Он видит себя в неясном отблеске стекла. Бледная фигурка остановилась, а за нею синеют улицы и горят огни светофоров, меняя цвета. Другие огни пока редкие, потому что вечер только начался, пока еще бледные, и небо желтеет, прохожие быстро бегут, работа окончена, тени гаснут перед стеклом, и никто не останавливается, только он стоит, и, конечно, поэтому он чувствует робость. Можно стоять перед гастрономом, перед обувным магазином и у витрины универмага: там все стоят и смотрят. Но никто не будет стоять, как он сейчас — перед магазином «Цветы». И все теперь думают про него, что он хочет купить цветы. Кому? — конечно, девушке. Все сейчас видят его насквозь и залезли ему в душу, потому что так оно и есть: он хочет купить Зине цветы. И слава богу, он нарочно выбрал этот магазин, подальше от своего дома и в другом районе: тут его никто не знает, и знакомые его не увидят. Но все равно неприятно: все видят, что он идет покупать цветы, и все думают: «Такой маленький мальчик? Такой худенький? Бледный? Кому он может покупать цветы? Маме? Бабушке на день рожденья? Да он еще школьник! И откуда у него деньги? А впрочем, сейчас все молодые такие. Молодо-зелено, а уже гулять с девчонками. И этот тоже покупает цветы для девчонок, да еще стоит, не может войти, не может решиться…»

Если вглядеться в стекло, то на смутной тени, которая скользит вслед прохожим, можно увидеть глаза, и хотя он знает, что стоит к людям спиной и никто не увидит его лица, он думает, что эти глаза могут заглянуть ему в лицо, а бегущие губы смогут сказать: «Эх, ты… Хочешь купить цветы — и боишься… Смешной, глупый…» Тени торопятся, но он опускает глаза. Он знает, что никто не будет разглядывать его выражение в этом бледном стекле, но иногда он нарочно старается вглядеться внимательно, он следит и следит: вот повернулся мужчина, вот промелькнула женщина. Куда они смотрят? И что они видят? Что думают? Всякий раз он чуть-чуть неуверен. Ну да, все идут мимо. Все молчат, никто ничего, конечно, не скажет. И никто о нем не думает. У всех свои заботы. Но кажется, они все-таки смотрят. «Ну куда тебе за девчонками ухаживать? Тебе еще надо школу сначала кончить. Видишь, какой ты маленький. Да на тебя глядеть никто не будет». И кажется, все они могли бы сказать то самое, что отец вчера: «Подожди. Еще рано. Успеешь. Получишь аттестат зрелости, и начнется у тебя самостоятельная жизнь…»

Да, да — все так говорят (мама тоже), а аттестат зрелости — это просто бумажка; вот им дают табеля за каждый год: восьмой класс, девятый, и директор говорит каждый раз: «Вот, вы постарайтесь лучше учиться в новом году. Вы кончите успешно следующий год, и тогда вы станете более взрослыми, у вас начнется самостоятельная жизнь». Но все это слова. И когда он кончит школу, он просто переменит себе обстановку. Пойдет работать или, может быть, захочет дальше учиться. Он может подать документы в институт и будет сдавать экзамены. Тогда будет вокруг него другая обстановка. Но сам-то он останется прежним. Ведь все, чего он хотел прежде, будет с ним, какие бы ни давали ему бумаги с печатями и как бы ни менялась вокруг обстановка. Он будет играть в футбол, смотреть на велогонки, читать Жюль Верна, Дюма-отца и собирать свои радиоприемники. Только, может быть, после работы у него останется меньше времени. А еще он хочет теперь видеть Зину. Он все-таки войдет в этот магазин и купит ей цветы. А потом, может быть, он будет еще больше хотеть видеть ее, и он полюбит ее — она тоже полюбит его. Неизвестно, конечно, что будет дальше. Они еще оба такие молодые. Но сегодня он принесет ей цветы. Он принесет ей розы. Любовь — это счастье. Рука об руку они пойдут по жизни, и уже неважно тогда, будет он учиться в институте или работать: вечером он будет видеть ее. Они будут ходить с ней в кино, он поцелует ее и скажет: «Родная… Любимая…» Так будет всю жизнь, и еще потом у них будут дети…

Глаза его от таких мыслей смотрят слепо. Фокус куда-то сдвигается. Он уже чувствует, что не хочет уходить от этой витрины: он стоит и привык, — кажется, что робость куда-то ушла. Или притихла? Может быть, рядом? Огней уже больше. Тени прохожих теперь просто темные тени — без глаз и без рук, без слов и совсем без мыслей. Вот он стоит — и спокоен. Ему не страшно. Вечер все ближе. Никто не видит его. Никто не замечает — и не думает о нем. Вот он спокойно войдет в магазин, купит Зине алые розы. Он делает шаг… Но тотчас же руки и тело сковывает прежняя боязнь, и так хорошо, оказывается, было стоять, а он прежде не замечал и даже боялся. Вот войти в магазин гораздо труднее, но шаг уже сделан. Слепо взмахнув рукой, он спотыкается на двух коротких ступеньках, он отворил тяжелую дверь и сразу видит стеклянный проход, а там тесно, туда же вошла толстая дама в черном:

— Дай пройти, мальчик!

Она тащит цветочный горшок, и он отступает снова на улицу, опять спотыкаясь на тех же ступеньках, чувствуя снова спиной, как все смотрят: «Дай пройти, мальчик… Не лезь вперед, мальчик… Учись вежливости. Такой маленький и уже нахал. Уступай дорогу старшим…»

И все опять думают: «Ну что тебе там нужно, мальчик? Зачем ты идешь туда, мальчик?»

Сгорая от стыда, он наступает даме на пятку, она вскрикивает, и — только бы не обернуться — он протискивается к двери между стеной и горшком, белые шестиугольные лапки качнулись в складке бумаги, когда он толкнул. Она тотчас ругается вслед, но она, дура, несет какие-то глупые цветы, а он купит розы.

И снова, оказывается, очень приятно стоять. Вокруг тают нежные запахи магазина. Он оглядывается в сумраке. Цветы свисают на полках. Тихо жужжит касса. Продавщица говорит что-то. За стеною каплет вода. К нему подходят:

— Что тебе, мальчик?

Опять то же самое: мальчик и мальчик. Вот — спросили. Но здесь вроде не страшно. Здесь у всех одно. Все приходят за цветами. И он может смело сказать, чего хочет. Розы? Но где они? Розы в феврале! Где же алые розы?

— Мне дайте получше.

— Получше?

— Да, мне букет.

— Вам без корзинки?

— Мне с собой, пожалуйста.

— Вот это мимозы. Вот бегония. А вот камелия альбус.

Она отгибает листья мягкими пальцами.

Камелия альбус? Так берут за щеки глупых щенят — всеми пальцами, горстью. Она отгибает пучок лепестков, и там на нежных узлах блестят светлые капли.

Водой поливают цветы и стебли, землю, где корни, и пучки лепестков. Капли тихо стучат под краном.

— Заверните.

Он держит неудобный легкий сверток двумя руками.

— Осторожно, на улице мороз.

Он боится прижать слишком сильно и чувствует на ладони сырые стебли, потому что бумага намокла. Если так пойти по улице, то подует ветер, у него все выпадет — все развернется, а в трамвае его совсем раздавят. Он держит крепче, и в стеблях что-то хрупает.

— Берегитесь на улице. Если вы развернете, то цветы погибнут.

— Да, я осторожно.

И он снова привык. Такая милая здесь продавщица. Здесь неяркий свет. Она сначала сказала: «Что тебе, мальчик?» — а теперь говорит ему «вы». На улице холод. Надо ехать, толкаться с букетом. Как здесь хорошо. Зина будет довольна.

В троллейбусе тесно, и белые лепестки шуршат под бумагой. Он глядит на часы, которые подарил недавно отец к Новому году. Это приятно, потому что именно в тот день он познакомился с Зиной. Он ходил с Юркой — двоюродным братом — в гости к тете, и там были чужие девчонки, там он и увидел Зину: она тоже пришла. Ее мать была кому-то знакомая — или соседка. Они танцевали, когда все взрослые ушли на кухню пить чай, потом Юрка погасил свет, и было хорошо, хотя он просто стоял с Зиной у окна — у портьеры — и долго молчал, а потом что-то плохо говорил и только поддакивал изредка Юрке — вот тот всех смешил. Еще он хотел взять ее за руку, но так и не взял. Все-таки она не ушла и стояла с ним. Потом опять было светло и они молча пили чай с тортом. Потом Зина сказала ему, какой у нее телефон. Он не звонил целый месяц — и даже чуть-чуть больше — потому что не знал, что же будет говорить, и боялся: что-то надо будет делать. Но он думал о ней, и, может быть, с каждым днем все больше. Наверное, потому, что у него был ее телефон и он всегда мог бы позвонить ей, когда захочет. Так он не звонил, а три дня назад позвонил, потому что додумался, что подарит ей розы, и это будет также предлог, чтобы увидеть ее. Она говорила:

— Что ты делаешь?

— Я?..

Он подумал.

— Учусь… А ты что делаешь?

— Я тоже учусь.

Он не решился сказать ей прямо, что хочет подарить цветы:

— А ты любишь цветы?

— Какой ты смешной… Конечно люблю…

И тогда он назначил свидание.

