«Володя Щербацевич» стоял на погрузке. Два портовых крана, один с носа, другой с кормы, наклоняли жирафьи шеи, и в трюмы теплохода опускались ящики, бочки, мешки. Судно принимало груз для Тикси. В Тикси предстояло догрузиться горючим и доставить его на Новосибирские острова. И не только горючим. У человека малоопытного голова могла пойти кругом. В грузовой ведомости значилось все: от поршневых колец до сапожной мази. Но для снабженца такое многообразие было не в диковинку. А теплоход в просторечии как раз и называли «снабженцем», а рейс — «снабженческим», и целью его была доставка технического имущества и продовольствия для зимовщиков. До Диксона «Щербацевича» должен был довести ледокол «Киев», от Диксона до Тикси — ледоколы «Ленин» и «Красин». Обо всем этом я успел узнать в пароходстве. Арктическая навигация вот-вот должна была начаться. Собственно говоря, она уже началась в феврале, когда караван пошел на Ямал и на береговой припай у Харасавея были выгружены тысячи тонн груза для нефтяников. Но дальше Диксона никто еще в этом году не ходил. И наверное, потому, а может, так совпало, в состав первого арктического каравана были включены «пионеры» — суда Мурманского пароходства, носящие имена юных ленинцев: «Володя Щербацевич», «Валя Котик», «Галя Комлева». Пионеры шли первыми.

В ожидании отхода я бродил по Архангельску, городу моей флотской юности, и вспоминал, вспоминал…

Отсюда тридцать с лишним лет тому назад Краснознаменный дивизион тральщиков Северного флота, на котором я в ту пору служил механиком, уходил на послевоенное боевое траление. Мы шли очищать Северный морской путь от фашистских мин.

Архангельска тех лет уже не было.

Взметнулся в небо стеклянный куб высотного дома, новые кварталы заслонили деревянное кружево Соломбалы и Бакарицы. И только та же белая ночь владычествовала над Двиной и те же деревянные тротуары поскрипывали под ногами редких прохожих на Поморской улице.

11 июля в Архангельск прилетел мой спутник в предстоящем рейсе журналист Виктор Моисеевич Магидсон. Я поехал его встречать и еще издали увидел шагающего от самолета почти двухметрового Витю, нагруженного рюкзаком, пишущей машинкой и двумя фотокамерами.

Утром поехали в порт, на судно. «Щербацевич» уже заметно осел в воде. Нас провели к старпому. Мы представились, сказали, что собираемся идти на «Щербацевиче» до Новосибирских островов, а уж потом, на других судах, добираться до Владивостока, и, естественно, спросили, что требуется от нас.

— Гарантийное письмо от Союза писателей об оплате за питание, — невозмутимо ответил старпом. — Оно стоит в сутки 1 руб. 56 коп., а во время «самовыгруза», когда питание будет усиленным, — 1 руб. 84 коп. А может, вы будете платить наличными? — и он устало глянул на нас.

Такого начала мы не ожидали. Нам было ясно, что бесплатно нас никто кормить не будет, и все-таки… Вместо традиционных расспросов о житье-бытье, вместо хваленого флотского гостеприимства на́ тебе: 1 руб. 56 коп., гарантийное письмо…

Под грохот грузов, под перезвон портальных кранов рушилось в двинскую воду морское гостеприимство. Забегая вперед, скажу, что мы ошиблись — и ошиблись крепко. Убедились в этом уже на следующий день, когда нам отвели на двоих просторную каюту 1-го помощника. И это в то время, когда 4-й штурман спал в лазарете на операционном столе…

14 июля. Великолепие белой ночи, пахнущей водорослями и мазутом. Портовый буксир, весело пофыркивая, вытягивает «Володю Щербацевича» из ковша и ведет к мосту. Его средний пролет поднимается высоко вверх и скользит по опорам, как по направляющим. Мы проходим под серебряными конструкциями Бакарицкого моста, и Двина распахивается перед нами. Ровная, неподвижная как стекло, утыканная белыми коробками сухогрузов и темными — буксиров и лихтеров.

На мостике капитан, лоцман и старпом, оживленный и добродушный. Как только минуем Мудьюг, он сойдет с лоцманом с судна и уедет в Ленинград, в отпуск. Первый помощник отдыхает уже второй месяц, его обязанности выполняет по совместительству электромеханик. Что поделаешь, июль — время летних отпусков.

Лоцман возрастом, кажется, схож со мною. Он не спеша прохаживается по мостику, изредка отрывисто бросая рулевому: «5 градусов влево!», «Так держать!»

Оказывается, мы были когда-то вместе в наяновских экспедициях. Капитан заинтересованно поглядывает в нашу сторону. Он молод, изящен, невысок. Одет безукоризненно: белая сорочка, отутюженная синяя куртка («Моя роба», — скажет он потом о ней). По странному стечению обстоятельств фамилия капитана — Иванников. Я спрашиваю, не родственник ли он моего бывшего комдива. Нет, не родственник. Да и внешне он никак не походит на своего однофамильца.

Тот Иванников был высок, голенаст, громогласен. В 1944 году во время высадки десанта в Лиинахамаари он командовал тральщиком АМ-115. Немцы заминировали все подходы к порту. На каком отстоянии от поверхности воды стоят мины, было неизвестно. И тогда по минным полям пошел торпедный катер капитана 3-го ранга Ивана Шабалина (за эту игру со смертью Шабалин получил вторую Золотую Звезду). А следом, прокладывая дорогу кораблям десанта, пошел тральщик Иванникова. Мины рвались слева, справа, всплывали за кормой. Горы грохочущей воды, казалось, вот-вот раздавят «Амик».

70 мин подсек тогда тралом и расстрелял из «эрликонов» легендарный 115-й. Такого количества мин за один проход не уничтожил во время второй мировой войны ни один тральщик, ни наш, ни союзников. Надо ли говорить, что мы, безусые в ту пору лейтенанты, благоговели перед комдивом, перед его звездой Героя…

По слухам, фуражка комдива хранилась в Центральном военно-морском музее. Он мог, по нашему разумению, позволить себе все, что угодно…

Вот что мгновенно ожило, всплыло и заговорило во мне, когда на мостике «Щербацевича» я услышал от капитана: Иванников…

А тем временем мы прошли поросший травою и лесом черно-зеленый остров Мудьюг, возник — и пропал за деревьями четырехгранный белый столб — памятник жертвам интервенции. Белое море было неподалеку. Утром мы уже шли вдоль Терского берега, пустынного, серого, резко обрывающегося к воде.

16 июля около полуночи (впрочем, в разгар полярного дня это обстоятельство вряд ли существенно) на траверсе восточной оконечности Вайгача появилась первая льдина. На стальной, совершенно гладкой воде она зеленела, как горлышко от бутылки. Где-то впереди нас ждала перемычка: ледовое поле длиною в несколько миль.

Воскресенье. На судне все, как обычно. Готовимся к встрече со льдами. Она произойдет вечером. Карское море хмурится. Небо затягивает облаками, в снастях начинает посвистывать ветер.

Он делает свое дело. Качка заметно усиливается, облака уплывают. На стерильно-синем небе солнце светит вовсю, но тепло только на шлюпочной палубе, за трубой. А за бортом льдины, льдины… Одни девственно белые, другие в коричневых пятнах. То ли возрастом постарше, то ли это работа ледокола.

Впереди нас черно-белый корпус «Киева». Капитан сообщает, что берет нас «в проводку». Это означает, что отныне мы находимся под защитой ледокола. «Щербацевич» легко раздвигает льдины. Они кувыркаются в черной, как машинное масло, воде, обнажая то голубое, то светло-зеленое брюхо… Но это мелкобитый лед, и толщина его не более полуметра. Что-то ждет нас впереди… Море «коричневеет». Сказывается близость Енисея, точнее, Ензалива. Так назвал Енисейский залив Леонид Иванович Кузнецов, наш новый старпом. Вообще северянам свойственна тяга к сокращениям. Я это уже заметил. ЗФИ — Земля Франца-Иосифа, Шпиц — Шпицберген.

На баке двое моряков красят катер. Это капитаны-механики Василий Бахмач и Анатолий Никульченко.

Я имел однажды неосторожность сказать на судне, что, судя по внешнему виду, катер подготовили к сдаче на металлолом. На судне каждый человек на виду, а уж если гость, то и подавно. И стоит тебе о чем-то или о ком-то отозваться — будет доложено незамедлительно. Разумеется, когда речь идет о делах судовых. О Пикассо можно высказываться сколько угодно.

Говорю обо всем этом только потому, что не успел я обменяться парой слов с моряками, как Бахмач уже сказал:

— Вы на него через неделю поглядите. Увидите, какой красавец!

Было ясно, что речь идет о катере, как ясно и то, что моя давешняя критика в адрес красавца уже была доведена до Бахмача.

Василий — коренастый энергичный парень. Толя Никульченко худ и не то чтобы невидный, а скорее неслышный… Впрочем, парнями их назвать трудно, поскольку обоим по 28. «Толик», так его называет напарник, оббивает старую краску, Бахмач красит.

Я спросил Бахмача, давно ли он плавает вместе с Никульченко.

— Это смотря на чем. Если на катере, то третий год.

— А что, и до этого вместе плавали?

Бахмач усмехнулся:

— Было такое…

Я понял, что крылось за этой усмешкой, когда узнал ребят поближе. Они подружились десять лет назад, когда ехали на Северный флот, служить срочную. Никульченко — из небольшого белорусского городка, Бахмач — из Донецка. И после этого шли по жизни удивительно параллельными курсами. Попали в одну и ту же береговую часть, отслужили, потом устроились в Мурманском пароходстве. И угадали на одно и то же судно. Женились почти одновременно, и оба — на мурманчанках. У Бахмача сын и дочь. У Никульченко — тоже. Вместе, не сговариваясь (в это время уже ходили на разных судах), поступили на курсы капитанов-механиков катеров. Почему пошли на курсы? Вот что на это ответил Бахмач:

— Да дома чаще бываем. Это мы только летом ходим в Арктику, а зимою все больше в порту. Ведь как у меня с сыном получилось? Я пришел с рейса — он еще в пеленках лежит, вернулся из другого — уже сидит, с третьего рейса пришел — вовсю бегает…

Мы приближаемся к Диксону, и на судне все ощутимей подготовка к выгрузке, точнее, к «самовыгрузке». Боцман в кладовке кроит полотно для теплых портянок. Я иду к нему экипироваться и получаю теплые штаны, ватник, рукавицы, шапку-ушанку. В это время на полубаке кто-то громко ругнулся. Боцман прекращает выдачу и спешит к месту происшествия. Ничего страшного. Матрос 1-го класса Женя Зиновенко свайкой сорвал кожу на пальце. Обсуждаются два метода лечения: или прилепить кожу клеем БФ, или обмотать палец изолентой. А ватник и ушанка уже начали выручать меня. На палубу без них не выйти.

Вечером под зубовный скрежет кофемолки слушаем рассказы старпома о первом на нашем пути полярном порте. Голос у Леонида Ивановича низкий, как бы немного извиняющийся.

Старпом — это гроза экипажа, бдительный страж дисциплины и порядка. Удивительно, как наш интеллигентнейший Леонид Иванович при своем характере справляется со своими обязанностями. Или можно быть хорошим «чифом» и без рыканья? Впрочем на такого, как Женя Зиновенко, не порычишь…

18 июня в полдень открылся Диксон.

В тридцатые годы редко какой мальчишка не произносил с замиранием сердца это звучное слово! Здесь бункеровались прославленные наши ледоколы, отсюда шли метеосводки и радиограммы покорителям Ледовитого океана. Рос порт, рос поселок. Немудрено, что мы с нетерпением ждали, когда катер доставит нас в порт. Широкая бухта была пустынна, вдалеке на приземистом берегу белели постройки, виднелись тоненькие, как иголки, мачты радиостанции.

…Легко переваливаясь с волны на волну, катер бежит по темно-коричневой воде, и по мере приближения к порту я убеждаюсь в своей ошибке. Бухта вовсе не пустынна. На рейде уже видны черно-белые обводы нашего молочного брата «Вали Котика». А неподалеку грузно осело в воде судно с маловразумительным названием «Алапаевсклес». По словам капитана, где-то неподалеку, за островом, нас поджидает атомоход «Ленин».

Катер ткнулся в причал.

Деревянные оштукатуренные дома, деревянные тротуары. Поселок в самых различных направлениях пересекают овраги, заваленные ржавыми бочками, банками из-под консервов. В вечную мерзлоту их не зароешь, на материк не повезешь… Бродят ко всему равнодушные лохматые псы. Прохожих почти не видно, хотя время не позднее — 5 часов вечера. Мостовых в обычном понимании этого слова нет. Черная, утрамбованная колесами земля, кое-где островки чахлой травы. Зато почти в каждом окне цветы.

Резкий порывистый ветер не очень-то располагает к прогулкам. Тем не менее Иванников ведет нас к главной достопримечательности поселка — памятнику Никифору Бегичеву, неутомимому полярному следопыту, потом на могилу П. Тессема, спутника Руаля Амундсена. Идем го по мостикам, то по коробам. Внутри коробов трубы: отопление, вода, канализация… Коробы, как и овраги, тянутся по всем направлениям. Капитан поворачивает влево и твердым шагом направляется к столовой, она же ресторан. Там только сливовый сок…

На дверях магазинов повисли амбарные замки: идет приемка товаров. Их доставил «Алапаевсклес».

Возлагаем надежды на завтрашний день. Но завтрашнего дня у нас не оказалось. Из штаба морских операций поступила команда «Сниматься!».

Суда кильватерной колонной вытягивались из бухты, когда в микрофоне мы услышали чуть хрипловатый голос. Говорил начштаба Анатолий Тимофеевич Кошицкий. «Ледовая обстановка благоприятная, припай формировался при юго-восточных ветрах и поэтому плотность его невелика, благодаря наличию мощных ледоколов стало возможным начать проводку на несколько дней раньше, чем в прошлом году…»

Голос Кошицкого звучал уверенно и оптимистично. И мне представилась черно-желтая громада атомохода, раскалывающая, как сахар, белые плиты припая, голубая полоса воды за его кормой и наши «пионеры», весело бегущие по этой полосе…

Караван вошел во льды, едва мы покинули Диксон. Сначала это был мелко битый лед, потом он стал крупно битым и, наконец, превратился в сплошное, куда ни глянь, поле. На нем темнели покоящиеся в ледяных чашах промоины — снежницы. Эти озерки — то пронзительной синевы, когда проглядывало солнце, то черные, когда оно скрывалось за облаками, — образовывали узоры самой фантастической формы. А посреди этого ледяного ковра тянулась полоса битого льда — канал, проделанный ледоколом «Красин».

Забегая вперед, скажу, что пару дней спустя мне довелось лететь на ледовую разведку. Так вот, с борта вертолета канал представлялся разъезженной, ухабистой дорогой где-нибудь посреди заснеженных полей, и снежницы уже были не снежницами, а просто лужицами.

Но это было сверху, с воздуха.

Внизу все было куда сложнее. Задул северо-западный ветер. Он прижимал льды к материку, сужал и без того узкий канал, по которому мы шли…

Стрелка машинного телеграфа стоит на «самом полном», вахтенный механик Слава Соболь выжимает из дизеля максимальное число оборотов, а «Щербацевич» не продвигается ни на метр.

Настойчиво и мягко припай вдавливал в себя караван… И тогда атомоход стал поочередно брать суда «на усы» и дотаскивать до чистой воды.

Брать «на усы» означает следующее: через клюзы теплохода, как через ноздри, продергивается толстенный трос. Этот трос передают на ледокол, и его полутораметровая в диаметре лебедка подтягивает нашего «Щербацевича» к корме. При этом форштевень судна входит в прорезь кормы атомохода.

Требуется недюжинное мастерство, чтобы осуществить эту филигранную по точности операцию в густом крошеве разбитого припая. И ледовые капитаны обладали этим мастерством в полной мере. Пройдет несколько дней, и старпом атомохода Сергей Арсентьевич Сметанин скажет мне: «А вы знаете, настоящих ледовых капитанов меньше, чем космонавтов…» Я ничуть не хочу приуменьшать славу покорителей космоса, но в чем-то Сергей Арсентьевич прав.

