Книга, которую вы держите в руках, рассказывает о революционном народничестве 70-х гг. прошлого века. На протяжении чуть более десятилетия эти революционеры прошли путь от аморфных, не связанных никакими уставными требованиями кружков до строго конспиративной организации «Народная воля». На этом пути их ждали находки и разочарования, поиски и ошибки, дружба, скрепленная высочайшей целью, и исчезновение друзей, осужденных царским правительством на смерть, тюремное заключение или ссылку.

Давайте попытаемся проследить судьбы лучших представителей второго этапа российского революционного движения: его идеологов – Петра Лаврова, Михаила Бакунина, Петра Ткачева, а также непосредственных участников – Марка Натансона и Дмитрия Клеменца, Петра Кропоткина и Сергея Кравчинского, Андрея Желябова и Софьи Перовской, Александра Михайлова, Николая Кибальчича, Веры Фигнер и других.

Их судьбы отчетливо отражают напряженность идейных и организационных поисков народничества. Они помогут лучше понять и оценить трудности и необходимость революционной работы, а также то наследство, которое передали деятели 1870 – 1880-х гг. пролетарскому поколению борцов за освобождение России.

– так оценивал историческую заслугу народников В.И. Ленин. Их высокие нравственные качества восхищали последующее поколение революционеров. Один из бойцов ленинской гвардии М.С. Ольминский писал:

Значительно обогатив опыт борцов за свободу России, неизмеримо подняв авторитет революционеров нашей страны во всем мире, народники не добились своей главной цели – установления в России социалистического строя. Что ж, никогда и нигде правильные, научные решения проблем коренного преобразования общества не возникали сразу, без мучительной борьбы, без ошибок. Не будем обвинять или упрекать народников. Пойдем за ними от идей к кружкам, от кружков к организациям, и пусть нашей путеводной нитью на этом пути станут замечательные слова В.И. Ленина:

Революционное движение 70-х гг. прошлого века зародилось в России как отклик на протест трудящихся масс против тяжелейших условий жизни и питалось их постоянным недовольством. Отмена крепостного права для многих помещиков оказалась просто выгодной сделкой. Участки земли доставались крестьянам в 3,5 – 4 раза дороже их действительной стоимости. Вера Фигнер рассказывала о крепостных графа Нессельроде – министра иностранных дел, которых их сиятельство отпустил на даровой, или, как говорили в народе, нищенский, надел. В результате Нессельроде сохранил 18 тыс. десятин земли, но и при этом не побрезговал обсчитать своих крестьян на 25 десятин.

В целом по России на крестьянскую семью в среднем приходилось по 6,2 десятины земли, на дворянскую – по 2.333 десятины. Дело не ограничивалось малоземельем. Крестьяне шли на поклон к помещику за пастбищами, лесом, местами для рыбной ловли, так как по реформе их не получили. К непомерному выкупу земель у помещика присоединялись и подати в пользу государства, которых крестьяне платили в 15 раз больше, чем помещики. Это составляло половину того дохода, который крестьянин получал от своего надела, а зачастую вообще превышало этот доход.

Попытки крестьян найти защиту от произвола помещиков и чиновников ни к чему не приводили. Петр Кропоткин рассказывал, как в 1862 г. во время церковного праздника старый крестьянин протолкался сквозь двойную цепь солдат и упал на колени перед царем, протянув ему прошение.

К концу 1870-х гг. бедствия деревни еще более усилились. Арендная плата за землю, равнявшаяся 25 копейкам за десятину, теперь поднялась до 3 рублей серебром. Как вспоминал современник,

Голодные годы в России становились привычными и повторялись со зловещей периодичностью – 1871, 1875, 1880 – 1881. Они уносили от сотен тысяч до миллиона жертв – непосредственно от голода и от роковых его спутников – тифа, цинги и прочих болезней.

Власти оказываются бессильными помочь деревне. Крестьяне трех волостей Смоленской губернии, распродав свое имущество, переселяются в другие места. Дома жить нечем: малоземелье, безысходная нужда, голод. Их ловят и возвращают назад, а они с тупым, отчаянным упорством твердят: «Убегем! Все равно пропадать!»

Еще больше подлила масла в огонь русско-турецкая война 1877 – 1878 гг. 500 тыс. человек, призванных в армию, были в основном крестьяне – работники и кормильцы семей. Обычные для военных лет тяготы – реквизиции лошадей для нужд армии, повинности, неурожаи – легли дополнительным грузом на плечи трудящихся.

О бедствиях российской деревни вынуждены были писать в своих «всеподданнейших» докладах даже сенаторы-ревизоры.

Такое положение вызвало недовольство и протест крестьянских масс России. Крестьянские волнения в 1870-х гг. происходят во всех губерниях европейской части страны. Правда, они гораздо слабее, чем в 60-х гг., зато разнообразнее по формам, а главное – не прекращаются ни на месяц. Причины спада крестьянского движения в 1870-х гг. очевидны. Сказались правительственные репрессии, незамедлительно обрушившиеся на крестьян, выражавших свой протест. В период обнародования реформы крестьяне единодушно выразили свое отношение к условиям «освобождения», а затем движение разбилось на множество мелких конфликтов. Кроме того, при оставшейся ненависти к господам и чиновникам возникло желание стать зажиточнее, независимее.

Иными словами, поводы для серьезных конфликтов остались, но они как бы спрятались за выступившими на первый план организационно-хозяйственными нуждами. Крестьянин должен был попасть под пресс капиталистического производства, пережить новое крушение своих надежд, чтобы осознать общие с пролетариатом цели и задачи.

Слухи о новом справедливом переделе земель стали своеобразной «всероссийской формой крестьянского протеста против существующего положения». Начались захваты помещичьих земель, самовластная порубка леса, поджоги. Крестьяне отказывались платить подати, нести рекрутскую повинность.

Но в 1870-х гг. происходило и другое. Поспешно строились железные дороги. Помещики спешили закладывать имения в только что открытых частных банках. Акционерные компании росли, как грибы после дождя, а предприниматели получали такие доходы, какие во времена крепостного права перепадали только крупным магнатам. Увеличивалась численность рабочего класса, который пополнялся за счет тысяч разорившихся крестьян. В городе их ждало то же, что и в деревне: бесправие, отсутствие трудового законодательства, штрафы, тяжелейшие бытовые условия.

Протест рабочих носил пока неорганизованный, оборонительный характер, но как этот протест был важен для немногочисленных революционеров 70-х гг.! Обнадеживало революционеров то, что работа на крупных предприятиях сплачивала вчерашних крестьян, помогала им осознать свои классовые цели и задачи.

Рабочее движение, едва начавшись, выгодно отличалось от крестьянского и степенью организованности, и формами борьбы.

В Петербурге в 1870 г. еще слышались отголоски стачки на Невской бумагопрядильне. В 1872 г. передовая общественность России следила за мужественной борьбой 6.000 рабочих Кренгольмской мануфактуры, требовавших улучшения условий труда. В революционных кружках обсуждалось грустное для властей пророчество московского генерал-губернатора князя Ливена.

Рабочее движение в России сразу же выдвинуло своих вожаков, организаторов – В. Обнорского, П. Алексеева, С. Халтурина, П. Моисеенко. Тем временем возникают первые в стране рабочие союзы. В мае 1875 г. в Одессе образовался «Южнороссийский союз рабочих» – первая пролетарская организация в России. Союз, во главе которого стоял Е.О. Заславский, объединял до 200 членов. Его устав раскрывал как организационные, так и программные положения. В нем провозглашалась необходимость освобождения рабочих из-под власти капитала посредством насильственного переворота, ликвидация всех привилегий, уничтожение существующего экономического и политического порядка. «Южнороссийский союз» просуществовал недолго, он был разгромлен в декабре 1875 г.

В конце 1878 г. в Петербурге оформился «Северный союз русских рабочих». Его организаторами стали рабочие В.П. Обнорский и С.Н. Халтурин. Членами «Северного союза» был принят документ «К русским рабочим», являвшийся его программой. В ней объявлялось, что «Северный союз» по задачам примыкает к социал-демократическим партиям Запада, а поэтому требует уничтожения существующего строя, передачи земли в руки общин, а промышленных предприятий – в руки ассоциаций рабочих. В документе содержалась и программа-минимум: предоставление свободы слова, печати, собраний, уничтожение сословного неравенства, запрещение детского труда, сокращение рабочего дня, регулярной армии.

Важной заслугой программы «Северного союза» было то, что в ней содержались политические требования, которые, по замечанию Г.В. Плеханова, появились раньше в программе рабочих, чем в программе революционной интеллигенции. «Северный союз русских рабочих» не успел развернуть свою деятельность, он был разгромлен полицией в январе 1879 г.

Оба первых рабочих союза в России затронули лишь несколько сотен рабочих, просуществовали очень недолго и находились – под большим или меньшим – влиянием народников. Однако они были зародышами того могучего и победоносного пролетарского движения, которое в 1905 – 1907 гг. даст первое сражение российскому самодержавию, в феврале 1917 г. свергнет его, а в октябре того же года приведет к созданию первого в мире социалистического государства.

Революционное движение 1870-х гг. еще не захватило широкие массы рабочих и крестьян, но они не стояли в стороне от борьбы с царизмом.

Не замечать изменений в социально-экономической жизни страны, недовольства крестьянских и рабочих масс правительство не могло. Более того, вступив в годы первой революционной ситуации на путь реформ, царизм не мог ограничиться в условиях кризиса «верхов» лишь отменой крепостного права. За нею вынужденно последовали реформы политического характера: суда, городского и сельского управления, школьная, цензуры, армии.

Однако реформаторская деятельность правительства носила судорожный, непоследовательный характер. Думающие представители высшей бюрократии видели причину этого в неподготовленности министров, в некомпетентности государственного аппарата.

Нерешительность правительства была обусловлена прежде всего несовместимостью абсолютизма с социально-экономической и политической действительностью России 1870 – 1880-х гг., с прогрессивными явлениями, пробивавшими себе дорогу в стране. Вопрос о власти, о государственном устройстве крупнейшей в мире державы стал широко обсуждаться не только в правительственных кругах, но и общественностью России.

Причину происходящего видели в нежелании царизма идти на существенные уступки. Участник народнического движения 70-х гг. Осип Аптекман говорил:

Неопределенность в политику правительства вносили и личные качества императора. Отсутствие настойчивости, неуверенность, неумение проводить четкий политический курс, апатия Александра II – чем дальше, тем больше замечались окружающими. Председатель Комитета министров П.А. Валуев с грустью пишет о встрече с императором:

 В 1870-х гг. в стране установилась атмосфера «взаимного ожидания». Крестьяне ждали от императора прибавки земли, уменьшения налогов и повинностей. Революционеры надеялись на скорое и мощное выступление деревенских трудящихся масс. Правительство же было уверено в неизбежности крестьянского движения и нервно готовилось к его подавлению.

Атмосферу «ожидания» разрушил первый же серьезный политический кризис, разразившийся в связи с русско-турецкой войной 1877 – 1878 гг.

Международная обстановка не благоприятствовала России. Западные страны объединяли свои усилия, чтобы помешать ее планам: враждебность англо-австрийского союза, уклончивая политика Германии и Франции, агрессивность Турции на Балканах и Кавказе – все это говорило о том, что в очередной войне Россия вновь окажется без союзников. Тем не менее 12 апреля 1877 г. в ставке командования в Кишиневе, куда прибыл Александр II, был подписан манифест об объявлении войны Турции.

Официальные и либеральные газеты приветствовали манифест как начало «великой и святой борьбы». Однако царское правительство не сумело серьезно подготовиться к войне. Финансовое положение оставалось тяжелым. Да и боевая подготовка русской армии во многом отставала от требований времени. Но горячее желание русских солдат помочь балканским народам в борьбе за национальное освобождение определяло их моральные качества. Русские войска после тяжелых боев взяли Плевну, разгромили турецкую армию под Филиппополем. Путь на Константинополь был свободен.

Однако враждебная России позиция Англии и Австрии, ввод английских кораблей в Мраморное море вынудили правительство Александра II воздержаться от взятия Константинополя. В результате подписанный сначала в Сан-Стефано договор, сделанный под «русским соусом», превратился в Берлинский, изготовленный под «соусом австро-венгерским».

Не удалась попытка победоносной войной разрешить или смягчить внутриполитические противоречия. Россия после войны 1877 – 1878 гг. осталась в такой же внешнеполитической изоляции, как и накануне.

Напряжение внутри страны росло. Политика Александра II, направленная на искоренение тех реформ, которые разработало и провозгласило его правительство, привела к взрыву общественного возмущения. Сотни молодых людей решают встать на защиту прав общества и прежде всего – прав веками забитого нуждой, угнетением, страданиями русского крестьянства. Эти настроения передал видный деятель народнического движения С.М. Кравчинский:

Характер борьбы прогрессивной интеллигенции в 1870 – 1880-х гг. определился не только обострением социально-экономических отношений в стране и незатухающим массовым движением, на него оказали влияние и различные идейные течения.

Конкретная экономическая и социальная обстановка требовала нового ее идейного осмысления революционной Россией. В это время главными идеологами народничества становятся П.Л. Лавров, М.А. Бакунин, П.Н. Ткачев. Они предложили свои решения социально-экономических и политических проблем, стоявших перед страной, попытались указать пути совершения крестьянской революции.

Для развития идеологии и деятельности народников 1870-х гг. большое значение имели две работы Лаврова: «Исторические письма» и программа российских революционеров, опубликованная в № 1 журнала «Вперед». В первой из них автор отдает решительное предпочтение общественным наукам перед естественными: именно общественные науки занимаются вопросами развития общества, его справедливого экономического, социального и политического устройства. А оно виделось Лаврову во всеобщем равенстве, отсутствии угнетения, «полной равноправности личности». Только в этих условиях возможно наибольшее «развитие личности в физическом, умственном и нравственном отношении, воплощение в общественных формах истины и справедливости».

Осуществить прогресс общества, по мнению Лаврова, могут только критически мыслящие личности. Поначалу это – мыслители-одиночки, которые поняли существующую несправедливость и решили с ней бороться. Но борьба одиночек бессмысленна. Как же они превращаются в общественную силу?

Эти «энергические люди» должны служить прежде всего нравственным примером. Только тогда они смогут нести идеалы добра и справедливости в массы. Но для борьбы еще нужно «всестороннее развитие личности» революционера, его основательная научная подготовка.

Итак, первое требование к революционерам – их самообразование и самосовершенствование.

Для успешной борьбы «мыслящие личности» должны стать «коллективной силой», т.е. союзом (партией) борцов, и привлекать в свои ряды передовую интеллигенцию и широкие народные массы. Только так в полной мере можно возвратить народу свой «долг» перед ним. Что это за долг?

До сих пор, по мнению Лаврова, прогресс коснулся лишь маленькой горстки людей. «Удобствами жизни», плодами «умственного и нравственного развития» могут пользоваться лишь привилегированные слои, к которым принадлежит и интеллигенция. Но это стоило страданий целых поколений трудящихся. Именно этот долг интеллигенция и должна искупить перед народом. Как?

Партия должна искать истину, пути к справедливости и передать их большинству. А путь к справедливому устройству общества только один – революция, хотя он и связан с огромными трудностями и жертвами. Однако

«Исторические письма» П.Л. Лаврова – документ сложный и интересный. Преувеличенная роль личности в истории, революция как следствие духовной деятельности людей, а не объективных процессов экономического и социального развития, – положения явно не научные. Однако, как вспоминал очевидец событий,

Лавров не только «напомнил» передовой России о страдающих народных массах. В 1873 г. в № 1 эмигрантского журнала «Вперед» он развернул программу конкретных действий. В ней отмечается, что конечная цель революционного движения – установление социального равенства и такого строя, при котором ведущей силой становятся объединения рабочих. Государство должно постепенно исчезнуть само, изжить себя. Но до этого идеала еще далеко, поэтому вопросы последующего государственного устройства Лавров подробно не рассматривал.

Одним из важнейших требований программы было то, что переустройство общества должно быть осуществлено не только для народа, но и самим народом. Ему «нельзя навязать революционные идеи, выработанные в тиши ученых кабинетов». Принципы будущего строя должны быть поняты, осознаны и одобрены большинством. Здесь-то и начинается работа передовой молодежи. Малограмотные и забитые трудящиеся не в состоянии сразу понять идеи социализма. Поэтому образованное меньшинство должно помочь народу уяснить его потребности, силу и возможности. Надо добиваться того, чтобы трудящиеся сами сознательно ставили социальные цели. Программа, предложенная Лавровым, заканчивалась перечислением пунктов, необходимых для сближения с народом:

– строгая, усиленная личная подготовка молодежи к деятельности в народе;

– завоевание доверия народа;

– постоянное раскрытие перед ним законов развития общества, подготовка масс к самостоятельной деятельности.

Но призывать народ к перевороту можно только тогда, когда сложится благоприятная историческая обстановка. Революционная молодежь должна запастись терпением и своей активной работой в народе подготавливать ее. И – последнее напутствие молодым революционерам:

Однако единодушного одобрения у молодежи программа П.Л. Лаврова не вызвала. Молодые люди немедленно рвались в народ, желали как можно быстрее помочь ему, по крайней мере облегчить его участь, «а Петр Лаврович советовал им, кончив один факультет, переходить на другой, третий… Несогласные ждать ухватились за Бакунина…».

Стремление объединить борьбу передовой интеллигенции с протестом крестьянских масс полностью овладевает революционной молодежью уже в самом начале 70-х гг. Стали возникать народнические кружки. Не имея возможности рассказать о каждом из них, остановимся лишь на наиболее типичных, сыгравших огромную роль в развитии народнического движения.

История кружка «чайковцев»[8] начинается с возникновения среди петербургской молодежи группы, занимающейся самообразованием, которую составили М. Натансон, Н. Чайковский, В. Александров, М. Купреянов, С. Перовская, сестры Корниловы и другие. До конца учебного года в кружке (а все его члены были студентами) продолжались обсуждения рефератов, написанных на экономические, социальные, политические темы. В августе 1871 г. вернувшиеся после каникул в Петербург члены кружка с жаром рассказывали о боевом настроении провинциальной молодежи. Большинство «чайковцев» высказалось за то, чтобы, продолжая самообразование, заняться распространением среди студенчества книг прогрессивных писателей и журналистов. Так началось «книжное дело», охватившее 37 губерний России и позволившее «чайковцам» установить прочные связи с революционными кружками Москвы, Киева, Харькова, Одессы, Казани и других городов. Им удалось распространить тысячи экземпляров книг Чернышевского, Добролюбова, Лаврова, Флеровского, «Капитала» К. Маркса, а также произведения Лассаля, Дарвина, Вольтера, Сеченова и др. Позже, когда «чайковцы» наладили издание литературы за границей, к перечисленным книгам присоединились агитационные произведения, написанные членами кружка: «Сказка о четырех братьях» Л. Тихомирова, «История Пугачевского бунта» Л. Тихомирова и П. Кропоткина, «Сказка о копейке» и «Мудрица Наумовна» С. Кравчинского, прокламация «Чтой-то, братцы…».

Почему же именно «чайковцы» стали во главе многочисленных революционных кружков? Что за люди объединялись вокруг М. Натансона и В. Александрова? Историк революционного движения в России В. Богучарский, влюбленный в деятелей 1870-х гг., писал:

Но чтобы лучше понять слова историка и почувствовать атмосферу нравственного обновления, вызванную «чайковцами», надо сказать о Нечаеве и «нечаевщине».

В 1869 г. Сергей Геннадиевич Нечаев основал в Москве общество «Народная расправа». Согласно «Катехизису революционера» – документу, составленному Нечаевым совместно с Бакуниным, задачей общества являлось разрушение всего «образованного мира» и поголовное истребление врагов и «попутчиков» революционеров. В «Народной расправе» Нечаев пытался насадить беспрекословное подчинение своим приказам, добивался превращения членов общества в безгласных исполнителей. Когда один из членов «Народной расправы» Иван Иванов попытался усомниться в тесных контактах Нечаева с зарубежными революционерами, тот обвинил его в предательстве. Иванов был убит членами организации. В ходе следствия по делу об убийстве полиция арестовала всех членов «Народной расправы», кроме Нечаева, которому удалось скрыться за границей. В 1872 г. он был выдан швейцарскими властями царскому правительству как уголовный преступник. Осужден на многолетнюю каторгу, но отбывал наказание, вплоть до смерти в 1882 г., в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

Для «чайковцев» не было более отвратительного понятия, чем «нечаевщина». Они строили свою организацию на высоконравственных принципах. В прекрасном произведении «Подпольная Россия» С.М. Степняк-Кравчинский вспоминал:

Устоять перед обаянием нравственного климата, созданного «чайковцами», атмосферой равенства, честности, веры друг в друга оказывались не в состоянии даже враги.

Новые члены принимались в организацию с учетом не только их идейных взглядов, но и нравственных качеств. За новую кандидатуру должны были проголосовать все. Важные вопросы практической деятельности также принимались единогласно, остальные – большинством голосов. Малейшее подозрение в неискренности, недостаточной нравственной чистоте оборачивалось исключением из кружка. Причем прошлые заслуги не играли в данном случае никакой роли.

Призывы Бакунина и Лаврова идти «в народ», желание молодежи помочь массам осознать свое положение, указать им путь к новой жизни делали свое дело. «Чайковцы» начали с пропаганды среди рабочих. Рабочие стали для народников первой половины 70-х гг. своеобразным пропагандистским «полигоном», где можно было проверить доходчивость, меткость языка агитационных бесед и литературы. К тому же, рабочие представлялись «чайковцам» огромным арсеналом народных пропагандистов, к которым крестьяне испытывают гораздо большее доверие, чем к «студентам»[9].

Сами пропагандистские беседы с рабочими проходили, по воспоминаниям того же П. Кропоткина, следующим образом:

Обычно такие беседы кончались вопросом рабочих: «Что же нам делать?» Каждый раз следовал ответ пропагандистов: «Ждать. Когда придет время, мы дадим сигнал».

В целом, «чайковцев» ждало разочарование. Рабочие, охотно тянувшиеся к грамоте, к изучению социально-экономических вопросов, не собирались становиться пропагандистами в деревне. Но не это важно. Важно то, что существование рабочих кружков, создание воскресных школ, ссудно-сберегательных касс вело к постепенному сближению прогрессивной интеллигенции с рабочими. Главным итогом этого процесса стало проникновение революционно-демократических идей в массы.

Народническая пропаганда повлияла на настроение рабочих, просветила их, побудила к сознательной революционной деятельности, познакомила с борьбой западноевропейского пролетариата.

Правительству еще предстояло встретиться с участниками рабочих кружков начала 70-х гг. – известными деятелями российского рабочего движения: П. Алексеевым, А. Петерсоном, В. Обнорским – будущими организаторами «Северного союза русских рабочих», «зачинщиком» стачки на Кренгольмской мануфактуре В. Прейсманом.

Для самих же «чайковцев» пропаганда в рабочей среде была лишь подготовкой к массовому «хождению в народ», к работе среди крестьянства. Однако здесь нам придется на время расстаться с ними, чтобы познакомиться с непосредственными предшественниками «чайковцев» – кружком А.В. Долгушина.

Александр Васильевич Долгушин, в прошлом студент-вольнослушатель Петербургского технологического института, объединил вокруг себя горстку рвавшихся «к делу» молодых людей. В кружок вошли всего шесть человек: А. Долгушин, Л. Дмоховский, И. Панин, В. Тихоцкий, Н. Плотников и А. Васильев. Самому старшему из них было 25 лет, младшему – 19. На собраниях долгушинцев бывали и другие лица, не принимавшие активного участия в деятельности кружка.