Как только она сказала, что любит цветы, он почувствовал себя увереннее. Может быть, ему показалось, что она разгадала его — тот смысл, который стоял за его вопросом, — и ей понравилось то, что он хотел сделать: она не сказала словами, но одобрила.

— Конечно люблю…

Более спокойным и низким голосом — вот почти бас, как настоящий мужчина — он назначил ей время, а потом спросил: «Где?..»

— Как «где»? Около моего дома, конечно…

Ему хотелось, чтобы они увиделись на площади около собора. Именно там, в тени колонн и среди сумрачных вечерних голубей, — а если повезет и будет ясное небо, то будет светить луна и красивый купол станет серебряным — именно там он отдаст ей цветы и что-нибудь скажет. Нет, он не скажет «я тебя люблю», но, уж конечно, «пойдем в кино» он скажет, а потом возьмет ее за руку: на улице все берут девушек за руку…

— А как я узнаю твой дом? Скажи мне адрес…

— Улицу мою ты знаешь. Адрес тебе ни к чему. Наш дом сразу узнаешь. Над нашим подъездом стоят белые кариатиды.

— Что?

Он невольно спросил и сразу чуть-чуть пожалел об этом.

— Кариатиды.

— А-а…

— Ты не знаешь? Ты знаешь, что это такое?

Он вяло промямлил:

— З-знаю…

Потом поправился, в каком-то неясном порыве говорить ей правду: я честен перед ней, вот какой я хороший, и я буду всегда такой, я буду любить ее вечно, мы будем счастливы…

— Я не знаю.

— Это белые статуи. Они руками держат дом, у них руки над головой, и наполовину они выдвинулись. Ты сразу увидишь.

— Конечно, я найду. Так приходи. Я приеду.

Он повесил трубку довольный. Он так и не сказал ей про цветы. Это будет неожиданная радость. В конце концов, неважно, около собора или около ее дома отдаст он цветы. Важно, что так хочет она. Он едет в троллейбусе, и вместо алых роз под бумагой шуршат белые лапки камелии альбус, но это очень ценные цветы, с самого юга, и вода светится среди лепестков.

Он опять глядит на часы, стоя под согнувшимися фигурами кариатид на ее улице. Из этой парадной выйдет она, еще пять минут. Когда он ехал на троллейбусе, то проверил свои часы по уличным часам, и еще горел циферблат на щитке у водителя: у водителя часы были самые точные. Она выйдет в восемь. Он ждет, нарочно отвернувшись от парадной, чтобы никто не подумал, что он ждет, и держит букет в бумаге немного сзади — почти прячет, чтобы не так было видно, хотя его все-таки видно, правда, смотря с какой стороны идти. Он волнуется и почти дрожит, забывая про мороз, и за две минуты до срока снимает бумагу: пусть она придет и сразу увидит — белая горсть лепестков, светлые капли, вот это камелия альбус.

— Ах ты, малютка. Ведь это цветы? Малютка! Где ты добыл такие пышечки? Помпончик! Ах, белые!

Здесь рядом крутится пьяная девушка. Накрашенная, волосы нечесаны, свалились набок…

— Ты мерзнешь, малютка… Ах, ты ждешь? Ну да, уже время.

Вот еще привязалась! Сейчас выйдет Зина. А что смотрит милиция? Вот ходят пьянчужки. На углу за два дома стоит дворничиха под белыми кариатидами. Напялила фартук и думает, что держать лопату в руке — ее главная обязанность.

Сейчас придет Зина. Прошло две минуты. Совсем уже не стыдно стоять с цветами перед людьми. А эта тварь вертится. Так бы и съездил ей по роже.

— Отдай мне свои веточки. Ну что ты тут мерзнешь…

Веточки, веточки. Белая веточка. Камелия альбус… Вот сволочь. А тут уже иней. Нет, что это? Стебли опали. Лепестки темнеют. Может быть, нету воды?

— Отдай мне. Я все сохраню. А потом мы снесем веточки в комнату. И поставим их в теплую воду…

Вот придет Зина. Она снесет их в тепло. Мы найдем теплую воду. А уже десять минут. Лепестки съедает мороз. Куда он бросил бумагу? Нет, рядом нет бумаги. И зачем только он развернул. Все это мороз. Не надо, пожалуй, сразу идти в кино. Надо подняться к ней домой и поставить цветы в воду.

— Да отдай же их мне. Ну? Ну? Никто не придет. Зачем ты их держишь? Ну, дай же мне, дай…

— Пусти.

— Нет, дай…

— Пусти!..

Она взялась за белые лапки своими ручищами, и смяла половину букета. Он стоит опозоренный. Уже двадцать минут. А где Зина? Надо выбросить поломанные стебли. Лучше отойти на ту сторону и глядеть на парадную издали. А вдруг она не придет? Нет, невозможно.

Он идет через улицу, полный смятения и тревоги, оглядываясь, чтобы не попасть под машину. Но здесь уже далеко, он должен внимательно следить за парадной, а мимо идут люди, и длинные фургоны часто закрывают от него дом. Он, нагнувшись, делит мягкие стебли. Лепестки почернели, надо оставить только белые — зачем он бросил бумагу? — приходится бросать еще и еще, и вот остается всего два цветка. Он быстро поднимает голову и снова смотрит, не вышла ли Зина. Но в подъезде пусто. А вдруг она не придет? Надо бы позвонить. Плохо, что рядом нет телефона. Опять идет сюда эта пьяная баба. Он бросает плохие цветы в подворотню. Белые горсти лежат смятые и с почерневшими лапками. Противно смотреть, он отходит тихонько в сторону, как от чего-то стыдного, но она уже здесь.

— Ага, цветы… Вот мне и цветы…

Бежать — позвать людей, милицию — кого угодно — позвать.

— Ага… Вот и цветы…

А Зина? Ну где же Зина? И тут он холодеет от ужаса, потому что видит над дворничихой в белом фартуке такие же белые статуи, про которые Зина говорила по телефону, и под ними тоже подъезд.

Он бежит. Здесь недалеко, между ними всего два дома. Он видит подъезд.

Совсем не стыдно бежать, хотя все на него смотрят. Только замерло что-то в груди и лежит там, больно сдвигаясь. Может он бежать еще вдвое быстрее и делать теперь что угодно — просто страшно! Он глядит на свои любимые часы. Уже сорок минут после срока. И тут все двоится. Ведь не врут часы, которые подарил отец? Но ушам больно, такой сильный мороз. А тут все двоится. Две белые статуи. Он бросил букет. Осталось два белых цветка.

Болит грудь. Дворничиха в фартуке свистит. Это он сейчас — беспорядок! Он устал. Белые женщины на стене так нахально заломили белые руки. У них тяжелые плечи. Вот они грубо нахмурились и улыбаются.

Он глядит слепо на то, что держит в руках. Вдруг он видит словно облитые йодом цветы. Теперь уже все равно, теперь уже поздно. Он стоит около белых и мертвых статуй. Снова все вокруг идут мимо. Он прячет черные мягкие лапки за пазуху. Статуи слепо подглядывают. Теперь уже поздно.

И, подняв воротник, он тихо куда-то идет, не замечая стеклянной будки телефона-автомата и не думая, что же ему теперь делать дальше.

Мама заметила, каким пришел Вовка. Она видела, что у него ворот криво застегнут, но это не потому, что он дрался. Здесь было что-то другое. Мама сразу заметила, что у Вовки с душой творится неладное. Она вытирала свои ложки и вилки и пододвигала молча тарелку со свежими огурцами, чтобы он ел, а он ел суп и чуть не плакал, хотя бывало и прежде, что он приходил вот такой и под глазами было сыро от слез и щеки в пыли. Мама была спокойная и современная мама. Тогда все было другое и она понимала даже слишком много, и спрашивала: «Ты дрался?» Тогда можно было бы не спрашивать, и так все видно. А сейчас она молчит и обращается с ним как со своими ложками и вилками. Она ничего не спрашивает сейчас, она ничего не видит, каким он пришел и как ему плохо. Он для нее только вещь, о которой она может заботиться, и ей это приятно, а о нем она не думает, и что нужно ему, совсем не понимает. Хоть бы она спросила, как прежде: «Ты дрался?» Или что-нибудь такое. А ему от этого молчания совсем не легче, уж лучше бы она спросила, хотя он ничего бы ей не ответил. Он ходил с Зиной в кино. Но ведь у него современная мама, она все понимает. Она всегда знает, что надо делать, и только это и делает, хотя, может быть, она только думает, что она все понимает, А может быть, хорошо, что она так молчит?

Мама видела, что Вовка пришел какой-то не такой. Вид у него был отчаянный и очень серьезный. Если бы он просто устал и набегался или хотя бы пришел со слезами! Все мальчишки дерутся. Вовка кого-нибудь бьет, и его тоже бьют. Но нет, он сидел с убитым видом, глядя на белую перечницу, а жевал так, будто хотел перемолоть кого-то в порошок. Он не видел, какие свежие котлеты с луком она ему приготовила, и огурцы под сметаной были такими вкусными. Что же могло с ним случиться?

Мать молчала и не знала, что сказать сыну. А может быть, уже «это»? Началось? Уже девчонки? Но ведь он ребенок. Он ведь учится в восьмом классе. Сейчас все учатся вместе. Это и хорошо. Но что у них может там быть? А не потому ли он прошлую неделю приходил так поздно, и еще отец сердился, что он совсем забросил уроки. Надо что-то ему сказать?

