного поля и там ждать. Можно поесть. Можно перекурить. Но отлучаться запрещено.
— И долго будем тут загорать? — спросил Ткачев.
— Сколько надо, столько и будешь! — отбрил его Пашковский.
— Да я ведь не тороплюсь, — сказал Ткачев, со смаком отгрызая галету. — Напротив того. Первая солдатская заповедь — не спеши выполнять приказ, ибо его могут отменить!
— А уже охота, чтоб отменили?
— Мне в баньку охота.
— Мандраж пробирает?
— Ничто человеческое мне не чуждо, — усмехнулся Ткачев.
Летчики вместе с Ермолаевым ушли к низкому домику под дерновой крышей, над которым вертелась флюгарка и ниспадала, обмякая, полосатая матерчатая «колбаса». Диверсанты прилегли на валуны, теплые от солнца; эти валуны, как неровный забор, окаймляли весь аэродром. А та сторона, что примыкала к деревеньке, была огорожена колючей проволокой на столбиках.
Дома тут бревенчатые, в основном двухэтажные. Почти такие же, как на Печоре, — только, пожалуй, темные крыши острее да окна пошире. Возле домов, как поленницы, желтеют штабеля вяленой трески. Ее запах доносится даже сюда, на аэродром.
— И насчет ухи я б с ложечкой прогулялся… — шмыгнув носом, сообщил Ткачев. — И насчет поросятники. А на третье мне подайте крем-брюле…
— Хрен тебе в шляпу, — прорычал Пашковский.
— Одни грубости на языке.
— А не трепись без передышки, звонарь!
К заснувшим «Кондорам» подъехала автоцистерна, механики — то ли немцы, то ли норвежцы — доливали горючее в баки.
— Скоро, скоро поезд свистнет! — предсказал Ткачев и поднялся с камня.
— Ты куда? Не положено! — вскинулся Пашковский.
— Я, простите, в туалет. Нельзя? Тогда могу и здесь, я сговорчивый.
Пашковский сплюнул с ожесточением; многие расхохотались. Ткачев подождал, пока успокоятся, и уже без улыбочки сказал:
— Ты кончай оскаляться, понял? Невысоко торчишь. Я такой же заместитель Ермолаева, как и ты.
— Заместитель?! — щелевидный рот Пашковского приоткрылся.
— Спроси у него.
— А если назначили, чего ты клоуна из себя строишь?!
— Тебе кажется, — сказал Ткачев, — что командовать — это на горло брать? Собакой цепной кидаться?
— А дисциплина? Мне приказано!..
— В первую очередь тебе приказано котелком варить. Котелок не сварит — сгорим синим огнем, и дисциплина тебя не спасет… Ну, а засим я удаляюсь, не провожайте меня…
Пашковский, сглаживая неловкость, прищурился:
— Во, славяне, схлопотали вы веселого начальничка. Не заскучаете? А?..
Между валунами росли карликовые ивы и березки, жались к нагревшемуся камню, ловили скудное тепло листочками, похожими на младенческие ноготки. Пашковский дернул к себе одну березку, она легко подалась вместе с корнями. Из ямки выскочила большая мышь с коричневой спинкой, замерла, ослепленная.
В тот же миг рука Пашковского автоматически потянулась к финскому ножу. Мышь сделала скачок, острие ножа настигло ее в воздухе и прошило насквозь.
— Лемминг, — сказал Пашковский. — Их пропасть в тундре… Все желтенькие, одинаковые.
«Кондоры», будто жирные осенние утки, низко прошли над еловым леском, замыкающим долину. В иллюминаторах наискось повернулась деревенька, проплыл берег фиорда с табунком рыболовных суденышек, черных на молочной воде.
Свет вечернего низкого солнца, озарявший левые иллюминаторы, медленно угас, затем брызнул снова, только уже с правого бока. «Кондоры», очертив полукруг, взяли направление на север.
Внизу, в морской спокойной воде, которая делалась как бы гуще и бирюзовей, показались плавающие льдины с зеркальными промоинами. Льдин прибывало, вскоре они закрыли всю воду, лишь трещины и узкие разводья выделялись на тускло-сером, пятнистом панцире.
Воронин подумал, что господин полковник и здесь проявил максимум осторожности. Самолеты движутся чуть не к Северному полюсу — чтобы пройти подальше от Мурманска, подальше от советских берегов и островных баз. Где-то над безлюдными ледяными просторами «Кондоры» опишут еще один полукруг. Наверно, зайдут со стороны Карского моря, где сейчас нет ни кораблей, ни рыбаков. Где никто не засечет неизвестные самолеты…
Ревели моторы, мелко вздрагивали желтые стекла иллюминаторов, вибрировали остывшие, обжигающие холодные металлические скамьи вдоль бортов, на которых сидели десантники. Все двенадцать душ были тут, в первом «Кондоре», а во втором — только груз. Взрывчатка, продзапас, оружие. Много оружия. Добрый батальон вооружить можно. Неунывающий Ткачев, перекрикивая рев двигателей, опять трепался, подсаживаясь то к одному, то к другому диверсанту. Плюхнувшись возле Воронина, толкнул локтем:
— Подробность, говорю, есть одна!.. Будем рвать мостик на Печоре, а он, может быть, — исторический!.. Ты что позеленел-то?
— Укачало, — ответил Воронин.
Его действительно мутило от высоты и воздушных ям, но хуже всего было то, что снова чудовищно разболелась голова. Будто гвозди вколачивали в виски и в затылок.
— Терпи! — крикнул Ткачев. — Ты о какой-нибудь бабе думай, лучше всего помогает! Рисуй волшебные картинки!.. А то у меня шнапс во фляжке — хлебнешь?
— Побереги.
— Ну, внизу хлебнем. Ты шестым прыгаешь, после меня…
— Мне все равно.
Впрямь не было разницы. Уже сколько раз Воронин представлял себе, как они будут высаживаться, и не отыскивалось решения к действиям. Понятно, его не выпустят первым — чтоб не успел скрыться, пока приземляются остальные. Он будет под ежеминутным наблюдением.
На учебном аэродроме тренировались прыгать с малой высоты. Добивались быстроты, темпа. Гуськом — к открытому люку, вниз один за одним, почти без интервалов; рывок раскрывшегося купола — и нет времени погасить скорость, как удар в поджатые ноги, земля.
Высадка отработана чисто. Вся группа приземлится кучно, не теряя друг друга из виду. Воронин бессилен что-либо сделать, в лучшем случае он прикончит двоих-троих. Не выход.
Бьет кровь в висках, нестерпимая боль. Наверно, от высоты, от тряски, к которым он не привык. Сознание отключается — на мгновенье тьма и удушье.
Один против двенадцати. Здоровых, тренированных, настороженных.
В детстве отец учил: ходи на зверя, когда здоров и полон сил. Обязательно чувствуй, что сумеешь победить. Однажды брали медвежью берлогу, накануне охоты заночевали в парме, у костра. Воронину не спалось. «Никуда утром не пойдешь!» — прикрикнул отец. «Почему?» — «Не выспишься, голова будет дурная, рука ошибется!» Прав был отец, Воронин не единожды вспоминал добром этот совет.
А нынче у Воронина самая опасная охота из всех, какие бывали. Вот где нужна и ясность мыслей, и зоркость глаз, и мгновенность решений.
Один против двенадцати.
Наконец опять блеснула внизу морская вода, поиграла розовыми бликами, оборвалась; потянулся берег, пестрый от мазков лежащего в низинах снега.
Солнце, не коснувшись горизонта, уже снова поднималось над землей.
Мазки снега мельчали, превращались в слюдяные озерца, пошла внизу тундра — с подшерстком ягеля, с гривками кустарника. За холмами встретились первые одинокие деревья, как расставленные кем-то вешки, а потом и островки настоящего леса замелькали. И спустя час зеленая лесная шуба укрыла все пространство внизу.
Самолеты сбавили скорость и будто заскользили с пологой воздушной горки. Летчики теперь часто меняли курс — выбирали путь в котловинах, распадках. Прижимались пониже.
Ермолаев то и дело скрывался в пилотской кабине, потом выглянул, сделал знак Пашковскому и Ткачеву.
— Приготовиться!.. — заорал Пашковский.
Поднялись с холодных скамеек, стали поправлять парашютные ранцы, ловчей пристраивать автоматы. И уже не удавалось Воронину заглянуть в иллюминатор, чтобы опознать какие-нибудь ориентиры. А он мог бы — по извилине ручья, по вырубкам, по клочкам пашни — определить точное местонахождение, ведь где-то неподалеку деревня, в которой он родился…
Стояли, вцепившись в поручень. Все умолкли, напряглись. Сейчас, сейчас начнется. Здесь, в самолете, еще сохраняется чувство защищенности и недосягаемости, а через минуту откроется люк, шаг в пустоту — и, может быть, смерть глянет в глаза…
«Кондоры» все кружились, выбирая среди тайги нужный пятачок, Ермолаев не показывался из кабины. И вдруг выскочил, скомандовал резко:
— Пошел!..
С той же четкостью, как на тренировках, направились к гудящему проему люка, затылок в затылок, наклонялись, падали вниз, заученно считая в уме секунды.
Неожиданно близко были вершины деревьев, проносившиеся под самолетом и тотчас остановившиеся, едва Воронин оттолкнулся от кромки люка. Вернее, деревья теперь двигались не горизонтально, не в сторону, а рванулись прямо вверх, к Воронину.
Он потянул кольцо, почувствовал движение в ожившем ранце за спиной, свист в ушах усилился, и вот рывок, резь от впившихся лямок, тишина, будто под водой… Щуря заслезившиеся глаза, он высматривал, куда опускается. Узкая проплешина, продолговатая поляна, не сплошная, а с перемычками: в том ее конце, что остался позади, гаснут, ложатся наземь купола первых парашютов.
Вот кувырнулся в бурую траву и Ткачев, его парашют хлопал, пузырился от ветра, будто снова хотел взмыть над поляной.
Воронин со всею силой, какая была у него, потянул левые стропы, помогая ветру. Ветер относил его с прогалины к деревьям, это делало приземление опасным. Но Воронин помогал ветру — иного спасения не было…
Он сжался в комок, когда сосновые ветки хлестнули снизу, затрещали, ломаясь. Его вертело, било. В какое-то мгновение он все-таки уцепился за ствол, натяжение строй ослабло, и он скользнул вниз по стволу, соскользнул возможно скорее, чтобы парашютный купол не снесло с макушки дерева. И его не снесло, — обломки сучьев прорвали плотную ткань. Теперь купол беспомощно трепыхался, как рубаха на огородном пугале.
Воронин хотел перерезать стропы, но потом раздумал. Дотянулся до крепкого сука, встал на него. Быстрее будет отстегнуть лямки. И, обдирая от торопливости пальцы, он отщелкнул карабины на лямках, сбросил с себя запасной парашют. Главное сделано. Главное для этой бесконечной минуты.
Он спустился с дерева, огляделся, ища укрытия. Елка-выворотень лежала в нескольких шагах — задранные корни с пластом земли. Воронин кинулся к ней, присел за плотным земляным щитом, сдвинул предохранитель на автомате.
Ну, попробуем поохотиться.
Воронинский парашют виден отлично, и сейчас сюда прибегут не только те, кому поручено следить за ненадежным проводником. Авось еще кто-то поверит, что Воронин застрял на дереве, не справившись с ветром. И тогда он прищучит не двоих-троих, а побольше. И, может быть, затем совладает и с остальными.
А если бы немножко утихла, унялась боль в голове, исчезли пятна и круги перед глазами, — он бы благословлял удачу.
Текли секунды.
Он слышал, как второй «Кондор» прошел над поляной, сбрасывая грузовые парашюты. Схлынул самолетный гул, начал удаляться. Вот и совсем тихо.
Птичий свист раздался. Дневная птичка дудела спозаранку — воронинские «ученики» перекликались…
Белая ночь сияла над пармой. Полная блеска и тепла, несказанно прекрасная белая ночь. Какие песни о ней сложены в народе коми. Как ее ждут долгою беспросветной зимой. Как радуются ее приходу…
Половодье переливчатого блеска на земле и в небесах, половодье песен — и человечьих, и песен бегущей воды, и теплого ветра, и всех лесных обитателей от мала до велика…
Воронин забылся на какой-то миг, ощутив вдруг, что находится на родной земле. Он все-таки очутился здесь и видит все это. Небо над пармой, купы сосен и кедров, траву. Он видит это, и сердце его чувствует кровную связь с каждой былинкой, с каждой каплей воды…
Шорох позади.
— Не стреляй, — негромко проговорил Ткачев. — Все равно не получится.
Работником органов госбезопасности девятнадцатилетний Алексей Ракин стал совсем неожиданно. Его возвратили прямо с дороги на фронт.
На второй же день войны Ракин помчался в райцентр, везя с собой уже написанное заявление о том, что он уволился с мирной должности и требует отправки в действующую армию.
Районный военкомат осаждала толпа добровольцев, Ракин метнулся в комитет комсомола, там был знакомый секретарь, земляк. В общем, удалось пробиться в число первых призывников.
Мать едва успела с ним попрощаться — приехала в тот час, когда Ракин, стриженный наголо, стоял перед военкоматским крыльцом, в шеренге мужчин постарше, и старательно держал равнение на грудь четверо того.
Мать плакала, порываясь отдать ему мешок с гостинцами, а Ракин стеснялся ее, стеснялся нелепого мешка и незаметно махал рукой, не разрешая приблизиться.
Сошел с крыльца военком, оглядел шеренгу.
— Ракин!
— Я!
— Выйти из строя!
Ракин тотчас почуял недоброе и остался на месте. Тогда военком подошел сам.
— Почему вы написали в заявлении, что уволены с работы?
— Я уволился!
— Вы убежали, товарищ Ракин. Самовольно. Приказываю немедленно вернуться по месту службы.
Ракин имел несчастье служить радистом в тресте «Комилес». Еще в школе мастерил приемники, детекторные и ламповые, потом выучился на коротковолновика. Конечно же надеялся, что с этой специальностью немедленно попадет на фронт, но выяснилось, что специальность-то как раз и подвела. В тресте заявили непреклонно: пока не подготовишь квалифицированную заместительницу, об армии не думай. А то и вообще дадим бронь.
В те июньские дни сорок первого всем казалось, что враг очень скоро будет отброшен. Ну, два месяца, ну — полгода продлится война. Оттого в тресте и злились на мальчишество Ракина, и оттого сам Ракин боялся опоздать на фронт. Вдруг без него немцев расколошматят?
Бешеными темпами Ракин подготовил себе замену — грамотную и толковую девчонку. Девчонка была к тому же в него влюблена. И это сокращало процесс обучения.
И вот уже на официальных правах, действительно отпущенный из треста, Ракин вновь стоял в шеренге перед военкоматским крыльцом, заново подстригшись. И вновь его провожала мать, собравшая в дорогу мешочек с провизией. И вновь плакала, порываясь подойти.
— Ракин! Выйти из строя!
Он спервоначалу подумал, что ослышался. Что это — отголосок горьких воспоминаний?
— Ракин, выйти из строя!
— Зачем?!
— Не пререкаться!
Тут даже его мать, плакавшая взахлеб, вдруг перестала плакать, подошла к военкому, спросила, почему ее сыну второй раз отказывают, ведь он не хуже других, он, слава богу, и вырос здоровым, и в школе обучен как следует, и на работе передовиком был…
— Не переживайте, мамаша, — сказал военком. — Никто ему не отказывает. Отдайте гостинцы да проститесь.
Через сутки Ракин был в райотделе. Пожилой подполковник в очках, кривовато сидевших на его носу, придирчиво расспрашивал:
— На какой аппаратуре работали? А на курсах? А дома?.. Ну ка, подробнее, сколько карточек связи? Та-ак… Пройдемте, поиграйте на наших машинках…
— Товарищ командир! — звеняще произнес Ракин. — Вы что? Здесь оставить хотите?!
— А это видно будет.
— Я бог знает сколько добиваюсь отправки на фронт! Я не согласен! Я категорически протестую!
Подполковник не перебивал, затем взял под руку и повел в аппаратную. Вот так и началась служба в органах. Год миновал, и второй миновал. Разгромили немцев под Москвой, и Сталинградская битва отгремела.
Лейтенант Ракин упрямо подавал рапорты об отправке на фронт. Но теперь это не было просто мальчишеством. Было сознательное стремление оказаться там, где сейчас каждый солдат на счету. И тем обиднее были отказы.
По утрам лейтенант Ракин являлся на доклад к подполковнику Кабанову.
— Железная дорога?
— Происшествий не было. Ночью воркутинский отстал от графика, в Княжпогосте меняли сгоревшую буксу. На перегоне под Микунью вошел в график.
— Усть-Уса?
Шло такое же занудное перечисление мелочей, случившихся в забытом богом аэропорту, где и самолеты-то не летают; на лесобирже, где последний пожар был до войны; на единственной районной фабричке, где шили солдатские рукавицы с двумя пальцами.
Иногда, правда, бывали «ЧП» — два или три раза кто-то «пищал» с территории республики. Выходил в эфир какой-то немецкий лазутчик. Но для лейтенанта Ракина борьба с лазутчиками ограничивалась таким вот докладом. На операцию лейтенанта не брали, и что там происходило — пойман кто или не пойман, — оставалось неизвестным. Был у лейтенанта Ракина пистолет, полагавшийся ему по должности, однако за два года Ракин им еще ни разу не пользовался. С таким же успехом можно было носить деревянный пугач.
Закончив ежедневный доклад, лейтенант Ракин не спешил делать поворот через левое плечо.
— Еще что? — спрашивал подполковник Кабанов.
— Рапорт. Он тут, в синей папке.
— Я приказывал разорвать его. Не подсовывай больше.
— Товарищ подполковник, — не стерпел однажды Ракин, — я же знаю, в прошлом году вы сами такой рапорт подавали! Сами на фронт просились!
— Один раз, лейтенант Ракин, глупость еще простительна. Но когда повторяется тридцать раз — ее надо пресекать. После следующего рапорта сядете под арест.
Порою подполковник Кабанов крайне удивлял Ракина. Вдруг возьмет и скажет:
— Глаза у тебя как у кролика. Завтра запрягай Серко, езжай на рыбалку.
— Какие сейчас выходные дни, товарищ подполковник?!
— И с фронта дают отпуск.
— Это с фронта!.. А мне и так перед людьми стыдно. Перед каждой женщиной краснею!
Та девчонка-радистка, которую он выучил в «Комилесе», уже воевала. Зимой пришла попрощаться, и лейтенант Ракин готов был провалиться сквозь землю от жгучего стыда. Слабенькую девчушку посылают под пули, а он, полный сил и здоровья, околачивается в тылу! Позорище какое!
Он старался все свое время уделять службе, выпрашивал дополнительные дежурства и поручения.
— Отдыхать ровно сутки! — приказывал Кабанов. — Можете идти.
Вот и вчера подполковник, глядя на Ракина поверх своих кривовато сидящих очков, произнес нечто фантастическое:
— А не съездить ли нам за грибами?
— Куда, товарищ подполковник?!
— За грибами. В лес.
— В начале июня?!
— Как раз сейчас-то и попадаются изумительные грибы, — сказал подполковник. — Попросите сержанта Елькина, чтоб утречком запряг Серко.
Нестроевик Елькин, исполнявший обязанности конюха, курьера, истопника и сторожа, с крестьянской основательностью смазал дегтем колеса двуколки, подбросил сенца, чтоб было чем покормить в дороге лошадку. И отправились за грибами.
— Как думаешь, почва везде оттаяла? — спрашивал Кабанов, неумело управляя лошадью. Вожжи он держал, как шлейф подвенечного платья.
— На полях?
— В лесу, в лесу.
Ракин кратко сообщил о свойствах здешних лесных почв.
— Ишь ты, — поддакивал Кабанов. — Гляди… А болота совсем оттаяли?
Ракин информировал о болотах.
— Ишь ты… Все знаешь, а про весенние грибы не знаешь. Будет тебе наука.
Проехали по сосновому бору, по торфяникам. Подполковник Кабанов озирался с видом счастливого горожанина, очутившегося на лоне дачной природы.
Подле старой вырубки остановились, и Кабанов, в расстегнутом ватнике, в сдвинутой на затылок кепке, пошел кружить по кустам.
— Что я тебе говорил?!
— Да это поганка, — сказал Ракин, посмотрев на коричневый, корявый гриб, напоминающий кукиш.
— Это чудо! Собирай, их тут много!
— Отравитесь, товарищ подполковник. Бросьте.
— Это сморчки! Изумительного вкуса и запаха! Их только в кипящей воде отварить — и пальчики оближешь… Собирай, я тебя прошу!
Лейтенант Ракин вынужден был подчиниться.
Кабанов не имел права говорить юному своему помощнику о радиограмме, полученной в середине января. Но сам эту радиограмму затвердил наизусть.
«Совершенно секретно. Кабанову, Лямину. По имеющимся данным в Эстонии комплектуются диверсионные отряды. Возможна выброска десантов в районах Печорской железной дороги. Сообщите ваше решение, размеры необходимой помощи».
Подполковник Кабанов отправил ответ, но продолжал эту радиограмму обдумывать и анализировать. Он не меньше своего помощника сознавал, какое сейчас время и как нужны люди на фронте. Подполковник Кабанов не мог просить у Москвы людские резервы и технику. Если б эти резервы существовали, то Кабанов не разъезжал бы на лошадке по кличке Серко. Нету сейчас ни лишней техники, ни запасных воинских подразделений. Москва надеется, что Кабанов попросит минимальную помощь, и он, Кабанов, совершит преступление, если перестрахуется, если отнимет у фронта хотя бы на одного солдата больше, чем необходимо в действительности.
Но еще более тяжким преступлением было бы прозевать диверсантов, допустить их к Печорской дороге. Это исключается. Что бы фашистская разведка ни придумывала, какие бы она отряды ни сколачивала, железная дорога должна функционировать спокойно.
Кабанов принял меры, какие считал необходимыми. И теперь вся ответственность за исход операции, лежала на нем. Тут не забудешь январскую радиограмму.
В конце января лейтенант Ракин засек еще один передатчик. «Пищали», вероятнее всего, с поезда, идущего из Воркуты. Взять лазутчика не удалось. Но кое-какие соображения насчет десанта все-таки появлялись.
— Жарить грибы поедем в ближайшую деревню, — сказал Кабанов. — Их надо в русской печке готовить, а не на керосинке вонючей…
Лейтенант Ракин оскорбленно уселся в двуколку, держа на отлете кузовок со сморчками. Отыскали деревню, уговорили какую-то бабусю приняться за стряпню.
Пока изумительные грибы жарились, Кабанов беседовал на завалинке с мальчишками и стариками. Обсуждал, ранняя нынче весна или поздняя.
В разрезе тех соображений, что имелись насчет десанта, подполковника Кабанова очень интересовали и весенние изменения природы. Надо было знать проходимость дорог, лесных троп, сроки речного разлива, и Кабанов внимательно слушал стариков. И рисовал мысленно некую фенологическую карту, которая сегодня-завтра могла превратиться в карту военных действий.
А на другое утро после поездки за грибами, еще на рассвете, брякнул домашний телефон, подполковник Кабанов сонно нащупал трубку, прижал к уху.
— Сейчас буду, — проговорил он, тотчас поднимаясь с постели.
Жена, приоткрыв глаза, следила, как он быстро одевается.
— В командировку, Ваня?
— Нет, к себе.
— Почему эти штаны надел?
Если Кабанов уезжал на операцию, это называлось — в командировку. И одежда соответственно делилась на кабинетную и походную.
— Кабинетные штаны погладь, — сказал Кабанов. — Пузыри на коленках.
В кабинете подполковника ждал лейтенант Ракин. В шесть часов двадцать три минуты поступило сообщение от техника Усть-Усинского аэропорта Сметанина о двух неопознанных самолетах, снижавшихся над тайгой.
Подполковник долго изучал по карте район предполагаемой выброски диверсантов. Продиктовал Ракину короткую телеграмму для Москвы. Распорядился, кого из сотрудников вызвать. Позвонил первому секретарю Коми обкома ВКП(б) Тараненко. И вновь, поправляя съезжающие набок очки, уткнулся в карту.
Сейчас вместо линий, извилистых ниточек, штриховки и пятен он пытался представить себе настоящую парму, настоящие реки, весенний разлив, раскисшие грунтовые дороги, оттаявшие и еще мерзлые болота.
От того, насколько точной была эта карта, зависело главное. Подполковник Кабанов обязан был решить, какие силы бросить на ликвидацию десанта.
Он мог снять сейчас подразделения, охраняющие южную часть дороги, и с первым же составом отправить их на север. Он мог оголить и средний участок дороги, вплоть до Каджерома. Это была бы разумная концентрация сил.
Ведь там, на севере, наличными силами не справиться. Там просто дырка. Какой сумасшедший вообразил бы, что десант кинут туда, на задворки?
Кабанов мог отдать такое распоряжение, но он помнил январскую радиограмму, он ее вызубрил, затвердил, в ней было сказано: «возможна выброска десантов…» Не десанта, а десантов. Москвичи, отправлявшие радиограмму, не случайно употребили множественное число, они грамотные люди.
Оголять и середину, и южный участок дороги опасно.
Вернулся в кабинет лейтенант Ракин, держа раскрытый блокнот. Москва, получив сообщение, немедленно прислала новую радиограмму. Кабанов ее прочел, сказал:
— Передайте: настаиваю на втором варианте.
— Все?
— Все.
В Москве тревожатся. Но в радиограмме не сообщишь, что у Кабанова есть веские доводы. Вот эта реальная картина, что стоит перед глазами: разлившиеся реки, распутица, болотные топи. Подполковник Кабанов обдумывал все давно — не только во время вчерашней поездки за сморчками.
У Кабанова мало людей, очень мало. Но он надеется, что ему станут помогать не только местные жители, предупрежденные секретарем обкома Тараненко. Ему земля будет помогать. Вся эта северная, скупая на ласку, еще не очень обжитая земля, которую подполковник Кабанов, чекист с восемнадцатого года, узнал еще в молодости и полюбил навсегда.
Лейтенант Ракин опять возник в кабинете. Вырабатывает сдержанность. Впервые не просится на операцию.
— Больше из Москвы ничего?
— Нет, товарищ подполковник.
— Люди?
— Ждут, товарищ подполковник.
— Зовите. У вас есть походные штаны, лейтенант?
— Не понял?..
— Поясняю: старые штаны, которые не жалко рвать и пачкать. А то вы даже по грибы ездите в обмундировании первого срока.
Тут лейтенант наконец уразумел суть происходящего.
— И… я тоже?!
— Но только без глупостей, — сказал Кабанов. — Ты думаешь, что все это не похоже на фронт. А это очень похоже.
Ведь сколько уж обманывался Воронин, сколько раз убеждался в том, что враг опытен и хитер. И все-таки опростоволосился.
Не сообразил, какое оружие ему дали перед вылетом. Не смекнул, что автомат-то не выстрелит. Оторопело нажимал на спуск, а выстрела не было, и Ткачев повторил:
— Не получится, не старайся.
Воронин прыгнул к Ткачеву, тот сшиб его наземь, и тут все кончилось. Сознание померкло.
А очнулся Воронин от ледяной воды, будто ошпарившей его тело. Он лежал между моховыми кочками, по шею в торфяной жиже, и она плескалась в лицо. Пальба гремела рядом, гильзы шипели, падая в воду.
— Живой, Сашка?..
Ткачев лупил из автомата по ивняку, прозрачно зеленевшему на окраине болотца. И оттуда, из кустов, тоже били очередями, пенные полосы вскипали на ржавой воде.
— Отползай, Сашка, если живой! Я долго не продержусь!..
Вдалеке, в прогале деревьев, Воронин увидел пятнышко своего парашюта, зависшего на сосне, и очнулся окончательно, вспомнил, где он.
— Отползай!.. — крикнул Ткачев. — Скорей, ну?! Я прикрою!
Ткачев стрелял по десантникам. По своим подчиненным. Это был такой поворот событий, которого Воронин не ждал и не мог предвидеть. Все перепуталось. Но Ткачев стрелял по диверсантам, не давая им выйти из ивняка, и Воронин пополз между кочками, в которые с чмоканьем, со всхлипом ударяли пули; рядом были еще кусты, но в трясине, окруженные промоинами, и он устремился к этим кустам, потому что иного укрытия не видел. Он полз — или почти плыл — в пузыристой торфяной жиже, нащупывая подошвами ледяную корку; там, на глубине полуметра, она еще не растаяла, она еще прикрывала болотную прорву, не имевшую дна.
В детстве Воронин поражался тому, как лоси, громадные быки и коровы, перебираются через топи. Иногда они спокойно шли по грудь в воде, будто чуяли невидимую тропу; иногда на чистом, сухом беломошнике ложились на бок и ползли, отталкиваясь раздвоенными копытами. Отгорело немало весен, пока Воронин разгадал эту науку и сам наловчился видеть скрытое.
И теперь вот, полуоглушенный, минутами теряющий сознание, он все-таки двигался наверняка, он знал, где прячется мостик над бездонной прорвой.
Ткачев тоже успевал отползать и успевал отстреливаться — бес его знает, как у него ловкости хватало. Понятно, что он придерживался воронинской тропки, но ведь торфяная жижа смыкалась, не оставляя следа, и легко было оступиться, однако рыжий выгребал на твердое…
За кустами встретилась низинка, где почва совсем еще не протаяла, можно было двигаться перебежками. Ткачев нагнал Воронина.
— Они сумеют перебраться?..
— Н-не знаю… Если с палками — пройдут…
— Дело кислое. Нажмем, Саша. Обидно теперь Квазимоде попасться…
— Я не могу.
— Слушай, ты что за хиляк?! Башку я тебе не проламывал, чуть тронул — а ты в обмороке.
— Я не могу быстрей.
— Сашка, все спасенье в тебе! Выводи к людям. К телефону!.. Полцарства за телефон!
Автоматные очереди оборвались.
— Лезут купаться, дружочки наши… Бежим, бежим!
— Пока они лезут, можно половину здесь положить.. Патроны остались?
— Саша, — сказал Ткачев, — их надо живьем! Только живьем!
Воронин недоверчиво глянул:
— Дай автомат.
— Не дури! Ты свое отбабахал…
— Я не пойду, — сказал Воронин.
На грязном, с кофейными потеками лице Ткачева возникло подобие улыбки.
— На!.. — он протянул автомат. — Веди меня под конвоем. Нужен телефон, Саша…
— Но почему не…
— Потому, что земля имеет форму чемодана, — сказал Ткачев.
Наверно, Воронин не смог бы дойти до жилья. Падал через каждый десяток шагов и чувствовал, что уже не поднимется. Ткачев тащил его на плече, как мешок, ругался, упрашивал, проклинал.
Потом показалась за деревьями река, доволоклись к ней и увидели — лодка привязана под обрывом. И весла лежат в лодке.
— В какую нам сторону?..
Воронин показал рукой вверх по течению, тут же опять свалился на песок; открыл глаза — оказывается, сидит в лодке. Ткачев, хрипло дыша полуоткрытым ртом, наваливается на весла, и быстро проплывает мимо речной обрыв с поникшими вихрами черемушника…
Сельхоз «Кедровый ручей» был организован на месте небольшой, в несколько дворов, лесной деревеньки. Теперь это подсобное хозяйство снабжало продуктами железнодорожников на ближайших станциях и военизированную охрану.
Работы хватало круглый год. А людей было маловато. Собрали сюда всех, кого нашли окрест, — женщин и подростков, мобилизованных пожилого возраста, недавно строивших мост через Печору, и даже несколько бывших заключенных, отсидевших свой срок и теперь мучающихся оттого, что их не берут на фронт.
Руководил подсобным хозяйством бывший шахтный мастер-взрывник, инвалид второй группы Матвейчук. Он-то понимал, что в армию путь отрезан, зря себя не травил, однако тоже мучился — но по другой причине.
Не был Матвейчук специалистом по сельскому хозяйству. И не любил это занятие. Он добросовестно пытался вникать в земледельческую премудрость, но душа не лежала ко всем этим покосам и пашням, прополкам и удоям. Иногда Матвейчук совершенно терял терпение. Например, он приказывал сажать картошку, а ему отвечали, что сажать еще рано, земля холодна. Он шел на поле, щупал рукой в борозде, — земля была прохладной, но не холоднее, чем в погребе. И Матвейчук не мог уяснить, отчего проклятая картошка в погребах лежит безболезненно, а в прохладной земле сгниет. Могла бы дождаться тепла и в дальнейшем спокойно расти! Привыкший к точности в работе (взрывник рассчитывает миллиметры и секунды), Матвейчук терялся, крестьянское дело ему казалось каким-то древним шаманством. Но руководить хозяйством надо было, и Матвейчук, терзаясь и мучаясь, внедрялся в новую профессию, как в шахтный забой.
Его энтузиазм поддерживало лишь то обстоятельство, что районные уполномоченные, присылаемые на посевную и уборочную кампании, разбирались, в сельском хозяйстве еще меньше. Кто только не приезжал — заведующий районо и главврач больницы, судья и молоденькая комсомольская инструкторша… Все помогали Матвейчуку.
А нынче вот прибудет капитан из райвоенкомата, Лазарев. Подсказать насчет пахоты. Предчувствуя уйму осложнений, Матвейчук спозаранку ходил насупленный и готовил язвительные ответы капитану. Вы нам тягловой силой поможете, товарищ Лазарев? Кормов подбросите? Вот тогда и требуйте план. Вас удивляет, что лошади голодные? Да, коровы на травке пасутся, а лошади голодные. Это оттого, товарищ Лазарев, что данные животные по-разному устроены. Корова способна слизывать своим шершавым языком короткую травку, едва из земли проклюнувшуюся, а лошадь этого не умеет. Надо знать сельскохозяйственную науку, товарищ капитан! (Кое-каким опытом, добытым дорогою ценой, Матвейчук имел праве щегольнуть.)
Впрочем, готовя язвительные фразы, Матвейчук особенно не обольщался. С капитаном Лазаревым дискуссию не разведешь. Прошлой осенью Лазарев приезжал проводить подписку на заем, шел по деревне с брезентовой полевой сумкой, тяжко колотившей по бедру. Матвейчук весь день гадал: что в этой сумке? Оружие? Кипа бумаг и документов? А вечером, в избе, капитан Лазарев открыл сумку, в ней были картошка и хлеб. Со своим провиантом ездил Лазарев. Не хотел ни у кого одолжаться…
Сегодня Лазарев приехал на попутной подводе; все тот же брезентовый плащ топорщился на капитане и все та же брезентовая сумка хлопала по бедру. Матвейчук посмотрел на нее, и язвительные фразы выветрились у него из головы.
— Как с выполнением плана? — поздоровавшись, спросил капитан.
— Отстаем, — честно сказал Матвейчук. — Лошади вовсе уработались, отощали…
— Какие меры предпринимаете?
— Послал человека за сеном, товарищ капитан. Имеются у нас несколько стожков, да ведь половодье-то какое… Не пробраться было. А теперь надеюсь — проберемся, лучшего мужика послал, Бутикова…
— Бутикова? Того, что на фронт просится?
— Его самого. Я говорил вам, товарищ капитан, — надо вообще дело Бутикова пересмотреть… Ей-ей, обидно же! Ну, допустил глупость, подрался с землемером…
— В его деле это квалифицировано иначе, — сказал Лазарев.
— Да он — кто? Он крестьянин! Сознание у него еще с крестьянскими предрассудками! Ведь как вышло-то? Уточнялась земельная граница между колхозами, Бутикову насплетничали, что землемер подкуплен. Дескать, баранью тушу получил!
— Это зафиксировано?
— Нет, никакой взятки не было! Но Бутиков поверил, обозлился на этого землемера. Ну и… это самое… приложил разок.
— И милиционеру.
— Да, и милиционеру тоже. Но Бутиков же за справедливость драться полез! Нельзя это не учитывать! Если бы не крестьянское его сознание, не предрассудки…
— Вот что, — сказал Лазарев, — С Бутиковым разберемся чуть позднее. Когда он вернется. А пока, товарищ Матвейчук, займемся планом выполнения весенней посевной. Покажите-ка сводки…
Капитан Лазарев не стал сообщать Матвейчуку, что уже ходатайствовал об отправке на фронт Емельяна Васильевича Бутикова. Капитан давно ознакомился с необходимыми документами, собрал о Бутикове достоверные сведения. И пришел к выводу, что верить этому человеку можно.
Но капитан Лазарев опасался, что в данное время его ходатайство будет подвергнуто сомнению. Дело в том, что год назад капитан Лазарев подписал такое же ходатайство о другом человеке, некоем Рашковском, отбывавшем срок заключения. Очутившись на фронте, Рашковский перебежал к немцам. Дополнительное расследование показало, что Рашковский — рецидивист и на ограблении продуктового ларька попался нарочно, чтобы иметь «крышу» и замаскировать более тяжкое преступление — убийство.
Нынешней весной капитану Лазареву пришлось держать ответ — как случилось, что он не раскусил рецидивиста, потерял бдительность и подписал положительную характеристику предателю родины?
Вероятно, кое-кто на месте Лазарева теперь поостерегся бы подавать ходатайства. Отказать безопаснее, чем разрешить. Но капитан Лазарев, глубоко казня себя за промах с Рашковским, все-таки подписывал положительные характеристики, если имел к тому основания.
Капитан Лазарев перестал бы себя уважать, если бы испугался ответственности и тем самым повредил бы другим людям. Очень скверно, что Рашковский оказался предателем. Но не менее скверно, если тень от одного подлеца ляжет на других, уродуя им жизнь.
Ни о чем этом капитан Лазарев не сообщил Матвейчуку. Он уселся за дощатый стол, придвинул к себе сводки и принялся их изучать.
В это время на конторском крыльце послышалась какая-то возня, крики и топот; в комнату ввалилась куча народа, в основном женщины; от них отбивался какой-то рыжий парень в пятнистом комбинезоне, изгвазданный, страшный…
— Пустите!! Не могу ждать!..
Бешено сверкнув глазами, подскочил к столу, сзади на него навалились женщины, но рыжий успел понять, кто тут в кабинете главный.
— Товарищи, срочно нужен телефон! Немедленно!..
— А вы, собственно…
— Скорее телефон!!
— Вы кто такой?! — опомнившись от его натиска, рыкнул Лазарев.
— Немецкий десант! Высажен немецкий десант, я обязан сообщить!..
— Десант? — даже Матвейчук шагнул к рыжему.
— Да, да!! Сейчас, здесь, близко!.. — рыжий обернулся ко второму человеку, в таком же комбинезоне и столь же грязному: — Саша, как это место?.. Как называется?..
— Каменный ручей, — не очень внятно произнес второй.
Емельян Васильевич Бутиков работал всю ночь — от вечерней зари до утренней. Авральная была работа.
Приплыв на Каменный ручей, Бутиков увидел, что вся луговина залита поднявшейся водой. Нынче весна была дружная, враз согнало снега, и половодье натворило делов. С луговины один стожок сена унесло напрочь, а другой, последний, подмок и тоже собирался отчалить по волнам.
До самого утра Бутиков перетаскивал сено к опушке леса, на недосягаемое для воды место. Устал. Ноги застудил до ломоты. А пришедши часов в шесть к берегу, обнаружил, что его лодки нету.
Нет, не сама отвязалась — под обрывом натоптано, борозда глубокая в песке, будто лося убитого волокли.
То-то Бутикову чудились выстрелы ночью. Хлюпая по колено в воде, занятый работой, он не шибко прислушивался. Да и мысли далеко были. Раздумывал о том, позволят ли ему хоть нынешним летом попасть на фронт. Опять вспомнилась злосчастная драка с землемером, и опять казнил себя Бутиков, — надо же, сколько беды вышло из-за глупости, из-за горячности… Отягощенный привычными мыслями, Бутиков далеко был отсюда. Однако же странные хлопки, донесшиеся из глубины леса, отметил.
И теперь подумал, что в парме озорничали какие-то охотники, спекулянты мясом, что наживаются на людском несчастье. Надо же, еще и лодку своровали!
Не привезет сегодня Бутиков сена для отощавших лошадей. А посевная и так под угрозой… Вот невезенье.
Бутиков еще стоял на берегу, огорошенный донельзя и растерянный, когда слева, из-за черемушника, показались какие-то люди. Обряжены в лягушачьего цвета пятнистые комбинезоны, автоматы навскидку.
Бутиков не понял, кто это. Не видывал таких охотничков.
Трое отделились, пошли к Бутикову, по-прежнему выставляя перед собой автоматы.
— Ешь твой нос!.. — вдруг проговорил передний. — Бутиков? Ну, чудеса! Гора с горой не сходятся, а мы повстречались… Здорово, Бутиков, здорово! Не узнаешь?
— Рашковский? — неуверенно спросил Бутиков.