…По-разному можно о нем рассказывать. Можно, как это делали некоторые современники, посмеяться над тем, что у долгушинцев «…роль печатной машины исполнял ручной самодеятельный пресс, столь простой конструкции, что он напоминал времена первобытные». Можно поведать об анекдотических случаях деятельности долгушинцев. Например, о том, как крестьяне Звенигородского уезда Московской губернии приняли печатный пресс за станок для изготовления фальшивых денег, и Долгушину пришлось пригрозить пистолетом, чтобы они не болтали глупостей. Можно усмехнуться по поводу методов пропаганды долгушинцев, которые летом 1873 г. разбрелись по уездам Московской губернии, рассказывая встречным крестьянам, что «скоро все будут равны на земле» и настанет «рай без бога». Они дарили собеседникам книги, прокламации, не скрывая от них револьверов, сумок с литературой и бумаг, «на которых были нарисованы все соседние села и деревни». Можно подивиться предприимчивости самого молодого долгушинца Анания Васильева, который не только раздавал прокламации направо и налево, но иногда и продавал их желающим…

Но это далеко не самое главное в деятельности долгушинцев. Уже с весны 1873 г. они развернули лихорадочную деятельность. Чувствовалось, что все вопросы они для себя решили; летом того же года долгушинцы уже «в народе». Не жалея себя, не думая о себе, они печатали доморощенным способом прокламации, распространяли их среди крестьян, читали им вслух. Никаких предосторожностей, никаких опасений.

О чем же говорили долгушинцы крестьянам? И только ли к крестьянам они обращались со своей пропагандой? Рассмотрим две написанные и отпечатанные ими прокламации: «Русскому народу» и «К интеллигентным людям».

Доказывая, что крестьянину нечего ждать помощи от дворян и правительства, первая прокламация выдвигает ряд требований: уничтожение оброка, передел всех земель, замена рекрутчины обучением военному делу в школах, открытие сети хороших школ, отчет правительства перед народом о расходовании налоговых средств. Эти требования подкреплены цитатами из Библии и Евангелия, которые, естественно, являлись главным авторитетом для тогдашнего крестьянства. Добиться осуществления народных чаяний, указывалось в прокламации, можно, если с крестьянами удастся «столковаться и согласиться, чтобы действовать дружно и согласно…».

Во второй прокламации доказывалась бесполезность филантропической, по сути дела, деятельности интеллигенции, пытающейся помочь народу: работа в земстве, организация артелей, благотворительность. Единственным видом деятельности, ведущей к освобождению народных масс, провозглашалась работа пропагандиста. Единственным методом деятельности, достойным прогрессивной интеллигенции, признавался выход «в народ», невзирая «на гонения и смерть». Члены кружка обращались к передовой интеллигенции с призывом немедленного свержения режима.

Похоже, что он не ошибся. Письмо, написанное долгушинцем Дмоховским после ареста, подтверждает догадку мемуариста.

Приговор оказался суровым: Долгушину и Дмоховскому по 10 лет каторги, остальным – от 8,5 и до 3 лет каторжных работ.

Два первых крупных кружка революционных народников, являясь союзниками в борьбе против существующего социально-экономического строя, не были связаны организационно. Возможно, это объясняется и тем, что уже в сентябре 1873 г. кружок Долгушина был разгромлен полицией.

Перед «чайковцами» встала задача обосновать свою деятельность в программных документах, разъяснить цели и методы борьбы. Проект программной «Записки» организации «чайковцев» был написан в конце 1873 г. П.А. Кропоткиным. Он назывался «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» и состоял из двух частей, в которых рассматривались идеал будущего общества и направление действий революционеров в народе.

Идеальный общественный строй, говорится в проекте, может быть основан только на идее равенства отдельных личностей. Это равенство практически достигается равными правами на труд, образование и т.п. Материальные ценности должны принадлежать не государству, а всему обществу. Автор проекта настаивает на уничтожении всякого государства. Вместо него должен быть установлен союз сельских общин и промышленных артелей. Распределение продуктов происходит по системе обмена товаров между различными артелями и общинами. Кропоткин считал, что успех революционного переворота тем ближе, чем сильнее гнет, бесправнее народные массы.

Первая часть проекта не вызвала у «чайковцев» большого интереса. Их внимание было приковано к постановке задач практической деятельности революционеров.

В проекте отмечалось, что единственным путем установления справедливого общественно-экономического строя является социальная революция. Революция – это лишь первый шаг к новому строю, причем чем полнее в ней выразятся требования народа, тем легче будет проводить социалистические мероприятия в дальнейшем. Эти требования будут осуществлены достаточно полно только в том случае, если в революции активнейшую роль играют сами народные массы – «объединения рабочих и земледельцев».

Отсюда вытекали задачи революционеров России: организация своих сил и активная работа среди народных масс. В проекте Кропоткина исключались:

Партия должна стать «выражением требований самого народа», объединять сознательных представителей крестьянства и пролетариата.

Работа в народе заключается в разоблачении главных недостатков существующего строя, разъяснении, что силами крестьян и рабочих можно победить угнетателей. Необходимо создать кружки и организации в самом крестьянстве, просвещать народ.

В проекте раскрывалась основная цель новой для революционной России деятельности – пропаганды среди городских рабочих.

Документ, написанный Кропоткиным, отразил жгучие вопросы, стоящие перед революционерами России в начале 1870-х гг., и был принят в качестве программы кружка «чайковцев». Он позволяет высказать некоторые соображения по поводу взглядов не только «чайковцев», но и других народнических кружков России. Прежде всего – об отношении российского народничества к социальным и политическим вопросам. Как всем утопическим социалистам, ему была свойственна идея об ограниченности политически-правового, юридического равенства, установленного буржуазными революциями в Западной Европе. В противовес утопический социализм выдвинул идею реального социального равенства вплоть до равенства в отношении к собственности. Российские социалисты связали борьбу за освобождение крестьянства, полное освобождение человека от гнета с борьбой против антагонистического строя вообще.

Конечно, объективно народничество всегда противостояло самодержавию. Оно никогда не представляло себе новую Россию иначе, как страной, свободной от царского деспотизма. Под определением П.Л. Лаврова –

– подписался бы любой революционер России.

Однако любая постановка политических задач признавалось не только излишним, но и опасным для устоев народного (крестьянского) быта. Ведь в Европе падение монархий и установление буржуазных республик привело к усилению буржуазии. Она набирает вес и в России, и если не произойдет немедленного социального переворота, то капитализм деформирует, извратит и приспособит к своему развитию крестьянскую общину. При таком течении событий из-под ног народничества выбивалась его главная опора.

Вера в крестьянскую революцию как социалистическую требовала, чтобы народники отодвинули политику и шли «в народ». Они полагали, что освобождение общины неминуемо приведет к распространению общинных порядков: народ всем «миром» будет избирать старосту, решать важнейшие вопросы на общем сходе, совместно пользоваться землей, регулярно и справедливо распределять земли между общинниками. В этом народники уже видели залог социальной справедливости. Поэтому вопросы борьбы за политические права и свободы – свободу слова, совести, союзов, собраний, право избирать и быть избранными – как бы отпадали сами по себе и не рассматривались. Осознание необходимости политической борьбы придет к российским революционерам позже.

Пока же главным для «чайковцев» и родственных им кружков стал общий для Бакунина и Лаврова клич: «В народ!»

Движение «в народ» – явление уникальное не только для российского, но и для мирового революционного движения. Нравственный, в первую очередь, его характер подчеркивался и современниками событий, называвшими «хождение в народ» моментом «пробуждения человеческой совести» (П. Кропоткин), эпохой «лихорадочного желания позаботиться о благе ближнего» (С. Венгеров).

Движение началось с организации мастерских, где будущие участники «хождения» приобретали необходимую для жизни в деревне специальность: сапожника, столяра, слесаря и т.п. Детальное описание одной из таких мастерских, настроения работающей в ней молодежи оставил О. Аптекман.

Следующим моментом подготовки «хождения» была предварительная «разведка», проведенная ушедшими в деревню Кравчинским, Рогачевым, Перовской, Лукашевичем, Аитовым. Результаты «разведки» в основном обескураживали. Лукашевич и Аитов, пытавшиеся вести пропаганду во Владимирской губернии, столкнулись с тем, что крестьяне отнеслись к ним недоверчиво: отказывали в ночлеге, подозревали в воровстве. Лукашевич, проработавший несколько месяцев с плотницкой артелью на Оке, не заметил в результате своих разговоров с плотниками «никакого „шевеления“ их интеллекта».

Еще более яркую картину отношения крестьян с пропагандистами оставил С. Кравчинский.

Были, правда, и другие примеры. Тот же Кравчинский рассказывал, что во многих деревнях их слушали, как апостолов, водили из избы в избу и отказывались брать деньги за питание. Среди крестьян усилились слухи о справедливом переделе земель, а молодежь начала угрожать полиции и чиновникам скорой расправой. В результате властям удалось арестовать Кравчинского и Рогачева, но по дороге в город распропагандированная ими охрана позволила революционерам бежать через окно избы, в которой они остановились на ночлег.

Впрочем, уже ничто не могло удержать молодежь в городах. Еще налаживал выпуск пропагандистской литературы в своей типографии Ипполит Мышкин. Только обдумывал организацию по всей России сети вспомогательных пропагандистских пунктов Порфирий Войноральский, отдавший на это все свое состояние – 40 тыс. рублей. Он успел открыть лишь сапожную мастерскую в Саратове, ставшую складом нелегальной литературы, фальшивых паспортов и печатей, когда весной 1874 г. началось массовое «хождение в народ».

Из Петербурга, Москвы, Киева, Самары, Саратова и других городов тысячи молодых людей двинулись на Волгу, Урал, Дон, Днепр – туда, где, по их убеждению, были живы воспоминания о вольнице Разина, Пугачева, Запорожской сечи… На движение не повлияло даже то, что в марте 1874 г. был разгромлен полицией центральный петербургский кружок «чайковцев». Сколько всего насчитывалось этих молодых энтузиастов? По заключению советских историков – от двух до трех тысяч человек и еще в 2 – 3 раза больше сочувствующих.

Уже говорилось о том, что многие из революционеров были сторонниками Бакунина и шли в деревню, чтобы бунтовать крестьян, помочь им связать разрозненные выступления во всероссийское восстание. Оказалось, что надежды на бунтарский характер крестьянства сильно преувеличены. Ни в 1874, ни в 1875 г. революционерам не удалось поднять деревню на открытое выступление. Даже правоверным «бунтарям» пришлось заниматься пропагандой: разговорами на революционные и социалистические темы, чтением и распространением книжек, брошюр, прокламаций.

Впрочем, и у «пропагандистов» дела шли не лучше. Идея нового передела земель в крестьянстве действительно жила, но начало его ожидалось лишь «сверху». Распоряжение о переделе земель, по мнению крестьян, придет оттуда, откуда ранее пришло освобождение от крепостной зависимости, т.е. от императора.

Царистские иллюзии крестьянства, его твердая уверенность в том, что император поможет, – вторая неожиданность, поджидавшая революционеров в деревне. Вот типичный пример. Пропагандист, работавший в Смоленской губернии, рассказывает крестьянам об истории английской деревни. Хозяин дома грустно качает головой: да, обидели в Англии паны народ. Вот и у нас то же было бы, да царь не допустил. Он вообще хочет всю землю крестьянам отдать. И следовал вывод: у нас за царем лучше, чем у других народов, где паны орудуют.

При таком настроении деревня оставалась абсолютно равнодушной к социалистической пропаганде. Нет, крестьяне не отказывались слушать пропагандистов, но воспринимали их рассказы как новую сказку.

Вскоре начало сказываться отсутствие единого центра движения, нехватка у революционеров навыков конспирации. Аресты начались с провала 31 мая 1874 г. сапожной мастерской, устроенной Войноральским в Саратове. Первый же визит в нее жандармов – и пристав наткнулся на «Государственность и анархию» Бакунина. Потом – еще несколько нелегальных книг, географические карты, путеводители, рекомендательные письма, записные книжки. В последних оказались полузашифрованные, а то и вовсе не зашифрованные адреса…

В 37 губерниях было арестовано свыше полутора тысяч человек, и следствие по делу затянулось на три года. Все это время арестованные находились в нечеловеческих условиях одиночных казематов: к началу процесса насчитывалось 93 случая самоубийства, умопомешательства и смерти. На ведение следствия по делу пропагандистов негодовал даже отъявленный ретроград К.П. Победоносцев. Он писал, что жандармы

Но и после такого страшного провала работа «в народе» не прекратилась. В несколько иной форме ее продолжил кружок «москвичей». Ядром его стали «кавказцы» – грузинские студенты, еще в Цюрихе объединившиеся с кружком «фричей»[10] – русских студенток, которые, не имея возможности получить высшее образование в России, обучались в Швейцарии. Сблизили кружки и желание работать «на пользу», по их словам, общерусского революционного движения, и жаркие дискуссии по социальным вопросам, и споры между Лавровым и Бакуниным, в общем – вся атмосфера жизни революционной эмиграции.

Возвращению «фричей» в Москву способствовало само царское правительство. Боясь контактов молодежи с революционной эмиграцией, оно опубликовало сообщение, в котором заявило, что стремится удержать русских студенток от «ложного понимания назначения женщины в семье и обществе, увлечения модными идеями». Студенткам было велено прекратить до 1 января 1874 г. занятия в Цюрихском университете и политехникуме и вернуться в Россию. Вскоре в Москве появляются члены кружка «фричей»: В. Любатович, Б. Каминская, С. Бардина.

Еще раньше в Москву прибыли, однако, «кавказцы» и сразу окунулись в горячие дебаты. Дело в том, что опыт «хождения в народ» требовал создания сплоченной организации, но революционеры боялись образования централизованного общества, опасаясь повторения «нечаевщины», диктаторства. Один из руководителей «кавказцев» И. Джабадари вспоминал:

«Кавказцы», «фричи» и существовавшие в Москве революционные группы объединялись в единую организацию «москвичей». Они постарались использовать опыт предшествующего движения, для чего консультировались с ходившими в народ Д. Клеменцем, С. Кравчинским, Н. Морозовым, Н. Саблиным.

Неудачу «хождения в народ» «москвичи» объясняли неорганизованностью пропагандистов и неразвитостью крестьян. Поэтому решено было попытаться начать с пропаганды среди рабочих.

Обращение социально-революционной организации к рабочим вовсе не означало отказа ее членов от основных догм народнической теории – веры в социалистическую природу крестьянской общины, ее революционные возможности. «Москвичи» не видели в рабочих самостоятельной силы, рассчитывали на них лишь как на умелых, пользующихся доверием крестьян пропагандистов.

Было решено, как свидетельствует Джабадари,

Идея создания такой организации была разработана еще в «Исторических письмах» Лаврова. Но в практике движения никто до «москвичей» не пытался претворить ее в жизнь. В уставе этой организации впервые записано:

Особенности кружка прекрасно характеризует устав. Прежде всего было заявлено о полном равенстве в любых делах всех его членов. Деятельностью «москвичей» ведала администрация, назначаемая из трех человек по очереди. Причем в этом качестве должны были побывать все участники организации. Из опасения «генеральства» администрация назначалась сроком на месяц. Тайное общество должно было состоять из федерации местных организаций («общин»). Входить в организацию мог лишь человек, чьи деловые качества испытаны в практической работе. Согласно уставу, все «москвичи» устроились работать на фабриках, чтобы лучше узнать жизнь рабочих, быть ближе к ним. Вскоре на большинстве предприятий, охваченных пропагандой, появились кружки рабочих, руководимые членами общества. Именно в это время развернулся талант пропагандиста Петра Алексеева, ткача по профессии, имя которого после судебного процесса над «москвичами» стало известно всей России.

Устав предусматривал деятельность организации как в относительно спокойные годы, так и во время крестьянских бунтов, описывал способы межобщинных отношений, принципы формирования и хранения денежных фондов организации.

В соответствии с задачами организации «москвичи» выбрали две формы деятельности: агитацию и пропаганду. Ими дана классификация этих форм, насчитывающая 7 пунктов. Главная роль отводилась агитации. Ее цель – готовить народ к всероссийскому бунту, вовлекать в движение новые крестьянские общины. Пропаганде члены организации отводили второстепенную роль, считая ее средством выявления взглядов на революционное дело, привлечения в свою среду новых членов.

Организация не успела стать действительно всероссийской. Созданная поздней осенью 1874 г., она была разгромлена летом следующего года.

Следствием по делу «москвичей» было установлено, что «Лидия Фигнер и Варвара Александрова играли главную роль в обществе пропагандистов в Иваново-Вознесенске, Ольга Любатович в Одессе и Туле, княгиня Цицианова в Киеве и Вера Любатович в Москве, как член администрации сообщества». Москва, Иваново-Вознесенск, Киев и Тула действительно были опорными пунктами организации, где пропаганда среди рабочих обрела широкий размах.

Суд над «москвичами» получил название процесса «50-ти». Следствие по делу затянулось на полтора года. Процесс состоялся в феврале 1877 г. Вопреки надеждам царизма, суду не удалось ни представить подсудимых «шайкой злоумышленников», ни привлечь на свою сторону общественные симпатии, ни щегольнуть видимостью законности и демократии. Все ухищрения царской юстиции разбились о твердое намерение подсудимых превратить суд в трибуну политической борьбы, пропаганды социалистических взглядов. Особенно сильное впечатление произвели речи С. Бардиной и П. Алексеева.

Изложив взгляды революционеров, Бардина в заключение сказала:

Отвечая на попытки судей доказать, что рабочие – члены организации были, в силу своей неразвитости, использованы, обмануты интеллигенцией, П. Алексеев в своей заключительной речи сосредоточился на положении рабочего класса в России. Он напомнил, что пролетарий долго ждал помощи и защиты со стороны правительства. Ждал, пока не понял:

В.И. Ленин назвал в 1900 г. заключительные слова речи П. Алексеева великим пророчеством русского рабочего-революционера[11].

Еще более сильное впечатление на современников произвел начавшийся 18 октября 1877 г. крупнейший в царской России процесс «193-х», на котором власти судили массовое «хождение в народ» 1874 г. Заседания суда были объявлены открытыми, публичными, но помещение выбрали настолько небольшое, что посторонней публики в зале практически не было. Его заполнили подсудимые, свидетели, жандармы, члены суда.

Из-за тесноты помещения суд счел возможным разделить обвиняемых на 17 групп и разбирать дела по группам. Юридическое шулерство было сразу же разоблачено самими обвиняемыми. 120 из них решили бойкотировать суд и судиться заочно, не выходя из тюремных камер.

Один из подсудимых, Ф. Лермонтов, вообще предложил сенаторам «вместо всего другого лучше прочитать сегодня же окончательный приговор, который, вероятно, уже давно заготовлен у суда». Отметили подсудимые и то, что, несмотря на закон, материалы суда или вообще не печатались в газетах, или печатались в совершенно искаженном виде.

Резкие перепалки между подсудимыми и членами суда, срывы заседаний продолжались до тех пор, пока «протестантов» не перестали водить в суд. Ничего подобного в истории царской юстиции не было ни до, ни после этого процесса.

Центральным событием процесса «193-х» стала речь И.Н. Мышкина, произнесенная им по поручению товарищей 15 ноября 1877 г. Она и события, ее сопровождающие, буквально потрясли Россию. В начале речи Мышкин заявил: цели революционеров

Подсудимый подчеркнул, что

О себе и своих товарищах Мышкин сказал:

60 раз председатель суда прерывал, одергивал Мышкина, грозил лишить его слова. После этого последовала громовая развязка.

При словах «пустая комедия» первоприсутствующий закричал: «Уведите его!» Жандармы ринулись к Мышкину, отталкивая с пути других подсудимых. Товарищи, загородив Мышкина, дали ему возможность договорить до конца. Вслед за тем Мышкин был вытащен со скамьи через головы других подсудимых, причем жандармы тащили его за волосы, руки, туловище. В то же время подсудимый С. Стопани бросился к судьям и кричал им в лицо: «Это не суд! Мерзавцы! Я вас презираю, негодяи, холопы!» Рогачев подбежал к решетке, отделявшей сенаторов от подсудимых, и привел судей в ужас, с огромной силой сотрясая эту решетку. Несколько женщин упали в обморок, защитник Карабчевский бросился на жандармского офицера, замахнувшись графином с водой. Кончилось тем, что председатель суда бежал из зала, забыв объявить о закрытии заседания, а прокурор Желеховский только и смог вымолвить: «Это чистая революция».

Приговор по делу «193-х» был объявлен 23 января 1878 г. Четверо приговаривались к каторжным работам сроком на 10 лет; пятеро – на 9 лет; 56 человек – к различным срокам каторжных работ; еще 30 человек – к менее тяжким наказаниям. 90 обвиняемых после 3 – 4-летнего предварительного заключения были оправданы[12].

Процесс как бы подводил черту под движением народничества первой половины 70-х гг. Сразу отметим, что первая очная схватка с царизмом осталась за революционерами. Что же касается самого «хождения в народ», то однозначной оценки ему дать невозможно.

С одной стороны, крестьяне не понимали отвлеченных разговоров «пропагаторов» о социализме, всеобщем равенстве, уничтожении государства и т.п. Не оправдал себя и метод так называемой «летучей пропаганды». Наконец, оказалась наивной борьба неорганизованных революционеров с машиной царского сыска и полиции. Таким образом, сиюминутные надежды народничества начала 1870-х гг. оказались обманутыми.

Вместе с тем «хождение в народ» дало мощный толчок развитию революционной мысли, пересмотру тактических установок. Благодаря ему впервые установилась связь революционеров с народными массами, что позволило ознакомиться с условиями жизни, воззрениями и надеждами русского крестьянства. Все это дало возможность В.И. Ленину назвать время «хождения в народ» «расцветом действенного народничества»[13].

Не будем забывать, что в кружке «чайковцев» начинали свой революционный путь многие видные деятели народничества конца 1870-х – начала 1880-х гг.: А. Желябов, С. Перовская, Н. Бух, М. Фроленко, А. Квятковский, А. Михайлов, Л. Тихомиров, Н. Морозов…

Это обстоятельство, эта преемственность были подмечены замечательным писателем, современником событий В.Г. Короленко.

Однако до бомб должно было еще пройти время. Время организационного оформления революционных сил, создания централизованного, строго конспиративного общества.

Организованность и централизация – эти темы становятся главными для революционной молодежи в 1875 г. В начале лета этого года в Москве состоялся съезд представителей народнических кружков, который подвел итоги «хождения в народ». Среди его участников проводилась своеобразная анкета, вопросы которой весьма показательны. Важнейшие из них: каким должно быть содержание пропаганды; как относиться к стачкам и бунтам; вести ли пропаганду в войсках; каковы недостатки в устройстве революционных организаций; могут ли цели социалистической партии осуществиться сразу после переворота; если же нет, то каковы должны быть ближайшие требования революционеров.