Вовка глядел на белую перечницу и, глотая свой суп, видел, как час назад они с Зиной подошли к кино. Это было первый раз, что он пригласил ее, до этого они только гуляли. А сегодня он сказал ей, что они пойдут в кино, и после уроков взял два билета. Час назад на главном проспекте у большого кино они прошли вдвоем через толпу безбилетных, и он полез в карман, чтобы достать билеты, но нащупал только один билет, а она уже прошла за контроль, и он страшно перепугался. Второго билета не было, он как сквозь землю провалился!

Мать вздыхала рядом, и огурцы, которые она из ложечки полила сметаной, так чудно пахли, он ел их вилкой, выбирая кусочек получше, а когда доходил до этого места, то почти скрипел зубами, и не мог сдержаться, хотя видел, что мать на него как-то странно смотрит. Уж лучше бы она сказала что-нибудь! Ему и без того тошно. Она думает про него что-то и подозревает, но все время молчит. Ведь она современная мама. Она обращается с ним осторожно и не лезет в душу. А ему и без того плохо. Ну сказала бы она хоть что-нибудь. «Ты опять подрался?» Как прежде. Ничего бы ему больше не надо, ему стало бы легче.

Вовка забыл об отце, который сидит сейчас у окна и читает свои книги. Он вдруг впервые думает, что мать тоже женщина, такая, как Зина. То есть не такая, ей сорок лет, и она старше, но Зина тоже женщина — такая, как мама. Мама на него иногда сердится и кричит, а ему за нее стыдно. Отец тоже ее тогда успокаивает. Она потом плачет или с ним несколько дней не разговаривает. Это мама его так наказывает, тоже по-современному! И Зина точно так же рассердилась на него сейчас в кино. Она даже взвизгнула, и все на него глядели, а он стоял красный и шарил в своих карманах, уже совсем не надеясь. Ведь он знал, что у него было два билета. Он не мог ошибиться! После уроков он пошел сразу в кассу и отстоял сначала длинную очередь, а потом, когда надо было брать билет, он попросил два вместе, а ему кассирша дала два билета отдельно, и он спросил, как же так. Кажется, все вокруг знали, зачем он берет два билета. Не для себя и не с мамой идет он в кино, не для Сергея, а он пригласил сегодня Зину, идет с девушкой. И сзади уже возмущались, чего он так долго копается. Покраснев и не оборачиваясь, он долго спрашивал, почему ему дали два отдельных билета. Ему объясняли, что это билеты только разорваны — просто случайно. На самом деле это два места рядом. Он положил именно в этот карман и не мог ошибиться. Кажется, он потом ничего и не клал сюда больше, может быть только он вынимал носовой платок. Она стояла уже за контролем, ее просили показать билет, она закричала на него тонким голосом, он сгорел от стыда, но в проклятом кармане лежал только один билет, и слепыми пальцами он вынул его и вертел в руках, а мимо шли люди, и все его толкали. Он даже не додумался, что надо было сразу отдать этот билет ей. Вообще, много надо было бы сделать, до чего он тогда не додумался. Он бы отдал ей билет и сказал: «Я сейчас! Я сбегаю и куплю еще один билет. Кажется, мой куда-то запропастился…» Он бы сказал это легко и с улыбкой, и они бы вместе посмеялись над такой смешной пропажей, хотя, вообще-то говоря, и не было здесь ничего смешного, потому что он знал точно, что билета сейчас не купить: в кассе давно все продано, а сколько стоит желающих у входа! Она бы тогда тоже поняла, что билета сейчас не купишь. Она бы, конечно, расстроилась, и пошла бы в кино одна, а может быть, вышла бы к нему и не пошла бы в кино: они бы продали этот один билет — его бы сразу купили, — и они бы снова пошли гулять. Но он ничего не сказал тогда и ничего не объяснил. Он стоял молча на самом свету — на самом проходе — и знал только, что все на него смотрят, и все уже потеряно, потому что касса закрыта. Он еще что-то думал, а она подошла и, протянув руку, вырвала у него этот билет и пошла вместе с толпой в зал не оглядываясь. Она и раньше выкидывала такие штучки. Она думала, наверное, что раз он ее приглашает и всюду с ней ходит, то он уже совсем в нее влюбился. Она думала, что ей все можно. Он, бывало, шел рядом и что-то ей говорил, а когда ей не нравилось, что он говорит, или он плохо острил, она говорила: «Фи…» И, вильнув плечом, она отходила в сторону и шла дальше одна, как будто они совсем чужие и она его не знает. А он тогда догонял ее! Не всегда же может мужчина удачно острить! Он подходил к ней, он заговаривал первый, как будто заискивая. И вот такие вещи она себе позволяла. Она думала, что ей все можно. А тут она тоже вильнула плечом! Она так и побежала вместе с толпой смотреть это несчастное кино. Но он-то не мог идти за ней, потому что у него не было билета. Он стоял как столб на виду у людей, и все его толкали. Когда он уходил, он даже не поглядел на кассу. А вдруг там случилось чудо и дают билеты? Он ничего не ответил, когда в толпе на улице у него спросили билетик. Он ничего не видел и не слышал. Он ничего не хотел больше. Ему стало все равно. От стыда он дрожал, чуть не плача. Так глупо все вышло! И ничего уже нельзя было поделать. Ему ничего не хотелось. Он не знал, куда теперь идти. Он старался не вспоминать, какой у нее был голос и как она на него накричала. Он поднял воротник и целый час шатался по улице, но потом все-таки ноги привели его к дому, и, войдя в комнату, он сразу услышал, как пахнут свежие огурцы у матери на столе. А потом он сидел и ел суп, ел все, что молча давала ему мать. То, что сейчас случилось, стояло перед его глазами навязчивой больной картиной. Когда он немного забывался и чуть-чуть переставал об этом думать, его все раздражало. «Какой стыд! Какой стыд! И почему это случилось именно со мной? Почему именно сегодня? Почему так плохо и стыдно? Зачем вообще на свете такие вещи бывают? А куда делся билет?..» Ему не нравилось, что мать так молчит. Она только смотрит на него странными глазами, а отец, как всегда, уткнулся носом в свои ученые книги. Но он и не знал, понравится ли ему, если мать сейчас заговорит. Он только ел, и, кажется, отдыхал все больше. В груди становилось тепло, и он уже видел, как сильно устал.

Вовка выпил кисель. Он сидел на стуле разморенный, и ему не хотелось вставать. Мать наконец сказала тихо: «Ты сегодня устал. Иди отдохни. А то ложись спать. Я сейчас постелю…» Она стала возиться с подушками, а он все так же сидел, уже почти ни о чем не думая. Если бы мать сказала все это полчаса назад — до того, как он поел, — он бы, наверное, на нее разозлился. Он бы опять заскрипел зубами и вцепился снизу в свой стул, как это у него теперь стало привычкой. Он, может быть, стал бы с ней спорить. «Ну зачем мне постилать кровать, когда еще рано! Еще время детское. Я не собираюсь ложиться. Я не хочу…» А теперь он только усмехнулся про себя, когда она так сказала, и по-прежнему сидел, опершись на стол, и кажется, ему хотелось еще этого теплого киселя, он сам не знал уже, чего он теперь хочет. А мама так сказала «Ты сегодня устал…», что он сразу понял, что она все заметила. И она не сказала: «Ты опять дрался?» Нет, она молчала сначала, а потом дала ему понять, что она все понимает. И совсем не так плохо, что у него такая современная мама.

Он даже не обиделся, когда отец на минутку оторвался от своих книг и, не глядя на него, сказал:

— Еще рано ложиться спать. Садись, делай уроки.

Он послушно вылез из-за стола и пошел к другому окну, где был его маленький стол, и, вытащив учебники, стал глядеть, что было задано. В сумке лежала книга, которую недавно дал ему Сергей. Впрочем, это была тонкая брошюрка из серии «массовая библиотека». Он взял ее у Сергея вчера, потому что начал встречаться с Зиной, но не успел прочесть. Его заинтересовало название, хотя Сергей смеялся и говорил, что все это бред, что ему теперь ничто не поможет, а вообще-то в таких случаях надо читать классиков: Ромен Роллана и Александра Дюма. Книга называлась «О роли и значении семьи в «коммунистическом воспитании людей будущего». Переплет у нее был из простой бумаги и некрасивый. Он положил учебники высокой горкой, чтобы загородиться от отца, который шептал себе под нос ученые термины. Он раскрыл эту книгу, где говорилось о роли и значении семьи советских людей, и, делая вид, что занимается, попробовал читать. Он уже отдохнул немного. Спать не хотелось. Как только он увидел черные ряды строчек и стал читать о том, как Оля Н. встретила хорошего парня Николая и они поженились, а когда у них появился ребенок, то Николай встретил Нину Б. и ушел от Оли, — и это было не совсем плохо, потому что он полюбил Нину, — Вовка читал печальную историю про эту семью, история была в книжке напечатана первой, там были еще и другие истории, — он чувствовал, что не может думать сейчас о судьбе Николая или какой-то Нины Б. Он пробегал глазами по буквам, но смысл слов терялся. Только одно имя стояло за всеми строчками — Зина. Он опять видел, что было у них сегодня, и вспоминал, что было вчера, еще раньше, и вообще. Если раньше — час назад еще — он злился только на себя за свою глупость и растерянность тогда перед нею и за то, что он потерял второй билет, то теперь он все больше думал о том, какая она вообще, и кто она такая — эта Зина, и кто все они — эти девчонки, и странной красной нитью горела перед ним мысль, что Зина такая же, как его мама: и мама и Зина — они обе женщины. А мама его иногда ему нравится, а иногда и не нравится. Потом он опять подумал про билет: «Куда же мог он провалиться? Неужели я его вынул вместе с платком, а потом потерял?…» Перевернув страницу, он подошел к пиджаку, который висел на стуле, и медленно стал снова просматривать все карманы, и из внутреннего кармана он вынул новенький паспорт в новой обложке, которую недавно купил. Он по привычке раскрыл его, чтобы еще раз полюбоваться, и там лежал, закрывая карточку, синий билет. У него сердце вздрогнуло, хотя он думал, что уже совсем успокоился. Он поглядел на билет и так же тихо закрыл паспорт, спрятал его снова в карман, не вынимая билета. Он тихо подошел к столу, снова уставился в эту интересную книгу, где были написаны всякие истории про женатых мужчин и женщин. Мужчины умудрялись даже притворяться мертвыми, чтобы не платить алименты. Он все думал о том, как у него все получилось, и злость на нее выше подступала ему к горлу.