— Он самый! — Рашковский обернулся к двоим, стоявшим настороженно: — Ничего, это свой кореш… Вместе срок тянули! И вот опять судьба свела!
— Да как же ты… — недоуменно проговорил Бутиков. — Ты же… на фронт?!
— А я на фронте! — весело подмигнул Рашковский. — Ты прости-прощай, невеста, ты прощай, родная мать, скоро буду я в окопе из винтовки воевать!.. Как живется-то, Бутиков? Давно на воле?
От кустов, от черемушника, подходили остальные. Еще человек семь.
— Это вы ночью стреляли? — спросил Бутиков. Спросил для того только, чтоб справиться с отчаянной кутерьмой в мозгах.
— Слышно было?
— На всю округу…
— Это мы салют давали. А как же ты здесь очутился, Бутиков, в такой чащобе?
— На лодке приплыл. В сельхозе я тут работаю… За сеном вот, понимаешь…
— А лодка где?
— Увели… Угнал кто-то.
Рашковский глядел испытующе, покачивая в руках автомат.
— А не сам отдал?
— Да я и не видел никого…
— Ой, Бутиков, лучше — правду, как на исповеди!
— Чего мне врать-то? Вот следы только и заметил…
— Лопух ты, Бутиков. Разгильдяй. Казенное имущество не сберег. Сколько километров до вашего сельхоза?
— Да кто ж их мерил? На лодке — полтора часа.
— Пойдем-ка тогда пешочком, Бутиков, — сказал Рашковский. — Мы тебе компанию составим, чтоб ты не скучал.
— В сельхоз?
— И в сельхоз, и дальше потопаем. Я тебе по дороге расскажу, что на свете творится…
— Дак не проберемся мы, — помолчав, сказал Бутиков. — Половодье-то какое… Потопнем к едрене-фене.
Рашковский снова подбросил автомат:
— А что же делать? Может, ты до лета здесь загорать собираешься? Двигай, двигай… Мы торопимся.
— Что за спешка-то?
— Эх, Бутиков, копаешься ты в навозе, ничего не знаешь… Власть меняется!
— Это как же?..
— Сам увидишь! Вот придем в твой сельхоз — устроим полную ликвидацию! И никто тебя, Бутиков, на работу не погонит…
— Дела-а… Вы что же — от немцев посланные?
— Мы, брат, от свободной России посланные!
— Дела-а…
— Идем-ка. Спешить надо.
— Дак говорю — не пробраться… — вздохнул Бутиков, косясь на автомат.
— Не хочешь, значит?
— Да кабы можно было… А то ведь завязнем к едрене-фене…
— Ладно, Бутиков. Пойдем без тебя.
— Ну, коли не боитеся…
— Мы ничего не боимся, — сказал Рашковский и забросил автомат за плечо. — Мы ребята-ежики… Только и тебя здесь не оставим. Вдруг ты нас обгонишь? Небось дорогу-то знаешь?
— Не знаю, откуда мне знать…
— Знаешь, — сказал Рашковский. — Перевоспитался ты, вполне стал сознательный… Ну, прощай, ударник колхозных полей!
В кулаке Рашковского Бутиков увидел нож. Длинный, с желобком и толстою спинкой, как у рыбы.
Страшно было так помирать. На фронте — другое дело, а вот здесь, от ножа, страшно.
— Ну, что ж теперь… — проговорил Бутиков. — Я б тебя тоже, сволочугу бандитскую… Если б мог…
Он не договорил. Рашковский качнулся вперед, мягко ударил ножом и поддернул его кверху.
Бутиков услышал хруст, ощутил странно-холодную боль, словно ледяная игла прошила ему живот. Он схватился руками за ужаленное место, скрутил пальцами рубаху и стал придавливать ее к ребрам. Потом желтый затопленный берег, и кусты черемушника, и фигуры в пятнистых комбинезонах — все стало переворачиваться вверх тормашками, гаснуть и навсегда исчезло, прежде чем Бутиков стукнулся головой о мокрую гальку, о пестренькие камушки.
Ермолаев предчувствовал обреченность десанта, и это предчувствие, вероятно, ускоряло развязку.
Он исполнял все, что ему полагалось исполнять; он был собран, энергичен, активен. Но в душе накапливалось и накапливалось полнейшее безразличие к происходящему.
Он знал, что живьем не сдастся, — в самый последний-то миг не струсит, — остальное его не волновало.
Пашковский до кровавых соплей избил десантника, упустившего зырянина. Ермолаев остался невозмутим. Пашковский остервенело преследовал радиста Ткачева, бежавшего вместе с зырянином. Ермолаев лишних усилий не затрачивал. И не особенно удивился ткачевскому пируэту, — ну, если бы не рыжий переметнулся к большевикам, то кто-нибудь другой.
Приближается агония.
«Что вы делаете? — вскрикнула вчера Наташенька. — Что вы делаете?!» А он — подушку ей на морду. На юное, прелестное личико.
Наверно, предостаточно подлостей совершали предки дворянина. Ермолаева — генерал-адъютанты свиты его величества, первые чины двора, статс-дамы и камер-фрейлины. Отчего же не совершить и ему свою последнюю подлость?
Агония.
Собиралась Наташенька в Россию. Пойду, дескать, через леса и горы, босая и нищая, ведомая тоскою по родине… Поздно засобиралась. Увязла в грязи, как увяз дворянин Ермолаев.
Не эта дорожка ведет на родину. Есть другие пути, почище, но мы почему-то не ступили на них.
Ермолаев самому себе не признавался, что любит Наташу. Любит поздней, горчайшей любовью…
А может быть, она найдет свою дорогу? Вчера он скрутил, растоптал ее. Руки скрутил ей, силою сломил ее силу. Но, уходя, набросив небрежно пиджак на плечо, почувствовал, что растоптан сам, — столько ненависти, презрения было в ее глазах.
И он не желал вспоминать о Наташе, пока летел в «Кондоре», — а пришлось лететь очень долго, времени было вдоволь, и всяческие воспоминания лезли в голову. Но Ермолаев плевал теперь на Наташеньку, как и на все остальное.
Ибо — агония.
Пашковский, заставляя подчиняться приунывших десантников, гоняясь за сбежавшими радистом и проводником, пробираясь наугад по тайге и болотам, пытался сохранить шкуру. Ермолаеву этого не надо.
Рыжий Ткачев, отстреливаясь, не убил никого из группы. Имел возможность чуть ли не всех укокошить, а стрелял мимо. Ларчик открывается просто: среди десятка диверсантов находится «фукс», его надо взять живым.
Еще вначале Ермолаев заподозрил, что Клюге лжет. Операция запланирована иначе, она более обширна и включает в себя не один маленький десант.
Ермолаев обманут. Не он здесь командует. В составе группы есть человек, знающий гораздо больше. Им может оказаться любой из десяти — и вот этот дегенерат, и этот старый хрыч. Пока он ничем не выделяется, а настанет минута — и «фукс» начнет распоряжаться. Ермолаева побоку, Пашковского побоку, развертывается следующая фаза игры.
Но, обманув Ермолаева, полковник Клюге ничего не изменит в закономерном течении событий… Вот в чем суть.
Ткачев, пройдоха, потому и стрелял мимо, что берег «фукса». Если Ткачев не простой перебежчик, надеющийся заслужить у своих прощенье, а заброшен советской разведкой, то — хвала большевикам. Научились высокому профессионализму.
Что ж, пусть берут «фукса», пусть натянут нос полковнику Клюге. А Ермолаев выходит из игры.
…Продирались сквозь дебри, вязли в ручьях и болотах. Поминутно оглядывались, приседая от животного, необоримого страха. А меж тем разгорался день, синело небо. Кукушка считала года.
«Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?» Звенит над лесом вещий голос, не останавливается, не скупится. Отсчитывает десятки лет.
Ермолаев пустил себе пулю в лоб через несколько часов. Когда диверсантов брали на самом топком, самом непролазном болоте…
Подполковник Кабанов пришел в аппаратную и спросил:
— Молчат?
Ракин кивнул, не снимая наушников, продолжая правой рукой поворачивать ребристую катушку настройки.
— Может, зря дожидаемся? — сказал Кабанов. — Затухание есть?
— Небольшое.
— Почему же молчат? Как считаешь — мы ничего не упустили? Может, у их главаря, у застрелившегося-то, был добавочный секретик?
— Нет, товарищ подполковник. Коды построены по одной схеме. Да и потом, не будут немцы ставить всю операцию в зависимость от единственного человека. «Секретик» знали бы Рашковский, Ткачев… Меня другое беспокоит. Помните — зимой «пищали» с поезда?
— Ну?
— Взяли того, кто «пищал»?
Кабанов подумал, что лейтенант Ракин еще долгое время будет задавать вопросы, которые у них на службе задавать не положено. И лейтенанту Ракину предстоит длительная борьба со своим собственным характером.
…Рыжий Ткачев был так же молод и, наверное, тоже был лейтенантом госбезопасности. Или старшим лейтенантом. Но какую же нечеловеческую выдержку он имел!
Умирая, Ткачев торопился сообщить подробности о диверсионной школе в Вана-Нурси, о хитростях Клюге, о «фуксе» и засекреченном коде для радиосвязи. Ткачев страдал не столько от страшных ножевых ран, полученных в бою с диверсантами, и не от сознания, что вскоре умрет, — он страдал оттого, что не до конца выполнил задание, слишком мало узнал о втором и третьем десантах и теперь не поможет в их ликвидации. Он считал, что по его вине диверсионную группу пришлось брать живьем и, значит, по его вине погибли капитан Лазарев, бывший шахтер Матвейчук и еще четырнадцать бойцов, принявших смерть в том проклятом болоте возле Каменного ручья…
И как было объяснить Ткачеву, что он сделал все возможное и еще сверх этого возможного? Ткачев страдал, хоть в отличие от лейтенанта Ракина и понимал, что здесь тоже проходит линия фронта и тоже гибнут солдаты.
Ткачев так и умер, мучаясь от своей вины. Его тело увезли — может, в Москву, может, еще куда-то, — и подполковник Кабанов никогда не узнает настоящего имени этого парня. Останутся в памяти лишь его лицо и страдающие, виноватые глаза…
— Не взяли того, кто «пищал»? — переспросил Ракин, нечаянно задел об угол стола забинтованной рукой и скривился от боли.
— Выбрось его из головы.
— Резидент может контролировать со стороны!
— Это учтено, — сказал Кабанов. — Забудь про него. Занимайся своей музыкой.
О возможном присутствии резидента, сидящего где-нибудь поблизости, подполковник Кабанов не переставал думать. Тотчас, как была взята диверсионная группа, по всем необходимым каналам пошла дезинформация. Клюге сообщили, что первый населенный пункт разгромлен, что диверсанты, вместе с примкнувшими добровольцами, пробиваются к Печорской дороге. Сельхоз «Кедровый ручей» действительно полыхал огнем — Кабанов там организовал недурной «пожар». Москва посодействовала в «переброске» на север подкрепления. Прогремел «неудавшийся» взрыв моста на речке Большая Сыня, залихорадило всю железнодорожную магистраль, поломалось на ней расписание, изменились графики поездов. И немецкий резидент, если он околачивался где-то по соседству, не мог всего этого не заметить.
Но, дважды выйдя на связь, Клюге отчего-то умолк. То ли выжидал еще большего размаха событий, то ли почувствовал подвох и теперь перекраивал свои планы.
Правда, фашистское радио с удовольствием сообщило о восстании в советском тылу, и эсэсовская газетенка «Дас шварце корпс» поддакнула, проявив большую осведомленность. Эта газетенка порою выбалтывала то, о чем даже Геббельс громко не лаял. Именно в «Дас шварце корпс» однажды напечатали, что судьба малых народностей подобна судьбе водяной капли, упавшей на раскаленный камень. И не останется, дескать, после войны разных там инородцев унд иноверцев. Испарятся… Сейчас газетенка вопила, что большевистский тыл охвачен пожаром восстаний и вот-вот за спиной Сталина откроется «второй фронт».
Ни подполковник Кабанов, ни лейтенант Ракин не высказывали друг другу самых главных опасений. Могло оказаться, что Ткачев не успел сообщить какую-то подробность, какую-то детальку, без которой секретный код превращался в сигнал тревоги.
Таких деталек немало. Передаешь закодированный текст, длинный ряд цифр, и было условлено, что некую цифру ты нарочно повторишь. Или у тебя спросят, сколько сейчас времени, и ты обязан назвать любой час, кроме истинного. Подобных уловок множество. Они запрятаны и в тех двух кодах, что знал Ткачев, и в третьем коде, известном лишь «фуксу».
Ткачев мог упустить что-то. Ведь изранен был, умирал.
Проверить надежность его информации невозможно. Код был только у Ткачева и у командира диверсионной группы. Командир застрелился, не удалось его взять живым.
И теперь исход борьбы с врагом зависит от того, насколько мужествен, насколько самоотвержен был перед смертью Ткачев. «Вот так иногда случается на фронте, — думал Кабанов, вспоминая ткачевское лицо и страдающие глаза. — Вот так бывает. Пойми это хорошенько, лейтенант Ракин».
А лейтенант Ракин наконец-то участвовал в боевых действиях. Совершил подвиг. Рука на перевязи.
Как лев, бросился лейтенант Ракин на диверсанта Пашковского, который попытался удрать.
— Рука беспокоит?
— Ничего, — сдержанно ответил лейтенант. — Терпимо.
Поднявшись к себе в кабинет, подполковник вызвал Воронина. К нему оставались последние вопросы, в общем-то не входившие в компетенцию подполковника. Но Кабанов все-таки хотел разобраться до конца.
— Садитесь, Воронин. Еще раз сообщите обстоятельства, при которых вы очутились в плену.
— Я ведь рассказывал…
— Из очевидцев больше никого не вспомнили?
— Нет. Около меня находился только Шумков, Если он жив, он мои слова подтвердит.
— Он жив, — сказал Кабанов.
Воронин обрадовался:
— Уцелел?! Ну, он расскажет больше, чем я…
— Вы были друзьями?
— Да, еще с института! И работали вместе, и на фронте вместе! Это замечательно, что Николай жив, вы спросите его!..
— Вы с ним не ссорились?
— Когда?
— Ну, вообще.
— Бывало, что ссорились. Не без этого. Но Шумков — хороший человек, он неправды не скажет.
— Шумков заявил, что не присутствовал в момент вашего ранения. Он ничего не видел.
— Нет, — сказал Воронин. — Не может быть. Нет!
— Шумков заявляет именно так.
— Шумков не будет говорить неправду. Если он жив, он видел, как меня ранило. Он был вот так вот, рядом совсем… Я боялся, что его убили, но если он жив…
— Он подтверждает почти все ваши показания. Обрисовка и ход боя, минометный огонь, позиции противника — все совпадает. Кроме одного: Шумков не видел, когда вы были ранены. Он утверждает, что потерял вас из виду еще до обстрела.
— Мы были рядом, — сказал Воронин. — Огонь уже начался, но мы были рядом.
— Подумайте. Вспомните.
— Мы были рядом. Может, Николая ранило первого? Да нет же…
— Да, его ранило. Вероятно, после вас.
— Он сам выбрался?
— Звал на помощь, его подобрали.
— Непонятно…
— Вот и я не могу понять. Шумков, если звал на помощь, сознания не потерял. Он должен был вас увидеть. И потом — друзей не бросают на поле боя.
— Не знаю, как это вышло.
— Вот я и прошу вас — подумайте. Жаль, если вы будете путано отвечать на вопросы.
— Но я на самом деле не знаю, как это вышло! — сказал Воронин.
— Вы не оспариваете показаний Шумкова?
Воронин ответил без промедления:
— Нет. Он же мой друг.
— Что же получается?
— Значит, он не видел, — сказал Воронин. — Никто не видел. И подтвердить мои слова некому.
— Шумкова можно вызвать на очную ставку.
— С фронта? Или он в госпитале?
— Он уже дома. В родном вашем поселке…
Теперь Воронин задумался. Чуть покачивался взад-вперед, неловко сидя на краешке стула.
— Не надо, — наконец сказал он. — Будет трибунал, я отвечу, как смогу. А то получится, что мы Шумкова подозреваем.
Подполковник Кабанов с интересом смотрел на Воронина и думал, что этот человек нравится ему все больше и больше. Наверняка он говорит правду. Теперь надо ее доказать. Пусть это не входит в компетенцию Кабанова, но подполковник все-таки доберется до неопровержимых свидетельств. Ведь существует где-то боец, который вытащил Шумкова из боя. Шумков говорит, что бойца тоже отправили в госпиталь. Значит, надо отыскать и госпиталь, и бойца, и размотать всю ниточку… Он сделает это.
Забренчал телефон. Из аппаратной сообщали, что абвер снова вышел на связь. И, судя по всему, надо немедленно тащить к передатчику «фукса» — наступает его время. Время следующего этапа операции.
— Вы нам очень помогли, Воронин… — сказал Кабанов. — Спасибо.
Они пожали друг другу руки. Торопливо шагая к аппаратной, Кабанов подумал, что вот и этому молодому лейтенанту, Александру Гаевичу Воронину, тоже довелось узнать, почем фунт лиха. И Воронин тоже выстоял. Пожалуй, ему было не легче, чем Ткачеву. У того все-таки были подготовка, профессиональный опыт. А у Воронина ничего этого не было. Простодушный, честный, порядочный человек. Слишком доверчивый даже. И вот — выдержал схватку с фашистским абвером. Здесь же, в кабинете Кабанова, сидел смущенно, виновато, будто укорял себя в чем-то, будто сделал меньше того, что ему полагалось.
Отличные люди у нас.
В аппаратной лейтенант Ракин строчил карандашом, выводил в блокноте колонки цифр: Клюге разговорился вовсю…
Ткачев не подвел и в последнюю свою, смертную минуту. Ничего не забыл.
В середине июня месяца оберст Клюге вновь слушал пение мальчиков из «Томанерхора».
Вернувшись домой в свою холостяцкую берлинскую квартиру, Клюге устроил себе маленький праздник. Настоящий ужин, настоящий кофе, настоящий ликер. И музыка.
Клюге включил первоклассную радиолу «Блаупункт», вынул из бумажного конверта тяжелую, из стопроцентного шеллака, дорогую и редкую пластинку, бережно опустил ее на вращающийся бархатный диск. Зашелестела игла, — едва уловимо, как медленный вздох, — вступили голоса, зазвенели стеклянно, раздвигая стены комнаты.
«…На крыльях веры моей поднимаюсь в горние выси…» Слушая это пение, можно поверить в бессмертие.
Во времена кантора Иоганна Себастьяна Баха людей сжигали на кострах инквизиции. А мальчики пели. Теперь людей сжигают в специальных печах, душат в газовых камерах — сотнями тысяч, миллионами. А мальчики поют.
Самих мальчиков теперь превращают в «блютконсервы», выкачивая из них кровь. Оберст Клюге это видел. И он сам обрекал их на смерть, если требовали интересы рейха, — тысячи мальчиков, если вдуматься, умерщвлены его руками. А мальчики все поют о бессмертии и будут петь.
Не надо об этом размышлять, сказал себе Клюге. Не надо. Особенно в праздник. Повторим изречение мудрых: делай, что должно, и пусть будет, что будет…
Клюге всегда делал, что должно. И теперь сделал. Вчера отправлен третий, последний десант, многомесячная работа завершена. Отто Клюге вложил в нее все знания, весь ум, все вдохновение. Большего сделать нельзя. И пусть теперь будет, что будет.
Пели мальчики.
Клюге не знал, что сегодня на рассвете самолеты, посланные к Архангельской дороге, к местечку Няндома, уже не вернутся, потому что советские истребители заставили их совершить вынужденную посадку. Десант ликвидирован.
Клюге не знал, что уничтожен и второй десант, отправленный позавчера на Ухту.
Клюге не знал, что в первом десанте, наиболее отобранном и проверенном, был советский разведчик Ткачев.
Клюге не знал, что на речном берегу диверсантов встретит бывший заключенный Бутиков и умрет, но не станет предателем.
Клюге не знал о существовании Матвейчука, Лазарева и всех тех, что полегли у Каменного ручья, но победили.
Клюге не знал, что вскоре адмирал Канарис, узнав о провале операции, разжалует его и подпишет приказ о расстреле.
И Клюге не знал еще, что в недалеком будущем — меньше чем через два месяца — над Москвой вспыхнут соцветия первого победного салюта.
Он слушал музыку. Мальчики, которых, может быть, уже не существовало на свете, пели о бессмертии.
Умер Коно Семо. Собрался, говорят, топор поточить бруском, присел на лавку и умер.
А я совсем недавно видел его, когда приезжал в деревню. Думал, что он еще долго проживет. Да вот ошибся — о чужом здоровье трудно судить.
Рассказывают, что всем селом провожали его в последний путь. Люди от мала до велика шли за гробом — по деревне, по дороге к Травяному ручью. Там, в сосновом бору, наше кладбище.
Коно Семо — или по-русски Семен Кононович — не был мне родственником, не был крестным отцом. Но услышал я про его смерть, и будто ударили меня. До сих пор, как вспомню, что нет больше дяди Семена, будто в дремучем лесу один остаюсь — до того мне тоскливо и жутко.
Спасаюсь от горя тем, что вспоминаю Коно Семо живым. Это не трудно. Я ведь хорошо знал его. Вот он — глядит на меня светлыми, цвета дресвы глазами, глядит все внимательней и теплей, и я замечаю, как появляется на его лице улыбка, как растягивается в стороны широкий нос, как подымается его грудь, похожая на выпуклый берестяной лоток. Коно Семо что-то собирается вымолвить, но прежде поправляет на голове самодельную шапку-ушанку с козырьком, которую носит зимою и летом, поправляет свой топор, подвешенный к поясу на железной скобочке и поблескивающий чистым, аккуратно заточенным лезвием…
Коно Семо был для меня тем человеком, который делал затески на моей жизненной тропе, чтоб я не заблудился. Впрочем, двумя словами про это не расскажешь.
У шестилетнего мальчишки ум похож на сеть с крупными ячейками: не все застревает, что хочешь поймать. Но кое-что все-таки ловится и остается тогда на всю жизнь.
Мне, наверное, лет шесть и было. Отправились мы с ребятами в лес, он близко у нас, прямо за околицей. Затеяли игру — шишками кидаться. Хоть сосновая шишка и легонькая, но все же больно, если в тебя угодят. Я знаю, что попадет мне обязательно, но ввязываюсь в игру. Ведь не откажешься, мальчишки засмеют.
Долго кидались, а потом — бац! — щелкнула меня шишка по затылку. Оказывается, Максё Толя обошел сзади, прячась за деревьями, да и кинул исподтишка. Я схватил полную горсть шишек, запустил в ответ, даже не прицеливаясь. Еще нагнулся за шишками, а Максё Толя, слышу, застонал — в ухо ему попало. Стоит, морщится, потирает ухо.
— Чур, не нарочно! — сказал я.
— Да, не нарочно!.. — закричал он.
— Я по-честному кидал! А ты исподтишка, да еще ноешь!
Максё Толя утер глаза рукавом, не знает, что ответить. А мальчишки уже собрались вокруг и ждут: подеремся мы с Толей или помиримся?
И тут над нашими головами раздался пронзительный писк. Мы задрали головы, озираемся. Видим — неподалеку дупло в сосновом стволе.
— Это гнездо!.. Чье-то гнездо!
— И с птенцами!
Игру в шишки тотчас забыли. У всех глаза горят: надо обшарить дупло! А из него как раз птица показалась, черный дятел в малиновой шапке. Прыгает по стволу, отчаянно вскрикивает: «Ки-и-и!.. Ки-и-и-к!..»
Сейчас мне трудно представить, как может нормальный человек разорить птичье гнездо. А тогда, шестилетние, мы не умели жалеть. Отчаянный крик птицы нас только подзадоривал.
— Кто полезет? — спросил Максё Толя.
— Я!
Стал взбираться на дерево; трухлявые нижние сучья обламываются, схватиться не за что. Рубаху изорвал, а влезть не могу. Бросить бы мне эту затею, остальных мальчишек отговорить, так нет — обозлился. Сейчас, думаю, топор притащу и повалю дерево. Все равно доберусь до гнезда!
Отцовского наточенного топора не нашел дома, второпях схватил старый, которым дрова кололи. Вернулся к сосне и первым начал рубить. Руки не слушаются, сколько раз замахнусь, столько раз в новое место попадаю. Кора на сосне — лохмотьями.
Пока я долбил своим тупым топором, тихо подошел к нам Коно Семо. Его никто и не заметил. Обернулись мы только на его кашель. Смотрит Коно Семо, не похоже, что сердится, но левой рукой нервно и быстро топорище поглаживает.
Раньше, бывало, увидим, что идет он с работы, сразу к нему бросаемся: «Дядь Семо, где был? Что делал?» Слушать его мы любили, он интересно обо всем рассказывал. А сейчас притихли, молчим. Даже не поздоровались.
— Ну-у? — каким-то непривычным, сухим голосом протянул Коно Семо. — В деревне больше не хотите жить? В другие края собрались?
— Никуда не собрались! — осмелев, сказал я. Топор за спиной прячу.
— А зачем дерево губите?
— Гнездо там! Дятлово гнездо! — не подумавши, ляпнул Максё Толя. А может, он это нарочно сказал. Чтоб посчитаться со мной за ушибленное ухо.
— Не смейте гнездо трогать! — гневно приказал Коно Семо. — Эта птица наши леса охраняет! Если хотите жить здесь — не губите без нужды ни зверя, ни птицу, ни дерево… Поняли? А теперь — шыть со своим топором из лесу!
Спотыкаясь, побежали мы домой; впервые мы увидели Коно Семо таким разгневанным, впервые услышали от него такие слова. Запомнились мне они.
Теперь, когда половина жизни позади, не могу я представить себя без родины. Хоть ненадолго, а должен приехать в родные места, увидеть реку со светлыми перекатами, услышать, как гудят под ветром наши сосны. И если все это сохранилось и не оскудело еще, так только потому, что жили на моей земле люди, похожие на Коно Семо.
За год до войны с фашистами я поступил в школу. Осенью возвращаюсь с уроков и вижу, что Коно Семо спускается возле нашего огорода к реке. Несет на плече вершу из ивовых прутьев.
Заметь я его издали — непременно бы спрятался. Была у меня причина… Но я загляделся на пестреньких свиристелей, ощипывавших рябиновый куст, и прозевал приближение Коно Семо. Стою на тропинке, скашиваю глаза, как стреноженный конь. Если попробует Коно Семо поймать меня — сигану через изгородь…
Позавчера мы, мальчишки, без спросу взяли лодку у Коно Семо. Хотели на нашей покататься, да мой отец куда-то ее угнал. Вот и забрались в лодку Коно Семо. Покатались, а на берег ее не вытащили, бросили в воде. Просто заигрались, забыли.
К ночи зашумел проливень; словно крупным горохом кидали в окна. И утром еще дождило, когда я проснулся.
— Коно Семо чуть без лодки не остался! — говорил за столом отец. — Кто-то взял и в воде оставил. Узнать бы, что за человек, да руки поотрывать!
— Ребятишки, кто ж еще! — отозвалась мать. — Бабы вчера за брусникой собрались, но ведь бабы такого не сделают.
— Хорошо, я увидел да вытащил.
— Не спортилась лодка?
— Могла. Осина-то разбухает быстро, налилась бы водой и лопнула.
Я лежал на полатях и ждал, когда разговор перейдет на другое. Отец по моему лицу сразу бы догадался, кто затопил лодку. Но с отцом обошлось, он ничего не заподозрил. Я надеялся, что через день-другой и Коно Семо забудет о происшедшем.
И вот — встретились.
— Генагей!
— Что, дядь Семо?
— Брали мою лодку?
— Когда? — спросил я безразлично, словно ни о чем не ведая.
— Позавчера. В воде бросили, а твой отец вытащил.
— Мы? Нет, дядь Семо, не брали.
— Старухи полоскали белье, всех вас видели.
Верно, я припомнил: на речном берегу женщины колотили белье. Отпираться теперь глупо. Но я выпалил снова:
— Мы не брали!
— Мне ведь не жалко, — сказал Коно Семо. — Только в воде не оставляйте. К тому говорю, чтоб наперед знали.
— Да не брали мы, дядя Семо! — Я даже сделал вид, что обиделся.
— Ну, ладно, — Коно Семо кивнул. — Пускай так… А в школе-то хорошо учишься?
— Ага! Сегодня «отлично» поставили по арифметике.
Он прищурился, подмигнул:
— Сложить одну шаньгу и одну ковригу хлеба — сколько будет?
Я растерялся. Как можно складывать маленькую шаньгу и большую ковригу?! А Коно Семо усмехается, ждет ответа.
— Два будет! — говорю.
— Чего — «два»? Ковриг или шанег?
— Два хлеба, вот чего!
— Хитер! — качнув головой, сказал он одобрительно. — Валяй учись. За меня учись, за отца… Только врать не привыкай!
Оказывается, он не поверил мне. Видимо, ждал, что я все-таки признаюсь, скажу ему правду. Конечно, он ничего бы мне не сделал, разве что пристыдил бы… Но мальчишеская глупость словно подталкивала меня:
— Сказано: не брали мы, дядя Семо, твою лодку! Была нужда! Захочу, так на своей покатаюсь, мне отец позволяет!
Вот как наврал. В глаза наврал и не смутился.
Коно Семо вздохнул, поправил на плече скрипучую вершу и пошел мимо меня к реке.
И все же я попался. Нет, не к нему в руки — он тяжелую свою руку никогда на детей не поднимал. Я иначе попался.
В начале зимы по первому снегу мы катались на санках с Церковной горки. Максё Толя хотел сесть сзади меня, уцепился за мою спину, а санки выскользнули и понеслись, пустые, к дороге. А там проезжали возы с сеном. На переднем возу — Коно Семо, его издалека узнаешь по шапке-ушанке с козырьком.
Пока мы с Максё Толей в снегу барахтались, Коно Семо подхватил мои санки на воз, а потом, за поворотом, незаметно кинул в овражек.
Вечером встретил я Коно Семо, спрашиваю:
— Дядь Семо, зачем вы мои санки спрятали?
— Я? Твои санки?!
— Будто не видел!
— А когда?
— Днем, когда сено везли.
— Что ты, Генагей! Стану я, взрослый мужик, санки прятать.
— А я видел, видел! Своими глазами!
— Ошибся небось… Неужто я стал бы отпираться? Сроду не утаивал ничего. Меня ведь за человека тогда никто не посчитает. Если я, Генагей, провинюсь, так сразу признаюсь.
Коно Семо говорил искренне, и я уж начал сомневаться — его ли видел на дороге? Вдруг ехал другой человек в похожей шапке?
— Поверил теперь?
— Ага…
— Видишь, — с улыбкой проговорил Коно Семо, — как просто обманывать? Легко и просто.
— Значит, обманули?!
— Ты меня осенью тоже обманул. Когда отпирался, что лодку не брал. Обмануть-то легко… Но потом стыдно бывает, Генагей. Разве тебе не стыдно?
— Стыдно, — вымолвил я чуть слышно.
— Вот видишь.
— Я не буду больше, дядь Семо.
— Ну, и я не буду, — сказал Коно Семо. — Пусть никто не посмеет сказать, что мы нечестные люди. Правильно?
— Ага!
Радостно мне сделалось, а отчего — сам не пойму. Ведь уличил меня Коно Семо. Ловушку расставил и поймал. А мне радостно, будто я из болота выбрался на сухую тропу.
Мой отец и Коно Семо отправились на войну в один день. Даже в одной телеге ехали до пристани. Я, конечно, их провожал. Мать сначала не пускала меня — незачем, мол, слушать причитанья да плачи. Но я заупрямился, и отец замолвил слово: дескать, Генагей — мужчина, от плача не раскиснет.
Отец бодрым был в тот день, уверенным.
— У нас этот Гитлер недолго попрыгает! — говорил отец, усаживаясь в телегу. — Найдем для бешеной собаки дрын! Ты, мать, не горюй, к среднему спасу домой воротимся…
— Кто знает, — откликнулся негромко Коно Семо.
— Ты что? — удивился отец. — Не веришь, что победим?
Коно Семо усмехнулся.
— А зачем тогда иду воевать? Не верил бы, так не пошел бы.
Мне обидно стало за Коно Семо. Ведь охотник, на медведя ходил в одиночку, а собрался на войну, и вся лихость пропала. Задумчивый сидит.
Отцу, видимо, это тоже не понравилось, он опять повернулся к Коно Семо, хотел еще поспорить. Но вмешалась мама:
— Бросьте вы!.. Сказали бы лучше, как нам в деревне теперь жить… Одни бабы остаются. Меня вон бригадиром грозятся поставить, а какой из меня бригадир… Что без вас делать?!
— Работать! — ответил отец уверенно. — Что еще посоветуешь? Хозяйство пропасть не должно. Воротимся, снимем груз с ваших спин… А пока поднатужьтесь. Эх, не успел я дрова привезти. Найдешь, мать? Они за старой часовней, на вырубке.
— Найду, — всхлипнула мать. — Об доме не беспокойся, управлюсь. Только вот бригадирить мне несвычно…
— Кому-то надо и бригадирить, — сказал Коно Семо. — Ничего, привыкнешь. Тот ячмень, что возле конюшен, на семена оставьте. Больно хорош. И клевер, который на Игином подсеке, погодите трогать, его год назад сеяли… А впредь клевер сейте в тех местах, куда навоз не вывезешь. Клевер земле силу дает. После него и рожь, и ячмень богато уродятся… Скоро сенокос, стожки ставьте маленькие, вдвое меньше прежних. Вас теперь мало остается, так рассчитывайте силы. Заранее к непогоде готовьтесь, почините стожары, чтоб траву сушить… Ну, а остальное… чего вспомню, в письмах отпишу.
— Спасибо, Семен, — сказала мать.
На пристани визжала гармоника, кто-то горланил песню, но многие плакали. Плач усилился, когда подвалил к пристани пароход. У меня тоже слезы выступили; сдерживаюсь, а они сами собой текут.
— Генагей, — укоризненно проговорил Коно Семо. — Давно штаны без лямок носишь, теперь за хозяина в доме остаешься… Ну-ка, перестань.
— Какой из него хозяин… — плача, сбивчиво заговорила мать. — Лошадь запрячь не умеет…
— Э, мы тоже когда-то не умели.
— Ты, Семен, при живом отце рос… А мальчишка… может, и не увидит больше отца-то… Господи!..
— Ну, не оплакивай раньше смерти! — оборвал ее отец. Но мама зарыдала еще сильней, и нельзя было ее успокоить, она словно предчувствовала наше горе.
Я, конечно, знал, что на войне люди погибают. Видел это в кино. Только моего-то отца я не представлял убитым — разве можно вообразить такое? Нет, нет, отец съездит на войну и вернется с орденом на груди! Напрасно плачет мама. Я взял и отвернулся от нее, точно так же, как мой отец.
Жена Коно Семо успела наплакаться еще до того, как сели в телегу. Теперь слез у нее не хватало; она лишь сдавленно вскрикивала и стонала, не отпуская от себя мужа.
— Генагей! — вдруг позвал меня Коно Семо. — Из чего топорища делают?
— Из березы.
— А дуги?
— Из черемухи, — не задумываясь, ответил я. Мне это было известно; я же видел, как работал Коно Семо.
— А еще говорят, что плохой из него хозяин! — похвалил меня Коно Семо. — Не робей, Генагей!
— Я и не робею.
— Молодец!
— А ты, дядь Семо, робеешь на войну ехать? Там страшно, да?
Он нагнулся, заглянул мне в глаза:
— Вот съезжу и расскажу потом.
И улыбнулся.
Все дальше и дальше отдаляется этот день, но из памяти не исчезает. И всякий раз, как я его вспомню, отыскиваются новые подробности. Вот вижу, как отец вернулся к телеге и поправляет на лошади чересседельник. Отец храбрится, но веки у него припухли и вздрагивают. Будто он долго смотрел на солнце…
Вот какие мелочи вспоминаются. Да это и понятно. Ведь того, чье отчество я ношу, видели мы на пристани в последний раз.
…Подошел отец к лошади, поправляет чересседельник привычным движением. Отец хочет выглядеть молодцом, но веки у него припухли, и глаза неестественно блестят. Будто он долго смотрел на солнце…
Коно Семо привез с фронта орден Красной Звезды, два ордена Славы, медали. В том числе и самую дорогую солдатскую медаль — «За отвагу».
Он трижды был ранен. На левой ноге рана так и не заживала. Поначалу затянулась тонкой розовой кожицей, а потом снова открылась. И когда я последний раз приезжал в деревню, уже нынешней весною, мы пошли с Коно Семо в баню, и я опять увидел незажившую эту рану.
Может, она из-за меня не зажила.
После войны, подростком, работал я однажды на конных граблях. Переезжал мелкое озерцо, брода не поискал. Колеса завязли, лошадь вздыбилась, забилась, начала тонуть. Сбежались люди, кричат: «Зачем туда сунулся?!» А я торчу на железном сиденье, как на пне, и спрыгнуть боюсь.
Подоспел тут Коно Семо. Кричать не стал, быстро разделся до кальсон. Проваливаясь в грязь и жижу, добрался до лошади, выпряг ее. Выскочила лошадь на берег, дрожит вся.
— Посмотрите, не поранилась? — спросил Коно Семо. — Тут палки от закола, могла напороться.
— Цела! — ответили с берега.
Я успокоился немного. Перелез на колесо, спрыгнул в тину. Если Коно Семо не увяз, я тоже выберусь…
— Не стойте столбами! — послышался голос Коно Семо. — Грабли давайте вытаскивать! У кого веревка с собой?
Народу на берегу было много, и грабли быстро вытянули на луговину. Опять запрягли лошадь. Я жду, чтоб люди разошлись, а они стоят кружком. Им любопытно послушать, как будет Коно Семо меня ругать.
— Чего стоите, мы не утопленника вытащили! — повернулся к ним Коно Семо. А мне только и сказал: — Никогда не теряй голову, Генагей! Залез в трясину, так выбирайся!
Я не знал тогда, что у Коно Семо размоталась повязка на ноге и рана загрязнилась. Сколько времени барахтался он в затхлом пузырящемся иле… Больше рана уже не затягивалась. Гноилась, очень болела. Но Коно Семо никому не жаловался. И работал, как все.
Ничего я этого не знал, и если расспрашивал Коно Семо, то совсем о другом. Например, я не забыл его обещание — рассказать, страшно ли на войне.
— Только дураку на войне не страшно, — ответил Коно Семо. — Жизнь-то любому дорога.
— А как же люди на смерть шли? Под танки бросались с гранатами?
— Что ж. Надо было танки остановить, вот и бросались.
— Дядь Семо, а вы тоже бросились бы?
— Если бы да кабы.
— Нет, вы скажите!
— Думаешь, струсил бы? — сказал Коно Семо. — Если бы уж очень страшно стало, я б зажмурился… Вот отступали мы к Сталинграду. Батальон через реку переправился. А одиннадцать человек остались держать оборону. Надо было. Иначе не успеет батальон окопаться на другом берегу… Комбат с нами прощался, обнял всех. Думал, никто из одиннадцати больше в часть не вернется…
— Ну? И как же вы спаслись?
— Продержались дотемна. Потом под огнем — в воду… С верховьев трупы плывут. Вздулись уже… Схватишься за него рукой, как за бревно, от страха зажмуришься. Однако плывешь, ничего… Так и добрались до своих.
В четырнадцать лет я уже считал себя взрослым. Охотничий нож, капканы, топор — все брал без спроса. И одежду носил отцовскую. А в голове-то, конечно, совсем не хозяйские заботы — прежде всего гармонь да гулянки.
Мать однажды попросила изгородь починить. Сам-то я внимания на эту изгородь не обращал — покривилась, и пускай… На земле еще не лежит. Но тут послушался, взял топор. Обухом бью по кольям, хочу поглубже в землю вогнать. А колья уже гнилые, подламываются.
Делать нечего, приволок я жердей, принялся заменять колья. Обтесываю концы — длинно, кругло, — будто карандаши затачиваю.
— Э, да ты не в коми уродился… — раздается за спиной. Коно Семо стоит, и улыбка у него презрительная.
— Почему я не коми?!
— Потому. Я ж тебя учил. Кол полагается с трех сторон затесывать.
— И так войдет! Еще легче забивать!
— Может, и легче. Да будет ли крепко?
— Будет!
— Осенью опять твоя изгородь кланяться начнет… А у коми мужика, Генагей, правило есть — одну работу дважды не делать. Избу ли мужик поставит, колодец ли выроет, ничего поправлять не потребуется. Дай сюда топор! Учись делать как следует!
Стремление работать не наспех, а добротно было у Коно Семо как болезнь. Он все время повторял, что и деды наши и прадеды если брались за работу, так с душой, и потому вещи выходили из их рук отменные, на радость людям.
Помню, как стыдил Коно Семо деревенского плотника. При всем народе стыдил, в длинной очереди сельповского магазина.