Перечень вопросов свидетельствует о том, что к 1875 г. у революционеров России стали вызывать сомнения многие положения теории бакунизма. В то же время вопросы анкеты говорят о конкретных выводах, сделанных из «хождения в народ» его участниками. Крестьяне оказались совершенно невосприимчивы к пропаганде отвлеченных социалистических идей. Плеханов вспоминал, что легче было восстановить крестьянина против царя, чем убедить его в том, что не надо частной собственности. Совершенно не годился и язык пропаганды, которому следовало стать более простым, доходчивым, народным. С учетом новых требований предстояло написать и издать пропагандистскую литературу, что требовало заведения своей, подпольной типографии. По мнению участников съезда, успеху «хождения в народ» помешало отсутствие единого центра, а также элементарной дисциплины и конспирации среди революционеров. Наконец, не оправдал себя и метод «летучей» пропаганды.

В 1876 г. в Петербурге было положено начало новой организации, получившей название «Земля и воля», в память о «Земле и воле» 60-х гг. У ее истоков стояли М. Натансон, Ал. Михайлов, Г. Плеханов, О. Аптекман, В. Осинский. В 1878 г. к обществу присоединились С. Кравчинский, Н. Морозов, М. Фроленко, С. Перовская, В. Фигнер, А. Желябов, Л. Тихомиров, Я. Стефанович и другие.

Землевольцы подробно проанализировали и правильно оценили фактическую сторону «хождения в народ». Но причины случившегося ими поняты не были. Да и не могли народники в середине 70-х гг. понять, что крестьянство нереволюционно. Их представления о нем исходили от феодальных времен, когда крестьянство выступало как единый класс. С другой стороны, трудно было пока возлагать основные надежды на пролетариат, поскольку его как серьезной силы в России еще не существовало.

Устав «Земли и воли» провозглашал, что цель революционеров остается прежней – осуществление народного восстания в ближайшем будущем. Именно этому должно было содействовать создание «основного кружка» в количестве нескольких десятков человек, стоящего во главе новой организации. Для оперативного решения текущих вопросов создавалась «комиссия» (3 – 5 человек), наделенная широкими полномочиями. Вокруг членов «основного кружка» образовывались территориальные и специальные группы. Для решения важнейших вопросов жизни организации предусматривался созыв «конгрессов» – съездов представителей всех групп.

Стройная, логичная система органов «Земли и воли» высоко ценилась В.И. Лениным.

Много нового по сравнению с предыдущими годами содержалось и в программе «Земли и воли», получившей окончательную редакцию в 1878 г. Прежде всего, она распадалась на две части: организаторскую и дезорганизаторскую. В первой из них народники выдвинули требования, выработанные, как им казалось, самим крестьянством. Земля должна быть передана в руки крестьян и равномерно распределена между ними. Этим требованием определялась первая половина названия новой организации – «Земля». «Воля», в их понимании, – это свободный выбор народом формы правления. Причем, объявив в самом начале, что их конечный идеал – «анархия и коллективизм», землевольцы вынуждены были записать в программе, что сразу к безгосударственному строю перейти вряд ли удастся. Необходимо стремиться лишь к максимальному ограничению власти будущего центрального правительства.

В организаторской части программы раскрывались методы деятельности революционеров:

В первую очередь организация должна была заняться заведением постоянных поселений в деревне. Их цель – объединение крестьян одной местности, выделение из их среды «естественных» революционеров, постепенное сплочение крестьян разных местностей в единую организацию.

Поскольку на знамени «Земли и воли» были начертаны требования, выдвинутые самим народом, то революционеры не видели необходимости в создании поселений по всей России: достаточно воспитать только инициаторов, зачинщиков восстания. Поэтому для поселений народниками выбраны знакомые им районы Дона, Поволжья, Поднепровья. Основным методом подготовки восстания признавалась агитация словом и делом. Причем под делом понималось все: от протеста против местных властей до бунта.

Дезорганизаторская часть программы предписывала, как ослабить, «дезорганизовать» правительство. В ней землевольцы провозглашали установление связей общества с армией, привлечение на свою сторону чиновников, служащих в правительственных учреждениях. Наконец, истребление наиболее вредных или выдающихся лиц «из правительства и вообще людей, которыми держится тот или другой ненавистный… порядок».

При анализе программных документов кружков и обществ революционного народничества 70-х – начала 80-х гг. сразу бросается в глаза одно обстоятельство: трудное, мучительное изживание российскими революционерами анархистских иллюзий бакунизма. Трудное – потому что бакунизм указывал, как казалось, наиболее прямой и короткий путь к торжеству социализма. Мучительный – избавление от иллюзий происходило не столько в теоретических спорах и дискуссиях, сколько в ходе революционной практики, ценой арестов, ссылок, казней. О постепенном отходе от «классического» бакунизма свидетельствует и программа «Земли и воли». Два ее пункта позволяют сделать такой вывод: признание необходимости сохранения на неопределенный срок государственного устройства после успешного переворота и провозглашение бунта лишь средством агитации крестьян. В программе «Земли и воли» решительно указано, что бунт – не самоцель, не начало всекрестьянского победоносного восстания. Время восстания должно определяться не желанием революционеров, а историческими обстоятельствами и степенью готовности народа. Наконец, само создание централизованной всероссийской организации шло вразрез с теорией Бакунина.

Конечно, это еще не отказ от бакунизма. Программа «Земли и воли» в целом оставалась анархистской. К разрыву со старыми идеями могла привести только практика революционной работы. Прежде всего землевольцы позаботились о заведении типографии. Арон Зунделевич сумел убедить товарищей, что в центре Петербурга можно печатать нелегальную литературу. Он получил на устройство типографии 4 тыс. рублей, отправился за границу, купил там и доставил в Россию все необходимое. За границей он выучился типографскому набору, а позже обучил ему еще четверых товарищей. Первое время наборщицей в типографии работала и Вера Засулич. С 1877 г. в Петербурге на Николаевской улице, в двух шагах от Невского, начала работать типография «Земли и воли». Основное издание организации «Социально-революционное обозрение „Земля и воля“» выходило тиражом в 1,5 – 3 тыс. экземпляров. Хозяйкой квартиры, где размещалась типография, была 40-летняя Мария Крылова. Несмотря на усиливающуюся близорукость, она слыла лучшей наборщицей и была арестована в 1880 г., как солдат на боевом посту, в типографии «Черного передела». Крыловой в работе помогал Василий Бух, сын генерала и племянник сенатора, молодой человек лет 26 – 27 с аристократической внешностью. Бух был великий молчальник, иногда целый день не произносивший ни слова. Третьим работником типографии был Птаха (настоящей фамилии этого человека – Лубкин – не знал в организации почти никто). Птаха из осторожности вообще не прописывался в полиции и жил без паспорта, поэтому не рисковал выходить из квартиры. Этот 22 – 23-летний худой, мертвенно бледный человек остался в памяти товарищей вечно веселым, что-то напевающим. Отсюда, видимо, и шло его прозвище.

В течение четырех лет полиция тщетно пыталась напасть на след типографии. Шеф жандармов генерал Дрентельн в докладе царю сокрушенно признавал:

Когда же Дрентельн позволил себе, получив по почте прокламацию, сделать ироническое замечание о качестве бумаги, на которой она была напечатана, то в следующей посылке его ждал сюрприз. Очередная прокламация была специально для него напечатана на великолепной бумаге и надушена.

Однако не ублажать и занимать жандармских генералов была призвана землевольческая типография. Она обеспечивала необходимой литературой народнические поселения в деревне. А там у революционеров не все шло гладко. Оказалось, что одно дело – периодические пропагандистские наезды в деревню, и совсем другое – постоянное проживание среди крестьян. В. Фигнер вспоминала:

Постепенно революционерам удалось сблизиться с крестьянами, но их ждали новые беды и трудности. Первое: пропагандистов «заедала» легальная работа, т.е. работа в соответствии с приобретенной специальностью. В. Фигнер, бывшая деревенским фельдшером, приняла в первый же месяц 800 больных, а в течение 10 месяцев – 5 тыс. человек. Кроме того, они с сестрой Евгенией открыли школу для 25 учеников. Работу по 10 – 12 часов в сутки не всегда выдерживали даже привычные к такому труду люди. Она не оставляла ни времени, ни сил для регулярной пропаганды.

Кроме того, завоевание революционерами доверия и поддержки крестьян возмущало власть имущих. По свидетельству Фигнер, «поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы». К защите привычного положения подключились священник, урядник, предводитель дворянства. Иными словами, многие землевольцы убеждаются, что при существующем полицейском гнете и политическом бесправии поселения в деревне – бесполезная трата времени и сил. Действительно, работа в деревне, все больше вырождавшаяся в легальную защиту интересов крестьян от притеснения местных властей, не содержала в себе ничего революционного. Недаром следствие, открыв землевольческие поселения, не обнаружило в них ничего противозаконного, кроме проживания народников по подложным паспортам.

Единственным реальным делом землевольцев в деревне стал «Чигиринский заговор» 1877 г., организованный Я. Стефановичем, Л. Дейчем и И. Бохановским. В течение 70-х гг. в Чигиринском уезде Киевской губернии проходили длительные, упорные волнения крестьян. Крестьяне, как обычно, твердо надеялись на помощь царя в их спорах с местными властями, и Стефанович решил построить на этой наивной вере все предприятие.

Отрекомендовавшись чигиринцам крестьянином, он сказал, что пойдет от их имени в Петербург, к царю. Получив согласие крестьян, Стефанович исчез, а через некоторое время возвратился обратно с «Высочайшей тайной грамотой» (отпечатанной в подпольной типографии).

За восемь месяцев существования в Чигиринском уезде «Тайной дружины» в ее члены вступило около 3 тыс. крестьян. Общество было раскрыто благодаря несдержанности и неопытности одного из его членов, который сначала стал во всеуслышание утверждать, что скоро крестьяне покончат с помещиками, а позже на допросе рассказал все, что ему было известно о «Тайной дружине». Авантюра Дейча, Стефановича и Бохановского вызвала бурю негодования среди землевольцев.

Подложный царский манифест, обман народа – все это хитрость от бессилия, от разочарования в крестьянстве и в бакунинских лозунгах. Деревня вновь не оправдывала надежд народников.

Гораздо более перспективной, живой, боевитой выглядела работа землевольцев в городах. Неожиданными успехами радовала, прежде всего, пропаганда среди рабочих. Правда, землевольцы, как и их предшественники, не видели в рабочих самостоятельной силы. По воспоминаниям Г. Плеханова, народники проповедовали:

Грамотные же рабочие в это время уже сами читали «Государственность и анархию», «Вперед!», «Землю и волю», «Общину». Их живо интересовал самый широкий круг вопросов: атеизм и история религии, политические и естественнонаучные проблемы, женский вопрос.

Основательность землевольцев сказалась и в организации пропаганды среди рабочих. «Рабочая группа» «Земли и воли» (4 – 5 человек) представляла собой интеллигентские кружки, которые и выходили на рабочих. Позже стали возникать кружки, состоявшие из одних рабочих.

Наивысшим успехом деятельности землевольцев в городе стали демонстрации и стачки рабочих Петербурга. 6 декабря 1876 г. у Казанского собора в столице собрались группы рабочих (около 200 человек) и учащейся молодежи. С речью к ним обратился Г. Плеханов. Когда раздались его первые слова, жандармы попытались протиснуться к оратору, но их к нему не пропустили. «Ребята, держись тесней, не пропускай полицию», – командовал один из руководителей рабочих Митрофанов. Когда Плеханов закончил свою речь словами: «Да здравствует социальная революция, да здравствует „Земля и воля“!» – Митрофанов сдернул с головы говорившего шапку и, чтобы скрыть его лицо, закутал голову башлыком. А перед демонстрантами развернулось красное знамя со словами «Земля и воля», которое держал 16-летний рабочий Яков Потапов.

Демонстранты двинулись к Невскому, но полиция, получив подкрепление из околоточных и городовых, стала хватать шедших в задних рядах. Кто-то крикнул: «Стой, наших берут», – и толпа бросилась отбивать задержанных. Подоспел новый отряд городовых и дворников. Началась рукопашная, в которой демонстрантам оставалось лишь отчаянно отбиваться. Особенно выделялся один высокий плечистый студент. Там, где он появлялся, защитникам порядка становилось туго. Позже он благополучно скрылся, и полицейские помнили только, что их тузил высокий сильный брюнет. Вместо него они схватили на Морской землевольца Боголюбова, который совсем не принимал участия в демонстрации.

Вторым крупным выступлением рабочих и землевольцев стали похороны погибших на патронном заводе. Люди погибли в результате вопиющего несоблюдения заводским начальством правил техники безопасности. В утро похорон хорошо вооруженная группа землевольцев во главе с В. Осинским подошла к патронному заводу, где собралась большая толпа рабочих. К землевольцам тут же присоединились члены заводского революционного кружка и С. Халтурин, работавший на соседнем предприятии.

Из заводского двора стали выносить гробы, началось шествие. До Смоленского кладбища все шло благополучно. Полиция спокойно сопровождала процессию. Однако стоило одному из рабочих начать речь над могилами погибших, как полиция засуетилась и попыталась добраться до оратора. В тот же момент толпа бросилась на жандармов, оттеснила их от могил и окружила кольцом. Так жандармы и простояли «арестованными» до конца похорон.

Широкий отзвук в стране вызвала стачка на Новой бумагопрядильне в марте 1878 г. Рабочих возмутило введение «новых правил», уменьшавших их заработную плату. Недавние выходцы из деревень, они свято верили в то, что «правила» – выдумка фабриканта и что городское начальство за них заступится. Не слушая предупреждений землевольцев, они посылали депутации к полицейскому приставу, градоначальнику – все оказалось напрасным. Вот тогда-то рабочие стали прислушиваться к словам революционеров. Правда, как вспоминал Плеханов, многие фабричные принимали землевольцев за «царских людей», которые тайно рассылаются «разузнать, нет ли где притеснения народу». От них ждали, что они напишут «хо-о-рошенькую бумажку» и царь облегчит положение рабочих. Тем временем начались аресты и среди фабричных, и среди революционеров. Последнее воспринималось стачечниками с особой болью.

Вскоре хозяева Новой бумагопрядильни пошли на грошовые уступки. Но рабочих сломили не они, а полицейские репрессии. Стачка, продолжавшаяся две недели, прекратилась. Но не прекратилось рабочее движение. Поздней осенью того же 1878 г. стачки разразились вновь на Новой бумагопрядильне, фабриках Шау, Мичри, Шапшал…

Сама жизнь, практика революционной борьбы давали землевольцам прекрасный материал для политической агитации. На живом примере можно было бы показать значение политических свобод, объяснить роль полиции, государственного аппарата. Но этой возможностью землевольцы не воспользовались. Для того чтобы осознать необходимость политической борьбы, революционерам не хватало малости, последней капли. Такой каплей стала деятельность дезорганизаторской группы «Земли и воли».

Здесь необходимо рассказать о ситуации, сложившейся к 1878 г. В то время, когда члены землевольческих поселений в народе – а они составляли основную массу организации – теряли веру в свои силы, надежду на возможность успешной пропаганды среди крестьян, горстка землевольцев, занимающихся дезорганизаторской работой, приковывала к себе внимание общества, причем не только России, но и Европы и всего мира. В самой дезорганизаторской деятельности землевольцев не было ничего необычного или специфически российского. Как любая организация, находящаяся в подполье, «Земля и воля» должна была защищаться от палачей, шпионов и провокаторов, угрожавших ее существованию и жизни ее членов. Однако в самодержавной России дезорганизаторы постепенно активизировались, их деятельность стала приобретать самостоятельное значение.

Она началась выстрелом Веры Засулич в петербургского градоначальника Трепова в начале 1878 г. Девушка, записавшись на прием к сановнику, выстрелом из пистолета тяжело ранила его в кабинете. Засулич была тут же схвачена. На следствии она объяснила свой поступок тем, что Трепов приказал высечь содержащегося в доме предварительного заключения Боголюбова лишь за то, что арестованный при встрече с градоначальником будто бы не снял шапки. Проведя незадолго до этого процесс «193-х», правительство не решилось на новый политический процесс. Дело Засулич передается суду присяжных и должно рассматриваться как обычное уголовное преступление.

31 марта 1878 г. вокруг здания суда собралась двухтысячная толпа молодежи и иной публики, не получившей входных билетов. В зале – знать, сановники, сияют генеральские погоны, звезды на мундирах. Среди публики военный министр Д.А. Милютин, государственный канцлер, последний лицеист пушкинского выпуска дипломат А.М. Горчаков и другие. После бледного, напыщенного выступления прокурора Касселя поднялся адвокат Александров. Его речь была вдохновенна, темпераментна, остра. Известный публицист Г. Градовский писал, вспоминая минуты суда:

Около семи часов вечера присяжные закончили совещание и передали свое решение председателю суда, замечательному русскому юристу А.Ф. Кони. Тот громко произнес: «Нет, не виновна». В зале началось столпотворение. Кричали: «Браво! Браво, присяжные!», «Да здравствует суд присяжных!», обнимали и поздравляли друг друга. Аплодировал оправдательному приговору даже государственный канцлер Горчаков. Огромная толпа, ожидавшая решения суда на улице, подняла на плечи защитника и Засулич и направилась по центральным улицам Петербурга. Полиция и конные жандармы набросились на демонстрантов, раздались выстрелы…

Приказ министра юстиции о новом аресте Засулич опоздал. Ее прятали на конспиративных квартирах, а вскоре нелегально переправили в Швейцарию. Приговор присяжных по делу Засулич вызвал шумные отклики в России и в Европе. Л. Толстой назвал его «провозвестником революции», И. Тургенев – «знамением времени…, взбудоражившим Европу». Действительно, как писали французские газеты, «в течение 48 часов Европа забыла о войне и мире…, чтобы заняться только Верой Засулич и ее удивительным процессом».

Впрочем, удивительное только начиналось. В период с марта 1878 г. по апрель 1879 г. последовали: убийство барона Б.Э. Гейкинга – шефа одесских жандармов; А.Г. Никонова – агента сыскной полиции; покушение на киевского прокурора М.М. Котляревского (ранен). 4 августа 1878 г. в центре Петербурга, средь белого дня, С.М. Кравчинский кинжалом заколол всероссийского шефа жандармов Н.В. Мезенцова. В феврале 1879 г. приведен в исполнение смертный приговор генерал-губернатору Харькова Д.Н. Кропоткину, затем – удачливому провокатору Н.В. Рейнштейну, которому удалось раскрыть и выдать полиции руководство «Северного союза русских рабочих». В марте того же года Л. Мирский, догнав верхом карету нового шефа жандармов А.Р. Дрентельна, стрелял в него через окно кареты, но промахнулся.

В апреле 1879 г. в Петербург приехал А.К. Соловьев с твердым намерением произвести покушение на императора. Его идея была неодобрительно встречена большинством землевольцев. Бурное обсуждение вопроса о цареубийстве в основном кружке «Земли и воли» закончилось компромиссом: организация отказалась поддерживать Соловьева, но разрешила отдельным своим членам оказать ему помощь.

2 апреля 1879 г. произошло покушение Соловьева на Александра II. Он успел выпустить по императору 4 – 5 пуль из пистолета, прострелив в нескольких местах «высочайшую» шинель. Александра II спасли как промахи Соловьева, так и то, что царь после первого выстрела побежал от покушавшегося по-военному, зигзагами. Соловьев был схвачен и по приговору суда повешен.

Революционеров не останавливали ни казни товарищей (Валериана Осинского, Дмитрия Лизогуба, Ивана Ковальского и других), ни арест руководящих деятелей «Земли и воли» (Ольги Натансон, Адриана Михайлова, Алексея Оболешева, Марии Каленкиной…). Благодаря усилиям Александра Михайлова центр общества был быстро восстановлен.

Дезорганизаторская борьба не ограничивалась казнями тех или иных правительственных чиновников и полицейских агентов. К 1878 г. она широко вошла в деятельность «Земли и воли». Вооруженное сопротивление жандармам при арестах стало для революционеров чуть ли не обязательным, а освобождение арестованных товарищей из тюрем достигло такого размаха, какого до этих пор не знала царская Россия. О наиболее дерзких побегах из тюрем становилось известно широким кругам населения не только России, но и Европы. Например, побег из киевской тюрьмы организаторов «Чигиринского заговора» Дейча, Стефановича и Бохановского, подготовленный В. Осинским и М. Фроленко. Последний поступил в эту тюрьму надзирателем, вошел в доверие к начальству и вывел товарищей на свободу.

Но главное заключалось в том, что революционерам становилась ясна бесперспективность пропагандистской работы в народе при существующем политическом режиме. Однако усиливающийся общий кризис «верхов» одновременно вселял в них надежду, что постоянным давлением на правительство удастся вырвать у него провозглашение политических свобод (свободу совести, слова, собраний), без которых невозможно вести успешную пропаганду народнических идей.

К весне 1879 г. разногласия между сторонниками традиционно народнической работы в деревне («деревенщиками») и «политиками», отстаивавшими необходимость перехода к политической борьбе, приняли настолько острый характер, что решено было созвать съезд «Земли и воли» для урегулирования этих разногласий.

Действительно, откладывать обсуждение вопроса о месте политической борьбы в деятельности революционеров было нельзя. Уже намерение Соловьева убить императора вызвало в среде землевольцев бурю. В.Н. Фигнер вспоминала:

За три дня до съезда, назначенного на 18 июня в Воронеже, в Липецке собрались 11 «политиков-террористов». Среди них – почти все будущие члены Исполнительного Комитета «Народной воли»: А. Михайлов, А. Желябов, А. Квятковский, Н. Морозов, М. Фроленко… Здесь, в Липецке, во время трехдневных совещаний, проводившихся в целях конспирации как пикник на открытом воздухе, «политики» выработали единое и единственное требование, с которым они вышли на воронежский съезд «Земли и воли». Это было требование о внесении в землевольческую программу пункта о временной необходимости политической борьбы для достижения условий, при которых в России стали бы возможны демократические свободы.

Здесь же, в Липецке, Александр Михайлов произнес гневную и сильную обвинительную речь против Александра II. Императору вменялись в вину: обман народа обещаниями и посулами; лицемерие всех его реформ; нищета народа; разгром в 1863 г. Польши; подавление всякого признака свободы; виселицы в Киеве, Одессе, Петербурге; зверское обращение с политическими заключенными.

В результате эти 11 молодых людей, далекие от придворных кругов, не имеющие больших денежных средств, поддержки армии или широких слоев народа, собравшись в захолустном Липецке, вынесли смертный приговор Александру II – самодержцу всероссийскому, главе европейской реакции, повелителю почти 90 млн. человек, охраняемому огромной армией и полицией. Через два года и девять месяцев приговор революционеров будет приведен в исполнение. Пока же «политики» переехали из Липецка в Воронеж.

Разговор в Воронеже получился очень тяжелым, нервным. Спор шел о том, что же дальше: по-старому вести пропаганду в деревне или перестраиваться, признать, хотя бы временно, что политическая борьба важнее пропаганды социальных вопросов. Таким образом, спор шел о собственных выстраданных убеждениях. Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, существование в недрах одного тайного общества другого, еще более тайного, – такова атмосфера накануне съезда. Плюс к этому было чувство, которое лаконично выразила Фигнер:

Прямое столкновение «деревенщиков» и «политиков» произошло на первом заседании, когда съезд незначительным большинством признал за «политиками» право пропагандировать свои взгляды в землевольческой печати. Тогда-то и покинул съезд один из столпов «Земли и воли» Г.В. («Жорж») Плеханов. Покинул с грустно-непримиримыми словами:

Но в Воронеже «Земля и воля» еще не перестала существовать, хотя участники съезда понимали, что достигнутого компромисса достанет в лучшем случае на несколько месяцев.