Идем «на усах». Из-под корпуса атомохода выворачиваются многотонные льдины и не спеша опрокидываются белыми шапками вниз, в черную воду. Их бледно-синие бока то и дело задевают «Щербацевича», и он вздрагивает от киля до клотика и еще плотнее прижимается к атомоходу.

Но вот останавливается и «Ленин». Бить таранными ударами лед он не может: у него на буксире мы. И тогда, на помощь спешит «Красин». Семиэтажный белотрубый красавец выныривает из тумана и начинает описывать вокруг нас круги.

С гулом, подобным орудийной пальбе, трескается припай. Черные разводья, как вакуум, отсасывают лед от наших бортов, и мы получаем возможность двигаться. Проходит час-полтора, и все повторяется сначала.

А слева проплывают острова, иногда виден берег, и каждое название звучит, как немолкнущая песнь в честь первооткрывателей: шхеры Минина, остров Нансена, банка Малыгина, берег Харитона Лаптева…

Мы на атомоходе. Перешли на него вчера. Для этого потребовалось немногое: «добро» от капитана и штормтрап, перекинутый с носа «Щербацевича» на корму ледокола.

Сразу попадаем в мир иных масштабов и измерений. Наш вместительный сухогруз стремительно уменьшается до размеров кораблика. Палубы широки, как футбольные поля, надстройки подавляют многоэтажием. И нет трубы. Привычной глазу, радующей морское сердце…

Хороший пароход гордился своей трубой, как пожарное депо — каланчою. Любому одесситу, например, было известно, что самая могучая труба на Черном море у «Петра Великого». А тут нет ничего, голо…

Переход с борта на борт означал еще и разницу в 5 часов. На «Щербацевиче» упорно продолжали жить по московскому времени, на «Ленине» — в строгом соответствии с часовым поясом.

Редкие встречные в коридорах были либо в форме, либо в комбинезонах. У тех, что в комбинезонах, торчали из нагрудного кармана карандаши — дозиметры, напоминая о том, что под ногами, под бронею радиационной защиты, бушует реактор.

Меня поместили в каюте 4-го штурмана Вити Баталова. Мой хозяин молод и воспитан, на атомоходе ходит второй год. Мы быстро подружились. Подкупала его неназойливая заботливость, манера обращения. Помню как меня приятно удивило, когда штурман, узнав, что я пишу стихи, сказал: «Возможно, это будет правилом дурного тона, если я попрошу у вас разрешения перепечатать стихи…» В мое время на кораблях так не говорили.

Витя из семьи кадрового военного, и поначалу мне показалось, что его биография должна укладываться в нехитрую схему: школа — мореходка — атомоход. Оказалось, что не так. Витя до мореходки поступил в Высшее военно-морское. Там ему разонравилось, он был списан на флот и три года служил на подводной лодке («Я был самым молодым матросом на КБФ, мне только семнадцать исполнилось»). Впрочем, на румяном Витином лице такие крутые повороты следов не оставили.

— А как вы попали на ледокольный флот?

— Сам попросился.

…Капитан Соколов широкоплеч, краснолиц и совершенно сед. Он ходит по полярным морям двадцать шесть лет, работает на «Ленине» с момента его закладки. На мостике, просторном и светлом, Борис Макарович стоял на правом крыле и беседовал с нами. Впрочем, на «мостике» будет не совсем точно. На ледоколе говорят: на мосту. И действительно, какой же это мостик, если ширина его 20 метров!

— Говорят, Арктика теплеет. Наоборот. Я же здесь полжизни провел, вижу. Может быть, похолодание связано с уменьшением выноса воды из сибирских рек, как-никак плотины, может, что другое влияет, не знаю, только льдов с каждым годом больше и больше. И все-таки Кошицкий прав: нынешняя навигация полегче. Хотя правда и то, что самое трудное впереди: пролив Вилькицкого. Думаю, двадцать четвертого мы его пройдем. Если, конечно, ЧП не будет. Ведь судовождение во льдах дело серьезное и наполовину зависит от опыта судоводителя. К примеру, не вовремя остановил судно — и вот уже застрял. А надо было не гасить инерцию, дать еще один толчок — и пробились бы.

(Я вспомнил, как вчера на «Щербацевиче», во время вахты старпома, мы точно по такой причине не дошли всего одного кабельтова до конца ледовой перемычки…)

— «Красин» поработал что надо: пробил канал в двести миль, от островов Скотт-Гансена до острова Нансена. — Борис Макарович ткнул пальцем в муравейник островов на крупномасштабной карте. — Но, повторяю, не будет опыта — никакой канал не выручит, хотя у нас и навигационное оборудование улучшается, да и ледоколы мощнее становятся. Вам обязательно надо еще и на «Красине» побывать. Ну, да это я вам организую.

Соколов глянул в корму, где, вздернув нос, бодро шел за спиною атомохода наш «Володя», и продолжал:

— Когда у тебя в проводке такие малыши, то смотришь за ними как мать за детьми. Помню, после училища большинство моих товарищей пошли плавать в «загранку». И вы думаете, я им завидовал? Нисколько. А ведь на ледоколах нелегко: длительное время во льдах. Заходов никаких, трясет…

Эту тряску мы уже ощутили. Она была повсюду: на «мосту», в жилых помещениях, на палубах. И даже в центральном посту — группе отсеков, связанных с атомной энергетикой, — мелкая, поначалу едва различимая дрожь трясла стальные листы палубного настила.

«Святая святых» атомохода — реактор — нам показали в тот же день. Почтительно смотрели мы через толщу бронестекла на белый, почти заподлицо с палубой барабан, утыканный стержнями приборов. Сзади топтался старший инженер Михаил Петрович Филиппов. Его худощавое, с аккуратно подстриженными усиками лицо выражало вежливое внимание — и только. Сколько «ахов» наслышался он за семь лет службы на атомоходе!

А между тем караван медленно, но верно подвигался вперед. Льдины уже трехметровой высоты обнажали перед нами свое брюхо. Мы вступали в полосу многолетних льдов.

Ранним утром в каюту вбегает вахтенный штурман:

— Вставайте, мужики, такой кадр — по льду идет медведица с двумя медвежатами!

Вскакиваем и, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, мчимся на «мост». Медведица в кабельтове от борта, не более. Белоснежная, важная. Останавливается, нюхает воздух, даже видно, как из черных ноздрей идет пар. Медвежата умилительны: тычутся мордами в материнский зад, поочередно становятся на задние лапы и смотрят в нашу сторону. Кроме Вити и меня, за ними наблюдает только верхняя вахта. Ледокол спит. И тут я замечаю, что он не только спит, но и стоит. Вот те на! Ночью началось интенсивное сжатие, и атомоход «сел». Даже 44 000 лошадей не вытянули…

Дублер капитана, невысокий, с залысинами на широком лбу, Григорий Абрамович Энтин говорит, что мы ждем, когда подойдет «Красин» и начнет нас окалывать. От него же мы узнаем, что в 10 часов полетит в ледовую разведку вертолет.

Получаем «добро» Бориса Макаровича и втискиваемся в кабину вертолета, сначала Магидсон, затем в оставшееся пространство я. На командирском сиденье пилот Виктор Подкумейко, рядом с ним гидролог Андрей Смирнов. Вертолет начинает размахивать лопастями, не спеша, разминаясь, потом все быстрее и быстрее. Кабина ощутимо вздрагивает, и мы взлетаем. Под нами атомоход, притулившийся к нему «Щербацевич», в отдалении чернеют еще два судна каравана. Прямо по курсу остров Белуха. У Андрея на коленях планшет, рисует ледовую обстановку. Иногда он и Подкумейко о чем-то оживленно переговариваются. Они это могут: у них ларингофоны. Мы с Магидсоном можем объясняться только знаками. В основном это поднятый кверху большой палец: «Здорово!»

Снежницы то обжигают голубизной, то становятся матово-зелеными. И припай до самого горизонта. В него, как булыжник, брошен остров. Это и есть Белуха.

Андрей оборачивается, показывает вниз. Вот это медведь! Громадный, с длинной шеей, он бежит по припаю, ежеминутно задирая голову и оглядываясь на нас.

Мы так засмотрелись, что не заметили, как сели. Первым выскакивает Подкумейко и, расправляя богатырские плечи, прохаживается перед вертолетом. Остров гол и необитаем. Ни травинки, ни деревца. Только зеленые бугорки мха да камни, переплетенные желтыми узорами лишайников. Посреди острова бетонная башня маяка. На ней доска, на которой написано, что в районе острова 25 августа 1942 года ледокол «Сибиряков» вел неравный бой с фашистским тяжелым крейсером «Адмирал Шеер». Так доносятся сюда, в ледяное безмолвие, глухие раскаты минувшей войны.

Прилетаем обратно на атомоход, а тем временем подходит «Красин». Теперь я вижу, что такое проводка: два мощнейших ледокола ведут одного «Валю Котика». Атомоход буксирует, «Красин» окалывает.

На мостике становлюсь невольным свидетелем разговора по радиотелефону капитана Соколова с капитаном «Котика». Привожу его почти дословно.

Капитан «Котика»: Прошу передать меня на буксир «Красину». У вас из-под кормы такие «колыбахи» летят, что вы мне пробьете корпус.

Капитан «Ленина»: Я капитан Соколов. Занимайтесь своим делом и позвольте нам знать, кто будет вас буксировать!

Переключает тумблер на канал «Красина» и говорит капитану Ефиму Владимировичу Акивис-Шаумяну:

— Он мне голову морочит. Не понимает льда, не понимает обстановку. Когда этого не понимают капитаны с других пароходств, то уж ладно, но когда не понимают свои, полярные, то до слез обидно.

Капитан «Красина»:

— Ничего, Борис Макарович, попривыкнет, мы тоже в свое время «защищались». Увидел, наверное, первый лед — ну и перепугался.

Проходит еще несколько минут, и на канале «Красина» мы слышим, как Ефим Владимирович успокаивает уже капитана «Котика»:

— Ты пойми меня, здесь раньше «Седов» один ходил, без всякого сопровождения, а тебя сам «Ленин» ведет.

— Я вас понимаю, но льдины бьют меня прямо но корпусу.

— Это всегда так. Когда походишь полгода по чистой воде, то лед страшным кажется.

— И все-таки я бы хотел идти за вами, потому что у вас другая конструкция корпуса.

— То же самое было бы, если бы шел за мной. Поверь, то же самое!

Борис Макарович доверительно обнял меня за плечи и так прокомментировал услышанное:

— Самое главное: не повредить руль и винты, все остальное — мелочи. А капитаны транспортных судов бывают разные… Мы же не вмешиваемся в их дела по разгрузке и выгрузке, в этом они специалисты. Но уж проводке мы отдали всю жизнь, и тут опыта у нас куда больше.

Так столкнулись передо мной две точки зрения: того, кто ведет, и того, кого ведут. И еще я сделал для себя неожиданное открытие: первый лед так же страшен, как первый ураган, как первое землетрясение…

Теперь предположим, что это эмоции, и отбросим их в сторону. Но я-то действительно видел, что «пионерам» достается. И ведь, наверное, непорядок, что два гиганта ведут во льдах небольшое судно…

Идем вдоль берега Харитона Лаптева. Кричат чайки, кружат гаги, у края чуть ли не каждой голубой полыньи резвятся темно-коричневые нерпы и черные лахтаки — «зайцы». Сколько живого в Центральной Арктике летом! Больше, чем в Подмосковье. И не слышно плотоядного: «Эх, сейчас бы ружьишко!..» А может, все дело в том, что человек здесь пока еще гость, а не хозяин?

Ночью караван форсировал гряду торосов длиною в 20 миль и пробился к архипелагу Норденшельда.

Теперь острова тянулись справа и слева. Раскалывая припай, атомоход шел проливом Фрама. Вечером, когда солнце зависало над островами и небо становилось багровым, глазам открывалось зрелище, редкое по красоте. Снежницы полыхали огнем, и не вода, а раскаленные капли металла остывали в синеве цепенеющих льдов. Среди этого буйства красок черные неживые острова казались китами, плывущими невесть куда…

Мы шли первыми. «Красин» остался в проливе. У него потек сальник дейдвуда, а это требовало водолазного осмотра. Остался в проливе и «Алапаевсклес». Там тоже что-то поломалось. «Котик» и «Щербацевич» ждали во льдах начала буксировки, причем первым на очереди был «Щербацевич». У нас появились реальные шансы попасть домой. Но как это сделать? Ведь Борис Макарович считает, что нам необходимо побывать на «Красине». А уж если капитан что-либо считает да еще объявил об этом, переубедить его трудно, почти невозможно. Это специфическое, капитанское.

Каюта капитана рядом с ходовой рубкой. Поднимаюсь, стучусь.

— Борис Макарович, мы бы хотели перейти на «Щербацевич».

Недоуменное:

— А как же «Красин»?

Причем одновременно и досада. Вот так хотят сделать человеку приятное, а он возьми и откажись.

— Борис Макарович, — взмаливаюсь я, — мы только на несколько часов, пока «Красин» ремонтируется.

Борис Макарович милостиво соглашается. Подзывает «Щербацевича», оттуда опять перекидывают штормтрап.

Обратный путь всегда легче. На этот раз даже Магидсон поднимается по штормтрапу с ловкостью акробата. Здороваемся с капитаном и заваливаемся спать. Однако поспать не приходится: «Щербацевич» упорно живет по московскому времени. И когда нас будят, то на судне три часа ночи, а на «Ленине» уже позавтракали. Леонид Иванович, деликатно покашливая в кулак, говорит, что у нас тридцатиминутная готовность. Едва успеваем натянуть штаны, как тридцатиминутная сменяется на пятнадцатиминутную. Бреемся, моемся и одеваемся одновременно. Мчимся на нос. Штормтрап спущен. Перелезаем на атомоход. Вертолет уже вращает лопастями. Мгновение — и мы летим. Через десять минут опускаемся на палубе «Красина». Чем не боевик?

Прямо над головой нависает белая надстройка. Лифт, такой же как в любом доме, бесшумно возносит меня на высоту «моста». Он еще более просторен, чем на атомоходе. Ковровая дорожка от крыла до крыла, в метр высотой стекла, навигационная аппаратура, работающая от искусственных спутников Земли…

Стремительный спуск на том же лифте вниз, с седьмого этажа на первый. Электродвигатели, каждый размером с добрый дом, вращают гребные винты ледокола. Лабораторная чистота центрального поста управления, мерцание ламп на бесчисленных панелях прямо-таки подавляют…

Все это в сопровождении первого помощника капитана Виктора Васильевича Модестова. Вот уж кто никак не вписывается в этот технический модерн! Одет Виктор Васильевич в черный, порядком ношенный костюм, на ногах сандалии. Он какой-то свой, домашний. Бо́льшую часть молчит, изредка кинет фразу, долженствующую обозначать, что он здесь. Его высокая, худая, и не очень складная фигура все время маячит за нашими спинами. В противоположность своему помощнику капитан подчеркнуто любезен, деловит. Его костюм отличного покроя, а в носки лакированных туфель можно смотреться вместо зеркала. Невысокий черноволосый Акивис-Шаумян выглядит значительно моложе своих пятидесяти лет. Он принимает нас в кабинете. На столе светлого дерева ничего лишнего, только телефонный аппарат с многочисленными клавишами, ноги утопают в коврах…

«Красин» построен в Финляндии. Капитан сам принимал его у финнов, сам привел в Мурманск. По тоннажу атомоходы и «Красин» почти одинаковы. Энергетика атомоходов по своей мощности и эффективности превосходит, разумеется, дизель-электрическую установку ледокола. Но у «Красина» есть свои преимущества. Система дифферентовки и кренования позволяет ему, за счет перекачки воды из цистерны в цистерну, раскачиваться с борта на борт и с носа на корму. При такой подвижности во льдах не застрянешь. Кроме того, у ледоколов типа «Красин» имеется так называемая система пневмообмыва. Это сопла, установленные по бортам, ниже ватерлинии. В них подается сжатый воздух. Обтекая корпус, воздух создает воздушную подушку, препятствующую обжатию судна льдами. Одновременно сжатый воздух способствует и разрушению льдов.