Плотник этот, Петра Андрей, стоял за поллитровкой.
— Не давай ему, Лиза, — сказал Коно Семо продавщице. — Пусть квасом пробавляется. Он еще не мужик.
— Не даром даю, за деньги! — удивилась продавщица. — Не могу отказывать-то.
Андрей словно онемел. То на очередь глянет, то на продавщицу. Наконец прорвало его:
— Чего привязался? Я не хуже других! И пить, слава богу, умею!
— Бабы тоже умеют, — сказал Коно Семо.
— Это я — баба?! Не зли меня, Семо!
— Хворостина, сказывают, однажды на дерево разозлилась. А что вышло?
— Самому-то небось не на что купить! — закричал Андрей. — Позавидовал?
— Таких денег у меня нет, верно, — сказал Коно Семо. — Ты их за что получил-то?
— За работу!
— Какую? Грабли моей соседке сделал? Так это не грабли, это… — и Коно Семо выругался. Прежде от него таких слов не слыхивали. — Ручка кривая, зубья в разные стороны торчат! И после этого людям в глаза смотришь?
— Ты у нас мастер!..
— Двумя пальцами топор держать не приучен! Пришел бы ты раньше с такими граблями, на тебя собаку спустили бы! Пользуешься, что мужиков не осталось в деревне? И для колхоза так же стараешься? Шыть отсюда, собачий ты сын!..
И еще помнится, как учил меня Коно Семо косы точить. Правим новую косу; я уже устал вертеть точильный камень, а Коно Семо не спешит. Поднимает косу к глазам, проводит ногтем по лезвию. Опять прижимает к мокрому камню.
— Хватит, дядь Семо?
— За столом говори — «хватит».
— Да ведь острая уже!
— Генагей… протяну косьем вдоль спины, если не замолчишь…
Я знаю, что он не ударит. Даже если брошу вертеть точило. Но я не бросаю, наваливаюсь на рукоятку обеими руками; вихляет каменный круг, шипит коса… Мне уже интересно — до каких пор будет Коно Семо точить?
— Ну, подай-ка травинку.
Сорвал я под ногами травинку, Коно Семо положил ее на лезвие косы. Дунул — и рассеклась травинка пополам…
Он будто не замечает моего восхищения. Садится, вынимает кисет. Сворачивает из газеты цигарку, и она получается ровная, аккуратная, как фабричная папироса.
А на другой день я иду косить в луга. До самого обеда не подправляю косу бруском — она будто летает ласточкой. Срезанная трава несколько мгновений держится стоймя, а уж потом ложится одинаковыми ворохами… Так работать — одно удовольствие!
Вот, думаю, чем обернулась вчерашняя усталость у точила…
Не только меня обучал Коно Семо работать, а и всех деревенских парнишек, оставшихся без отцов. Ему важно было, чтоб не пропали уменье и навыки, накопленные дедами, чтоб сохранилось в людях это богатство. Мы были для него сыновьями, которых надо вывести на правильную дорогу.
А родной сын Коно Семо не вернулся с войны. Семнадцатилетним пошел на фронт и погиб в Восточной Пруссии.
…Я уехал из деревни, теперь у меня совсем другие работы. Но мне очень хочется, чтоб честное отношение к труду, эта светлая болезнь предков, которой заразил меня Коно Семо, не покидала меня. Пусть я от нее никогда не вылечусь.
Сидели однажды за столом в день гибели отца, поминали его. Мама вдруг зарыдала, как несколько лет назад, на пристани, а потом говорит:
— Он потому погиб, что в партии был!.. Небось первым в бой шел! Так ведь, Семен?
— Кому какая участь, — тихо ответил Коно Семо и опустил голову. — Но такой закон был, это верно… И даже не закон, а просто шли коммунисты впереди.
— Зачем же ты записался в партию? — вмешалась жена Коно Семо. — Заставляли тебя лезть вперед?
— Я поздно записался, — так же тихо проговорил Коно Семо. — Уже под Сталинградом.
— Да разве там спокойней было? Сама в кино видела: аж земля горит! Мы за тебя молились, а ты головой в пекло полез!..
— Оттого и записался, — сказал Коно Семо, — что тяжко было. Не могли мы допустить, чтоб победили фашисты. Стало быть, полезай в пекло… А если уж лезть, так не последним. Почему за меня кто-то должен голову подставлять?
Много раз я вспоминал этот разговор. И, наверное, еще не раз вспомню. Потому что встречаешь иной раз человека, хвастающегося долгим пребыванием в партии, — к месту и не к месту трезвонит об этом человек. Коно Семо никогда не хвалился, не доказывал свою правоту тем, что вступил в партию под Сталинградом. От звания коммуниста он не хотел получать привилегий и скидок. Для него это звание было необходимостью. Такой же необходимостью, как честная работа.
Возвращались мы однажды с сенокоса и увидели на пшеничном поле жеребят. Пролезли они через сломанную изгородь, пасутся в хлебе. А некоторые катаются с боку на бок — привычка у лошади такая, любят на сухой земле поваляться.
— Генагей! — сказал Коно Семо. — Отгони их быстренько!
Топор у Коно Семо всегда при себе; вытащил и начал поправлять изгородь. Усталый был Коно Семо, но не отложил работу на завтрашний день.
А впереди нас женщины шли по дороге — кто с охапкою сена, кто со связками веников. Женщины тоже видели жеребят посреди пшеничного поля, только никому в голову не пришло — взять да отогнать.
Женщины присели отдохнуть на пригорке, мы поравнялись с ними.
— Что, хлеб теперь на корню стравливаем? — спросил у них Коно Семо.
Первой ответила крикливая Яко Павла:
— От той пшеницы толку мало! Все равно осенью государство заберет.
— До зернышка, что ли, заберет?
— А много мы получаем на трудодни, Семо?! Будто сам не знаешь! Иди, куда шел, не приставай!..
Коно Семо опустил глаза, заслонился от женщин козырьком своей ушанки. Я видел, что он едва сдерживается. Язык у него острый, он мог бы высмеять женщин, отругать как следует. Но нельзя было их ругать. Они были такими же усталыми, как он, и жилось им не легче, чем ему.
Женщины поднялись на ноги, но не спешили взваливать на себя охапки и вязанки. Вероятно, хотели услышать, что скажет Коно Семо.
— Сейчас вам этого хлеба не жалко, — проговорил он глухо. — А осенью? А зимой? Ведь каждое зернышко придется считать…
— Когда государство поставки облегчит? — крикнула Яко Павла. — Ты вот скажи прямо! Ты ведь коммунист!
Мне почудилось, что Коно Семо растерялся.
— Ну?..
— Когда окрепнем, — сказал Коно Семо. — Война немало урону принесла, вы знаете…
— Семь лет назад война кончилась! — оборвала его Яко Павла. — Пора уже деревенским-то вздохнуть! В город съездишь, там люди по-людски живут, а мы… будто не кончалась война. Провинились мы, что ли?
— Ни в чем ты не провинилась, Павла, — сказал Коно Семо. — Моя бы воля, я б всех женщин от тяжкой работы освободил. И колхозникам сделал облегчение.
— Разве коммунист смеет так думать?
— Почему же. Коммунистом быть — не только при голосовании руку подымать.
— Другие иначе говорят!
— Это мне не указ… Всю жизнь я сам себя веником подхлестываю.
Только и было разговора. Но у женщин лица подобрели, кое-кто улыбается. Не требовалось женщинам особенного красноречия, не требовалось, чтоб их успокаивали. Коно Семо был человеком, которому можно верить, с которым не пропадешь, — женщины это почувствовали, и осветились их лица.
Я уже учился в институте, но деревню не забывал — зимой и летом приезжал на каникулы, хозяйничал по дому, на полевые работы ходил. А потом поступил на службу, и времени стало в обрез. Дождешься короткого своего отпуска — а он не всегда летний, — и захочется поехать куда-нибудь в теплые места. И теперь в деревню я заглядывал пореже, иногда только на денек-другой, чтоб повидаться с матерью.
Конечно, с Коно Семо я встречался. Но не торопясь побеседовать, обстоятельно поговорить некогда; мать тоже соскучилась, от себя почти не отпускает.
Все меньше и меньше говорили мы с Коно Семо.
А в последний свой приезд успел я все-таки и побеседовать с ним, и в баньке попариться. Поднимаюсь от пристани, Коно Семо навстречу. Хозяйственная сумка в руках.
— Кажись, Генагея вижу!
— Я, дядь Семо. Из сельпо, что ли? — показываю на сумку.
— Пришлось завернуть. В бане попарюсь, потом отведу душу. А то, понимаешь, разозлился…
— На кого?
— Да не перевелись дубины стоеросовые… Я уж думал — покончено с ними, ан нет…
— Про кого говоришь-то?
— Приехал тут один. Хлеб силосовать надумал.
— Хле-еб?!
— Ну. На поле рожь вот-вот заколосится, а он скашивать ее требует. Добро бы — скот нечем кормить. А то сколько ведь травы пропадает в урочищах… Сказал ему, так слушать не желает. Тебя, мол, не спрашивают! Вынул я топор, говорю: дам сейчас в лоб и тоже не буду спрашивать. Ленин, говорю, не считал зазорным с людьми советоваться, а ты даже выслушать не хочешь? «У нас, кричит, все решено!» А мы, говорю, еще не решали, так что погоди командовать. Вот этак ласково и перемолвились… Может, ты, Генагей, тоже таким сделался? Кроме себя, никого не слышишь?
— Нет, дядь Семо, — отвечаю. — Таким я не буду. Мы же с вами договаривались.
— О чем это?
— Помните: «…пусть никто не посмеет сказать, что мы — нечестные люди».
— Ах ты, леший! Со мной моими же словами?.. — Он засмеялся по-стариковски хрипло и негромко. — Ну, ладно… Приходи-ка сейчас париться. Поглядим, кто кого выгонит из бани!
Конечно, он меня выгнал. Слаб я оказался против Коно Семо.
Баня от пара чуть не трещит, у меня уши горят, хоть шапку надевай. А Коно Семо еще поддает на каменку ковш за ковшом. Хлещет себя веником, и громадное тело его будто изнутри светится, наливается жаром… Я тоже попытался махнуть веником, да куда там! Скатился быстрей на пол, на четвереньках к двери пополз, вздохнуть не могу.
Через полчаса выходит Коно Семо — весь как раскаленное железо, не дотронешься до него. Отдуваясь, блаженно сел на лавку.
— Эх ты, мужик… Еще жену завел! Только в ванне тебе и полоскаться. Иди похлещись, я отдушину открыл.
А в бане все равно не вздохнуть, даже при открытой отдушине. Пришлось париться на четвереньках. «Какое же у него здоровье, — думаю, — какое же сердце у нашего Коно Семо!».
А вскоре и остановилось это сердце.
Я хорошо знал его. Вот он глядит на меня светлыми, цвета дресвы глазами, глядит все внимательней и теплей, и я замечаю, как появляется на его лице улыбка, как растягивается в стороны широкий нос, как подымается его грудь, выпуклая, будто берестяной лоток. Коно Семо что-то собирается вымолвить, но прежде поправляет на голове самодельную шапку-ушанку с козырьком, которую носит зимою и летом, поправляет свой топор, подвешенный к поясу на железной скобочке и поблескивающий чистым, аккуратно заточенным лезвием.
— Как живешь, Генагей?..
Свои, деревенские, так и зовут ее: «Виноватая Настя». Может, теперь уже не все помнят, откуда пошло это прозвище. Но если вы приедете в деревню и спросите, где живет Виноватая Настя, всякий встречный — от старика до мальчишки — укажет вам на потемневшую от времени избу, стоящую на краю деревни, почти на самом берегу Вычегды.
Изба из двух половин — зимней и летней; меж ними просторные сени. Рубили избу еще до войны, это видно по седоватым, осевшим, с косыми трещинами бревнам. Но крыша свежая, масляно желтеющая тесом и без уродливого дощатого желоба под стрехой. Оконные рамы чистенько покрашены белилами, издалека светятся, и оттого изба выглядит не подслеповатой, а большеглазой и улыбчивой.
В общем, по всему заметно, что при таком заботливом уходе изба простоит еще долго и долго собирается жить на свете ее хозяйка…
Да почему бы Насте и не пожить еще на белом свете?
Правда, ей уже за пятьдесят, она давно бабушкой стала. Правда, коротает свои деньки одиноко: дочка и сын уехали в Сыктывкар, наведываются только в летние месяцы, когда понадобится Настиным внучатам целительный деревенский воздух… Правда и то, что сама Настя уже чуток ссутулилась, на лице ее — морщины, как намеченный для вышивания узор на полотне. Да и глаза уже поблекли — будто ушла из них дневная яркость, сменилась вечерними приглушенными красками.
Но в поблекших этих глазах нет-нет да и промелькнет девическая задорность, помолодеет лицо, когда Настя засмеется. А походка у нее до сих пор легкая, бойкая — не у всякой молодой такую встретишь.
Бывает, перевалит женщине за пятьдесят, и махнет она рукой на себя. Не приберется, не приоденется. Настя иначе поступает. Конечно, не станет наряжаться, если бежит на скотный двор; зимою наденет полушубок, валенки с галошами да шапку-ушанку. Но если не на работу идти, а на люди — непременно принарядится Настя, Выйдет в дорогом пальто из серого драпа, в мягкой пуховой шали. А если бы взяла портфель в руки — учительница, да и только…
Куда бы ни спешила Настя, всегда катится впереди нее вислоухая маленькая собачонка. Любит ее Настя, разговаривает с ней, даже купает ее, как младенца, в тазике с теплой водой. В деревнях не принято баловать собак, однако у Насти к ним свое отношение.
Отец Насти был охотником, муж был охотником; всегда при доме держали собак. И Настя привыкла к ним и любила их, как любила всякую домашнюю живность.
Но вот ушел на войну муж Насти — Александр, осталась дома охотничья собака по кличке Катшо. Настя ждала мужа, и собака ждала своего хозяина.
Прислали похоронную с фронта, погиб Александр под городом Ленинградом. Не поверила Настя похоронке. Все надеялась, что вышла ошибка, все продолжала ждать. Катшо, охотничья собака, тоже продолжала ждать и тоже страдала по-человечески.
Соседи предлагали за Катшо немалые деньги. А в военные-то годы жилось трудно, и не только самой Насте надо было выдержать, но и двух детишек, сына и дочку, поставить на ноги. И все же не продала Настя собаку. При себе держала до самого последнего дня, пока не умерла Катшо от старости.
Теперешняя Настина собачонка — беспородная, ее и даром никто не возьмет. И кличка у нее другая — Жулька. Этой Жульке ждать некого, она и ведать не ведает, что был когда-то в доме хозяин.
А Настя смотрит на Жульку и вспоминает Катшо, страдающие человеческие ее глаза. Придет вечером с работы, затопит печь и разговаривает с Жулькой. Долго разговаривает, обо всем.
И верит, что понимает собака каждое слово.
Рядом с Настей живет ее подруга, ее ровесница — Клавдия. Схожие судьбы у той и другой.
Муж Клавдии тоже погиб на фронте, осталась без подмоги с тремя ребятишками. Войну перенесла, как все бабы в деревне — терпела, ждала. Работала и в поле, и на лесозаготовках. А после войны вдруг сникла и раскисла… Опрокинется, бывало, на кривой февральской дороге воз с сеном — Клавдия в слезы. Примется дрова колоть, застрянет топор в сучковатом кряже — опять Клавдия наплачется вдосталь.
Что ж, бабы все разные: одна умеет слезы попридержать, другая — нет. Одна спрячет горе внутри себя, другая — напоказ выставит. Понимала Настя, что у Клавдии характер послабей, помогала подруге, иной раз сердилась, а то и покрикивала: «Нечего носом хлюпать!..»
Да маловато, видать, покрикивала.
Однажды Клавдия пустила в дом постояльца — шабашник он был, что ли. Из другой деревни. Понятное дело, здоровенному-то мужику по ночам не спалось в избе у одинокой женщины…
Только должна же быть у Клавдии голова не плечах! Могла сообразить, что к чему. Остеречься могла. Не первый такой случай, мало ли заезжего люда останавливается в деревне…
Вон и у Насти было один раз: попросился заночевать районный заготовитель. Не отказала Настя, приготовила постель, ребятишек уложила на полатях, сама легла на голбце. Уже засыпать стала, вдруг слышит — половицы скрипят.
— Чего тебе? — спросонок заботливо спросила Настя.
— Да так, ничего… только вот… скучно одному-то… — пробормотал заготовитель и горячими, странно мягкими ладонями провел по ее голым рукам.
— Давай не будем, сынок! — язвительно сказала Настя, окончательно проснувшись. Во тьме заворчала Катшо у порога, и Настя испугалась, что проснутся дети, давно привыкшие к нетронутой ночной тишине и сладко посапывающие на полатях.
— Рано тебе в старухи записываться!.. — шептал заготовитель, не отпуская ее. — Рано!.. Гляди ты какая!
Она привстала, ударила по отвратительно мягким его рукам. И крикнула, уже не сдерживая голоса:
— Марш на место! Тебе где постелено?! А если не спится, на дворе быстро охолонешь!
Заготовитель отпрянул так, что и половица-то больше не скрипнула. А на следующий вечер не явился ночевать, исчез…
Исчез и шабашник из дому Клавдии. Гостевал недолго. Но спустя месяц прибежала Клавдия к подруге в слезах: беда стряслась, что делать? Надобно старуху какую-нибудь-искать, знахарку! Нельзя же допустить, чтоб незаконный ребенок родился!
— Ты что, — закричала Настя, — совсем рехнулась?! И думать не смей!
Вот так прибавился к троим детям Клавдии четвертый ребенок, девочка. Нелегко Клавдии пришлось. Кроме разговоров по деревне, кроме осуждающих взглядов, которые все-таки можно еще перенести, главная забота навалилась — как прожить? С грудным ребенком на работу не выйдешь, продавать в доме нечего; и с тремя-то детишками жила Клавдия впроголодь.
И, пожалуй, не вырастила бы Клавдия младшую дочку, если бы не Настя. А у Насти не хватило духу осуждать и попрекать подругу, да и поздно было попрекать. Помогала Настя, чем только могла. То с девочкой посидит, пока Клавдия управляется по хозяйству, то дровишек подбросит, то сена притащит для коровы, а то позовет все Клавдино семейство помыться в своей бане.
Валя, младшая Клавдина дочка, теперь уже выросла. Работает в Эжвакаре маляром. И когда приезжает к матери, обязательно навещает тетю Настю.
Про отца Валя не спрашивает. И Настя не знает, как отвечала Клавдия дочке, как объясняла, куда подевался отец. Но когда смотрит Настя на взрослую, красивую девушку, одетую по-городскому, — странное, сложное какое-то чувство возникает у нее. И радуется Настя, и гордится, но одновременно и жалеет Валю, и стесняется открыто взглянуть ей в лицо. Будто она виновата перед Валей…
В деревне считают, что Настя из тех женщин, которых никакое горе не сломит. Будто они еще девчонками приготовились все вынести, все вытерпеть. Будто знали наперед уготованную им долю…
Да, Настя из таких женщин. Только никто в деревне не подозревает, чего стоило Насте держаться. Господи, какая окаянная тоска жгла ее, особенно в праздники! Увидит в окно супружескую чету: муженек по дороге вышагивает, а чуть поодаль — женушка; глаза у нее кошачьи, счастливо-бездумные, напевает вполголоса: «…Цыганка гадала, за ручку брала…» Увидит это Настя, рывком захлопнет окошко, а в груди боль, в груди камень раскаленный… Подбежит к стене, посмотрит на фотографию Александра, выцветшую фотографию, переснятую когда-то с маленькой карточки. Застонет, зарыдает… Безмятежен взгляд Александра Будто из туманных далей, сквозь годы глядит на нее молодой Александр и не видит, что теперь с его Настей делается.
А впрочем, и хорошо, что люди не знают Настиной тоски. Пускай думают, что горевать Настя не способна, пускай думают, что Настя лихая да веселая!
Лет десять назад гуляли в первомайский праздник; собрались в Клавдину избу женщины. Выпили чайник браги, закусили рыбником из соленой трески. А потом потянуло всех на улицу. Весна, тепло, можно в одном платье ходить… Столпились на лужайке, песню завели.
Подошел откуда-то агроном с женою. Вообще-то он лишь числился агрономом: из-за войны недоучился в техникуме, а после мыкался по разным мелким должностям. В колхозе, где Настя работала, агрономовское место всегда пустовало — изредка наезжали специалисты из МТС, того и достаточно было. Но вот вместо колхоза образовали совхоз, агроном положен по штату. Где взять? Отыскали недоучившегося, прислали хотя бы на первое время. Может, пробелы в теории восполнит практикой…
Агроном прибыл в деревню со своей коровой; на грузовике привез имущество. Купил избу, захлопотал на приусадебном участке. Люди радовались — если человек обживается, пускает корни в землю, значит, останется надолго. Прибавятся в деревне мужские руки, толковая голова. Плохо ли?
Приветили агронома и в то утро, на майском празднике. Пригласили в круг, агроном не застеснялся, запел вместе с бабами. И мужской голос не повредил хору, песня была подходящая, громкая. Разошелся агроном, широко руки развел, будто собрался обнять всех женщин, и трубит: «…А навстречу ему кр-расавица!!»
— Нашел красавиц! — проговорила агрономша. Она поодаль держалась, как обычно. Соблюдала расстояние меж собой и деревенскими бабами. — Нашел красавиц, никак не налюбуешься!
Задели женщин обидные слова. Но никто виду не подал, продолжают петь. Одна Настя не выдержала:
— Боишься, что съедим твоего Михаила?
— Не боюсь! — говорит агрономша. — Но ты бы лучше собственного мужа петь заставляла!
— Мой-то собственный в сырой земле лежит.
— А хоть где!
— Та-ак… — протянула Настя, все еще улыбаясь и чувствуя, как леденеет эта улыбка. — Тогда прощайся с Михаилом… Уведу! Ничуть я тебя не хуже, а давно не пробовала, каковы мужики на вкус!
Агрономша растерялась. Не знает, то ли мужа оттаскивать, то ли броситься к Насте с кулаками. И Михаил, агроном этот самый, растерянно ухмыляется.
Замерли бабы в кругу. Ждут, что дальше будет.
Настя с тою же ледяной улыбкой взяла агронома под руку и повела. Агроном вроде не упирается, послушно идет…
Схватилась агрономша за голову, ахнула. Побежала прочь по дороге, только крикнуть успела:
— Мишка!.. Не смей домой заявляться!
— И захочет, да не пущу! — рассмеялась вдогонку Настя.
Туг уже и агроном напугался — переминается, оглядывается на женщин. Бубнит:
— Она это… всегда ревнует… Чего с нее взять!
Провела Настя рукой по лицу, вздохнула:
— Да иди ты отсюда! Вправду, что ль, стану задерживать?
— Я… это…
— Беги догоняй! Только вот жаль, песню не допели.
Через день Настю вызвали в дирекцию совхоза. Пришел нарочный, отыскал Настю в телятнике, где она убиралась.
— Срочно!..
— Зачем зовут?
— Да не знаю. Идем!
Настиных подружек, бывало, вызывали в дирекцию после больших праздников. Житейское дело. Когда гуляют в деревне, не всякая доярка спозаранок на ферму побежит, не всякая станет ухаживать за телятами, как в будний день. Приходится начальству отчитывать чересчур загулявших.
Только у Насти гулянье никогда работе не мешало. И вчера она вовремя пришла в телятник и все сделала, что полагалось.
Стало быть, не для ругани вызывают. Тогда зачем? Другую работу предлагать? Не пойдет Настя на другую работу. Она привыкла за десять лет к телятнику, да и умения набралась. Вряд ли найдет начальство телятницу опытней Насти и прилежней.
А оказалось — действительно ругать вызвали. Агрономша подала заявление, где вовсю расписала Настино поведение на празднике. Агрономша предупреждала, что уедет вместе с мужем из деревни, если не будет принято мер.
— Ты, Михайловна, давай извинись, — сказал управляющий отделением — Что за шуточки?!
— Значит, я виновата? — спросила Настя.
— А кто же?
— Вы у агрономши спросите. Только всерьез.
Повернулась да и пошла прочь из кабинета.
В соседней комнате счетоводы сидели, учетчики, народ толпился. Нашлись, конечно, любопытные, сунулись: «Как там? За что?»
— Да вот, преступление я совершила, — смеясь, ответила Настя. — Жила, жила — и сделалась виноватой!
Посмеиваясь, отворила двери на улицу; там, на крыльце, приплясывала Жулька, нетерпеливо поскуливая.
— Ждешь? — спросила Настя. — Никуда я не подевалась. Вот я, здесь я… Пришла твоя виноватая Настя!
Больше не вызывали ее в контору по этому делу. Может, разузнал-таки управляющий, отчего разгорелась ссора на празднике. А может, сумел отговорить и успокоить агрономшу. Осталась она в деревне.
Теперь бывший агроном заведует совхозным складом. А жена его — по этой ли причине или по другой — притихла, да и с бабами держится проще.
Года через полтора после того случая послали Настю в город — на совещание животноводов. Там собрались люди со всей республики Коми. Выступали, рассказывали, как работают. Многих наградили грамотами, многим вручили ценные подарки. Отмечена была и Настя — ей достались грамота и настольные часы.
На этом совещании Настя познакомилась с одной дояркой из соседнего района Разговорились по душам, доярка тоже оказалась вдовой, и ребятишек у нее тоже было двое — сын и дочка. А еще сказала доярка, что поставили они в своей деревне памятник погибшим фронтовикам. Собрали деньги, наняли в городе хорошего скульптора, он сделал памятник и выбил на нем имени и фамилии погибших.
И Насте стало обидно, что ни она сама, ни подруги ее, ни остальные деревенские не догадались поступить так же. Решила: вернется домой, попросит поддержки в сельсовете и добьется, чтоб в деревне появился памятник.
Так она и сделала. Предложение все одобрили, написали в город — в организацию под названием «Худфонд». Начали было собирать деньги, и Настя радовалась, что так успешно подвигается дело. Но тут прибыл ответ из Худфонда. В нем сообщалось, что на памятники сейчас поступает очень много заказов, а Худфонд не имеет возможности их выполнить ввиду отсутствия гранита и мрамора.
Ответ всех огорчил. Кое-кто стал говорить, что затея эта хороша, да, видно, безнадежна. Одна лишь Настя не угомонилась. Она зачинщицей была и считала, что не имеет права бросить хлопоты.
В августе к ней приехал погостить сын. Он недавно закончил строительный техникум.
— Скажи-ка, что такое мрамор? — спросила Настя.
Сын объяснил.
— А гранит?
— Тоже горная порода, — ответил сын. — Состоит из кварца, полевого шпата и слюды. Да ты видела, встречаются такие валуны с блестками.
Тогда-то Настя и вспомнила про камень, лежащий в овраге за церковью. Громадный такой валун, розовато-сиреневый, искрящийся на отколотых местах. До войны, когда спрямляли дорогу, деревенские мужики — и Александр вместе с ними — откатили его и обрушили в овраг. Теперь камень почти утонул в земле, едва выглядывает из травы его сиреневая маковка. Валуны, лежащие на податливой почве, всегда уходят в землю. Впрочем, все ведь на свете меняется, только мы не замечаем — стареет вековой лес, река промывает другое русло, холмы сглаживаются. И камни уходят в землю.
Уйдет в землю и эта сиреневая глыба, уже обрызганная золотыми лишайниками, полузатянутая мхами… А что, если вытащить ее? Скульптор небось сообразит, как нужно обтесать и где ее поставить. Никаких привозных гранитов не потребуется!
Как только выпала свободная минутка, Настя побежала в овраг, еще раз внимательно осмотрела камень. Годится! Ей-богу, годится! Красив камень: по дымчато-розовой и сиреневой тверди — слюдяной накрап, будто дождевые капли замерзли и посверкивают на солнце.
И надо же подвернуться случаю — когда шла Настя обратно, увидела приткнувшийся у церкви бульдозер. А в кабине Толя, средний сын Клавдии, копошится.
— Что, Анатолий, машину новую получил?
— Как видишь, — сказал Толя гордо.
— А сильна ли машина-то?
— Это тебе не «Беларусь», — ответил Толя. — Не старые мои керосинки… Хочешь, теть Настя, баню твою перекувыркну?
— Баню-то я сама перекувыркну! — сказала Настя. — А ты мне камушек вытащи.
— Какой?
— Вон, из овражка.
— На что он тебе сдался?
— После скажу. Только буду всю жизнь благодарная, Анатолий…
— Для памятника? — догадался Толя. — Дак не пойдет. Он бесформенный.
— А я в городе, — сказала Настя, — около музея фигуру видела. Из такого же камня! В точности такой гранит, но, конечно, отесанный… И этот обтесать можно!
— Ладно, теть Настя. Не сейчас. Наряд у меня.
— Долго ли завернуть, Анатолий? Сделаем, коли ты рядом оказался. Это ведь… и твоему отцу памятник.
— Я не спорю, теть Насть. Я понимаю. Сделаем, но не сегодня, у меня наряд срочный.
— А польют завтра дожди? — закричала Настя. — Поедешь ты в овраг на своей новой машине, а? Упустим сухой денек, тогда что — зимы дожидаться? Или весны, когда полая вода овраг зальет до краев? Соображай!
— Может, его быстро-то и не вынешь, — пробормотал Толя. — Неизвестно, сколько провозишься…
— Эх, Анатолий! Твой отец не из пугливых был!
Уговорила-таки Настя парня. Рявкнул трактор, стрельнул дымом, эхо аукнулось в церкви.
— А, была не была, теть Настя!..
Шагает Настя за ревущим трактором и сама-то боится, сама не знает, удастся ли камень выворотить. Вдруг засел намертво? А вдруг окажется совсем не таким, как ей представляется! Ведь сколько времени утекло, сколько лет назад она камень весь целиком видела — разве упомнишь?
Срезал Анатолий дернину вокруг камня, пластами начал отваливать глину. Обнажается продолговатое тело камня, потное, в грязных потеках, облепленное корнями трав и все-таки посверкивающее слюдяными зернами… До половины отрыли камень. А дальше рыть — стенка оврага мешает.
— Будем двигать, теть Насть?
— Давай!
Уперся бульдозерный нож в камень, лязгнуло, заскрежетало; рывками продергиваются под трактором гусеницы, кабина дрожит. А камень неколебим.
Орудует Толя рычагами, орет что-то, в грохоте и лязге слов не разберешь. Да и самого Толю почти не видно, синей гарью окутался трактор, оседающий в глину, прорывший гусеницами две глубокие борозды… Неколебим камень!
Выключил Анатолий двигатель. Оборвался рев. Дым рассеивается.
— Всё!.. Не пойдет. Время напрасно тратим.
— Как не пойдет?! — вскрикнула Настя.
— Бесполезно. Ты ж видишь.
— Толя, миленький, он пойдет! Вот увидишь! Пойдет, не может не пойти!.. Еще разок — и пойдет!
Железный рык, скрежет, искры стреляют из-под ножа. Заволокло гарью овраг. И в этой гари, в этом едком дыму вдруг шевельнулся камень… вдруг стронулся… и пополз, кренясь и вздрагивая…
Стоит Настя, глазам не верит, и кажется ей, будто она сама, своими руками выворачивала этот камень — и вот поддался он. Пошел-таки наконец!
На другой день, возвращаясь со скотного двора, столкнулась Настя с управляющим отделением. Ждал он ее, что ли? Заступил дорогу, хмурится, а взгляд прямо злой.
— Здравствуйте, — сказала Настя. — Опять я что-нибудь не так сделала? Опять виноватая?
— Не улыбайся! — управляющий повысил голос — Да, опять виновата!
— Эх, если бы знала, заставила бы Анатолия еще и дровишек себе подвезти. Семь бед — один ответ!
— Удержим с зарплаты, перестанешь смеяться!
— Удерживайте. Я-то, правда, надеялась, что люди спасибо скажут.
— Знала ведь, что трактор на другую работу занаряжен? Ведь знала?
Не успела Настя ответить. Из избы, у которой они стояли, выскочила Саня Коротаева, баба лет сорока, с веником под мышкой; застонала, запричитала. У нее такой голос, что не разберешь — плачет или ругается.
— Я бы тебя!.. Такую-сякую, виноватую… Из-за тебя все! Радуйся моим слезам! Смейся теперь!..
— Да что стряслось-то, господи? — удивилась Настя.
— Ступай отсюда! Не торчи под моими окнами, глядеть на тебя не могу!
— Расскажи толком, Саня! Что ты завываешь?
— Я те расскажу! Метлой тебя гнать! Чтоб духу не было!..
Саня Коротаева плюнула, подняла веник над головой да так с поднятым веником и ушла в избу, хрястнула дверьми.
— Что это с ней?!
— Муж у нее запил, — угрюмо буркнул управляющий.
— А я-то при чем?
— Из-за тебя запил. Плотников я вчера отправил — траншею досками обшивать…
— Ну?
— А трактора нет, траншея не вырыта, обшивать нечего… Скинулись на троих от безделья. Понятно? Коротаеву дай только начать, на вожжах потом не удержишь!
— Он бы лучше крыльцо починил за это время, — сказала Настя. — Вон крыльцо-то у плотника сгнило совсем…
— А ты бы лучше трактор не угоняла!
— Хорошо, — сказала Настя. — Мне он больше не нужен. А что с плотниками делать?
— Как — что? — не понял управляющий.
— Все равно часик свободный найдут. Обратно скинутся. Кто тогда виноватый будет?
Не выдержал управляющий, расхохотался. Сошел с Настиной дороги.
А назавтра соседка Клавдия рассказывала, что плотник Коротаев рвался в сельповский магазин, требовал открыть запертую дверь, а Саня оттаскивала его и кляла Настю на чем свет стоит.
Осенью Саня Коротаева пришла к Насте, попросила связать пару носков. Саня, наверно, уже забыла про ссору, а Настя не стала припоминать. Зачем? Да и Саню жалко… В детстве она упала с печи, лицо расшибла. Выросла, а нос кривоватым остался, приплюснутым. Стыдилась Саня показываться на гуляньях; вышла замуж за самого непутевого мужика. Поживи-ка с таким попробуй.
Нет, не держит зла Настя на таких людей. Связала Сане носки, отлично связала, старательно. Сама же и принесла их: держи, Саня.
И все-таки добренькой Настю не назовешь. Не всех она жалеет.
Живет в конце деревни старый Лото. По документам его имя Всеволод, но только всю жизнь его звали Лото. Не за что было величать…
Ручищи у Лото длинные, жилистые, и вот беда — лишь в одну сторону загребают. К себе. Не пропустит Лото вещичку, если та плохо лежит.
Забрел однажды на почту, там стояла баночка с мелкими гвоздями, которыми посылки заколачивают. Ушел Лото — нету баночки. Будто в воздухе растаяла. Стыдят его, доказывают: кроме тебя, никого на почте не было! Ты взял! А он и глаз не отводит. «Видели, — говорит, — как я брал? Не видели! Ну, и отвяжитесь!..»
Летом пришлось зарезать одного теленка — боднула его корова и пропорола рогом живот. Мясо решено было отправить в бригаду, работавшую на дальних лугах. Управляющий распорядился: пусть Лото разделает тушу, а Настя посолит мясо, чтоб не испортилось в жару.
Телячью голову и ноги продали по казенной цене двум дояркам. У них семьи не слишком-то обеспеченные — пускай, дескать, наварят студня.
И вот через несколько дней останавливает Настю та женщина, что купила телячью голову.
— Настя, — говорит, — а у тебя телята особенной породы. Давно такую породу вывели?
— Какую породу? Обыкновенные, у меня телята.
— Нет, — говорит женщина и внимательно смотрит на Настю. — Они у тебя безъязыкие.
— Почему это безъязыкие?!
— Вот уж не знаю, — говорит женщина. — Собралась я детишкам телячий язык отварить, — батюшки! — а его нету… Голова-то без языка! Странный был теленок.
Ушла женщина своей дорогой, а Настя стоит как оглушенная. Первый раз в жизни ее опозорили. Первый раз в нечестности заподозрили! Прыгает вокруг Насти нетерпеливая Жулька, повизгивает, домой зовет.
— Погоди-ка… — говорит ей Настя, сосредоточенно размышляя. — Мы домой не пойдем. Заглянем в нижний конец деревни, к дорогому Лото!
Лото сидел во дворе у сарая, отбивал ржавую косу-горбушу. Эта коса очень быстро у него тупится — темными ночами Лото на лужки похаживает, добывает сенца, пока добрые люди спят. Не мудрено в темноте косу зазубрить…
— Явилась гостья незваная-негаданная! — Лото сразу насторожился, косу отодвинул: — Чего тебе?
Настя схватила прислоненную к сараю жердь, увесистую такую жердь, и молча идет на Лото. Расспрашивать его бесполезно, все равно отопрется. А надо, чтоб он признался. Хватит ему потакать!
Идет Настя к Лото, перехватывает жердь поудобней, пальцы от напряжения белые.
— Ты это чего?.. Чего?!
Размахнулась Настя изо всей моченьки, а саму озноб трясет от ужаса. Ведь если сейчас, сию секунду Лото не признается, придется ударить. И она, Настя, знает, что ударит. Не сможет удержаться, захлестнет ее ненависть.
— Ты брось!! — по-петушиному вскрикнул Лото, поперхнулся, закашлял. — Брось! Я отдам… отдам деньги! Дороже уплачу!
Швырнула Настя жердь к его ногам:
— Пойдешь к тем, у кого своровал. Все расскажешь. А то, видит бог, пришибу! Я ведь не на почте работаю… И банки с гвоздями да и остальное воровство прощать не стану!
— Я тебе деньги верну! — засуетился Лото. — Тебе верну! Я же не хотел бесплатно… Я ведь…
— Объяснишь тем, кого обокрал!
— Да я…
— Все понял? Или повторить?
Назавтра в сельповской очереди встретила Настя знакомую доярку. Ту самую, что купила голову без языка. Сконфузилась доярка: извини, говорит, за давешние попреки, теперь все выяснилось.
— Да ну? — поразилась Настя. — Неужто безъязыкий теленок заговорил?
Посмеялись, пошутили. Вернулась Настя домой веселая, а еще через день ей повестка: явиться в милицию.
В доме, где размещается сельсовет, есть глухая дверь с табличкой «Участковый уполномоченный». Если хозяина комнаты нету, глухую дверь от косяка до косяка перегораживает массивный железный засов с амбарным замком.
Они часто украшают дверь, этот засов и этот замок, — ведь рабочий день у милиционера Мелешева ненормированный.
В сельсовете Настя бывала, а в милицейскую комнату попадать еще не доводилось. Теперь Настя с любопытством озирала комнату с голым, без занавесок окном, с несгораемым шкафом в углу, с ободранным канцелярским столом, за котором сидел Мелешев. Над головой участкового был прикноплен пестрый плакат, изображавший круглые и треугольные дорожные знаки.
— Садись, — на миг подняв глаза, проговорил Мелешев, продолжая что-то писать.
Скрипело тупое перышко, продавливая бумагу. В окне, между рамами, ползали мухи.
— Зачем я понадобилась-то?
— Сказано — садись!
— Сяду. Дальше что? — спросила Настя и принялась рассматривать дорожные знаки на плакате.
Недавно, перед сенокосом, в деревне состоялось общее собрание; прикидывали, как уложиться в сроки. Решено было, что пошлют в луга всех, кого только можно. Даже конторских счетоводов, даже служащих сельсовета. Вот тогда и вырвалось у Насти:
— Мелешева тоже посылайте! Авось пупок не надорвет, много ли у него службы?
Мелешев, сидевший в президиуме, с неожиданной легкостью согласился, головой закивал: «Правильно, правильно!» Однако в лугах он так и не появлялся. Может, показать хочет Насте, что сильно загружен делами?
— Я пойду лучше…
— Протокол на тебя составляю! — Мелешев налегал на перо, и бумажный лист коробился, как береста. Приходилось пальцем придерживать.
— Что ж так долго?
— Опишем подробно. И как ты руку на совхозного рабочего подняла… И как самосуд устроила… И что из этого вышло.
— А что вышло?
— Беззаконие!
— Еще что?
— Человека едва паралич не разбил.
— Надо же! — удивилась Настя. — А еще одно перышко у вас найдется? Неохота без дела сидеть, я тоже бумагу составлю.
— На кого же?
— Да на одного милиционера. Опишу подробно — и как он воров ловит, и как на покосе, бедный, старается. И сколько часов в сутки занят.
Мелешев сидел сгорбясь, а тут распрямился, с треском расстегнулась пуговка на тесном мундире.
— Ты!.. Ты!.. Молчать!
— И какой он вежливый, опишу, — сказала Настя.
— Вон из кабинета!
— Теперь-то я и с места не тронусь, — она подвинула стул, села сбоку от Мелешева, локтем отпихнула пепельницу. — Ну? Где перышко-то? Время идет.