Так и получилось. Уже к концу лета 1879 г. настроение в организации изменилось бесповоротно. М. Фроленко вспоминал, что тогда в умах землевольцев царила примерно такая формула: лучше полюбовно расстаться, чем враждуя дружить. В августе 1879 г. на съезде в Петербурге был решен вопрос о разделе «Земли и воли». Расстались действительно полюбовно: партийная касса, оборудование типографии были поделены поровну. «Деревенщики» взяли для названия своей фракции «землю» – их организация получила название «Черный передел»; «политикам» осталась «воля», откуда и наименование нового общества – «Народная воля».

Что знаменовал собой распад «Земли и воли»? Прежде всего и самое главное – то, что разрыв с бакунизмом вновь ставил на повестку дня вопрос о разрыве между существующими народническими теориями и реальными российскими условиями. Это заставляло революционную мысль и практику отправляться на поиск новых решений.

Теперь главное лежало на поверхности. Воплощение социалистических идеалов становилось делом более или менее отдаленного будущего. Ближайшие же цели вырисовывались достаточно отчетливо: передача земли в руки крестьян и передача политической власти в руки народа. Вопрос был только в средствах борьбы и во времени. Недаром Н. Морозов позже напишет:

Учредителями «Народной воли» стали 10 человек, 10 членов ее будущего Исполнительного Комитета (ИК). Среди них Желябов, Фроленко, Ал. Михайлов, Ошанина, Морозов и другие. Вскоре к ним присоединились еще 13 революционеров. Количественно Комитет был достаточно постоянен, включая 20 – 23 человека. Народовольцы с самого начала мыслили свою организацию как боевую. Подготовку к ведению решительных действий против царизма они вели одновременно с выработкой программных документов.

Как много может измениться всего за год-полтора борьбы, насколько суровее, четче становится революционная мысль, ярче и стройнее – контуры революционной организации. Удивительно, как быстро взрослели, вырабатывали в себе чувство гражданского долга эти, в сущности, совсем еще молодые люди.

Среди руководителей «Народной воли» мы встречаем в большинстве знакомые лица. Это обстоятельство отмечали и сами революционеры.

Опыт предшественников – великое подспорье в подпольной борьбе, но личный опыт борьбы незаменим. Может быть, отсюда эта идейная, организационная и тактическая взрослость.

Выработанный к маю 1878 г. окончательный вариант программы землевольцы начинали бакунинской фразой: «Конечный политический и экономический наш идеал – анархия и коллективизм». Они вносили в свой проект такие пункты, как «сближение и даже слияние с враждебными правительству сектами религиозно-революционного характера», «привлечение на свою сторону… разбойничьих шаек, типа понизовой вольницы», но, в сущности, ограничивались весьма общими тактическими положениями.

Насколько продуманнее, четче, взрослее выглядят программные документы «Народной воли». Программа народовольцев, принятая в конце 1879 г., начинается уверенно и ясно: «По основным своим убеждениям мы – социалисты и народники». Никакого анархистского отрицания государственных форм. Наоборот: «Мы убеждены, что только народная воля может санкционировать общественные формы…»

Народовольцы собирались представить на суд народа проект будущего устройства России как федерации общинных союзов. Община становилась экономической и политической ячейкой государства. Ее дела решаются на сходах совершеннолетних членов общины. В жизнь решения сходов проводят выборные должностные лица (старосты, сотские, писари, управляющие, мастера и т.п.). Высшим органом власти на месте являлись выборные управления, состоящие из депутатов, присланных общинами данной местности.

Верховным правительством будущего государства должно стать Учредительное собрание (другие названия: Союзное правительство, Земский собор, Народное собрание), имеющее всю полноту власти в общегосударственных вопросах.

Признание необходимости государства, интерес к будущим российским государственным формам приводят народовольцев к ясной постановке вопросов о политических и экономических правах трудящихся, о классовой и социальной структуре общества. Правда, здесь «Народная воля», как и все народники, пользовалась общими, не научными терминами: «народ», «слои эксплуататоров» и т.п.

Однако постановка этих вопросов даже в такой форме позволяет революционерам логично перейти к изложению ближайшей задачи партии. Она состоит в том, чтобы «произвести политический переворот с целью передачи власти народу». Слово «передача» требует хотя бы кратких пояснений.

За ним стоят десятилетия мучительных теоретических споров революционеров, несправедливые обвинения, тяжелые ошибки, чрезвычайно острая реакция на них… Что значит «передача власти народу»? Это означает, что политический переворот производится группой лиц и в случае удачи именно эти люди оказываются на какой-то возможно длительный срок у кормила власти. Где же гарантия, что среди них не найдется человека с замашками диктатора, соблазненного примером удивительного взлета Наполеона и желающего вершить судьбы миллионов людей?

Подобные обвинения выдвигались против П.И. Пестеля его же единомышленниками – декабристами «Северного общества», и он, ради опровержения этих подозрений, полагал сразу же после успеха восстания отойти от политической деятельности. Подобные подозрения существовали в середине 1860-х гг. у членов кружка Н.А. Ишутина[22] в отношении своего руководителя. Обвинения раздавались и в адрес С.Г. Нечаева в конце 60-х гг. XIX в., и он, подтверждая их обоснованность, отдал приказ казнить члена кружка Иванова только за то, что тот не верил Нечаеву. С тех пор не было для российского революционера обвинения более тяжелого, чем упрек в «нечаевщине», «генеральстве».

Теперь непростая нравственная и политическая проблема решалась народовольцами.

Обсуждая этот пункт программы, народовольцы рассчитывали на то, что 90% крестьян являются социалистами. Они не понимали классовой сущности крестьянства, не понимали важности того обстоятельства, что крестьянин, с одной стороны, труженик, а с другой – собственник. Из этого вытекает, что крестьяне на деле поддерживали бы интересы буржуазной демократии, «интересы другого класса»[23].

В программу «Народной воли» включен ряд требований, которые революционеры собирались «пропагандировать до переворота… рекомендовать во время избирательной агитации, защищать в Учредительном собрании». Вот они:

1) наличие постоянно действующего Учредительного собрания, решающего все важные государственные вопросы;

2) широкое самоуправление областей государства, с выборностью всех должностей, самостоятельностью мира[24] и экономической независимостью народа;

3) принадлежность земли народу;

4) передача в руки рабочих всех заводов и фабрик;

5) полная свобода совести, слова, печати, сходок, союзов;

6) всеобщее, равное избирательное право;

7) замена постоянной армии территориальной.

Впервые после декабристов вопросы политического устройства будущей России заняли в программе революционеров столь большое место. Провозглашение необходимости политической борьбы, разработка ее конкретных форм и методов составляет одну из главных заслуг народовольцев перед освободительным движением России.

Для выполнения поставленных целей «Народная воля» намечает различные виды революционной и революционизирующей деятельности. Среди этой деятельности: агитация и пропаганда в различных слоях общества; разрушительные и террористические выступления, направленные на подрыв силы и авторитета правительства; организация тайных обществ и сплочение их вокруг одного центра; приобретение влияния в администрации, армии, общественной среде и народе; наконец, подготовка, организация и совершение государственного переворота…

Если бы мы располагали лишь одной программой «Народной воли», то не сумели бы ответить на один из самых главных вопросов: как же конкретно представляли себе народовольцы осуществление победоносного восстания? Ведь в пункте 5 части Д программы записано: «Что касается способов совершения переворота… (эта часть 5-го пункта не подлежит опубликованию)».

Однако теперь тайное тайных революционеров конца 1870-х гг. легко прочитывается, достаточно лишь заглянуть в инструкцию «Подготовительная работа партии» (весна 1880 г.), предназначенную «для вполне своих людей». Из нее видно, как террор из акта политической мести постепенно превратился в один из основных методов деятельности народовольцев.

Революционный переворот, согласно инструкции, должен был начаться при условиях, резко обостряющих народные бедствия: неурожай, война, государственное банкротство и т.п. Затем у революционеров появляется мысль о том, что совсем не обязательно пассивно ожидать возникновения такого кризисного положения. Его можно добиться «системой террористических предприятий». Тогда напуганное террором правительство может пойти на широкие уступки, вплоть до конституции, что позволит революционерам вести легальную пропаганду социалистических идей.

Таким образом, народовольцы выявили и проанализировали, казалось бы, все особенности социально-экономической и политической жизни России. Определили движущие силы восстания, указали момент, удобный для его начала. Назвали новые органы власти и наметили их первые шаги. Но насколько эта программа была жизненной, отвечала законам общественного развития?

При ее рассмотрении необходимо выявить как причины удач и неудач, так и их последствия. Нужно помнить, что члены «Народной воли» оставались народниками. В.И. Ленин отмечал, что сущность народничества состоит в одновременном протесте как против пережитков крепостничества, так и против зарождавшегося в России капитализма, протесте с позиций мелкого производителя, крестьянина[25].

Через все программные документы «Народной воли» проходит неверие революционеров в судьбы российского капитализма. Неверие это носило не логический, научный, а эмоциональный характер. Капиталистический строй признавался упадком, строем антигуманным. Надежды народовольцев основывались также на горячей вере в то, что социально-экономический строй России отличается от западноевропейского, а крестьянская община с обязательным для нее перераспределением земель, круговой порукой и мирским самоуправлением сильнее не только помещика, но и кулака-мироеда. На самом деле именно община была самой прочной и широкой базой капитализма, так как именно она после реформы 1861 г. стала основой капиталистических отношений в деревне, колыбелью новых классов – пролетариата и буржуазии.

Правда, народовольцы близко видели и хорошо знали деревню. От них не укрылись и нарождение кулачества, и рост сельского пролетариата. Они опасались, что, «захвативши власть в свои руки, буржуазия, конечно, сумеет закабалить народ поосновательнее, чем ныне».

Исходя из этого, «Народная воля» выдвинула лозунг: «Теперь или никогда!» Организация стремилась опередить утвердившуюся в России буржуазию, изменить ход развития страны. Ошибка? Да, конечно.

Огромная заслуга народовольцев заключалась в признании ими необходимости политической борьбы с правительством. Беда же была в том, что признание это держалось на старой народнической вере в надклассовость интеллигенции, ее всемогущество, способность повернуть колесо истории в ту или иную сторону.

К тому же, по их мнению, самодержавие в России было полностью лишено классовой основы, поддержки со стороны каких бы то ни было слоев населения. Разве не были достаточно широкие круги дворянства недовольны правительством Александра II? Разве не желала буржуазия лишить помещиков их экономических привилегий (прежде всего огромных земельных владений) и отобрать или разделить с ними политическую власть? Разве было довольно своим положением офицерство? Наконец, жестокая эксплуатация крестьянства и пролетариата должна была воспитать в них ненависть к самодержавно-бюрократическому государству. В результате оно «висело в воздухе», поддерживаемое в этом положении лишь полицейским аппаратом, штыками армии и армией чиновников.

Вступая в бой с самодержавием и надеясь, что для его свержения достаточно одного или нескольких толчков-потрясений, революционеры даже не представляли, что бросают вызов не только Романовым вкупе с их царедворцами, тьмой столоначальников и полицией, но и целому классу российского общества – дворянству. Классу вполне организованному и готовому защищать свое господство.

Программа народовольцев отражала требования буржуазно-демократической, а не социалистической революции. Народовольцы, являясь непримиримыми противниками капитализма, в случае победы расчистили бы путь именно капиталистическим порядкам. Ведь во времена «Народной воли» нельзя было еще говорить о самостоятельной роли российского пролетариата – носителя идей научного социализма. Ошибки народовольцев были исторически неизбежны, но от этого не переставали быть ошибками.

Просчеты в теории, пусть и объяснимые, повлекли за собой просчет практический. Народовольцы решили свалить самодержавие одним или несколькими террористическими актами, направленными против царя и наиболее опасных чиновников Российской империи.

Взгляды революционеров на террор можно представить в виде почти математической формулы. Террор: а) средство мести за погибших товарищей; б) метод борьбы за политические свободы в условиях невыносимого гнета и бесправия; в) средство переустройства общества, начало социалистического переворота.

Здесь кроется теоретическая и тактическая безвыходность, к которой приближалось революционное народничество в конце 70-х – начале 80-х гг. XIX в. и которая подталкивала его к разгрому и гибели. И здесь же, с другой стороны, кроются причины появления великолепной организации «Народная воля», неукоснительного соблюдения правил конспирации, строгого подчинения единому центру.

Организационная структура «Народной воли» зафиксирована в ее уставе. Это стройная, законченная система, подчиненная главной задаче революционеров – борьбе за политическое и экономическое освобождение трудящихся масс. Народовольческую организацию легко представить себе в виде следующей схемы:

Высшая законодательная и исполнительная власть принадлежала общему собранию, которое утверждало состав Исполнительного Комитета, выбирало администрацию, контролирующую деятельность Исполнительного Комитета, и редакцию печатного органа общества.

Комитет руководил повседневной жизнью организации, участие его членов являлось обязательным во всех мероприятиях «Народной воли».

Программные требования организации приводятся в жизнь при помощи создаваемых и вербуемых групп и агентов. Лучшим типом общереволюционной группы считались вассальные, состоящие из членов Комитета и агентов второй ступени. Они полностью разделяли программу народовольцев и беспрекословно подчинялись Комитету. Союзнические общереволюционные группы создавались для выполнения лишь отдельных конкретных заданий, на основании чего и составлялся договор между ними и Комитетом. И вассальные, и союзнические группы должны оказать посильную помощь организации во время политического переворота.

Боевые группы подразделялись на комитетские и временные. Комитетские состояли из членов и агентов Исполнительного Комитета. Эти группы были призваны претворять в жизнь всю систему террористических мероприятий, разработанную народовольцами. Кроме того, они же должны были стать главной силой организации при осуществлении переворота. Временные боевые группы создавались для проведения отдельных террористических актов.

Деятели «Народной воли» ясно представляли себе условия работы общества, поэтому их организация строилась на началах, отличных от обыкновенных партий. Организационная формула «Народной воли» звучит примерно так: «организация – централизация – тайна». К этому надо добавить еще и демократизм Исполнительного Комитета. Все его члены были равны, независимо от занимаемого поста (сами посты были выборными). Таким образом, пребывание в Комитете не давало человеку никаких выгод или льгот. В §7 устава было сказано:

«Все личные симпатии и антипатии, все силы и самую жизнь каждый член Исп(олнительного) Комитета обязан приносить в жертву его целям».

Самоотверженность – главная особенность революционеров-семидесятников. Это была не жертва, а долг, честь, необходимость. Работа Комитета основывалась на полной солидарности и взаимной поддержке его членов: «Все за каждого, – гласил §5 устава, – и каждый за всех».

Требования к членам Исполнительного Комитета, как писала в воспоминаниях В.Н. Фигнер,

«были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал».

Устав и программа «Народной воли» дополнялись по мере того, как создавались и присоединялись к обществу рабочая и военная организации.

Программа рабочих, членов партии «Народная воля» была написана осенью 1880 г. Желябовым и Каковским. Утверждалась она на общей сходке в присутствии рабочих-народовольцев при обстоятельствах трагикомических. Сходка, по воспоминанию очевидца и участника этих событий, проходила бурно и несколько бестолково. Желябов опоздал к началу, так как мотался весь день по городу, хотел есть и спать. Речь у него, обычно яркого, увлеченного и увлекающего оратора, не получилась. Вся тяжесть споров легла на соавтора Желябова по «Программе рабочих…» Каковского. Страсти накалялись, поднялся такой шум, что редкое слово можно было расслышать…

И вдруг установилась тишина, только Каковский зачитывал программу пункт за пунктом. Он поднимает глаза на зеркало, висящее перед ним на стене, а там, в распахнутых дверях маячит фигура дворника. Оратор, не растерявшись, начинает мастерски пересказывать фельетон из сегодняшней газеты. Желябов бледнеет, он единственный в собравшейся компании нелегальный.

– Господа, – спрашивает дворник, – что это за собрание?

– Именины, – отозвался хозяин квартиры.

– Нынче это не дозволяется, – упрямо бубнил дворник, – я должен сообщить в участок.

И ушел. Желябову нужно было немедленно скрываться, но именно теперь азарт и какая-то бесшабашность вытеснили усталость. Он повеселел, начал живо что-то рассказывать. Каковский набросил Желябову на плечи пальто и вытолкал его в подъезд.

Вечером Андрею Ивановичу рассказывали, что через несколько минут после его ухода в квартиру ввалился околоточный надзиратель. Правда, комната за это время изменилась до неузнаваемости из-за накрытого «к празднику» стола. Околоточный переписал присутствующих и присел за стол. Через некоторое время он уже сыпал «противуправительственными» анекдотами.

– А за спиной блюстителя порядка, – рассказывал Каковский, – полка с книгами. На ней и «Капитал» Маркса, и издания «Народной воли». Да и проект «Программы рабочих…» лежал забытый впопыхах на столе.

«Программа рабочих…» открывалась определением социализма как справедливейшего общественного устройства, к которому народовольцы и предлагали рабочим сделать первый шаг. Для этого программа, прежде всего, указывала врагов и союзников рабочих. Далее следовали 12 требований будущих изменений в жизни России. Среди них: замена самодержавия республиканским правлением; переход земли в руки крестьян, а заводов и фабрик – в руки рабочих; провозглашение политических свобод. Называются также высшие и местные органы управления.

Для осуществления указанных перемен программа предлагала рабочим организовываться в кружки, чтобы приобрести общественный вес, силу. Кружки должны были постоянно «напирать на правительство и при надобности… поддержать свои требования с оружием в руках». Борьба рабочих обязана слиться с деятельностью «боевого союза» «Народной воли», который нападает на правительство, расстраивает его, приводит в замешательство. Овладевая постепенно крупными городами, революционные силы помогают народу избирать в них Временные правительства и следят за их деятельностью. После окончательной победы эти правительства передают власть Учредительному собранию.

Конечно, в теоретической разработке рабочего вопроса народовольцы не могли сделать многого. Это объясняется не только верой революционеров в то, что единственной преобразующей силой в России остается крестьянство, но и слабостью самого рабочего движения. «Программа рабочих…» представляет шаг назад по сравнению с программой «Северного союза русских рабочих». Ведь последняя исходила из признания за рабочими самостоятельной роли в политической жизни страны.

Вместе с тем «Программа рабочих…» – один из интереснейших документов в истории русского революционного движения. Его внимательно изучил К. Маркс. Документ этот – наиболее тщательно продуманная и разработанная революционная программа рабочих среди всех народнических программ 70-х гг. прошлого века.

Так же интересен и важен последний документ, который необходимо рассмотреть – «Программа военно-революционной организации „Народной воли“», написанная в конце 1881 – начале 1882 г.

Предварительно скажем, что, создавая военную организацию, народовольцы ориентировались только на офицерство. Обращаться прямо к солдатам организация не могла – не хватало сил, да и уровень развития основной массы солдат требовал длительной повседневной работы. В этих условиях ставка на офицерский состав была не только оправданной, но и единственно возможной.

Военная организация, признавая в своей программе солидарность с «Народной волей», обязывалась активно участвовать или в народном восстании, или военном перевороте с целью захвата верховной власти.

Таким образом, партия состояла как бы из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые соприкасались только центрами. Для связи Исполнительный Комитет выбирал двух своих членов, которые входили в состав военного центрального комитета. Член же военного центра входил в Исполнительный Комитет[26].

Принятие «Программы военно-революционной организации» было важным этапом на пути создания военной народовольческой организации. Оно означало, что часть, пусть и самая малая, передового офицерства пошла за революционерами. Это придало народовольцам еще большую уверенность.

Полиция еще продолжала прислушиваться к отголоскам работы «Земли и воли» в деревне, разыскивать «пропагаторов» и надеяться, что террористические акты – дело рук небольших кружков молодежи, сбитой «с пути истинного» призывами революционной эмиграции. А в Петербурге, под носом всесильного III отделения и жандармерии, «Народная воля» начала претворять в жизнь свои планы борьбы с царизмом, угнетением, несправедливостью. Казалось, схватка предстоит абсолютно неравная. Недавно правительство массовыми ссылками, арестами, каторгой расправилось с молодежью, обратившейся к народу с мирной пропагандой; ответило на казнь нескольких садистов-палачей генерал-губернаторствами и убийствами (с середины 1878 по 1879 г. Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками).

«Государственная машина, – писала В.Н. Фигнер, – является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина. Этому-то владыке русской жизни – государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, – объявила войну революционная партия „Народной воли“, назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни».

В переписке и статьях К. Маркса и Ф. Энгельса 1870-х – начала 1880-х гг. часто встречались такие оценки и предвидения:

Свидетельства столь компетентных очевидцев событий указывают как на общий кризис самодержавия, так и на высокий международный авторитет российского революционного движения.

И то и другое было явными признаками второй революционной ситуации в России на рубеже 1870 – 1880-х гг. Как же развивалась эта революционная ситуация, каковы ее общие и специфические черты?

В.И. Ленин указывал на три главных признака любой революционной ситуации:

Активность трудящихся масс в конце 70-х – начале 80-х гг. была ниже, чем в период первой революционной ситуации. Этот факт отметил В.И. Ленин, писавший, что вторая революционная ситуация протекала в эпоху, когда крестьянские массы еще спали, а в рабочем классе не было «…ни широкого движения, ни твердой организации…»[31].

Иными словами, накал событий на рубеже 1870 – 1880-х гг., остроту кризиса «верхов» в основном определяли героическая борьба революционных народников[32] и та ситуация, в которой очутилось правительство Александра II в результате воздействия целого ряда факторов социально-экономического и политического характера.

Таким образом, главное – проследить за тем, что происходило в революционной среде, какими оказались для нее последствия недавнего раскола сил.

Обратимся сначала к тем революционерам, которые остались на старых позициях и образовали «Черный передел». В эту организацию вошло 16 землевольцев (среди них – Плеханов, Аптекман, Засулич, Стефанович) и новые лица: Щедрин, Ковальская, Козлов и другие. «Черный передел» оставался в целом на позициях «Земли и воли». Но жизнь заставляла «деревенщиков» вносить коррективы и программного, и организационного порядка.

Чернопередельцы, добровольно уступив «Народной воле» большую долю наследства «Земли и воли», получили лишь часть денежных средств и типографское оборудование, находящееся в Смоленске. Типография «Черного передела» начала работу в ноябре 1879 г., но уже в январе 1880 г. была раскрыта жандармами. Вслед за этим последовал еще ряд арестов чернопередельцев. Однако организация постепенно, в трудных условиях, но разворачивала свою работу. Велась активная пропаганда среди студентов и рабочих Петербурга, Москвы, Тулы, Харькова. Появились у чернопередельцев определенные связи и в военной среде, особенно в Кронштадте. Самостоятельной военной организации «Черного передела» создано не было, военные кружки ничем не отличались от обычных. Следует сказать, что чернопередельцы, в отличие от «Земли и воли», принципиально не признавали централизма. Организация существовала как федерация равноправных кружков. Петербургский кружок пользовался авторитетом лишь в силу опытности в революционных делах его членов. Однако в полном составе основатели «Черного передела» действовали всего несколько месяцев. К февралю 1880 г. девять из них были арестованы. Тогда же Плеханову, Засулич, Дейчу и Стефановичу пришлось эмигрировать в Швейцарию. В Петербурге был сформирован новый чернопередельский центр, который продолжил работу своих предшественников.

Проблемой для чернопередельцев стали отношения с «Народной волей».