«Почему она себе столько позволяет? Почему она вильнет плечом и бежит куда ей вздумается, а я должен бежать за ней сзади, как прихвостень? Почему вообще она такая взбалмошная и всегда делает то, что хочет, а я должен подчиняться? Ведь она просто стиляга! Все девчонки в классе говорят то же самое, хотя Сергей и сказал вчера, что он мне завидует. Почему она вообще обо мне не думает? Все время думаю только я о ней, и я ей всегда подчиняюсь, но ведь могу же я когда-нибудь быть человеком? И как она завизжала сегодня…» Ему стало просто стыдно, и, может быть, поэтому он не смог слова вымолвить и поскорее убежал оттуда. Что она вообще о себе думает? Что она про себя воображает?..

Вовка обхватил голову руками, не заботясь о том, что отец может поглядеть на него и увидит, что он совсем не занимается, а только уставился в одну точку, как китайский болванчик. И хорошо, что мать сейчас на кухне моет посуду.

«Почему? Почему это так? Почему все они такие? И мать — ведь она тоже такая! Я для нее только вещь. Она совсем обо мне не думает и никогда не поймет, что для меня хорошо и что же мне нужно. А кого спросить?»

Он опять листает книгу, пропуская страницы. «Ха! Кого спросить! Разве спросишь об этом отца, который всегда только сидит и читает? Я и так ему ничего не рассказываю! О маме тоже речи быть не может. Можно бы спросить Серегу, но тот сам ничего не знает и только говорит, что он мне завидует, да отошлет еще к классикам».

Отец действительно что-то читал. «Вот до чего дописались», — сказал он и тихо-тихо прочел, но Вовке слышно каждое слово, хотя он ничего не понял:

«Большинство исследований привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц. В подавляющем числе случаев в основе этого, синдрома лежат различные отклонения в состоянии здоровья, текущие компенсированно до того момента, пока значительное физическое усилие не выведет организм из состояния компенсации».

Отца ни о чем нельзя было спрашивать. Да и вообще, если он спросит, почему Зина себя так ведет, отец сделает большие глаза, и даже если поймет вопрос, ничего не ответит. Отец — человек ученый. Отец просил ему не мешать. Листая книгу, Вовка добрался до последней страницы и на обложке прочел обращение издательства к читателям. По адресу: Москва, Б-9, Средний Гвоздиковый переулок, 14, предлагалось писать отзывы на эту книгу Бориса Полякова, указывая свой адрес, возраст и профессию. Вовка достал свою черновую тетрадку и медленно написал:

«Уважаемый Борис Поляков!

Сегодня со мной случилось несчастье, потому что в кино меня бросила девушка, с которой я туда шел, потому что я потерял один билет».

Он поглядел на свои слова, прочел, ему понравилось и захотелось писать еще. Вместо второго «потому что» он написал «так как», и затем, уже не скрываясь, стал писать в тетрадь все, что было у него на душе.

— Пишешь? — буркнул из-за своих книг отец.

— Пишу.

— Сочинение?

— Да.

«Большинство исследований, — читал отец, — привело к убеждению, что явления острого перенапряжения чрезвычайно редко наблюдаются у совершенно здоровых лиц».

Потом пришла из кухни мама и постелила кровать. Она легла и сказала, чтобы они не сидели долго. Отец еще долго не ложился. Вовка писал не отрываясь.

«Уважаемый Борис Поляков! Мне 16 лет, и я учусь в восьмом классе. Неделю назад я начал встречаться с девушкой Зиной, которая учится в соседнем классе. Сегодня я пригласил ее в кино. Может быть, Вы мне поможете и как писатель разберетесь во всех вопросах, которые меня волнуют».

Он написал «вы» сначала с маленькой буквы, но потом поправился и переделал на «в» большое. Ему было приятно именно так писать, он читал в какой-то книге именно такое официальное обращение в письмах. И когда он писал такое «Вы», он, кроме того, чувствовал, что пишет куда-то далеко чужому и незнакомому человеку, который живет в Москве, а может быть, и не в Москве, и к этому человеку надо особо обращаться, как-то излагать свои мысли, чтобы все было понятно, и, может быть, немного прикрашивать, а что-то утаивать. Правда, чем дальше он писал, тем меньше хватало его на такое утаивание, и наконец он уже писал только то, что хотел сказать, не заботясь, что подумает о нем этот Борис Поляков, который ничего для него не значил, и уже не зная, пошлет ли он вообще это письмо или не пошлет.

«Два дня назад мы шли после школы по улице, и я рассказал ей, что получил сегодня двойку по истории, потому что оставил задание дома. У меня был написан тот реферат, который нам задал Петр Антонович, но я позабыл дома тетрадку. Он собирал у всех тетрадки, а когда увидел, что у меня ничего нет, сразу поставил мне двойку, хотя я говорил. Я рассказал это Зине, а она рассмеялась и сказала: «Какой же ты простенький». Я спросил: «А что мне было делать?» — «Надо было просто не идти на урок». — «Но тогда бы мне тоже была двойка, потому что Петр Антонович грозился, что если кто не придет, он всем поставит двойки, и Синюхину он так и поставил». — «Это он только грозился, а мог бы и не поставить», — сказала Зина. Она и дальше смеялась надо мной. Она почему-то видит только то, что во мне есть плохого, и не замечает хорошего. Ей не понравилось, что я пошел на урок и не обманул учителя. Ей почему-то не нравится, когда я говорю правду. Я ей честно рассказываю, что у меня было за день, а она только смеется. И она обо мне совсем не думает. Когда мы идем и говорим хорошо, она вдруг начинает все портить. Ей безразличны наши отношения. Она еще кокетничает и оглядывается на всех проходящих ребят, хотя я всегда чувствую, когда иду с ней вдвоем, и когда мы выходим из школы, я нарочно гляжу сначала в окно, вышла она или еще нет, а потом догоняю, но боюсь оглянуться. Так мы и идем, а она на всех смотрит. Когда я приглашаю ее есть мороженое, она отказывается. Она только один раз пошла сегодня со мной в кино. И то потом убежала, потому что у меня не было билета. Она говорит про себя, что она — центр мира. Я должен вращаться вокруг нее, говорит она. Когда я сказал ей, что мне не нравится, как она смотрит на бородатых парней, она сказала мне, что я еще маленький. Мне все это неприятно. Когда ей говоришь умные вещи, она не слушает. А когда я говорю глупости, она радуется и смеется, и говорит, какой я хороший. Я почему-то боюсь до нее дотронуться. Я нарочно все время звал ее в кино, чтобы там поцеловать в темноте или хотя бы взять за руку, когда никто не видит. Но у нас ничего не вышло…»

Он написал последние слова и покраснел. Он немного остановился и понял, что увлекся, а потом подумал, что он не пошлет письмо, и можно писать все, что угодно. Но течение мыслей его уже сбилось. Он посидел немного задумавшись. Потом еще приписал: «А вообще-то я не знаю, кого спросить, почему у нас все получается именно так. Кто виноват, что я такой несчастливый? Или, может быть, я совсем и не виноват? Мама меня не понимает, а с отцом говорить мне не хочется, потому что он только читает свои книги… — Он еще подумал, — …и велит, чтобы я делал свои уроки. Но уроки так и так приходится делать. А ведь должно быть во всем главное звено, ухватившись за которое, можно вытянуть всю цепь. Тогда мы с Зиной полюбим друг друга и будем счастливы. Это будет как кольцо-невидимка, которое я мечтал иметь в детстве: кольцо, которое выполняет любое желание своего хозяина — человека. Помогите мне, Борис Поляков, если можете. Сергей, мой друг, тоже ничего сам не знает. С уважением.

Ваш — В. В.»

Он ждал Зину под часами, было не холодно, снег таял, но она опоздала чуть-чуть, и он замерз, а в зале было тепло. Они оба не любили толкаться в фойе и обычно приходили к самому началу, — теперь она опоздала, и они едва не пропустили журнал, но все же успели, и как только вошли в зал, свет погас.