Вдоволь можно было посмеяться над тем, как опешил участковый, как перешел на вежливое «вы», как пытался сохранить достоинство в дальнейшем разговоре. Но Настя удержалась. И прыснула со смеху только в коридоре, уже захлопнув тяжелую дверь с табличкой.
Вот такой человек Настя. Вот такой у нее характер. А впрочем, надо бы рассказать еще о двух случаях. Они произошли минувшим летом, и Настя опять оказалась виноватой. Везет ей!
Раньше в Настину деревню добирались или на телеге, или речным путем. Недавно проложили шоссе, теперь из города валят и охотники, и рыболовы, и туристы. Приезжают на автобусах, на собственных машинах. Это бы и неплохо — деревня ожила, летом в ней многолюдно. Да народ-то прибывает всякий. Иных лучше в деревню и не пускать.
Особенно досаждают рыболовы. Мотаются по речному берегу на автомашинах, от заводи к заводи. Весной выйдешь на берег, а там будто танковое сражение прокатилось: земля исполосована колеями, рытвинами, везде торчат измочаленные ветки и хворост, который совали рыболовы под буксующие колеса. А на заливных-то лугах, между прочим, самые лучшие выпасы. Гибнут они.
Делать нечего — пришлось перегородить улицу. На верхнем конце деревни поставили шлагбаум, осталась дорожка лишь в нижнем конце деревни. Но по этой дорожке и на велосипеде не проскочишь — сверху-то вроде сухо, а на самом деле трясина болотная, еле прикрытая запекшейся земляной корочкой.
Пасет Настя телят в загоне, вдруг видит — спускается от церкви трехтонка с городским номером, в кузове рыболовы горланят. Физиономии у них красные, разудалые. Небось подзаправились в пути.
— Эй, тетка, здесь до реки доедем?
— Валяйте, — подбодрила Настя. — Река близко!
Шофер тоже был под хмельком, газанул он с пригорка да и влетел в трясину, завяз по самое днище.
До сумерек завывала в болоте трехтонка. На своих плечах вытаскивали ее рыболовы. Удить было некогда…
Но среди городских рыболовов, как на грех, оказался родственник совхозного агронома. Прибежал в деревню жаловаться: «Где та баба, что дорогу показывала?! Это она виновата!»
— Правильно, — с удовольствием подтвердила Настя. — Я виновата. Ругаться желаешь? Давай ругаться. Ты начни, а я закончу… Давай, давай! Чего рот-то захлопнул?
Надвигается Настя на рыболова, а тот, наверно, почуял, что не по зубам орешек. Отчаянная эта тетка на все готова — хоть ругаться, хоть врукопашную идти.
Ушел рыболов, но по деревне все-таки раззвонил, какая Настя бессовестная.
И еще был случай. Посетило Настин телятник совхозное начальство — управляющий отделением и главный зоотехник. Поздоровались, осмотрели все, неполадок не обнаружили. Потом главный зоотехник и говорит:
— Завтра не выпускай телят в загон. Машина придет, мы голов десять отправим на мясокомбинат.
— Зачем?
— План, Михайловна, план.
— За счет телят план? Да какой дурень махоньких на мясо сдает?!
— Вот что, Михайловна, — официальным тоном говорит зоотехник, — помолчи. Несолидно это. Мы не на базаре. Приказано — выполняй.
— И не подумаю!
— Выполнишь.
— Нет! Если горит план, головой соображайте, можно из стада корову выбраковать. Бычка взрослого! А это же преступление — махоньких телят губить! Сколько они к осени мяса нагуляют, вы подумали?
— Не твоя это компетенция.
— Моя! Будущий план чем закроем? Опять телят сдадим? Прямо новорожденных? Я-то знаю, какой у вас план, товарищ зоотехник. На пенсию собрались, чихать вам на завтрашний день, только бы премию напоследок отхватить!
Повернулся главный зоотехник к управляющему:
— Отстраните ее от работы. Утром к восьми ноль-ноль будьте здесь. Лично отберем телят.
Зашагал к выходу главный зоотехник, а управляющий отделением поспешает сзади, на ходу руками разводит: «Ничего не могу поделать, Михайловна!»
Зоотехник даже не уехал домой, остался ночевать в деревне. Поутру снова нагрянул в телятник, впереди управляющего прибежал.
А телятник пуст. Из конца в конец пуст; одна лишь Настя в нем прибирается.
— Где телята?!
— Пасутся.
— Где пасутся?!
— Ищите.
— Ну и раскаешься же ты у меня!.. Пригоняй телят немедленно! Я ведь еще не на пенсии! Могу рассчитаться, вылетишь отсюда в один миг!
— Что ж, — сказала Настя. — Мой чин не понизится, хоть и вылечу отсюда. Правда ведь? И пенсия моя не пострадает. А вот пойду-ка я на почту, позвоню в райком… или в обком… ваша пенсия пострадает. Обязательно.
— Звони!!
— Я б позвонила. Да жалко ведь… Жалко вас, Андрей Степаныч, оттого и не тороплюсь. А поступаете вы нехорошо.
Перевязала Настя платок на голове, узел на затылке затянула, как молодуха. Пошла к водопроводному крану, пустила воду в длинное корыто. Слушала, как пофыркивает и чмокает струя. И чувствовала стоящего за своей спиной зоотехника.
Не хотелось Насте ругаться с ним, не хотелось, чтоб он испугался или обиделся. Нет… Хотелось, чтобы он понял. Не первый год работал зоотехник в совхозе, и толково работал. И бескорыстно. Неужели под самый-то конец возьмет да и зачеркнет все сделанное, оставит по себе дурную славу?
Молчит зоотехник. Оглянулась Настя — в слепящем проеме ворот мелькнула темная, будто углем обведенная фигура. Ушел, ничего не сказавши…
Потом, слышно, подъехал к телятнику грузовик, стукнула дверца. Опять стукнула. И тотчас уехал грузовик. Но не к речке, не к загону с телятами, а в сторону деревни.
Вот, пожалуй, и все про Виноватую Настю.
Конечно, можно бы еще порассказать — ведь за плечами у Насти долгая жизнь. Но обо всем не вспомнишь.
Будете на Вычегде, загляните в Настину деревню. Ее очень просто найти. И с шоссейной дороги, и с речного простора виден памятник — дымчато-сиреневая глыба гранита, укрепленная на бетонном постаменте. В солнце и в дождь поблескивают на ее гранях слюдяные зерна, в солнце и в дождь явственно читаются имена, выбитые на камне.
Издалека виден памятник.
Народу на автобусной остановке было немного. И среди тех, кто стоял сейчас под дощатым навесом, Томов не нашел знакомых. Постоянные его попутчики, тоже ездившие по выходным дням в город, сегодня не пришли. Вероятно, знали, что автобуса не будет.
Да, вряд ли автобус появится. Даже в поселке дороги уже развезло, изрыло ручьями, а на реке лед сделался пятнистым, поверх него морщатся от ветра лужи. И в колеях от автомобилей стоит вода.
Рано в этом году потеплело…
Теперь, пока не кончится ледоход и не схлынет паводок, поселок сплавщиков будет отрезан от города. Сколько это продлится? По крайней мере, недели три. А может, и четыре…
Осенью Томову повезло. В середине октября еще курсировали между городом и поселком катера, а потом внезапно ударил такой мороз, что к ноябрьским праздникам по речному льду спокойно ходили грузовики и автобусы. И почти не было у Томова перерыва в его поездках.
Вряд ли ему повезет снова. Правда, по долгосрочному прогнозу весна ожидается бурной; в поселке готовятся к большому подъему воды; сплавная контора на всякий случай пересматривает планы. Но метеорологи уже столько раз ошибались, что и подшучивать-то над ними надоело. Томов тоже надеется, что весна будет короткой и бурной. Но эта надежда внушена не метеорологами. Просто не хочется допускать мысли, что весна затянется и что придется тогда целый месяц сидеть в поселке. Подумать об этом страшно.
Нет, все обойдется. Отчего не предположить, что Томову повезет вновь? Загремят, забабахают с пушечным гулом льдины, вставая на дыбы; стремительно потащит их к морю бешеная весенняя вода, а затем быстро войдет в берега, и в один прекрасный день стукнется о причал знакомый катерок, нарядный и чистенький после зимнего ремонта. И повалит на него толпа пассажиров, и будут среди них знакомые люди, с которыми Томов уже не раз ездил в город. А там, в городе, можно будет услышать: «Ну что — до следующей субботы?» И ответить: «Конечно, до следующей субботы!»
Впрочем, в городе могут однажды и не спросить. Промолчат, да и все тут. И тогда не нужны будут поездки на катерах и автобусах… Но об этом тоже не хочется думать, точно так же, как о затяжной весне. Не надо об этом думать. Все обойдется. Все как-нибудь обойдется и устроится. Только вот сегодня, в последний-то разочек перед паводком, необходимо побывать в городе. Неужели не появится этот окаянный автобус, неужели и Томов и все эти люди дожидаются напрасно?
Задувал сырой ветер, было промозгло; у Томова стыли ноги в резиновых сапогах. За долгую зиму он привык носить легонькие удобные пимы и сейчас стоял как в колодках.
А люди между тем постепенно уходили с остановки. Побрел обратно к поселку продымленный махрою дед в овчинном тулупе, перепоясанном солдатским ремнем; ушли две старухи, неся мешок с дрыгающимся, охрипшим от визга поросенком; ушла женщина в темных очках, похожая на иностранную туристку. Под навесом остались только мужчина — вероятно, подвыпивший, — который все время дремал, привалясь к столбу и уронив на грудь голову, да еще молоденькая девчушка лет, наверное, двадцати.
Мужчине, судя по всему, не столь было важно, придет автобус или нет. А девушка нервничала, выбегала из-под навеса, смотрела, щурясь, на дорогу. Лицо у нее было доверчивое, откровенное — если слышалось наверху, за поселком, завыванье мотора, девушка ободрялась, веселела, тотчас подхватывала дешевенькую клеенчатую сумку, плотно набитую книжками, а когда выяснялось, что по слякотной дороге ползет не автобус, а длинный гремящий цепями лесовоз, девушка ахала и морщилась, как от боли.
— На свидание?.. — спросил Томов, когда девушка в очередной раз приволокла свою сумку обратно под навес.
— Что?
— Наверное, на свидание опаздываете?
— Нет, что вы! — деловито и строго ответила она. — Просто я в городе живу. Мне домой надо.
— Мне вот тоже надо, да, увы, не попадем. Не судьба.
— Это будет ужасно!
— Да, чего уж хорошего…
— Почему не объявили, что рейсы отменяются? Безобразие какое!
— Я подожду еще четверть часа, — сказал Томов. — Дальше ждать бессмысленно. И отправлюсь-ка пешком. Если хотите, присоединяйтесь. Могу дотащить вашу сумку, видите, я без багажа.
— Но вчера же еще ходили автобусы! — с отчаяньем проговорила девушка. — И зачем я не уехала вчера!
— Эх, если бы знать, — усмехнулся Томов. — Если бы нам все знать заранее.
Они прождали под навесом не пятнадцать минут, а полчаса, но автобус не появился. И даже девушка, при ее детской непосредственности, перестала выбегать на дорогу, отчаялась.
— Ну, идемте? — предложил Томов.
— Идемте. Только, знаете, сумку я сама понесу.
— Воля ваша. Карабкайтесь с этой сумкой по обрывам. Мы ведь пойдем не здесь, не по автодороге. Выгодней переходить за лесобиржей, там километра на полтора ближе. И пешеходная тропка, наверно, покрепче. Авось хоть водой не залита…
— Ладно, — сказала девушка. — Если мне будет очень тяжело, я попрошу помочь. А пока потащу сама.
— Упрямая вы очень.
— Совсем нет, — сказала она. — Но я дала зарок: обходиться без посторонней помощи. Мало ли какие трудности ожидают впереди. Ну, когда начну самостоятельно работать, понимаете? А так я уже буду немного подготовленная.
Томов улыбнулся. Уж очень искренне она это сказала. Видать, всерьез занимается самовоспитанием… Девушка тоже улыбнулась в ответ, и они стали подниматься вверх по косогору, к позеленевшему забору лесобиржи, за которым и сегодня, в субботний день, размахивали своими крюками подъемные краны.
Томов поглядывал на девушку — на ее ссутулившуюся от напряжения спину, на руки в пестреньких варежках, на мелко переступавшие кожаные сапожки, тонкие, как чулки, и, вероятно, уже промокшие. Девушка шагала упрямо, быстро и порой оборачивалась к Томову, словно бы проверяя, не отстал ли он от нее.
А Томов, как это уже бывало с ним, вдруг подумал, что мог бы с этой девушкой познакомиться поближе. И если б понравились друг другу, началось бы у них то, что бывает у всех молодых парней и девчонок, — свидания, прогулки по вечерам, радостное узнавание друг друга и еще — надежда, что эта радость продлится долго, что впереди, может быть, долгая совместная жизнь… Необязательно заранее на это рассчитывать, нет. Обычно об этом не думаешь, но подспудно такая надежда все-таки теплится.
И кто знает, вдруг и дошло бы дело до семейной жизни. В конце концов люди встречаются случайно; легенда о двух половинках сердца, которые ищут по свету друг друга, — романтическая сказочка, не больше. Нету никакой половинки, предназначенной тебе судьбою. Жил бы ты, например, в деревне, и тогда взял бы жену из этой же деревни или из соседней, а жил бы ты в столице, и была бы жена другой. Работай ты где-нибудь на Дальнем Востоке, повстречал бы дальневосточницу. И сложись хорошо твоя семейная жизнь, ты бы считал, что нашел свою половинку.
Нет, это сказочки. Нету единственной на свете половинки. Много их, вполне подходящих для тебя. А уж если померещится, что ты отыскал единственную, без которой земля не мила, то неизвестно еще, чем это кончится — радостью или горем. Вероятней, что горем.
— Учитесь? — спросил Томов.
— В педучилище, — сказала девушка. — Я здесь на практике была, ну, в поселковой школе.
— А закончите училище, куда поедете?
— Куда пошлют.
— А если далеко?
— Ну и пусть.
— Не боитесь? Вдруг попадете в страшную глушь?
— Это ничего, — сказала девушка. — Так даже лучше. Я в свое село и не хотела бы возвращаться. Там, понимаете, до тридцати лет будут Зойкой называть. Потому что привыкли и вообще… А учителю нужен авторитет, нельзя без авторитета. В незнакомом месте я буду для всех Зоя Павловна. Обязательно постараюсь, чтобы иначе не называли.
— Любите свою профессию?
— Ну как же ее не любить?! Само собой!
— А замуж?
— Что — замуж?
— Уедете далеко, придется мужа из местных женихов выбирать.
— А-а… Я про это не думала, — сказала девушка. — Еще не думала.
— Не думая — лучше?
— Не знаю. Просто есть в этом что-то противное — искать место, где мужа выберешь… Да разве есть места, где самые подходящие женихи?
— Я знаю, где женихов чересчур много, — сказал Томов. — И где они дефицитные… Но вы молодец, если не боитесь ехать за тридевять земель. Давайте сумку-то, давайте!
— Пока не надо. Я скажу, когда устану.
С ней легко было разговаривать, с этой Зоей Павловной. Все просто, все ясно. Наверно, на такую жену не пришлось бы жаловаться. Справлялась бы с трудностями. Прижилась бы и в дальнем поселке, и в деревне. И профессия у Зои Павловны подходящая. Везде есть школы, и везде нужны учителя, и не возникает проблемы, если мужа перебрасывают работать в другой район.
Что ж, подумал Томов, кому-то повезет с этой девчушкой. Если она именно такая. И если вообще кому-то может повезти в сердечных делах; если семейное наше счастье только и зависит, что от кротости характера, от терпеливости, от стойкости…
— А вы — городской?
— Бывший, — ответил Томов. — Теперь здесь, в поселке, работаю.
— Ну вот! Сами-то не побоялись поехать!
— Я был отчаянным, — сказал Томов.
— И уже раскаиваетесь?
— Каждую субботу, — сказал Томов. — Каждую субботу я очень раскаиваюсь, Зоя Павловна.
Девушка рассмеялась. Она приняла это за шутку. Впрочем, так и должно быть, это шутка, и ничего более.
Два с половиной года назад Томов окончил Лесотехническую академию. Его направили в научно-исследовательский институт. Он не добивался этой чести; просто дипломная его работа показалась специалистам перспективной.
Однако удачное распределение не было для Томова неожиданностью. Учился он хорошо, к профессии был привязан искренне. Стало быть, все закономерно…
В институте он попал в группу, которая конструировала агрегатные машины.
За этим расплывчатым названием скрывалось не очень-то хитрое изобретение. На обыкновенный автомобиль МАЗ инженеры позади кабины поставили лебедку, а на прицеп возле правых стоек навесили блоки с тросами. Предполагалось, что таким образом будет механизирована погрузка бревен.
Томову, вчерашнему выпускнику академии, было трудно судить, удачен ли конструкторский замысел. Если проект утвержден — значит, все в порядке. Сомневаться тут нечего. И Томов увлекся новой работой — он не способен был делать что бы то ни было равнодушно.
Машина, втаскивающая себе на спину бревна, снилась ему ночами. Он любовался на чертежах ее четким и сложным профилем. Он даже внес в нее собственное улучшение — предложил вывести наружу добавочную педаль акселератора, чтоб шоферу было проще убавлять или прибавлять газ.
Зимой опытные образцы машин были готовы. Томова послали на их опробование. Вместе с ним поехал пожилой, очень опытный инженер Чугунов.
Втягивалась под колеса новеньких МАЗов слепящая снежная дорога, бренчали на стойках блоки и тросы, колоколами отзванивая на каждом ухабе; Томов сидел в теплой кабине и улыбался. Он ждал если не полной победы, то хотя бы вполне серьезной удачи.
Переночевали в леспромхозе. Томов лег пораньше, но долго не мог уснуть — воображение разыгралось, все представлял себе завтрашние испытания.
— Дмитрий Егорыч, — сказал ему Чугунов, уютно позевывая, — сделайте одолжение, голубчик, обойдитесь завтра без меня, а?
— Но как же?..
— А ничего. Понаблюдайте один… Я сошлюсь на нездоровье и схожу белочек пострелять. У меня тут старинный друг живет.
— Я не знаю… смогу ли один?
— Сможете.
Томов приподнялся на постели, удивленно заморгал, глядя на Чугунова:
— Неужели вам не интересно?!
— Нет, голубчик.
— Но почему?
— Да я ведь знаю, как эти драндулеты станут работать. Неожиданностей не предвидится. Спокойной ночи.
Зато для Томова день оказался полным неожиданностей.
Урча, зеленые МАЗы с трудом въехали на лесосеку, стали разворачиваться, чтоб поближе подогнать прицепы к поваленным деревьям. Снег был глубок и рассыпчат, машины вязли. Они были похожи на бегемотов, медлительно топчущихся на тесной для них полянке.
Наконец подпихнули, насколько удалось, неповоротливые прицепы, размотали с лебедок тросы.
— Цепляй!.. — крикнул Томов.
Набросили стальную петлю на комли сосновых стволов. Закрутились в обратную сторону лебедки, пошли наматывать трос. Вот напряглись блоки. И один из МАЗов тотчас стал крениться набок, как пьяный, — сместился центр тяжести… Отцепили трос, вновь разворачивали машину, чтоб поставить ее правильно.
А у второго МАЗа трос между тем лопнул.
Промучались несколько часов, решили подтаскивать не пачки хлыстов, а хотя бы по два, по три ствола. Пропахивая снег до земли, ломая и выдирая молоденький подрост, поползла к автомобилю пара бревен. И вдруг наткнулась на пень.
— Сдай назад!..
Наспех вырубленными вагами отодвинули бревна, перевалили через пень. А впереди, под снегом, оказался еще пенек. И еще…
Уже смеркалось, когда первый МАЗ нагрузили до расчетной нормы. Но выехать с лесосеки он не смог. Буксовал, дергался и только глубже зарывался в снег. Зажгли фары, в мутном их свете привязывали трос к неспиленным соснам и подтягивали тяжко переваливающуюся, надорванную, скрипящую всеми суставами машину. Шофер, взмокший до исподнего, последними словами крестил изобретателей агрегата.
Чугунов сидел на постели, когда Томов с задубевшим лицом, с белыми от инея бровями ввалился в барак.
— Ну что, голубчик?
Обрывая пуговицы, Томов стаскивал хрустящее, ледяной коркой покрывшееся пальто.
— Вы все это знали?!
— Знал, Дмитрий Егорыч. Да вы что расстроились-то?
— Да они же ни к черту не годятся! Агрегаты наши!..
— Совершенно справедливо.
— Ну?! И что же теперь?!
— А ничего.
— Как ничего?!
— Так. Пойдемте завтра за белочками. Не трепите себе нервы.
— Издеваетесь вы, что ли?! — сорвавшись на фальцет, закричал Томов. — На меня же люди весь день смотрели! Что я им отвечу?! Я неопытен, я первый раз на лесосеке! Может, я неверно руководил, я не знаю!..
— Дмитрий Егорыч, да не способны эти драндулеты работать. Тридцать лет я конструирую машины. Мне ли не знать.
— Зачем же мы ехали сюда?!
— Нас послали.
— Вы же могли заявить в институте!
— Зачем? Умные люди все понимают. Слова не нужны. Дмитрий Егорыч, не глазейте на меня, аки вампир. Я ведь не собираюсь расхваливать эти машины. Через недельку мы составим акт, где укажем, что в данных конкретных условиях они неэффективны. Мы напишем правду, Дмитрий Егорыч. Сущую правду. И не волнуйтесь вы, ради бога.
У Томова начало отходить стянутое морозом лицо, оно все горело, будто его кипятком ошпарили. Нервное напряжение не прошло, голова гудела, путались мысли.
— Скажите… а работу над ними продолжат? Будут их доводить, эти агрегаты?
— Неизвестно, Дмитрий Егорыч. Но возможно.
— Так, — сказал Томов, лег на постель и зарылся лицом в подушку.
Всю неделю он пробовал иначе организовать погрузку. Спозаранок гнал матерившихся шоферов на лесосеку, приказывал расчищать снег. Упрашивал, чтоб лесорубы валили деревья в определенном порядке. Придумал, как перетаскивать хлысты через пень — подставляешь конус из толстых досок, и бревно сворачивает в сторону или всползает на макушку пня. И все-таки редко, очень редко удавалось совершить на злополучном агрегате несколько успешных рейсов.
— Убедились? — спросил Чугунов, когда пришло время составлять акт.
— Теперь убедился.
— Ну вот. Излагайте все наши претензии. Не стесняйтесь.
— А может, не излагать их, — сказал Томов, — а честно заявить, что замысел машины бездарен?
— Дмитрий Егорыч, в наши обязанности это не входит.
— Но это правда.
— Не берусь судить… — Чугунов разгладил пальцами блокнот. Пальцы были сухие, в старческих желтых пятнышках. — Может быть, где-нибудь наши драндулеты и пригодятся. Допустим, в южных районах. Это раз. Может быть, замысел их принадлежит вполне уважаемому человеку, и обижать его не следует. Это два. Может быть, драндулеты без нашего вмешательства исключат из плана. Это три. Жизнь, голубчик, похожа на гордиев узел, однако я понял, что не всегда надо размахивать мечом… Давайте-ка сочиним справедливый акт, и дело с концом.
Акт был сочинен; зеленые МАЗы, утратившие на испытаниях сытый лоск, пустились в обратный путь. Томов трясся в кабине и размышлял, что предпринять. Он не хотел больше возиться с агрегатами. Не терпел он бессмысленной работы.
Все это он выложил в институте.
— Значит, — переспросил руководитель группы, — у агрегатных машин нет будущего? Таково ваше мнение?
— Да, — ответил Томов. — Я видел в леспромхозе челюстной погрузчик. Вот за ним — будущее.
— Вы очень быстро меняете увлечения. Достаточно первой неудачи, чтоб вы бросили работу, которая недавно вас вдохновляла.
— Я многое узнал за эти дни.
— И у вас нет желания продолжить работу?
— Нет.
— Другие не считают ее бесперспективной.
— А я считаю.
— Ценю вашу прямоту. Иногда полезно взять и поломать свои планы. Изменить, как говорится, жизнь. Хотите заняться челюстными погрузчиками?
— Хотел бы.
— Но придется ехать надолго. Нужны не разовые испытания, а длительная проверка. Вы готовы?
Томов замешкался с ответом; руководитель группы смотрел на него с понимающей усмешкой. У него тоже были старческие руки, будто побрызганные йодом.
— Ну-с? Работа на периферии не привлекает?
— Дело не в этом, — сказал Томов.
— Семейные причины? Хотели бы поехать, да не можете?
— Я поеду, — сказал Томов. — Вероятно, смогу поехать. Завтра я дам ответ.
Невозможно было предугадать, как воспримет эту новость Валентина. Вообще ее слова и поступки нельзя предсказать. Такой уж характер каверзный.
Незадолго до командировки в леспромхоз Томов решил показать Валентине будущую свою квартиру. Достраивался дом для сотрудников института; уже было распределено, кто где поселится. Томов, собиравшийся вызвать к себе родителей, получил (почти получил) двухкомнатную квартирку в нижнем этаже.
Пританцовывая на звонком бетонном полу, еще не покрытом линолеумом, Валентина ходила из комнаты в кухню, из кухни в коридор, глаза ее округлялись от восторга.
— Без меня ничего не покупай! Ни занавесок, ни посуды, ни мебели! Со вкусом у тебя неважно, лучше советуйся!
Он покорно соглашался, что вкус у него подгулял. Но имей он самый отменный вкус, он ничего бы не купил без Валентины. Кухонной тряпки не купил бы. Потому что не он, а Валентина должна была обставлять эту квартиру, налаживать уют, вешать занавески и люстры.
Он хотел радоваться ее вкусу, а не своему. Ее он видел хозяйкой этой квартиры.
Только вот не знал, пойдет ли Валентина за него замуж.
Сейчас она пританцовывает на бетонном полу, ее глазищи кофейного цвета источают неуемный восторг, а завтра она может сказать, что и видеть-то эту квартиру не желает. И что Томов ей тоже не нужен…
Познакомились они самым заурядным образом. Была возле института крохотная столовка, куда сотрудники бегали перекусить. И несколько раз видел Томов среди посетителей молоденькую, очень худенькую девушку. Ему нравилось, как она ходит — перегибаясь в талии, пританцовывая. Словно получает удовольствие от каждого своего шага.
Однажды они очутились за одним столиком. Девушка, как Томов уже заметил, всегда брала молоко или простоквашу; и теперь был перед нею запотевший, мокрый стакан молока. А она поглядела на тарелку Томова, где лежал соленый огурец, разрезанный сердечком, сморщила нос и призналась:
— Не могу смотреть, как вы едите… Ужас, до чего огурца хочется!
— Могу принести, — улыбнулся Томов. — Или этот возьмите. Я к ним равнодушен.
— К огурцам-то?! — поразилась она. — Вы, наверное, настоящих-то не пробовали! Они бывают маленькие такие, с пупырышками, и к ним шелуха от чеснока прилипла, и укроп, и смородиновый листочек… М-м-м!
Глаза у нее янтарно засветились, когда она это говорила, и восхищение, звучавшее в ее словах, было таким заразительным, что желтый и дряблый столовский огурец показался Томову почти аппетитным.
— Так возьмите, не стесняйтесь.
— Спасибо, в другой раз!
— Зачем ждать до другого раза? Хватайте!
— Пока разговаривали, у вас котлета остыла.
Ей, видимо, не хотелось отвечать впрямую, и она перевела разговор на другое.
Так бывало и поздней, частенько бывало. И переспрашивать Валентину не имело смысла. «Если сразу не отвечу, ты не настаивай! Значит, не хочу отвечать. Или не могу» Имей терпение, Митя!»…
Лишь, полгода спустя он узнал, что у Валентины больная печень; ей нельзя есть ни соленого, ни острого.
— Отчего же ты молчала?! Я пристаю с угощениями — то селедку приволоку, то огурцы с пупырышками — и вижу, что тебе хочется, а ты не ешь… Я бы не дразнил!
— А я надеялась, Митя, что ты меня уговоришь!
— Зачем?! Заработала бы приступ!
— А-а, не впервой. Зато какое удовольствие!
— Ты вроде жалеешь, что удержалась.
— Жалею, Митя…
И смотрит на него грустно. Действительно, жалеет! Для него эти фокусы были абсолютно непонятны.
— Ну схвати сейчас да съешь!
— А теперь уже неинтересно, Митя…
Очень трудно ему бывало с нею. Не числил он себя дураком, понимал, когда нужно, и подтекст, и недоговоренность, чувствовал интонацию. Но тонкостей и причуд Валентины не понимал, хоть убей.
Весной Валентина исчезла на целую пятидневку. Не пришла на обычное место их встреч, не звонила ему на работу. Где она живет, Томов еще не знал и совершенно извелся. Мерещились ужасы.
Звонок, в телефонной трубке голосочек:
— Привет, Митя!
— Ты где была?! Куда исчезла?!!
— Я обиделась.
— На меня-я?
— Ага.
— А что я такого сделал?!
— Теперь уже не стоит говорить, Митя. Забудем, ладно? Я тебе не звонила, чтоб совсем не разругаться. А теперь все прошло. Встретимся после работы?
— Валька, — сказал Томов с отчаяньем, — я опять ничего не соображаю! Ну, обиделась. Ну, за дело. Так сказала бы сразу! Извинился бы я, исправился — и точка!
— Нет, Митя, Иногда нельзя.
— Да почему?! Почему?!
— Неинтересно, Митя. Совсем неинтересно, чтобы ты исправлялся после того, как я обижусь.
Томову казалось, что Валентина ни капли не дорожит их отношениями. Он постоянно шел на какие-то уступки, на компромиссы, а Валентина этого не умела.
Он мог целый день бродить за нею по магазинам, хотя терпеть не мог толкаться в очередях; мог целый день голодать, когда у Валентины разбаливалась печень; мог на загородной прогулке не спать ночью у костра, когда Валентине не спалось. И считал это естественным. Тебе не хочется чего-то делать, но ты делаешь, потому что это приятно любимому человеку.
А Валентина считала иначе. Однажды Томов пригласил ее на вечер в свой институт; накануне он обещал друзьям, что познакомит их с Валентиной.
— Мне не хочется, Митя, — призналась она. — Лучше в другой раз, ладно? А сегодня я буду киснуть и только настроение вам испорчу.
Он попытался уговорить ее, объяснил, что ему будет неловко перед друзьями.
— Мить, — сказала она. — Ничего не добивайся насильно. Не надо. Если добьешься, будет только хуже.
Поначалу Томов предполагал, что Валентина просто избалована. Она была единственным ребенком в семье, да еще поздним — вероятно, родители позволяли ей делать все, что вздумается… Но и здесь он ошибся.
Семья у Валентины была работящая, простая; мать — уборщица, отец — кочегар в котельной. Жили скромно. Когда мать получила по болезни инвалидность, Валентина бросила техникум, в котором училась, и пошла на курсы медсестер.
О работе своей она рассказывала неохотно. Томов в пору создания «агрегата» с удовольствием сообщал институтские новости, с карандашом в руках объяснял, какую они изобретают машину. Ему и это казалось естественным — необходимо делиться с любимым человеком всем, что тебя интересует… Но когда он спрашивал Валентину, чем она была занята на работе, ответ был одинаков:
— Дежурила, Митя. Только и всего.
Как-то зимой он провожал Валентину домой, и на центральной площади попался им навстречу огромный, розовощекий красавец старик, опиравшийся на палочку. Старик, невзирая на мороз, снял с головы бобровую шапку и поцеловал руку Валентины.
— Знакомый? — спросил Томов, когда старик откланялся.
— У нас в хирургическом лежал.
— А за что он тебе так благодарен?
— Не знаю, — сказала Валентина с задумчивой улыбочкой. — Был тяжелый больной, теперь выздоравливает, вот и благодарен. Что ты так смотришь? Я действительно, Митенька, ничего особенного не делаю… От смерти я его не спасала.
В комнате у Валентины была старая детская игрушка — лысая и лопоухая плюшевая обезьяна, из которой сыпались опилки. Валентина сказала, что когда училась на курсах, то девчонки из ее группы практиковались на этой обезьяне — делали ей уколы. Оттого теперь и сыплются опилки, спина у бедной обезьяны как решето.
Пожалуй, больше никаких подробностей и не узнал Томов о работе Валентины…
Он бы понял, если бы с такою же неохотой Валентина рассказывала о своем неудачном замужестве. Но было наоборот: почему-то Валентина частенько вспоминала и бывшего мужа, и свекровь. Томову неприятны были эти воспоминания. Что было, те сплыло, незачем старье ворошить. Но Валентина не стеснялась, подавая к столу пирог, похвастаться:
— Только я да бывшая свекровь знаем, как делать этот пирог! Я уж думала, что разучилась… Вкусно, Митя?
Бывший муж Валентины, врач, работал вместе с нею в одной больнице. Кажется, даже в том же отделении. Томов не представлял себе, как такое возможно:
— Неприятно ведь встречаться, Валь!
— Отчего? Он не вредный. Умоляет, чтоб я к нему вернулась. Иначе, говорит, холостяком останусь… Ерунда это, конечно.
Томов не решался спрашивать, почему Валентина развелась; он и в больницу-то к ней не заходил, чтоб не встретить этого бывшего мужа.
Валентина сама проговорилась однажды, вспомнив в очередной раз про свекровь:
— Глупая я была, Митя. Ничегошеньки не понимала. Теперь-то и со свекровью бы справилась, и вообще… А тогда практиковались на мне, как на плюшевой обезьяне. Только опилочки сыпались!
В такие минуты Томов совершенно терялся. Ему и жаль было Валентину, и стыдился он ее, и страшно ему делалось, что они такие чужие друг другу. Прежде он и вообразить бы не смог, что женщина, которую он полюбит, по характеру окажется чуждой ему, что он не будет ее понимать, и даже стыдиться будет, и презирать иногда. «Что же дальше-то? — ужасался Томов. — Как дальше-то быть?.. Она ведь не сумеет измениться, я не заставлю ее измениться… Чтобы жить вместе, надо идти на уступки обоим. Но уступаю только я. И она, вероятно, совсем не подозревает, как мне бывает тошно и скверно. И она не видит, что я пытаюсь все сохранить и удержать, как будто мне одному нужна эта любовь. Но разве можно справиться одному? Один строит, другой разрушает — что получится?!»
А потом ему приходила иная мысль, что, может быть, Валентина права, когда не старается ничего сглаживать и оберегать. Если любовь настоящая, не надо ее оберегать, не надо трястись над нею, она все выдержит. Если же это не любовь, то и хорошо, что не выдержит, лучше разом отмучиться, чем терпеть всю жизнь.
«Нет, — опять думал Томов, — я ведь чувствую, что Валентина любит меня. Она любит! Но тогда что же?.. Тогда надо бояться за любовь, и переживать надо за любимого человека, и понимать, хорошо ли ему. Зачем поступать так, чтобы лишь тебе было хорошо?.. А вдруг, — думал Томов, — и здесь я ошибаюсь? Вдруг Валентина тоже мучается из-за меня, из-за моего характера, только не говорит об этом? И, может, действительно никогда не надо говорить об этом, чтобы все не рассыпалось?..»
Но мысли, от которых Томов расстраивался, терялся и чувствовал себя бессильным, бесследно исчезали, когда Валентина была с ним откровенна и ласкова. Иной раз где-нибудь на улице, ясным днем, Валентина поворачивалась к нему, придвигалась поближе и смотрела ему в глаза. И он смотрел тоже. Пропадала, как мираж, многолюдная улица, и голоса вокруг пропадали, и шум проезжавших машин. И невозможной казалась мысль, что вот эта женщина, стоящая рядом, чужда Томову. Она была родной, он ощущал ее, как самого себя. Ничего не нужно понимать и знать, достаточно вот такого взгляда.
Иной раз на работе, когда Томов сидел за чертежным столом, ему вдруг чудилось, что откроется дверь и войдет Валентина. И так явственно представлял он себе ее походку, ее лицо, звук ее голоса, запах ее платья, что опять ощущал эту близость, когда не нужно ни понимания, ни согласия.
А потом — будто окошечко захлопывалось — снова у Валентины фокусы, причуды; замкнется в себе Валентина, и охватят Томова тревога и злость.
В тот день, когда Томов вернулся с испытаний «агрегата», Валентина позвонила ему на работу и сказала, что взяла билеты в театр.
Томов забежал к ней пораньше; новости не давали ему покоя; пока Валентина гладила кофточку, он с подробностями выложил и то, что произошло в леспромхозе, и то, что случилось потом в институте.
— Ехать мне, Валя?
— А отчего не поехать? — беззаботно ответила Валентина. Она не удивилась, не растерялась; впечатление было такое, будто слова Томова до нее не дошли.
— А ты… поедешь со мной?
Она подняла выглаженную кофточку, критически рассмотрела ее. Кофейные глазищи округлились от удовольствия:
— Вот, Митя, учись гладить! Это свекровь меня надрессировала… И муж у меня ходил весь с иголочки, весь отутюженный. Эх, гибнет во мне образцовая хозяйка!
Томов больше не переспрашивал. «Если я сразу не отвечу, ты не настаивай! Значит, не хочу отвечать. Или не могу. Имей терпение, Митя!»
Он имел терпение. Зубы стискивал и терпел… После спектакля погуляли по морозцу. Валентина была тихой и какой-то умиротворенной. На прощанье поцеловала его. (Тоже был уговор: «Митя, никогда ко мне не приставай с нежностями! Захочу, сама поцелую».)
Поцеловала сама; он стоял, как оглушенный, вдыхая ее запах, ощущая ее близость. Все опасения отлетели. Конечно же, Валентина поедет с ним. Что за чушь ему лезла в голову?!
Наутро он сказал в институте, чтоб оформляли ему документы. Оформление тянулось неделю; он Валентину больше не спрашивал, терпел; она молчала.
Наконец, послезавтра — отъезд. Все улажено, утрясено, барахлишко собрано.
— Валь, так поедешь? Надо же решать…
Валентина улыбнулась, сказала:
— Мы к тебе с мамой приедем. В гости, Митенька.
Да, он сознавал, что ей нелегко будет уехать из города, в котором она родилась и выросла; нелегко будет расстаться с матерью и отцом, с привычной работой. Все это он сознавал.
Но он верил, что это можно как-нибудь уладить, надо лишь посоветоваться и поразмыслить всерьез. Безвыходных положений не бывает.
А тут вместо серьезного разговора насмешечка:
— Мы к тебе с мамой приедем. В гости, Митенька.
И оттого, что Валентина сказала это накануне отъезда, и документы были оформлены, и переигрывать было поздно, Томов разозлился. Да так разозлился, что едва не ударил ее по улыбавшемуся, беззаботному личику. Испугавшись собственной ярости, молча повернулся, вышел, печатая двухметровые шаги. Хватит! Не желает Валентина относиться к нему по-человечески — не надо! Начихать на всю эту историю и забыть…
Он ухал в поселок сплавщиков и постарался ни о чем не думать, кроме работы. Слава богу, она оказалась изматывающей и позволяла забыться.
Те погрузчики, что приглянулись ему в леспромхозе, тоже требовали доделок. И на лесосеках, и на зимнем плотбище они повреждали бревна стальными своими зубьями, рвали не только кору, но и саму древесину. При погрузках половина стволов изуродована. Томов взялся поменять конструкцию «челюстей», придумывал вариант за вариантом, мотался по мастерским, по лесосекам. Удача долго не шла в руки, и он в глубине души даже радовался этому.
Зима кончилась, рухнули снега; засияло, зашумело водополье. Началась работа на сплаве, сумасшедшая работа, когда каждая минутка — золотая копеечка. Томов в поселке почти не бывал, иногда и спал-то в конторе.
В эти дни ему предложили остаться тут насовсем, принять должность главного механика. Он согласился.
Пока не забудется, не зарастет быльем все, связанное с Валентиной, не надо ему возвращаться в город. Так лучше. Поживет здесь годика три-четыре, поработает на хлопотной, но полезной должности. И если когда-нибудь снова его потянет в науку, этот опыт не повредит. В сплавконтору прибывают новейшие механизмы, Томов изучит их досконально, наловчится издали распознавать «агрегаты»… Решение верное, остаемся, Томов! Нет худа без добра.
Он заступил на новую должность, как в воду бухнулся: или пан, или пропал. Парк машин большой, но все запущено, профессиональной культуры никакой; предшественник Томова любыми средствами выколачивал план.
Станки и машины как люди — то болеют, то капризничают. Можно засучить рукава и бегать на все аварии подряд, запуская остановившиеся машины. Поначалу Томов так и действовал. И горд бывал, когда рабочие подмигивали друг дружке: главный-то, мол, не боится костюмчик запачкать!