Чем дальше, тем больше и в центре увеличивалась тяга к объединению ведущих народнических организаций. После казни народовольцами царя 1 марта 1881 г. репрессии обрушились и на «Черный передел». Оставшиеся на свободе оказались не в состоянии продолжать пропагандистскую и организационную работу в деревне. В конце концов, с одобрения чернопередельцев, находящихся в Швейцарии, в ноябре 1881 г. произошло присоединение «Черного передела» к «Народной воле». Таким образом, давнишние дружеские связи, совместная революционная деятельность (пропаганда среди рабочих, студентов), разочарование в пропаганде среди крестьян привели чернопередельцев к пониманию необходимости политической борьбы с правительством. Они присоединяются к «Народной воле», деятельность которой, напомним, и создает особую остроту правительственного кризиса в 1879 – 1882 гг.

В 1894 г. Ф. Энгельс, вспоминая о российских событиях пятнадцатилетней давности, писал:

Выбор у царизма был чрезвычайно беден: или борьба с революционерами не на жизнь, а на смерть, или изменение политического строя России. Если в годы первой революционной ситуации речь шла о размерах и форме уступок массовому движению со стороны царизма, то в 70 – 80-х гг. встал вопрос о существовании самодержавия в его неизменном виде.

Позиции народовольцев усиливала широкая поддержка их борьбы европейскими революционерами.

Личные контакты и переписка народовольцев с К. Марксом и Ф. Энгельсом, тесные связи с французскими, немецкими, польскими, румынскими, американскими, итальянскими, болгарскими, венгерскими радикалами, деятельность постоянных представителей революционной России за границей – Лаврова, Гартмана, Кравчинского, Тихомирова, Ошаниной – подтверждают ленинский вывод.

Позиции царизма ослаблялись тем, что он в годы второй революционной ситуации быстро терял общественную поддержку. Дошло до того, что в апреле 1879 г. либералы, проводя в Москве первый земский съезд, обсуждали идею создания своего тайного общества[35]. «Верхи» заставлял колебаться, судорожно искать выход из создавшегося положения страх перед возможным слиянием революционного движения с нарастающим протестом трудящихся масс.

К концу 1870-х гг. «кризис верхов» был налицо. Особое значение для его начала имело уже упоминавшееся «дело» В. Засулич. После ее оправдания судом присяжных – этого, с точки зрения властей, судебного казуса – заработало созванное при царе Особое совещание для изыскания мер к лучшей охране спокойствия и безопасности в империи. Меры были «изысканы» исключительно репрессивные: сокращение контингента студентов в высших учебных заведениях, увеличение состава полиции, создание особых полицейских судов, передача военно-полевому суду разбора преступлений, направленных против «должностных лиц». Естественно, полицейские новшества не прошли бесследно прежде всего для населения столицы. Зимой 1878 – 1879 гг. в Петербурге было арестовано свыше двух тысяч человек.

В эти месяцы правительственные круги были заняты бесконечными совещаниями, судорожно искали выход из создавшегося положения. Непрерывно работают Особое совещание, Совет министров, Государственный совет, Соединенное присутствие департаментов. Создается впечатление, что их деятельность оказывается отголоском движения революционеров, которые уверенно перехватили у правительства инициативу.

4 августа 1878 г. Сергей Кравчинский заколол кинжалом шефа жандармов Мезенцова. Жандармским и полицейским властям предоставляется право ареста лиц, подозреваемых в государственных преступлениях. Открываются шлюзы административного произвола, всеобщего шпионажа и доносов. Заодно дан циркуляр на случай «возникновения неудобных ходатайств в среде земских дворянских собраний».

Страх царизма был вполне обоснован. Как и предшествующие организации, «Народная воля» развернула активную деятельность среди рабочих. Взгляд ее деятелей на рабочих отличался от воззрений землевольцев, которые видели в пролетариате лишь союзника крестьян, союзника без какой бы то ни было самостоятельной роли. Народовольцы, считая, что рабочие являются тем отрядом эксплуатируемых, который первым должен поддержать выступление партии в городах, взялись за создание рабочей организации «Народной воли». Основная заслуга в этом, несомненно, принадлежит Желябову, который сумел стать своим человеком на заводских окраинах Петербурга, действуя там под именем Тараса или Захара. Именно его усилиями в столице была создана сеть кружков. Он участвовал в собраниях, объясняя рабочим лозунги и требования «Народной воли». Да Желябов и сам говорил: «Мое настоящее место на улице, в толпе рабочих».

В 1880 г. по инициативе Желябова был выпущен первый номер «Рабочей газеты». Газета получилась удачной: живой язык, точные, меткие рубрики, например «Рабочее житье-бытье», обеспечили издание 600 – 1.000 экземпляров. Правда, печатная агитация народовольцев среди рабочих более широкого распространения не получила. И не только из-за того, что силы Исполнительного Комитета были сосредоточены на организации покушения на Александра II. Просто и революционерам, и рабочим были больше по душе живые беседы. В 1881 г. «Народная воля» в своей газете сообщила, что только в Петербурге около 30 членов общества были направлены к рабочим, «в числе их самые талантливые и ценные из наших товарищей».

Вскоре на крупнейших заводах столицы: Обуховском, Семенниковском, Балтийском, Нобеля, Лесснера и других, как и на Варшавской железной дороге, стали возникать рабочие кружки. Мечта Желябова о централизованной рабочей организации начинала осуществляться. Очень важным было и то, что в ходе своей деятельности эти кружки выдвинули из рабочей среды настоящих руководителей: Тимофея Михайлова, Андрея Преснякова.

Дело не ограничилось столицей. К петербургской организации примыкала московская рабочая группа «Народной воли», которая насчитывала 110 – 120 членов и вела пропаганду на 30 предприятиях города.

Всего по России «Народная воля» в начале 1880-х гг. насчитывала полторы тысячи организованных рабочих. Вместе с ними народовольцы участвовали в забастовках и волнениях на заводах и фабриках. И хотя число таких акций было невелико, влияние «Народной воли» на рабочих признавал даже «бархатный диктатор» М.Т. Лорис-Меликов.

Главной задачей народовольческой пропаганды среди рабочих являлась подготовка свержения царизма. Пропаганда велась от возмущения «своим», заводским начальством к недовольству правительством. «Устав дружины (подгруппы) рабочих» говорит об участии ее членов в террористической деятельности, да и среди самих политически неразвитых рабочих проявлялась склонность к фабричному террору (убийству ненавистных мастеров, наушников, шпионов). Правда, к политическому террору основная масса рабочих была равнодушна или враждебна. Вера в доброго царя сохранялась среди угнетенных классов вплоть до революции 1905 – 1907 гг. В конце же 70-х – начале 80-х гг. XIX в. по этому поводу рабочими была даже сложена поговорка: «Посуду бей, а самовар не трогай».

Нет, народовольцы не смогли и не могли создать действительно массовую и пролетарскую организацию. Пролетариат России еще не сложился как класс, он только накапливал опыт борьбы с угнетателями. К объективным причинам неудач в деятельности народовольцев среди рабочих добавлялись и субъективные. Начать с того, что революционеры понимали под политикой «деятельность, оторванную от рабочего движения», суживали «политику до одной только заговорщической борьбы»[36]. С другой стороны, обнаружив в рабочей среде революционные элементы, народовольцы по-прежнему пытались с их помощью найти пути к социализму, минуя капитализм. «Спасая» крестьянскую общину от уничтожения, «Народная воля» «перепрыгивала» не только через капитализм, но и через пролетариат, поскольку этот класс формируется, организуется и становится силой именно в период капиталистического развития страны.

Тем не менее деятельность народовольцев среди рабочих сыграла важную роль в развитии рабочего движения в России. «Народной воле» удалось привлечь к революционному делу новые слои пролетариата, организовать их, познакомить с новой социалистической (в том числе и марксистской) литературой. Получив от народовольцев революционный заряд, рабочие все больше задумывались над историческим местом и ролью своего класса и впоследствии, уже с помощью социал-демократии, приходили к их осознанию.

Благодатную среду для пропаганды революционных идей народовольцы нашли не только среди рабочих, но и в армии, прежде всего в офицерском корпусе. Объяснений этому обстоятельству было несколько. Как вспоминала В.Н. Фигнер,

Немаловажную роль сыграли армейские и флотские порядки, по которым вышестоящие «держиморды» могли безнаказанно издеваться над подчиненными офицерами. Наконец, большое значение имело и неважное материальное положение офицеров низшего звена, что, кстати, отмечалось даже в специальных записках, подававшихся императору армейским начальством.

Считая политическую борьбу с самодержавием основой своей деятельности, народовольцы были обязаны признать армию одной из важнейших сил восстания и взяться за агитационную работу среди офицерства. Действительно, в инструкции «Подготовительная работа партии» отмечалось:

Начало военно-революционной организации положено возникновением в 1880 г. в Кронштадте Морского кружка. Это не было случайностью. Заграничные плавания, знакомившие офицерство с новейшей социалистической литературой, а еще в большей степени вольнолюбивые традиции Балтийского флота этому способствовали[37].

В создании кружка вновь проявились ораторский талант, замечательные организаторские способности Желябова. Можно сказать, что начало было положено его речью на квартире лейтенанта Суханова, где собрались офицеры-моряки. С искренним возмущением говорил Желябов о преследовании правительством прогрессивной мысли, об издевательствах над заключенными в тюрьмах, о казнях революционеров. Он изложил и объяснил программные требования «Народной воли», логически доказав необходимость террора и цареубийства.

Речь Желябова произвела огромное впечатление. Об этом говорят воспоминания одного из участников собрания.

В 1880 г. 14 кронштадтских офицеров объединились в революционный кружок, получивший название Морского. Формально он примкнул к «Народной воле», отчисляя половину собранных взносов в фонд общества. Фактически кружок сохранял определенную независимость, не принимая безоговорочно решений Исполнительного Комитета. Морской кружок занимался только пропагандой и организацией офицеров, не участвуя в террористических актах. Последнее полностью совпадало с решением «Народной воли» беречь офицеров и не привлекать их к террору.

Морской кружок распространял среди офицеров литературу «Народной воли», его члены после провала одной из конспиративных квартир общества быстро «очистили» ее, перепрятав оружие, литературу, типографию. Они и сами изучали типографское дело под руководством специально присланного в Кронштадт члена Исполнительного Комитета М. Грачевского. Однако наладить выпуск изданий военной организации не удалось. Моряки согласились принять участие в освобождении узников Петропавловской крепости, но и этому проекту не суждено было осуществиться.

Главное же заключалось в том, что моряки-революционеры служили организующим центром для кронштадтских кружков офицеров-артиллеристов и пехотинцев. Именно это дало возможность народовольцам создать в конце 1880 г. Центральный военный кружок – прообраз Военной организации «Народной воли», о деятельности которой будет рассказано позже. В Центральный кружок от Исполнительного Комитета вошли Желябов и Н. Колодкевич, но истинной его душой был Николай Суханов.

Центральный кружок был более строго, нежели Морской, связан с Комитетом, решения которого стали для него законом. Основными задачами Центрального кружка являлись организация местных кружков офицеров и постепенная подготовка восстания. Не слившись полностью с Комитетом, но являясь руководителям местных офицерских объединений, Центральный кружок создавал параллельно гражданской и военную организацию.

Такое положение было вызвано опасением, как бы провал занятых террором гражданских групп не разрушил находящуюся еще по сути дела в зародыше Военную организацию. Действительно, к марту – апрелю 1881 г. существовало лишь 7 кружков, объединявших около пятидесяти офицеров. Расцвет деятельности Военной организации «Народной воли» был впереди.

Наиболее прочные позиции народники 1870-х гг. завоевали в студенческой среде, на протяжении 60 – 70-х гг. XIX в. студенчество России горело желанием, по словам В.И. Ленина, «просветить и разбудить спящие крестьянские массы»[38]. В студенчестве народовольцы нашли постоянный и надежный источник пополнения организации. Этому способствовало стремление студентов объединиться в кружки самообразования, заводить кассы взаимопомощи, составлять полулегальные библиотеки. Характер и условия существования этих объединений автоматически приводили к тому, что рано или поздно они приобретали антиправительственное направление. Тогда, часто по своей инициативе, они вступали в деловые связи с революционными организациями.

«Народная воля» не прошла мимо такого важного резерва революционного движения. По мысли Желябова, партия должна была не просто вести агитационную и организационную работу среди студенчества, но научиться управлять им, т.е. по необходимости активизировать или сдерживать студенческое движение.

В этой работе народовольцам во многом удалось добиться своего. В 1879 – 1882 гг. студенты были пропагандистами в рабочих кружках, печатниками народовольческих типографий, участниками террористических акций. Собственно говоря, народовольцы не нуждались в создании общестуденческой организации, так как и без того студенты составляли костяк народовольческих кружков. Однако какой-то центр студенчества был необходим. Им стал созданный в январе 1880 г. кружок Петербургского университета.

Здесь, в стенах университета, брожение, недовольство политикой царизма проявлялись с особой силой. В силу относительной самостоятельности университетов в них сложилась совершенно необычная для России обстановка.

Как рассказывал академик С.Ф. Платонов, в знаменитом длинном университетском коридоре всегда стоял шум, можно было почитать или купить прокламации. Они лежали пачками на подоконниках и продавались открыто. Рядом, в гардеробе, шли политические беседы, действовали агитаторы, готовились сходки. На них, этих сходках, зимой 1880 – 1881 гг. окончательно сложился Центральный кружок, руководителями которого на первых порах были Желябов и Перовская.

М. Кроль, член Центрального кружка, вспоминал:

Так Кроль говорит о Перовской. Но о том, что именно она руководила деятельностью их кружка, он узнал только после 1 марта 1881 г.

Исполнительный Комитет стремился усилить революционное «крыло» студентов, вызвать оппозиционное брожение. В самом начале 1881 г. в университете прошел слух, что 8 февраля ожидается объявление какой-то царской «милости» студентам. Решено было не допускать оваций подачке властей, выразив протест министру просвещения Сабурову. В студенческих кружках протест согласились поддержать 300 – 400 человек.

8 февраля 1881 г. актовый зал университета был переполнен. Здесь собралось около двух тысяч профессоров, студентов и сановной публики. Не только в проходах, но и на всех подоконниках стояли люди. Среди студентов находились Желябов и Перовская. Демонстранты выступили сразу же вслед за прочтением годового отчета университета. Один из руководителей Центрального кружка произнес речь, подготовленную им накануне совместно с Желябовым. Зал, опешивший от неожиданности, невольно выслушал почти до конца гневные слова о лживой и подлой политике правительства. Когда же, опомнившись, зашумел, то с двух сторон в партер полетели листовки, обвинявшие правительство в установлении режима «железного деспотизма, прикрытого посулами и подачками». Демонстранты не остановились и на этом. В суматохе один из членов Центрального кружка П. Подбельский спокойно подошел к Сабурову, пытавшемуся утихомирить бушующий зал, и дал ему пощечину.

После событий 8 февраля волнения в университете не прекращались несколько дней, сходки и сбор средств в фонд «Народной воли» проходили на всех курсах. Университетский суд смог собраться лишь 12 февраля. Он передал двух зачинщиков протеста в уголовный суд, самолично наказав еще 72 студента.

Одновременно с Центральным петербургским студенческие кружки возникают в Московском, Харьковском, Киевском университетах, а также в гимназиях и реальных училищах 25 городов России. Эти кружки много сделали для развития учащейся молодежи, ее политического созревания. Еще раз повторим, что именно из среды студенчества выходили основные деятели революционного движения России тех лет.

Однако в целом «Народной воле» не удалось придать студенческому движению полностью политический характер. Тут сказалась переоценка народовольцами степени революционности и сознательности студенчества. В еще большей степени причиной было то, что Исполнительный Комитет в расцвете своей деятельности не успел объединить стихийно возникавшие в различных городах студенческие кружки. Как и в случаях с военной и рабочей организациями, студенческие выступления в поддержку народовольцев начались в основном в 1882 г., когда само народовольчество шло к закату.

Сложнее всего, как это ни странно, складывались отношения «Народной воли» с крестьянством. Подобно всем народникам, революционеры конца 70-х – начала 80-х гг. XIX в. считали, что «русский народ по преимуществу земледельческий» и что «жизнь… выдвигает на первый план вопрос о земле». С другой стороны, народовольцы рассчитывали поднять крестьянство не столько для совершения переворота, сколько для активного его участия в политической жизни страны после переворота.

Народовольцы – почти все в прошлом участники бесплодной, с их точки зрения, пропаганды в деревне – поначалу пытались создать на селе массовую организацию, но вскоре разочаровались в этой затее. Осенью 1879 г. господствующее настроение «Народной воли» выразил Л. Тихомиров. Он писал о том, что деятельность в деревне до сих пор напоминала «наполнение бездонных бочек Данаид» и что пора перестать «биться около народа как рыба об лед». Эти настроения отпугнули от «Народной воли» многих правоверных народников. Справедливости ради надо сказать, что в это время и среди самых упорных «деревенщиков» не находилось желающих вновь идти «в народ». Так или иначе, свою деятельность среди крестьян «Народная воля» начала осенью 1880 г. с внимательного изучения положения в деревне.

То, что интерес к крестьянству «вернулся» к народовольцам именно в указанное время, далеко не случайность. Осенью 1880 г. кризис «верхов» дополняется резким обострением нужды крестьянских масс. Вследствие неурожая ряд губерний охватил голод. Петербург, Москва и другие крупные города были наводнены сельской беднотой, искавшей целыми семьями спасения от голода и вынужденной кормиться подаянием. Картина дополнялась брожением, недовольством в деревнях, напоминавшими народовольцам о революционных возможностях крестьянства.

О положении крестьянина в этот период народовольческая печать писала:

«Народная воля» начала работу в деревне с издания целого ряда документов, своего рода анкет. В одной из них ставились вопросы о поземельной общине, самоуправлении, уровне благосостояния населения. Но наибольший интерес составителей программы вызвали случаи бунтов, столкновений с кулаками, отношение крестьян к царю и слухи о переделе земель. Анкета просила также сообщать о результатах социалистической пропаганды в деревне.

В сентябре 1880 г. тот же Л. Тихомиров констатировал в «Листке „Народной воли“»:

Вторым шагом народовольцев в деревне была широкая пропаганда среди крестьянства. В газете «Народной воли» прямо указывалось:

Делались в этом направлении кое-какие практические шаги.

По свидетельству Н. Клеточникова, с осени 1880 г. «Народная воля» поставила вопрос о создании цепи народовольческих кружков на селе. События этого года заставили революционеров обсуждать и другие предложения. Желябов, сам сын крестьянина, знавший мужика настоящего, а не «шоколадного», особенно тяжело переживал известия о народных бедствиях. Однажды на квартире М. Ланганса и А. Корбы Желябов созвал членов Исполнительного Комитета. Он напомнил собравшимся о страданиях крестьянства от голода и предложил усилить пропаганду в деревне именно теперь.

Далее Желябов предлагал Комитету отсрочить покушение на царя и вплотную заняться подготовкой крестьянского восстания. Большинство руководителей «Народной воли», полагая, что наступил решающий момент в борьбе партии с монархией, отказались всецело переключиться на пропагандистскую и организаторскую работу в деревне, хотя никогда окончательно не прекращали этой работы.

Агитаторы действовали среди крестьян, по свидетельству А. Корбы, таким образом: «Главное – побольше прокламаций к народу, разъясняющих деятельность партии». Однако пропаганда эта не была систематической, велась, как правило, не оправдавшим себя и осужденным еще «Землей и волей» «летучим» методом: литература раздавалась проходящим и проезжающим, а то и вовсе разбрасывалась вблизи сел, вдоль проезжих дорог…

Не произошло качественных изменений в деятельности народовольцев среди крестьянства и после 1 марта 1881 г. Так что можно подвести ее основные итоги. К моменту образования «Народной воли» надежды народничества на подъем крестьянства для совершения социальной революции несколько померкли. Отсутствие условий для массового восстания, неподготовленность к нему забитых, политически неразвитых трудящихся масс являлись одной из причин решимости «политиков-террористов» действовать самостоятельно. Политические идеалы «Народной воли» остались почти неизвестны деревне, да и не были поняты ею. Аграрные же требования общества не могли не встретить сочувствия крестьян, поскольку говорили о необходимости вернуть крестьянству землю, освободить его от денежных поборов, произвола властей и эксплуатации со стороны кулака. Но и они полностью не были осознаны в деревне.

Но, убеждая крестьян в необходимости отпора правительству, народовольцы пробивали брешь в наивном крестьянском монархизме. Именно так оценивал деятельность «Народной воли» В.И. Ленин. Он писал, что

Однако революционеры способствовали

Не могли достигнуть… А если бы казнь императора была отложена и народовольцы сумели бы организовать и объединить во всероссийскую сеть рабочие, военные, студенческие и крестьянские кружки? В том-то и дело, что именно этого они не могли сделать. Ведь террор для народовольцев не был деятельностью только разрушающей. Наоборот, с их точки зрения, он нес в себе огромный созидательный заряд. Цареубийство, по расчетам революционеров, и должно было стать первым звеном в цепи политических и социальных изменений. Никто из них не представлял себе, что оно будет практически и последним шагом в деятельности организации. Отчего же так много сил отняла у «Народной воли» террористическая работа, почему она стала для нее фактическим самоубийством?

Террор «Народной воли» был вынужденным. Его диктовали конкретные обстоятельства – полицейский произвол, репрессии правительства, полное политическое бесправие граждан Российской империи. Это подчеркивали сами участники событий. Так, газета «Народная воля» писала по поводу убийства в США президента этой страны Д.А. Гарфильда:

К. Маркс и Ф. Энгельс не раз в своих работах подчеркивали, что у народников не было выбора средств, их методы были единственно возможными методами революционной деятельности в Российской империи 1870-х – начала 1880-х гг.

Трагизм народовольцев состоял в том, что террор, навязанный им обстоятельствами, развращающе действовал на организацию. Во-первых, уход самых энергичных революционеров в террор грозил ей ослаблением. Во-вторых, он наносил «Народной воле» моральный ущерб, лишая рядовых членов организации активности, инициативы, превращал в зрителей той борьбы, которую вел Исполнительный Комитет.

Смертный приговор Александру II был вынесен еще на липецком съезде «политиков». Исполнительный Комитет лишь подтвердил его 26 августа 1879 г. Однако прежде чем начать «охоту на царя», необходимо было добиться бесперебойной работы важнейших узлов тайного общества – типографии и нелегального паспортного стола, наладить систему строжайшей конспирации (шифры, сигналы, пароли и т.п.). Все это возлагалось на главного специалиста по конспиративным хитростям – Александра Михайлова. Он был не просто осторожен и неуловим. Он был символом осторожности и неуловимости. Михайлов знал в лицо почти всех столичных филеров, помнил наизусть проходные дворы, все петербургские здания с двумя выходами. Михайлов обучал конспирации членов «Народной воли», ссорился и ругался с ними из-за малейшего несоблюдения ее правил. Товарищи нарекли Александра Дмитриевича «Дворником» за его любовь к аккуратности, к пунктуальности.