Как важна для нас экономика Севера, если страна не жалеет денег на эту ультрасовременную технику!

Ефим Владимирович считает, что наш транспортный флот по своему уровню отстает от ледокольного, что в проводке у «Красина» и ему подобных богатырей должны ходить крупнотоннажные суда не просто ледового, а усиленного ледового класса. Мы сразу вспомнили: это же говорил и Борис Макарович Соколов. Может быть, этим и определялась тяжесть нынешней ледовой проводки? И почему только нынешней…

Утро. С разрешения капитана иду на бак. Это не совсем безопасно. Ледокол идет на «скол» — пробивает очередной канал для каравана. Но я обещаю быть бдительным. На палубе пусто — только барабаны брашпилей и я под козырьком навеса.

Черная туша выползает на припай, с громовым треском голубые молнии пересекают белое всхолмленное поле — и многотонные глыбы начинают опрокидываться перед глазами. Это — если из иллюминатора.

А на палубе ощущение такое, как будто стоишь на гигантской бочке, и по ней бьют кувалдой. Даже слышишь: бам-м! Бам-м! Бам-м! Фонтаны воды, повыше петергофских, хлещут из-под форштевня, грохоча, взлетают белые глыбы! Попробуй не будь бдительным…

О тряске или о вибрации я веду в тот же день долгий разговор с Александром Ивановичем Цилиным (он тоже идет на ледоколе), научным сотрудником одного из ленинградских институтов. Его интересует воздействие шума и вибрации на человеческий организм. Что такое «скол», я убедился на собственных ушах и ногах. Какой же выход? Выход в ограничении продолжительности плавания.

Например, на рудовозе, который ходит на «arctic line», можно плавать восемь месяцев подряд, а на ледоколе не более четырех. Смысл такого ограничения в том, что если мы не можем полностью ликвидировать вредные факторы, то должны по крайней мере свести к минимуму время пребывания человека под их воздействием.

Заговорили об экстремальности.

— Конечно же, возрастает, — чувствовалось, что для Цилина такие вопросы не новость. — И опять в конечном счете все вводится к одному: к увеличению сроков навигации и, как обратное явление, сокращению межстояночного времени. Судите сами. Ледоколы стали ходить во время лютой арктической зимы. А в это время вентиляцию включать нельзя, все перемерзнет. Очень важно сейчас максимально приблизить условия обитаемости к условиям жизни человека, — закончил Цилин.

Ну, это мы уже видели на примере кают плавсостава. Они комфортабельны.

Чрезвычайно сложно решение того, о чем говорил Александр Иванович. Мне еще предстоит увидеть забитые судами рейды Зеленого Мыса и Певека. Скудеют кладовые планеты в местах, где много тепла и травы. Зато окованные вечною мерзлотой сундуки Арктики только приоткрыты и далеко не все. Уже сейчас из года в год растет объем перевозок на трассе и, как следствие, удлиняются сроки арктической навигации А что будет дальше?

Жизнь подсказывает множество вариантов: подсменные команды, перевод с ледокольного флота на транспортный и обратно, чередование плавания с работой на берегу… Не берусь утверждать, какой из них изберут. Но избирать надо.

А в общем-то если отвлечься на минуту от ледокольного флота, то приходится констатировать, что богатый парадоксами XX век не обошел своей парадоксальностью всех моряков без исключения. Полгода понадобилось Колумбу, чтобы доплыть до Нового Света. Современные суперлайнеры преодолевают это расстояние за несколько суток. А продолжительность рейсов все растет. Моряк покидает порт приписки и возвращается к нему через шесть месяцев, через восемь, через год! И так во всем мире, ибо законы рентабельности повсюду одинаковы.

— Проблема, о которой вы говорите, настолько велика, что при ООН создана Интернациональная Морская комиссия, IMCO, — Акивис-Шаумян демонстрирует отличное английское произношение. Мы опять на мостике. Вечер распростер желтые крыла над целой равниной. Даже сквозь стекло ощущается великая тишина Арктики. Ручки манипуляторов на «самом малом». Ефим Владимирович облокотился о переборку и, кажется, весь увлечен беседой. Говорит, что не за горами время, когда начнутся регулярные трансполярные рейсы через полюс. Рассказывает о Штатах, куда ходил не единожды… Но эта увлеченность кажущаяся. Она не мешает капитану тактично оборвать разговор, отдать приказание вахтенному помощнику и опять вернуться к беседе.

Проводка — дело серьезное.

Переходим на «Щербацевич», теперь уже окончательно. «Ленин» и «Красин» довели нас до чистой воды и возвращаются в Карское море, брать в проводку следующие караваны.

Собственно, чистой воды не было. Было море и льдины «fifty-fifty». И все-таки полегчало. Мы уже могли двигаться самостоятельно. Такую возможность и решали сейчас наверху. «Наверху» в буквальном смысле слова. Где-то неподалеку летал самолет ледовой разведки…

На мостике уже были рассказаны и досконально обсуждены все мыслимые и немыслимые случаи из морской жизни. И вдруг со стороны горизонта, где в розово-желтом мареве повис медный диск солнца (было три часа ночи), послышался едва различимый поначалу гул.

Он все рос, набирал силу, и вот уже над судном закружился Ан-24 — самолет ледовой разведки. Вслед за тем в динамике УКВ послышался чуть хрипловатый голос: самолет вызывал на связь нашего капитана. Капитан снял трубку радиотелефона, и тот же голос начал передавать данные о состоянии льда впереди по курсу, о том, как следует идти на подходах к Тикси…

Не знаю почему, но во мне все росло убеждение, что когда-то я уже слышал и эту мягкую и в то же время настойчивую интонацию и чуть-чуть по-южному протяжные окончания слов. Правда, голос того человека был звонок, и все-таки…

— С кем говорит капитан? — спросил я старпома Кузнецова.

— С капитаном-наставником Мурманского пароходства. Он прилетел к нам из Тикси. Домашенко. Может, слышали?

— Юлий Петрович? — я произнес имя-отчество совершенно машинально, еще не веря, что может случиться такое совпадение.

— Он самый. А вы что, знакомы? — Кузнецов уважительно глянул на меня.

Я кинулся к капитану. Разговор заканчивался, и самолет вот-вот должен был отвернуть от судна.

— Разрешите мне сказать капитану-наставнику пару слов!

Капитан молча передал мне трубку, я нажал на клавишу.

— Юлий Петрович, с вами говорит ваш бывший подчиненный, командир БЧ-V Кабаков.

— Повторите, не понял.

Голос был недоумевающим, даже слегка раздраженным.

— Юлий Петрович! Кабаков, инженер-лейтенант, на ТЩ «сто семнадцатом»! — кричал я в трубку.

И все-таки мне пришлось раза три повторить все это, прежде чем капитан-наставник понял, кто с ним говорит. И тогда на все ледяное безмолвие прогрохотало:

— Марк?! Черт побери, да как же ты сюда попал?!

Тут же самолет изменил курс. Вопреки всем правилам, сжигая казенный бензин, он кружил над «Щербацевичем». Я принялся спешно объяснять, что отслужил, что стал литератором, что здесь в командировке. Торопясь сказать больше, проглатывал окончания слов и подозреваю, что добрую половину разговора Домашенко не понял, так же как и я сам. Узнал лишь, что Юлий Петрович живет в Мурманске и что его квартира в здании пароходства.

Двадцать пять лет я не слышал голоса этого человека, моего первого командира! Тогда, в Полярном, он пожелал нам, офицерам, счастливой флотской судьбы и уехал в другую базу, командовать другим кораблем.

Сколько раз на боевом тралении я слышал в переговорной трубе его звонкое: «Ну, как там у тебя дела, механик?» Сколько раз темной полярной ночью, когда снаружи завывала пурга, мы, молодые лейтенанты, слушали его рассказы о боевых делах Краснознаменного дивизиона, на котором наш командир служил с самого первого дня…

Морские дороги развели нас в разные стороны, меня перевели на Балтику, потом на Черное море. Единственное, что я знал о Юлии Петровиче, так это то, что он капитан 1-го ранга, командует крейсером. И вдруг разговор. И где?!

Мы говорили, наверное, минут пять, не более. Через час радист принес мне в каюту радиограмму, принятую с борта самолета. Юлий Петрович назначал мне встречу в Тикси, обещал встретить.

…И еще пять суток пробивались мы на восток, но самолет больше не прилетел. Арктическая навигация была в самом разгаре, и работы капитану-наставнику хватало. Я только сумел узнать от Кузнецова, что Юлий Петрович десять лет тому назад уволился в запас, недолго пробыл на берегу, а потом поступил работать в Мурманское пароходство. Капитанил на ледоколах, ходил в самые отдаленные точки и вот уже несколько лет работает капитаном-наставником, на должности донельзя почетной и ответственной.

— Откровенно говоря, мы иногда задумываемся, что заставляет его до сих пор плавать? — рассуждал Иванников. — Ведь ему уже пятьдесят три.

Юлию Петровичу было куда больше, но я промолчал. Впрочем, догадывался, почему этот человек, который во время войны не единожды хаживал по клокочущим минным полям, награжденный тремя боевыми орденами, много переживший и поплававший, не расстается с морем.

Неизбывная романтика высоких широт жила в душе бывшего студента Харьковского университета. Война сделала Домашенко офицером и моряком, но море он любил той немногословной и немного застенчивой любовью, которая свойственна истинным мореходам. Я помню, как командир часами не уходил с мостика в те редкие на Севере дни, когда раздергивалась завеса серых облаков и южная синева заливала студеное Баренцево море.

«Вы, механик, стихи пишете. Так вот напишите так, чтобы эта синева каждому в душу запала…»

Я пробовал так писать. Не получалось… Юлий Петрович учил меня и другому. Когда мы возвращались с боевого траления у Канина Носа, тральщик затерло во льдах. И еще, на беду, полузатонувшим бревном — топляком погнуло лопасти гребного винта. Я никогда не видел обычно сдержанного, немного жестковатого командира таким оживленным, таким общительным, как в эти три дня, когда в ледяной воде трюмные в легководолазных костюмах правили лопасть, а сигнальщики не сводили глаз с белого горизонта…

Командирской выдержке, командирской требовательности учил меня капитан-лейтенант Домашенко.

В этот день на «Щербацевиче» только и разговоров было, что об этой удивительной встрече.

Наконец пришла радиограмма из штаба проводки: разрешалось движение, и мы двинулись втроем в море Лаптевых. Впереди «Алапаевсклес» (он был потяжелее, а следовательно, понадежнее), а за ним «Щербацевич» и «Котик».

Море Лаптевых ничем не отличалось от предыдущих, разве стало еще холоднее. Штилевая погода продолжала сопутствовать нам. До 115-го меридиана караван дошел без ледоколов. Здесь кончался Западный сектор Арктики и начинался Центральный. Теперь нашим продвижением руководил СВУМФ — Северо-восточное управление морского флота со столицей в Тикси.

Подошли еще два судна: пионер «Галина Комлева» и архангельский сухогруз «Ковда», и нас повел ледокол «Мурманск». Шли кильватерной колонной. Туман. Видимость три кабельтова, не более. А тут еще началось поле крупнобитого многолетнего льда.

Льдины, как шкуры бурых медведей, вывалявшихся в снегу. Громадные, метров до десяти в поперечнике, с горбами торосов. Между ними голубели молодые льдины, непонятно как затесавшиеся в эту компанию.

Мы уперлись и стали ждать, что будет дальше. «Мурманск» подумал-подумал и… дал ход. И караван, как слепец, нащупывая дорогу руками локаторов, двинулся за ним.

Вот тут-то я и увидел нашего Петра Петровича Иванникова в работе.

Только вчера он клялся, что бросил курить, а тут прикуривал от одной сигареты другую. Стремительно, чуть пружиня, словно вратарь в воротах, перемещался он по мостику от крыла до крыла, то и дело приникая к окуляру локатора. Команды следовали одна за другой: «Пол-оборота влево!», «Так держать!», «Одерживай!», «Полборта вправо!», «Руль прямо!», «Влево помалу!»

Неподвижный, как изваяние, рулевой Зиновенко бесстрастно репетовал команды, вплоть до: «Есть потише! Одерживай внимательно!» Шли самым малым. Динамики надрывались:

— «Щербацевич» — «Котику»: Дали малый вперед.

— «Ковда» — «Гале Комлевой»: Впереди сплошное поле!

— «Мурманск» — «Ковде»: Подтянитесь, подтянитесь, мы от вас уже в 5 кабельтовых!

По мнению Петра Петровича, «Мурманск» вел нас отвратительно. Отрывался от каравана, не обращал внимания на то, что делают суда.

«Разве это проводка?!» — то и дело жаловался Иванников, ища во мне сочувствия. Я представлял себе, что говорит сейчас по поводу «растянувшихся, болтающихся во льдах» капитан ледокола, и на всякий случай отмалчивался.

В густом молоке тумана еле-еле просматривалась щель во льдах, в которую по одному входили суда каравана.

Вдруг, в кабельтове от нас, перерезая нам курс, показалось… желтое пятно! Фонарь!!

Судно надвигалось неумолимо. Уже можно было различить острый нос, вот уже вынырнули из тумана надстройки…

Иванников до отказа перевел рукоятку машинного телеграфа. «Полный назад!»

Не думаю, чтобы машина успела отработать. Для этого потребовалось бы семь-восемь секунд как минимум. Просто «Ковда» двигалась быстрее нас… Когда туман рассеялся и мы вышли на чистую воду (было 3 часа утра), Петр Петрович ни с того ни с сего начал вспоминать, как несколько лет тому назад на камнях возле Диксона оказался иностранный лесовоз. То ли его выбросило на камни штормом, то ли судовладельцы захотели получить крупную страховку… Спасением занималось наше судно, и хозяева пригласили спасателей на чашку кофе. Изрядно озябнувшие на ветру старпом и капитан увидели в каюте хозяев рядом с кофе стаканчики с прозрачной жидкостью. Капитан с чувством произнес подобающие в таком случае слова, и затем вместе со старпомом они лихо опрокинули стаканчики. Они не знали, что хозяева пьют кофе, запивая его… водой.

Второй помощник Витя Михайлов смеется до слез, утирая кулаком глаза, хохочет Зиновенко, улыбается Леонид Иванович.

Он немедля вспоминает почти аналогичный случай…

И я понимаю и Петра Петровича и старпома. После того, что произошло, требуется разрядка, после такого не уснешь…

Нас догоняет атомоход и забирает «Алапаевсклес», «Галю Комлеву» и «Валю Котика». Они уходят на Хатангу. А Тикси все ближе. Теперь уже и льдин нет. Море синее, чем Черное. Но вот опять накатывает туман, море из синего сразу становится стальным, а вдоль бортов начинает путешествовать подвахтенный, замеряя с помощью штока воду в льялах — специальных трубках, соединенных с трюмами. В тумане немудрено и борт пропороть.

Было 9 вечера, когда навстречу каравану выплыл остров Бруснева. Мы вошли в бухту Буор-Хая. Подбежал к борту катер, высадил лоцмана. И через несколько минут мы увидели портальные краны с вздернутыми, как для приветствия стрелами, различили докеров в желтых касках. Первый караван пришел в Тикси. Он пришел на 4 дня раньше срока.

Разгрузка начинается сразу же. Распахиваются крышки люков, и первое зычное «Вира!» повисает над причалом.

Еще на подходе к Тикси экипаж вызвал докеров на соревнование. И теперь в коридорах не протолкнешься: стивидоры, докеры, девушки из коммерческого отдела. Леонид Иванович испереживался, глядя, как на ковровых дорожках отпечатываются следы сапог всех мыслимых размеров. Приказывает застелить коридоры бумагой. Она через минуту становится черной.