Но вскоре он додумался, что от беготни и запачканного костюма проку маловато. Наспех запущенная машина встанет опять. Если она капризничает, значит, имеется в ее потрохах дефект. Надо его выявить и устранить. Раз и навсегда. Вот тогда будет толк.
Теперь он не успокаивался, когда машину удавалось запустить; он продолжал ее прощупывать, прослушивать, пытался найти слабые узлы. Вечерами корпел над чертежом, состязался с неизвестным конструктором, отождествляя его то с Чугуновым, то с руководителем «агрегатной» группы. Опять мотался по мастерским, заказывая улучшенный узел. Потом останавливал машину, потрошил безжалостно, ставил новые детали, опять следил — надежней ли стало?
Это была неблагодарная работа. Порой у рабочих снижалась производительность, горела прогрессивка. Томов-то знал, что поздней все это окупится; он-то верил, что в конце концов машины перестанут капризничать. Но заразить своей верой других было непросто.
И все же одна за другой отлаживались машины; кончилась беготня по мелким авариям.
Томов порой думал, что вот так же надо было поступать и в отношениях с Валентиной. Томов слишком тогда суетился, пересчитывал мелкие уступочки, но главное-то проморгал. А надо было решить, что же главное в их отношениях, и все подчинить этому главному. Надо было взять да и жениться на Валентине раньше, гораздо раньше командировки в леспромхоз. И никуда б Валентина не делась. Томов сам испортил все своей нерешительностью… Или надо было взять и раньше разорвать эти отношения. Не возникло бы такой обиды, такой горечи, такой полыни в душе… Сам виноват, Томов.
Налаживалась работа, входила в нормальное русло; появилось у Томова свободное время. Однажды он вышел из ворот лесобиржи, глянул — уже лето в разгаре, полощется на березах тяжелая, как клеенка, листва, рожь дымит на косогоре, сидят ласточки на проводах, хвосты черными вилочками… Прекрасен был летний день, и Томова вдруг ужаснула мысль, сколько он пропустил таких же вот громадных, величественных, как соборы, дней… «Почему пропустил? — начал он себя успокаивать. — Я не пропустил, я работал. Я многое сделал, разве прахом пошли эти дни?..»
Он успокаивал себя, а на душе было пусто, бесприютно. Будто и вправду полгода развеялись по ветру. И он лихорадочно стал придумывать себе новые занятия, только чтоб отогнать эти мысли, заполнить чем-нибудь проклятую, сосущую пустоту. «Примусь опять за конструирование, — твердил он себе, — есть же разные замыслы, отличные замыслы, в институте схватились бы за них… А я сделаю один, сам сделаю, лопну, а сделаю… И ничего, все уладится, все устроится…»
Он свернул к своему дому — там, на крылечке, обхватив руками колени, сидела Валентина.
Живая Валентина.
Сдержала-таки слово, приехала к нему в гости…
Первым его желанием было кинуться прочь, пока Валентина его не заметила. И он бы успел убежать. Но уже в следующую секунду понял, что не сможет убежать.
Стоял и смотрел на склоненную ее голову, на всю худенькую фигурку в ситцевом платье. Понял, что ничего не забылось. И радовался, что не забылось.
— Митя… — проговорила она, легко, подымаясь со ступеньки. — Ну как ты, Митя?
И взглянула так, будто знала всю его теперешнюю жизнь, все его одиночество, всю тоску. Помнил он это выражение ее глаз — чуть насмешливое, мудро-проницательное. Будто на ребенка смотрит.
Он подошел к ней, обнял, прижался. Стучало в висках, дышать было нечем, глаза застилало угарной пеленой.
— Плохо без тебя, Митя, — сказала Валентина.
Он пробормотал, не слыша себя:
— Что ж долго не приезжала?.. Зачем так долго, Валь? И без мамы приехала, а обещала с мамой… Валя!..
— Нету мамы, — сказала Валентина. — Умерла мама. Сколько времени-то прошло, Митя… Вон и ты изменился.
С той поры он и начал ездить в город по выходным дням. И все было как прежде — и встречи, и радость от слов, от улыбки, от взгляда, и разговоры, и близость. Только вот надежды на будущее Томов отчего-то уже не чувствовал.
— Ну, до следующей субботы? — спрашивала Валентина.
— Конечно, до следующей субботы.
Так и вели счет — от выходного до выходного, а дальше не заглядывали. Все уладится, убеждал себя Томов, все устроится… И не верил.
— Что же делать нам, Валя? — спросил он осенью, когда катера вставали уже на прикол и поездки вот-вот могли прерваться.
— Не знаю, Митя.
— Давай плюнем на все, что было. Или я перееду, или ты. Как скажешь, так и будет, все равно.
— Что-то изменилось, Митя, — помолчав, сказала она. — Ты не чувствуешь? Что-то изменилось в нас. И уже не будет, как раньше. Конечно, надо бы переехать. Тебе или мне, все равно. Только я боюсь, что уже не будет, как прежде.
— Все вернется! — пообещал он упрямо.
— Знаешь, отчего мы поумнели? От горя. Было нам плохо, и мы не выдержали и теперь собираемся поправить. Но ведь люди должны умнеть не от горя, Митя. Я это знаю. Я давно это поняла. От горя плохая наука.
Они сидели на садовой скамейке; ветер драл с тополей обмороженные листья. Пахло кислым угольным дымом из труб. Прозвенели где-то стеклянные позывные «Маяка», донесся дикторский голос: «…на севере Архангельской области и в Коми АССР ожидаются заморозки…»
— Валь!
— Да?
— Ты из-за работы тогда не поехала?
— Из-за нее тоже. Вот сегодня привезли человека, еле жив, а просит, чтобы уколы я делала… Верит, что рука у меня легкая…
— Я понимаю.
— И мать болела, ты же знаешь. Нужны были лекарства, которые трудно достать. Бывший муж выручал, и то не всегда… А отец выпить любит, когда выпьет — скандалит, одну меня слушается.
— Что ж ты не объяснила, Валя? Я бы остался.
— Жалко твою работу было. Ты работяга, Митя, нельзя тебе иначе.
— Валь, я не верю, что нету выхода. Так не бывает.
— Бывает, Митя. Но все равно люди пытаются что-то сделать. Вдруг расхрабрятся, сделают, и отыщется выход.
— Валька, — произнес он, страшась внезапной своей догадки. — Ты надеялась, что я все-таки тебя уговорю? И найду выход и увезу?!
— Надеялась, Митя, — сказала Валентина. — Конечно, надеялась. Разве ты не видел?
Лед на реке издали казался нетронутым, еще крепким, но когда девушка и Томов спустились от лесобиржи на береговую полосу, они увидели на пешеходной тропе зияющие черные следы. Кто-то пытался здесь пройти и глубоко проваливался, и теперь в следах, как в маленьких колодцах, пузырилась густая вода.
И еще было видно, что громадное ледяное поле кое-где уже лопнуло; вдоль трещин льдины приподнялись горбиком. Внезапно на середине реки раздался скрежет, подо льдом зашипело, заскворчало, ближняя трещина на миг разошлась, вспыхнув под солнцем.
Странно, что Томов не испугался, разглядев все это. Он понял, что переходить реку нельзя, но совершенно не испугался. Напротив, какой-то веселый, удалой азарт рождался в нем, и чем больше замечал Томов опасных мест на льду, трещин и подсиненных промоин, тем веселей ему становилось.
Он сам удивился, откуда взялось это настроение. Полчаса назад, дожидаясь автобуса, Томов хандрил, ему было тоскливо, лезла в голову унылая чепуха. А сейчас будто путы скинул, плечи расправил, ощутил себя сильным и озорным… Неужели так взбадривает человека опасность?
Томов повернулся к девушке. На миг ему стало жалко, что не испытает она того, что есть сейчас в нем.
— Не пущу я вас, Зоя Павловна, — сказал он. — Нельзя переходить.
— Ой, а что же нам делать?!
— Сейчас подумаем. Безвыходных положений не бывает. Вот что — вернитесь на лесобиржу. Ищите попутную машину — да они все будут попутные! — до шоссе.
— Да зачем мне в другую-то сторону?!
— Вы слушайте. Там пересядете на автобус до райцентра. Деньги найдутся у вас?
— Нам за практику платят! — обиженно сказала девушка.
— Ну, тогда порядок. Переночуете в аэропорту, есть там вокзальчик такой, с буфетом. А завтра прыгнете на самолет и к обеду окажетесь в городе. Летную погоду я вам гарантирую: вон как солнышко небеса расчищает…
Девушка тряхнула головой:
— Жалко выходной терять! Может, рискнем?
— Ни за что.
— Давайте рискнем, а? Я ни капельки не боюсь!
— Ну-ка, — сказал Томов, — марш на лесобиржу! Отчаянная какая. Бегите, бегите, пока машины не разъехались.
— А вы?
— А я домой вернусь. Я, Зоя Павловна, местный житель, мне и тут хорошо.
Томов подождал, пока девушка поднялась на обрыв. Она оглянулась, он помахал ей рукой. А потом пошел по берегу, ища тонкую доску или жердь. Хлама тут валялось достаточно, и он без труда отыскал подходящую жердь, служившую когда-то рукояткой багра. Она была прочной.
Он еще раз проверил, не заметит ли его девушка. Не надо, чтоб Зоя Павловна брала с него пример. Не на свидание торопится Зоя Павловна, незачем ей рисковать.
Не нужно вам спешить, Зоя Павловна. Придет время, и вы еще побежите по опасному льду. Позовет вас какой-нибудь парнишечка, и побежите вы через реки, через разливы, через лесные пожары. Это время еще наступит. И вот тогда торопитесь, Зоя Павловна, и пусть вас выручают и храбрость, и терпенье, и воля, которую вы так воспитываете в себе…
Томов смеялся. Он вдруг подумал, что еще год назад не решился бы перейти эту реку. Даже ради Валентины. А сейчас он хочет сделать это для себя, и сделает. Он перейдет реку, и завтра вернется обратно по этому же льду. Хотя нет, за сутки лед еще ослабнет. Но это прекрасно; ему, Томову, будет лишь веселей!
Здорово он изменился за год. Валентина не права, горе тоже научает уму-разуму. Он стал уверенней в себе, он возмужал. Прямо-таки опьяняла Томова эта внезапно почувствованная мужественная уверенность.
Он перейдет реку и, сегодня же все решит с Валентиной. Долой проблемы. Возьмет и сам переедет в город. Практика получена неплохая, в институт вернуться не стыдно. Да еще сколько замыслов в голове! Есть замечательная идея: создать станочек для изготовления сплавных бон. Толковый выйдет станочек. Томов его уже видит. Изящный такой станочек, сколачивающий бревна в аккуратные рядки. Томов выложит эту задумку в институте, и поглядим, какой поднимется ажиотаж…
Нет, все еще будет хорошо!
Он поднял жердь наперевес и ступил на лед. Нога провалилась почти до колена. Но внутри, под водой, было твердо. Там еще слой льда, не тронутого солнечной теплотой. Этот слой выдержит.
Качаясь, как хромой, Томов шел вперед; иногда тяжелая вода захлестывала голенища его сапог, но он не останавливался.
Ничего, он все-таки дойдет. И все сделает, как задумал. Еще не поздно. Еще не поздно…
Слепяще вспыхнула впереди трещина.
Окна дома, в котором живет буровой мастер, всегда смотрят на буровую. Казаринов это заметил давно — когда еще в техникуме учился и первый раз приехал на практику.
Добрался Казаринов до буровой, видит — стоят четыре одинаковых барака. Табличек на дверях нет, не угадаешь, где начальство живет. Хорошо, что попался навстречу какой-то человек и показал: «Вон туда стучись!»
Казаринов, вчерашний деревенский парнишка, был робок. Согнутым пальцем постучал в дверь, вошел и встал у порога. Даже чемодан свой не решился опустить на пол. Надо было спросить сразу: «Вы Леушин?» — и показать документы. Но Казаринов не спросил, только поздоровался тихо.
Хозяин комнаты, стоявший у окна, не обернулся. Он был в рыжих кирзовых сапогах и брезентовом плаще, заляпанном синей краской. «Откуда краска?» — невпопад подумал Казаринов, а потом сообразил, что пятна от глея — жирной синей глины.
Казаринов переступил с ноги на ногу, противно заскрипела под ним половица. И опять человек, стоявший у окна, не обернулся. А ведь не мог не услышать скрипа… Руки Казаринова, державшие чемодан, затекли и болели. Да и вообще Казаринов устал — с десяток верст отмахал пешком по лежневке, по немыслимой дороге. Может, ездить по ней еще терпимо, но ходить почти нельзя: ступишь на размочаленное бревно, а оно проваливается в топь.
Хозяин комнаты наконец-то повернулся. Неприязненным взглядом смерил Казаринова и словно бы остался недоволен тем, что парень маловат ростом, не подпирает головой потолок. Обронил одно лишь слово:
— Обожди, — и вышел.
В мутном окне мелькнул негнущийся заляпанный плащ с раздутым от ветра капюшоном; скользя сапогами по грязи, мастер бежал к буровой.
Казаринов присел на чемодан и стал ждать. От обиды, что так неласково встретили, от собственной проклятой нерешительности он чувствовал себя еще более уставшим. Отчаянно хотелось есть. Он сидел и уныло размышлял: не сбежать ли отсюда? Толку не выйдет все равно. Чтоб прижиться здесь, нужен бойкий характер, нужна независимость. А у Казаринова их нет, и любой мастер, вроде вот этого, начнет помыкать практикантом. Кому дело до его почти болезненной застенчивости, до его тоски по негромкому, доброму слову? Никто не пожелает возиться с растяпой. Какой от него толк?
Правда, в конторе экспедиции о Леушине отзывались хорошо. Не пожалеете, мол, что попали на практику к Егору Степанычу. Он не только специалист, он воспитатель умелый, многих учеников вырастил… Но, вероятно, про всех мастеров так говорят. Не будет же начальство ругать собственные кадры…
Долгих три часа просидел Казаринов на чемодане. Не раз задирал рукав, смотрел на часы (мать прислала двадцать рублей на дорогу, а Казаринов не утерпел, купил первые в жизни часы, чтоб ощутить себя взрослым). Поглядывал на золоченые новенькие стрелочки, дремал, опять поглядывал. Очнулся — хозяин комнаты вновь маячит у окна, будто и не уходил.
— Здравствуйте, Егор Степанович, — поднявшись, спросонок повторил Казаринов…
— Спать ты здоров, — усмехнулся Леушин. — А есть тоже здоров?
— Нет, — простодушно ответил Казаринов.
— Разве не работать приехал?
— Работать. То есть на практику… Вот направление…
— Знаю, звонили, — оборвал Леушин, не обращая внимания на протянутые документы. — Работать придется всерьез. Авторучку запрячь подальше, если желаешь стать буровым мастером. Желаешь или нет?
— Конечно, — признался Казаринов.
— Ну вот, — сказал Леушин. — Примету не слыхивал: кто лениво ест, тот лениво работает? Отправляйся в котлопункт.
— Да мне не хочется есть.
— Я что сказал? — жестко перебил Леушин. — Я не девушка, чтоб передо мной притворяться… Быстро шагай! Я там предупредил.
Обычные три блюда — суп, гуляш и компот — поставили в котлопункте перед Казариновым. Но он глаза вытаращил: суп налит в громадную миску, такие миски только в деревне увидишь, за общим семейным столом, гуляша подано столько, что хватило бы на три студенческие порции, лишь компот в нормальном граненом стакане…
Благо еще, что Казаринов сильно проголодался. Но и то, когда добивал этот обед, пришлось ремень на лишнюю дырочку отпустить. Ничего не поделаешь, повар косится из своей амбразуры:
— Объедков не оставляй, слышишь?
«Как люди столько съедают?» — удивлялся Казаринов.
Впрочем, на другой же день удивление исчезло; точно такой обед показался уже нормальным, Казаринов истребил его запросто…
Возвращаясь с котлопункта, Казаринов замешкался. Бродил, бродил вокруг барака и не мог вспомнить, какая дверь ведет к Леушину. На улице стемнело, фонари зажглись, все вокруг кажется незнакомым. А спрашивать у людей во второй раз — совестно. Засмеют ведь… Казаринов огляделся, мысленно провел от буровой прямую линию, прикинул, в какое окошко она упрется. Нащупал дверь, открыл — и понял, что угадал точно.
— Заблудился? — без улыбки спросил Леушин. — Как отыскал-то?
— По окну.
— Сам догадался?
— Сам.
— И то хорошо… Ложись отдыхать. Вон в углу раскладушка, вон мешок спальный. Простыни внутри. Завтра с утра — на работу.
Мастер ушел.
Казаринов приготовил себе постель, разделся. Совсем недавно хотелось ему спать, а теперь сон не брал. Вспомнились деревня, школа, где учился. Многие ребята из школы тоже подались в институты и техникумы, но пристроились так, что на практику попадают в родные места и работать остаются в своем совхозе. Дом — не чужбина, дома и стены греют… Люди кругом знакомые, мать с отцом рядышком. Живи, ни о чем не тревожась… Вспомнил это Казаринов и опять загрустил. Эх, поступил бы он в сельскохозяйственный техникум, как его дружки-приятели, может, ночевал бы сегодня под отцовской крышей. Вечером бы в клуб сбегал, в кино или на танцы…
В пустой комнате было неуютно, холодно. А за окном ревели дизели, и от их рева подрагивали стекла.
Конечно, заманчиво стать буровым мастером. Из деревенских парней пока никто не выучился этой специальности. Завидовали ребята Казаринову. А он гордился. Он не подозревал, чудак, что ждет его на буровой…
Ночью снилась Казаринову бесконечная дорога-лежневка, он прыгал по бревнам, как по клавишам, ронял тяжелый чемодан. А остановиться нельзя было: засосет болотная прорва. Ревели дизели, и еще прибавился к ним новый звук — нудный, скрежещущий. Казаринов с трудом разлепил глаза — уже утро. Мастер Леушин сидит за столом, тарахтит электробритвой.
С малого началась практика Казаринова — несколько дней помогал готовить глинистый раствор. Занятие тяжелое и кропотливое. Глина, вода, различные добавки — все это надо дозировать, как в аптеке, ошибаться нельзя. Слишком густой раствор уменьшит обороты турбобура, помешает долоту вгрызаться в породу. Слишком жидкий раствор ослабит стенки скважины, они могут осыпаться, тогда до аварии недалеко…
Казаринов не жаловался, что ему трудно, не высказывал недовольства грязной работой, не просился на другое место. А мастер Леушин тоже помалкивал. Ему-то зачем торопиться, безропотный подсобник выгоден… И все-таки недели через три Леушин сказал:
— Сегодня наверх подымешься.
Посредине буровой вышки есть глубокая люлька. В ней стоит человек и ключом, похожим на кочергу, соединяет трубы в замок. Потом этими трубами наращивают колонну, опускаемую в скважину.
Рабочий в люльке зовется «верховым». Ему достается ничуть не меньше, чем работающим на земле, — трубы-то многопудовые. Вдобавок весь день на ветру, на холоде. Если бурение идет нормально, «верховой» еще выберет минутку для перекура. Но если колонну труб начали поднимать, например, при смене долота, «верховому» не то что курить, голову некогда почесать.
К люльке и повел Казаринова мастер Леушин. Вышку словно бы колотила лихорадочная дрожь; завывали дизели, содрогалась километровая колонна труб, пробивавших подземную твердь. Лестницы, что вели наверх, были крутые и узкие. У Казаринова сжималось, падало сердце; обеими руками хватался он за перила. Леушин грохотал своими сапожищами впереди и ни разу не оглянулся. Возле люльки спросил сумрачно:
— Голова не кружится?
— Нет… — Казаринов судорожно глотнул.
— Вниз можешь смотреть?
— Могу. Вот.
— Тогда становись сюда. А ты… — Леушин кивнул «верховому», — покажешь, что и как.
Повернулся и загрохотал вниз по лестницам.
Первую неделю Казаринову везло. Бурили нормально, без осечек, требовалось только свинчивать трубы. Казаринов решил, что уже освоился с работой «верхового», бесстрашно орудовал своим ключом-кочергой. А в субботу — стоп! — неожиданно начали подымать колонну. И Казаринов чуть не сплоховал. Освободит от замка поднятую трубу, отведет на место — труба качнется и назад отходит. Второй раз отталкивает ее Казаринов. Надо спешить, а он устал, силы в руках не хватает. Невдалеке присел сменный «верховой», готовый каждую минуту кинуться на помощь. Но Казаринов сказал себе, что не будет подзывать сменного. Попробует сам выстоять. Снизу кричали, поторапливали; Казаринов размыкал и отводил трубы, тяжелые и грязные; у него сбивалось дыхание, в глазах темнело. Вечером сползал по крутой лестнице, как мешок.
А назавтра опять покрикивают снизу, опять Казаринов размыкает и отводит стальные махины. Не одну сотню труб разъединил, пока поднимали колонну. А это был только первый подъем. Потом Казаринов перестал их считать.
Но подмоги у сменного так и не попросил, сам справился.
Настал день, когда мастер привел Казаринова к бурильщикам.
— Приглядывайся! Помогай!
Казаринов пристроился у лебедки, стал наблюдать за работой. Поначалу бурильщики не обращались к нему. Наверно, нужды не было. А потом принялись гонять: «Подай-то!.. Убери это!..» Словно Казаринов не практикант, а последний подсобник. Можно было бы заупрямиться, отказаться; Казаринов стерпел и даже наоборот, добавлял себе работенки. Его не просят, а он подбежит и то качнувшуюся трубу поддержит, то поднесет квадрат.
Квадрат — особая четырехгранная труба. Через нее подают, в скважину глинистый раствор. И через нее посматривают, как вгрызается в породу долото.
Однажды, когда у лебедки стоял мастер Леушин, стали наращивать трубы. Чтоб нарастить, надо сначала снять квадрат. Казаринов бросился помогать рабочим, ухватился за квадрат, приподнял его — и тут на лицо, на голову ему хлынул глинистый раствор. Не знал Казаринов, что в квадрате — остатки раствора…
— Вот и крещеным стал! — сказал мастер Леушин.
Липкий, скользкий, обжигающе-холодный раствор попал за воротник, струйками потек по спине. Противно! Поскорей бы вымыться, переодеться. Но Леушин стоит за лебедкой, будто ничего не случилось. Нажимает на рычаги, в сторону практиканта не смотрит. И Казаринов не ушел в барак. Остался у труб, только плечами передергивал, чтоб рубаха не прилипла к спине. А чтобы не замерзнуть, посильней навалился на работу; разогревал себя, таская тяжести.
На леушинское равнодушие он обиделся. Конечно, Леушин — не отец, не мать, родительской заботливости ждать от него не приходится. И все-таки мог бы обращаться по-человечески… Про таких, как Леушин, в деревне говорят: с «мерзлым сердцем».
Однако внешне Казаринов обиду свою не показал. До конца смены работал и только поздним вечером помылся, застирал на рубахе въедливые следы глины.
Леушин это видел, но ничего не сказал. Они вообще мало разговаривали между собой, хотя жили в одной комнате, ели за одним столом. Наверное, Леушина не тянуло к задушевным беседам, а Казаринов напрашиваться не хотел и не любил.
И не просил Казаринов, чтобы поскорей поставили его к лебедке. Терпел. Посылали на подхват — не отказывался. Назначали в ночную смену — тоже не спорил. В душе он уже смирился с тем, что так и не встанет на место бурильщика. Тянулись дни, шла неделя за неделей, а черная, грязная работа не кончалась.
Лишь на последней неделе мастер поставил Казаринова к лебедке. Вдруг посмотрел на практиканта с неожиданной ласковостью, улыбнулся. А Казаринов даже растерялся.
— Становись рядом со мной, — сказал Леушин. — Берись за рычаг. Ногу — на тормоз. Чувствуешь что-нибудь?
— А что надо чувствовать?
Улыбка у Леушина погасла:
— Еще раз! Внимательней! Что чувствуешь?
У Казаринова дрожала рука, лежавшая на рычаге, но все-таки он уловил — неизвестным ранее чутьем, — как ослаб натянутый трос.
— Свободней теперь…
— Почему? — быстро спросил Леушин.
Казаринов заметил, что мастер ногой чуть-чуть опустил тормоз. Вероятно, долото касается дна скважины.
— Задели дно, — ответил Казаринов.
— Правильно. Теперь гляди в квадрат! Что там?
— Очень медленно подается. Едва-едва.
Казаринов вновь ощутил, теперь уже ногой, что мастер отпускает тормоз.
— Останавливается… Егор Степаныч! Останавливается!
— Вот этого и бойся. Понял теперь? Ежели колонна всей тяжестью сядет на долото — каюк. Собери внимание, рукой чувствуй рычаг. Ногой — тормоз. А глаза… Куда глаза должны смотреть, спрашиваю?
— На квадрат.
— Верно. Не дрожи, на сегодня хватит…
Еще несколько раз приводил мастер Казаринова к лебедке. Но сам стоял рядом, не отпускал рычаг, не снимал ногу с тормоза. Словно бы не мешает, но и не доверяет. На поводке держит.
Так и не позволил Казаринову одному поработать.
В день отъезда впервые назвал практиканта по имени. Казаринов с чемоданом уже направлялся к попутной машине, привезшей глину; Леушин встал против него и сказал:
— Знаешь, Сашка, что-что, а одно доброе дело я сделал. Приучил тебя не хныкать. Верно ведь? В самостоятельной жизни эта наука пригодится.
— Конечно, Егор Степанович, — ответил Казаринов.
— Не обиделся на меня?
— Нет.
— Тогда приезжай после техникума. Гарантию давать не хочу. Может, и выгоню… А может, станешь мастером. Все от тебя зависит.
Машина медленно уходила, перебирая скатами бревна лежневки; уменьшалась фигура мастера, стоявшего на дороге. В неизменных рыжих сапогах был Леушин, в плаще со скособоченным от ветра капюшоном. Весь плащ в пятнах, в разводах синей глины.
Перед защитой диплома выпускников приглашали в директорский кабинет на собеседование. Казаринов попросился в ту экспедицию, где работает Леушин. Представитель Геологического управления, сидевший возле директора, переспросил: действительно ли собрался парень в самую отдаленную партию? Казаринов подтвердил: решение он принял давно.
Так он опять попал к Леушину. И опять вкалывал простым рабочим, словно не было диплома в кармане. Только через год назначил его Леушин помощником бурильщика. Еще через год — бурильщиком.
Мастер как будто не оценил выбора, сделанного Казариновым. И будто не сомневался, что Казаринов все вытерпит, не взбунтуется, не уйдет с буровой, как бы строго с ним ни обращались.
А строгостей хватало. Однажды Казаринов съездил в поселок экспедиции — просто так, проветриться. Встретил знакомого. Тот возвратился из Ухты, привез бутылку коньяку. Это редкость была, в поселке спиртного не продавали. За разговором прикончили бутылку, а вечером Казаринову являться на смену. Он нарочно пешком пошагал до буровой, чтоб выветрился хмель.
Но Леушина не обманешь.
— Изуродую! — прошипел Леушин, схватив Казаринова за грудки. — Изуродую, видит бог… Не пожалею!
Прогнал Казаринова от буровой, сам встал за лебедку. Понятное дело, скважина стоит сотни тысяч рублей, и пьяному человеку бурение не доверишь. Но хмеля у Казаринова — ни в одном глазу, никакая бы экспертиза не нашла. А после обеденного перерыва и подавно… Но Леушин и после обеда не пустил Казаринова к лебедке. До конца отработал за него смену.
Правда, позднее об этом случае не напоминал. Даже в шутку. Казаринов же в рабочие дни закаялся прикасаться к бутылке. Не из боязни, а просто знал: не пустит Леушин на буровую. Сам отработает смену, а не пустит.
Время от времени наведывался к буровикам участковый геолог, пожилой и болезненный мужчина. К нему давно привыкли, он казался таким же незаменимым, как старая трехтонка, возившая глину. И вдруг появилась вместо него молодая девушка.
Казаринов раза два видел ее в Геологическом управлении. Она показалась ему очень красивой — ладненькая, румяная, с густыми белесыми бровками, с губами, как спелый шиповник. Казаринов краснел, когда встречался с ней в управлении.
Смутился Казаринов и теперь, когда девушка приехала на буровую, Леушин это заметил. Ничего от мастера не утаишь… Чтоб не теряться, не краснеть на людях, Казаринов решил держаться подальше от девушки. Хотелось ему с ней заговорить, а он ушел подальше от буровой — смена в тот день была у него вечерняя.
И все-таки столкнулся с девушкой у котлопункта. Она спорила о чем-то с Леушиным, жестикулировала.
— Иди сюда, — позвал мастер. — Помогай отбиваться!
— Да как же?! — горячилась девушка, не обратив внимания на подошедшего Казаринова. — У вас над столом технический наряд! Там все указано! Неужели трудно посмотреть?!
Леушин признался виновато:
— Проморгали…
— Чтоб сейчас же начали цементировать! Дальше бурить я не разрешаю!
Леушин сконфуженно замолчал, смотрел на верхушки деревьев. Всем видом показывал, что сознает вину.
А Казаринов едва не рассмеялся. Он сообразил, что мастер разыгрывает девушку. Скважина еще позавчера зацементирована, и спущены в нее обсадные трубы. Не такой человек Леушин, чтоб работал, не заглядывая в технический наряд. От аварий никто не застрахован, только у Леушина они случаются реже, чем у других. Дотошно соблюдает мастер технологию.
Но зачем ему понадобилось разыгрывать девушку?
Та проследила, куда устремлен взгляд Леушина. Тоже осмотрела верхушки деревьев, ничего любопытного не нашла.
— Так и будем стоять?
— Зачем? — сказал Леушин. — Сходите за костяникой. Вон Сашка знает, где она растет… Сходите, сходите. Он парень холостой, не нахальный. Краснеть еще не разучился. С ним безопасно.
— Нет у меня времени!
— Есть время, — рассудительно сказал Леушин. — На машину-то все равно опоздали. Теперь до завтра ждать.
— Лучше я за цементированием прослежу!
— А этого не надо.
— Почему?
— Да зацементировано все. Сашка может подтвердить.
У девушки дрогнули крылья незагоревшего носика, она губу прикусила. «Совсем разозлится!» — подумал Казаринов. А она спросила беспомощно, с детской обидой:
— Зачем же… вы обманывали меня? Не понимаю…
— Забыл, — сокрушенно сказал Леушин, косясь на Казаринова. — Просто забыл. Память стариковская.
— Где… где я смогу переночевать?
— Найдем место. Вон в этом бараке женщины живут, не прогонят… Да ты, никак, обиделась?
— Обиделась.
— На старика-то?..
Девушка скрылась за дверью барака, а Леушин рассмеялся. Забавлял его этот розыгрыш.
— Она вроде тебя, — сказал Леушин. — Недавно из техникума. Обмануть — пара пустяков. Но вообще-то хорошая, мне нравится…
— Какой она техникум окончила?
— Это уж сам расспрашивай. Пообедай быстренько да своди ее за костяникой.
Тут Казаринов догадался. Для него мастер задержал девушку на буровой…
— Егор Степаныч, — сказал Казаринов, чувствуя, что снова краснеет. — Смена ведь с четырех…
— Я за тебя выйду. Если, конечно, желаешь.
А Казаринов и сам не знал, желает ли такого знакомства. Он стеснялся, что Леушин все это подстроил. Вдруг и девушка узнает про это?
— Ее Музой звать, — сказал мастер. — Смотри, уйдет одна куда-нибудь… Проворонишь.
Казаринов не стал обедать, пошел прямо к женскому бараку. Шел так, будто собрался реку переплывать на дырявой лодке. И хочется, и страшно. И надежды нет…
А девушка оказалась с характером. Раздумала оставаться на ночевку, выбежала из барака, зашагала к дороге-лежневке. Решила пешком добираться до поселка.
Безотчетно Казаринов кинулся за нею:
— Муза!..
Он вдруг испугался, что девушка уйдет и больше не вернется. Он даже поразился этому испугу.
— Что тебе? — обернулась Муза.
— Я тоже в поселок, — сказал Казаринов.
— Иди, не мешаю.
— Вместе повеселей, — сказал Казаринов. — Ты нашей дороги не знаешь. Там и утонуть недолго.
От смущения он то расстегивал, то застегивал пуговицу на рубашке. И под взглядом светлых глаз девушки чувствовал себя как на рентгене. Казалось, она насквозь его видит, все понимает и вдоволь сейчас посмеется.
— Могу впереди идти… — проговорил он, запинаясь. — Мне все равно.
Шагали по лежневке, прыгали с бревна на бревно. Дорога не показалась Казаринову тяжелой и длинной. С удивлением он отметил, что прошли уже километров пять, — вон забелела березовая рощица, которая на середине пути.
А заговорить он так и не сумел. Ругал себя за стеснительность, вспоминал, что в деревенском клубе совсем не пугался девчонок, умел и на танец пригласить, и поболтать. Отчего же сейчас взяла оторопь?
— Медведь! — вскрикнула Муза и схватила Казаринова за руку.
На опушке рощицы был малинник; перепутанные, полегшие стебли с лопоухими листьями казались непроходимыми. И что-то зашевелилось в малиннике, затрещало. Эх, если бы медведь! Тогда Муза больше не отстранилась бы от Казаринова. А он бы не испугался. Взял бы да посмотрел зверю в глаза. Еще от деда слышал Казаринов, что ни один зверь не выдержит пристального человеческого взгляда…
— Это не медведь, — сказал Казаринов.
— Откуда ты знаешь?
— Да тут на двести километров ни одного медведя не осталось.
— А меня специально предупреждали!..
— Меня тоже, — улыбнулся Казаринов. — Особенно когда первый раз приехал. Чего только не плели… И как медведь на автомашину набросился. И как геодезистку в берлогу уволок, всю зиму не отпускал…
Муза засмеялась и отодвинулась от Казаринова. Он вздохнул, не удержался. Не хотелось ему снова шагать впереди.
Он еще не знал, что несколько месяцев спустя Муза вспомнит этот случай. И признается, что Казаринов сразу ей понравился оттого, что сказал правду.
Из малинника, между тем, выдралась баба, повязанная по брови белым платком. Двумя руками она держала эмалированное ведро. Вот каким оказался медведь.
А когда пошли дальше, Муза разговорилась сама. Рассказала, что тоже видела Казаринова в управлении. И тоже запомнила…
Остаток дороги совсем быстро промелькнул. Показались крайние дома поселка.
— Ну, теперь добежишь сама, — сказал Казаринов. — Спокойной ночи.
— А ты? Разве не в поселок?!
— Мне на работу, — ответил Казаринов.
…Муза еще несколько раз приезжала на буровую. И однажды пошла с Казариновым собирать костянику. В деревне говорят: если девушка с парнем отправляются по ягоды, жди свадьбы…
Так оно и случилось.
Счастливым человеком приезжал теперь Казаринов в поселок. У них с Музой была своя комната, а это ведь счастье: вернуться с работы в дом, где тебя ждут…
Часто бывал у них в гостях мастер Леушин. И Муза, и Казаринов считали его родным человеком, а он, видимо, искренне радовался, что в доме у молодых так хорошо.
Казаринов узнал, что мастер родом из Вологодской области; в Ухте у него квартира, где живут жена и сын. Тоскует по ним Леушин, но, пока сын учится в институте, приходится жить порознь. Будет сын инженером, может, станут работать на одной буровой…
И еще узнал Казаринов, какая непростая судьба выпала на долю мастера. Пятнадцатилетним парнишкой остался Егор Леушин без родителей: сначала мать умерла, а вскоре и отец. Леушин подался в город, поступил в ремесленное училище; там одевали и кормили. По молодости, по глупости связался с дурной компанией — показалось, что ребята в ней смелые и горой стоят друг за дружку. Потом, конечно, раскусил своих приятелей, отшатнулся, как от чумных. И все же мелкая оплошность обернулась бедой. Однажды бывшие приятели угнали легковую машину, сбили на улице человека, а ключи от автомобиля подкинули Егору и всю вину свалили на него. Подстроено было хитро и ловко — самим выскочить сухими из воды и Егору отомстить…
Леушина осудили. Попал в Ухту, а позднее — к нефтеразведчикам. Навидался всякого. Но в одном все же повезло: несколько лет трудился вместе с Косолапкиным, знаменитым на всю Коми республику буровым мастером, старым коммунистом. Он-то и выучил Леушина.
После войны, когда срок заключения истек, Леушин остался работать на Севере. Долго не заводил семью. Девушка, которая ему нравилась, жила в родном селе, на Вологодчине. Леушин боялся отправлять ей письма, боялся навестить ее. Думал — не поверит она, что произошла судебная ошибка… А девушка сама его разыскала; оказывается, она все годы ждала Егора и была убеждена, что он не виновен.
В общем, нелегкой была жизнь у мастера, но только однажды люди увидели слезы на глазах Леушина — когда за многолетнюю безупречную работу награждали его орденом Ленина. Да, было это — в торжественном зале, При всем народе не сумел сдержать слез Леушин.
Слушая мастера, Казаринов припомнил одного знакомого мужика из своей деревни. Мужик этот злился на весь свет. И когда спрашивали, отчего зол, отчего всех ненавидит, — мужик кричал, что сам от людей не видел добра. Дескать, злом отвечаю на зло, а обидой плачу за обиду.
В общем-то мужику этому просто мерещилось, что его обидели. А вот Леушин имел право обижаться. Но платил людям добром — всегда и везде.
— Завидую твоему характеру, Егор Степаныч, — обмолвился как-то Казаринов.
— Характер, Сашка, можно испортить, можно исправить, — сказал Леушин. — Дело наживное… Ничего, что я тебя Сашкой зову? Хоть ты и женатый теперь, солидный, но оставайся для меня Сашкой, ладно?
— Ладно, — засмеялся Казаринов.
— Так вот, характер человек сам вырабатывает. Только стараться надобно. Живешь-то один-единственный раз, и не хочется, чтоб после твоей смерти люди сказали: наконец от него избавились!
Однажды весною вернулся Леушин из управления какой-то притихший. Долго молчал. Потом говорит Казаринову:
— А я тебя, Сашка, опять сосватал.
— Куда? — спросил Казаринов, а сам догадался, и сердце у него защемило.
— Далеко, брат. В Шомву… Там буровую открывают, хороший мастер требуется. Вот я и назвал тебя.
Посидели, не глядя друг на друга. И радостно было Казаринову, и горько, и тревожно.
— А… сумею, Егор Степаныч?
— Сумеешь, — ответил Леушин.
…И вот Казаринов сам уже мастер, и окошко его комнаты смотрит прямо на буровую.
День опять был ненастным.
Рассветное небо цветом своим напоминало бурое гниющее сено; безостановочно моросил шепелявый дождь. Затем как будто все обдало дымом, и со стороны Карского моря поползли совсем уж низкие тучи, оседая на вершинах гор, заливая склоны кипящим туманом.
Все кругом сникло, прижалось, пригнулось — и седой от ветра ивняк, и карликовые скрюченные березки, и заросли камыша, стоящего по колено в воде, и чахлые, с прожелтью, тундровые травы…
В этой хмари одна только пушица радовала глаз. Свечечками торчат ее тонкие стебли, и на каждом — клочок нежного пуха, как белый огонек. Пушица похожа на обыкновенные одуванчики, но те все-таки невзрачней и капризней, они давно облетели бы от таких вот нескончаемых дождей и ветров. А хохолки пушицы держатся долго, до поздней осени украшая тундру.
В штормовке, в резиновых сапогах Чуистова стоит под дождем и смотрит на пушицу. Щелкнет по белому хохолку дождевая капля, щелкнет другая — поникнет хохолок, согнется стебель. Но качнет его ветром, и опять встрепенется хохолок, сбрасывая мутные капли, задорно оглянется, как ни в чем не бывало… Вот бы человеку иметь такой характер. Прекрасно было бы.
Дождь усиливается, его невнятный шепот делается все назойливей, а когда порывами налетает ветер, то кажется, будто кто-то протяжно шипит и всхлипывает. От этих звуков невольно пробирает дрожь. Чуистова знает, что в такую погоду бессмысленно ждать вертолета. И все-таки она ждет, мокнет, не уходит в палатку.
А в палатке, натянув до подбородка отсыревший спальный мешок, дремлет Иван Есев — пытается забыться от чувства голода. Чуистова тоже забралась бы в спальный мешок, но боится, что больше уже не встанет. Не сможет подняться от слабости.
А надо отвечать за две жизни — свою и Есева.
Их высадили возле Чум-горы всего на двое суток, оставили солидный запас продуктов, плитку и баллоны с газом. Любая неприятность была предусмотрена, непогода — тоже.