За плечами Михайлова была студенческая «история» в Технологическом институте, работа среди раскольников, побег в 1878 г. из полицейской засады. Случалось ему помогать и другим нелегалам скрываться от погони. Один из них рассказывал, как, уже отчаявшись уйти от шпионов, он увидел на улице Михайлова. Проходя мимо него, шепнул: «Меня ловят». Александр Дмитриевич, не оборачиваясь, ответил: «Иди вперед». Затем Михайлов догнал беглеца и сказал: «Номер 37, во двор, через двор на Фонтанку, номер 50, во двор, догоню…» Преследуемый полицией нелегал увидел дом 37, свернул во двор, очень темный с закоулками, неожиданно для себя оказался на Фонтанке, круто повернул к дому 50, пошел во двор. Там его уже ждал Михайлов, – еще один проходной двор, переулок, и погоня отстала…

Поздней осенью 1879 г. на 14-й версте близ Одессы появился новый железнодорожный сторож с супругой. Обычный сторож, крестьянского вида, не старый. В то же время сторож был не совсем обычный, поскольку явился к начальнику дистанции с запиской от барона Унгерн-Штерберга, влиятельного лица на Юго-Западной железной дороге и к тому же зятя генерал-губернатора Одессы Тотлебена. По слухам, новый сторож служил раньше в дворниках у одной знатной дамы, которая, узнав, что его жена страдает туберкулезом, попросила барона дать ее слуге работу на свежем воздухе. Барон черкнул записку, и все устроилось… к удовольствию Исполнительного Комитета «Народной воли». В это время как раз организовывалось покушение на императора при возвращении его из Крыма. Как впоследствии установила полиция, сторожем на железной дороге оказался член Исполнительного Комитета Михаил Фроленко, его «женой» – тоже член Комитета Татьяна Лебедева, а «знатной дамой», побывавшей у барона Унгерн-Штерберга, – еще один руководитель «Народной воли» – Вера Фигнер. Операция протекала успешно, но императорский поезд проследовал не через Одессу, а на Александровск.

Здесь его ожидала другая группа народовольцев во главе с Желябовым. В начале ноября 1879 г. в городскую управу Александровска обратился приезжий купец Черемисов с просьбой отвести ему землю для устройства кожевенного завода. Правда, участок земли он выбрал неподходящий – у самого полотна железной дороги. Черемисов устраивался надолго: привез жену, купил повозку, лошадь, вызвал землемера, обсуждал с живущими у него мастеровыми планы строительства завода. Дел действительно было много: предстояло просверлить железнодорожную насыпь, заложить мины, протянуть провода от насыпи к дороге. «Купец» – Желябов – выбивался из сил. Его «жена» А. Якимова слышит, как по ночам он кричит: «Прячь провода, прячь!» 18 ноября 1879 г. долгожданный царский поезд вынырнул из-за поворота быстро и неожиданно. Кто-то крикнул: «Жарь!» Желябов соединил провода… и – ничего. Не сработала электрическая цепь взрывателя. Мелькнули вагоны, пролязгали на стыках колеса, затих шум…

Теперь вся надежда на группу Перовской, работавшую под Москвой. Перовская и Гартман обосновались в старообрядческом Замоскворечье, вблизи Рогожско-Симоновской заставы (ныне – застава Ильича). Семь километров до Москвы, тут уж железнодорожным сторожем не устроишься и под насыпь мину не подложишь. Остается одно – подкоп[41]. Что это была за работа! Узкий лаз – галерея с самодельными, постоянно потрескивающими креплениями. Работающий лежа отковыривает комья земли и ссыпает их на лист железа или фанеры, который его товарищи веревкой вытаскивают наружу, в дом. Ночью вытащенную землю разбрасывают ровным слоем по огороду.

Александр Михайлов на следствии вспоминал:

Двигаться можно было только на животе, работали от полутора до трех часов каждый. За день (с 7 до 21 часа) вырывали от 2 до 3 аршин (140 – 210 см). Во время дождя приходилось вычерпывать из галереи по 300 – 400 ведер воды… Не выдержали такого напряжения Морозов, Арончик; да и кое-кто из работавших до конца, боясь обвала и мучительной смерти, брал с собой в галерею яд, чтобы в случае чего покончить с жизнью разом.

Несмотря ни на что, подкоп был готов в срок, но в дело вновь вмешался случай. На одной из станций царский поезд обогнал на полчаса поезд со свитой. Эти полчаса и спасли Александра II. Приняв императорский состав за свитский, народовольцы пропустили его, взорвав мину под четвертым вагоном второго поезда. Однако в этом вагоне находились лишь фрукты, предназначенные для императорского стола.

Граф Адлерберг, ехавший с Александром II в одном вагоне, прибыл из Москвы к месту покушения и ужаснулся – от двух вагонов свитского состава остался, по его словам, «мармелад какой-то». Сам император отнесся к рассказу царедворца равнодушно, он верил в свою счастливую звезду. Но на всякий случай счел необходимым отслужить благодарственный молебен.

Энтузиазма по случаю спасения «обожаемого» монарха в народе не наблюдалось. В Москве решили было провести подписку среди населения для сооружения часовни на месте покушения, но, как с негодованием писали «Московские ведомости», набрали лишь 153 рубля.

После покушения правительственные репрессии обрушились с новой силой. Правительство приняло экстраординарные меры – страну разделили на шесть временных военных генерал-губернаторств. Власть генерал-губернаторов распространялась не только на вверенные им губернии, но и на смежные; им подчинялись все гражданские и судебные чиновники; отныне генерал-губернатор обладал правом административной высылки, ареста любого лица, запрещения периодических изданий. Одним словом, к монарху всероссийскому добавились «монархи» петербургский, московский, киевский, харьковский, одесский, варшавский. Они сочиняли законы (только за 1879 г. – 445 чрезвычайных узаконений); новые статьи расходов государственных средств (круглосуточное дежурство дворников в столице, введенное петербургским генерал-губернатором Гурко, обошлось налогоплательщикам в 1 млн. рублей); вагонами отправляли «подозрительных» в административную ссылку; вешали людей неопознанными.

Об установлении в империи террора и подозрительности, граничащей с паникой, свидетельствует инструкция, изданная в 1879 г. одесским генерал-губернатором Тотлебеном для чиновников Ялтинского порта. В ней говорится:

Генерал-губернаторства, полицейские расправы были не единственными детищами правительственной политики. Не менее активно действует в 1870 – 1880-х гг. и цензура. Современники свидетельствуют, что стихи в цензуре «резали» оттого, что цензоры были уверены: под словом «заря» обязательно скрывается революция, а «гады, бегущие от света» – непременно намек на власти, а то и на особ августейшей фамилии. Отчаявшимся в борьбе с цензурой русским литераторам предоставлялось удовлетворяться афоризмами вроде: «От красноречия до косноязычия – один шаг… через цензуру».

Своих надлитературных коллег активно поддерживали почтовые цензоры. Однажды эти соглядатаи, сидящие в так называемых «черных кабинетах» и вскрывающие частную корреспонденцию, едва не сорвали шахматный матч Москва – Петербург, шедший по переписке. Полицейские начали задерживать непонятные для них, явно «шифрованные» открытки, адресованные известному шахматисту М.И. Чигорину. Отнюдь не преувеличением звучат слова одной из статей народовольческой газеты:

Об этом же разгуле террора свидетельствует и русская бесцензурная поэзия:

Однако генерал-губернаторы не вывели страну из кризиса, несмотря на «взятые» ими чрезвычайные меры. Очевидцы свидетельствовали:

К лету 1879 г. стало ясно, что одними полицейско-репрессивными мерами не удастся «умиротворить» страну.

Для народовольцев пришло время подвести итоги покушения на железной дороге. Сплошные неудачи? Да, император уцелел, но накоплен опыт, которого так не хватало. Арестован Гольденберг, перевозивший не понадобившийся в Одессе динамит, но удалось, несмотря на усилия всей российской полиции, переправить за границу участника московского взрыва Гартмана. Кстати, благодаря Гартману «Народная воля» впервые узнала о том внимании и сочувствии, с которыми прогрессивная Европа начинала следить за борьбой революционеров с царизмом.

Через дипломатические каналы царское правительство настояло на аресте Гартмана французской полицией и последующей выдаче его российским властям как уголовного преступника. В успехе операции дипломаты не сомневались. Тем более что однажды подобный демарш удался (швейцарские власти выдали царизму С.Г. Нечаева именно как уголовного преступника, вдохновителя убийства студента Иванова). Если уж покушавшегося на жизнь какого-то Иванова заполучили, то в участи покушавшегося на жизнь государя императора не было сомнений.

Однако все вышло вопреки полицейско-дипломатическим расчетам. В защиту Гартмана выступила не только русская революционная эмиграция, но и вся прогрессивная Европа. С требованием не выдавать народовольца в руки царских палачей к французскому правительству обратился патриарх французской литературы Виктор Гюго. В защиту Гартмана выступили также конгресс социалистов во Франции, известный журналист Рошфор, К. Маркс… Гартман был освобожден из-под ареста и укрылся в Англии.

Покушения на жизнь Александра II принесли «Народной воле» и большую беду. Г. Гольденберг, арестованный в ноябре 1879 г. с динамитом, теперь, после взрыва под Москвой, стал для следствия центральной фигурой. Вскоре он попался на полицейскую провокацию. Сначала Гольденберг многое рассказал подсаженному в камеру полицейскому агенту, а затем за него взялся товарищ прокурора Одесского военного суда Добржинский. Опытный судейский чиновник разыграл перед Гольденбергом роль человека, понимающего нужды простого народа. Яркими красками живописал он горе страны, страдающей от жертв, приносимых прогрессивной молодежью. В заключение уверил арестованного в том, что с правительством можно договориться о проведении реформ, если его информировать о целях революционеров, их методах и т.п.

Поверив Добржинскому, Гольденберг сдался. Он рассказал все, начиная с дела Засулич и кончая московским покушением. Только после перевода в Петербург Гольденберг понял, что никто не собирается обсуждать с революционерами пути дальнейшего развития страны, что он стал элементарным предателем. К тому же до него дошло запоздавшее предупреждение Исполнительного Комитета. В июле 1880 г. Гольденберг повесился в тюремной камере.

Его откровенность дорого стоила «Народной воле». Она могла бы принести партии еще больший вред, если бы не Николай Васильевич Клеточников. Он был, вероятно, первым контрразведчиком революционных сил России. Бывший помощник кассира Симферопольского общества взаимного кредита стал правой рукой делопроизводителя департамента полиции. Его непосредственный начальник генерал Кириллов, не удержавшись, даже на суде хвалил аккуратность и безотказность Клеточникова-чиновника. Николай Васильевич появился в Петербурге в 1878 г. Он познакомился с Михайловым и смог осуществить давнюю мечту Александра Дмитриевича о проникновении в III отделение. С января 1879 г. Клеточников начинает службу в полиции. Благодаря старанию и уникальному почерку он был допущен к секретнейшим документам. Клеточников составлял или переписывал записки о результатах агентурных наблюдений, шифровал и дешифровывал секретные телеграммы, вел переписку о лицах, содержащихся в Петропавловской крепости, был посвящен в дела политического розыска, ведущегося не только в Петербурге, но и во всей империи. В результате в народовольческой газете из номера в номер появлялись объявления, например: «Исполнительный Комитет извещает, что Петр Иванович Рачковский… состоит на жаловании в Третьем отделении. Его приметы: рост высокий, телосложение довольно плотное, волосы и глаза черные, кожа на лице белая с румянцем, черты крупные, нос довольно толстый и длинный; на вид лет 28 – 29. Усы густые черные. Бороду и баки в настоящее время бреет. Исполнительный Комитет просит остерегаться шпиона»[43]. И после своего ареста Клеточников стремился прежде всего облегчить участь товарищей. Тюремное начальство по приказам сверху пыталось сломить дух и здоровье народовольцев, запрещая им прогулки в крепостном дворе, чтение книг и журналов, общение друг с другом. В знак протеста против варварских условий содержания заключенных Николай Васильевич, больной туберкулезом, решился на голодовку, отчетливо сознавая, что в подобной ситуации она для него смертельно опасна. Действительно, голодовка и болезнь быстро свели его в могилу[44], но своим протестом он помог товарищам – тюремный режим был несколько смягчен. Нет, недаром народовольцы называли Клеточникова «щитом „Народной воли“».

Зимой 1879 – 1880 гг. революционеры готовили неслыханное по дерзости и смелости покушение на царя – взрыв столовой Зимнего дворца. При дворце в эти годы находилось более пяти тысяч человек прислуги; проверка ее была, как правило, формальной, порядки – патриархальными. Собственно, на этом и строился план рабочего-революционера С. Халтурина. Ему, отличному мастеру, не составило большого труда стать дворцовым краснодеревщиком. Комната, в которой он жил с другими столярами, находилась точно под царской столовой. Халтурин не переставал дивиться дворцовым порядкам: слуги Зимнего свободно приглашали во дворец на свои торжества дюжины знакомых, оставляя их ночевать. Воровство процветало настолько, что Халтурину самому приходилось пару раз красть фарфоровые блюда, чтобы не выделяться из общей массы прислуги, не нарушать ее правил. Выделяться ему нельзя было никак. Выходя в город на встречу с членом Исполнительного Комитета А. Квятковским, Степан Николаевич каждый раз приносил в Зимний переданный ему динамит и прятал его в своей постели.

24 ноября 1879 г. Квятковский был арестован на квартире, которую он снимал под фамилией Чернышева. Трофеи полиции были велики: около 8 кг динамита, капсюли для взрывателей, нелегальные издания и, что самое страшное, – смятый листок с чертежом Зимнего дворца, на котором царская столовая была помечена крестиком.

Теперь для связи с Халтуриным Комитет выделил Желябова, но положение Степана Николаевича во дворце осложнилось. Ужесточился режим охраны Зимнего, проводились обыски, правда, пока что поверхностные, а динамита у Халтурина было еще недостаточно.

К тому же после ареста Квятковского в руках полиции оказалась тоненькая, но все-таки ниточка. 4 декабря она привела жандармов на Гончарную улицу, в дом № 7, где их ждала неожиданная и большая удача. Даже в государственном паспортном столе с трудом можно было найти такой ассортимент высококачественно выполненных документов: бланки паспортов, свидетельств, аттестатов, указов, формулярных списков, вырезки из подлинных документов с подписями и печатями, подписи и печати, сведенные на кальку. Огромный интерес для полиции представляли заполненные документы. Например, черновик метрики о бракосочетании некоего Лысенко с дворянкой Михайловой-Рогатиной. В адресном столе быстро отыскался и их адрес: Саперный переулок, дом 10, квартира 9. Оставалось навестить супругов и расспросить о том, как их документы могли оказаться в руках революционеров. Не было, конечно, никакого Лысенко, равно как и дворянки Михайловой-Рогатиной. По заинтересовавшему полицию адресу размещалась знаменитая типография «Народной воли». Работала она бесперебойно с августа 1879 г. Четыре просторные комнаты, два выхода, стенные шкафы, из мебели: стол, стулья, кровати, диваны. Николай Бух и Софья Иванова прописаны по Саперной, 10; Лубкин и Цукерман – наборщики – не прописаны нигде. Все оборудование типографии размещалось в сундуках да стенном шкафу и разворачивалось в рабочее положение за несколько минут. Работало оно почти бесшумно, выдавая за день до 300 газетных листов. При всем этом качество было такое, что в III отделении полагали, будто народовольческая литература тайно издается в какой-нибудь «настоящей» типографии, а бумага, пропитываемая особым составом, поставляется из Европы.

18 января 1880 г. все рухнуло. Полиция пришла с обыском, предварительно расставив городовых у обоих выходов. В ответ на требование открыть дверь революционеры открыли огонь из револьверов. Пока из казарм прибывали воинские части, вызванные жандармами, в типографии пылали костры – сжигались секретные бумаги, уничтожались знаки безопасности, бились стекла в окнах, чтобы предупредить товарищей о провале типографии. Ворвавшиеся в конце концов в комнаты полицейские избили всех, не разбирая, мужчина перед ними или женщина, а затем связали арестованных народовольцев. Только после этого обнаружили в задней комнате тело застрелившегося Лубкина…

Провал не надолго прервал выпуск народовольческой литературы. Уже в мае 1880 г. А. Михайлов организовал в Петербурге «Летучую типографию „Народной воли“». Роль квартирных хозяев Агрескуловых при ней играли Н. Кибальчич и П. Ивановская.

А Халтурина торопили. Особенно после того, как в последних числах января прошел слух о переселении столяров в другое помещение. К тому же Степан Николаевич осунулся, глаза запали, лицо пожелтело – свое страшное дело делали пары динамита. Но он упрямился, хотел взрывать наверняка, требовал еще и еще взрывчатки (Желябов даже спросил, не весь ли стольный град Халтурин собирается пустить в распыл).

Когда же в каморке столяров Зимнего дворца скопилось более 32 кг динамита, Исполнительный Комитет приказал – взрывать! Прошло еще несколько дней, а Халтурин все не мог выполнить приказ. «Нельзя было…», «Не удалось…» – ронял он на ходу встречавшему его ежедневно Желябову. Наконец 5 февраля 1880 г., подойдя к Андрею Ивановичу вплотную, Халтурин буднично сказал: «Готово…» Почти одновременно с его словами грохнуло, зазвенели вылетевшие из окон стекла, погасли все огни Зимнего дворца. Смотреть дальше было опасно, и Желябов увел Халтурина на конспиративную квартиру.

Подробности происшедшего во дворце народовольцы узнали из газет. 5 февраля в 18.30 у его величества «имел быть парадный обед» в честь приезда в Санкт-Петербург великого герцога, принца Александра Гессенского. Вновь подвела железная дорога – поезд принца опоздал на полчаса, и эти 30 минут спасли жизнь российского императора. Взрыв в столовой раздался в тот момент, когда «высочество» и «величество» встретились в Малой маршальской зале. Взрывом было убито 10 человек охраны и прислуги и 53 человека ранено.

Главным паникером стал сам Александр II, посадивший себя под двухнедельный домашний арест, никуда не выходивший из дворца с 5 по 19 февраля. (Император даже не побывал на благодарственном молебне в Казанском соборе.)

Газеты «зарычали» на обывателя страшными словами: «инсуррекция» (восстание), «экспроприация»; разразилась паника на бирже – владельцы капиталов переводили их за границу. То ли поддавшись панике, то ли стремясь предупредить недоразумение с подписчиками, респектабельные, по-английски уравновешенные корреспонденты лондонской «Таймс» обратились к ним из Петербурга.

Теперь в полной мере проявилась вторая сторона кризиса «верхов» – попытки царизма встать на путь уступок, реформ, т.е. началось то, что один из весьма осведомленных очевидцев событий назвал «административными прыжками в разные стороны».

Напуганный взрывом Александр II сколотил очередную комиссию, на этот раз – «Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Во главе ее был поставлен граф М.Т. Лорис-Меликов. На счету этого 55-летнего генерала были битвы, выигранные у турок на Кавказе и у чумы в Поволжье. Он не положил в карман, как было принято, а возвратил в казну неизрасходованные средства, отпущенные на борьбу с чумой. (При дворе этот жест вызвал легкий шок, Лорис-Меликова сочли оригиналом и чудаком.) Суть политики нового «спасителя» заключалась в том, чтобы организовать комбинированный поход против революционеров: душить их репрессиями и, заигрывая с «остальным обществом», изолировать революционное движение.

Впрочем, и правительство, и Лорис-Меликов вначале вынуждены были пойти на ряд более или менее значительных уступок. Российское общество с радостью восприняло отставку реакционнейшего министра народного просвещения Д. Толстого. Желая знать положение на местах, диктатор назначил сенатские ревизии в ряде губерний. Были несколько расширены права земств, смягчен цензурный режим. Наконец, составлен проект создания при самодержце законодательного органа[45].

Однако, насколько бы ни был лично честен и искренен в своих попытках улучшить внутреннее положение империи М.Т. Лорис-Меликов, объективно его деятельность выглядела попыткой обмануть общественное мнение. Попыткой привлечь его на сторону правительства, не собирающегося изменять коренные устои жизни России.

М.Е. Салтыков-Щедрин, близко знавший графа, создал в романе «Благонамеренные речи» фигуру государственного деятеля Тебенькова, цинично рассуждавшего:

А не воспрещать было очень легко, поскольку в России все более или менее прогрессивное, опасное для царизма было запрещено до графа Михаила Тариеловича. Претворяя в жизнь свою программу, Лорис-Меликов, с одной стороны, за 14 месяцев диктатуры вынес 18 смертных приговоров революционерам; а с другой – обещал расширить права земств, переименовал III отделение; заменил одного ретрограда на посту министра просвещения (Д. Толстого) другим (А. Сабуровым), разрабатывал проект государственной реформы, ничего практически не меняющей в политическом и общественном устройстве России.

Одним словом, в деятельности М.Т. Лорис-Меликова нашли отражение колебание и неуверенность правительственной политики. Повороты от децентрализации управления (генерал-губернаторства) к диктатуре; колебания от решительной борьбы с либерализмом к уступкам «обществу»; опора на дворянство и призывы ко всем «благомыслящим» поддержать правительство.

Однако для народовольцев события 5 февраля были неудачей, новым промахом. Они могли породить неуверенность, отпугнуть слабых, но слабых в Исполнительном Комитете не было. В апреле для подготовки нового покушения на императора в Одессу уехали Перовская, Саблин, Исаев, Якимова. Попытка вновь оказалась неудачной (Исаеву при опытах с миной оторвало несколько пальцев, задело и Якимову), но духом никто не пал.

Александра Михайлова давно привлекал Каменный мост, перекинутый через Екатерининский канал. Императорский экипаж, следуя с Царскосельского вокзала в Зимний дворец, никак не мог миновать этот мост. Когда Михайлов поделился своими наблюдениями с товарищами, возникла идея минировать мост и взорвать его под царским экипажем. Осуществление плана без раздумий поручили Желябову.

Опыт научил народовольцев прежде всего основательности. На разведку выехала целая экспедиция: на руле лодки – Макар Тетерка, на веслах – Желябов. Кроме того, Баранников, Пресняков, Грачевский. Осмотрели мощные опоры, промерили дно под мостом… Выяснилось, что динамит необходимо заложить в опоры моста, что можно сделать только под водой. Взрывать же удобнее всего с мостков, на которых прачки полоскали белье. Кибальчич подсчитал, что для успешного покушения нужно семь пудов взрывчатки. Он же придумал и оболочку для нее – четыре гуттаперчевые подушки. Их спустили с лодки к опорам моста, провода подвели под мостки для прачек.

Однако вскоре стало не до покушений. 24 июля 1880 г. полиция арестовала Преснякова. «Народная воля», отложив покушения, ждала окончания процесса над ним и Квятковским, арестованным ранее. Отказ от покушений не помог – 4 ноября оба народовольца были повешены. А 28 ноября организация понесла еще одну тяжелую утрату – был арестован Александр Михайлов.

Помимо всех прочих дел на нем лежала обязанность увековечения памяти погибших товарищей. 27 ноября Михайлов зашел в фотографию Таубе на Невском проспекте, чтобы заказать карточки казненных Квятковского и Преснякова. Был он одет в форму поручика, приклеил себе лихо торчащие усы. Несмотря на все предосторожности, поход его в фотографию за карточками государственных преступников был явно неконспиративным. Фотограф попросил Михайлова зайти на следующий день, он зашел и был арестован. Что же случилось? Как мог Александр Дмитриевич, «Дворник» «Народной воли», так нарушить правила конспирации? Он хотел попросить отправиться за фотографиями сочувствующего «Народной воле» студента, но затем решил не подвергать молодого человека опасности. Видимо, тут сыграло роль и еще одно обстоятельство. То, что Михайлов считал лично своим делом, – а сохранение памяти погибших товарищей он сам вменил себе в обязанность, – не перепоручал никому.

Народовольцы очень высоко оценивали роль Михайлова в организации.

Самим народовольцам было трудно представить Комитет без Михайлова (Клеточников заплакал, узнав о его аресте).