Там было тепло, он снял шапку и расстегнул пальто, — они так быстро бежали сейчас по лестнице и еще не отдышались. Они смотрели на экран невнимательно, разгоряченные, да и журнал был, кажется, неинтересный: про какую-то строительную выставку, про завод, про новый резец, — и она тоже расстегнулась и сняла шапку, раскрутила шарф, отдала шапку ему…

— Смотри.

Он поймал ее руку, когда она поправляла волосы.

— Что? — придвинулась она.

— Смотри на руку.

Ладонь была белым узким пятном.

— Ну?

— Вот сейчас я ее держу, а вот теперь — видишь?

И он потянул ее за пальцы — сверху вниз, к себе, и вдруг вместо одной ладони стало несколько, и они падали сверху вниз — скачками — светлые — как спицы в колесе…

— Почему это?

— Очень просто. Из аппарата идет свет, но там есть заслонка. Сорок восемь раз в секунду она перекрывает луч. В зале тогда полная темнота. И ладонь сейчас освещается таким светом. Когда она неподвижна, для нас свет сливается, а вот если двигать ее, то это становится заметным…

Она, кажется, поняла, что он хотел сказать, но это было и не важно, хотя интересно. Они смотрели, как показывают на экране завод и новый резец, а потом еще какой-то новый станок, и он все говорил ей — тихо, чтобы не мешать соседям, — про какие-то там заслонки и про новые системы, она уже плохо слушала, да и станок на экране, оказалось, вещь интересная, — но ей и было приятно, что вот он так говорит: ради нее и только для нее, и она взяла его за руку, сказала:

— Молчи…

У них были хорошие места. Он замолчал. И они смотрели журнал. В зале было тепло.

А во время перерыва еще вошли люди.

И все же — многие места были свободны, и было по-прежнему хорошо видно, только вот перед ними — во втором ряду после прохода — сели трое молодых людей и загородили немного экран.

— Ты видишь?

— В-вижу… — отвечала она, чуть помедлив.

— Может быть, пересядем?

— Не надо.

А посередине сидел выше всех парень в черной шапке с поднятыми ушами.

— Садись на мое место.

— Да нет, не надо. Вот только шапку бы он снял…

А кино уже шло, но он взялся за ручки кресла, наклонился вперед, сказал:

— Снимите шапку, пожалуйста.

И тот повернул голову — он не мог разглядеть лицо, свет экрана слепил, — а потом парень отвернулся и что-то буркнул, но шапки не снял.

— Снимите шапку!

Голос его звучал уже неуверенно — нельзя же, в самом деле, препираться из-за какой-то шапки во время сеанса.

— Хватит, давай смотреть…

Она стукнула его по руке, и он опять взял ее пальцы и уже забыл про шапку, а они оба смотрели на экран — правда, чуть-чуть вытягивая шеи…

Так сидит этот юноша в большом кинотеатре. Он смотрит интересный фильм, а рядом с ним — его девушка, и им хорошо там: за стеною тает снег, гудят трамваи на остановке, много-много людей идет вдоль домов, — а здесь тепло, все молчат, идет фильм и им хорошо друг с другом.

Кажется, это была комедия. И зрители улыбались, а иногда даже смеялись — смех был дружный. Он то вспыхивал, или же вдруг была тишина, — экран управлял этим смехом, — а потом вдруг он почувствовал, что управление где-то не получалось. Дикий гогот пронесся по залу один раз — вроде бы не было ничего смешного, — а потом еще, тоже в неподходящем месте, — и еще. Тогда он понял, что все это — та компания, что сидит перед ними.

И другие зрители тоже что-то почувствовали. Уже стали смотреть по сторонам, шикать, а потом отыскали виновников и уже говорили им:

— Тише. Перестаньте. Как вам не стыдно.

А Зина сидела рядом, и не будь ее, он бы, наверное, промолчал, и все бы кончилось как-нибудь, обошлись бы без него, а тут он тоже крикнул:

— Эй, тише там, впереди…

И тогда Черная Шапка повернулся опять — теперь уже повернулся совсем, плечами и всем корпусом:

— Молчи, пока жив, — сказал он.

Эти слова звучали в тишине. Даже в большом собрании бывает так, что вдруг все молчат и стоит тишина, и все хорошо слышно. И Черная Шапка сказал это громко. Он подумал, что надо все-таки набраться храбрости, чтобы в зале, во время кино, среди сотен людей — сказать так громко, пускай даже не эти слова, любые. Но эта мысль сразу ушла. И вдруг ушли все мысли. Только волнение поднималось в нем или опадало вдруг. И замерло сердце: так уж все становилось плохо…

Юноша по-прежнему сидит в большом зале, а рядом с ним — его девушка. Он ясно и очень ясно чувствует, что рядом она, и вдруг так же, не глядя, знает, как много людей впереди и сзади него, вокруг, на всех рядах — и еще острее: впереди, там — эти трое, а посередине и выше сидит Черная Шапка, и слова сказаны. Зина берет его пальцы — и берет к себе, гладит их, а он не замечает этого и потом отнимает руку, но тоже не замечая.

Прямой свет протянулся вверху. Экран дрожит. А у него все слилось перед глазами. И здесь тепло сидеть. Сзади такая теплая спинка. И темно. Свет дрожит, а если закрыть глаза, то совсем темно, и ничего нет, только музыка — и теплая спинка стула — и ее рука… Но он встает медленно — и как слепой, держась руками за стулья, выходит из ряда.

— Куда ты?

Она удивляется. И не будь ее, он бы, конечно, остался сидеть.

— Перестань. Сядь сейчас же.

Она все поняла уже. А он молчит. И даже перед ней молчит. Просто он не хочет быть смешным. Молчать сейчас — самое главное. И она хватает его за руку, но он опять не замечает этого и выходит в проход…

Он прошел молча и потом взялся за спинку первого ряда — там никто не сидел. И чуть-чуть наклонился ко второму ряду:

— Это ты тут кричал?

Уже заволновался народ:

— Сядьте.

— Кто там стоит?

А теперь он стоял к экрану спиной. Он видел лицо — ясное и бледное. Только половину лица, нижнюю, потому что черная шапка была надета до бровей. И когда он сказал все так тихо, лицо вдруг смыло горячей волной, он видел теперь только одно — черное и белое — белое было внизу, и оно было вся мерзость сейчас для него и вся его ненависть. Правой рукой, задохнувшись, как-то неловко сбоку, он ударил туда вниз, и голова дернулась, а руке его стало больно.

Этот юноша вышел один в большом зале на середину. Сорок восемь раз в секунду там было совсем темно. И поэтому со стороны его рука, когда он ударил Черную Шапку, выглядела как часть велосипедного колеса с блестящими спицами. Но он не смотрел со стороны, и к тому же — очень волновался, и поэтому все сливалось в его глазах. Наверное, люди опытные и пожилые усмехнутся, глядя на него. Разве это молодежь? Уж если они в морду дать как следует не умеют, то на что вообще они способны? А те, кто прошел войну и убивал людей, руками беря их за горло, наверное, скажут: «Так нельзя. Нужно браться плотно. Если врага хотят бить, нужно браться плотно руками…»

А он видел одно — черное и белое. Белое было внизу, была цель, и он ударил этого мерзавца, и сделал то, что надо: все-таки надо признать, он действовал целеустремленно и сделал самое нужное.

И прошло несколько секунд. Он даже успокоился и стоял, опустив руки, не зная, что же делать дальше, и уже начал думать, не смешон ли он здесь на этом месте, но Черная Шапка избавил его от раздумий.

Их стояло уже двое, потом трое, его схватили за плечо, он отбросил руку, кто-то снова взял его за плечо, и он снова сбросил руку — так было несколько раз, а потом встали другие соседи.

— Прекратите безобразие! Я позову милиционера!

Это кричала женщина-контролер.

— Эй, садитесь.

— Хватит вам.

— Да разнимите их, — кричали уже со всех сторон.

И какие-то мужчины подошли, говорили что-то. Сняли руки с его плеч, потом подтолкнули — сам он шел или его вели? И он уже сидел на своем месте, а Зина была рядом:

— Сумасшедший…

В зале стало тихо. А потом все опять смеялись и играла музыка. Кино шло дальше.

Юноша сидит на старом месте. Он не понимает, что она ему шепчет и что говорят люди на экране — почему все смеются.

Глупо как-то все вышло.

Он думает о том, что было.

Но теперь хорошо.

Он думает о себе.

Правда, они теперь могут подстеречь на улице.

Он думает о том, что будет.

И когда сеанс тихо-мирно кончается — люди встают; они улыбаются, вспотевшие, и говорят о картине; совсем уже забыто все, что случилось, — теперь, на свету, он такой же, как все, — он берет Зину за руку, и толпа выносит их к выходу.

Он не ускоряет, не замедляет шаг. Он не оборачивается и не глядит по сторонам. Ведет ее за руку и даже говорит что-то, но только иногда невпопад, а иногда задумывается и молчит.

— Ну что же ты? Слышишь? Я думаю, надо пройтись пешком. Не поедем на трамвае — народу много, давка будет.

— Да. Пойдем пешком.

И они уже на улице. Тает снег.