Кто не видел тундру своими глазами, представляет, наверное, что это унылая и совершенно плоская равнина. На самом же деле тундра холмиста, немало здесь горных кряжей, водоразделов. Встречаются такие вершины, что постоянно накрыты облаками. И в туман вертолетам путь бывает закрыт — проще простого наткнуться на невидимую скалу, задеть какой-нибудь горный склон…
Конечно, если бы в экспедиционном отряде узнали про несчастье, то пришли бы на помощь. Что-нибудь придумали бы. Но в отряде ничего не знают.
Откуда им знать, что едва Чуистова и Есев ушли в свой первый маршрут, как в лагерь наведалась бродяга-росомаха, а следом за нею песцы, и от запаса продуктов осталось лишь несколько помятых, прокушенных клыками консервных банок да раскиданные вокруг палатки ржаные сухари, большей частью подмокшие… В тайге, чтоб защищаться от разбойничающей росомахи, охотник делает навес на высоких гладких столбах и туда укладывает продовольствие. Но в тундре росомаха попадается редко; было нелепо тратить время на постройку навеса. Да и материала-то взять негде…
Люди в экспедиционном отряде спокойны за Чуистову и Есева. Запас продуктов достаточен, оба геолога — опытные, не первый раз в тундре. Переждут непогоду.
Однажды Чуистова уже работала возле Чум-горы. И первые результаты обнадеживали. Отыскалась парочка друз горного хрусталя, а в геологических образцах — следы меди. Впрочем, какие там следы, это мягко сказано! После спектрального анализа тридцать две пробы подтвердили наличие меди в невиданном количестве. Пятнадцать килограммов из тонны руды — вот какое месторождение… Хоть немедленно открывай рудник, тем более что поблизости и природный газ, и уголь, энергии хватит на крупный медеплавильный комбинат…
Чуистова радовалась, не ведая, что счастливая находка обернется конфузом. Хорошо, еще вовремя спохватилась. Заподозрила: откуда в известняках, карбонатных породах взялась чистая медь? Без примесей? Обычно медь встречается с сопутствующими металлами — цинком, свинцом.
Чуистова размолола в ручной ступке несколько образцов и сдала на химический анализ. Химики медь не обнаружили. Намека на нее даже не было… Тогда Чуистова догадалась осмотреть большую механическую ступу, стоявшую в лаборатории. Так и есть — вот вам разгадка… Пест, которым дробят породу, давно уже износился, стерлось его твердое покрытие. А внутри он был медный…
Виноват в происшедшем один человек — лаборант Иван Есев. Это ему полагается следить за оборудованием. Как он не заметил, что пест в механической ступе стесался и медная пыль попадает в образцы? Просто халатность! Чуистова отругала лаборанта, но когда докладывала руководству — целиком взяла вину на себя…
Позднее она размышляла, зачем ей это понадобилось. Конечно, Есева могли выгнать с работы. Но ведь поделом… Отчего же она поддалась жалости, отчего побоялась, что Есева выгонят? Разве так он ей необходим?
Чепуха это. Но вот пожалела, и все тут.
Добиться повторного маршрута к Чум-горе было уже трудно. Чуистова спорила с директором института, руководившим комплексной экспедицией, доказывала, что осечка с медью ровно ничего не значит. И вообще не медь нужно искать возле Чум-горы, а месторождение кварца — ведь попались же друзы горного хрусталя!
Чуистова спорила так, будто директор института не слыхивал, какое значение имеет кварц в промышленности. Она помянула и электронику, и медицину, и даже иллюминаторы космических кораблей. Под конец разговора директор посмеивался. Он понял одно — Чуистовой очень хотелось вновь оказаться у Чум-горы.
А Чуистова не смогла бы ответить, почему хотелось. Просто манила, притягивала к себе далекая Чум-гора. Мерещилась ее трехглавая вершина, такая странная, непохожая на другие, — в ясную погоду кажется, будто три великанских чума стоят рядышком в тундре и вьется над ними ленивый дымок…
Может, потому притягивала к себе Чум-гора, что прошлая экспедиция все-таки была счастливой. Хотя бы поначалу. И сама Чуистова, и Есев работали тогда азартно; вечерами подолгу не засыпали, беседовали у костерка. Веселый Иван Есев был забавен, даже остроумен, говорить с ним было интересно. Радость сближает людей, и в эти счастливые дни лаборант Есев, смешной, нескладный и неотесанный, казался Чуистовой почти родным.
Да, в те дни было хорошо.
А вот новая экспедиция не заладилась: они вторую неделю сидят голодными, нет продуктов, нет погоды, нет и следов кварцевой жилы. Ничего нет. И Есев почти не разговаривает с Чуистовой.
Господи, да разве она виновата?!
Иван Есев, между прочим, мог бы не валяться в спальном мешке. Собрал бы силенки, отправился бы на охоту. Все-таки рядом с ним — женщина, слабое существо. И эта женщина немало добра ему сделала. Один раз от смерти спасла — от нелепой, постыдной смерти…
Шли они в первый совместный маршрут, поднимались вверх по Илычу, притоку Печоры. Остановились ночевать у поселка лесорубов, и вот двое дружков — Иван Есев да подсобный рабочий — тайком сбегали в магазин, купили бутылку спирта. Распили ее за полночь, чтоб никто не заметил. Иван Есев не умеет пить и со спирту так захмелел, что у костра и свалился. Не дополз до палатки.
Чуистовой в ту ночь не спалось, одолевали какие-то тоскливые мысли; она откинула полог и вышла на воздух. Видит — навзничь лежит Ваня Есев, лицо словно обугленное: сплошь облеплено мошкой и комарами. Челюсть отвалилась, как у мертвеца, одни закрытые веки вздрагивают. Вдруг передернуло Ваню, захрипел, что-то клокочет в горле. Вот-вот задохнется, а повернуть голову не может, лежит без сознания. Бросилась к нему Чуистова, уложила ничком. Сразу Есева вырвало. Чуистова принесла аптечку, разыскала нашатырный спирт, потом облила голову Есева холодной водой, смыла кровавую кашицу из мошки и комаров. Полночи возилась, пока наконец привела его в сознание.
Утром он едва поднялся, был совершенно больным. Чуистову это нисколько не тронуло. Обоим пьяницам она устроила нагоняй, сказала, что немедленно возвращается в город — пускай вычитают с них деньги за сорванную экспедицию.
Ей самой нравилась такая строгость.
— Не надо, Ия Михайловна… — покаянно бормотал Есев. — Не надо, а?..
Он был похож на мальчишку, который переминается с ноги на ногу перед учительницей, боится поднять голову и наивно, беззащитно ждет, что его все-таки простят.
Она его долго мучила, прежде чем простить. А когда простила, Ваня совершенно по-детски обрадовался.
— Все, Ия Михайловна! Честное слово!..
— Что — «все»? Зарок даешь? Не нужны зароки, пьянствовать я и так не позволю.
— Да я не об этом… Я теперь… как собака буду тебе служить.
— Ты мне как человек служи, — сказала Чуистова, а самой даже неловко сделалось: такими преданными глазами смотрел Ваня, будто и впрямь собрался беззаветно служить до конца своих дней…
Он был на год старше Чуистовой, но у нее возникло ощущение, что он гораздо моложе и что надо относиться к нему, как к непутевому ребенку.
Он ведь действительно был непутевым. Начал заниматься в техникуме и бросил — стипендия, видите ли, маловата. Пошел работать, перевелся в заочный техникум и снова бросил — трудно заниматься самостоятельно. Зимой вдруг решил, что сделается знаменитым штангистом, сил хватит, играючи на мастера спорта вытянет… Но и этой забавы хватило ненадолго.
Родом Ваня из деревни, но странное дело — ни капли нету в нем мужицкой основательности, упрямства, терпения. Избаловали его слишком, что ли?
Под новогодние праздники Чуистова побывала у Вани в гостях. Место, где стоит деревня, красивое: речная излука, лес, крутой обрыв к Вычегде. Мать Вани живет одиноко. Дом у нее большой, но уже запущенный, и сразу видно, что не хватает ему хозяйской руки. Ступени крыльца подгнили, дверь забухла. А Ваня на это не обращает внимания: вместо того чтобы за топор взяться, гоняет, как мальчишка, на лыжах. Пригнется и махнет вниз с обрыва, петляя между деревьями, — только два снеговых крыла разбиваются о стволы…
И приятели у Вани такие же. Приезжают из города развлекаться, будто в дом отдыха; тоже катаются с обрыва на лыжах и санках, а то по снежной целине уйдут в перелески. Не на охоту, а просто любоваться тетеревами, что висят, как черные комья, на ветках берез.
А мать Вани принимает все это как должное. Хлопочет по хозяйству, суетится; к возвращению гостей тащит на стол самовар, и на лице ее не заметно ничего, кроме простодушного удовольствия. Если среди гостей есть девушки, мать заводит шутливый разговор: я, дескать, старуха уживчивая, поладила бы с какой угодно снохой, да вот не посылает господь бог долгожданной снохи…
Такой разговор завела она и с Чуистовой. Это было неожиданно, нелепо — никогда Чуистова не предполагала, что выглядит подходящей парой для Вани… Она ответила что-то резкое, смутилась, попробовала загладить резкость, и вышло совсем неловко. Мать Вани смотрела на нее почти испуганно.
Весною Ваня сказал, что матери, наверное, надоело ждать, когда бог пошлет сноху. Мать принялась за сватовство всерьез, нашла невесту, и он, пожалуй, возьмет и женится.
— Что ж, — усмехнулась Чуистова, — совет да любовь вам.
— Ия Михайловна, а можно, я ее приведу? Ну, эту невесту…
— Зачем?
— Чтобы вам показать.
И он таки привел нареченную. Девушка была небольшого росточка, пухленькая, с бесцветными глазенками. Ничего особенного.
— Как, Ия Михайловна? — спросил потом Ваня — Что скажешь?
— Что сказать? — Чуистова повела плечом. — Если просишь совета, лучше не женись.
Ей неприятна была Ванина бестактность. И вдобавок обидно было. Сколько добра она сделала Ване, сколько трудов на него положила — учила работать и в лаборатории, и в поле, заставила вернуться в техникум, решала за него контрольные задания, была и репетитором и нянькой… Все надеялась, что труды не напрасны. А теперь эти труды пойдут прахом, потому что навалятся на Ваню семейные заботы и обязанности, а если еще и детишки появятся, то вообще Ваня поменяет работу — на лаборантское жалованье семью не прокормишь…
— Значит, не женюсь, — покорно сказал Ваня. И заулыбался облегченно, будто Чуистова решила ему еще одно контрольное задание.
А если бы она посоветовала — женись? Вероятно, женился бы, и девушка с бесцветными глазенками получила бы мужа, который до конца жизни оставался бы непутевым.
Впрочем, никто не ответит, было бы это хуже для Вани или лучше. Очень щекотливый вопрос. Никогда прежде Чуистова не давала подобных советов, даже близким подругам. Считала, что советы в сердечных делах невозможны: каждый человек решает сам и отвечает сам, и не надо перекладывать ответственность на других.
А тут вдруг посоветовала, изменив своим же правилам. Все решила за другого, и Ваня Есев, наивная душа, поверил, что так будет лучше.
Чуистова тоже незамужняя. Как говорится, не сложилась личная жизнь.
Пока училась в университете, а затем, в аспирантуре, все казалось, что успеется, можно подождать. Сначала надо кое-чего добиться в жизни. Она смотрела на все трезво, женских своих достоинств не преувеличивала. Увы, она не из тех девочек, у которых уйма вздыхателей, и остается только не промахнуться и выбрать самого выдающегося. Не дано судьбой… Хороши у Чуистовой глаза — яркие, огромные, зеленоватые, хороши волосы, если беречь их от солнца, а вот остальное… Остальное надо компенсировать, к сожалению. На помощь могут прийти характер, способности, настойчивость, даже общественное положение. В конце концов не за одну внешность женщину ценят.
Так она думала, пока училась в университете и аспирантуре, а годы меж тем проходили, и вот начались экспедиции. Каждое лето, когда горожане наслаждаются отпусками, загорают на пляжах, спешат вечерами в парк — а там и кино, и музыка на танцевальной площадке, и полусумрак дорожек, и шепот и смех на скамейках, — в это время Чуистова отмеривает свои километры где-нибудь в тундре. Когда вернется в город — уже осень, слякоть да грязь, а вскоре и зима белая накатит… В экспедиции отвыкнешь быть общительной, отвыкнешь от капроновых чулочков и выходного платья и теперь стесняешься, надевая их; стесняешься своей обветренной, вечно шелушащейся кожи, выгоревших волос, покрасневших рук. Выберешься в какой-нибудь клуб на танцы, и любая горожаночка кажется по сравнению с тобой красавицей. Да и танцы теперь уже другие, незнакомые, — не успевает Чуистова следить за модой…
Так мелькает год за годом, а того человека, который оценил бы и характер, и способности, и настойчивость, и общественное положение, почему-то нету. Не встречается такой человек.
И когда Ваня, наивная душа, отказался от женитьбы, это было приятно Чуистовой. Нет, она не строила никаких планов относительно Вани. Просто сделалось полегче, вот и все… Пускай это эгоизм, но ей легче оттого, что рядом существует тоже одинокий человек.
В последний год мысли о семье ее просто замучили. Работаешь, читаешь, ходишь по магазинам, а над головой будто тревожный звоночек торопит: «Не опоздай, не опоздай!»… И кажется, что уже опоздала, невольно думаешь, что семейный очаг надо устраивать в молодости, когда нет устоявшихся привычек, когда радуешься каждой мелочи, каждой купленной тряпочке; и детей надо заводить в молодости, чтоб не терзаться сомнениями — обойдется или не обойдется, чтобы не считать, как последние копеечки, оставшиеся на материнство годы, чтобы не сходить с ума по единственному позднему ребенку…
Рассудком понимаешь, что ничего от этих мыслей не изменится. Что, собственно, можно сделать? Выскочить замуж просто ради замужества? Или, хуже того — завести себе «приходящего»? Нет, это не для нее, не способна Чуистова на такое. В общем, ничегошеньки, Ия Михайловна, не сделаешь, и ломать голову нечего.
Она злилась на себя, старалась отвлечься, а мысли все равно не исчезали, и любой пустяк мог снова на них натолкнуть. Однажды она забрела в универмаг — просто так, мимоходом. Ничем не соблазнилась, уже повернулась было к дверям. И тут заметила, что в отделе игрушек продают белых нейлоновых медвежат. Такие они были прелестные, такие забавные, что Чуистова тут же купила. Принесла медвежонка домой, посадила на тумбочку у кровати. И вдруг поняла, как нелепо он выглядит в этой комнате, лишенной семейного уюта, похожей на гостиничный номер. Вроде бы все вещи стояли на своих местах, и были это неплохие вещи, даже дорогие, но чувствовалось, что хозяйка в комнате не живет, а просто коротает время.
Чуистова поплакала той ночью, а утром решила, что возьмет на воспитание детдомовского ребенка. Пусть окружающие судачат и сплетничают, а у нее будет сын, и она ему станет настоящей матерью. Даст и уют, и заботу, накупит игрушек и книжек, вырастит, выучит. Возьмет в экспедицию, если мальчишке захочется.
В детдоме ей разъяснили, что одиночкам детей не дают. Необходимо, чтоб у ребенка был отец, да и вообще сейчас нету «свободных» детей, и на усыновление существует целая очередь из бездетных супругов…
Так вот рухнула и эта надежда. Осталась у Чуистовой одна лишь работа, хоть и нелегкая, и не женская, но все-таки приносящая радости, придающая жизни смысл и цель. Чуистова вспомнила, как все-таки хорошо было в экспедиции к Чум-горе; представила себе трехглавую вершину с облачком над нею, похожим на дымок; ощутила на лице живое тепло костерка, возле которого они разговаривали с Ваней… И пошла убеждать директора института, чтоб он назначил повторный маршрут к Чум-горе.
Разве ж подозревала Чуистова, что во второй раз все будет иным!
Можно бы и сегодняшний ненастный день использовать для работы. Но уже не хочется. И не только потому, что кружится голова, что ноги подгибаются от слабости. Уверенности нет, что поиски дадут хоть какой-нибудь результат. Почти две недели обшаривала Чуистова с Есевым отроги Чум-горы, работала отчаянно, с тем самым упорством, которым всегда гордилась, — и впустую. Обманула во второй раз Чум-гора, ставшая на саму себя непохожей, завешенная дымными тучами…
Нет, идти в маршрут не хочется. Лучше стоять вот так, под нескончаемым дождем, слушать унылое его шипенье и всхлипы, смотреть на пушицу с белыми хохолками и, сознавая свое бессилие, завидовать упрямству травы. Иногда отчетливо понимаешь, что ты, человек, при всех своих знаниях, воле, опыте, оказываешься слабей крохотной земной травинки.
Еще утром, когда Чуистова и Есев проснулись и выглянули из палатки, то на озере, тусклом и как бы взлохмаченном от дождя, они увидели лебедей. Впереди плыли два взрослых, мать и отец, а за ними суетливой цепочкой поспешали четыре неоперившихся табачного цвета лебеденка.
В тундре лебеди не пугливы, доверчивы. Лишь отплывут на середину воды, если подойдешь к прибрежным зарослям, и будут спокойно посматривать. Оленеводы их не трогают никогда. Вторым солнцем называют в тундре лебедя.
И вправду, когда затягивает небеса мутная наволочь, льют неделями дожди и невозможно понять, утро сейчас или вечер, — какая же радость увидеть перед собой лебедя! Сияюще-белый, заметный издалека, качается он на шершавой и мглистой воде, как отражение солнца. И хочется крикнуть ему: только не улетай! Я тоже здесь, и мне нужен хотя бы малый просвет в бесконечной этой хмари!..
Естественно, не всегда у человека такие возвышенные движения души, особенно — на голодный желудок. И все-таки не без колебания потянулся Ваня Есев за ружьем:
— Подстрелить, что ли, самца?..
— Зачем? — сказала Чуистова. — Все равно потом не достанешь.
— Может, ветром прибьет к берегу… Да не смотри ты на меня, как на сволочь последнюю! Ведь ноги протянем!
— Сухари еще остались.
— Сколько их?!
— Все равно не смей.
Поутру пили пустой кипяток, и Ваня не прикоснулся к остаткам сухарей. Незаметно подвигал к Чуистовой. Но она тоже не тронула и сделала вид, что ничего не замечает. Ваня вздохнул, спрятал сухари в рюкзак, ушел в палатку. И больше они словом не перемолвились.
Сейчас на озере остался только один лебедь, самец. Мать увела выводок в заросли — туда, где послабей ветер и где легче доставать корм. А отец, как привязанный, раскачивается на волнах и только поворачивается грудью к ветру, чтоб не задирало перья. Он должен оставаться на середине озера, потому что отсюда хороший обзор. Сторожить необходимо. В такую погоду любят охотиться и лисы, и песцы — они шныряют в прибрежных травах и давят птицу, прячущуюся от ветра.
Лебедь внезапно вытянул шею и пронзительно крикнул, будто железом об железо ударили. Тотчас на другой стороне озера появилась из травы мать-лебедиха вместе с выводком; дружно и быстро поплыли они на середину воды.
Кто их спугнул? Чуистова обвела взглядом береговую кромку и заметила, как в одном месте змейкой раздвигается трава. Показалась на миг песцовая мордочка и скрылась. Лебеди подвигались теперь ближе к Чуистовой, и песец тоже огибал озеро, хоронясь в плещущемся ивняке.
— Иван! — негромко позвала Чуистова. — Возьми ружье, мясо на подходе…
— Олень?!
— Песец.
— Тьфу ты… Нашла мясо.
— Привередничать будешь дома, — сказала Чуистова. — У мамы.
— Его же нельзя есть!
— А я знаю, как приготовить. Секрет простой.
Это она прибавила для убедительности. Она совершенно не знала, годится песец в пищу или нет. Охотники песцовую тушку всегда выбрасывают.
— Ну, Ваня? Давай тогда ружье, я сама!
— Еще чего, — проворчал Есев, выбрался из палатки и стал спускаться к озеру. Седой ивняк вскоре заслонил его согнувшуюся фигуру; листва полоскалась на ветру, то светлея пятнами, то темнея, и ничего не было слышно, кроме шипенья и всхлипываний дождя. Затем в кустах несколько раз крякнула утка, и почти, сразу хлопнул негромкий выстрел.
Держа песца за мокрый загривок, Ваня с трудом поднимался к палатке. Песец был жалок — тощий, со свалявшейся летней шерстью, с почти голым хвостом, волочившимся по траве.
— А утку проворонил, Ваня?
— И утка здесь, — улыбнулся Есев.
Он приложил к потрескавшимся губам кулак, надул щеки — и раздалось утиное кряканье, гнусавое и хрипловатое.
— Он первым меня заметил, ну, песец-то… Поднимает башку, а ближе не идет. Пришлось такую дрянь подманивать.
— Мужчина, прекрасный охотник, добыл зверя, — сказала Чуистова. — Теперь женщина, прекрасная хозяйка, этого зверя приготовит. Ты, Ваня, пальчики оближешь.
Половина песцовой тушки была опущена в котелок, но упорно не желала развариваться. Благо еще оставался запас газа в баллончике. Наконец бульон пожелтел, всплыли хлопья накипи. Чуистова хлебнула первой. М-да… Последние сухари брошены в котелок, а варево получилось с преотвратительным запахом, да и мясо напоминает по вкусу холщовую тряпку.
— Чего ждешь? — бодро спросила она Есева. — Налегай!
— Я сейчас… — поглядывая на нее с сомнением, ответил Ваня, прихлебнул с ложки и поперхнулся.
— Но, но!.. — прикрикнула Чуистова. — Слишком разборчив! Манерничаешь хуже девчонки!..
Есев обиделся, дохлебал варево до конца. А когда дохлебал — тут же лег, и лоб его покрылся испариной, лицо побледнело. Чуистова поняла, что его тошнит. Она испугалась; она ведь действительно не знала, годится ли в пищу это варево.
— Вставай! — приказала она.
— Я… не могу…
— Вставай! Лежать хуже, понимаешь!
— Доконать меня взялась, Ия Михайловна?..
— Вставай! Нельзя лежать, надо двигаться! И вообще нечего день терять, еще пройдем по маршруту! Ты меня слышишь?!
— Не пойду.
— Нет, пойдешь!
— Не пойду, — повторил Ваня и медленно стал подыматься.
Больше часа они брели к Чум-горе, хотя никакого груза, даже походной аптечки, не взяли — только пустые мешки в руках да геологический молоток.
Вскарабкались по расселине на вершину отрога, присели отдышаться. Расселина была знакомой, не раз исхоженной. На ее левой стене, отвесной и открытой солнцу, отчетливо виднелись обнажения пород. Каждый уступчик был обмыт дождями, обдут ветрами, чист. Не стена, а наглядное пособие для студента-геолога.
Правая сторона, теневая, была укрыта рваным одеялом лишайников, там росли карликовые березки, присосавшиеся к бесплодным камням.
Разумеется, в прежних маршрутах Чуистова исследовала левую стену, с открытыми обнажениями. И если бы тут, на левой стене, отыскались признаки кварца, она перешла бы и на правую сторону. Но признаков не было, и оттого не имело смысла сдирать мхи и лишайники на правой стене. В принципе она — зеркальное отражение левой; в давние времена расселины не было, породы составляли единое целое.
Но сегодня Чуистова перешла к правой стене. Надо было заставить Ваню работать, надо было хоть как-то заинтересовать его, чтоб он забыл и это несчастное варево, и свое недомогание, и окаянный дождь, и вертолет, который не может прилететь. Сегодня нужен был риск, и Чуистова начала спуск по правой стене.
Они сдирали мох, опустившись на колени, и, вероятно, были похожи сейчас на отощавших весенних медведей, что роются в земле, откапывая червей и личинок. Мох был пропитан водой, он противно чавкал, и ноги на нем скользили. Неожиданно Чуистова ощутила, что моховая подстилка под ней стронулась и поехала вниз, и Чуистова не успела привстать, не удержала равновесия. Она цеплялась за камни, скатываясь по крутизне, обламывала ногти, обдирала пальцы, но уже понимала, что удержаться не сможет. Вырывались с корнями хилые березки, рушились мелкие камни. Она еще успела сжаться в комок, заслонить руками голову — и тут удар, ее перевернуло, она лежит на куче мха и щебенки, и только камешки еще скачут сверху, позванивая…
Прислушалась к себе — жива ли? Попробовала шевельнуть руками, приподняться… Почувствовала, как саднит ободранное колено, и тогда сообразила, что другой сильной боли нет, и значит — повезло, осталась цела. Выпрямилась, пошатываясь. Ваня бежал к ней, оскальзываясь на камнях, делая немыслимые прыжки, искаженным и страшным было его лицо:
— Жива?!
Он ощупывал ее голову, плечи, руки, говорил что-то; будто сквозь плотный шум водопада едва доносились его слова:
— …К чертовой матери все это!.. Хватит… Я тебя в палатку отнесу… на руках отнесу… Больно тебе? Что ты молчишь?!
— Погоди, Ванечка, — сказала Чуистова.
— Я донесу! Я смогу!
— Погоди.
— К черту все камни! — закричал Ваня. — Больше не пущу! Ты для меня дороже, я не могу!.. Пускай ты не любишь, а я не могу! Я все равно!..
— Господи, Ваня, нашел время объясняться… — сказала она и вздрогнула, потому что не поняла, как это произошло, — Ваня обнял ее, и она ответила на его объятие, непроизвольно прижалась к нему и почувствовала, как он замер.
— Ия!..
— Не надо, — сказала она, а руки не разжимались, и шумел водопад в ушах, и слова куда-то пропали. И она не знала, откуда взялись силы, чтоб оттолкнуть Ваню, чтоб не смотреть в его искаженное, незнакомое, счастливое лицо.
Потом они вновь поднялись по отрогу к правой стене и вновь начали спуск; Есев, почти лежа на спине, спихивал, сдирал каблуками мох и съезжал сам, а Чуистова осматривала каждую трещину, каждый разлом. Она не помнила, сколько прошло времени, работа стала почти механической, и, чтоб не думать, Чуистова вспоминала, какие бывают разновидности кварца — ледяные кристаллы хрусталя, фиолетовые аметисты, дымчатые раухтопазы, желтые цитрины… И ей казалось, что она видит их. И она не сразу поверила, когда молоток отбил в глубокой впадине грязную, похожую на пемзу лепешку, и на ее основании блеснула гроздь некрупных кристаллов.
— Ваня, смотри.
— Друза?!
Чуистова вытерла кристаллы о мох, сверкнула прозрачная грань. Даже при сумрачном свете, под дождем сверкнула чисто и ярко, и затеплился на острие кристалла переливчатый огонек.
Затем нашли вторую друзу, и третью, и четвертую. Это еще не была кварцевая жила, нет, ее надо еще искать. Но искать уже стоило.
А вечером Ваня натаскал веток, мокрых сучьев и сумел-таки их разжечь; опять у него в руках все ладилось. И вот зачадил и постепенно разгорелся костер; дождевые капли взрывались на углях, как маленькие хлопушки, и было прекрасно сидеть у огня. Будто все хорошее, что испытывала Чуистова в первой экспедиции на Чум-гору, сейчас вернулось — и удача в поисках, и этот костер, и повеселевший, разговорчивый, с полуслова понимающий ее Ваня…
Он смеялся, оживленно болтал и поглядывал на свою Ию Михайловну с обожанием и признательностью. Наконец-то решилась его судьба… Он признался в любви и увидел, что Ии Михайловне это приятно, и он осчастливлен, непутевый Ваня, простая душа. Ведь он и вправду полагает, что любит. Ему и вправду нужны характер Ии Михайловны, и способности ее, и настойчивость, и даже общественное положение. Ведь не за одну внешность ценят женщину, не так ли?
И она может выйти за него замуж, и будут у них дети, и будет семья, не хуже, чем у других. Все будет замечательно, включая покладистую свекровь. Все будет замечательно: Ия Михайловна станет решать за мужа контрольные работы, и выучит его, и воспитает, а когда Ванечка поймет, что жениться не стоило, будет уже поздно.
При своем характере Ия Михайловна сумеет сделать так, чтобы он понял это не сразу. И чтобы не сразу ушел, когда поймет. Ну, а на самый худой конец можно заявить, что ошиблись оба. Бывает же, что ошибаются оба.
Все было бы прекрасно, если бы она смогла так поступить.
Она пожалела Ваню, ничего не сказала ему вечером, и он уснул, счастливый. А ей опять не спалось, она задремала только под утро, и слышала шум неунимающегося дождя, но почему-то ей чудилось, что это шумит вертолет. Она увидела солнечную синь, над вершиною Чум-горы, лишь одно облачко истаивало в небе, легкое облачко, как дымок. А над холмом, расплескивая травяные волны, спускался экспедиционный вертолет, сверкал винтами, срывал белые клочья с пушицы. И она испугалась, что не успеет сказать Ване все, что надо было сказать.
Римма Щучалина сидела на кухне и, задумавшись, царапала ногтем клеенку на столе.
Час назад ушел из дому муж, вероятно — навсегда. Он не сказал, что уходит навсегда, не в его характере устраивать театральные сцены. Но ссора была ужасной; наговорили друг другу массу обидных и оскорбительных слов, и под конец Щучалин, обычно сдержанный и владеющий собой, так хлопнул дверью, что у косяка посыпалась штукатурка.
Еще парочка таких ссор, и понадобится делать ремонт. Нет, пожалуй, ремонта делать не придется. Щучалин уже не вернется в эту квартиру, и уже некому будет хлопать дверью, да и вообще ремонты станут непозволительной роскошью. Зарплата школьной учительницы — это не зарплата летчика…
Фу, какие глупости лезут ей в голову. При чем тут ремонт, при чем тут зарплата — ушел из дома муж, человек, с которым она прожила пять лет и которого любила так, что казалось, сильней и невозможно любить…
В квартире тихо. Римма услышала, как стучат настенные часы в комнате, металлически громко стучат, а прежде она этих звуков не замечала. И не замечала, что дребезжит стекло в форточке, когда по улице проезжает автомобиль.
Ей хотелось понять, отчего произошла ссора, отчего они с мужем бросали друг другу такие слова, что и врагу-то не скажешь — несправедливые, жестокие, страшные слова, — но понять не могла. И лезли в голову посторонние, нелепые мысли.
Например, она думала, что хорошо бы летом поехать на юг, на море. Она ни разу в жизни не бывала на курортах и кипарисовые пейзажи видела только на глянцевых рекламных фотографиях в аэропорту. И еще Щучалин рассказывал про юг — частенько летал рейсом Сыктывкар — Адлер.
Пять лет они собирались поехать к морю, и обязательно что-нибудь мешало. То не совпадают отпуска, то в прошлом году заболела мать Риммы, и ее побоялись оставить на попечение отца, потому что все мужики беспомощны, если приходит беда… Обязательно что-нибудь мешало.
Кстати говоря, их первая ссора с Щучалиным возникла именно из-за Адлера. Они только что поженились, и Римма еще не привыкла к тому, что она — жена летчика, и, стало быть, ей судьбой предназначено волноваться за каждый полет мужа. Самолет может и запоздать, и совершить где-нибудь вынужденную посадку — мало ли какие бывают ЧП… Римма к этому еще не привыкла.
Была ранняя весна, снег в городе таял, но по ночам сильно морозило, наметало новые сугробы. Снегоочистителей на аэродроме не хватало, взлетные полосы обледенели. Щучалин тогда был вторым пилотом на «АН-10», и его самолет задержался в Адлере. Щучалин сидел и ждал, когда откроют Сыктывкарский аэропорт.
А Римма заволновалась не на шутку. Она ведь не знала ничего. Муж обещал вернуться вечером, но вот уже ночь, а его нету, и даже под утро не явился… Римма позвонила в аэропорт. А там отыскался какой-то шутник, на вопросы Риммы посмеялся:
— Да все в порядке, только Щучалин не спешит. Чего ему спешить? Там солнышко, море… Небось купается с девушками!
Римма бросила трубку и чуть не расплакалась. Ладно, она покажет Щучалину и морские купанья, и девушек, пусть только появится!
Миновал еще день, Щучалина не было. В аэропорт Римма больше не звонила, хотя совершенно извелась. А когда вечером Щучалин вернулся и прямо в передней сгреб ее в охапку, она вырвалась, ударила его по рукам, разревелась…
— Давай договоримся, — сказал в тот вечер Щучалин. — Не выдумывай ужасов, если я опять когда-нибудь задержусь. Знаешь, бывает всяко… Иногда и связи нет, и предупредить тебя невозможно…
— Нет, ты обязан, обязан был сообщить!!
— Слушай, Рим… Ну, приучу я тебя к мысли, что при малейшей задержке раздастся от меня звонок. А жизнь штука сложная. И однажды не смогу я позвонить, из-за пустяка, из-за ерунды. Ты ведь с ума сойдешь! Давай так: сумею тебя предупредить — хорошо, не сумею — оставайся спокойной. Верь, что ничего плохого не случилось.
— Не могу я оставаться спокойной, пойми!
— Придется тебе стараться. Иначе нельзя.
Ни он, ни она не согласились с доводами друг друга. И все-таки они быстро помирились в тот вечер, не могла Римма долго сердиться на Щучалина. И когда попрекала морскими купаниями, загорелыми курортными девушками, все это было в шутку, и Римме тогда совершенно не требовалось, чтоб Щучалин оправдывался.
Очень она его любила.
Они познакомились ослепительно ярким летним днем. Это было на пляже, на берегу Вычегды, куда Римма приехала позагорать вместе с подружками-студентками. Играли в волейбол, дурачились и не сразу заметили, что неподалеку от них появились двое парней.
И один из них был особенно хорош — с фигурой гимнаста, белокурый, высоколобый, с удивительно спокойными глазами. «Наверное, очень добрый…» — подумала о нем Римма.
Она привыкла, что многие за ней ухаживают, не очень удивилась и тому, что белокурый парень тоже обратил на нее внимание. Приятно, конечно, но ничего особенного. Просто еще одно знакомство.
А потом она и спохватиться не успела, как этот парень со спокойными глазами завладел всеми ее мыслями. И она, избалованная вниманием, не придававшая значения ухаживаниям, не верившая словам о любви, с которыми к ней обращались другие, вдруг поняла, что к ней самой пришла любовь. Нет, не пришла, а как-то сразу, без разбега, вроде гонщика на старте рванулась вперед, и замелькали дни, наполненные этой любовью, памятные только встречами, ожиданиями встреч и недолгими — лишь до следующего утра — и все-таки нестерпимыми расставаниями. Ни о чем другом и ни о ком другом Римма тогда и думать не могла…
Родители, видя ее осунувшееся, с неестественно блестевшими глазами лицо, не на шутку забеспокоились: не заболела ли? Что происходит? Госэкзамены на носу, а Римма и книжку в руки не берет, и дома почти не бывает, и не спит как следует, и не ест…
Тем не менее каким-то чудом экзамены были сданы. Больше того — Римму как одну из самых способных выпускниц оставили в городе, послали преподавать математику в специализированной школе.
До начала самостоятельной работы, о которой Римма столько мечтала, оставался месяц, и надо было бы подготовиться. Но и этот месяц промелькнул, как во сне; мчались дни, похожие один на другой, как близнецы, и лишь единственный человек распоряжался этими днями — Кирилл Щучалин. Ее любовь. Необыкновенный, удивительный, замечательный человек, лучший из всех…
Да, Щучалин сумел понравиться не только ей. Отец Риммы знаменит был неуживчивым характером; Римма с ужасом думала о том дне, когда приведет Щучалина знакомиться с родителями. А Кирилл вмиг поладил со стариком.
Вышло это случайно. Гуляли по берегу Вычегды; какой-то человек возился у причала с лодочным мотором. Римма, ничего не воспринимая вокруг себя, не сразу узнала отца. А он издали заметил их, и отступать было поздно.
Пришлось Римме представить Кирилла; отец буркнул что-то в ответ и даже руки не подал.
— Не заводится моторчик? — спросил Щучалин, словно бы ничуть не обидевшись. — А искра есть?
— Есть.
— Можно, я попытаюсь?
— Ежели с толком. — Отец не скрывал усмешки.
— Толк сейчас будет, — уверенно пообещал Щучалин.
Он спрыгнул в лодку, дернул за шнур. Мотор фыркнул и смолк, будто подавился. Щучалин пробовал завести еще, еще. Снял фуражку, расстегнул китель, раскраснелся.
— Ладно, — хмыкнул отец. — Вижу, какой толк.
— Подождите, папаша, не горячитесь. Я, кажется, понял…
— Папашей будешь называть, когда распишетесь. Пока по бережку гуляете, я еще не папаша.
— Отец!.. — закричала Римма. У нее дыхание перехватило от стыда, в отчаянии она смотрела на Кирилла, и было у нее одно только желание — поскорей уйти отсюда.
А Щучалин улыбнулся и сказал:
— У вас один цилиндр не работает.
— Не может этого быть! Мотор новый!
— А я говорю, что не работает. Может, тряхнуло где-нибудь лодку, контакт ослаб. Давайте проверим зажигание.
Щучалин вскрыл магнето. Отец сунул под контакт десятикопеечную монету — она скользила свободно.
— Надо же… — удивленно произнес отец. — Цирк! Откуда вы догадались, что лодку тряхнуло? Я на топляк напоролся, да решил, что все обошлось…
Отец — невероятный случай! — стал обращаться к Щучалину на «вы»… Вместе отладили мотор, опробовали его на ходу. И с того дня началась у них дружба. Отцовское уважение к Щучалину не исчезло и после свадьбы; стоило Римме пожаловаться на мужа, как отец, не слушая никаких объяснений, горой вставал на защиту зятя.
Неужели он видел в Кирилле то, чего Римма не видела?
Назойливо постукивали часы за стеной, дребезжала форточка. Римма, подумала, куда отправился теперь Щучалин. Есть у мужиков всесильное лекарство от бед и горестей — выпивка. Может, и Кирилл сидит сейчас в аэропортовском буфете… Стоп! Отчего ей вспомнились бутылки, стоящие на столе? Не только потому, что она тревожится о Кирилле…
А, ну конечно! Вспомнилась еще одна ссора, после которой примирения уже не наступило. Во всяком случае, сразу не наступило…
Кирилл выпивал крайне редко, а однажды пришел с бутылкой коньяка и попросил приготовить закуску. Сказал, что ждет командира экипажа.
Когда прозвенел дверной звонок, Щучалин сам впустил гостя, провел в столовую, Римма суетилась на кухне, к разговору не прислушивалась, но вдруг голоса в столовой стали громкими. Мужчины спорили.
— Ты говорил, что все возьмешь на себя! — горячился Кирилл.
— Да! Только я, не знал, что дело повернется таким странным образом! Все шишки теперь на меня валятся, а ты молчишь, будто на тебе вины нет!
— Ты командир экипажа!
— Теперь я уже не командир. Благодаря тебе, между прочим.
— Я ни при чем. Я сделал так, как мы договаривались.
— Допустим. Но ты же видел, что обстоятельства изменились. Объясни мне по-человечески, как ты мог промолчать? От каких перегрузок тебя вдавило в кресло, и язык у тебя отнялся?
— Не считал нужным переигрывать.
— А совесть, Кирилл?
— Не будем об этом, командир. Мне жаль, что так вышло. Но я поступил так, как договаривались.
В столовой надолго установилось молчание. Затем командир вышел, попрощался с Риммой кивком головы. Затворил за собой дверь. Щучалин его не провожал. И когда Римма заглянула в столовую, она увидела, что коньяк в бутылке не тронут.
Кирилл убирал со стола ненужные вилки, ножи, тарелки. Он не казался расстроенным.
— Что произошло?
— Ничего.
— Вы поссорились? Почему?
— Это не ссора.
— Ну объясни же мне, Кирилл! Я не подслушивала, но вы так кричали… У командира неприятность?
— В общем, да.
— А почему он обвиняет тебя? Почему он спрашивает, где твоя совесть?
— Римма, — сказал Щучалин. — Помнишь, я говорил, что жизнь — штука сложная? Не всегда можно объяснить, почему так поступаешь, а не иначе… Не расспрашивай меня, ладно?
— Как же не расспрашивать?! Он же тебя обвинял!
— Я не считаю, что надо оправдываться, Римма. Мало ли что ты про меня услышишь. Мало ли что тебе покажется… Неужели всякий раз нужны оправдания? Лучше, если ты будешь просто верить…
— Значит, — закричала Римма, — тебе наплевать, если я переживаю?! Если я волнуюсь?!
— Не переживай.
— Да ведь это не слухи, не сплетни! Ведь факт, что командир тебя обвиняет!
— Я об этом и говорю, Римма. Всякое случается. Даже факты, как видишь, налицо.
— А если это… правда?!
Он поднял на нее спокойные глаза.
— Ты действительно способна не поверить? Что ж, тогда нам нелегко будет жить вместе.