Невольно вспоминались недавние потери: Пресняков, Квятковский, Иванова, Бух… «Мы проживаем капитал», – мрачно констатировал Желябов. Хотелось подсчитать силы, осмотреться, понять, на что теперь можно надеяться. Пятьсот членов организации на всю Россию – этого мало для всенародного восстания. Нужно что-то предпринять, чтобы взорвать атмосферу бесправия, всколыхнуть общество, народные массы.

Зимой император никуда не ездит, значит, железная дорога отпадает. В Зимний теперь не пробраться. Надо готовить нападение на улицах Петербурга. Пистолет – слишком ненадежное оружие (вывод, рожденный тяжелым опытом Каракозова, Соловьева, Мирского). Значит, метательные снаряды и наблюдатели. Вернее, сначала наблюдатели, затем снаряды. Можно попробовать и еще один подкоп.

Наблюдателей поручили Перовской (для них она была Войновой). Ежедневные результаты разведки стекаются к ней. Она записывает, сопоставляет, уточняет. Выясняется следующее: выезды императора в будние дни непредсказуемы. Зато по воскресеньям распорядок дня четкий: Зимний – Михайловский манеж (на развод войск) – набережная Екатерининского канала – Зимний. Путь же к Михайловскому манежу – это Невский проспект и Малая Садовая улица.

Малая Садовая улица, дом графа Менгдена, в котором сдается в наем полуподвал. 7 января 1881 г. в нем открывает сырную лавку «крестьянская семья Кобозевых» – члены Исполнительного Комитета «Народной воли» Анна Якимова и Юрий Богданович. Снова подкоп, узкая галерея – полумогила, угроза обвала, угроза неожиданного посещения полиции. Последнее – реальнее всего. Не та полиция стала в Петербурге, да и дворники не те. Сделались они пугливее, настороженнее, опытнее. Вот и к Кобозевым дворник в конце февраля привел ревизию: участкового пристава и известного техника, генерал-майора Мравинского – эксперта полиции.

Запах сыров, скопившихся в полуподвале, так шибал в нос, что генерал не чаял как поскорее выбраться на свежий воздух. Видимо, поэтому он поинтересовался лишь обшивкой стен, постучал в нескольких местах каблуками о половицы да спросил о происхождении сырого пятна в кладовой. «Сметану пролили, ваше благородие», – ответил Богданович. А здесь же стояли сырные бочки, наполненные землей из подкопа, куча земли лежала на полу у стены, прикрытая рогожами и драными половиками. Обошлось…

И пока еще никто из членов Комитета не знал, что накануне вечером случилось несчастье. На квартире своего старого одесского друга, народовольца Михаила Тригони, был арестован Желябов. Круг сужался. 1 марта 1881 г. решено было собраться на квартире Геси Гельфман. Сюда бледная, сразу постаревшая Перовская принесла метательные снаряды, здесь же она объяснила метальщикам предстоящую операцию.

Нарисовав план части города, Софья Львовна еще раз проанализировала ситуацию. Император, отправившись на развод войск в Михайловский замок, не может миновать угла Итальянской улицы и Манежной площади, – двое метальщиков будут ждать его здесь. Троих, на всякий случай, – на набережную Екатерининского канала. Себе Перовская отводила роль наблюдателя за каретой царя. Сигнал метальщикам – взмах носовым платком.

Когда Александр II 1 марта 1881 г. отправился на развод войск в Михайловский замок, он оказался в ловушке – мины (на Малой Садовой) или бомбы ему уже было не миновать. Правда, судьба в последний раз улыбнулась российскому самодержцу, заставив его по пути на развод войск изменить привычный маршрут. В то время как Перовская подходила к Малой Садовой, гул толпы, раздавшейся позади, заставил ее испуганно обернуться. Она успела увидеть сани с охраной, казаков конвоя и поняла: по Малой Садовой император не поехал.

Впрочем, это мало что изменило. На этот раз пути императорского кортежа неминуемо или пересекались с метальщиками, или выходили на заминированную улицу. Подчиняясь приказу Перовской, четверо метальщиков переместились с Итальянской улицы к Екатерининскому каналу. Туда же перешла и она сама. На малолюдной набережной стоял обычный полицейский пост. Здесь же на одной стороне канала – Емельянов, Михайлов, Рысаков, Гриневицкий, на другой – Перовская. Она, заметив клубы снега от императорских саней, приближавшихся со стороны Михайловского замка, выхватила из муфты платок и неконспиративно взмахнула им как флагом, вместо того чтобы просто поднести платок к лицу.

Несколько мгновений на набережной ничего не менялось. Мальчик волок по снегу корзину, шел навстречу кортежу офицер, на тротуаре стоял молодой человек со свертком в руке. Этот сверток он и бросил под ноги поравнявшихся с ним лошадей.

Когда поднятая взрывом завеса дыма рассеялась, дверца покосившегося возка отворилась и невредимый император вышел из него, пожелав узнать фамилию покушавшегося. Схваченный и уже связанный солдатами конвоя Рысаков назвался мещанином Глазовым. Александр II, с отвращением посмотрев на него, сказал: «Хорош!» – и добавил, скорее про себя: «Слава богу!» «Еще слава ли богу!» – ответил Рысаков, видя, как уменьшается расстояние между императором, идущим к возку, и Гриневицким со свертком в руке.

Игнатий Гриневицкий сделал все, чтобы избежать случайностей. Он метнул бомбу под ноги Александру II лишь тогда, когда между ними оставалось несколько шагов. Вновь набережная окуталась дымом и снежной пылью…

Через несколько минут одни сани мчали смертельно раненного императора в Зимний дворец, а другие – не приходящего в сознание Гриневицкого в придворный госпиталь. Через девять часов Александр II умер. Через восемь часов после взрыва, перед смертью, пришел в себя Гриневицкий, сумевший на последние обращенные к нему вопросы о его имени-звании ответить: «Не знаю…» – в полном соответствии с правилами конспирации.

Борьба Лорис-Меликова с революционным движением окончилась поражением диктатора и исчезновением его с политической арены. Казнь народовольцами Александра II 1 марта 1881 г. положила конец реформаторским играм самодержавия, вновь поставив на повестку дня введение правительственного террора. 8 марта 1881 г. состоялось «погребальное» обсуждение «Конституции» Лорис-Меликова. Тон задал ретроград и наставник нового императора Победоносцев, исторически пророчивший: «Конец России!» Через полтора месяца после казни Александра II самодержавие ответило народовольцам опубликованием манифеста. В нем Александр III утверждал, что все тот же «глас божий» повелевает ему охранять самодержавную власть «от всяких на нее поползновений».

Вскоре после опубликования манифеста Лорис-Меликов, а также поддерживавшие его министры Милютин и Абаза получили отставку. 30 мая 1882 г. пост министра внутренних дел занял граф Д.А. Толстой, личность, после Аракчеева, наиболее ненавидимая в России XIX в. Начиналась полоса откровенной реакции.

Вопреки надеждам народовольцев, колесо истории не ускорило свой ход после казни революционерами Александра II. Правда, паника в «верхах» поднялась исключительная. 3 марта председатель Комитета министров Валуев предложил новому императору Александру III назначить регента на случай, если его тоже убьют. Царь обиделся и около двух недель делал вид, что никогда не пойдет на такое унижение. Однако 14 марта регент все же был назначен, а сам Александр III, и не пытаясь скрыть страха перед революционерами, сбежал из Петербурга в Гатчину. Характерны инструкции, данные 11 марта Победоносцевым Александру III:

Сумятица в «верхах» нашла свое отражение и в газетных сообщениях тех лет. Столичные журналисты информировали читателя о предзнаменованиях «трагического события»: огромном коршуне, поселившемся на крыше Зимнего дворца и ежедневно убивавшем дворцовых голубок, о необычайной комете с двумя хвостами, «одним – вверх, другим – вниз», и тому подобный бред.

Затем настала очередь фантастических описаний деятельности революционеров. В ход пошли загадочные пилюли, посланные императору якобы из-за границы; миллионные суммы денег, обнаруженные при обыске у Желябова; трое неизвестных молодых людей, заказавших у портного кафтаны придворных певчих…

Основное место в газетах было, естественно, отведено смерти императора и гаданиям о том, по какому пути теперь пойдет Россия. Либеральная печать намекала, что Александру III необходимо смелее и последовательнее встать на путь реформ, поскольку его предшественник погиб из-за недостаточного доверия к «обществу». Реакционеры же, наоборот, грозили всем тем, кто и после убийства императора поднимал вопрос о дальнейших изменениях в управлении государством. Они считали, что Александр II пал жертвой собственных неподготовленных, скороспелых реформ. Вершиной газетной полемики явилось правительственное сообщение о смерти императора, начинавшееся словами: «Воля всевышнего свершилась…» Недоумение по поводу такого начала было всеобщим – выходило, будто революционеры явились исполнителями божьей воли.

Правительство Александра III постепенно вернулось к привычной для царизма политике удушения всего живого, протестующего, несогласного. Народовольцы, при отсутствии движения широких народных масс, исчерпали себя первым марта. Дальнейшая история «Народной воли» – это, несмотря на неизбывный героизм революционеров и попытки возрождения организации, – история умирающего движения.

10 марта 1881 г. была арестована Перовская. Ее опознала на улице хозяйка мелочной лавки Луиза Сундберг, у которой Софья Львовна покупала продукты. В известном здании у Цепного моста (бывшее III отделение), куда жандармы привезли Перовскую, ее, как жилицу Войнову из дома № 18 по Первой роте, признали оба дворника… 14 марта задержаны члены наблюдательного отряда А. Тырков и Е. Оловенникова. 17 марта арестован при выходе из библиотеки-читальни генерала Комарова Н. Кибальчич. Вскоре в засаду, устроенную на квартире Кибальчича, попал М. Фроленко. А затем, в течение 10 дней, арестованы Подбельский, Арончик, Исаев…

Нет, и после таких потерь народовольцы не сдались на милость победителям. Более того, они и не считали себя побежденными. С 20-х чисел марта Исполнительный Комитет занят разработкой плана освобождения осужденных по делу 1 марта. Их предполагалось отбить по пути к месту казни силами 200 – 300 рабочих, разделенных на три группы. Их должны были поддержать все петербургские и кронштадтские офицеры-народовольцы. Группы предполагалось разместить на трех выходящих на Литейный проспект улицах: две – на крайних, одну – на средней. Когда колесницы с «цареубийцами» проходили бы среднюю группу, все три – по сигналу – должны были броситься вперед, увлекая толпу. Боковым группам шумом следовало отвлечь на себя внимание большей части войск, с тем чтобы офицеры, идущие в средней группе, могли добраться до осужденных и скрыться с ними в толпе народа.

Неизвестно, было ли в распоряжении народовольцев требуемое количество рабочих, но что касается офицеров, то они согласились принять участие в нападении на кортеж с осужденными. Однако Комитет в последний момент отказался от своих планов, поскольку пятеро осужденных были окружены невиданным конвоем[46].

10 марта, в день ареста Перовской, народовольцами был принят удивительный документ – «Письмо Исполнительного Комитета Александру III». Через два дня письмо было отпечатано в типографии «Народной воли». Один экземпляр, выполненный на веленевой бумаге, был вложен в конверт с титулом Александра III и опущен в почтовый ящик на Невском проспекте.

Революционный смысл письма не подлежит сомнению. Маркс называл его авторов реальными политиками. Более развернутую характеристику «Письма» дал В.И. Ленин. Он писал:

Написанный с редким чувством собственного достоинства, смело выражающий не только политические, но и нравственные взгляды и требования революционеров, этот документ заслуживает того, чтобы из него были приведены обширные выдержки.

Далее авторы письма стараются последовательно объяснить новому императору причины случившегося.

Каковы же, по мнению народовольцев, перспективы борьбы правительства с революционным движением?

В заключение революционеры излагали те меры, которые спасли бы Россию от напрасных жертв, помогли бы ее трудящимся избавиться от политического бесправия.

Удивительный документ! Конечно, ему свойственны противоречия и тактические слабости. Надежды революционеров, выраженные в нем, говорят о некоторой идеализации личных качеств Александра III.

И все же… Казнив одного самодержца, горстка революционеров обращается к сменившему его монарху как люди, имеющие власть и готовые воспользоваться ею. В «Письме» особенно важны две его основные идеи, ради которых оно, собственно, и написано. Во-первых, попытка изложить политическую программу-минимум «Народной воли». Осуществление ее вело к провозглашению в России широких буржуазно-демократических свобод. Во-вторых, при всей сдержанности тона «Письма», оно явилось революционным ультиматумом Александру III. Ультиматумом тем более для правительства опасным, что оно все еще не представляло в полной мере сил, с которыми ведет борьбу. Правительство не могло верно оценить положение внутри «Народной воли», да ему было и не до оценок в том состоянии нервного шока и мании преследования, в которое его ввергли народовольцы.

Даже волна судебных процессов над народовольцами, начавшаяся после 1 марта, отнюдь не способствовала установлению душевного равновесия властей предержащих. По подсчетам советских историков, было проведено 82 народовольческих процесса. О большинстве из них речь пойдет ниже, но о главном, так называемом процессе «первомартовцев», надо рассказать сейчас.

Процесс этот был особенным. Начать хотя бы с того, что охраны в зал суда нагнали гораздо больше, чем присутствующих, и неизмеримо больше, чем подсудимых. Последних, кроме общей охраны, сопровождали каждого по два жандарма с саблями наголо. Как заметил один из присутствующих, только артиллерии в зале не было. Запрещалось что-либо записывать, тем более стенографировать, но несмотря на это мельчайшие подробности судебного заседания становились широко известны.

Прокурором по делу 1 марта был назначен Н.В. Муравьев – друг детства С.Л. Перовской. В те далекие годы его отец служил губернатором, а Перовский – вице-губернатором в Пскове. Однажды Софья, Вася и Маша Перовские спасли жизнь будущему прокурору, который чуть не утонул во время купания в реке. Детские воспоминания ни в коей мере не повлияли на поведение Муравьева. Подстрекаемый самолюбием (доверили обвинение на таком процессе!), боясь не оправдать надежд двора, Муравьев обрушился на подсудимых всей тяжестью российского беззакония.

Впрочем, обо всем по порядку. Процесс по делу 1 марта 1881 г. был для подсудимых более трудным испытанием, чем любой из других процессов. Уникальное обвинение (цареубийство!) не оставляло им никаких шансов на сохранение жизни. Трудно было рассчитывать «первомартовцам» и на сочувствие общества, метнувшегося после казни царя вправо. А трудящиеся массы слишком плохо знали и еще хуже понимали мотивы этой казни.

Прокурор произнес на процессе одну из самых трескуче-эмоциональных в истории царского суда обвинительную речь, наполнив ее не столько логикой и фактами, сколько ложным пафосом. Используя настроение избранной публики, собравшейся в зале суда, он охарактеризовал русских революционеров как людей «без нравственного устоя и внутреннего содержания». Их идеалы Муравьев уподобил «геркулесовым столбам бессмыслия и наглости». Прокурор не преминул объявить о том, что его оружие – это «еще дымящиеся кровью факты», и о том, что «огненными клеймами сверкают» на деятельности обвиняемых «пять посягательств на жизнь усопшего монарха».

Однако героем процесса оказался вовсе не Муравьев. Им стал Желябов, произнесший необычайную по силе «защитительную» речь. Об этом свидетельствует прежде всего то, что процесс получил в обществе явно нежелательный для царизма отклик. Еще до суда над «первомартовцами» Александр III получил письмо от Л.Н. Толстого, в котором великий писатель советовал императору не казнить революционеров, а призвать их к себе, дать денег и отправить в Америку. 28 марта перед тысячной аудиторией с призывом оправдать «первомартовцев» выступил профессор Петербургского университета В.С. Соловьев. Свою речь, в которой он протестовал против смертной казни вообще, Соловьев закончил словами: «Он не может не простить их! Он должен простить их!»

На призывы двора не поддаваться гуманным советам Александр III ответил:

Царь свое слово сдержал.

Бросив на суде очередной вызов порядкам самодержавной России, «первомартовцы» не изменили своим взглядам и в последние минуты жизни. Они выбрали своим оружием «безмолвную проповедь», всем своим видом показывая палачам, что революционер и на эшафоте остается верен себе.

Когда их везли на казнь, только Тимофей Михайлов пытался обратиться к толпе (есть свидетельство, что он кричал: «Нас всех пытали»), но барабанщики, включенные в состав эскорта, заглушили его.

Из окон классов казенной гимназии на Бассейной улице (ныне улица Некрасова) смотрели на последний путь «первомартовцев» тогдашние гимназистки Н.К. Крупская, М.Ф. Андреева, дочери Ф.М. Достоевского.

На месте казни несколько женщин были арестованы за то, что приветствовали Перовскую. Но самое ужасное произошло во время исполнения приговора над Т. Михайловым, который дважды срывался с петли и был повешен лишь на третий раз. Даже часть солдат, стоявших в оцеплении, громко заговорили о помиловании Михайлова, за что тут же были отправлены под арест.

Официальный отчет о казни отмечает, что «осужденные преступники» казались довольно спокойными, особенно Перовская, Желябов, Кибальчич, бодрость не покидала их до последней минуты, и что даже на эшафоте Желябов улыбался, а на лице Перовской был заметен румянец.

Это была последняя в России публичная смертная казнь. 26 апреля 1881 г. царским указом публичное исполнение смертной казни отменялось. Теперь революционеров казнили в «пределах тюремной ограды» или другом специальном месте.

Вторая революционная ситуация была практически исчерпана, но «Народная воля» пока не умерла. Правда, аресты в марте – апреле нанесли непоправимый урон Исполнительному Комитету. Лишь восемь его членов оставались на свободе. Они переезжают в Москву, где сохранилась довольно сильная народовольческая группа во главе с П. Теллаловым и М. Ошаниной.

На первый взгляд излишне оптимистично звучат строки из письма М. Ошаниной к В. Фигнер: «Оправляемся от тяжелых потерь и вскоре будем столь же сильны, как прежде». Однако эта убежденность имела под собой некоторое основание. Лето 1881 г. ознаменовалось для царской России традиционным голодом. Явились и его постоянные спутники: безработица и дороговизна. Усилилось не затухавшее и до этого брожение крестьянства. Правительство ответило на него «Положением об усиленной охране», по которому Россия вновь оказалась на военном положении. Заработала в полную мощь типография «Народной воли». 2 марта отпечатана прокламация «От рабочих, членов партии „Народная воля“»; тогда же – «Честным мирянам, православным крестьянам и всему народу русскому. Объявление». И пошло: 22 июля – «Листок „Народной воли“» № 1; 24 августа – «Русскому рабочему народу»; тогда же – «Исполнительный Комитет – офицерам русской армии»; 3 сентября – «Славному казачеству войска Донского, Уральского, Оренбургского, Кубанского, Терского, Астраханского, Сибирского и иных войск от Исполнительного Комитета „Народной воли“. Объявление»; 15 января 1882 г. – «К русским солдатам».

Зачем мы перечисляем эти документы? В первую очередь затем, чтобы подчеркнуть, что активность народовольцев вплоть до лета 1881 г. была достаточно велика. Кроме того, хотелось бы, чтобы читатель сам заметил, как меняется адресат революционных прокламаций. Простое перечисление народовольческих изданий ставит перед нами два важнейших вопроса: что произошло летом 1881 г. (именно с осени этого года активность типографии уменьшается)? Далее – почему от агитации в рабочем классе, крестьянстве революционеры переходят ко все более широкой агитации в армии?

На первый вопрос ответить несложно. В апреле 1881 г. были арестованы активные члены Исполнительного Комитета, работавшие в деревне. В мае – раскрыта типография на Подольской улице в Петербурге. До лета выпуск литературы шел как бы по инерции, затем ее поток стал уменьшаться.

Со вторым вопросом дело обстоит сложнее. В конце 1881 г. департамент полиции, оценивая опасность революционной пропаганды, констатировал:

Для того чтобы понять, что же не устраивало народовольцев в складывающейся в деревне ситуации, необходимо сопоставить это свидетельство с основными положениями прокламаций революционеров, обращенных в летние месяцы 1881 г. к крестьянам.

Первые из них, в духе «Письма Исполнительного Комитета Александру III», советовали крестьянам требовать передела всей земли поровну между всеми, кто ее обрабатывает; ограничения власти царя выборными от деревень и всего народа; замены постоянной армии народным ополчением. Однако по мере того как становилось ясно, что 1 марта не стало сигналом к широкому общественному подъему, в нелегальной печати все чаще звучала мысль о необходимости для партии взять на себя инициативу начала восстания.

Уже в августе 1881 г. в прокламации «Русскому рабочему народу» говорится:

Как же мыслилось это «низвержение»? Исполнительный Комитет брал на себя почин восстания. Народ же должен быть «наготове». Ему советовали «сговариваться между собой», «запасаться оружием», «не верить начальству». Те же советы и идеи звучали в прокламации, выпущенной 3 сентября 1881 г. и обращенной к казакам Дона, Урала, Кубани, Оренбурга и Сибири.

Иными словами, начиная с лета 1881 г. народовольцы все более ограничивают свои задачи, постепенно сводя их к заговору, к попытке захватить власть в стране только силами организации. Об этом же свидетельствовала и В.Н. Фигнер, которая разочарованно признавала, что

Путь, на который увлекала «Народную волю» как логика развития ее методов борьбы, так и слабость массового движения в эти годы, привел к открытому и полному отказу от пропагандистской работы среди крестьян. Газета общества высказалась по этому поводу весьма категорически: «Организация крестьянских сил не входит в наши расчеты». Более того, крестьянское движение, по мнению автора статьи, способно «в минуту действия породить не более как хаос и анархию».

На какие же силы рассчитывали революционеры теперь, отказавшись от пропаганды в народе и уповая на фантастическую идею политического заговора? Ответ на этот вопрос дает свидетельство тогдашнего военного министра Ванновского. Он писал:

Действительно, именно на армию, точнее на офицерство, было обращено основное внимание народовольцев вскоре после 1 марта 1881 г.

Член уже упоминавшегося военного центра поручик Рогачев в начале 1882 г., взяв двухмесячный отпуск, объезжает Москву, Орел, Смоленск, Витебск, Ригу, Митаву, Вильно, пытаясь создать здесь местные военные группы. Позже, в показаниях на следствии, Рогачев отметил ту особую легкость, с которой ему удалась его миссия:

Народовольческая пропаганда проникла в военные училища: Константиновское, Александровское, Омскую военную гимназию и другие. В них, как и в армейских частях, нередко находили при обысках прокламацию «Исполнительный Комитет офицерам русской армии».

И вновь – интереснейшая и поучительная перекличка поколений революционеров России: декабристов и народников. Их, стоящих друг от друга достаточно далеко, внезапно сближают надежды на армию как на основную движущую силу революции. Дело не в том, что два поколения революционеров России разделяет около шестидесяти лет. Дело в том, что за эти годы опыт декабристов был тщательно проанализирован. Критике в первую очередь подверглось подчеркнутое нежелание деятелей 14 декабря опереться в ходе революционного выступления на народные массы, упование лишь на армию. И вот теперь, много лет спустя, после яростных споров, выстраданных теорий, та же проблема: военная или народная революция. Означает ли это, что освободительное движение в России в начале 1880-х гг. было отброшено на 60 лет назад?