Начинается трудная вахта второго помощника. В куртке и шапке набекрень он стремительно движется во всех направлениях. На палубе — Михайлов, на причале — Михайлов, идешь к проходной — навстречу Михайлов. Такая фантастическая способность быть всюду одновременно определяется функциональными обязанностями: «второй» отвечает за прием и сдачу грузов. Витя осунулся, глаза красные. Портовики работают круглосуточно. Правда, город они показали нам в тот же вечер. Посадили в машину и отвезли на ближнюю сопку: смотрите, любуйтесь. А любоваться действительно было чем. В кольце гор, остриженных наголо ветрами, на черной размызганной земле разноцветные пятиэтажные дома воспринимались как нечто сказочное. Особенно по контрасту с тем, что мы видели…

Некоторые старожилы переводят слово «Тикси» как «место встреч». Встреч действительно было много. И с прошлым, и с настоящим, и даже с будущим этого удивительного поселка. Удивительное начиналось с домов. Одетые, чтобы не продувало, в керамзитовые «шубы», они бетонными подпорками упирались в вечную мерзлоту, и каждый дом не был похож на своего соседа. У одного дома фасад был зелено-желтым, у другого светло-синим, на стенах третьего были нарисованы разноцветные квадраты. И почти каждый дом украшало панно. Замершие в прыжке олени, алые контуры подъемных кранов, желтые лучи солнца… Они были как бы выдавлены на сером пупырчатом керамзите. А на некоторых домах во всю их высоту были прикреплены панно, написанные маслом прямо на холсте. Я без труда угадывал в них рисунки, которые видел когда-то в «Юности». Кто же был автором этого пускай не всегда профессионального, даже чрезмерного, а все же радующего глаз декорума? Авторов оказалось двое: Леонид Петрович Вольский, начальник строительно-монтажного управления «Тиксистрой» и рабочий-отделочник того же СМУ Александр Дмитриевич Бузонов.

Вольский, высокий, с резко вырубленными на обветренном лице морщинами, и Саша Бузонов, в распахнутом на груди ватнике, с вьющимися по ветру льняными кудрями, резко разнились возрастом, да и, наверное, характером.

Вольский приехал из Донбасса десять лет назад.

— Я увидел, что краска в Тикси «не стоит». Каждый год приходилось перекрашивать. И я подумал: а нельзя ли покрывать дома шубой из керамзита? И на эту шубу наносить рисунок?

Это теперь создана специальная бригада отделочников, а вначале мы с Бузоновым были вдвоем. Он делает панно, я помогаю ему в монтаже…

Саша Бузонов был более разговорчив. Стараясь перекричать ветер (мы говорили на строительной площадке, а циклон в тот день разыгрался не на шутку), он говорил о хрупкой красоте полярного лета, о дрожащих шелках северного сияния…

— Вы знаете, очень хочется, чтобы люди здесь весело жили, чтобы выходили на улицу, а дома улыбались…

И они действительно улыбаются, дома Тикси, выстроенные добрыми руками Саши Бузонова и его товарищей. Дома с центральным отоплением, газовыми плитами, ваннами.

Впрочем, по мнению Вольского, и у этих домов были недостатки.

— Для Арктики нужен единый проектный институт. А то нам недавно пришлось строить здание, спроектированное заказчиком не где-нибудь, а в… Тбилиси.

Пора прекратить греть вечную мерзлоту!

(Вольский имел в виду «коробы», на которые мы успели насмотреться на Диксоне. Не надо было быть инженером, чтобы понять, какое количество тепла терялось в этой деревянной упаковке…)

Куда рентабельнее было бы соединить дома тоннелями и проложить в них трубы. Тогда теплоотдача стала бы работать на обогрев.

Вольский был убежден, что арктические города будущего и будут такими: подземные переходы, озаренные дневным светом, по которым можно пройти и в магазин, и в детский сад, и на работу в самую жестокую пургу полярной ночи.

Мне показалось, что я уловил главное, что роднило москвича Акивиса-Шаумяна и харьковчанина Вольского: все они в равной степени чувствовали себя в Арктике не гостями, а своими, тутошними. И мечтали о будущем, которое обязательно преобразит эту окоченевшую землю. Хотя я убежден, что, назови я их мечтателями, они, по меньшей мере, удивились бы. Это были люди дела, решительные, а порой и жестковатые. Как, к примеру, тот же Вольский. Вот что мне сказала о нем местная журналистка:

— Я поначалу с ним ссорилась. Он резок, может нагрубить, есть такие, что его не любят. А потом я заметила, что в любой конфликтной ситуации он оказывается прав. И поняла, в чем дело: он просто требует, чтобы люди работали с полной отдачей, без каких-либо ссылок на климат. Он говорит, что «поправка на климат» заложена в зарплате и ее надо оправдывать…

Так откуда же берется это страстное (иначе не назовешь) заглядывание в завтрашний день?

Наверное, потому, что Арктика все еще противостоит людям. Она еще до конца не исследована, далеко не обжита и уж совсем не покорена. Каждодневная борьба со стихией, может быть, и не очень заметна в каюте с кондиционером или у экрана цветного телевизора. Но она существует, и каждый живущий здесь невольно приобщается к великому клану первооткрывателей. А первооткрыватели всегда мечтают.

С Вольским я еще раз встретился на праздновании Дня строителя. Управлению только что вручили переходящее знамя обкома партии и Совета Министров ЯАССР. Вольский был оживлен и благодушен. Верхняя пуговица сорочки была расстегнута, галстук чуть сдвинулся набок, и производил он впечатление человека, решительно покончившего со всеми делами. Половицы Дома моряка сотрясались под могучими каблуками строителей. К Вольскому то и дело подходили, жали руку. Мы вышли на крыльцо. Поселок был безлюден, окна багровели от солнца.

— Красота здесь необыкновенная, — сказал Вольский. — Я не поклонник ни рыбной ловли, ни охоты. Мне больше нравится просто выехать в тундру на вездеходе. Тишина такая, что собственный вздох слышен. Один на один с природой. Да и в пурге есть своя красота. Все вокруг тебя мечется, стонет, ревет! Такое буйство стихии разве где увидишь? Люди отсюда не хотят уезжать.

— Почему?

— Черт его знает. Только не из-за денег. Вы уж мне поверьте.

Пока мы исписывали страницу за страницей в блокнотах, судовая жизнь шла своим чередом. Механики копошились в двигателе, артельщик и боцман спешили пополнить запасы. Вечером моряки, свободные от вахты, дружно шли на берег. Видавший виды деревянный ресторан «Север» напоминал артиллерийский полигон: пробки стреляли ежеминутно. Здешние официантки неукоснительно соблюдали установленные правила, более 100 граммов водки или коньяка на пьющую единицу не отпускалось. Зато шампанское было без ограничений.

Впрочем, идиллическое настроение начинало давать сбои. По судну поползли слухи: груза на Новосибирские острова в порту нет. Сначала мы не обращали на них внимания, но прошло четверо суток, докеры с честью выполнили свои обязательства, экипаж — тоже, выгрузка была закончена досрочно, а мы стояли.

Груз должен был подойти с Лены. Говорили по этому поводу разное. Речники — что Лена этим летом обмелела и суда застревают на бесчисленных отмелях и перекатах. Моряки — что Лена ни при чем, а виноваты железнодорожники, которые не подвезли вовремя грузы в верховье реки, в Осетрово… И тогда мы пошли к начальнику СВУМФа Бакулину. Он встретил нас тепло, усадил в кресла, посетовал на трудности нынешней навигации («Лена обмелела на полтора метра, баржи застревают…»). О том, когда придет «горючка» — наш основной груз на острова, — он точно не знал.

— Поставщик ЛОРП — Ленское объединение речное пароходство. У них своя епархия. Во всяком случае не ранее, чем через неделю.

Бакулин советовал воспользоваться неожиданной стоянкой и побывать в тундре.

…«Гэтээска» была подана к самой проходной порта, и через 30 минут мы увидели зрелище незабываемое: цветущую тундру возле Тикси. Говорят, славятся цветами долины Болгарии. Я там не был, не знаю. Но не думаю, чтобы там было больше цветов, чем на 73° северной широты в начале августа.

Колокольчики, незабудки, ландыши, васильки, ромашки… Они едва покачивались на тонких стеблях и каждым своим лепестком тянулись к лучам солнца, бьющим наискосок из-за серых, набухших дождем туч.

Ноги утопали в пружинящих под ногами подушках ягеля, подрагивали алые бусины брусники. Розовые соцветия привлекли мое внимание. Я наклонился.

Прижавшись к крохотному стволу карликовой березы, дружной стайкой стоял багульник, и крепкий, дурманящий душу аромат поднимался от холодной земли. Тут и там бежали хрустальные ручьи, спотыкались о камни, одетые в черно-зеленую чешую лишайника, и разбегались в разные стороны. И еле различимый звон даже не слышался, а угадывался в ничем не тревожимой тишине. Грифельные овалы сопок, один над другим, обрамляли по горизонту вытканный всеми цветами радуги ковер из трав и цветов. Из-под ног выпорхнула пичуга.

Тундра лежала перед нами, тихая и прекрасная, переходить на нее в наступление вовсе не хотелось…

Вдалеке мы увидели женщин с корзинами. В тундре росли не только цветы. Там еще было великое изобилие боровиков, подосиновиков, маслят…

Как говорится, «за время нашего отсутствия никаких происшествий не произошло». Баржа с горючим окончательно затерялась в просторах обмелевшей Лены.

А как мы торопились в Тикси! Я не говорю уже о том счете, который Мурманское пароходство выставит… Кому? Порту? Речникам? Господу богу? Каждые сутки простоя даже такого судна, как «Щербацевич», обходятся государству не в одну тысячу рублей…

В поселке, где почти каждый встречный через несколько дней начинает с тобою здороваться, знакомых у нас появилось множество. И все-таки я не могу не рассказать еще об одном из них, Владимире Гвоздюке, директоре самой северной в мире картинной галереи. Встретиться с ним я хотел давно. И в дождливое утро, спускаясь по трапу на скользкий причал, твердо решил, что обязательно разыщу Гвоздюка. И тут мне повезло. Стоило заглянуть в «Маяк Арктики» — редакцию местной газеты, как следом возник на пороге некто в кожаной куртке. Выразительное худощавое лицо обрамляла борода.

— Знакомьтесь, Гвоздюк, — сказали мне.

Я представился, и мы пошли с Гвоздюком в Тиксинский народный художественный музей, для краткости — в галерею. Она была рядом, в бывшем здании пароходства, и занимала на втором этаже четыре большие светлые комнаты. Была еще и пятая — запасник. Пахло непросохшей краской, побелкой. Как видно, переехали сюда недавно.

В первом зале бросалось в глаза полотно И. П. Рубана «Одинокая стоянка». Ярко-желтое небо, иссиня-черная тундра. Все это было за окном, кроме разве нарт и чума. Тут же висел эскиз широко известной картины Е. Е. Моисеенко «Мальчик Коля», «Звездное небо» Н. М. Ромадина, «Ранняя весна» Е. П. Львова… А всего в комнатах разместилось сто тридцать работ. Разумеется, не все они были равноценны, были просто маловыразительные, но что поделаешь, «дареному коню в зубы не смотрят». Хочется верить, что придет время и галерея станет работать как официальный музей, закупая картины соответствующего уровня.

Гвоздюк рассказал мне, что начало собранию было положено Игорем Павловичем Рубаном, который в 1975 году привез в дар тиксинцам картины художников-маринистов. С тех пор фонды все время пополняются. Вот и сейчас я встретился в поселке с моим добрым московским приятелем художником Геннадием Алексеевичем Сотсковым. Он прилетел в Тикси с двенадцатью картинами. Новый подарок «арктическому музею».

А бывает и так. Зашел в галерею пилот с Ил-18, посмотрел экспозицию и говорит:

— У меня в Москве есть друг, художник. В следующий раз привезу его работы.

Так появились в галерее превосходные гравюры Александра Штаркмана, иллюстрации к «Маленькому принцу».

Гвоздюк сказал, что часть картин он будет держать в запаснике, все время обновляя экспозицию.

— Городок у нас маленький. Некоторые по два-три раза бывали в музее. А так будет разнообразие какое-то.

«Разнообразие». Это слово я уже слышал от Вольского, когда он говорил о раскраске домов…

Володя в Тикси по здешним масштабам недавно, три года. Он коренной уралец. Преподавал в Нижнем Тагиле рисование и зарекомендовал себя, очевидно, неплохо, если тогдашний начальник СВУМФа Пилипенко, неуемный энтузиаст всякого рода начинаний, пригласил его в Тикси. «Собираемся открывать детскую художественную школу, будете ее руководителем. А пока поработаете оформителем». Гвоздюк долго не раздумывал и приехал в Тикси вместе с женой, тоже художницей. Открытие школы растянулось на три года… Алла пошла работать в торг, оформлять витрины. Гвоздюк писал плакаты, делал панно для детского комбината «Солнышко». Я видел эти забавные и яркие полотна. На них резвились мартышки и росли деревья…

Когда мы выходили, к Гвоздюку подошла молодая женщина с двумя детьми:

— Я хочу показать ребятам картины. Они хотят в вашу школу поступать.

Музыкальная школа в Тикси уже есть. Теперь будет и художественная. Она разместится рядом с галереей, на втором этаже. И преподавать в ней будут Алла и Володя Гвоздюк.

Кончилось наше «тиксинское сидение», когда подошла баржа. Судно отогнали на рейд, и грозди долгожданных бочек закачались над разверстыми пастями трюмов. Теперь нас связывала с берегом редкая череда рейдовых катеров. Судно стало обрастать пассажирами.

Сначала начали прибывать, так сказать, представители. Они поднимались в каюту капитана, и начинались переговоры. Как правило, они были непродолжительными. Я понимал Иванникова: «Щербацевич» не был «пассажиром» и размещать людей можно было только за счет экипажа. В конце концов капитан сдавался, и тогда со следующим катером на судно прибывали полярники. Они поднимались по трапу, нагруженные чемоданами, тюками, свертками. Их южный загар резко контрастировал с бледнокожими лицами моих товарищей по плаванию. Наступал черед старпома. Перед ним стояла задача, равная по сложности небезызвестному эксперименту с пятью хлебами, которыми надо было накормить семь тысяч человек… Леонид Иванович ходил совершенно потерянный. Началось массовое уплотнение. Как мы с Магидсоном его избежали — один бог ведает.

Наконец кое-как все разместились, и тот же буксир, что две недели тому назад привел нас к причалу, кряхтя и отфыркиваясь, потащил нас к острову Бруснева, на выход.

15 августа. Идем проливом Дмитрия Лаптева. До Кигиляха полтора дня ходу. Термокамеры показывают одно и то же: +6.

Тихо и пасмурно. И на море и в нашей каюте. Зато в других каютах и особенно на нижней палубе весело донельзя. Полярники делятся отпускными впечатлениями, моряки — заграничными. Необычно большое количество женщин делает перепад температуры еще более значительным. Красавец Слава Соболь носится по трапам со скоростью «Кометы». В столовой команды фильмы крутят едва ли не круглосуточно.

Но на доске объявлений уже вывешен приказ капитана о распорядке дня на время «самовыгруза» и о разбивке экипажа по бригадам. В списках отсутствуют две фамилии: Магидсона и моя. Мы распределим себя сами…

…Большой Ляховский показался на горизонте под утро. Полярный день шел на убыль, начинало темнеть, и поэтому мы не сразу различили черные, поставленные на попа каменные глыбы, торчащие по склонам гор. Казалось, мы приближаемся к островам Полинезии и таинственные аку-аку приветствуют нас.

Впрочем, от подобных иллюзий избавлял пронизывающий до костей ветер, который гулял над палубой.

Слева, далеко в море, протянулась коса. На ней были видны несколько домиков и радиомачта. Это и был Кигилях, а домики — полярная станция того же названия.

Нам не терпелось встретиться с ее обитателями. Последние два дня на «Щербацевиче» слишком много было говорено по поводу зимовщиков. Теперь предстояло сравнить услышанное с собственными впечатлениями. Началось с того, что сразу же после отхода из Тикси к нам пришел на огонек инженер с одной из полярных станций. Инженер ехал на зимовку, и звали его Лева.

Мне нездоровилось, и поэтому я встретил гостя без особого энтузиазма. Однако, когда он заговорил, простудную одурь с меня как рукой сняло. За спиною у Левы уже были две летовки и одна зимовка (для непосвященных: «летовка» — это когда полярник работает от начала навигации до ее конца, т. е., в сущности, одно лето).