Наверное, он искренне обиделся. А Римма и негодовала, и злилась, и была обижена ничуть не меньше. Почему все должно быть так, как хочет Кирилл? Почему он не желает объяснить ей происшедшее? Пусть она не разбирается в его профессиональных делах, но, когда спрашивают, есть ли у него совесть, Римма обязана знать, почему так спрашивают!
У нее возникла мысль, что Щучалин оттого и отказывается от объяснений, что совершил что-то скверное. Вдруг и впрямь он способен обмануть, солгать, пойти на какую-нибудь подлость?
Мысль об этом испугала ее. Уже одно то, что такая мысль возникла — страшно… Когда-то она верила, что Кирилл — самый замечательный, самый необыкновенный, что он лучше и чище всех. А теперь — хотя бы на минуту — она может заподозрить его в неискренности и нечестности… Боже мой, что же случилось, что же произошло за эти годы?
И еще она понимала, что если бы Кирилл признался в каком-то скверном поступке — даже очень скверном, — она мучилась бы и переживала, но все-таки простила бы. Наверное, простила бы. Ради семьи, ради маленькой дочери, ради самой себя, наконец. Пусть ее любимый оказался бы не самым лучшим и не самым чистым, но ведь любят и тех, которые ошибаются…
А Щучалин молчит. Ему важен этот нелепый принцип, ему хочется полного доверия. Он считает, что Римма добивается истины из-за прихоти!
— Так ничего мне и не скажешь?!
— Нет, Римма.
— Ну, хорошо!
— Перестань. Зачем тебе надо, чтобы я стал другим?
Римма не успела ответить, потому что из спальни послышался дочкин голос:
— Мам, вы мне сны мешаете смотреть! Все кричите, кричите!
— Больше мы не будем, малышка! — сказала Римма.
С того дня они и стали, как чужие. Спали порознь, ели порознь, и если надо было что-то сообщить друг другу, переговаривались через дочку:
— Ириша, скажи отцу, что у меня сегодня педсовет, приду поздно. Пускай возьмет тебя из садика.
Дочка, как могла, лепетала трудные слова «педсовет», «аэропорт», — она, вероятно, решила, что мама с папой придумали какую-то неизвестную игру.
А однажды дочка подбежала к Щучалину и попросила:
— Пап, скажи маме, у меня штанишки мокрые! Скажи, скажи!
Дочка тоже включилась в занятную игру… А Римма руками всплеснула: девочке скоро три года — и на тебе, такая оказия! Она интуицией поняла, что это не шалость; из-за нелепых отношений в семье девочка нервничает, может и всерьез заболеть.
— Вот твои принципы, вот твое упрямство! — крикнула она Щучалину.
— Это не упрямство, — сказал Щучалин. — Просто иначе-то наша жизнь не сладится. Как ты не понимаешь?
После этого случая Римма пошла было на примирение. Уже не играли больше в «испорченный телефон», не разговаривали через дочку. Но окончательного выяснения так и не произошло. Не успели.
Через день или два Щучалин вернулся с работы веселый, вынул из буфета бутылку коньяку — ту самую злосчастную бутылку, которую не распил с командиром.
— Рим, будут гости.
— Какие?
— Ты их не знаешь. Прибери в доме, а то неловко.
В комнатах на самом деле был отчаянный беспорядок. За последнее время Римма как-то забросила все домашние дела, сердце не лежало убирать и чистить. И от того, что самой ей было неловко за грязный пол, за немытые бутылки из-под молока, стоящие батареей на холодильнике, Римма рассердилась:
— Знаешь, здесь не самолет, где приходишь на все готовенькое!
— Я тебе помогу, — сказал Щучалин. — Давай уберем вместе. У одного-то у меня не получится.
— А что за необходимость в генеральной уборке?!
— Ребята хотят отпраздновать. Невелико событие, но все-таки: назначен командиром экипажа.
— Ты?..
— Да.
— Вместо прежнего командира?
— Вместо прежнего.
— Та-ак…
— Ты недовольна?
Римма не сумела справиться с собою: знакомая непочатая бутылка стояла на столе; Римма явственно услышала слова командира: «А совесть, Кирилл?» — вспомнила, как уходил командир из их дома… И подозрения, которых она страшилась, опять вернулись к ней; она их отгоняла, а они не исчезали, и ничего с этим нельзя было поделать.
Щучалин все понял по ее изменившемуся лицу.
— Не надо, — сказал он. — Я сам сделаю.
И началась совсем странная жизнь. Больше не выясняли отношений, не ссорились. Обменивались какими-то незначительными фразами, даже сходили вместе с дочкой в кукольный театр, приехавший на гастроли. Но Римме казалось, что во всей этой жизни она сделалась посторонним наблюдателем, и уже нельзя было, просто невозможно было поговорить с Щучалиным откровенно, объяснить ему все, что она чувствует.
Видимо, надо было принять какое-то решение. Может быть, взять дочку и уйти от мужа. Ничего, не пропали бы — в наше время не дадут человеку пропасть. Но затягивала непонятная инерция, дни складывались в недели, недели — в месяцы, Римма словно бы ждала чего-то, но только неизвестно, чего ждала. Кроме опустошения и тоски, главным в этой жизни было ощущение одиночества. Римма чувствовала себя так, будто очутилась на пустой льдине и полоса холодной тяжелой воды между нею и остальными людьми все расширяется, расширяется…
Это чувство не покидало ее и в классе, среди своих пятиклашек, и в учительской, и на улице, в толпе народа, и конечно же дома. И чтобы справиться с этим состоянием, Римма тормошила, тискала, ласкала дочку, беспокоя и удивляя ее просто безудержной, почти болезненной нежностью.
А ночами, когда спала рядом с нею дочка и спал в соседней комнате Щучалин — ровно, безмятежно спал, — Римма думала: как он может переносить такую жизнь? Значит, она ошиблась в нем. Он холодный, бесчувственный, рассудочный человек. Жестокий человек. Даже если поступки Риммы — прихоть, Щучалин видит, что Римма мучается, изводит себя, сгорает на глазах. И если он это видит, он обязан ей уступить, потому что ради любви можно идти на уступки, можно пренебречь и собственными привычками и даже убеждениями. Очевидно, свои привычки и убеждения Кирилл ставит выше, чем любовь к ней. Что же это тогда за любовь, какая ей цена?!
Теперь все поступки мужа раздражали Римму. Рассудком она понимала, что он ведет себя так же, как в первые годы после женитьбы, но ее раздражало и то, как он аккуратно снимает ботинки в передней и надевает тапки, и то, как он ест за столом, сметая ладонью хлебные крошки, и то, как перед сном развешивает одежду на спинке стула… Иногда ей становилось его жаль: если бы он, например, заболел, она бы кинулась за врачами и дежурила бы у его постели, но одновременно с этой жалостью ей хотелось причинить ему боль. Он равнодушен, сдержан, терпелив, а ей хотелось, чтоб он почувствовал такую же боль, какую испытывает она.
Все эти ощущения накапливались в ней, а Щучалин не замечал или делал вид, что не замечает. И вот достаточно было пустяка, ничтожного повода, чтоб разгорелась последняя ссора; Римма теперь и не припомнит, что послужило поводом к ней. Но ссора разгорелась, и Римма, уже не сдерживая себя, высказала Щучалину все, что о нем думает. Сначала он отмалчивался, сохранял выдержку, но Римме уже надо было вывести его из равновесия, необходимо было, чтоб он понял наконец, до чего ей тошно.
И когда были произнесены самые страшные, самые обидные слова, Щучалин хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка. А Римма внезапно сообразила, что этих слов обратно не возьмешь и Кирилл, вероятно, ушел навсегда. Она не знала, будет ли теперь лучше или хуже, просто внутри у нее сделалось как-то мертво.
Да, Кирилл не вернулся ни вечером, ни ночью. Римма заставила себя вздремнуть хотя бы пару часов, чтобы не свалиться завтра на занятиях в школе. Наутро, задолго до того, как затрещал будильник, она уже была на ногах. Надо было убить время, и она постирала бельишко дочери, перемыла посуду. Посмотрела на свое лицо в зеркале — пожелтевшее, отекшее — и принялась пудриться, изобретать новую прическу. Наконец просигналил будильник, Римма разбудила дочку, накормила и повела в детский сад. Закрывая дверь, немного поколебалась, но все же сунула ключ под коврик. Своего ключа Кирилл вчера не взял.
А выходя из детского садика, Римма столкнулась с соседкой, тоже женой летчика. Подругами они не были, подробностями семейной жизни не делились — просто знакомые, живущие на одном этаже.
— Ну что, все ссоритесь? — участливо спросила соседка.
И Римма изумилась, откуда соседке это известно. Ни Щучалин, ни Римма никому не жаловались, наоборот — скрывали свои ссоры. Значит, соседка сама догадалась. Значит, это уже всем заметно…
Неожиданно для себя — может быть, потому, что на душе было так пусто и мертво, — Римма решила поплакаться соседке. Попробовала рассказать, что случилось, и вдруг увидела, что рассказать-то нельзя. Слова получаются неубедительными, да и суть происходящего между ней и Кириллом логично не изложишь. Не складывается совместная жизнь, что-то в ней не так, что-то в ней не то… Общие слова. Не хватает только банального заявления, что они с Кириллом характерами не сошлись.
— Он у тебя вроде непьющий? — спросила соседка.
— Да, непьющий.
— И по бабам не ходок?
— Да нет.
— Может, разлюбила?
— Не знаю…
— Э, видать, не разлюбила! Да с нашей сестрой это редко случается… Постой-ка, а вы который год живете?
— Пятый.
— Так что ж ты удивляешься?! Думаешь — только у вас раздоры? В любой семье пятый год нелегок… Вон, и в газетах пишут: больше всего разводов на пятом году!
Римма поразилась нелепости этой приметы:
— Да почему?
— А кто знает. Статистика! Может, только на пятом году начинают разбираться супруги, каковы они на самом-то деле… А может, подруженька, взрывы на солнце действуют. Циклы там всякие, расположение планет…
— Чушь какая, господи!
— Нет, не чушь. Мы с Витькой тоже едва не расплевались на пятом году. А перезимовали, перетерпели, и ничего…
Всю дорогу до школы Римма корила себя за то, что разоткровенничалась с соседкой. Разговор вышел глупейший, а соседка теперь раззвонит по всему дому, и в глаза людям будет совестно взглянуть.
Первую половину дня она провела в школе, затем поехала со своим классом в Дом пионеров, где проводилась городская математическая олимпиада. Четверо из ее мальчишек — молодцы, решают задачки институтского уровня. Мальчишки на олимпиаде тоже не подвели Римму, заняли все призовые места. И пока шел заключительный тур олимпиады, пока надо было переживать за мальчишек и следить за их одноклассниками, сидевшими в зале, Римма хоть чуточку отвлеклась от своих мыслей.
А возвращаться домой было страшно. Невыносимо страшно. И Римма попросила директора школы, тоже ездившего на олимпиаду, чтоб он ее проводил. Директор изумился, подумал, вероятно, бог весть что… Но все же проводил, и по дороге они обсуждали, кого из мальчишек надо рекомендовать в специализированную школу при Сибирском отделении Академии наук…
Ключ лежал под ковриком, на том самом месте, куда Римма его положила. Она вошла в квартиру, на всякий случай заглянула в одну комнату, другую, зачем-то включила свет в ванной. Потом уселась на кухне в той же позе, что и вчера. И опять с металлическим цоканьем стучали за стеной часы и дребезжала форточка, когда по улице проезжал грузовик.
Делать ничего не хотелось и думать тоже не хотелось. Пусть все будет, как будет. Сегодня, подумалось ей, надо лечь пораньше; приведу дочку из садика, потом уложу в постель и сразу лягу сама, а если не засну, буду просто лежать и ни о чем не думать. Надо копить силы, потому что завтра опять занятия в школе, и до летнего отпуска еще долго, и необходимо продержаться эти месяцы.
О Кирилле она, кажется, сейчас не думала, но вдруг поднялась, подошла к телефону и машинально набрала номер аэропорта.
— Скажите, у Щучалина есть сегодня рейс?
— Включите телевизор! Только быстрей!..
— Что?! Я спрашиваю…
— Да, да! Включайте телевизор!
Она не поняла ничего. Решила, что попался тот же самый шутник, что посмеивался над нею года четыре назад, сообщая о теплом море и курортных девушках. Она шваркнула трубку, но телевизор все-таки включила. Еще не появилось изображение на экране, а уже сквозь гудение и треск послышался торжественный голос диктора:
«Кирилл Щучалин и его товарищи продемонстрировали превосходное мастерство и подлинное мужество. Только что нам сообщили, что министр гражданской авиации прислал приветственную телеграмму, в которой благодарит командира и всех членов экипажа. Мы тоже присоединяемся к поздравлениям, приветствуем Кирилла Щучалина и его товарищей!»
Когда экран просветлел и появилось изображение, диктор уже умолк; показывали какой-то завод и сеялки, выезжающие из его ворот… Да что же это такое?! Господи, что случилось? В каком рейсе вдруг оказался Щучалин, что он совершил, почему его сейчас поздравляют?
Римма вновь бросилась к телефону, позвонила дежурному.
— Я не успела!.. Ну, по телевизору! Все уже кончилось, я не поняла, я же ничего не знаю!
— Как не знаете?!
— Да так! Объясните!..
Дежурный, очевидно, ей не поверил. А потом все-таки рассказал, что у Щучалина при посадке заело шасси, он не мог его выпустить, пришлось сажать самолет на брюхо. Было крайне трудно, однако командир все же произвел посадку, машина цела, ни один пассажир не пострадал. Экипаж держался великолепно, но все говорят: если бы не Кирилл, то…
— Когда это было?!
— Да вчера днем! Он, что же, не рассказывал вам?..
Она опустила трубку. Невероятно. Оказывается, это было вчера. И Кирилл даже и словом не обмолвился, даже не заикнулся! А может… а может, он бы и рассказал, но ведь началась эта ссора… Кирилл не таков, чтобы выкладывать новости прямо с порога, а тут была новость, которой можно похвастаться. А он хвастаться совершенно не любил…
Какое счастье, что ссора произошла уже после ЧП, что Кирилл еще был спокоен, относительно спокоен. А если бы он, волновался, если бы нервничал в полете, если бы мысли его были заняты другим?!
Впервые, впервые за эти пять лет Римма вдруг сообразила, что ЧП, случившееся вчера, могло произойти в каждом рейсе. В каждом… Это могло случиться и полгода назад, и год назад, и может случиться завтра. Такая у Кирилла работа.
Раньше она этого не сознавала; ей казалось, что совместная жизнь с Кириллом касается только их двоих да еще дочки, которая болезненно переносит постоянные ссоры. А на самом деле их личная, семейная жизнь затрагивает многих людей, и порой от нее зависит даже существование этих людей. И, вероятно, то же самое можно сказать о других семьях, где живут не обязательно летчики, а какие-нибудь шоферы и доктора, горняки и нефтяники… Просто случай с Кириллом самый наглядный. Но он — не исключение; нету отдельной человеческой судьбы, а все судьбы людские связаны между собой.
Римма не знала, наладятся ли вновь ее отношения с Кириллом, вернется он к ней или нет, и если вернется, то станут ли они жить хорошо. «Всяко бывает», — как говорил когда-то Кирилл. И самый трудный пятый год еще не закончился… Но Римма знала, что вот эта мысль о людских судьбах, зависящих и от нее тоже, теперь уже не забудется.
Постукивали часы за стенкой. Она их не слышала, она ждала — не раздадутся ли на лестнице знакомые шаги.
Можно было улететь самолетом и через какой-нибудь час оказаться дома, но Турков не торопился, — решил добираться теплоходом. Будет в дороге целые сутки, наедине с самим собой. Достаточно времени, чтоб все обдумать, понять, разобраться. А разобраться в случившемся надо непременно.
Он взял билет; в гомонящей толпе пассажиров поднялся на раскаленный от солнца, пахнущий краской теплоходик. Посадка закончилась неожиданно быстро; вскипела над бортом вода, желтея пузырями; отвалили от пристани… Покатились, как на саночках, только ветер бьет по глазам.
И когда осталась позади пристань, уходя вбок, заслоняясь береговым обрывом, Турков с пугающей отчетливостью почувствовал всю краткость предстоящей дороги. Сутки… Всего сутки. У Туркова сжалось, замерло сердце. Он пробовал успокоиться, твердил себе, что никакой беды нету, что он придумал ее, вообразил, что спустя месяц-другой будет смеяться над своими страхами… А сердце сжималось, — будто в холодном кулаке его стискивали.
Сельских учителей регулярно вызывают в город: повышать квалификацию. Бурно развивается педагогическая наука, того и гляди — отстанешь от передовых веяний. И вот в разгар лета, по самой жаре, отправляются сельские преподаватели в областные и районные центры, чтобы самим превратиться в учеников. После учебного года хочется отдохнуть, покопаться на приусадебном участке, заняться подзапущенным хозяйством, а тут — корпи над конспектами в душном классе, и питайся бог знает чем, и живи неизвестно где… В гостиницах мест не бывает, скромных учителей размещают по частным комнатам и углам, будто «диких» туристов. Тяжко достается современный уровень знаний…
Вот так и прибыл Турков нынешним летом в город, и стал жильцом хилого, подслеповатого дома на окраинной улице.
Комнату ему сдавала шустрая словоохотливая старушка, которую все соседи звали неизменно: бабка Ударкина.
Потирая сухие, в черных трещинах руки, бабка Ударкина сразу сообщила, что пускает жильца с неохотой, что ей нужен покой, который всяких денег дороже, и что из-за этого покоя она и осталась тут доживать, в родительском дому, а не переехала к внучке с горячей водой и газом.
— Да ваш закоулок тоже скоро снесут, — сказал Турков.
Бабка Ударкина моментально ответила, что прежде ее самое вынесут из родительского дома вперед ногами, что никакие отдельные квартиры ей не нужны, а нужен только покой, хоть и с удобствами на дворе.
После знакомства с бабкой стало совершенно ясно, какое тут предстоит житье-бытье. Турков помянул черта, затосковал, уселся на лавочку перед калиткой.
По грязной от дождей улице шествовали гуси, их торчащие шеи были помазаны синими чернилами. Мальчишки катались на велосипеде с моторчиком. Моторчик трещал оглушительно, вся его сила превращалась в звук. Соседние домики тоже были пузаты, неряшливы, с поломанными заборами, улица сознавала свою обреченность и словно бы гордилась запустением.
«Вот люди, — думал Турков. — Пока переберутся в новые квартиры, привыкнут к безалаберности. Оттого все лифты в домах ободранные и на лестницах грибы растут».
— Топор найдется? — спросил он бабку Ударкину, вышедшую из калитки. Судя по одежде, бабка намеревалась гулять: переливался на ней импортный плащик из болоньи, вспархивала на голове косыночка с рисунками доисторических автомобилей, зонтик торчал под мышкой.
— Зачем топор? — спросила бабка, насторожась.
— Да хоть крыльцо поправлю. В темноте-то все ноги поломаешь.
— И не требуется! — сказала бабка. — Сколько живу, а ноги целы. Привыкнешь, милай, привыкнешь, тут падать невысоко.
Очевидно, бабка полагала, что починенное крыльцо помешает ей спокойно дожить остаток дней. Вот люди… Ну, люди…
Бабка ушла, звонко шурша подолом болоньи, а вскоре из другой половины дома показалась молоденькая женщина, тоже нарядно одетая, в косыночке и с зонтиком. Она подталкивала в спину мальчика лет четырех, который боялся спускаться по гнилым ступенькам.
— Здравствуйте, — сказал Турков. — Тренируете ребеночка?
— То есть как?..
— Приучаете к опасностям?..
— А-а, вы — про ступеньки… — улыбнулась женщина. — Да ничего, мы уже привыкли. Прыгай, Женечка, прыгай.
— Из окна не пробовали? — спросил Турков. — Из окна и через дыру в заборе. Очень удобно. И ребеночку в будущей самостоятельной жизни пригодится.
Турков не мог справиться со своей злостью. Он взрывался, когда вот такое видел. Ну, люди! Наверняка эта юная мадам — хозяйкина родственница, еще одна внучка или племянница, поселившаяся здесь в поисках покоя. Восемь с половиной квадратных метров площади, удобства на дворе и полный покой. Зато когда он кончится, государство выделит квартирку.
— А вы, наверно, новый жилец? — спросила женщина.
— Угадали.
— Приятное будет соседство, — сказала женщина.
— Да уж. Предвкушаю.
— Мы тебя выгоним, — глядя исподлобья, проговорил мальчик. — Ты к нам лучше не приходи.
— Хорошо, дитя, я воздержусь.
— И не говори потом, что дверями ошибся!
— Вот как? — сказал Турков. — М-да. Не беспокойся, дорогой товарищ, я понимаю, что моя дверь — налево. А другими дверьми я обычно не интересуюсь.
Он приоткрыл перед женщиной с мальчиком калитку, висевшую на одной петле, и пропустил обоих на улицу. Мальчик побежал по лужам, распугивая гусей с чернильными загривками. А женщина даже походкой, даже спиной в болонье выразила негодование. Ну, люди… Туркову захотелось отыскать все-таки топор, а еще лучше — колун, чтоб потяжелее, и разнести в щепки не только крыльцо, но и всю эту хибару.
Не терпел он таких людей и такой жизни.
Десять лет назад в городе был всего один институт — педагогический, — и Виталий Турков, закончив с золотой медалью школу, поступил в него учиться, хоть и не мечтал о профессии педагога.
Просто так нужно было. Отец Виталия не вернулся с войны, мать работала в колхозе, поднимая на ноги троих детей. Жили всегда без лишнего достатка, и Виталий, будучи школьником, уже подрабатывал — то на колхозной ферме, то на лесопункте. Была профессия, которая его влекла — капитан дальнего плавания, — но чтобы ее получить, надо было уехать далеко от дома, бросив и мать, и двух малолетних сестренок. А из педагогического института до родной деревни недалеко, можно наведываться каждое воскресенье, уже не говоря о каникулах. И Виталий пошел в педагоги.
Выбрал факультет посерьезней: математический. Учился прилежно, старательно, не шаляй-валяй. Закончил, правда, без отличия, но с хорошими оценками.
Потом его взяли в армию; отслужил два года в зенитных войсках, вернулся домой лейтенантом запаса. Заглянул в министерство, получил направление в сельскую школу — чтобы снова оказаться поближе к матери.
— Не женишься, Виталик? — спросила мать.
— Пока не думаю, — сказал Турков.
— И на примете никого?
— Я, мама, разборчив. Не скоро подходящую найду…
У него был составлен жизненный планчик, и там на первом месте была служебная деятельность.
Турков знал, что мужчина в сельской школе — редкость, вроде мамонта. И Турков собирался опровергнуть мнение, согласно которому сельская школа — удел неудачников.
Он не стремился в педагоги, но будет хорошим педагогом. Он не стремился работать в глубинке, но будет хорошо работать и в глубинке.
Еще в армии он почитывал педагогические журналы, занятные статейки в «Комсомольской правде»; он изобретал, как сделать свои уроки интересными. Надо завлекать ребятишек не оценками, а самим процессом познания.
Ребятам не нравится сухая математика? Турков добьется, что они будут сидеть в классе, как на ковбойском фильме. Всего можно достичь, если голова на плечах.
Через полгода у Туркова не было неуспевающих учеников; в школе функционировало кафе «Под интегралом»; он вывешивал в коридоре такие объявления: «Внимание! (Уравнение) февраля (уравнение) часов состоится математический турнир 8—10 классов!»
— Это, Виталий Максимович, какого же числа? — спросила завуч Аглая Борисовна, воззрясь на первое такое объявление.
— Попробуйте решить, — сказал Турков.
— Я серьезно спрашиваю! Мне надо график дежурств составить!
Завуч Аглая Борисовна восхищалась Турковым, а он не испытывал к ней уважения. Весь год завуч приходила на работу в длиннополой жакетке, нитяных чулках и стоптанных туфлях. Наверно, ей было немногим больше сорока, но выглядела она старухой. И все — из-за этой неряшливости.
«Погрязла, наверное, в домашнем хозяйстве, опустилась, — думал Турков. — А ведь небось чувствовала призвание к учительскому труду. Мечтала сеять разумное, доброе, вечное… А теперь ходит в школу, как на каторгу; во время урока думает о поросенке, которого не успела покормить; книг давно не читает, ругается с мужем, кричит на собственных непослушных детей. И убеждена, что всю себя отдала педагогике, любимому делу…»
— Это уравнение, Аглая Борисовна, решит даже пятиклассник.
— Но я близорука, Виталий Максимович! Я не вижу этих ваших крючков!..
Все она видела. Просто не могла решить пустяковое уравнение. Давно растеряла тот минимум знаний, который имела.
Больше всего Турков ненавидел человеческую безалаберность. Аглае Борисовне достаточно выписывать журнал «Наука и жизнь», читать по страничке в день, чтобы не отставать от жизни. Достаточно ежедневных пяти минут перед зеркалом, чтобы сохранить пристойную внешность. Так нет же, — не отыщет она этих несчастных минуток. Потеряет их в болтовне с соседкой, в ругани с мужем. И пролетают месяцы, годы, десятилетия, человеческая жизнь тратится попусту — пользы нет ни себе, ни другим.
А сколько вокруг подобной безалаберности! Осенью и весной деревня тонет в грязи, все ждут, когда совхоз станет миллионером и соорудит асфальтовые дороги. Да принеси каждый житель по камешку — ведь полно булыжника на полях, — давно бы улицу замостили, не таскали грязь в избы!
Дважды в год шумная кампания в школе: собираем макулатуру. Кто больше?! Чей отряд активней?! Взмыленные ребятишки стучатся во все двери. Да не надо, товарищи, лихорадочных кампаний; сберегите использованную бумагу и тетради в самой школе, не позволяйте сторожихе сжигать ее в печках! Все макулатурные планы перевыполните!
Через край безалаберности. В большом и малом. А кто виноват? Вот такие Аглаи Борисовны, без остатка отдающие себя избранному делу, но давно забывшие, как решается простенькое уравнение…
Перед тем как жениться, Турков начал строить себе дом. Такой, как ему хотелось.
Испокон веку деревенские избы ставятся по принципу: «оглянись на соседа». У соседа Митьки пятистенок — и у меня будет такой же; Митька возвел сарай слева — и у меня слева; у Митьки деревянное солнышко над чердачным окном — и у меня будет.
Эпохи меняются, время летит, а до сей поры избы в деревне одинаковые. Кто-то задумал строиться, и сегодня не может без Митькиного образца: опять рубит пятистенок, и опять вплотную к дороге, на самой обочине. В прежние времена дорога тихой была — коровы пройдут, лошадь проедет — и все движение, пей чаек у раскрытого окна; сейчас на дороге трактора ворочаются, самосвалы громыхают, оплескивая окошки жидкой грязью… Приятно? Удобно? Покойник Митька с ума бы свихнулся от шума и дыма, но последователи его — терпят.
Турков заложил фундамент в глубине участка; дом развернул не к дороге, а к солнцу — лучше настоящее в окне, чем деревянное над окном. Еще ввел усовершенствования: водяное отопление вместо русской печки, скважину с насосом вместо колодца. И, естественно, все прочие удобства не во дворе. Извините! На исходе двадцатого века живем.
Большинство работ он проделал своими руками. Ведь с детства владел топором и пилой, умел и раствор замесить, и пазы проконопатить. А если чего-то не знал — вычитывал в книжках. Теперь по всем отраслям вдоволь литературы, только не ленись читать.
Пока строился, всякий день был расписан по минутам. И представьте: времени хватало, вполне обошелся без наемных шабашников, без ежедневной подати в виде бутылки водки.
Конечно, не сразу все ладилось, и ошибки бывали, и переделки, но — завершил Турков строительство, вселился в удобный, современный дом.
Настал час подумать о женитьбе.
У Туркова было несколько предварительных кандидатур — исподволь присмотренных и изученных; следовало решиться на окончательный выбор.
Он стал похаживать на вечера в Дом культуры, на танцы, на деревенские праздничные гулянья; поочередно провожал кандидаток до крылечка, целовал, если позволяли. И примеривался.
Его беспокоило то, что нынче каждая третья супружеская пара разводится. Он не желал быть причастным к подобной статистике. И он нашел то, что искал.
Лиза Игнатьева (будущая — Туркова) заведовала почтовым отделением, была скромницей. Не носила юбочек на запредельной высоте, никогда не давала повода сплетням. Умненькая, ласковая, практичная. Надо — оденет замшевый костюмчик, в кругу друзей почитает стихи. Надо — засучит рукава и пойдет картошку копать.
Через год после свадьбы родился первый ребенок — мальчик; еще через два года — девочка. Дети были у Турковых крепкие, здоровые, отлично развивались. Да иначе и заводить их не стоит…
Постепенно Турков расплатился с долгами, в которые пришлось влезть, пока строился; постепенно купил хорошую мебель. На участке разбил образцовый огород, насадил ягодных кустарников. Начал откладывать деньги на «Жигули».
Бытует суждение, что человеку, если он не мещанин, требуется минимум комфорта и жизненных благ. Чепуха какая! Турков не был мещанином, но ему хотелось иметь и «Жигули», и лодку с мотором, и приличное ружье для охоты, и много других вещей, которые облегчают и украшают жизнь. И Турков знал, что приобретет их, и даже от одного этого сознания ощущал удовольствие.
Всего можно добиться, если голова на плечах.
Последнюю зиму отработала в школе завуч Аглая Борисовна, она уходила на пенсию. Все понимали, что ее место займет Виталий Максимович. Все говорили об этом.
А сам Виталий Максимович предстоящее повышение ожидал бестрепетно. Не было оно финалом, конечным пунктом стремлений — впереди еще столько всего! Нормальная жизнь еще только начинается…
В июле месяце, как обычно, педагогов вызвали в город, «на доводку». Если бы Туркову знать, чем кончится поездка, — его бы трактором из деревни не выволокли.
Мальчик и женщина скрылись в конце улицы; завывал велосипедный моторчик; меченые гуси тупо смотрели на Туркова, вытянув шеи палками.
Бабка Ударкина предупредила, что готовить еду для постояльцев не собирается. Надо было самому заботиться, и Турков, надев плащ, тоже пошел к центру города.
Пообедал в кафе. Выпил бутылку сухого вина. Настроение улучшилось, и Турков двинулся обратно, намереваясь пораньше лечь спать.
Возле хибары громоздилась большая куча дров. Видимо, их только что привезли, враскат шарахнули с самосвала, окончательно порушив забор.
Женщина, успевшая переодеться в старенький тренировочный костюм, с трудом перекатывала чурбаки во двор к поленнице. Мальчик подбирал кору и щепочки.
— Честь труду! — сказал Турков.
— Ты к нам не приставай, — насупясь, предупредил мальчик. — Тебе же сказано!
— Предлагаю помощь! — великодушно улыбнулся Турков. — Хотите?
— Иди, иди, — сказал мальчик.
— Мы уж как-нибудь сами, — отозвалась женщина.
Мальчик собрал под ногами Туркова щепочки, словно боясь, что Турков их зажулит.
— Мама, он пьяный… — оповестил мальчик.
— Клевета, — сказал Турков. — Я, дорогой товарищ, сам не люблю пьяных.
— У нас нет на поллитру, — сказал мальчик.
— А грузчики требовали?
— Ага.
— Жулики. Мародеры. Вы правильно сделали, что не дали им поллитру.
— Для тебя тоже нету, — упрямо заявил мальчик.
— А я обычно работаю за «спасибо». Скажешь мне «спасибо», и мы в расчете.
— Мама, он правду говорит? Или обманывает?
— Отойди от него, Женечка. Не разговаривай с ним… — ответила женщина.
Турков спросил с изумлением:
— У вас тут что — заповедник напуганных граждан? Микрорайон «Спаси меня, господи»? Предложил починить крыльцо — бабуся приняла за сумасшедшего. Предлагаю дровишки перекидать — снова все шарахаются.
— Мы привыкли сами обходиться, — сказала женщина.
— Вы ж надорветесь!
— Ничего.
— Всю ночь провозитесь!
— Не беда.
— К несчастью, тут мое окошко! — проговорил Турков, снимая плащ, и пиджак. — Ночью я хочу спать. В тишине и покое… Отойдите в сторону, не мешайте!..
Он поднял чурбак и швырнул к поленнице. Дрова были сплошь осиновые, сырые, будто сию минуту вытащенные из воды. Турков подумал, что бабка Ударкина зверствует. Могла бы купить и березовых, — на те деньги, что дерет с жильцов. Ну, люди…
— Мерзнете зимой?
— Бывает, — неохотно отозвалась женщина.
— И внучонка бабуся Ударкина не жалеет?
— Какого внучонка?
— Извините — правнучка. Он ведь — правнук бабуси?
Женщина наконец догадалась, о чем идет речь.
— Мы с хозяйкой не родственники.
— Разве?!
— Такие же постояльцы. Но живем второй год.
— Произошло недоразумение, — сказал Турков. — Я вас принял за родственников. Крылечко виновато.
— Я же не могу его починить.
— Бабуся надолго ушла?
— Она смотрит кино, — сообщил мальчик.
— Откуда тебе известно?
— А она каждый день смотрит кино… — В голосе мальчика был оттенок зависти.
— Найдите-ка мне топорик, — сказал Турков.
— Не нужно. Зачем это?
— Найдите топорик. Вся ответственность будет на мне. Даже в капиталистических странах квартиросъемщики борются за свои права.
— Бабушка заругается, — засомневался мальчик.
— Мы ее перевоспитаем, — пообещал Турков. — Бабушку, да еще чужую, всегда можно перевоспитать. Это не проблема.
Бог свидетель — не собирался Турков заводить с этой женщиной знакомство. Пуще того: она не нравилась Туркову. Бывает, что увидишь приятное личико, и тебя невольно потянет к знакомству. А тут никакой тяги не возникло, женщина показалась Туркову совсем непривлекательной.
Но пока он перебрасывал чурбаки и ладил крылечко, он узнал про нее занятные вещи. Непостижимые вещи. Он даже спросил, не скрывая удивления:
— Граждане, да как же вы существуете-то?!
И потом, позднее, заходя к ним в гости, он опять настойчиво твердил:
— Да разве так можно существовать?!
У Галины — так звали женщину — не было родственников, кроме ее четырехлетнего сына; не было жилья, кроме временно снимаемой комнатки; не было никакого имущества, кроме чашек да ложек.
У нее, с точки зрения Туркова, ничего не было! Ничего!
И если бы Галина сокрушалась, плакалась, горевала, Турков посочувствовал бы ей, но особенного интереса не проявил бы. Что ж, попадаются люди с неудачно сложившейся судьбой. Есть счастливые, а есть и несчастные.
Однако ж Галина совсем не печалилась, не чувствовала себя несчастной; она могла бы изменить свое нелепое существование, но не делала этого.
Наличествовал феномен, который просто нельзя было не исследовать.
Перед самим собой Турков не лукавил. Отчетливо понимал, что по характеру он не стяжатель, не собственник. Отходят в прошлое дремучие типы, молившиеся барахлу. И Турков не станет молиться на собственный дом, на мебель, на тряпки. Но если можно без ущерба для совести жить безбедно, то и следует жить безбедно, черт побери! Кто откажется?!
Галина рассказала, что родители ее умерли, а муж, по специальности геофизик, три года назад утонул в озере.
— Квартира была? — спросил Турков.
— Мы на очереди стояли.
— Ну? Отчего же не получили? Где квартира-то?
— Он нетрезвый был, когда утонул… — смутилась Галина. — Понимаете, неловко просить квартиру… И потом не могла я оставаться в Сыктывкаре. Ходишь по улицам, невольно вспоминаешь…
— Получили бы квартиру, обменялись на другой город!
— Нет, мы с Женей сразу уехали. Я боялась, что он все поймет. Знакомые жалеют, соседи…
— А родственники мужа где?
— Живут в Ленинграде.
— Ссоритесь?
— Нет, не ссоримся. Поздравляют Женю с днем рождения, иногда пишут.
— И все?
— Я у них ничего не просила. Мне не надо.
Она рассказывала и вязала на спицах рукавичку с орнаментом. Такая у нее работа: вяжет рукавички с национальным орнаментом, сдает в мастерскую художественного фонда.
— Нам вполне хватает на жизнь.
— О настоящей профессии не думаете?
— Почему же эта — не настоящая! Мою продукцию на выставки посылают.
— Знаете, знаете, что я имею в виду!
— Догадываюсь. Я хотела учиться… Училище кончила. Но мужа переводили из одного места в другое, и я вместе с ним ездила.
— А заочный?
— Художественный заочно не кончишь.
Вертятся спицы, ложится петелька к петельке. На рукавичке появляется узор — какие-то петушки. Велика важность, есть эти петушки или нету. Велика радость, что кто-то наденет особенную рукавичку, а не стандартную…
— И нравится вам?
— Очень.
Турков накалялся от ярости. Врет, врет! Опять ссылки на мечту, на призвание! Чепуха собачья! Не изобретено прибора, который определял бы это призвание, да и не нужен прибор; нагородили мечтатели воздушных замков, а пустота и останется пустотой! Гении — не в счет, они исключение, а обычный человек без призвания обойдется. Что — ломать себе жизнь, если не поступил в какой-нибудь цветочный техникум? Ничего, пойдешь в кулинарный и будешь печь блины, мир от этого не оскудеет… Большинство людей устраивается работать туда, куда есть возможность устроиться. А лепет о призвании — оправдание собственной лени.
— Так и будете дальше?
— Да, так и буду.
В нищенски обставленной комнатке — занавесочка с теми же петушками. Женечкины рисунки на стенах. На окне глиняный горшок, в горшке топорщится куст болотной травы. Трава изображает растрепанные волосы, горшок — человеческое лицо, рот и глаза подрисованы. Искусство…
— А жить-то где собираетесь?
— Пока здесь.
— А потом?
— Потом видно будет.
— Ведь нет никакой перспективы! Или — замуж надеетесь? Только честно!..
— Совсем не надеюсь. Он у меня хороший был, хоть и выпивал… Мне, Виталий Максимович, трудно другого полюбить. Да и Женечка теперь вырос… Уже понимает.
— Уже видел, как мои предшественники дверью ошибались? Не обижайтесь, я — без злости, у меня своих двое. Но мои, слава богу, пьянства и драк не видели.
— Здесь, конечно, всякое бывает. Иногда не везет на соседей.
— Да я уж почувствовал. Женечка-то вас защищает, а мне от его доблести — страшновато…
— Ничего. Это забудется, это неважно.
Петелька к петельке, петушок к петушку. А что важно? Вырастить худосочного мечтателя?
— Поощряете его рисование?
— Конечно.
— И есть способности?
— Судить рано. У всех детей в этом возрасте — замечательные способности.
— К чему?
— А вы не заметили? У вас же двое!
— Я стараюсь развить у них другие способности, — сказал Турков. — Чтоб не выросли лоботрясами. Чтоб дурью не мучались.
— Озлобленный вы какой-то, — рассеянно произнесла Галина, считая петельки.
— Озлобленный?!
— Да. Будто на душе у вас неспокойно и вы не знаете, на кого разозлиться…
Только этого и недоставало — чтоб Галина его пожалела. Бедного, запутавшегося, обиженного судьбой. Великого неудачника.
Турков на два дня отпросился с курсов, — ему-то не очень требовалось повышать квалификацию, от коллег не отстанет, — и съездил к матери, чтоб помочь на сенокосе.
С наслаждением поработал физически, азартно махал «горбушей» на кочковатом лугу. Славно было чувствовать свою силу, неутомимость, ничем не подточенное здоровье; славно было купаться вечерами в озере, по-мальчишески прыгая в воду с наклонного дерева. Городская хандра моментально выветрилась. И, веселый, довольный, отправился он на субботу и воскресенье домой, к жене Лизе, к сыну и дочке, по которым уже соскучился.
Каким-то новым взглядом он смотрел на жену, горделиво сознавая, что она лучшая из всех женщин, которые ему встречались; с той же гордостью он смотрел и на ребятишек — румяных, крепконогих, со смышлеными мордахами.
— Павлушка, разбойник, даю задачу на сообразительность!
— Давай!
— Три голубя прилетели, два улетели, сколько осталось?
— Остался один, плюс те, которые раньше были!!
— Мо-ло-дец!
Вот такая у нас арифметика, гражданка Галина. Разбойнику Павлушке еще шести годочков не стукнуло, а сообразителен, как агент по снабжению. Можно поручиться, что в будущей жизни не пропадет, не скатится в неудачники. Выберет успех, а не прозябание.
— Лиза, тебе не кажется, что мы плохо живем?
На белоснежной подушке — смуглое, без единой морщинки лицо жены, загорелые руки, светлеющие в подмышках, закинуты под голову, сонная умиротворенность в глазах.
— Ты довольна, Лиза?
— Почему ты вдруг спрашиваешь?
— Потому, что раньше не спрашивал.
— Если б мне что-то не нравилось, я бы сказала… Спи.