Конечно, нет. В.И. Ленин писал о борьбе народовольцев:

Их действительно была горсть. Стоило правительству арестовать большинство деятелей Исполнительного Комитета, как оказалось, что опора партии и в городе, и в деревне чрезвычайно слаба. Вся сила «Народной воли» заключалась в этих 30 – 40 молодых людях, обладающих исключительными нравственными качествами, смелостью, готовностью к самопожертвованию. А дальше проявилась закономерность, при которой сужение круга борцов – при узкой социальной базе революционного движения – приводит к утопическим, судорожным надеждам на армию, военную революцию.

Правда, народовольцы, обращаясь к офицерам, не забывали и о солдатах. Листовка «К русским солдатам» по своему построению и по языку отличается от прокламаций, обращенных к офицерам.

Прокламация призывала солдат не слушаться царя, если он призовет идти против народа. Ведь народ поднимется против правительства, потому что разорен податями и поборами, отдан в руки становых и урядников. Заканчивалась прокламация указанием-просьбой «быть на страже, дабы вовремя помочь народу».

Постепенно народовольческая пропаганда отступала из центральных областей России на юг страны. Опорными пунктами становятся Одесса и Николаев, где обосновались главные организаторы движения: член Исполнительного Комитета В. Фигнер, лейтенант флота Буцевич, а также подполковник М. Ашенбреннер. О последнем с особой теплотой отзывались все товарищи. В. Фигнер вспоминала:

О деятельности Ашенбреннера в 1870 – 1880-х гг. лучше всего говорят материалы дознания. Начав с агитации среди офицеров, он создал в Николаеве военный кружок, куда входило более 30 человек. На заседании кружка изучались работы Герцена и Фейербаха, Чернышевского и Маркса, Лаврова и Лассаля. Обсуждая прочитанное, офицеры указывали на недостатки существующего строя, общественной и государственной жизни, излагали научные выводы, причем воспринимали их как руководство к действию. Но сильнее всего на членов кружка действовали борьба «Народной воли» и судьбы народовольцев.

В Одессе военно-революционный кружок был сформирован при участии В. Фигнер. Офицеры объединились с целью стать на сторону народа в случае общего восстания против правительства. До тех пор каждый член кружка был обязан по мере сил и способностей набирать между офицерами новых членов.

Основная задача первой программы кружков юга звучала так:

Все резко изменилось с приездом на юг в декабре 1881 г. Буцевича. Он предложил отказаться от минимальных услуг и оказать действенную помощь революционерам. Прежде всего он рекомендовал принять программу «Народной воли» и стать ее членами. Более того, у Буцевича был готов план действий кружков юга России. Он намечал провести мобилизацию сил, которые должны выступить по призыву «Народной воли». По подсчетам Буцевича, мобилизованными могли оказаться около ста человек из провинции, плюс моряки, артиллеристы и пехотинцы (члены организации) Петербурга и Кронштадта. Далее события рисовались Буцевичу таким образом:

Фантастичность этого плана очевидна, но чем он хуже планов, предлагавшихся ранее Исполнительным Комитетом? К тому же Буцевич развивал его с таким жаром, с такой заразительной убежденностью, что увлек им офицеров. Они уже обсуждали вопросы о сборных пунктах, о районах восстания…

Правда, В. Фигнер была пока больше занята организацией покушения на военного прокурора-садиста Стрельникова и устройством подпольной типографии в Одессе, хозяином которой был назначен С. Дегаев.

Военный прокурор Одессы Стрельников был казнен С. Халтуриным и Н. Желваковым 18 марта 1882 г. среди бела дня в центре города. Народовольцам, правда, не удалось скрыться с места покушения. Оба они были преданы военному суду. Приговор и скорость его вынесения предопределены телеграммой Александра III министру внутренних дел:

Торопясь как можно точнее исполнить приказ императора, генерал-губернатор Одессы Гурко «уложился» в 24 часа. Он успел за это время осудить Халтурина с Желваковым и казнить их неопознанными[49].

А в начале июня 1882 г. был арестован Буцевич. «Народная воля» вновь лишилась руководителя военной организации. Тем же летом последовали аресты Грачевского, Прибылевой-Корбы и других членов Исполнительного Комитета. Аресты вновь были связаны с террористическим предприятием, задуманным Комитетом против подполковника Судейкина – восходящей «звезды» российского сыска, широко применявшего в борьбе с революционерами подкуп и провокации.

В марте 1882 г. в Петербурге организуется динамитная мастерская Прибылевых. Однако Судейкину к этому времени удалось окружить остатки «Народной воли» провокаторами и шпионами. К моменту, когда бомба была готова, динамитную мастерскую блокировала полиция, проникшая туда под видом печников и полотеров… После этого провала, летом 1882 г., в Париж эмигрировали двое из трех оставшихся на свободе членов старого Исполнительного Комитета: М. Ошанина и Л. Тихомиров. В России осталась одна В. Фигнер, отказавшаяся покинуть свой пост и уехать за границу. Силы «Народной воли» были окончательно подорваны. Начиналась ее краткая и мучительная агония.

Правда, летом 1882 г. об этом еще не подозревали ни разрозненные народовольческие кружки, ни правительство. «Священная дружина»[50], созданная двумя графами – Воронцовым-Дашковым и Шуваловым, пыталась даже вести переговоры с «Народной волей» о прекращении террора. К тому же – не навсегда, а лишь на время коронации в Москве Александра III.

Посла к народовольцам «Священная дружина» нашла действительно достойного – Н.К. Михайловского, публициста, сотрудничавшего и с нелегальными изданиями. Михайловский по известным ему каналам нашел В. Фигнер в Харькове, где и предложил ей начать переговоры с правительством. В качестве основного требования революционеры, по его мнению, могли бы выставить амнистию политических заключенных[51].

Вера Николаевна, почувствовав в самой идее переговоров полицейскую провокацию, отказалась от них. Да и занята она в это время была совсем иным. Почти два года после покушения 1 марта она переезжала из города в город; названия их мелькали, как в железнодорожном справочнике: Петербург, Москва, Одесса, Харьков, Орел, Воронеж, Киев. И вновь: Москва, Одесса, Харьков… Для нее не существовало вопроса – уезжать или нет за границу. Ее мучило иное – удастся или нет воссоздать организацию, «наподобие того, что было разрушено».

Фигнер понимала, что, с одной стороны, кроме как из военной организации, людей было взять неоткуда, а с другой – цели, поставленные Буцевичем, отодвинулись в едва обозримое будущее. И вот – выходят в отставку Рогачев и Ашенбреннер, собираются сделать то же Крайский и Ювачев…

Притока же новых членов в военную организацию не было, намеченные планы оставались на бумаге. В конце 1882 – начале 1883 г. Ашенбреннер объехал Петербург, Псков, Минск, Ригу, Усть-Двинск. Нашел там «три хорошо организованных кружка с единой программой». Ашенбреннер выражал надежду на оживление движения, но до Москвы ему доехать не удалось. Михаил Юльевич был арестован в марте 1883 г.

Месяцем раньше предательство навело охранку на след В. Фигнер. В марте 1883 г. были арестованы Рогачев и Похитонов. К лету на воле не осталось ни одного члена военной организации[52]. Фактически это был конец «Народной воли» – последней крупной организации революционного народничества.

Позже делались попытки создания народовольческих кружков. Специально приехавший из-за границы Лопатин пытался вновь связать остатки народовольцев во всероссийскую организацию. Однако все старания народников оканчивались новыми быстрыми арестами, судебными процессами, жертвами… Впрочем, оставалась еще последняя арена борьбы революционеров с правительством – судебные процессы, скамья подсудимых, эшафот.

В течение 1870-х гг. царизм успел проделать большую часть судебной контрреформы, и народовольцам пришлось иметь дело с таким судом, который мог по закону расправиться с ними упрощенным, т.е. самым выгодным для царизма, способом. Далеко ушло то время, когда политические дела доверяли суду присяжных. Народовольцев судили, главным образом, военные суды и Особое присутствие Сената[53].

В залы суда начиная с 1879 г. все решительнее запрещался доступ публики. На политические процессы именные билеты распространялись среди доверенных лиц. Да и раскрывая газеты, граждане Российской империи узнавали о ходе политических процессов очень немного – ровно столько, сколько позволяли полиция и Министерство внутренних дел.

Но и это было еще не все. Председатели процессов над народовольцами – эти, по выражению Лаврова, «судьи-лакеи», «судьи-палачи» – пытались лишить подсудимых возможности защищаться. Они не только прерывали народовольцев и лишали их слова. Дело доходило до того, что сенатор Дейер, например, пытался запретить законные свидания защитников с их подзащитными. Иными словами, в подавляющем большинстве суд не столько судил народовольцев, сколько подводил их под приговор, заранее продиктованный императором или генерал-губернатором. Законных обвинительных актов и приговоров на процессах «Народной воли» не встречалось.

Помимо смертной казни в качестве приговора широко применялась царская «милость» – замена смертной казни заключением в крепость или осуждением на долголетнюю каторгу и ссылку. Крепость – это палаческое обращение охраны, голод, холод, сырость, затхлый воздух, цинга, ревматизм, туберкулез, душевные расстройства…

Каторга… Об ее условиях мало что знали даже ведающие ею столичные чиновники. Один из них совершенно официально говорил: «О Средне-Колымске мы ничего больше не знаем, как то, что там жить нельзя». Действительно, как же там было жить, когда за «неуважение» к начальству избивали прикладами, невзирая на пол, а любые попытки протеста наказывались приковыванием к тачке. И все же царизм редко прибегал к беспроигрышному для себя «милосердию». Он боялся народовольцев даже пленных, замурованных, избитых, больных. Боялся их даже мертвых. Не зря же казненных «первомартовцев» хоронили под большим секретом. Кладбище охраняла сотня казаков. Могила была тщательно замаскирована. Смотрителя кладбища вынудили дать подписку о том, что он никогда не укажет могилу и не назовет имена похороненных. Специальный охранник был приставлен к нему и в течение ряда лет неотступно следил за смотрителем.

Вот в таких нечеловеческих условиях «Народная воля» сумела превратить судебные процессы в поле битвы с царизмом. К моменту возникновения «Народной воли» русские революционеры успели выработать обязательные правила поведения на следствии и суде. Впервые пункт, оговаривающий эти правила, был включен в устав «Земли и воли» в 1878 г.

Такого же взгляда придерживался Исполнительный Комитет «Народной воли». Желябов, Михайлов, Перовская назвали себя на следствии не членами Комитета, а его агентами. Это придавало партии особый вес и обаяние: если уж Желябов и Перовская – лишь агенты, то каковы же руководители!

Процессы «Народной воли» сразу же обратили на себя внимание современников. Главными их особенностями стали заявления подсудимых о своей принадлежности к революционной партии и пропаганда ее идей и дела.

Никогда ранее царский суд не слышал таких партийных заявлений, какие прозвучали на первом же процессе «Народной воли». Член Исполнительного Комитета С. Ширяев заявил:

Об этом же позже говорили А. Желябов, А. Михайлов, В. Фигнер… Народовольцы в своих речах на суде отстаивали единство идеалов партии и народа. М. Грачевский говорил:

На процессах народовольцы достаточно подробно изложили свою программу политического преобразования России. Более того, они объяснили обществу, что партия была вынуждена заняться террором, что он вытекал не из революционной теории, а из политики царизма по отношению к обществу, трудящимся массам. Да и не против человека – Александра II – вели они борьбу, а против императора как враждебной силы; война шла не с личностью, а с принципами абсолютизма.

Народовольцы бережно охраняли достоинство партии. На процессе «20-ти» А. Михайлов в ответ на выпады прокурора заявил, что «Народная воля» – это не «шайка убийц», а политическая партия, борющаяся за «вознесение интересов народа выше интересов единодержавия». Даже палач «первомартовцев» – прокурор Муравьев вынужден был признать идейность выступлений народовольцев. Он писал, что в последнюю минуту расчета с правосудием они думают не о своей личности, а об интересах сообщества, к которому принадлежат[54].

Главный источник силы революционеров заключался в их убежденности. Она помогала им выдерживать издевательства российских судов, не защищаться, а нападать, привлекая под знамена организации новых борцов. Именно осознанная идея революции не просто позволяла, а заставляла их в последние минуты думать не о себе, а об оставшихся на свободе товарищах.

Вчитайтесь сами в письмо из крепости А.Д. Михайлова и решите, что это: прощание с товарищами или план дальнейшей борьбы.

Борьба таких людей, суды над такой организацией, естественно, вызвали широкий отклик как в России, так и за рубежом. Либералы и консерваторы внутри страны с одинаковым пылом клеветали на народовольцев, с одинаковым злорадством писали о самосудах и расправах столичной толпы с людьми, внешне похожими на интеллигентов, студентов, революционеров. Такое действительно случалось. Но реакция петербургской толпы – вовсе не отклик трудящихся масс России на борьбу «Народной воли». Тем более что расправы в столице провоцировались полицией, да и начаты были именно ею. К 10 марта, по сообщению около-правительственной газеты «Новое время», только на Выборгской стороне Петербурга было арестовано 200 человек.

Представление о действительном отклике трудящихся масс России на борьбу революционеров можно получить при анализе числа и содержания важнейших дознаний по делам о государственных преступлениях. Число их по годам выглядит следующим образом:

Судьба народничества в России закономерна и трагична. К 1890-м гг. оно выродилось в движение либеральное, не имеющее, кроме названия, ничего общего с революционерами предшествующего тридцатилетия. С середины 1890-х гг. наступает пролетарский период освободительного движения в России. Он ставит членов народнических кружков и организаций перед выбором: полный отказ от прежних взглядов и методов действия, переход на позиции марксизма – или попытки приспособить народнические взгляды к новым условиям России конца XIX – начала XX в., т.е. попытки модернизировать народническую утопию.

В 1883 г. в Женеве создается первая в России марксистская группа «Освобождение труда». В нее вошли пять человек, пять бывших чернопередельцев: Г. Плеханов, В. Засулич, П. Аксельрод, Л. Дейч и В. Игнатов. Их деятельность была высоко оценена В.И. Лениным, который писал, что члены группы

Испытание ходом исторического развития, идеями научного мировоззрения явилось суровой проверкой для всех деятелей революционного народничества. Судьбы их в конце XIX – начале XX в. показывают, как не просто было порвать с прошлыми идеями, освященными кровью товарищей, годами мучений, юностью борцов, проведенной под знаменем народничества. Как сложно было признать ошибки, принять новые марксистские взгляды, перейти в ряды российской социал-демократии. Многие ли смогли это сделать?

Начало XX в. лишь подчеркнуло случайность участия в революционном движении 1870-х гг. Н. Чайковского. С 1904 г. он становится эсером, с 1917 – трудовиком, членом Всероссийского Совета крестьянских депутатов. Окончательно все расставила по местам гражданская война и интервенция. В 1918 г. интервенты, захватившие Север России, делают Чайковского членом «Верховного управления северной области», позже он становится членом еще одного контрреволюционного правительства – «Уфимской директории». В начале 1920 г. Деникин включает Чайковского в состав «Южнорусского правительства», а после окончания войны бывший «революционер» числится среди организаторов антисоветского «Центра действия» в Париже.

Оказались среди деятелей революционного народничества люди уставшие, отчаявшиеся, разуверившиеся в правильности выбранного ими в молодости пути. Участник кружка «чайковцев», редактор землевольческой газеты, член Исполнительного Комитета «Народной воли» Лев Тихомиров в 1888 г. отрекся от революционного прошлого и напечатал брошюру «Почему я перестал быть революционером?». Тогда же он испросил помилование и вернулся в Россию, где стал сотрудником презираемого всеми честными людьми М. Каткова. С быстротой, удивившей даже его нового шефа, Тихомиров становится монархистом и святошей…

Случались судьбы вовсе феерические, напоминающие захватывающие сказки «Тысячи и одной ночи». Первым президентом Гавайских островов в 1900 г., например, стал белорусский народник Н.К. Судзиловский (Руссель). Но от новых революционных событий в России и он оказался далек.

Начало века разметало деятелей революционного народничества по разным партиям и группировкам. Стал вождем анархистов П. Кропоткин. Оказались на время в лагере кадетов Н. Морозов и Н. Чарушин, а у эсеров – М. Натансон и Ф. Волховский. Отошли от политической деятельности Я. Стефанович и М. Фроленко. Долго не могла найти себя в новых условиях В. Фигнер…

Говоря об итогах развития революционного движения на разночинском этапе, В.И. Ленин писал:

Можно ли освобождение российской социал-демократии от перечисленных выше иллюзий считать заслугой и революционного народничества? Можно ли вообще такой «отрицательный» опыт считать завоеванием того или иного периода освободительной борьбы? Не только можно, но и непременно нужно. Все указанные В.И. Лениным заблуждения революционной мысли нельзя было отбросить в ходе, скажем, авторитетной теоретической дискуссии. Их можно было преодолеть только в ходе практической революционной работы, которая, как мы видели, требовала жертв, лишений, тяжелых потерь…

Преемственность поколений… Она сказалась еще и в том, что именно большевикам удалось успешно решить задачи, не решенные революционным народничеством. Именно это имел в виду Н. Островский, когда писал В. Фигнер:

Вчитываясь в историю русского освободительного движения, вдумываясь в непрерывный и могучий ход развития революционной мысли в России, мы можем в полной мере оценить великую справедливость и заслуженную гордость ленинских слов:

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 30. – С. 315.

Ольминский М.С. Из прошлого. – М., 1919. – С. 72.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 2. – С. 178.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 2. – С. 102 – 103.

Каракозов Дмитрий Владимирович (1840 – 1866) – участник тайного революционного общества в Москве, совершивший неудавшееся покушение на Александра II. Был приговорен к смертной казни через повешение.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т. 18. – С. 30.

Все перечисленные кружки – первые организации революционных народников, состоявшие в основном из студентов.

Название общества, происходящее от фамилии одного из его членов – Н.В. Чайковского, случайно, так как активного участия во внутренних делах общества Чайковский не принимал, а только осуществлял сборы средств для нужд кружка, поддерживал связи с редакциями петербургских газет и журналов. Вскоре он вообще отошел от революционного движения.

Так крестьяне называли всех интеллигентов, пытавшихся вести работу в деревне.

Кружок назван по фамилии хозяйки квартиры, где проживали некоторые из русских студенток.

См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 4. – С. 377.

Это не удовлетворило Министерство юстиции. Многие из оправданных были отправлены в ссылку без суда административным порядком.

См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 22. – С. 304.

В. Александрова отправилась в якутскую ссылку вслед за Натансоном и стала его женой. В.Г. Короленко был выслан в Якутию административно (т.е. без суда) за непринесение присяги Александру III.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 41. – С. 56 – 57.

Кроме нее перу С.М. Степняка-Кравчинского принадлежат: роман «Андрей Кожухов», повесть «Домик на Волге», историко-публицистическая книга «Россия под властью царей», пропагандистские произведения, многочисленные статьи, переводы романов и повестей с итальянского и немецкого языков.

Он был в составе чуть ли не первых научных экспедиций по Амурскому краю, Маньчжурии, Алтаю.

Эта фуражка стала причиной возникновения нелепой легенды. Дело в том, что доктор Веймар, носивший к тому же светлые бакенбарды, был в ней несколько похож на брата царя великого князя Николая Николаевича. По Петербургу прошел слух, что Кропоткина увез сам великий князь.

Позже Варвар умчал с места казни Мезенцова С.М. Кравчинского. В дальнейшем знаменитый рысак был отыскан и конфискован полицией.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 6. – С. 135.

Ремесленник, спасший, по официальной версии, жизнь Александру II при покушении Каракозова в 1866 г.

Ишутин Николай Андреевич (1840 – 1879) – русский революционер, возглавлявший тайное общество в Москве в 1863 – 1866 гг., которое получило название по его фамилии – ишутинцы. Организация состояла из центра («Ад»), в планы которого входил и ряд террористических мероприятий тайного общества («Организация») и легальных «обществ взаимного вспомоществования». Ишутинцы были разгромлены после того, как один из деятелей общества Д.В. Каракозов неудачно стрелял в Александра II.

См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 10. – С. 6.

«Миром» называлась крестьянская община.

См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 1. – С. 355.

От Исполнительного Комитета это были Желябов и Колодкевич (позднее Колодкевича заменила В. Фигнер), от ЦК военных – Н. Суханов.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т. 32 – С. 549.

Там же. – Т. 34. – С. 230.

Там же. – Т. 19. – С. 305.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 26. – С. 218.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 5. – С. 44.

Что и позволило им остановить на себе, по выражению Плеханова, «зрачок мира».

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т. 22. – С. 449.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 41. – С. 8.

Поразмыслив, земцы идею единогласно отвергли.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 4. – С. 372.

Сыграли свою роль и традиции Морского училища, заложенные еще моряками-декабристами. Об этом свидетельствуют и поэма Суханова «Декабрист», и имена декабристов-моряков, упомянутые А. Штромбергом в последнем слове на суде.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 24. – С. 333.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 30. – С. 315.

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – 2-е изд. – Т. 19. – С. 158.

На подкоп народовольцы решились только еще раз – в 1881 г. на Малой Садовой улице в Петербурге.

Вольная русская поэзия XVIII – XIX веков. – М., 1975. – С. 466.

Всего Клеточниковым было разоблачено 385 агентов полиции.

Правительство же мстило Клеточникову даже мертвому. Пытаясь уничтожить память о нем, оно приказало похоронить его под именем Григория Ивановича Завитухина.

Позже у правительства был вырван еще ряд мер: понижение крестьянских выкупных платежей, организация кредита для покупки крестьянами земли, переселение их в районы со свободными землями, понижение цен на хлеб в Петербурге.

Всего в окружении места казни было 10 или 12 тыс. войска.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 5. – С. 56.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 5. – С. 39.

Революционеров судили, и они были казнены под теми фамилиями, которыми назвались при аресте: Халтурин – Степановым, Желваков – Косоговским.

М.Е. Салтыков-Щедрин называл ее «обществом проломленных голов», а самих «дружинников» – «взволнованными лоботрясами».

Одновременно переговоры велись и в Париже с Тихомировым, который потребовал освобождения Н.Г. Чернышевского и расследования преступлений властей на карийской каторге.

Ашенбреннер Михаил Юльевич – единственный из руководителей народовольческой организации офицеров дожил до Великой Октябрьской социалистической революции (умер в 1926 г.). Рогачев был повешен в Шлиссельбурге вместе со Штромбергом в 1884 г.; Суханов расстрелян в Кронштадте в 1882 г.; Похитонов заболел в Шлиссельбурге и умер в тюремной больнице.

С 1871 по конец 1883 г. с высочайшего благословения Александра II и Александра III было вынесено около 40 смертных приговоров. Неудивительно, что наряду с официальным титулом – Освободитель к Александру II приклеилось прозвище – Вешатель.

В свое время загнанный народовольцами в угол Александр II признавал: «Да, странные эти люди, в них есть что-то рыцарское».

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 15. – С. 249.

Брат Перовской Василий Львович также оставил родительский дом, стал «чайковцем» и проходил по процессу «193-х».

На том же условии к «Народной воле» присоединились С. Перовская и С. Халтурин.

Дегаеву, разоблаченному Лопатиным, было приказано казнить своего покровителя Судейкина. Приговор удалось привести в исполнение в декабре 1883 г. Кроме того, российские революционеры потребовали, чтобы Дегаев навсегда покинул Россию и Европу, что он и сделал, уехав в США, где стал профессором математики под именем Александра Пелла. Умер в 1921 г.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 4. – С. 215.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 5. – С. 71 – 72.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. – Т. 41. – С. 8.