Схема «становления» полярника, по его мнению, была приблизительно такова: парень заканчивает специальное учебное заведение, скажем ЛАУ[1], и два года, как и положено, работает на полярной станции. После чего «завязывает» и начинает жить на Большой земле. Проходит три-четыре года. Парень уже хлебнул отравы больших денег, уже он ездил в отпуск, имея в кармане тысячи рублей… Он метеоролог или радист и получает на материке соответственно 115 рублей в месяц. И парню становится невмоготу. Занесенное снегами безлюдье больше не страшит его, он опять едет на зимовку — и на этот раз надолго. Иногда на десятилетия.

И наконец, самое тяжелое, что только может быть на зимовке, — несовместимость.

Забегая вперед, скажу, что спустя две недели буфетчица на «Кубатлы», немолодая и, по всему видать, много пережившая женщина, рассказывала мне, как за одну зимовку она постарела на десять лет.

Причиной были начальник станции и его жена.

«Пошляки, жестокие люди», — говорила мне Лариса Ивановна, и даже теперь голос ее вздрагивал.

И тогда я спросил Леву: ну, а есть ли еще что-нибудь, что привлекает сюда людей, заставляет их подолгу жить на полярных станциях?

И он неожиданно ответил:

— Конечно же, есть. Ощущение своей необходимости, своей нужности, значимости, если угодно.

Мы еще долго сидели в каюте, голубоватые спирали дыма плыли в иллюминаторы, и Лева, макая пышные усы в кофе, рассказывал о полярном житье-бытье: о медведе, который жил на станции Дунай в дизельной, о том, как медведица охотится на нерпу. Закрывает лапою ноздри, чтобы не демаскировали…

…А утром у нас были Петровы.

Нам стало известно о них сразу же, как только мы вышли из Тикси. Разговоры можно было услышать в машине, среди мотористов, в столовой, где всегда теперь толпился народ, и даже наверху, на мостике.

Их полярный стаж вызывал изумление даже у видавших виды северян.

На переходе они, как правило, сидели рядком на скамейке, напротив входа в столовую. Она небольшого роста, чернявая, без единого седого волоса, с бегающими посверкивающими глазами, он крупный, рыхлый, с коротким ежиком не то седых, не то очень светлых волос.

Она протянула руку ладошкой:

— Нина Алексеевна.

Он сунул широкую ладонь, как-то удивленно глянул водянистыми навыкате глазами и, выговаривая слова тонким, несоразмерным с фигурою, голосом, представился:

— Иван Иванович.

Петровы зимовали на полярных станциях ошеломляющее количество лет: он — тридцать, она — двадцать два.

И вот они у нас в каюте, опять рядком, она — держа ладони на коленях, он — положив их на стол.

Рассказывали о себе Петровы охотно. Оба они были москвичи. Петров воевал, после войны работал на авиационном заводе. Однажды увидел на заборе объявление: желающие приглашались на работу в Арктику. Время было трудное, 47-й год. Петров пошел оформляться.

Его сразу же взяли механиком на заполярный аэродром, а через несколько лет он женился на девушке-синоптике с соседней полярной станции и вместе с ней перебрался на остров Фаддеевский.

У Петровых взрослый сын, учится на четвертом курсе Московского полиграфического института. Живет практически со дня рождения, с бабушкой.

— Только видим мы его мало, как-то отдалился он от нас, — раздумчиво и сожалеюще сказал Петров.

— Что ты? Что ты?! И вовсе нет! — заторопилась Нина Алексеевна, зачастила, и как-то очень весело засверкали, забегали ее глаза. — Он как раз делится с нами и все о себе рассказывает.

Супруги купили в Москве трехкомнатную кооперативную квартиру.

Следующего нашего вопроса они ждали, не мы первые спрашивали их об этом.

— Привыкли, — бесхитростно ответил Петров.

— Очень красивая природа, — вставила Нина Алексеевна. После чего продолжала:

— У меня отец всю жизнь на одном и том же заводе работает. И в одной и той же должности: токарем. Так и у нас. Привыкли к одному месту, к одной работе. Он у меня охотник, — она кивнула на Петрова, и тот согласно качнул головой. — И я тоже пристрастилась к этому делу. Ружье за спину — и в тундру, даже ночь не пугает, — Нина Алексеевна рассмеялась. — Мы одно время своих собак держали, а потом отдали их якутам. Очень много хлопот, чтобы их прокормить. Я на этой упряжке капканы объезжала. Подъедешь, а там почти всегда песец. Только вот «пасти» — это капкан в виде бревна, оно песцу на голову падает, — я не любила.

— Если песец в «пасть» попал, его еще руками придушить надо, — деловито добавил Петров.

Отпуск супруги проводят в Сочи и всегда снимают комнату у одних и тех же хозяев.

— Мы там всегда простуживаемся, — как-то удивленно сказал Петров и еще больше обычного округлил глаза. — Жарко, а простуживаемся. И я и она. А на Севере никогда.

Я спросил, бывают ли они во время отпуска в театрах. И Нина Алексеевна ответила, что да, конечно, бывают, но вот сейчас в Москве очень трудно с билетами, ни в Большой, ни в Малый не достать.

— А как же, — сказал Петров. — Мы в Сочи «Песняров» видели.

Он еще раза два вспомнил про этих «Песняров».

А палубой ниже смеялась, дурачилась, бренчала на гитарах молодая смена полярников. Так они веселились, что даже хмуроватый «дед» мягчел, глядя на них, и переставал ворчать по поводу «бездельников на пароходе».

Самой старшей из новичков была розовощекая белокурая Надя. Ей исполнилось двадцать два, и она уже успела отработать год поварихой на Муостахе. Наде первая зимовка очень понравилась. Она с восторгом рассказывала мне, какие хорошие парни были на станции: «Уважительные, ничего себе не позволяли…» К одному из полярников должна была приехать жена, и Надю «поменяли». Теперь она шла с нами на Котельный. Вместе с ней на Котельный плыла Таня Попова, предмет воздыханий всех холостяков экипажа. Восемнадцатилетняя красотка разгуливала по судну в таких «мини», что прямо-таки ослепляла моряков. Третья зимовщица, Наташа, торопилась к мужу. Ее годовалый малыш остался с бабушкой, и она то веселилась со своими новыми подружками, то тихонько вздыхала.

Как я понял, девчата пооканчивали годичные курсы, и в Арктику их уговорили податься кого тетка, которая была замужем за полярником, кого соседи, которые когда-то зимовали сами.

У ребят мотивы были более основательными: они только что окончили ЛАУ.

— Как ты относишься к Северу, так и он к тебе, — заявил мне Миша Базин. Сероглазый, хорошо сложенный, с ровной полоской усиков над припухлыми мальчишескими губами, он так и светился радостью скорой встречи с настоящей полярной жизнью. А его товарищ, Олег Попов, гордо добавил:

— Там живут, как при коммунизме.

Конечно, многое из того, что говорили мне ребята, было данью училищной традиции, например: «Север для избранных», но традиции эти были славные, ничего не скажешь.

— А часто вы будете получать письма? — спросил я Мишу.

— Раз в полгода, — восхищенно ответил он.

Никто из них, ни парни, ни девушки, не сказали ни слова о своих будущих заработках.

Я смотрел на их молодые, согретые улыбками лица, и мне не хотелось верить, что и здесь сработает схема пессимиста Левы. Не могло быть такого…

Загрохотала якорь-цепь, якорь тяжело плюхнулся в воду, и мы встали в виду у Кигиляха, приблизительно в 5 кабельтовых от берега.

Лебедчики раскрепили стрелы, и на темно-зеленую воду бережно опускается наш полярный катер, а следом за ним понтон. На понтон грузится трактор, после чего катер, то и дело лавируя, движется к берегу. Мелкая зыбь курчавит воду, пенные завитки закручиваются на гребнях. Курс только на волну! Иначе подпрыгивающий на буксире понтон черпнет бортом воду и груз окажется на дне.

Бахмач так сросся со штурвалом — не оторвешь. Сухие скулы обтянуло кожей, взгляд то вперед — по курсу, то назад — на понтон. До берега сто метров, пятьдесят, двадцать…

Бахмач отдает буксир, мгновенно, «на пятке», разворачивает катер и с ходу выталкивает понтон на песок.

Первым на землю Кигиляха ступает Витя Михайлов. Ему сдавать грузы. За ним спрыгивает с понтона третий помощник Миша Соколов и его бригада: рулевые, механики, мотористы…

А навстречу с берегового обрыва уже торопливо спускается высокий сухощавый человек в «полярке»: начальник станции Константин Иванович Проценко. Короткие вопросы — и парни начинают сколачивать из досок и топляка (его здесь в изобилии) широкие мостки. По этим мосткам съезжает трактор. Затем на берег переносится всякая мелочевка, которая понадобится при выгрузке: тросы, стропы, ломики, ваги — и катер бежит за следующим понтоном.

А мы разводим костер (холодновато, да и на катере успели продрогнуть) и начинаем знакомиться с Кигиляхом.

Неподалеку от уреза воды, там, где кончается песок, видны развалины бревенчатого дома.

— Здесь была когда-то фактория, — поясняет Проценко.

Круто поднимается береговой обрыв. Кое-где он почти вплотную подходит к воде, и волны, недовольно ворча, ударяются о серые валуны. Прямо перед нами начинается дорога на станцию, устланная полусгнившими досками. А слева от дороги выглядывают пирамидки с красными звездами. Идем туда и попадаем на кладбище. Оно ничем не огорожено. Два десятка могил. Над каждой некое подобие деревянного мавзолея, высотою в полметра, не более. На мавзолее пирамидка. И все. Ни надписей, ни дат.

Мы сначала подумали, что здесь похоронены неведомые нам красноармейцы, но оказалось не так. Это были могилы жителей Новосибирских островов, якутов.

И только две могилы не были безымянными. На одной из них на деревянном надгробье кто-то выжег букет цветов и надпись: М.  С.  Л е п ц о в а  1926—1951 гг. На другой была прикреплена фотография под стеклом. Она так выцвела, что скорее можно было угадать, чем различить, молодое лицо, капитанскую фуражку, черный галстук… Под карточкой было написано: К.  П.  Т о м с к и й  1933—1952 гг. Кто были эти люди, отчего они погибли — Проценко не знал. А жаль. История тех, кто уже в наше время сложил свои головы на диких островах, достойна, наверное, того, чтобы передаваться, как эстафета, от смены к смене. Так вот, как передается на станции книга Н. Н. Ляха «На трассе Северного полюса».

Ее нам показали сразу же, как только мы вошли в деревянный, вытянутый в длину дом. Проценко с женой занимали в нем две небольшие комнаты, обставленные казенной, пронумерованной мебелью. Своими здесь были, пожалуй, ковер да охотничье ружье на стене.

Константин Иванович извлек книгу из серванта и торжественно сказал:

— Вот она…

На суперобложке крупным размашистым почерком было написано:

И подпись.

Бывает же такое: первым начальником станции на Большом Ляховском был Никита Никифорович… Лях.

Посмотреть как следует книгу не пришлось. Отсюда, с обрыва, было хорошо видно, как от борта «Щербацевича» отваливает понтон. Мы поспешили вниз. Самовыгруз начался.

Первым сгружаем с понтона дом на колесах, «балок». Его стягивают трактором. Тракторист Федор Фролов демонстрирует завидное мастерство, удерживая трактор точно по прямой.

В этот момент одна из досок, по которым движется «балок», ломается и колесо повисает над водой. Зиновенко, Соболь и моторист Минасян виснут на оттяжках. Мокрый песок скользит под ногами, «балок» кренится! В считанные секунды Миша Соколов успевает заменить доску. «Балок» благополучно съезжает. Не сговариваясь, сходимся в кружок и перекуриваем. Миша скинул ватник, Женя Зиновенко — так тот вообще в одной тельняшке… На такой работе не замерзнешь…

С ящиками проще: на руки — и по доске вниз. Хотя после десятого ящика у меня начинают предательски дрожать руки. С завистью смотрю на ребят: те справляются с ящиками играючи.

Магидсон, стоя по колено в воде, фиксирует трудовые достижения, ему вечером выпускать фотогазету.

Ящики складываются на стальной лист, тракторист стропит его к трактору и оттаскивает на положенное расстояние. На 200 метров за линию прибоя. Теперь очередь за бочками.

На судне нас снабдили полукруглыми ключами с длинными стальными ручками. Цепляешь таким ключом за буртик бочку и опрокидываешь ее на палубу. Ну, а потом катишь бочки вниз, опять по тем же доскам. Как мы ни стараемся, одна, потом вторая бочка скатывается в воду. По зеленой глади растекается радужное пятно…

Подтеки соляра и на песке. Мы, конечно, проверяем пробки, но бочек-то много… Да и как проверишь от руки: довернута эта самая пробка или нет?

Один понтон сменяет другой. Теперь подоспели бревна. И их тоже: руками, волоком. Трещат робы, новые брезентовые рукавицы, выданные утром, стали черными.

Всего в тысяче метров от берега едва покачивается на мелкой зыби «Володя Щербацевич». Кондиционеры неслышно разносят по каютам теплый воздух, голубовато сияют лампы дневного света… В машине механик Шипицын записывает в журнал показания тензометрических датчиков. А мы разгружаем понтоны и тащим грузы на берегу точно так же, как делали это во времена Никиты Никифоровича Ляха. Тут не хочешь, а задумаешься. Ну вот хотя бы о таком: почему нельзя построить на берегу емкость и перекачивать в нее соляр прямо со «снабженца»? Дорого? Фиолетовые разводья на воде обходятся дороже… А средства малой механизации, а стационарные сходни вместо шатких досок — это тоже дорого?

Мы изучили инструкции по технике безопасности, расписались в журнале что знаем, ознакомлены…

Но случись что — не спасет никакой журнал. Отвечать будет капитан. И тогда я понял, почему хмурился Петр Петрович в преддверии самовыгруза. Кроме досок и журнала он ничем не располагал.

Как ни торопился капитан, а ветер все-таки нас догнал. Задуло не на шутку. Правда, по-настоящему не качало, мы все-таки были на мелководье, но работы пришлось приостановить.

Бригада двинулась на станцию, а мы с трактористом Федором — бродить по косе. На ней все же кое-что росло. Ярко-зеленый лишайник стлался по камням, отполированным пургою, на кочках качали желтыми головками полярные маки, а в одном месте мы набрели на целое стадо опят.

Федор неожиданно оказался человеком, тонко чувствующим красоту. Мы говорили о волшебстве островов, о первозданности всего, что нас окружало.

Обстановка располагала к откровенности, и Федор рассказал, что до работы в пароходстве он был рыбаком, ходил на СРТ. Приглянулась ему в Мурманске одна женщина, уже все у них было обговорено насчет свадьбы. «И вот прихожу я как-то с рейса, легли спать, а ночью стук в окно. Она вскакивает и спросонья спрашивает: «Это ты, Вадик?!» С тех пор все… А какой она мне казалась!» Я не стал расспрашивать Федора, когда это было. Ему далеко за 30, а он все еще не женат.

Сколько таких исповедей довелось мне услышать за долгие годы морских скитаний! Многим проверяет море человека, и самое тяжкое испытание — разлука.

На Кигиляхе зимовало семь человек.

На камбузе хозяйничала краснощекая молодуха, жена механика. В кают-компании двое парней гоняли по бильярдному сукну рябые от оспин шары. Здесь же были сосредоточены средства массовой информации: радиоприемник, киноаппарат.

Библиотека занимала большую узкую комнату без окон. От пола до самого потолка высились полки, тускло блестели в неярком свете лампочки разноцветные переплеты. Чего здесь только не было! Собрания сочинений чуть ли не всех отечественных классиков, энциклопедия двух или трех изданий, зачитанные до дыр томики «Библиотеки военных приключений», пособия по радиотехнике и даже по садоводству. Три тысячи книг насчитывала библиотека! И это не считая пухлых груд толстых журналов. Их выписывал почти каждый полярник, и год за годом они оседали на Кигиляхе..