— Может, у тебя духовные запросы какие-нибудь? Мечтала об одном, а получилось другое?
— Спи. Тебе спозаранку на самолет.
— Нет, ты ответь: ты счастлива? Серьезно спрашиваю!
— Счастлива. За тебя только боюсь.
— Это еще что?!
— Ты ведь меня не любишь.
— Окстись, Лизавета!! Что тебе в голову взбрело?!
— Я же знаю.
— Ну, Лизавета, тебя солнцем чересчур напекло… Я что же — не по своей воле женился?!
— Спи, Виталик. Если что и случится, буду сама виновата… Понимала, что ступаю на ненадежную досочку…
— Лизка, ты старая, жуткая, костяная баба-яга. Завтра же я тебя брошу. И пусть другие тебя любят сильней.
— Спи, — улыбнулась Лиза.
Турков сегодня, сейчас же, мог дать какую угодно расписку, что не только не расстанется с Лизой, но будет ей верен постоянно. Уж себя-то он знает. Не способен на мимолетные романы, перед собою краснеть не желает, слишком это противно. От добра добра не ищут, и никто ему не нужен, кроме Лизы. Это верно, что он не испытывал к ней особой влюбленности, — ну и что? Грош цена сумасшедшей влюбленности, именно из-за нее разводится каждая третья супружеская пара! Ошалеют от взвинченных восторгов, сомлеют в объятиях, а через неделю — трезвые будни, домашнее неустройство. Влюбленность испаряется, как лужа на дороге. У Туркова тоже были девочки, по которым он вздыхал — и в десятом классе школы, и в институте, — куда подевалось былое томление? Вспомнит теперь, усмехнется: дурачок был, слепой дурашка…
— Лизавета, неужели ты думаешь, что я тебя брошу?
— Не в том дело, Виталик.
— А в чем?
— Наверно, не бросишь. Хотя — кто знает… Нет, пожалуй, не бросишь… Духу не хватит…
— Чего ж тебе переживать и опасаться?
— А вдруг мучиться будешь? Вдруг раскаиваться будешь?
Она произнесла эти слова после долгого молчания. Словно взвешивала, надо ли их говорить.
— Лизавета, Лизавета, я люблю тебя за это!
— За откровенность? Так ее маловато у нас.
— За отчаянность! За то, что на вулкане живешь! В доме, который качается!
— Спи.
— Между прочим, последняя новость: кажется, выдвигают меня в депутаты. Будешь за меня голосовать? Остальные-то избиратели поддержат…
— Я рада за тебя, Виталик. Очень рада. С этой работой ты хорошо справишься.
— И на том спасибо.
Июльская короткая ночь завесила темнотой окна и вскоре уплыла, как дождевое облако. Петухи по деревне заголосили. Турков чувствовал, что Лиза тоже не спит. Невероятное открытие: жена, оказывается, обеспокоена участью Туркова!
Ну, скажи она попросту — «мало меня любишь», это бы прозвучало естественно. Всем женам чудится, что мужья недостаточно ласковы… Но Лиза тревожится не о себе, — она тревожится о Туркове. Он, понимаете ли, еще раскается!
Воистину — мир перевернулся вверх ногами. Все наоборот.
Наутро Турков улетел в город, с аэродрома помчался на занятия, и когда они закончились, ему не захотелось сразу идти в халупу к бабке Ударкиной.
Погулял по городу, обошел магазины. В одном из универмагов, в сувенирном отделе, среди чудовищных яростно-сияющих пепельниц, градусников в форме колеса, распустивших крылья деревянных ястребов (а может — филинов?), он увидел знакомые пестренькие рукавички.
Турков нарочно потолкался у прилавка, последил за торговлей. Покупались градусники-колеса, устрашающие значки «А ну, погоди!», прочая мелкая дребедень. Рукавички спросом не пользовались. Вряд ли оттого, что была середина лета, а товар — не к сезону…
— А перчатки кожаные есть? — спросил Турков продавщицу.
— Бывают, но не всегда.
Странно, что ему понадобилось спрашивать. Убеждаться в неоспоримом.
Он возвращался к халупе кружным путем, через городской парк, по речному берегу. Ясные, четкие мысли рождались в голове.
Да, мир сложен. Смущают человеческую душу разнообразнейшие вопросы. Но главной-то мудростью останется «помирать собрался, а рожь сей!»… Надобно рожь сеять, граждане. Прокуролесите вы в поисках чего-то небывалого, воспарите в несбыточных мечтаниях, а все равно иной мудрости не сыщете.
И чтоб времени зря не терять, чтоб впоследствии локти не кусать, засевайте свою делянку пораньше. Мир сложен, а жить в нем рекомендуется попроще.
У мостков на реке женщины полоскали белье; худенький мальчик прыгал с камушка на камушек, играл в одиночестве.
— Привет, старикан!
— Здравствуйте, — сказал Женя. Он так и остался боязливым, недоверчивым. Так и смотрел исподлобья.
— Как поживали без меня?
— Хорошо поживали.
— Чего это ты набрал?
— Это ракушки. Они красивые.
— Слушай, старик, мама тебя заставляет рисовать? Или тебе хочется?
— Я рисую, когда хочется.
— Загадать тебе загадку? Три голубя улетели, два прилетели. Сколько осталось?
Женя лег пузом на камень, стараясь дотянуться до обломка раковины. Все дно в заводи было покрыто этими блестящими обломками, и непонятно, чего Женя тут выбирал. Одинаковые скорлупки, хватай любую — не прогадаешь.
— Так сколько голубей-то, Женя?
— Я не знаю.
— Скажи, старик, а приходили к маме дяденьки, которых она не прогоняла?
— Не-а.
Турков задал этот вопрос и вдруг устыдился. Зачем он шпионит? Какое ему дело до того, притворяется Галина или нет? Поймать он ее собрался, припереть к стенке? Да пусть она живет, как ей вздумается. Нашлась блаженненькая, а он удивился и рот раскрыл.
Издали поздоровавшись с Галиной, Турков не подошел к ней и вечером тоже не разговаривал. И всю неделю избегал разговоров, на выходные опять уехал в деревню.
А в следующий понедельник халупа бабки Ударкиной исчезла. Бульдозер крушил остатки заплесневелого фундамента; вещички Туркова, белье и книги, оказались у владельца соседних апартаментов.
— Бабка-то Ударкина квартиру получила! Утром съехала!
— А жиличка ее где? Женщина с мальчиком?
— Да тоже куда-то перебралась.
— Куда же?!
— А неизвестно. Небось в отдельную квартиру!
Как бы не так. У Галины отнюдь не торжественным было переселение. Ушла в неизвестность, покидав в занавеску чашки да ложки и таща на руке горшок с болотной травой. Может — бродит еще по улицам, отыскивает комнатенку.
Да что же это такое?! Не глупость беспросветная?!
В оставшиеся полмесяца он разыскивал Галину, понимая, что не найдет. Ведь и в справочное бюро не обратишься. Женщину звать Галина, мальчика — Женя, а больше сведений нет. Даже фамилия неизвестна.
Рукавички с петушками — и те пропали из магазина. Турков отправился в мастерскую художественного фонда, она была закрыта; все сотрудники — по новому прогрессивному методу — находились в коллективном отпуске.
Оставалась наивная надежда, что встретит Галину на перекрестке. Турков издевался над собой, выходя на поиски.
Проживал он теперь в гостинице (районо в виде исключения отхлопотало номер), было удобно, кончились бытовые заботы; улетучивалась из памяти окраинная улица с гусями, бабка Ударкина и ее крылечко. Можно было не думать и о Галине.
Он убеждал себя наплевать и забыть. Хладнокровнейшим образом наплевать и забыть.
Не удавалось.
Червячок копошился в душе, беспокоил. Без видимых причин не давал отвлечься надолго. Просто какое-то помрачение.
Ведь не влюбился Турков, не нужна ему эта женщина, — хоть порою, в разговорах, его подмывало спросить: «А за меня вышли бы замуж?» Она, допустим, ответила бы, что согласна, и он тогда не знал бы, как отвертеться.
Предположим, существует не физическое влечение, а духовное, еще не испытанное Турковым. Но духовная близость возникает между людьми, которые придерживаются сходных взглядов. А Турков с Галиной — противоположности, антиподы. Их сближение ничего не сулит, кроме взрыва.
И не настолько Турков мягкосердечен и сострадателен, чтобы не спать, пока не поможет Галине. Весьма относительны ее бедствия, она добровольно их избрала, она отказывается от помощи. «Мы привыкли сами обходиться»…
Тогда — что же заставляет Туркова шататься вечерами по городу? Может — недоспорили? Турков свою правоту не доказал, а Галина — свою? Но Турков-то знает, что нету на свете доказательств, способных его переубедить. И значит — все блажь.
Как человек, начитавшийся медицинских справочников, Турков обнаружил у себя признаки несуществующих болезней, разволновался, впал в истерику. А заболевания и в помине нет. Одна блажь.
И все же, уговаривая себя, Турков чувствовал, что существует другое объяснение происходящему. Просто он, Турков, еще не наткнулся на это объяснение. И недаром бродит по городу, и недаром видит перед собой Галину с Женькой, недаром вспоминает брошенную вскользь фразу: «Озлобленный вы какой-то…».
Снова он прилетел в деревню на выходные дни. Копался на участке, собирал поспевшую красную смородину, возился с детьми. А червячок-то в душе скребся. Грыз и грыз.
— Павлушка, разбойник, ты рисовать не пробовал?
— А зачем?
Держит решето со смородиной — загорелый, с сизым румянцем, глаза бесовские. Бесстыжие.
— Кем хочешь вырасти?
— Капитаном дальнего плавания!
Турков поперхнулся смородиной, которую неохотно жевал. Откуда эта мечта?! Никогда он не рассказывал сыну о собственном детстве, о несбывшихся намерениях. Вернулась мечта на круги своя? Да нет, ерунда. Все мальчишки собираются стать космонавтами, капитанами, путешественниками. Что известно Павлушке о капитанской профессии? Серьезен этот порыв? Смешно слушать.
И все-таки — почему не космонавт, не путешественник, почему «капитан дальнего плавания»?
Лежал ночью, опять не спал. И впервые подумал, что умненькая, рассудительная Лиза не очень-то счастлива, если понимает, что Турков не любит ее. Проживет жизнь в благополучии, в довольстве, и сама Туркова не разлюбит, но… Какое же счастье тут? Под поезд не бросишься, но и от радости не захлебнешься.
Силы небесные, но кто ответит — был бы счастлив Турков, сверни он с предначертанной обстоятельствами дороги? Была бы счастлива Лиза, откажи она Туркову?
Есть ли ошибка? И где он ее совершил?
«Озлобленный вы какой-то…» Вот и Аглаю Борисовну винил в безалаберности. Уравнение не могла решить… Подумаешь… А она тяжело больна… еще с фронта. И, выходит, осуждать осуждает, а сам лишь собой живет. Людей не видит…
Вычегда катила навстречу теплоходу волны с белыми чубчиками. Откатывались, уходили назад пристани, поселки. Ветер выжимал слезы из глаз.
Миновал месяц, проведенный в городе. Вроде ничего не случилось. Попробуй объяснить кому-нибудь — и не объяснишь. Нет вразумительных фактов.
Только вот страшно, страшно возвращаться домой, и уже не червячок тебя точит, а сердцу физически больно, словно стискивают его в кулаке.
Не полетел самолетом. Выиграл дополнительные сутки.
Думай, решай. Но помни — коротки сутки. И жизнь человеческая коротка.
Висар греб стоя. Чуть слышно поплескивали волны, ходкая лодка-долбленка быстро поднималась против течения.
Уже километра три отмахал Висар, а усталости не чувствует. Только согрелся. И приятно ему, когда сыроватый речной ветерок полощет на груди рубаху, путается в бороде, остужает раскрасневшееся лицо и шею.
Висар едет за берестой. Вверх по течению, у одной излучины, растут замечательные березы — все прямые, чистые, понизу без сучьев и бородавок. Загляденье, а не березы! Правда, верст пять будет до излучины, далековато, но лучшей бересты нигде ближе не найдешь.
В прошлом году Висар снимал там бересту, около двадцати свитков привез, и каждый величиной с простыню. Немало кузовков, набирушек и пестерей получилось. Кузовки с набирушками прямо на селе продал, а пестери — заплечные корзины — отнес на городской базар. Их тотчас расхватали. А как же? Плетет Висар умело, пестери красивы и удобны, ягода в них не мнется, гриб не ломается.
И в этом году хочет Висар наведаться с пестерями на базар. Только вот запоздал с берестой. Листва на деревьях давно развернулась, разгладилась, плотной сделалась — значит, и береста грубеет. Удастся ли снять и не порвать? Весной-то она шутя снимается: полоснешь ножом по стволу, возьмешься за края — и распахнешь мягкую бересту, как одежду на человеке…
Нынче запоздал Висар. Но раньше не смог выбраться — избу рубил одному. По десять рублей в день подрядился, а это деньги!
Больше года уже Висар на пенсии. Пенсия небольшая, да винить-то некого — не работал в совхозе как следует. Однако Висар не нуждается. А по правде сказать, так и вообще не надеялся на пенсию. Давно привык рассчитывать только на себя, на свои руки. Это надежней. До старости дожил, а жена никогда не ходила взаймы просить.
Плещется вода под лодкой-душегубкой. На носу лодки торчит ружейный ствол. Куда бы ни отправлялся Висар, ружье при нем. Не только зайца, готов и медведя встретить… Кроме ружья всегда под рукою топор и длинный нож, выкованный из капканной пружины.
За поворотом показался обрыв с накренившейся елкой. Каждую весну вода подгрызает обрыв, уже половина еловых корней оголилась и болтается, как рваная сеть. Скоро упадет елка.
Висар миновал обрыв и направил лодку к берегу. Знакомое место. Неделю назад он уже был здесь. Драл мох — избу соседу конопатить. Немудреное дело, но и мох надо выбирать умеючи. В строительстве не любой мох годится. Но Висар знает эти тонкости, оттого и нанимают его рубить избы.
Когда драл мох, встретилось Висару запоздалое гнездо глухарки. Едва приметил его в гнилом валежнике. Не тронул Висар гнезда, не потревожил. Осталась глухарка сидеть на яйцах.
Теперь Висар решил проведать ее. Вышел из лодки, поднялся на берег, отыскал гнездо. Глухарка по-прежнему сидела в нем — наверное, последние дни.
Висар подошел совсем близко. Глухарка испугалась, приподнялась, собираясь взлететь. Перья у нее на груди были выщипаны — ими выстлано гнездо, — и грудная кость резко выпирала под синеватой кожей.
— Не бойся, — тихо проговорил Висар и попятился.
Глухарка как будто поняла его, села обратно.
— Досиживай, — сказал Висар! — А уж осенью я приду.
Он вернулся в лодку, оттолкнул ее от берега. Проплыл еще с полкилометра и услыхал непривычно яростное карканье ворон. Они орали гнусаво и хрипло, будто сорвали голоса от долгой ссоры. Висар послушал и начал грести быстрее.
Обогнул песчаную косу и увидел: стая ворон толчется у высыхающего бочажка. Взмахивают крыльями, дерутся, что-то хватают во взбаламученной воде.
Висар направил лодку в ту сторону. Вороны неохотно снялись и взлетели на деревья. А в бочажке, оказывается, было полным-полно рыбьей мелочи. В половодье река затопила бочажок, а потом схлынула, и мальки остались в ловушке.
— Плывите! — сказал Висар, пропахивая сапогом прибрежный песок. — Может, когда в мои мережи попадетесь!
Вода из бочажка хлынула в борозду, понесла пену, мусор и мелких, как гвоздики, рыбешек. Вороны это заметили, опять подняли гвалт — ругали Висара.
А Висар заторопился к лодке. Дважды в пути останавливался, сколько времени потерял, надо спешить.
Но пришлось Висару остановиться и в третий раз. Увидел он черемуху, с которой каждый год собирал крупные и очень сладкие ягоды. Нынче знакомая черемуха тоже полная, расцвела богато. Только вот налегла на нее поваленная ветром осина, того и гляди сломает. Висар топором срубил осину, отвалил ее вбок. А выпрямившейся черемухе сказал:
— Живи! Приду к тебе за ягодами.
Он не боялся, что ягоды оборвут ребятишки или бабы. Висар повсюду успевал первым. Он заранее все рассчитывал…
Наконец Висар добрался до излучины, где светлела березовая роща. Принялся за работу. Береста уже не распахивалась с той легкостью, которая веселит сердце весной. Она отдиралась со всхлипом. В первую минуту оголенное тело березы напоминало по цвету сливочное масло, потом ствол бурел, краснел, будто ржавчиной покрывался. И все-таки береста еще годилась на поделки.
До захода солнца не отдыхал Висар, лишь разок наспех перекусил да напился воды. Начал складывать бересту в лодку, насчитал двадцать три свитка и остался доволен — наработал больше прошлогоднего!
Домой плыть хорошо, течение само несет. Висар теперь не торопился, еле задевал гаснущую воду концом весла. К ночи все затихло; вот и коростели перестали скрипеть, а они позже всех умолкают.
Висара клонило в сон. Что ж, ведь поднялся спозаранку, днем наработался досыта. И годы уже немалые. Подремывал Висар, изредка открывая глаза и следя, чтоб не вынесло лодку на мель.
Вдруг впереди раздался всплеск. Висар вздрогнул, всмотрелся… Плавными толчками, спокойно из реки выходил лось. Они любят купаться по вечерам, лоси. Спасаются в воде от комаров и мошки.
По-лошадиному фыркая, лось выходил на пологий берег. Отсвечивала мокрая шерсть на спине и белых коленях.
Висар бесшумно положил весло; дотянулся до носа лодки, где под берестой лежали ружье и патронташ. Взял их тоже бесшумно. Для такого зверя нужна пуля. Патронов с пулями было два. Негнущимися пальцами Висар дергал патроны, а они не поддавались — застряли.
Лось уже ступил на слюдяной от лунного света песок.
Висар в нетерпении зубами выдернул патрон; что-то плюхнулось за борт лодки… Патронташ! Но вылавливать его некогда. Висар зарядил ружье и выстрелил.
Лось как будто не заметил выстрела. Прошел по берегу, скрылся в кустах. И там тяжко хрустнули, затрещали ветки — упал!
Горячо, душно сделалось в груди у Висара. Словно спирту на морозе хватил. Но сразу же окатило ознобом: «Вдруг узнают? Вдруг кто-нибудь слышал?! Народ теперь такой… не задумываясь, возьмут и заявят. Будто все окрест ими куплено, ничего и тронуть не смей!..» Но Висар поборол страх, и тогда озноб исчез.
Пуля угодила лосю в круп. Туда и целился Висар. Так было верней. Только неизвестно, смертельна ли рана?
Висар побежал к ивняку, в котором упал лось. Над сломанными ветками медленно поднялась горбоносая морда. Живой!.. Но подняться не может, ранен крепко.
Висар занес топор, чтобы рубануть по башке. Лось вскинулся и с неожиданной силой лягнул передними ногами. Чуть-чуть не достал, а то лежать бы здесь Висару навеки.
Висар попробовал зайти сзади, но лось поворачивался, выставляя копыта. Сил у него еще хватало.
Висар на мгновенье растерялся: ружье зарядить нечем, патронташ в воде, а с топором не подберешься… И тут он вспомнил про нож.
Сбегал к лодке, снял веревку со свитка бересты. Срубил длинную жердину, привязал к ней нож. Прочно привязал. Получилось что-то вроде копья. Первые два удара лось встретил лбом, нож скользил по кости. На третий раз нож глубоко вошел в горло.
Когда лось в последний раз дернулся, Висар сказал с одышкой:
— Ну вот… А хотел — меня!..
Он взял нож и шагнул к затихшему лосю. Надо снять шкуру, пока не остыла. Запаздывать нельзя, как и с берестой. Он неосторожно ступил между кочками и зачерпнул полный сапог болотной жижи.
— Сатана проклятая! — выругался Висар. — Не мог на сухое место упасть?!
И ударил сапогом лосю в живот.
Днем на буровую приполз трактор, привез горючее и глину для раствора. Тракторист-то и объявил, что вечером в поселке будет концерт. Не самодеятельный концерт с гармонью да частушками, а настоящий, платный. Городские артисты прибыли.
Лида как раз кончила смену в котельной, освободилась до завтрашнего полудня. Идти ей на концерт или нет? Пешком не отправилась бы — это себе дороже. До поселка пять с лишним километров, дорога жуткая, непролазная, хоть шагай, хоть плыви… Так на ней ухайдакаешься, что будет тебе не до концерта, даже и с городскими артистами.
Но подвернулся этот самый трактор. На нем можно доехать до поселка, после концерта переночевать у подруги. А назавтра опять какая-нибудь попутная машина найдется… И Лида рискнула. Быстренько переоделась в выходное — шерстяная кофточка, газовая косынка от комарья, лакированные красненькие сапожки — и поспела на разворачивающийся трактор.
Это, конечно, была картина: летним днем, в августе месяце, волочатся за трактором громадные сани. И на ободранных, побитых, загаженных мазутом этих санях стоит девочка-игрушечка в красных сапожках. Едет на концерт.
Уползала, скрывалась за кедрами буровая вышка, качались справа и слева болотины — с промоинами и желтой болезненной осокой, с волдырями кочек, с кривыми полузасохшими елками, похожими на старух нищенок… Вот местность, чтоб ей сгореть. Отворотясь не налюбуешься. Возле той деревни, где Лида родилась, тоже встречались и болота, и гари, и плешивые вырубки в лесу. Но таких гиблых мест все ж таки не было. Увидели бы мать с отцом эти края, так решили бы, что Лиду сюда в наказание отправили…
Позади на дороге запрыгал какой-то человек, по-козлиному сигая через лужи и ручьевины. Лида присмотрелась — вроде бы парень. Несется как ненормальный, догоняет сани. Кто бы это?
Ага, ну, конечно. Знакомая личность — Альберт, помощник бурового мастера, ухажер номер один. Явился, не запылился.
Лида смотрела, как он догоняет сани, и деловито соображала, что предпринять. Спрыгнуть и вернуться на буровую? Или снова рискнуть?
Альберт уже к ней привязывался. Он из породы веселых таких шалопаев, которые обнимают всех девчонок подряд, докуривают чужие сигареты и охотно рассказывают, с кем вчера целовались. Обзовешь его — не обидится. Одолжение сделаешь — не оценит. В голове — ветер, в душе — легкость; прыгает по жизни, как надувной мячик.
Однажды в клубе на киносеансе приткнулся рядом и вот прижимается, вот прижимается. Будто его ветром клонит. В другой раз повстречались на узкой тропиночке, и конечно же он момента не упустил — руки растопырил, обнимать собрался. Лида юркнула под задранную его руку и была такова.
Сегодня, ясное дело, он опять привяжется. Места в клубе не нумерованные, он непременно усядется рядышком. И не сгонишь. А впрочем, не обязательно сгонять и устраивать на людях скандалы… Можно, например, сесть среди знакомых девочек, чтоб по бокам были подружки. Пускай тогда Альберт клонится в любую сторону.
А если в дороге привяжется? Да нет, не привяжется, побоится трактористов. Вон, в заднее окошечко на тракторе все видать.
Альберт догнал сани, вспрыгнул. Скулы у него двигались — что-то дожевывал. Невероятно способный человек: несся вскачь за санями и одновременно жевал. Питался на первой скорости…
Вот присел на расщепленные доски, беззастенчиво уставился на Лиду. Глаза у него какие-то мерцающие, желтые, как мокрый песок.
— На концерт?
— На концерт, — с полнейшим безразличием ответила Лида. — А что?
— Ничего. Я тоже!
На том и закончился разговор.
Скрипели сани, пьяно покачивались, хлюпала под полозьями жирная грязь. Комары толкли воздух перед самым лицом. Лида плотней обмоталась газовой косыночкой; к Альберту она больше не поворачивалась, делала вид, что вообще его не замечает.
Лида умеет с такими шалопаями обращаться. Это пусть другие девчонки позволяют себя тискать. Или пусть учиняют скандалы на людях, когда такой вот ухажер пристанет. Лида иначе действует… Она молчком, тишком ускользнет от любой опасности. Вывернется как намыленная, ее не ухватишь.
Род назад, когда Лида надумала ехать по комсомольской путевке на Печору, в трест «Нефтегазоразведка», родители очень убивались. Мать причитала: «И куда тебя несет, моторную?! Стоило школу кончать, чтоб в этакую даль, на Север, закатиться! Да ты знаешь, какой там народ?!»
А Лида собирала вещички и помалкивала. Она загодя все распланировала. Люди на Севере как и везде — есть беленькие, есть черненькие, есть полосатые и в клеточку. Не съедят, коли держать ухо востро.
Вот уже год миновал, и ничего, не съели. Все нормально. Лида работает, ее хвалят и ценят. Начальник конторы бурения даже обещает послать ее в город Ухту, на курсы коллекторов.
Благодарим за ласку, но туда Лида не поедет. Начальнику об этом знать не надо, пускай, надеется до поры до времени. Но Лида на курсы не поедет, потому что не желает возвращаться на эту вот буровую, где круглосуточно ревут дизели, где летом ездишь на санях и где в общежитии перед сном надо бродить по комнате с чадящей головешкой — выкуривать комаров.
Не для того Лида уехала из родной деревни. Не для того получала среднее образование. А его непросто было получить, потому что в родной деревне пока школы-десятилетки еще нет и целых три года бегала Лида учиться в соседнее село…
Нет, слишком много потрачено сил, чтоб теперь от мечты отказываться. Лида поработает на буровой еще годик, отлично поработает, получит самую распрекрасную характеристику. И тогда с этой характеристикой, с производственным стажем за плечами опять наладится в институт.
В прошлом году сорвалась, по конкурсу не прошла. Но больше это не повторится. Лида приедет заранее, на подготовительное отделение запишется. Докажет преподавателям свою прилежность. А если опять не доберет нескольких баллов, уже не страшно. Теперь Лида с трудовой биографией. Отличная производственница. Ездила по комсомольскому призыву на край света, Попробуйте ее не принять!
Нет, пробьется она в институт.
Пока шли в прошлом году экзамены, Лида жила у знакомой городской девочки. На пианино играла эта девочка, по-испански читала стихи, спать ложилась за полночь, а подымалась в девять. И постоянно названивали ей по телефону Славики, Олеги и Костики, приглашая то в театр, то в музей… А Лида думала: чем я-то хуже? Чем?! Одень меня в такие вот брючки, научи испанским стихам и музыке — поглядим, кого Славики пригласят.
Разве Лида виновата, что с детских лет уже землю копала, картошку рыла, за коровой убирала, вместо того чтоб на пианино играть? Разве виновата она, что папа с мамой у нее — крестьяне, иностранным языкам не обученные?
Ну, ничего. Пробьется Лида в институт. А потом полной мерой возьмет все, чем жизнь обделила.
В зрительном зале Лида удобно устроилась среди подружек: слева была страшненькая, с глазами навыкате, и справа была страшненькая, с кривым унылым носом. Защита надежная. Альберт покрутился было, да и отчалил, несолоно хлебавши. Сел впереди, в стариковском ряду.
Концерт начался. Городские артисты рьяно старались, показывая свои номера. Но самым неожиданным получился вот какой номер: выбежал на сцену заведующий клубом и крикнул:
— Товарищи, есть кто с четырнадцатой буровой? Вас экстренно требуют на работу!
Вообще-то подобные номера уже случались. Буровая, где Лида по воле судьбы очутилась, сверлит землю в три смены. И любая смена заранее готова к неожиданностям. Здесь на работе не соскучишься — то внезапное поглощение раствора произойдет, то долото намертво прихватит, то еще что-нибудь.
Если ЧП серьезное, поднимают всех на ноги, будто на пограничной заставе. И Лида никогда не увиливала от лишней работы, наоборот — летела на аврал первой, как и положено ударнице.
Но сегодня-то как полетишь? До буровой — пять с лишним километров, грязь непролазная, и уже стемнело на улице… А отказаться нельзя! В клубе много знакомых, и все знают, на какой буровой Лида вкалывает.
Она заметила, как в стариковском переднем ряду поднялся Альберт и боком протискивается к выходу. Мамоньки, про него Лида и забыла…
А он не забыл. Задержался в дверях и подмигивает. Понимает, что попалась Лида прямо к нему в руки.
Миновали крайние дома поселка; растворился в оседающем тумане последний электрический фонарь. И навалилась такая тьма, будто тебе мешок на голову надели.
— Давай руку! — с готовностью предложил Альберт.
— Зачем это?
— Чтоб не поскользнулась.
— Обойдусь.
— Самой ведь хуже!
— Ты шагай впереди, — сказала Лида. — А я следом, вот и будет всем хорошо.
Двинулись. Он, невидимый, плывет где-то впереди, в тумане и мраке, только слышно, как сапоги чавкают; Лида торопится за ним, стараясь не поскользнуться и ступать беззвучно.
Внезапно бодрое плюханье впереди оборвалось. Лида вытянула руки и чуть не налетела на Альберта. Отскочила, вскрикнула визгливо:
— Только посмей!..
— Чего! — раздался из тьмы удивленный голос.
— Того! Еще комсомолец называется!
Голос кашлянул, хмыкнул, произнес недоуменно:
— Ну ты и дура. Просто полотняная дура.
— Не выражайся! Почему встал?
— Тут газопровод должен быть, — помолчав, объяснил Альберт. — От семнадцатой буровой.
— Ну и что?
— Влезем на трубу и пойдем. Удобней. На дороге-то завязнешь.
Лида услышала, как он шагнул в сторону; мокро зашелестели о его плащ листья кустарников, пахнуло пронзительной сыростью.
— Не уходи далеко!
— Стой на месте, не бойся.
— Я не боюсь. Только…
— Что?
— Все равно далеко не уходи!
Глаза Лиды постепенно начали привыкать к темноте. А может, августовская ночь уже чуток посветлела; это бывает. Лида и в деревне это замечала. После заката нахлынет полная тьма, глухая воробьиная ночь кругом. А потом, исподволь, небо начинает бледнеть. Выйдешь на крылечко, закинешь голову и разглядишь слоистые облака, их беззвучное движение, их общий поток; мелкие звезды замигают, то скрываясь, то выныривая, а на том месте, где висит за облаками луна, проявится расплывчатое желтое пятно…
Смотришь на это небо, и в голову лезут непривычные мысли. О том, например, что облако, проплывающее над тобой, днем было над Северным Ледовитым океаном. Тень его скользила по льдинам и торосам. А завтра окажется облако над азиатской пустыней. Никто не знает его пути. Но этот путь можно вообразить, можно представить себе и моря, и горные цепи, и города с россыпью огней, что, медленно поворачиваясь, проходят под облаком, будто под самолетным крылом.
А когда вообразишь это, сделается тебе грустно, потому что не видела ты еще ни Ледовитого океана, ни пустынь, ни горных цепей, ни сверкающих в ночи городов. И много еще времени пройдет, пока их увидишь. Если вообще доведется…
— Ау-у!.. — подал голос Альберт.
— Ау-у! Ты скоро там?
Беспокоится Альберт. Мужчинам, даже вот таким шалопаям, нравится чувствовать свое превосходство. Хорошо, пусть Альберт ее опекает. Лида слаба и беззащитна, и она ему доверится.
Альберту не обязательно знать, что Лида про него думает. Пускай питает надежды — вроде того начальника конторы. Отчего этим не воспользоваться?
Главное-то — что? Главное — быть себе на уме.
В кустах затрещало.
— Альберт, это ты?
— Это медведь. Иди сюда!
Лида осторожно наступила на моховую подушку, раздвинула ветки. Холодная роса обожгла ее пальцы. Альберт стоял возле тускло отсвечивающей мокрой магистральной трубы. К ней были прислонены березовые палки, четко белевшие на срезах; Альберт обстругивал еще одну.
— А это зачем?
— Оружие тебе. Для обороны. Влезай на трубу… Упирайся палками, как лыжник. Сможешь идти?
— Я… я попробую…
— Смелей!
— Да, легко тебе говорить! — заискивающе протянула Лида. — Ты мужчина. Ты сильный!
— Вот так и шагай за мной.
— Впереди-то небось трясина…
— Вытащим!
Альберт тоже взобрался на газопровод и пошел по нему, почти не отрывая подошв от скользкого горбика трубы, ловко переставляя палки. Вообще-то неплохо он это придумал… Идти по трубе гораздо легче, чем по вязкому дорожному месиву. Труба поднята невысоко над землей и уложена на деревянные сваи. Она, правда, тонковата, ступаешь, как по железнодорожному рельсу, но с палками удержать равновесие просто. Иногда палка, всхлипнув, проваливается в торфяную жижу. Тогда выдергиваешь ее, как из собачьей пасти. Но и это терпимо. Лида не белоручка все-таки.
— Шагай, шагай! — подбадривает Альберт.
— Я… стараюсь… — робко откликается Лида.
Примерно на середине трассы, когда с края болота уже доносился хриплый рев дизелей на буровой, Лида оступилась. Сама оплошала — задумалась некстати. Палка, выпущенная из руки, шлепнулась в трясину, а за нею, вскрикнув от испуга, свалилась и Лида. Угодила между кочками в болотное окошко, затянутое плесенью; одежда мгновенно промокла, ледяная вода ошпарила так, что дыхание оборвалось.
— Аль… Альберт!..
В два прыжка он вернулся к ней, сел верхом на трубу, помог выкарабкаться. С нарядной Лидиной кофточки, с юбки, облепившей тело, струями текла вода. Сапожки полны воды… Ах ты, несчастье какое! Теперь закоченеешь, простудишься! И согреться невозможно — бегом-то по трубе не помчишься!
— Ушиблась?
— Нет… Холодно очень!
Сидя на трубе, она пыталась отжать на себе одежду, а он нашарил в кармане коробок, чиркнул спичкой. Неожиданно ярко осветились от крохотного огонька кочки с пожухлой травой, ржавая пузыристая вода и невдалеке — несколько жидких мертвых елочек, торчащих на лысом пригорке.
— Ну-ка, давай за мной! — сказал Альберт.
То и дело зажигая спички, он довел Лиду до пригорка, наломал сухих веток, сверху навалил елок. Они были как костяные, не ломались, и Альберт, сопя, раскачивал их и выдирал прямо с корнями.
Костер получился громадный. Зашипело пламя, винтом закружились длинные искры, пошло трещать, фукать дымом, и наконец-то посиневшие Лидины руки обдало жаром… Нет, у Альберта была все-таки смекалка!
— Раздевайся! — крикнул он повелительно.
— Ты что?! — ужаснулась Лида. — В своем уме?!
— Да отвернулся я! Отвернулся!..
А Лида уже сама заметила, что он отвернулся, и торопливо стаскивала с себя раскисшую кофточку, расстегивала «молнию» на юбке.
— Не смей оглядываться, слышишь?!
— Вот глупая. Держи.
К ее ногам упал скомканный плащ Альберта, затем пиджак, затем бухнулись тяжеленные резиновые сапоги. Не спуская глаз с Альберта, Лида разделась, обтерлась, впрыгнула в чудовищные, но сухие внутри сапожищи, натянула приятно теплый пиджак, закуталась в плащ, тот плащ свисал до самых ее пяток.
— Алик… на чем бы мокрое развесить?
Альберт выворотил еще парочку елок, принес, укрепил перед костром. Развесил на сучьях одежду.
— Осторожней! Чтоб искры не прожгли!
Он выставил ладони и начал неловко отмахивать искры, будто комаров. Потом решился взглянуть на Лиду.
— Перестала меня бояться?
— Перестала… — смущенно призналась Лида. — Но ты, Алик, все равно какой-то…
— Какой?
— Тебе бы только посмеяться…
— С чего ты взяла?
— А помнишь тогда, на тропинке? И в кино тоже…
— Ну и что?
— Нельзя так с девушками обращаться.
— Может, ты мне нравишься, — сказал Альберт, усердно отгоняя искры. — Давно уже…
Честное слово, он стеснялся! И, наверное, говорил правду! Лиде сделалось весело, она поправила растрепавшиеся волосы, сказала капризно и кокетливо:
— Нет, все равно ты какой-то несерьезный, Алик!
— Да почему?
— Так…
— У меня характер легкий, — признался он простодушно. — А вообще-то… сказать новость? Меня на бурмастера посылают учиться. Вот какой я несерьезный.
— Да ну? И справишься?
— Справлюсь. Это дело по мне. Я и теперь приду на буровую, посмотрю, — и точно скажу, как долото ведет себя в скважине.
— Ой, и хвастун! Инженеры этого не могут сказать!
— Не могут. Верно. Потому что практика мала… Не все инженеры, как мы с тобой, после школы прямо на буровую идут. Инженеров-то много, а толковых бурмастеров — раз, два, и обчелся. Здесь талант нужен!
— А у тебя он есть?
— Говорят, есть… Вот посмотришь, как я сегодня в этой аварии разберусь. Правда, правда, не смейся!.. Талант — это, конечно, штука неопределенная. Просто у меня глаз наметанный. И руки чуткие. Я все ими чувствую. Палец подниму — и определю, с какой стороны ветер.
— Ну, и с какой же он стороны? — пряча усмешку, спросила Лида.
Альберт послушно поднял руку с растопыренными пальцами. Нет, смешной парень… Над костром дым полощется по ветру, искры чертят красные следы. А будущий буровой мастер пальцем определяет, откуда ветер.
— Он северо-западный! — сказал Альберт.
— На нем написано, Алик, что он северо-западный?
Альберт принялся объяснять, что мох всегда покрывает северную сторону деревьев, а на южной стороне ветки расположены гуще. И муравейники всегда находятся с южной стороны. А если это известно, можно сориентироваться без компаса. Альберт увлеченно объяснял, и Лида вдруг сообразила, что он — городской мальчик… Конечно, городской! Как она раньше не догадалась!
Ну и чудак…
Лида, живя в деревне, совсем не интересовалась, где на деревьях встречается мох. Бегала в лес за грибами, в болота за клюквой и никогда не плутала. Она и здесь, в гиблых местах, не заблудилась бы. У деревенского человека чутье, ему без надобности эти детские приметы… Смешной Альберт. Не твердил бы школьный урок, а лучше объяснил бы, чем таким Лида ему приглянулась. Неужели внешностью? А она ведь и не одевалась как следует, не прилагала настоящих стараний…
— До чего интересно, — сказала Лида. — Я тебе завидую, Алик. Столько всего знаешь!
— Чего там… — отозвался он польщенно. — Хотя, честно говоря, со мной не пропадешь.
— Ты на что намекаешь?
— Я без намеков.
— А все-таки?
— Говорю, что ты, например, со мной не пропала бы…
Мерцающие его глаза смотрели на Лиду не отрываясь. Они были ничего, выразительные. Да и вообще он был ничего, этот парень. Жаль только, что чудак.
— Я надеюсь, Алик. Если опять с трубы свалюсь, ты меня вытащи, пожалуйста.
— Я… я про жизнь говорю. В дальнейшей жизни ты со мной не пропала бы.
Лида потупилась. Тут надобно промолчать. Пускай Альберт мысленно планирует дальнейшую жизнь. Пусть верит, что полотняная дурочка не пропадет за его спиной. Она, дурочка, ездила бы вот в такие геологоразведочные экспедиции. Путешествовала бы с одной буровой на другую — по общежитиям, палаткам, вагончикам. А муж Альберт заботился бы о дурочке. Учил разжигать костры. Ориентироваться на местности. А иногда возил бы в клуб на концерты, подсаживая на тракторные сани…
Жили бы всем на зависть.
Одежда, повешенная перед огнем, уже высохла. Больше не поднимался над нею парок.
— Ах, Алик, — сказала Лида. — Спасибо тебе. Я ведь какой человек? Если со мной по-хорошему, так и я по-хорошему… Дай честное слово, что не будешь подсматривать, пока я одеваюсь.
Урок пошел впрок — на остатке пути Лида ни разу не поскользнулась. Добрались благополучно. Вот показался ободранный низкорослый кедровник, окружающий буровую; над кедровником линяет, застилаясь туманом, электрическое зарево. Грохот дизелей отчетлив, ступенчатое эхо множит его, и чудится, что по всей округе работают в ночи буровые.
Лида и Альберт спрыгнули на утоптанную тропинку. По-сравнению с чугунным хребтом трубы она была мягкой. Бежать по ней — одно удовольствие. Тропинка вильнула в заросли багульника, спустилась к ручью. Вместо мостика лежала поперек ручья колода, разбухшая и замшелая. Вода, перетекая колоду, свивалась жгутами и морщилась. Слабые пятнышки света цепочкой уплывали вниз, а на их месте возникали новые, будто всплывая со дна ручья.
— Скользко тут, — предупредил Альберт. — Помочь тебе?
Он протянул руку.
Лида шмыгнула под эту протянутую руку, уверенно пробежала по замшелой колодине, разбрызгивая воду красненькими сапожками, и взлетела на другой берег…