И все по-прежнему. Только народу чуть больше идет вдоль стен, да на стенах уже светятся окна, и везде горят огни — тоже все совсем обычно. Но он идет, и, не глядя, чувствует — они здесь.

А потом она остановилась, и как тогда — в зале — ему хотелось прижаться к теплой спинке, вцепиться в ручки кресла и закрыть глаза, сидеть, сидеть, — так теперь он медлил и не подымал глаз от земли: не хотел видеть и чтобы что-то было. Так прошло мгновение, а потом он взглянул.

Те трое стояли перед ними, загораживая дорогу.

Со стены капало, на остановке гудели трамваи. И много-много людей обходило их, толкая и задевая плечами, а иногда они ругались: «Встали посреди дороги…» Он был один, и все было просто.

Тот, что пониже, схватил Зину за руку и потянул к себе. А она поскользнулась, чуть не упала, и он, стараясь удержать ее, повернулся и вдруг увидел краем глаза, что Черная Шапка стал ближе. Это была опасность. Он откинулся назад и попробовал увернуться. Но было поздно, и Черная Шапка, ударив его справа под ребра, свалил его на панель.

Вот теперь опытные мужчины заметили бы, что били со знанием дела. Это самый хороший удар — бить в живот. Если ударить ногой, то человек, может лишиться чувств на десять минут. Но Черная Шапка был выше, да к тому же он, очевидно, доверял своим рукам — он ударил рукой, и юноша только немного увернулся.

…Он понял это, потому что не потерял сознания, но дыхание остановилось вдруг. Он упал — и не почувствовал, как упал. Он лежал на животе. Руки дергались среди грязного снега. И секунды шли, а он никак не мог вдохнуть или выдохнуть, и это было так тяжело.

Люди наклонились. Его оттащили и, прислонив к стене, оставили, но он не мог сидеть, и тогда большой квадратный мужчина стал держать его за плечи. Сверху капало. И все было мокро вокруг. Руки мокрые. И асфальт тоже в снегу. Снег таял. А он приходил в себя. Так стало лучше.

И Зина рядом — он приподнялся. Потом сел. И опять, держась за стену, стал подыматься. Люди стояли вокруг — полукругом и тесно. На него глядели. И по-прежнему много людей шло по тротуару. Но и на мостовой и вдоль тротуара стояли люди, они тоже глядели куда-то — в одну сторону, и он понял тогда, что и теперь еще не все кончено, и знал точно, куда они смотрят.

— Их ловят? — спросил он нелепо.

— Их поймают, — сказала Зина.

— Их поймали, — сказал квадратный мужчина.

Он тоже глядел и вот увидел.

Вели только двоих — Черную Шапку и того, пониже, а третьего он и сам как-то не разглядел прежде. Их вели те, у кого были красные повязки. Забегали вперед мальчишки, и все оборачивались.

Пока он лежал, избитый, и сидел, потом стоял, поднявшись, он думал спокойно, что еще не все кончено и надо что-то делать, а он ничего не может делать, и потому — виноват. Сейчас, когда все было кончено и без него, и все — именно так, как надо, ему стало легче. Но вот мимо вели Черную Шапку — теперь шапка была посажена почему-то задом наперед, а брови были открыты и лицо в крови. Мерзавца вели — и ярость сжала ему горло. Он задохнулся опять.

Все было кончено, но именно этого человека, который шел мимо, он бы задушил сейчас, и дали бы ему автомат — он бы пристрелил его как собаку. Этого — с его бровями и черной шапкой. Его одного — мерзавца, гада…

Он задрожал. Сердце билось. И забыл боль. И каждая жилка его трепетала от ярости. Тот шел и хотел вырваться. Двое держали его, но он то стаскивал их на мостовую, и тогда они все шагали прямо по сугробам, или он цеплялся за стены, за водосточные трубы. Пришли еще два дружинника и взяли его крепче. Он бился и дергался. Он хрипел. И вдруг закричал. Диким криком. Яростно. Коротко. Как зверь…

— Пойдем, — сказала Зина.

— Пойдем.

Они пошли.

— Так нельзя все-таки. Никогда нельзя лезть на рожон. Что ты можешь сделать один против троих?

— Да. Конечно. Глупо.

— Вот если бы Андрей и Юрка были с тобой, тогда другое дело.

— Да, втроем мы бы что-нибудь сделали.

— И никогда нельзя терять голову.

Зина говорила умные слова. И был приятен ее голос. Конечно, против силы нужна сила. В следующий раз, когда заварится каша, а он будет один, он еще подумает, стоит ли вмешиваться. Были бы здесь свои парни — тогда другое дело. А сейчас все вышло довольно глупо. Но для него это был первый такой опыт, и ему хорошо. Он доволен собой. И Черная Шапка здорово заехал ему под ребра. Все могло бы стать очень плохо…

— А дуракам тоже нельзя терять голову?

Он шутит, и она, поняв, тоже улыбается.

Я не помню, куда ехал тогда и почему оказался на той улице — она была знакомой, но довольно далеко от моего дома. Был вечер, я ждал трамвая, уже горели огни. Зимний вечер в городе может быть мягким и теплым. Дома светятся своими окнами, огни протягиваются цепочками по улицам, светофоры меняют цвета. Если быть тепло одетым и думать о чем-то своем, постараться забыть на время печальное и радоваться, если есть чему, глядеть на огни, не думая об огнях, идти не торопясь, — вечер тогда в городе будет мягким и теплым.

Машины до черноты изъездили снег на улицах, а в иных местах он был сколот до самого асфальта, но нового снега не выпало. Ненамного выше домов неделями висели тучи, день был коротким, было тепло, но снег не шел. Я стоял на таком зимнем асфальте, настроение у меня было хорошее. Когда подошел трамвай, я сел в первый вагон.

Уже несколько лет у меня была какая-то болезнь, от которой ныли иногда кости в руках и ногах, а также я кашлял, но врачи никак не могли понять, что это такое, а время шло, и я сам, потому что мне было не очень больно и временами даже удавалось все позабыть, не был настойчив у врачей и ходил к ним редко, лишь когда выберусь, да еще и с духом надо было собраться. Я учился и жил как все, но на меня как-то это влияло, иногда я чересчур много думал об этой болезни, временами очень боялся и вообще ничего не мог делать, — глаза у меня, я чувствовал, стали от этого какие-то нехорошие. Они были, наверное, слишком внимательны и печальны, иногда злы. Когда я глядел на людей, я видел, что им не вынести моего взгляда — они отводят глаза, — а я тоже чувствовал себя при этом неловко и тогда старался не глядеть так: слишком уж долго, в упор.

Я поднялся на площадку и прямо перед собой увидел девушку. Она стояла в углу, боком ко мне, держась за блестящие прутья около стекла, но когда я входил, она взглянула на меня, и я увидел ее лицо.

Сколько раз я ни любил прежде, все кончалось для меня ничем, несчастливо, и потому тоска, постоянное ожидание — вот, может быть, с этой девушкой я буду счастлив — тоже, наверное, были в моем взгляде, и от этого тоже в какой-то мере он был таким. Я, повторяю, знал, какие глаза у меня и как странно, тяжело они смотрят, как не по себе людям их видеть, — я знал это, и потому меня поразили в этой девушке тоже глаза. Я увидел в них все то, что до сих пор знал у себя.

Они были темные. Большие глаза, спокойные, может быть даже чуть-чуть ленивые. Но за этим покоем и сдержанной ленью (наверное, здесь надо было бы сказать не лень, а женственность?) было какое-то странное — понемногу — волнение, может быть боль или движение, затаенная мысль, может быть надежда, тоска.

Я взял билет. Кондуктор был мужчина. Немного странно, что кондуктор — мужчина, подумал я, ведь почти всегда видишь здесь женщин. Но я думал об этом уже машинально. Я подошел к девушке и встал рядом с нею, глядя за стекло, так что она видела меня сбоку, а я, чтобы посмотреть на нее, должен был бы повернуть голову. Она, кажется, тоже что-то почувствовала. Может быть, заметила мои глаза или же просто увидела, какой я (красивый парень!) встал рядом с нею. Я давно уже знал, что я в самом деле красивый парень. Но выражение в глазах ее, о котором я говорил, усилилось, и, кажется, она даже немного изменилась в лице.

У многих молодых людей бывают такие периоды, когда прошла уже самая первая любовь и не осталось больше никаких сомнений в том, что она прошла, а ты ничему не научился, по-прежнему глуп, и, главное, несчастен, и тогда, отдохнув немного, ищешь себе другую любовь и встречаешься с одной девушкой, потом с другой и с третьей, но оказывается, что ты все еще мало чему научился и не можешь удержать девушку, сделать так, чтобы все было бы хорошо и оба были бы счастливы: опять неудача. И тогда тебе плохо. Правда, утешаешь себя тем, что вот в следующий раз все будет иначе. Что вот теперь-то и будет настоящая любовь! Ждешь ее. Иногда чуть ли не плачешь (или пишешь стихи?). Но иногда и забываешь все, думаешь даже спокойно: «Подожду. Что-нибудь изменится. Опять встречу девушку. Познакомимся. Женюсь на ней…» и т. д.