Пожалуй, только количеством книг на душу населения и отличался Кигилях от других станций. Все остальное приблизительно совпадало: радиорубка, дизельная, склад. И даже лохматые псы, дружелюбно помахивавшие пушистыми хвостами, очень смахивали на своих диксонских собратьев.

Чем же занималась полярная станция?

Константин Иванович закурил и не спеша стал рассказывать. Говорил он очень правильным, «городским» языком, умело вставляя речения, безошибочно выдающие москвича или ленинградца. Вот что мы узнали.

Сотрудники ведут систематические метеонаблюдения. Эти наблюдения передаются в Тикси, на радиоцентр, там они перфорируются, набиваются на ленту и в таком виде идут дальше, на материк, где обрабатываются электронно-вычислительными машинами.

Станция обслуживает радиомаяк «Кигилях» и дает оперативную информацию летчикам о состоянии погоды в проливе Дмитрия Лаптева. Станция ведет регулярные гидрологические наблюдения: замеряется уровень воды в проливе Дмитрия Лаптева. Эти наблюдения крайне важны для прогнозирования уровня воды в дельтах сибирских рек.

В комнатах было тепло, ветер разогнал облака, и за окном голубело отстиранное дочиста небесное полотно. С камбуза тянуло щами. А я представил себе раздирающий уши вой пурги в непроглядной темени и как жена Константина Ивановича, Тамара Проценко, идет сквозь эту бешеную круговерть снимать замеры, «крайне важные для прогнозирования уровня воды в дельтах сибирских рек». Фонарик пляшет в руке, деления на линейке, уходящей в клокочущую глубину, еле различимы. Один неосторожный шаг — и не выбраться из ревущей бездны. Мне стало как-то не по себе.

Проценко как будто угадал мои мысли:

— Я стараюсь ходить на промеры сам, да не всегда удается…

Получалось, что к замерам и передаче их данных на материк и сводилась работа полярной станции. Замеры различались по степени трудности и сложности, но суть их от этого не менялась. Ради замеров на угрюмой косе из года в год жили: начальник станции, два метеоролога, два радиста, механик, повар.

Я вспоминаю разговор на борту атомохода. Мои собеседники оказались и правы и неправы. Неправы, мне думается, в том, что зимовщики вовсе не живут вольготной жизнью. Им достается — и зимою и летом. Вот и сейчас, прямо перед входом в дом, лежали на брезенте узлы разобранного генератора, рядом с дизельной выстроились в ряд промасленные поршни. Я видел руки механика Гусака. Соляр и тавот пропитали их не в переносном, а в буквальном смысле этого слова.

Другое дело, что жизнь зимовщиков лишена множества городских «стрессов». Но ведь иной раз и преимущество может обернуться недостатком.

А вот в чем они оказались правы, так это в том, что уже приспела пора переходить на станции-автоматы. На Большую землю передается информация куда более сложная: со спутников, с Луны, с Марса наконец!

Во всех случаях жизни периодический осмотр станций-автоматов потребует значительно меньших средств, чем содержание постоянного персонала. Я уже не говорю о необратимых интеллектуальных потерях. Далеко не для каждого человека проходят бесследно шесть, восемь, а то и пятнадцать лет зимовки.

Впрочем, Проценко считал, что время автоматических полярных станций еще не приспело. Более того. Я сказал ему, что, наверное, неплохо сократить договорный срок, скажем, с двух лет до одного года? И чтобы зимовщики ездили в отпуск ежегодно?

И с этим Константин Иванович не был согласен.

— Если часто менять зимовщиков, то с кадрами будет еще труднее. И так нелегко набрать стоящих людей. Да кроме того, разве за год из городского человека сделаешь зимовщика? Он ведь только к концу года будет знать, где лежит молоток, где гвозди, как и что надо починить…

Об освоении специальности не было сказано ни слова.

Я вовсе не хочу умалять профессиональных познаний зимовщиков. Их учили и, очевидно, учили хорошо. Все определяют конкретные условия работы. А условия эти таковы, что Тамара Проценко, в прошлом торговый работник, смогла после первой же зимовки стать метеорологом.

Двое суток «штивало», и в течение этих суток мы были гостями Константина Ивановича.

Проценко радовался: «Тянет поговорить с новым человеком…» 12 лет тому назад он окончил Московский метеотехникум и с тех пор все время на зимовках: Алазея, Яна, Индигирка, Терпей-Туумса. Ему нравилась его работа, ощущение ее нужности и важности для этой работы его самого, Проценко. Тем не менее на будущий год он собирался окончательно перебираться в Москву. Они с Тамарой были женаты уже семь лет, надо было обзаводиться детьми.

Тамара была какая-то очень уютная, домашняя. Она неслышно двигалась вокруг стола, потчуя нас крепчайшим чаем. Никакого спиртного не было. И вообще Проценко утверждал, что рассказы пессимиста Левы бред. Спиртное под замком у начальника. Откуда ему взяться у зимовщиков?

На второй день мы устроили на станции литературный вечер, а Проценко — торжественный прием. Выпито было немного, но механик неожиданно быстро опьянел и, доверительно наклонясь ко мне, стал говорить, что Костю он не любит, что Костя…

Тут его жена Тоня бешено сверкнула черными цыганскими глазами и не сказала — прошипела: «Молчи!»

И я подумал: а что же будет дальше, в течение бесконечной полярной зимы?

Трудно сказать, когда зимовщиков заменят приборы-автоматы. И пока этого не произошло, совместимость должна стать основополагающим критерием при подборе зимовщиков. Нет другой сферы человеческой деятельности, где бы это было так необходимо. Космические полеты пока еще исчисляются месяцами, рыбаки и те не плавают больше полугода…

Ну, а как же выводы нашего Левы, подтвердил их Кигилях или нет? Нам показалось, что все зависит от главного: сложится коллектив на станции или нет. На Кигиляхе он, похоже, сложится. Хотя бы потому, что начальником там Проценко.

Ветер стих так же неожиданно, как начался, и на пятые сутки выгрузка закончилась. Проценко уговаривал капитана прогуляться на катере вдоль берегов. Петр Петрович не согласился. А напрасно. Если идти на запад, камней у берега становится все меньше и вода подмывает почти вертикальный обрыв. В обнаженной земле то и дело белеют гигантские кости и бивни. Новосибирские острова и по сей день настоящее кладбище мамонтов. Один бивень тянет килограммов на 90. Вряд ли я смог бы довезти его до Москвы. Пришлось довольствоваться зубом… И вот они, минуты расставания.

Обмениваемся адресами, обещаем при случае обязательно зайти, обязательно навестить.

Не только зимовщики прощаются с экипажем «Щербацевича». Я тоже. Судно уходит дальше, на Север, на остров Котельный. Я возвращаюсь в Тикси, чтобы оттуда плыть на Певек. Старенький теплоход «Кубатлы» уже ждет меня.

Три зычных гудка «Володи» разносятся над проливом: одинаковый на всех широтах морской обычай. С палубы катера я еще вижу некоторое время капитана, Леонида Ивановича, Женю Зиновенко. Они машут мне.

Витя Магидсон верен себе: он снимает «исторический момент. Но вот уже и на мостике никого не различишь, а «Кубатлы» все ближе. Там спущен штормтрап.

До свидания, «Володя Щербацевич», прощай, коса Кигилях!

У трапа меня встретил невысокий человек в пиджаке, как оказалось, капитан. Провел к себе, показал на диван: «Располагайтесь, а я наверх», — и ушел.

На корме у «Кубатлы» черной краской обозначен порт приписки — Тикси. Первое судно СВУМФа, на которое я ступил, явно видело лучшие времена. Ковер в каюте был протерт чуть ли не до дыр, бархатные занавески выцвели. Зато в кают-компании стояло пианино. «А ты и впрямь немолод, старина!» — с грустью подумалось мне о теплоходе. Давно не видел я в кают-компании такой инструмент. Стереофонические проигрыватели и «Рубины» потеснили черного волшебника, и некий красавец штурман уже не перебирает в полумраке клавиши, как в былые времена…

Не думаю, чтобы и на «Кубатлы» кто-нибудь откидывал лакированную крышку. Но пианино высилось в углу немо и торжественно. Высилось, утверждая незыблемость морских традиций в Центральной Арктике.

Я едва успел оглядеться, как задрожала палуба. «Кубатлы» относился к судам класса «река — море», надстройка помещалась в корме, и дизель сейчас грохотал у меня под ногами.

Теперь мы шли знакомыми мне местами. Тянулись слева низкие берега, море было тихо и пасмурно. Капитана я почти не видел. То он пропадал на мостике, то корпел над документами. Зато у гладилки выстроилась очередь: впереди был Тикси…

Мне сразу бросилась в глаза завидная молодость моряков, их подтянутость. «Курсанты»? Так оно и оказалось. В заполярных портах не было постоянных докеров — их заменяли сезонники. Точно так же в заполярном пароходстве не было постоянных матросов. Вахту несли курсанты высших и средних мореходных училищ.

Усач в комбинезоне, механик Жуков, пожаловался мне в связи с этим на свою нелегкую судьбу:

— Теоретических знаний у них хватает, но ведь здесь не это надо. Моему «старику» (он имел в виду «Кубатлы») уже 15 лет, в машине надо все время что-то чинить, что-то латать, а иной курсант правую резьбу с левой путает. Вот и приходится не вылезать из машины.

А я преисполнился уважения и к начальнику СВУМФа Бакулину, и к капитану Рубцову, и ко всем их товарищам. Плавать в Арктике тяжко. Плавать — и одновременно учить уму-разуму молодых людей — тяжелее вдвойне.

На «Кубатлы» я впервые узнал и о «кайлографах». Моряки народ ироничный. И если на исходе двадцатого века инженеру-механику приходится орудовать кайлом, то и название кайлу будет соответствующее.

Указанный инструмент возник в разговорах, когда я поинтересовался, чем же занимается штатный состав девять месяцев в году? Даже за вычетом времени на техническую учебу, на ремонт, на отпуска, его, этого времени, оставалось предостаточно. Тут мне и рассказали о выморозке, «кайлографах» и о других занимательных вещах…

Суда становятся на отстой, и буквально через несколько дней бухта покрывается льдом. На одном из судов «поддерживается жизнь». На нем размещается дежурная группа, наблюдающая за состоянием техники на зимующих кораблях. Дежурная группа, как правило, капитаны. Остальные командиры, то бишь штурмана и механики, приступают к сухому докованию, или, как его здесь называют, выморозке. Пилами «Дружба», а потом кайлами вырубают под кормою лед, ждут, когда воду схватит морозом, и снова пилят голубые обжигающие ладони пласты. Потом в ледяном колодце демонтируют гребные винты и рули отправляют их в мастерские и там ремонтируют. И это на морозе, который в Тикси доходит до —50 °C!

Если уважение к человеческому труду можно было бы вообразить в виде некой шкалы, то скажу без преувеличения: мое уважение к заполярным морякам достигло теперь предельной отметки. Правда, возникал и вопрос: а для чего сие?

То есть для чего нужно иметь в Центральной Арктике пароходство, которое работает по прямому назначению всего три месяца в году? Для чего нужно везти за тридевять земель курсантов? Для чего…

Словом, цепочка вопросов все росла и росла, пока Рубцов, оторвавшись от бумаг и глянув на меня покрасневшими от недосыпания глазами, не поставил все на свое место:

— Вы когда до нас добрались? В конце июля. И то на четыре дня раньше обычного. А мы уже почти месяц плавали. Так вот, если бы наши перевозки поручить хотя бы тем же мурманчанам или владивостокцам, навигация сократилась бы минимум дней на двадцать. А теперь посчитайте, сколько эти двадцать дней от трех месяцев составят? 22 процента? То-то и оно…

На вторые сутки в машинном отделении «Кубатлы», грохочущем, как камнедробилка, я увидел у распределительного щита электрика, которого даже на вскидку можно было дать около тридцати лет. Он разбирал контактор и попутно что-то объяснял обступившим его «салагам». Делал он это довольно своеобразно, потому что ребята чуть не сгибались вдвое от смеха. Я дождался, пока он закончит работу, и вышел следом за ним на палубу. Закурили.

— Вам здесь нравится? — спросил я.

— Вы разве не видите, что я умираю от счастья? — ответил электрик.

Такая форма ответа уже кое-что предопределяла, по крайней мере, место рождения. Действительно, Евстифеев расстался с «жемчужиной у моря» всего лишь год тому назад.

— Мне легче сказать, в каком порту я не был, чем в каком был. Я даже с англичанами в Гибралтаре в футбол играл… После высшей мореходки ходил электромехаником на «Владимире Комарове», потом перешел на сухогруз. Но вы же знаете, что судьба играет с человеком…

Судьба сыграла с Валерием Евстифеевым так, что во время стоянки в Сингапуре на его вахте сгорел брашпиль. Судно потеряло несколько ходовых дней, а пароходство — круглую сумму в инвалюте. Валерия на три года лишили диплома, и он уехал в Тикси.

Солнце внезапно вынырнуло из-за облаков, и розовые блики заплясали на воде. По мокрому брезенту прыгала чайка, кося в нашу сторону глазами-бисеринками.

Евстифеев посерьезнел.

— Если получу квартиру — останусь. Взаимоотношения проще, да и больше возможностей выдвинуться. Деньги? Они меня, между прочим, не очень-то интересуют.

В Тикси мы пришли в воскресенье днем. Едва стали на рейде, как увидели: к борту бежит катер. Даже по количеству фуражек с «крабами» было ясно: идет начальство. Александр Дмитриевич Рубцов все в том же пиджаке стоял у трапа.

Мы попрощались, и через несколько минут катер высадил меня на пассажирском причале: В гостиницу «Моряк» я шел не один: Рубцов выделил в мое распоряжение курсанта, и парень, очень довольный возможностью лишний раз сойти на берег, нес мой рюкзак.

Утром в пароходстве я быстро договорился с диспетчерами. На Колыму уходил с лесом «Николай Щетинин», тоже судно СВУМФа, и на нем я мог дойти до Зеленого Мыса. Не прошло часа, как я уже шел на катере к борту «Щетинина».

Рулевой, жилистый человек в заломленной набекрень фуражке, оказался любителем поговорить. Лихо крутя штурвал, увертываясь от крутой волны, он уговаривал приехать в Тикси в будущем году, когда будет открыт плавательный бассейн.

«Самый северный в мире!» — восторженно орал рулевой. Тикси провожал меня неистребимой верой в грядущее.

23 августа. В иллюминаторе едва покачивается море Лаптевых, коричневато-голубое, в небе повисли редкие облака. Солнечно. За ночь обогнули полуостров Буор-Хая и сейчас идем на траверзе бара Яны. Я плохо спал ночью, ворочался на узкой деревянной койке (рыбаки зовут ее «ящиком»). Все пытался осмыслить многоликое, пестрое, противоречивое, что обрушилось на меня за эти недели. Я иной раз уподобляю себя перенасыщенному раствору. По идее вот-вот должна начаться кристаллизация. Но она не наступает…

Очень трудно свести к единому знаменателю Арктику сегодняшнего дня. Если попытаться выразить одним словом ощущение от виденного, то точнее всего будет  д в и ж е н и е.

Покой здесь обманчив, Он взрывается неистовой вольтижировкой пурги, грохотом ураганного ветра. Даже льды и те движутся. И движение их неумолимо. То же происходит и с человеком. Динамика жизни, ее ритм ошеломляют. Это ритм больших перемещений, ритм масштабов. Он не имеет ничего общего с толчеей в метро…

А как причудливо закручены судьбы северян! Может поэтому меня и гнетет избыток информации, что хочется запомнить, записать, осмыслить крутые повороты биографий, которые приводят человека в Арктику.

Почему капитан «Щетинина», спокойный, рассудительный Альберт Янович Чакстэ, из Таллина уехал в Херсон, оттуда махнул в Тикси и вот уже тринадцать лет ходит по полярным морям? Сто тысяч «почему» не давали мне уснуть в ночь с 22 на 23 августа.