Вот это, наверное, и есть душевное безвременье. Вроде бы живешь. Вроде бы и ничего, можно жить. Только вдруг чувствуешь иногда, что ты один. Что у тебя никого нет и тебе не о ком думать. Что ты все-таки действительно несчастлив. Тебе по-настоящему плохо…

Я глядел на нее иногда и знал, что она тоже на меня смотрит и каждый раз замечает мой взгляд. Самые тайные мысли поднялись в моей голове. Трамвай шел по улице, через три остановки будет поворот, и тогда мне нужно выходить, а я думал о том, что было бы неплохо познакомиться с ней, заговорить, назначить свидание, а потом… А потом?

На ней было хорошее бежевое пальто, и она была довольно высокая, но все-таки ниже меня, и мне это тоже понравилось. Один раз, когда трамвай тормозил, я чуть не упал на нее, но удержался и даже совсем не задел, она, однако, вся как-то сжалась: мне было приятно, что она вот так чувствует, что я здесь, рядом с нею.

Лишь одно было чуть-чуть непонятно. Чем чаще и внимательнее (не стал ли я слишком назойливым?) я глядел на нее, тем отчужденнее становился ее взгляд, и она все сильнее и уже совсем заметно менялась в лице: все больше проступали в нем печаль и какая-то горечь, холод, но в то же время и радость, и ожидание. Все-таки лицо у нее было странное. И глаза очень странные. А девушка мне нравилась больше и больше. Уже хотелось ласкать это лицо и глаза, и ее тонкие пальцы. Хотелось говорить ей: «милая». Или: «родная». Бывает ведь так?

Я совсем размечтался и вдруг понял, что сейчас ей пора выходить. Она взглянула на меня в последний раз. Взгляд был горький. В нем был вызов и почти какая-то ненависть. Потом она отвернулась и пошла к дверям. Вагон останавливался. Нужно было теперь что-то сделать. Все мои мысли сразу исчезли…

Конечно, надо тоже выйти следом за ней и сказать: «Девушка, простите меня… Вот вы ехали сейчас в трамвае. Я вас увидел… Мне бы хотелось, чтобы мы стали встречаться. Может быть, мы будем друзьями… Правда… Давайте, увидимся с вами завтра. Где вам будет удобнее?»

Наверное, она согласится. Мы назначим время и договоримся о встрече. Конечно, она сначала смутится и сделает удивленное лицо, а может быть, попробует убежать, хотя вряд ли это так будет: она так глядела. Мне нужно только спуститься по двум ступенькам следом за нею…

Но я не сделал этого.

Она вышла не обернувшись, и потом тоже ни разу больше не обернулась, хотя я, кажется, этого ждал, а я, стараясь не упустить ее из виду, искал глазами ее бежевое пальто и хотел уже выйти, но вдруг увидел, что она идет и припадает на левую ногу — она идет и так сильно припадает на одну эту ногу — ведь она, я увидел, хромая, совсем хромая.

Как же так? Ведь она хромая!

Я собирался выйти, но так и остался стоять в дверях. Люди входили и выходили. Они толкались, и ругали меня. А потом уже никто не входил. Трамвай тронулся. Я один стоял в дверях, нелепо сжимая железные ручки.

«Вот, значит, почему у нее такие глаза… Что же ты встал?.. Давай беги, прыгай за нею, объясняйся в любви — она ведь хромая».

«И я не смогу с ней никуда даже выйти. Ну как я пойду с ней по улице? Ведь все будут глядеть на нее. А я должен буду идти рядом и держать ее за руку, и на меня тоже все будут смотреть. Она ведь хромая!»

«Но у нее хорошее лицо и такие глаза. Да! Такое милое лицо. И руки хорошие. Вся она очень милая. Она тебе ведь понравилась».

«Но она же хромая! Просто она совсем хромая! Болезнь или несчастный случай. Она урод! Можно нацепить на себя самое красивое, дорогое пальто, но я ее не знаю, она урод, я не хочу ее знать».

«Врешь, ты знаешь ее. Ты поглядел на нее и уже все знаешь о ней. И она тоже знает все о тебе. Пока она не вышла, она глядела на тебя и не знала всего, но вот теперь, когда ты остался, она знает все о тебе, и теперь тебе уже не о чем с ней говорить!»

«Вот и хорошо. У нее в руках портфель. Она, значит, где-то учится. У нее есть там друзья. Эти друзья ее знают. Они о ней, конечно, заботятся. Вот они и полюбят ее. А потом на ней кто-нибудь женится. А я ведь чужой, да, я ей совсем чужой. Да и как вообще… Она ведь совсем хромая!»

Трамвай повернул, и внизу прогремел короткий мост. Потом пошла темная улица. Огни здесь не горели, и только светились таблички домов да серые окна, а по грязному снегу бежали вдоль трамвая длинные бледные пятна.

«Ты дурак. Ты самый большой дурак на свете. Раз в жизни ты встретил девушку, которая не только нравится тебе и красива, но у которой такие же глаза, как у тебя, и которая поэтому, наверное, все понимает так же, как ты, и могла бы стать очень близкой тебе, очень нужной, — раз в жизни ты встретил близкого человека и мог бы сейчас полюбить его, но бежишь все-таки прочь, и только потому, что она хромая…»

Я вышел на следующей остановке и бегом побежал назад. Я быстро добежал туда и даже согрелся, мне стало жарко. Но какой это был проклятый район! Здесь везде было мало света. Фонари или не горели вообще, или же светились лишь вполнакала. Я думал, что светлое пальто, наверное, легко можно будет заметить. Я долго искал его. Я ходил взад-вперед по улице, сначала недалеко от остановки, а потом все дальше, и наконец стал сворачивать в какие-то переулки, заходить во дворы. Ее нигде не было.

Дом мой теперь был недалеко, и я пошел пешком. Можно было бы, вообще говоря, приходить на эту остановку каждый вечер и искать девушку в светлом пальто и хромую, все это было реально, и через неделю я бы, наверное, опять встретил ее: так я думал, пока шел домой. Но я не стал почему-то этого делать и больше ее никогда не видел.

Мне стало как-то жутко и плохо. Зимний вечер может быть очень холодным, даже если падает снег и, значит, мороз небольшой, а ты тепло одет и думаешь о чем-то своем, вокруг много людей, в домах и на улицах светят огни. Самое главное — что ты думаешь и чего тебе недостает. Я шел домой и трясся, никак не мог согреться. Улицы были уже знакомые, но все вокруг молчало и было черным, холодным: деревья в снегу, маленькие фигурки людей, высокие стены. Какая-то отчужденность, неустроенность, злость были во всем знакомом, и не было больше нигде привычного прежде тепла.

Я пришел и сразу лег спать.

Михаил Петрович геолог. Он идет сейчас по маршруту. Маршрут, как обычно, проложен по карте. Михаил Петрович время от времени сверяется с компасом, который на ремешке надет у него на руку. Ему двадцать восемь лет. Михаилу Петровичу доставляет удовольствие часто поглядывать на свой компас, пока еще лишь недавнюю его собственность, который он выменял за шерстяную рубашку, вместе со всеми его тремястами шестьюдесятью делениями и с добавочными подделениями, с румбами N, NNW, NW и т. д. Михаил Петрович женат. Жена зовет его, конечно, Миша. Только потому, что в партии есть более молодые ребята — совсем еще мальчишки, — сам начальник, а за ним и другие рабочие зовут его Михаил Петровичем. Он выполняет сейчас ответственное задание. Дома у него есть сын — годовалый парень. Михаил Петрович был рад, что на три месяца улетает «в поле». Семья, конечно, — это очень хорошо, знает он, но, прощаясь тогда с женой, он почувствовал, что вновь получает свободу. Да, думает Михаил Петрович, мужчине время от времени нужна свобода: умные женщины сами это понимают. Он очень ласково обнял на аэродроме жену, и до сих пор живет в нем волнующее ощущение, что все у них в семье хорошо и все, что он сделал до сих пор в жизни, закончилось хорошо, а сейчас опять начинается для него новый период: что-то долгожданное и счастливое. «На точке» они сидят не больше недели. Может быть, поэтому он до сих пор переживает свои воспоминания — пока еще прежние, городские, и недавние, те, что были в пути. Настроение у Михаила Петровича сейчас хорошее. Его смущают только две вещи. Первое — он не прошел медосмотр перед набором в партию и, передвинув бумаги, проскочил незаметно и вроде бы «незаконно»: с одной стороны, можно заработать выговор в личное дело, а с другой стороны, он пошел на такой риск, потому что замечал за собою, что зимой у него не раз билось плохо сердце — на той вечеринке, где он встречался с друзьями, он сильно выпил и помнит, что, кажется, совсем перестал дышать. Еще же он замечал у себя боль в животе в одном и том же месте. Второе — Михаил Петрович ясно видит, что начальник, послав его одного в стокилометровый маршрут, нарушил правила техники безопасности. Начальник только прикрывался словами об «ответственном задании» и о «молодом инженере, которому надо набираться опыта»: чтобы снести в соседнюю партию десятикилограммовый контейнер, большого ума не нужно. Михаил Петрович видел, правда, что действительно послать с ним было некого: все люди на работах — все были в разгоне. Сейчас он идет и несет вместе с запасом еды и водонепроницаемым спальным мешком свинцовую капсулу, внутри которой на стерженьке висит ампула с порошком бериллия в смеси с солью радия. Активность этого препарата 0,15 кюри. Активность, равную 37 миллиардам распадов в секунду, принимают за единицу радиоактивности и называют 1 кюри.