А теплоход был чист, аккуратен… Построили его на Волге, в неведомом мне городе Навашине, там же, где и «Кубатлы», только на шесть лет позже. Четырехметровая осадка позволяла теплоходу ходить и по морю и по рекам. Делал он это довольно успешно: кают-компания пестрела почетными грамотами и переходящими вымпелами. Тем не менее, несмотря на очевидное благополучие (а может быть, для того, чтобы оно именно таким и было), стармех и здесь не вылезал из машинного отделения. Был он на диво молод. Его даже за глаза никто «дедом» не величал. Какой же это «дед», когда только двадцать семь стукнуло!

Стармех наглядно демонстрировал правоту Валеры Евстифеева: в Арктике выдвинуться можно быстрее.

На третьи сутки меня стала одолевать простуда. Судового врача это явно обрадовало. Он, точнее, она не была обременена пациентами. Полагаю, что я вообще был первым. Врач явился во всеоружии пяти курсов мединститута и немедля прописал мне постельный режим и кучу лекарств, в том числе мед, извлеченный для этой цели у артельщика.

Я обрадовался меду, не говоря уже о том, что распахнутые на мир серые глазищи и волосы до плеч не очень-то часто встречаются в Центральной Арктике!

Пароходство обучало не только будущих штурманов и механиков. Врачей, оказывается, тоже. Катя была на практике.

Вот уж кого не надо было ни о чем расспрашивать! Пока мне мерили температуру, я уже знал все. И то, что она живет и учится в Якутске, и то, что ее родители врачи и дедушка — тоже, что быть судовым врачом вовсе не так просто, как мне кажется, и что ее любимый поэт Марина Цветаева…

Утро 25 августа началось с чуда. С левого борта над морем выросла розовая стена. Она была именно стеной, и над ней голубело небо. Только в бинокль можно было распознать туман, повисший над самой водой и подсвеченный солнцем.

Не прошло и двух часов, как на нас надвинулся высокий, обрывистый остров Крестовый, первый из Медвежьих островов. Остров был совершенно черный, ни кустика, ни травинки. А над ним висели розовые неподвижные облака. «Щетинин» шел Восточно-Сибирским морем, пятым по счету на моем пути.

Колыма показалась под вечер. Сначала это были силуэты двух гор, потом их стало больше, и вот уже черные башни стали обступать нас. Невеселые ассоциации рождали эти места…

Солнце опустилось за горы. Похолодало. Мы приняли на борт лоцмана и стали двигаться в бар Колымы.

Я ушел в каюту читать, а часов в 11 вечера поднялся на мостик. Черные тучи клубились над горизонтом. По обе стороны темнели берега, и между правым берегом и тучами нестерпимо багровела красная полоса. А над этой зловещей феерией обреченно застыло розовое облако, сквозь него посверкивали звезды, и прямо над головой гигантским куском сиреневого полотна дрожало, переливалось северное сияние!

Мы стояли ошеломленные, ни о чем не говорили, только смотрели. Сколько это продолжалось: 3 минуты, 5 минут? Бог ведает. В тишине были отчетливо слышны команды лоцмана, негромкие «есть» рулевого и серебряный перезвон воды, набегающей на форштевень.

Умеет Арктика потрясти душу!

…Я открыл глаза от солнца, бьющего наотмашь в каюту. На взгорке белели, голубели, синели несколько трех- и четырехэтажных домов. Все, что ниже, было прочерчено штриховкою стрел и корабельных тросов. А на противоположном берегу росли деревья! Самые настоящие! Они были невысоки, метра 2,5—3, не более, и назывались даурскою лиственницею. Это уже была лесотундра. Мы пришли в арктические Сочи, в порт Зеленый Мыс. Через 30 минут я уже сидел в кабинете начальника порта Виктора Андреевича Стрелкова. Он вполне безразлично слушал мои пространные объяснения: куда я иду, и зачем, и насколько это важно для морского флота, и неожиданно прервал меня, сказав, что он, Стрелков, никакого отношения к морскому флоту не имеет (!).

Значит, к речному? Я еще бодрился. Оказалось, и к речному тоже. Зеленомысский порт подчинялся Госснабу СССР, а точнее, Управлению материально-технического снабжения северо-восточного района страны.

Вот те раз! Все мои «морские» мандаты летели к черту, а ведь предстояло добираться до Певека…

Виктор Андреевич успокоил меня: на Певек грузится «Камчатка», и он даст соответствующие указания. Кстати, судно после Певека пойдет в Петропавловск…

Вообще я довольно скоро понял, что строгость Стрелкова кажущаяся. Он был попросту сосредоточен.

Вот чего я не мог взять в толк, так это подчинение порта Госснабу.

— Ничего удивительного в этом нет. Порты ведомственного подчинения создаются там, где развертывается мощное строительство по линии одного какого-нибудь министерства, а все ему сопутствующее: жилье, транспорт, предприятия быта и т. д. — возникает из него и для него. Порт Зеленый Мыс был создан для снабжения Билибинского золотодобывающего района. Сначала он подчинялся совнархозу Якутии. А когда совнархозы упразднили, порт передали Госснабу. Выгоды такого подчинения очевидны.

Стрелков встал из-за стола, прошелся. Речь его текла неторопливо, обстоятельно, казалось, он никуда не торопился.

— Начнем с того, что вы уже знаете. В условиях Арктики резко возрастает нагрузка на порт. То, что в других условиях можно перевалить за год, мы переваливаем за 3 месяца. Чтобы переработать такое количество грузов, надо иметь много рабочих, главным образом докеров. Зимою им надо находить работу или увольнять — что большей частью и бывает. А у нас? А у нас остается семьдесят пять процентов!

И он торжествующе поднял палец.

— Природа сама занимается регулированием этого процесса. Летом по тундре не поездишь. Это фактически бездорожье. И дорогу на вечной мерзлоте не построишь: потечет. Доставить грузы можно только в холода, по «зимнику». И наши люди либо принимают участие в этих перевозках, либо занимаются погрузочно-разгрузочными операциями. Таким образом создается коллектив со своими традициями, который обживает эти места, а не является наполовину сезонным.

Конечно, «зеленомысская схема» рентабельна при наличии мощных предприятий, которые нуждаются в постоянной доставке грузов (а в Арктику завозят все: от кирпичей до конфет). Скажем, в Тикси она вряд ли бы себя оправдала по той простой причине, что никаких автозимников там нет. Ведь это Якутия. В Зеленом Мысу я увидел прообраз будущего заполярного порта.

Виктору Андреевичу надо было в Черский, и он предложил мне поехать с ним. «Газик» быстро проскочил мимо новых домов, мимо палисадников и запетлял, объезжая овраг.

За поселком дорога пошла укатанная, ровная. «Каждый год насыпаем», — обронил Стрелков с переднего сиденья. Возле дороги по колено в густой траве стояли лиственницы. Их тонкие стволы казались игрушечными, а в просветах между деревьями голубела река, виднелись крутые, поросшие травами берега. На минуту забыть где ты — и чем не Волга?

Через несколько минут въехали в Черский. Дома поставлены как попало. Повсюду шпаклевка, доски, рамы — казалось, поселок строится заново.

«Газик» остановился у двухэтажного приземистого здания райкома.

— Вы можете пока поездить по городу. В вашем распоряжении сорок минут, — предложил Стрелков.

Я согласился, и водитель, знающий, что можно и что должно показать приезжему человеку, повез меня к аэродрому. Останавливаемся на небольшой площади. С края ее, над рекою, на бетонном основании стоит самолет. Это первый Ли-2, прилетевший в Арктику.

На хвостовой части белокрылого красавца эмблема: круг, в верхней части которого белая медведица, а в нижней — три пингвина и «крылышки». По кругу бегут красные буквы: «Полярная авиация». Неподалеку от самолета карта. На ней алые линии пересекают сетку меридианов: Новая Земля, остров Врангеля, бухта Провидения, Северный полюс. Рейсы отваги, врезанные в бетон.

Возвращаемся. Стрелков уже на крыльце.

— Не опоздали, Виктор Андреевич? — беспокоится водитель.

— На три с половиной минуты, — невозмутимо отвечает Стрелков.

Обратный путь до порта кажется совсем коротким.

На судне я узнаю, что на завтрашний день капитан планирует выезд экипажа на природу. По этому поводу на шлюпочной палубе мотористы колдуют над катером. Будем ловить рыбу, собирать ягоды, грибы. Красота! Тем более что мне спешить некуда. «Камчатку» грузят металлоломом, на складе Вторчермета вышел из строя кран, и починят его не раньше, как дня через два. Так уверил меня диспетчер, а диспетчеры знают все…

Вечер включил якорные огни на судах, зажег в порту прожектора. Ток Билибинской атомной электростанции побежал по проводам поселка.

Я только успел раздеться, как прибегает вахтенный:

— С «Камчатки» передали: они через 40 минут снимаются на Певек!

Бегу на «Камчатку». Оказывается, кран на складе Вторчермета починили. Зато сломалась машина, которая из пустых бочек делает металлолом. Капитан плюнул и решил дальнейших поломок не ждать. На этот раз отсутствие централизации идет мне на пользу. У Стрелкова такого не было бы.

Со «Щетининым» я так и не успел проститься. По случаю первого дня стоянки пароход как будто вымер.

Просыпаюсь поздно и первым делом гляжу в иллюминатор. Что за черт! Мы до сих пор стоим в баре Колымы. Серые, под стать небу, волны раскачивают баржи и лихтера. Стекло и то в оспинках брызг. На мостике вахтенный штурман объясняет мне, что не можем высадить лоцмана, погода не позволяет. Ждем час, второй. Наконец с подветренного борта к нам пробивается катер, и лоцман, демонстрируя подлинное цирковое мастерство, прыгает со штормтрапа на скачущую палубу.

Капитан переводит ручку телеграфа на «самый полный», «Камчатка» набирает скорость, и уже к обеду ее белые скулы раздвигают холодную воду Восточно-Сибирского моря.

…Мне наносит визит дружбы Борис Михайлович Сахнов, старпом, человек, как мне кажется, незаурядный. Пришел поговорить со мной о тайнах писательского ремесла.

— Я сотрудничаю в «Дальневосточном моряке», пишу рассказы, задумал повесть.

Растолковываю, что поделиться мне особенно нечем. Я ведь не так давно был таким же, как он…

Борис Николаевич, которого я уже через полчаса зову попросту Боря, нисколько не обескуражен. Мой пример только лишнее доказательство того, что писать дело нехитрое…

Судно слегка покачивает. Море 3 балла. Ветер восточный, в корму. «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет». Кораблик в общем-то не новый, из «Повенцов». На морском флоте суда одного проекта называют по имени головного корабля. «Повенцы» — старшие братья «Володи Щербацевича» и появились на свет божий в Ростоке в шестидесятых годах.

За рулем длиннющий, худой матрос. В форпике такой же верзила делает «сплесень» — сращивает пеньковый трос. Спускаюсь по трапу, навстречу вырастает фигура в комбинезоне, головой под потолок. «Камчатка» — судно Тихоокеанского морского пароходства. Может быть, они все там такие?!

И только взяв в руки судовую роль, я сообразил: да это же пресловутая акселерация! Меня окружала зеленая молодежь, а я впопыхах этого и не заметил.

Капитану было тридцать, штурманам и механикам — того меньше. Я стал допытываться, в чем тут дело.

Говорили разное: и что такова была метода бывшего начальника пароходства — выдвигать молодых, и что не хватает людей, потому что во Владивостоке квартиру приходится ждать десять лет и моряки списываются на берег — там быстрее получишь…

О моряцком жилье разговор особый, и я еще к нему вернусь. Мне все-таки показалось, что ближе к истине был начальник рации. Черный как смоль, в рубашке немыслимой расцветки и «фирменных» джинсах, Саша Гончаренко являл собою образец моряка загранплавания и о «Фриско», равно как и о Гонконге, говорил с непринужденностью аборигена.

— Для того чтобы видеть все, что я видел, надо сначала на «Повенцах» повтыкать. За навигацию сделать два рейса в Арктику — это не мед, я вам честно скажу. Вы знаете, что такое идти во льдах?! — Голос Гончаренко стал грозным. Я поспешил заверить, что знаю.

— Вот то-то и оно. Поэтому молодежь сначала посылают на такие суда, как «Камчатка», и, если себя проявил, пожалуйста: контейнеровоз в твоем распоряжении.

Мне оставалось пожалеть о безнадежно потерянном времени. Контейнеровоз я уже получить не мог. Даже самый завалящий.

Утром мы пришли в Певек.

Певек — самый большой город в Советской Арктике.

Полагаю, что такое начало далеко от оригинальности, но как сказать по-иному, если прямо из бухты вырастают многоэтажные дома и это разноцветное многоэтажие протянулось на целый километр? Горы полузакрыты туманом, и от этого дома кажутся еще выше. Встреча с незнакомым городом волнует, как свидание с незнакомой женщиной. Хороша ли она? Вот первый вопрос. О том, понравишься ли ты сам, думаешь почему-то в последнюю очередь.

Певек мне понравился сразу же.

Нас ставят на рейде. К причальной линии не подступиться — занята судами. По счастью, диспетчер порта дает команду проходящему катеру, и я прямо с борта прыгаю в руки певекцев. Один из них, узнав, что я здесь впервые, говорит не без гордости:

— А наш порт в Монреале побывал, на Всемирной выставке.

За какие заслуги — выяснить не успеваю. Мы уже у причала, широкого, как стадион. Лавируя между кранами и ящиками, пробираюсь к проходной.

Здание музея, очевидно, экспонат. Одноэтажный, беленый дом. В самом городе таких почти не осталось. У входа берцовые и прочие кости. Я приветствую их как старых знакомых.

Музей — первый и пока единственный на всю Арктику и сделан с великой любовью и тщанием. Время раннее, и в залах, кроме меня и заведующей, ни души. На стенах портреты первооткрывателей: бородатый Фердинанд Петрович Врангель, усатый Федор Федорович Матюшкин. Адмиральские орлы на плечах, пышные шнуры аксельбантов. Они были почти ровесниками: потомок остзейских баронов и лицейский товарищ Пушкина. Врангель нанес на карту побережье Сибири от Индигирки до Колючинской губы, Матюшкин в 1820—1824 годах исследовал Медвежьи острова и Чаунскую губу. Первый словарь чукотского языка тоже составлен лицеистом.

Иду в порт. Ветер разогнал туман, и каменный задник Певека виден во всю свою высоту. Он темен и чуть-чуть блестит, как темен камень, смоченный водою. Кстати, Певек по-чукотски «вздутая гора», пэккин-эй. Сведениями я запасся в Москве, когда собирался в Арктику. Но вот от молоденькой ясноглазой Тани Черемных я услышал другое толкование: «гнилое место». Что-то не похоже. Холодное — это верно. Особенно по сравнению с недавней колымской теплынью. Впервые жалею о казенном ватнике, который так выручал меня на Кигиляхе. Среднегодовая температура в Певеке минус 10 °C…

В порту захожу к диспетчеру, поблагодарить за утреннюю любезность. Пришел я не вовремя. Диспетчер Дерябин обедает. На аккуратно расстеленной газетке хлеб, рыба, помидоры.

— Угощайтесь…

Угощаюсь с превеликим удовольствием. В стеклянном «фонаре» диспетчерской видно, как швартуется «Камчатка».

Юрий Иванович в Певеке 25 лет, сразу же после мореходной школы. Сын, отслужив в армии, поступил в Одессе в институт, женился и вернулся домой, перевелся на заочный. И дочь Юрия Ивановича, которая окончила на материке техникум, тоже работает в Певеке.

— Почему вы так долго здесь?

— Да я ведь другой жизни и не знаю.

Он-то да, не знает, но его дети?

Очевидно, блага городской жизни (а они в Певеке, безусловно, есть), помноженные на материальный достаток и нравственный микроклимат, и создают то поле тяготения, которое действует на уроженца здешних мест, даже когда он оказывается в Одессе…

Плотный, седоватый Дерябин, внимательно слушающий и охотно отвечающий, мне положительно нравится, но в диспетчерской не поговоришь.

— Я закончу работу и пошли ко мне домой, — приглашает Юрий Иванович. Говорю, что постараюсь, и уже на судне вспоминаю, что обещал проведать московских журналистов.

Вечером ко мне заходит капитан. Моя каюта наполняется запахом хороших духов. Ладная фигура Сидоренко облачена в новую тужурку, лаковые туфли сияют.