Между тем в тундре сейчас уже осень. Их вывезли довольно поздно, но так было все запланировано с самого начала. Ночи становятся темными.

Михаил Петрович понимает, что, конечно, не очень приятно держать у себя за спиной 0,15 кюри. Максимально допустимая единовременная доза облучения для здорового человека составляет 50 рентген, а если перевести это в кюри… нет, он не помнит сейчас, сколько здесь будет, если перевести… он забыл. С другой стороны, вокруг радия лежат свинец и парафин. Здесь чувствуешь себя так же, как в парашютном спорте: прыгать всегда страшно — всегда есть риск, что что-то случится. А прыгнешь — и сразу все встанет на место: летишь себе, раскачиваясь, и посвистываешь…

У Михаила Петровича хорошее настроение. Он сам, кажется, не знает, о чем он сейчас думает. Его согревает осеннее солнце в тундре. Михаил Петрович по-прежнему идет по маршруту. Он идет и насвистывает.

Эта капсула за спиной придает ему, кажется, совсем бодрое настроение. Чувствуешь себя почти весело: такое ощущение новизны бывает, скажем, когда говоришь по-английски на улице с иностранцем или сидишь в институтской столовой за одним столом с негром — негры бывают желтые, коричневые, синие, и, наверное, каждый из них князь или сын князя, каждый приехал из Африки; или, скажем, еще, когда знакомишься с девушкой, а сам знаешь, что дома тебя ждет жена. А вообще, что-то такое чувствуют, может быть, американские летчики, когда летят в патруль с атомными бомбами. Представить только: человек идет и несет в мешке за спиной атомную бомбу!..

Михаил Петрович шагает по тундре. Своими мыслями он развлекается и не замечает, как проходит время. Иногда он глядит на компас и проверяет маршрут. Карта у него не очень подробная: в одном сантиметре один километр. Через два часа — точно по времени — Михаил Петрович делает привал на 15 минут. Не менее точно — сверяясь с часами — в тот срок, в какой он решил, Михаил Петрович достает еду и обедает. Солнце светит по-прежнему, и по горизонту ходят олени. После обеда Михаил Петрович думает, как он будет спать. Спать он будет в удивительном спальном мешке: внутри собачий мех, а снаружи — водонепроницаемый брезент. Ложись в таком мешке где хочешь на голое поле, застегивайся и дыши через дырочку: ни дождь, ни медведь тебе не страшен. Волки в тундре сейчас, кстати, насытились и почти перестали рвать оленей. Михаил Петрович кроме прочего снаряжения несет с собой пятизарядное малокалиберное ружье. Из такого ружья он убивал оленя в грудь за сто пятьдесят шагов.

День склонялся к вечеру, и усталость начинало постепенно ощущать все тело Михаила Петровича, а в особенности его спина и ноги, когда он почувствовал, что у него начинает болеть живот. Он старался сначала вообще не думать, что это с ним может быть, но регулярно, с перерывами в час, в полчаса, а потом со все более меньшими, в его животе (а точнее, еще повыше, пожалуй — в желудке) происходили какие-то больные приступы. Михаил Петрович все шел, потому что, пока он шел, все еще могло обойтись и, как говорится, бог даст — повезет, но потом дело дошло до того, что он остановился и от боли, от развившейся слабости стал на четвереньки и неловким усилием сбросил груз со спины: его стало тошнить.

В ту ночь, пока еще первую на его стокилометровом пути, Михаил Петрович плохо спал и все думал, почему бы у него могла начаться болезнь: то ли он что-то съел, а может быть, это сказалась давняя его городская боль в животе? Но ведь тогда, он думал, живот у него болел по-другому! И вообще, до сих пор в поле с ним ничего не случалось… Он перебрал свои сухари, хлеб, запас рыбы и понюхал во фляжке воду, чтобы все проверить. Вода пахла водой, а хлеб был свежий. Михаил Петрович лежал в своем удивительном спальном мешке, держась за живот и прикрывая голову пологом так, чтобы ему был виден только кусочек потемневшего за ночь и покрытого звездами неба, терпел и почти ничего — вполне сознательно — ничего больше не думал. Странным образом его беспокоил только свет на руке. Он взглянул и увидел, что это компас. Светилась стрелка и треугольнички, прилепленные на румбах. В тундре в это время была тишина. Михаил Петрович знал, что можно слушать тишину. Особенно тихо бывает в тундре весной, когда снег подтаивает, но жизнь по-настоящему еще не ожила. Если прекращается ветер, то можно с ума сойти, так вокруг становится тихо: буквально на многие сотни километров вокруг стоит тишина. Звук не возникает нигде, и ему просто неоткуда прийти. Осенью же, сейчас, тоже бывают такие моменты. Избавившись кое-как от боли, Михаилу Петровичу удалось ненадолго заснуть.

Он проснулся среди ночи и опять взглянул почему-то на компас. Стрелка светилась. Михаил Петрович отпустил стопор и, положив голову на руку, стал слушать, как стрелка, вращаясь, подрагивает на шпильке. Михаил Петрович знал, что «фосфор», как говорят, положенный на стрелку (на деле сернисто-цезиевая соль бария), набирает за целый день световой заряд, а потом в течение двух-трех часов отдает его ночью. Без дополнительной подсветки такой компас не может светиться. Михаил Петрович, глядя в течение часа на свой компас и мучаясь от живота, додумался наконец еще до одной новой мысли, которая послужила началом его дальнейших духовных мучений, усугубивших мучения физические. Он подумал, что в четыре часа утра ни один компас, как бы долго его ни заряжали светом накануне, уже не может светиться. А его компас, он видел, светился! И значит, подумал дальше Михаил Петрович, все дело в том, что здесь имеет место уже не то явление, как он думал прежде: не фосфоресценция, а флюоресценция, то есть свечение вещества в момент облучения. Источником же облучения, естественно, служит контейнер, который он тащит у себя за спиной. Михаил Петрович подумал, что у него начинается лучевая болезнь.

Он совсе-ем еще маленький. Его носят, моют, пеленают и кормят руки его матери. А иногда подходит отец. Мужчина низко наклоняется к нему, к своему сыну. Он говорит: гули-гули-гули, шевелит пальцами или качает красного попугая, который шумит, а мальчик тогда ворочается, стараясь лечь поудобнее, высвобождает руки, тянется за красной игрушкой… Мать, наверное, сидит где-нибудь рядом. Парню сейчас нет до нее никакого дела, и когда отец убирает руку и попугай исчезает, — а мальчик так и не дотянулся до него, но все же хочет дотронуться, — малыш плачет тогда протяжным воплем. Это сначала тихий всхлип, потом долгая-долгая пауза — нужно собраться с силами и взять воздуху побольше, — а потом крик или вой, все ниже по тону. Мать тогда подходит и берет его: пора кормить ребенка… А мальчик все никак не успокоится, и она начинает нервничать:

— Вот, лежал он тихо, так надо было тебе его раздразнить…

20 февраля

Я молодой инженер. Я уже пять месяцев работаю в НИИ, в лаборатории. Мне сейчас двадцать два года.

Нас в лаборатории четверо. То, чем мы занимаемся, вообще говоря, интересно. Но для науки это все мелочи, хотя, конечно, я понимаю, что потом из малого складывается великое. Я доволен своей работой. Но я здесь не стану писать про производственные процессы, даже про нашу аппаратуру. Я буду писать про людей, которые работают рядом со мною, и про себя самого. Кстати, то, что вы сейчас читаете, это вроде бы мой личный дневник. Я пишу его на работе, потому что у меня — представляете! — есть иногда минута свободного времени. Я сижу в углу за шкафом. Здесь мой рабочий стол и стоят все мои приборы. А начальник меня не видит. Он даже зовет меня, если я ему нужен, через всю комнату, что, конечно, с одной стороны, хорошо, но и не очень приятно. Меня только видит Лида Строева. Я понимаю, что со стороны это может показаться удивительным, что я вот, вроде и инженер, и работаю, а в то же время сижу и — в рабочее время! — пишу дневник. Но, во-первых, вы сами видите, что записи мои короткие. А во-вторых, сама Лида недавно мне сказала, что я, вообще говоря, должен не очень стараться. Вы можете возразить, что это кощунство. Как это так: на работе — плохо работать?! Как можно давать молодому человеку такие советы! И кто их дает? Лида Строева тоже инженер, ей двадцать семь лет, у нее есть муж и маленький ребенок. Но нет, конечно, в этих словах не было злого умысла! Лида Строева сказала свои слова в том смысле, что у нас (она сказала) не перевелись еще такие начальники, которые все время только подгоняют: «давай-давай», но, ни один из этих начальников никогда не скажет, что вот сейчас, дорогой товарищ, так как у нас сейчас мало работы — или же потому что у вас, скажем, работа сейчас менее важная — вы можете, дорогой товарищ, чуть-чуть отдохнуть. Нет уж, сказала Лида, им это в голову никогда не придет: предложить отдохнуть человеку, если у него мало работы. Мало ли почему нет работы: не завезли материалы, не составили план! Отпусти человека хоть на полчаса! Может быть, ему надо в магазине сегодня что-то купить… Или пускай в коридор сходит, сказала Лида, — хотя бы в библиотеку! Нет! «А вдруг зайдет к нам сюда сам директор и увидит, что вас нет на рабочем месте! Разве так можно?»