— Пойдете на берег?

Я говорю, что собираюсь к землякам, и предлагаю нанести визит дружбы совместно. В конце концов, рассуждаю я, Дерябин, может быть, и не очень-то ждет. Человек после суточного дежурства, устал…

Капитан согласен. Шагаем по вечернему Певеку. На улицах полно народу, ресторан на осадном положении. Да ведь сегодня День шахтера!

Утром меня будит стук в дверь. Старпом свеж, как майский день.

— Боря, что-то не видно, чтобы вы вчера праздновали.

— Так ведь я не пью.

— ?!

— Ничего, кроме чая и кофе.

Вот теперь я окончательно уверовал в то, что Боря Сахнов — человек незаурядный!

Наспех проглотив чай, спешу в порт.

К сожалению, начальник порта заболел, его заместитель только что уехал.

— Я вас пока чаем угощу, — секретарша Инна Борисовна встает из-за стола.

Вот уж кто северянка, так это она. На Чукотке с трех лет, здесь училась, вышла замуж. Ее взрослый сын давно в Киеве, зовет туда мать. Но Инна Борисовна никуда не собирается.

— Здесь вся моя жизнь. И знаете… — тут она задумалась, посмотрела в окно. Ветер гнал над бухтой облака, голубые в белом кружеве волны бежали к причалам. — У нас какие-то свои, хорошие отношения между людьми. Зимою дует «южак», полярная ночь, холод, но всего этого не замечаешь. Работаем, ходим друг к другу в гости. И вообще…

В чем заключается это «вообще», Инна Борисовна не договорила, но, возможно, тут-то и кроется главное, из-за чего она никак не может расстаться с Певеком.

Я не стал ждать начальства и два часа пробродил по улицам. Встретил женщину с большим букетом хризантем. Она перехватила мой заинтересованный взгляд.

— Во «Флоре» купила. Только вы туда не ходите, последние.

Все-таки это здорово — хризантемы на 69-й параллели!

На этот раз заместитель начальника порта Виктор Дмитриевич Кузьмин на месте. В Певеке он пятнадцать лет, начинал с азов. Кажется, я обнаружил интересную закономерность: в Арктике, как правило, не бывает «варягов».

Если человек достиг здесь высот на административной лестнице, то поднимался он по ней на Севере. И поднимался постепенно, не перескакивая через ступеньки… Есть и еще одна причина. Сейчас человек, проработавший в Арктике даже пять лет, просто не воспринимается как полярник. Мне довелось говорить, что аристократами Певека являются геологи. Для Арктики в целом существует еще и аристократия стажа. И даже аристократия первооткрывателей.

Вот откуда многоопытность местных руководителей, их знание местных условий!

Виктор Дмитриевич доволен моим вопросом. О приятных вещах и говорить приятно:

— Угадали мы на Всемирную выставку, то есть не порт, конечно, а его модель, вот по какой причине. Раньше причалы в Певеке были свайными, как и повсюду в Арктике: ветрами, а главное, льдом их ломало. У нас даже специальная бригада была, которая только и делала, что причалы ремонтировала. В 1962 году мы решили при строительстве причалов применить шпунтовую стенку. Это вот что такое…

Виктор Дмитриевич придвинул к себе лист бумаги.

— Шпунт — та же свая, только с пазами. Сваи забивают впритык, так, чтобы пазы входили один в другой. Получается водонепроницаемая стенка.

Разговоров было предостаточно. Скептики сомневались: сталь начнет коррозировать, сваи — изнашиваться. А на деле получилось наоборот: в Восточно-Сибирском море шпунт оказался более устойчивым к износу, чем в Черном.

И знаете, что еще? Сейчас много говорят и пишут, и правильно пишут, об охране окружающей среды. А наша шпунтовая стенка и в таком деле помогла. До последнего времени танкеры не швартовались к причалу нефтебазы, боялись поломать. Нефтепродукты передавались по шлангам и, случалось, загрязняли бухту. А вы ведь видели, какая она у нас голубая. Теперь нефтебаза заканчивает строительство такого же причала, что и у нас в порту. И никаких шлангов больше не будет.

Наш разговор прерывает появление высокой, ярко накрашенной женщины, начальницы отдела кадров. Она кладет перед Кузьминым стопку документов.

Виктор Дмитриевич извиняется.

— Дело срочное, представляем портовиков к награждению знаком «Почетного полярника».

— Разрешите глянуть?

— Пожалуйста.

Он протягивает мне одно из представлений.

Пробегаю скупые строчки: Гутман Инна Борисовна, секретарь начальника порта, год рождения, национальность… Вот оно! «…Многие годы активно участвует в работе народного театра, на смотрах и конкурсах неоднократно награждалась…» Теперь я знаю, что крылось за этим «и вообще…».

Перед тем как выйти, женщина обращается ко мне:

— Так вы и есть тот самый писатель, для которого я позавчера пельмени лепила?

Чувствую, что краснею. Хорошо еще, что окна в кабинете Кузьмина пришторены. И поделом! Оказывается, Дерябины ждали, готовились, а я… Как могу, оправдываюсь, клянусь прийти, как только попаду еще раз в Певек. Но когда это будет?

Отпущенное капитаном время истекает.

Жму руки дорогим полярникам, последним, наверное, которых встречаю на трассе.

Еще один ковш с металлоломом рушится в трюм. Не дожидаясь, когда опустят крышки, Сидоренко командует отдать концы, и «Камчатка», как пробка, выскакивает из узкого горлышка Чаунской губы.

Календарь на переборке напоминает, что сегодня последний день лета, 31 августа. А вчера шел снег. Ничего не предвещало его появления. Было солнечно, тихо, в небе не спеша плыли не то облака, не то обрывки тумана. «Камчатка» бойко бежала вдоль западного побережья Чукотки, и в штурманской рубке, отделенной от мостика только выгородкой, вахтенный помощник перебирал навигационные карты. Я курил, прислонясь к холодной тумбе пеленгатора, как вдруг на ладонь мне упала снежинка и, чуточку помедлив, растаяла. Я поднял голову. Белые горстки копились на брезенте шлюпок, на лебединых шеях вентиляционных раструбов. В чуть солоноватом йодистом воздухе вдруг пахнуло апрельской капелью, талой водою. Через 30 минут снег прекратился — как отрезало. И только мокрая палуба и темные пятна на брезенте напоминали о первом снегопаде.

Сегодня нам предстоит встреча с «Макаровым», ледоколом того же класса, что и «Красин». Отличаются они немногим: возрастом («Макаров» помоложе) и портом приписки. Ледокол должен передать «Камчатке» топливо и масло, того и другого на судне в обрез.

В динамике раздается голос старпома: матросы и боцман вызываются на швартовку.

Черно-белый Голиаф приближается с правого борта. А ветер, как назло, бьет «Камчатке» в правую скулу. Несмотря на титанические усилия Бори Сахнова нас наваливает на ледокол. Правда, для него «Камчатка» что слону дробина, но все-таки…

— Мы ему что-нибудь мнем? — вопрошает с мостика Боря.

— Мнем, — меланхолично доносится с бака. — Леерные стойки мы ему мнем.

Это докладывает боцман, личность невысокая, худая и, по-моему, ядовитая.

Кое-как заводим швартовы и привязываемся к «Макарову».

А ветер все крепчает. Теперь он дует прямо в нос «Камчатке», отрывая ее от ледокола. Уже один швартов порван. Сидоренко заметно нервничает. Наконец в 6 часов вечера механик докладывает, что топливо принято, и мы отходим.

«А стойки мы им выправили», — утешает старпома боцман.

Больше до самого Петропавловска стоянок не предвидится. Привычно подрагивает палуба под ногами.

Каждое утро из-за синей черты горизонта выкатывается красный шар, чтобы через три вахты опуститься с шипением в ледяную купель Чукотского моря. Темно-коричневые на рассвете отроги хребтов в полдень желтеют, и даже можно разлить снеговые шапки далеких вершин. Так изо дня в день.

И никаких штормов. Словно неведомые руки раскручивают перед носом теплохода синее полотно.

Но удивительнее всего то, что, начиная от Медвежьих островов, мы не встретили ни одной льдины.

«10 лет хожу в Арктику — и первый раз такое вижу. Дуют южные ветры и отгоняют лед от берега», — говорит мне капитан Сидоренко.

У меня вдоволь времени, чтобы перелистать блокноты, перебрать в памяти разговоры с моряками, их рассказы, то соленые, то трогающие за душу.

Когда на трассе речь заходила о морском житье-бытье, одно слово упоминалось чаще других: жилье.

И это было вне зависимости от того, где жил моряк: во Владивостоке ли, в Архангельске, Риге. Исключение составляли мурманчане. Те из них, кто не имел жилья, предпочитали жить в других городах.

Я никогда не задавался целью проводить социологические исследования на предмет обеспеченности моряков квартирами. Я просто долгие годы жил с ними одною жизнью. И теперешний переход по трассе Северного морского пути только лишнее подтверждение моего тревожного вывода: моряки морского флота остро нуждаются в жилье.

Мне говорил с горечью знакомый механик: «Когда прихожу с рейса, то предпочитаю видеться с женой на судне. У меня здесь все условия: спальня, кабинет, ванная. А на берегу однокомнатная квартира и двое пацанов-школьников…»

Мне вовсе не хочется заниматься изысками, кому больше требуется семейное гнездо: токарю или штурману. Очевидно, в равной степени и тому и другому. Мне непонятно только, почему необеспеченных штурманов гораздо больше…

И приходит судно в Архангельск, и летит жена к мужу из Ленинграда. И зачастую живет она там вовсе не из-за неистребимой привязанности к Невскому проспекту. В Ленинграде легче с жильем. Морской флот растет, морскому флоту нужны кадры, кадрам — жилье. Эта триединая истина требует централизованного решения об обеспечении моряков жильем. Порт приписки должен стать для моряка и портом прописки. И постоянной, а не временной!

…Третьи сутки на машинном телеграфе «самый полный», а Чукотка не кончается. От берега тянет рыбой, как на промысле. Далеко в море выдаются мысы. Один из них зовется Сердце-Камень. Кто и почему назвал так безжизненную каменную гряду? Поздно вечером миновали мыс Шмидта, островок огней в безлунной темени. Маяк подмигивает единственным глазом: «Заходите, заходите…»

Мы не спим. Штурман предупредил, что в час ночи мы будем на траверзе мыса Дежнева.

Накатывает туман. Огни Уэлена сквозь него еле различимы, хотя капитан и приказал подвернуть ближе к берегу. Он хочет, чтобы мы увидели мыс во всей красе. Только на несколько минут «Камчатка» вырывается из тумана, и ровный, лимонный свет заливает море и палубу. Луна старается вовсю. В ее сиянии видны даже тени, отбрасываемые скалами. Каменные складки гор почти вертикальны, и кажется, будто гигантский занавес опущен с неба на землю. Гроздья голубых звезд покачиваются на лакированных черных гребнях океанской зыби.

Но вот опять нас обступает густая белая муть. Туман идет с моря полосами. Неужели не рассеется?!

По карте до восточной оконечности континента не больше кабельтова.

И вот, когда казалось, что все потеряно, туман схлынул, и мы увидели гладкую, блестящую, резко выдающуюся по высоте над остальным берегом громаду. Это и был мыс Дежнева.

Теперь можно поставить точку. Все, что будет дальше — Берингов пролив, Тихий океан, Камчатка, — представляет интерес для автора, но не для читателей. Северный морской путь пройден.

В таких случаях полагается радоваться. Но автору не по себе. Он закрывает глаза и видит маленький караван, зажатый в белом припае, он слышит грохот льда под черным брюхом ледокола! Зори невыразимой красоты снова горят над ним.

Автор внезапно ощущает, как силовые линии неведомого поля тяготения вновь пронизывают его душу.

Имя этому полю — Арктика.

Я все-таки поторопился поставить точку. Следующий рейс внес коррективы в рукопись. Так штурманы наносят на карту новые огни. Для меня таким огнем стала круглогодичная навигация. Она перевернула все до сих пор существовавшие представления о Северном морском пути, сделала былью несбыточное…

Да, случалось, что караваны возвращались в порт приписки полярной ночью, да, ледоколы уже пробили в феврале дорогу к ледяным причалам Ямала, но навигация в течение всего года?! Даже когда я шел на «Щербацевиче», такое казалось невероятным! Слишком могучи были запоры, которыми Арктика закрывала на зиму свои гавани…

И когда 1 мая 1978 года в центральных газетах появилось сообщение о том, что первый караван пришел в Дудинку, не думаю, чтобы читатель, не очень-то знакомый с Арктикой, оценил поначалу масштабы совершившегося. А ведь сообщение означало, что великая национальная магистраль на участке Мурманск — Дудинка начала, по существу, работать беспрерывно!

И только XXVI съезд партии показал значимость этого события. «Обеспечить круглогодичную навигацию в западной части Северного морского пути и своевременную доставку грузов в районы Крайнего Севера и Дальнего Востока» — записано в «Основных направлениях экономического и социального развития СССР на 1981—1985 годы и на период до 1990 года».

В ноябре 1980 года, на борту рудовоза «Александр Невский», я вышел на Дудинку.

Рудовоз был вполне соразмерен ледоколам, которым предстояло его вести. Даже в полном грузу он белою громадой нависал над запорошенным снегом причалом. Два, а то и три «снабженца» уместились бы в его чреве…

Время торопило. Строители обязались сдать вторую очередь Надеждинского металлургического завода, что на Таймыре, ко дню открытия съезда, и судно везло для них прокат, стекло, кирпич… А в Дудинке предстояло принять медно-никелевую руду. Ее ждали, жарко дыша на морозе, заводы Печенги и Мончегорска. Холод был хоть куда — мы еще подходили к Енисейскому заливу, а ртуть в судовом термометре опустилась за отметку минус 30…

До Енисея мы были в проводке у старого знакомца — ледокола «Киев», в реке он передал нас мелкосидящему «Капитану Николаеву».

Я видел, как в проливе Вилькицкого атомоходы, дрожа от напряжения, пробивали дорогу «снабженцам» — и все-таки Турушинский перекат был, наверное, потяжелее… Две мили в час — такая была в среднем скорость у каравана в ночь с 16 на 17 ноября 1980 года. Но караван шел — и это было главное! Шел благодаря тому, что впереди, уставя в нас три желтых циклопических глаза, крушил лед «Капитан Николаев». Этот чудо-корабль фантастическим образом сочетал небольшую осадку с мощной силовой установкой. Причем схема его энергетики была настолько совершенна, что стоило на мостике коснуться рычагов управления, как почти мгновенно ледокол отрабатывал задний, ворочал вправо, влево… И тем не менее… Если бы железные ребра «Невского» не были усилены, если бы его носовую часть не защищали массивные стальные листы — вряд ли караван пробился…

На трассу Северного морского пути пришли мощные суда усиленного ледового класса. Это было то, о чем всего три года тому назад говорили Борис Макарович Соколов и Ефим Владимирович Акивис-Шаумян. И строились сухогрузы с мощными машинами, суда, которые смогут самостоятельно двигаться во льдах почти метровой толщины!

В студеной, залитой огнями Дудинке меня подстерегала неожиданная встреча. На «Кузьме Минине» (тоже «полководце», что и «Невский») я столкнулся на трапе с куда-то спешащим бородачом. Тот белозубо улыбнулся, раскинул руки.

— Владимыч! Вот не ожидал!

Это был Слава Жбанников. Он ходил на «Щербацевиче» вторым механиком и вот уже как год работает в такой же должности на рудовозе.

— Понимаешь, работа и перспективная и престижная, а все же снабженческие рейсы были интересней…

Я согласился. Почти каждый такой рейс был плаванием на пределе допустимого риска, проверкой того, чего ты стоишь…

Но и в эти рейсы уже вносило коррективы стремительное время.

На подходе универсальные суда-снабженцы, способные перевозить любые грузы, с вертолетами на борту… Надеюсь, что мне повезет. И тогда я еще один раз пройду на этих судах неповторимою дорогой. Дорогой от Архангельска до мыса Дежнева.

ЛАУ — Ленинградское арктическое училище.